Олег Анатольевич Кожевников

Михаил II

© Олег Кожевников, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Великий князь

Глава 1

Сашины глаза светились нездоровым возбуждением. Если бы я его не знал, то однозначно подумал бы, что встретил не своего друга, а пробравшегося в наш НИИ пациента какого-нибудь дурдома. Или маньяка, не спавшего несколько дней и ищущего свою очередную жертву. Именно это можно было предположить, когда как только я переступил порог лаборатории, Кац кинулся ко мне, схватил за рукав халата и заорал:

– Я всё понял!.. Долговременная информация откладывается не в переднем, среднем или в ромбовидном мозгу, а в лобной кости самого черепа!

Выкрикнув это, он уставился на меня жутким, немигающим взглядом. В голове вспыхнула мысль: «Совсем мужик ошалел от работы, спасать нужно парня!» А как спасать-то? Остаётся применить средство «С» – спиртягу то есть. Запас этого средства у меня был с собой – только сегодня отлил в небольшую фляжку, закреплённую в потайном кармане. Эта жидкость была настоящей валютой в нашем НИИ – всё что угодно можно было выменять и оплатить ею, любую услугу работника, занимающего должность ниже завлаба. У которых должность выше, организмы уже отравлены спиртягой, и они свои стрессы заливают коньячком. А нужные услуги получают на халяву (согласно штатному расписанию и в силу свойственного их подчиненным инстинкта самосохранения).

К сожалению, я не завлаб, не имею административного ресурса, и приходится всё в нашем институте буквально прогрызать, вернее, заливать дурно пахнущей жидкостью. А что вы хотите – на технические нужды выделяется не амброзия класса «люкс», а всего лишь технический спирт группы Б (в общем, это тоже спирт, но с добавлением разных противных и вонючих присадок). Хотя институтские умельцы и разработали технологию, как из синюшной жидкости, выдаваемой на производственные нужды, получать нечто похожее на амброзию, но это требовало много оборудования и, самое главное, отдельного помещения. Конечно, такую личную перегонную лабораторию можно было замутить, но только при одном условии – если бы мне выделялось в месяц хотя бы несколько литров спирта, а с лимитом в семьсот миллиграммов это было смешно. Тем более половину этого приходилось использовать в производственных целях. Ну никак не получалось заставить правильно работать оборудование, если перед сборкой не протереть самые важные узлы спиртом. Я, в отличие от моих друзей, был технарь и являлся всего лишь обслуживающим персоналом для их умных голов. Вот реабилитацией одной такой умной головы мне и пришлось заняться.

Глянув по сторонам и убедившись, что в лаборатории никого, кроме нас, нет, я заговорщицки подмигнул Саше и прошептал:

– Шурикан, твой босс уже свалил домой после трудового дня?

– Естественно, сегодня же пятница – святой день! Все сотрудники лаборатории, наверное, уже стоят кверху задом, обрабатывая грядки на своих фазендах. Ну а меня, одинокого бобыля, не имеющего своего надела, как обычно оставили дежурным по лаборатории. Михалыч, пользуясь тем, что он завлаб, вообще умотал сразу после обеда.

– Это гут! Значит, ты теперь здесь главный босс! Можно расслабиться и начинать операцию «С». Охрана вымуштрована, и хрен сюда заявится. Можно хоть до понедельника заниматься нашими научными изысканиями.

– Ты что, Михась, совсем сбрендил? Какая это ещё операция «С», и что ты имеешь в виду под научными изысканиями?

– Ну как что? Нужно же обмыть твои гениальные выводы о том, что память структурирована в самой толстой части костей черепа!

– Что, не веришь?

– Почему же? Конечно же верю! Но этот гениальный вывод требуется срочно закрепить в моей лобовой кости, а спирт для этого самое то. Давай мечи на стол всё, что есть съестного в вашей богадельне, а средство для закрепления в черепушке твоего открытия будет за мной.

Как обычно, в нашем НИИ мужская половина МНС[1] всегда приветствовала желание владельца жидкой валюты поделиться ею с товарищами. Тем более когда начальство отсутствовало. И, как правило, в холодильниках можно было найти кусок колбасы и что-нибудь для уничтожения мерзкого послевкусия от употребления коктейля с техническим спиртом. В нашем случае это оказалась литровая банка маринованных помидоров. Так что поляна для чествования гениального открывателя функционирования долговременной памяти биологических объектов была подготовлена за три минуты. И всё это благодаря моему красноречию о, безусловно, эпохальном открытии, сделанном Александром Аркадьевичем, а для друзей просто Кацем (первый слог от фамилии Кацман). Вот что делает доброе слово, даже с одержимым человеком.

После первой дозы институтской амброзии маньяк начал превращаться в человека. Саня уже мог говорить не только о костях черепа, но и о женщинах. А их лаборантка Танюша меня очень интересовала. Я грамотно направил разговор на сотрудницу Сашиной лаборатории, в первую очередь, кто ей звонит и как часто. Разговор на интересующую меня тему продолжался до третьей дозы, а потом маньяк опять оседлал мозг Саши. И на этот раз одержимость под воздействием алкоголя приобрела активную форму. В моём друге проснулась активность и желание доказать мне, что его выводы не плод воображения, а факт, который можно доказать экспериментом. Он после пафосной, можно сказать, Нобелевской речи, кинулся к стоящему невдалеке агрегату, напоминающему обычный медицинский томограф, щёлкнул тумблером, включая его, а затем так же стремительно метнулся к полкам, где были выставлены различные виды черепов. Задержавшись там несколько секунд, по-видимому выбирая подходящий объект для исследования, он, схватив даже не череп, а какую-то большую кость, направился обратно, при этом поясняя мне суть предстоящего эксперимента:

– Михась, ты будешь первым человеком, который заглянет в доисторические времена. Этой лобной части черепа динозавра несколько десятков миллионов лет. Конечно, ты увидишь тот мир урывками и только те моменты, которые отложились у этой тупой твари в черепе. Но всё равно это грандиозно. Любой антрополог душу дьяволу продаст, чтобы оказаться на твоём месте.

И Саша жутким образом усмехнулся.

До этого у меня не было никакого желания потакать безумству Каца и участвовать в его сомнительных экспериментах. Хотел просто душевно посидеть, снять с парня стресс и потом разойтись по домам. Но после жуткой ухмылки я понял, что мой такой стройный план с треском провалился. Придётся участвовать в безумном Сашином эксперименте, а то этот маньяк может и запулить в меня здоровенной костью, которая сейчас у него в руках. Я, конечно, попытался снять с парня морок, предложив:

– Слушай, дружище, давай ещё по дозе, а потом и будем экспериментировать!

Но в ответ услышал:

– Хватит болтать! Не мужик, что ли? Садись вон в то кресло, надевай шлем, лежащий на нем, и расслабляйся. Если хочешь, можешь перед этим принять дозу, а мне нужно делом заниматься, – сам понимаешь, оператор не имеет права во время эксперимента намудрить с компом.

«Ну что же, сам потакал Саше, вот теперь и расплачивайся», – так думал я, безропотно направляясь к креслу, указанному моим другом. Лежащий на нем шлем для восприятия виртуальной реальности я сразу узнал. Ещё бы не узнать свою работу – почти месяц я мучился, монтируя это изделие, и извёл на него спирта больше, чем употребили мы с Кацем за этот вечер. Так что шлем был привычный, и я не раз его примерял. Правда, надевал это громоздкое изделие чуть медленнее, чем свой мотоциклетный шлем. Сейчас тоже надел его достаточно быстро, после чего начал поудобнее устраиваться в кресле. Решил воспользоваться рекомендацией Саши и расслабиться. Может быть, удастся даже немного подремать, пока этот маньяк занимается компьютером.

Расслабился я качественно, даже на часы не смотрел, настолько мне стало уютно на этом кресле. Шлем нисколько не мешал, а наоборот, создавал ощущение изолированности от внешнего, такого суетного мира. Но покайфовать мне было суждено недолго. И внешним раздражителем опять послужил мой беспокойный друг. Он подошел к креслу, где я устроился, и начал бесцеремонно трясти мою голову, облаченную в шлем. Так я подумал, находясь в нирване, а когда окончательно вернулся в реальный мир, то понял, что Саша просто соединял штекерами шлем с проводами, идущими от своеобразного томографа.

Вот тогда мне стало несколько жутковато, я начал понимать, что это никакая не игра, а действительно научный эксперимент. И кто знает, чем он может закончиться? Ну не хотелось мне играть роль собаки Павлова. «Сволочь Кац, специально заманил меня, чтобы провести свой адский эксперимент», – начало вопить моё испуганное сознание. Но слишком долго я паниковал и придумывал способы мести коварному экспериментатору. Так как Саша уже соединил мой шлем с кабелями, идущими от томографа, добрался до компьютера и начал набирать что-то на клавиатуре.

Одним словом, весь мой запал и желание вскочить с кресла, сдёрнуть с головы этот долбаный шлем и напялить его на голову Саши пропало. Впрочем, как и все другие желания. Мне стало так хорошо, что абсолютно ничего делать не хотелось. Даже пошевелиться и то было лень. Перед глазами мелькали зелёные и жёлтые полосы. Но наконец глазам удалось сфокусироваться, и я увидел гигантскую поляну растущих маков. Они уже полностью созрели, некоторые коробочки начали лопаться и кое-где желтеть. Практически из всех коробочек выделялась белёсая жидкость. По-видимому, маки начали созревать совсем недавно, и яркое солнце не успело ещё высушить эти выделения, да и сами коробочки. Кайф-то какой, и я просто нырнул в заросли этой амброзии. Нырнул и провалился в нирвану.

Из блаженного состояния меня вывел всё тот же чёртов Кац. Эта зараза нарушила мою нирвану варварским способом. Что снял с моей головы шлем, это ладно (все-таки эксперимент закончился), но этот гад начал хлестать своими мерзкими ладонями по щекам. Я, конечно, вышел из блаженного состояния и попытался услать это исчадье ада подальше – в его мерзкий мир. Но этот маньяк не унимался и вдобавок ко всему вылил на мою бедную голову стакан холодной воды. Вот тогда я окончательно вышел из нирваны в реальный мир и разразился целой серией матерных выражений в адрес моего мучителя. Саша совершенно не обиделся на мои слова, а даже наоборот, обрадовался, что я ругаюсь, заулыбался и облегчённо произнёс:

– Ну, слава богу, очнулся! Уже, наверное, полчаса я тебя тут реанимирую, а ты только зенками своими хлопаешь и идиотски лыбишься. Во как тебя хронограф зацепил! Давай рассказывай, что ты видел в мезозое глазами динозавра?

– Что-что… – сволочь ты, вот что! Обездвижил человека и пользуешься его беспомощностью – лупцуешь по щекам почём зря.

– Да ладно!.. Кто же знал, что ты такой впечатлительный и обалдеешь от получаемой в подкорку информации. Вон я или, допустим, Танька уже раз по пять погружались в прошлое, и ничего. Правда, в такое глубокое прошлое, как мезозой, никто ещё не погружался. Так что давай рассказывай, что ты там видел на заре времён?

– Как же рассказывай! Ты сначала прими душевно человека, посетившего мезозой, – спиртяги там налей, закусить дай, а потом уже и спрашивай! Да и вообще полотенце давай!

Пока Саша ходил в санузел за бумажными полотенцами, я судорожно придумывал, что бы мне такое сказать по результатам эксперимента. Не буду же я рассказывать о маках, которые видел глазами динозавра. Банально это, как на каком-нибудь дачном участке, нет изюминки эпохи мезозоя. Вот если бы увидел падение гигантского метеорита, изменившего климат Земли, в результате чего и вымерли эти самые динозавры… Это было бы да! Настоящая информационная бомба, которую так ждёт этот маньяк. А маки в мезозое это для него тьфу, мелко как-то. И гигантская поляна, где растут только маки, для таких людей, как Саня, неинтересна. Вон в Афганистане этого мака хоть задом жуй.

Мысль об Афганистане и о дури, которую оттуда гонят к нам, сразу же направила мои размышления на другое – естественно, на наркотики и на то, какое воздействие они оказывают на человека. Блин, да этот же динозавр, ощущения которого транслировал в мои мозги хронограф, был конченый нарик. Покушал вкусной травки и получил свою дозу дури, от которой и кайфовал. Отсюда и ужасная лень и нежелание куда-то двигаться. А зачем, если и так хорошо? Полное довольство жизнью, вот моё, пожалуй, единственное впечатление от сеанса сканирования долговременной памяти, отложившейся в лобной кости черепа динозавра. А пожалуй, это прокатит перед Сашей. Он млеть будет, когда узнает, что мне удалось влезть в память динозавра. Это я думал, что состояние наркотического опьянения получил под воздействием токов хронографа, а маньяк Саша будет уверен, что на меня воздействовало состояние динозавра. От которого осталась только эта уже окаменелая лобная часть черепа. Думаю, после моего откровения из Саши можно будет вить верёвки и наконец-то спокойно посидеть и поговорить о его лаборантке Танюше.

Когда Кац появился, держа в руках полотенце, я воскликнул:

– Эврика, я всё понял!

От этого выкрика Саша резко остановился, при этом чуть не выронив полотенце. В сердцах выругался и всё ещё сердитым голосом спросил:

– Что понял? Давай рассказывай, что видел?

– Видел я немного, но понял всё! Теперь знаю, почему эти монстры вымерли.

– Так это любой дурак знает – похолодало, вследствие этого образовалась нехватка пищи, и гиганты, которым нужно кошмарное количество растительной массы, от голода и вымерли. К тому же рептилии холоднокровные, а значит, не могут поддерживать тепловой баланс организма. Один раз выпал снежок и всё – это уже не живые организмы, а горы мяса.

– Ладно, великий знаток эволюции, давай полотенце, а то замёрзну, как динозавр в мезозойскую эру. Окно-то открыто, а на улице дождь собирается и похолодало. Совсем не здорово сидеть на сквозняке с мокрой головой.

После того как вытерся, я потребовал продолжения банкета. И только употребив дозу, начал подробно рассказывать, что видел в процессе эксперимента, свои ощущения и выводы, которые я сделал.

Вывод, что динозавры вымерли из-за лени, которая их обуяла после употребления маковой соломки, был осмеян. Мой друг, закончивший биофак МГУ, от смеха чуть не упал со стула. Но когда он обозвал меня неучем и тупицей, я закусил удила и начал ему доказывать, иногда переходя на крик, что динозавры вымерли именно из-за употребления наркотиков. И мои выводы гениальны и достойны Нобелевской премии. Ещё бы так не утверждать после употребления спиртяги, да когда твоё эго опускают ниже плинтуса. Пусть этот умник будет рад, что я не применил свой знаменитый хук слева. С моей стороны весь этот базар и ругань, конечно же, были наиграны – просто душила элементарная обида. Ведь я и сам думал, что Саша прав, а мои ощущения во время эксперимента были вызваны неведомыми электрическими или магнитными полями. Я недавно раззявил рот во время работы и получил весьма ощутимый удар тока – даже в голове поплыло. Вот, наверное, после этого и стал восприимчив к воздействию электричества. Вон даже кайф начал ловить от всяких там токов Фуко!

Между тем мои слова не на шутку раззадорили Сашу. Так как словами ему никак не удавалось убедить меня в своей правоте, то он язвительно улыбаясь, предложил:

– Слушай, Мымрик, а давай фактами будем оперировать – проведём ещё один эксперимент. Возьмём череп не животного, а человека из недалёкого прошлого. Если во время погружения в его воспоминания ты опять начнёшь нести туфту, то тогда с тобой всё ясно – ты балдеешь от электрических полей, присутствующих в виртуальном шлеме.

– А давай! Я готов ради науки на всё! Только с тебя после эксперимента кабак, и чтобы на этом праздничном ужине присутствовала твоя лаборантка Татьяна. Нравится мне эта девчонка. Ты, надеюсь, не против, если я с ней «амуры» закручу?

– Да ради бога – совет вам да любовь!

После этих слов Кац довольно мерзко засмеялся, но я пропустил этот издевательский смех мимо ушей – ведь главной цели я добился. А дальше мы начали обсуждать – какой же из имеющихся человеческих черепов будем сканировать. По словам Саши, только один из образцов можно было без предварительной подготовки загрузить в камеру хронографа. У этого черепа чуть ли не половина теменной и затылочной части отсутствовала, но зато лобная кость была в идеальном состоянии. Всё это позволяло сканерам хронографа беспрепятственно обследовать внутреннюю поверхность лобной части черепа. Так что выбор объекта для исследования был невелик, и наше обсуждение продлилось всего несколько минут. И львиную долю этого времени я выяснял, откуда взялся этот череп в лаборатории моего друга.

Оказывается, его прислали из Перми с просьбой реконструировать внешний облик человека, которому раньше принадлежал этот череп. Лаборатория Саши и этой проблематикой тоже занималась. Конечно, руководство института такую реконструкцию поручало лаборатории проводить только в исключительных случаях, но этот и был таким. Речь шла ни много ни мало об идентификации останков брата императора России Николая II – Михаила Александровича. По мнению поисковиков, обнаруживших тайное захоронение двух человек, этот череп вполне мог принадлежать Михаилу Александровичу Романову. Пермскими энтузиастами было проведено целое расследование по судьбе брата императора. Тайному похищению и убийству великого князя и его секретаря Джонсона. Собранные материалы показывали, что это преступление было совершено в ночь с 12 на 13 июня 1918 года. И это было не ограбление или спонтанная акция каких-нибудь отморозков, а продуманная операция большевиков по ликвидации всех представителей дома Романовых. Эта операция была проведена по заранее разработанному плану группой сотрудников ЧК и милиции города Перми, где Михаил Александрович отбывал ссылку.

Многие детали этого эпизода начала гражданской войны так и оставались неизвестными, вот помимо прочего мне и следовало обратить особое внимание на сканирование последних эпизодов, отложившихся в долговременной памяти исследуемого объекта. Да и вообще нужно было в обязательном порядке выяснить, принадлежал ли этот череп Михаилу Романову. Выслушав это цэу от Саши, я хмыкнул, но ничего не сказал – нельзя было ставить на кон вырванное у Каца обещание устроить празднование его гениального открытия в узком кругу в лучшем ресторане города. Да ради встречи с Танюшей в такой камерной обстановке можно было поработать на благо Сашиной лаборатории.

Пока гениальный МНС возился с оборудованием, я решил перед погружением в эксперимент подышать свежим воздухом и подошёл к открытому окну. Начинало темнеть, но не из-за того, что день заканчивался, а из-за мощной, почти чёрной грозовой тучи, накатывающейся на город. По всему выходило, что спешить домой не стоило. Собирался мощный ливень, и его лучше переждать в помещении. Так что можно было спокойно расслабиться в знакомом кресле и действительно внести свою лепту в прогресс науки. А как я мог внести свою лепту? Да очень просто – выбросить из головы всякую чушь о приятном вечере с Татьяной и сосредоточиться на деле. Кто знает? Может быть, наше копошение это действительно прорыв в науке.

Проведя с собой такой аутотренинг, я решительно отвернулся от окна и направился к креслу напротив хронографа. Шёл я под раскаты грома – на улице всё-таки разразилась гроза. Но я даже и не подумал закрывать окно. С улицы в затхлую атмосферу лаборатории так приятно шёл поток свежего, бодрящего, слегка охлаждённого воздуха – никакой кондиционер не мог этого достичь.

Глава 2

Мои ощущения при погружении в мозг человека кардинально отличались от предыдущего эксперимента. Никакой эйфории, а только непонятная нарастающая тревога и какой-то калейдоскоп мелькающих жёлто-белых полос, но он замедлялся. По-видимому, внутреннее зрение начинало адаптироваться, и можно было надеяться, что вскоре я увижу картинки из прошлого. Я и надеялся на то, что эксперимент окончится успехом, и по итогам его я смогу утереть нос этому самоуверенному МНС. А то этот паршивец мажет, что мой мозг получает кайф от блуждающих в шлеме токов Фуко. Но вскоре я перестал анализировать скорость мелькания полос, тревога начала перерастать в панику. И только я собрался самостоятельно сдёрнуть этот чёртов шлем, как перед моим внутренним взором мелькнула яркая вспышка, всё тело до последней клеточки пронзила дикая боль, и я провалился в безвременье, в беспамятство.

…Очнулся так же неожиданно – дикая боль ушла, но на душе было мерзко, тело ужасно чесалось, а уши заложило визгливое женское кудахтанье. Я подумал: «Откуда в лаборатории взялась такая визгливая и скандальная баба?» И открыл глаза, чтобы понять, что же всё-таки происходит? Действительно – женщина присутствовала. А вот с миром и со мной было всё не так, и не в виртуальном пространстве, а в реале. Во-первых, я почему-то лежал на спине и не на полу лаборатории, а на диване. Шлема на голове не было. Комнату, где стоял этот диван, я видел первый раз, и она не могла находиться в нашем институте. Мебель совершенно не соответствовала государственному научному учреждению. Не стоят, даже в богатых госструктурах, антикварные пуфики, шкафчики и секретеры, наверняка стоящие баснословных денег. Во-вторых, платье на тётке было явно винтажное, а значит, не из дешевых. Да и на мне была надета жилетка с серебряной цепочкой, идущей из маленького кармашка, в котором наверняка находились старинные часы. А такой гаджет стоил больше, чем мой байк вместе со всеми кожаными прикидами. Одним словом, я оказался в непонятной комнате, одетый в нелепую одежду и без шлема на голове. А совершенно незнакомая тётка, склонившись над моей головой, что-то быстро-быстро говорила – можно сказать, причитала. Смысла слов этого речитатива я что-то не улавливал – так, отдельные возгласы и часто повторяющееся выражение «Господи, помилуй».

Мозг анализировал ситуацию и окружающую обстановку только в первые секунды после того как я очнулся, а потом он взорвался – всё моё существо охватила паника. Я уже ничего не мог анализировать и вести себя, как исследователь и первооткрыватель. Смог только каким-то хрипловатым голосом, с нотками ужаса, воскликнуть:

– Где я, что случилось?

Женщину ничуть не удивил мой выкрик. Она даже обрадовалась этой неадекватной реакции. Тут же перестала причитать и со счастливой улыбкой на лице всё тем же пронзительным, но теперь ставшим приятным голосом ответила:

– Слава богу, Михал Лександрович, очнулись! А я уж так испугалась, что мочи нет! Молния шарахнула в окно, около которого вы стояли, наблюдая за грозой. Я как раз принесла вам чаю и хорошо видела, как в окно залетел круглый такой, сверкающий кусочек от молнии и, зацепившись за подоконник, взорвался совсем рядом с вами. Вот вы и упали прямо на паркет. Я сразу Ивана крикнула, и мы вместе с этим оболтусом положили вас на диван. Потом он побежал за дохтуром, а я вот положила вам на голову холодный компресс и, взяв с секретера газету, обмахиваю ей своего благодетеля вместо веера, и молюсь, конечно.

Действительно, женщина сжимала в руке довольно толстую газету, и хотя я в неё не вглядывался, но мне всё равно бросился в глаза непривычный шрифт. А именно то, что там присутствовала буква ять. У меня же паника выбила всё соображение, так что эта деталь даже наоборот заставила мозги шевелить извилинами. А чтобы активизировать этот процесс, рука привычно потянулась почесать затылок и наткнулась на влажную тряпку. «Ага, вот он и компресс, о котором говорила тётка», – подумал я и с раздражением выкинул влажный платок прямо на пол. А затем рука всё-таки потянулась закончить начатый процесс, и опять я получил удар по уже ослабленной психике. Вместо привычной шевелюры пальцы ощутили какую-то лысину. «А-а-а… – завопил внутренний голос, – это не я, это не моё тело, и реальность тоже не моя!» Но это была последняя истерика моего сознания. Разум понял, что истерия ни к чему хорошему не приведёт – жить-то хочется даже и в чужом теле.

После этой панической атаки я начал холодно анализировать все факты и причины, затолкавшие меня в эту ситуацию. Однозначно это следствие нашего эксперимента. Что-то пошло не так. Вместо того чтобы просто заглянуть в прошлое, моя сущность сама оказалась там. Чёртов Кац создал не сканер, заглядывающий в память изучаемого объекта, а портал перемещения в тела умерших. Ещё повезло, что моё «я» оказалось не в мозгу динозавра, а в теле человека. Спусковым крючком этого перемещения наверняка явилась молния. Во время эксперимента была гроза, а окно в лабораторию было открыто, и шаровая молния вполне могла попасть в помещение. Здесь же во время грозы объект, череп которого исследовали, подвергся воздействию шаровой молнии. По-видимому, шаровые молнии взорвались одновременно в разных реальностях, а в этот момент хронограф поддерживал мою ментальную линию, которая сканировала долговременную память объекта исследований. А тут раз… короткое замыкание, и мой разум остался, вернее, вселился в ту личность, череп которого сканировал хронограф. «Ну что, вроде бы логично, – подумал я, – пожалуй, оставляем это как основную гипотезу появления моей сущности в этом теле».

Вопрос, в кого вселилась моя сущность, ясен. Наверняка это Михаил Александрович – великий князь, брат императора России Николая II. Мы же сканировали его череп, по крайней мере, пермские поисковики, нашедшие захоронение, были в этом уверены. Да и по обстановке комнаты, в которую я попал, можно утверждать, что тут живёт не простой человек. К тому же тётка, которая увидела, как в комнату влетела шаровая молния, разговаривала со мной подобострастно и назвала Михаилом Александровичем. Вернее, Лександровичем, но так, наверно, принято у неё в деревне. Чай, не дворянка, что с неё взять? Зато услужливая, внимательная и заботливая. А я-то каков – самая что ни на есть голубая кровь! Из грязи, как говорится, в князи! Я внутренне усмехнулся, а затем, но уже в реале поёжился, вспоминая череп великого князя. Как этому супер-пуперу, хозяину жизни с голубой кровью, парнишка с рабочих окраин Перми, служащий в ЧК, двумя выстрелами в упор снёс половину черепушки. И всё, нет больше великого князя. Когда читаешь о таких событиях в исторических книгах, то понимаешь, что такие трагедии происходили давно, и в общем-то тебе это всё по барабану. А тут именно тебя будут убивать, и ты знаешь, когда это будет и где.

Этот вопрос так меня пронял, что я решил немедленно узнать, какой сейчас год и где я нахожусь. Вдруг великий князь уже выслан в Пермь и сейчас наряд ЧК получает разнарядку арестовать и уничтожить великого князя Михаила Романова. Вдруг этот долбаный хронограф забросил меня в последний день жизни обладателя черепа, который мы Сашей сканировали. Не факт же, что если Михаила убьют, то я автоматически перемещусь в своё тело. Скорее всего, нет – ментальная линия не установлена, спускового крючка в виде шаровых молний нет. Так что именно мне чекисты отстрелят полчерепа. Я скрипнул зубами и подумал: «Ну уж нет, не согласен я с таким раскладом. Драться буду с этими чекистами и просто так не дамся. Не желаю быть жертвенным бараном! И плевать мне на нарушение исторической линии – я её уже и так нарушил своим возникновением в теле Михаила. Не дам мужику сгинуть во имя сохранения привычной истории».

Под влиянием своих внутренних страхов я довольно нервно спросил:

– Какой сейчас год и где я нахожусь?

От моего вопроса у женщины даже лицо вытянулось. Чтобы её совсем не вводить в ступор, я пояснил:

– Молния всё-таки меня зацепила. Всю память отшибла – ничего не помню, как будто только родился.

Тётка прониклась этой бедой, жалостливо перекрестила бедолагу и ответила весьма подробно, даже о том, о чём я у неё не спрашивал:

– Так суббота сегодня, 9 августа 1916 года от Рождества Христова. Поздно вечером крестный ход, батюшка сказал, будет. Во славу русского оружия, чтобы православные одолели басурман проклятых. А вы в своей резиденции в Гатчине отдыхали после долгой дороги с фронта. Вчера приехали с войны, а тут такая напасть. Дохтур сказал, что вам волноваться нельзя, застарелая язва на фронте открылась. И кормить вас нужно только протёртым, и мясо по-мушкетёрски, которое вы так любите, ни в коем случае не подавать. И кофею нельзя, только чай, и то не крепко заваренный.

– Спасибо! Вот не помню только, как вас зовут. Совсем с головой плохо стало после удара этой молнии. Но зато желудок совсем не беспокоит.

– Слава Богу, Михаил Лександрович! Господь, он видит, кто хороший человек и кому помочь нужно. Вот он и послал молнию, чтобы она излечила ваш недуг и застарелая язва зарубцевалась. А что память барахлит и многое забыли, то это не беда – голова-то прочистилась от ненужных мыслей, и теперь вы по-новому на мир смотреть будете. Всяких там сицилистов и безбожников бомбистов прижмёте и потвёрже с народом будете. Добрый вы очень, а с этой шантрапой нельзя таким быть. Нужно быть таким же, как ваш батюшка – царствие небесное ему! А крестили меня Глафирой, как и множество других русских баб. А вы всегда меня звали по-простому – Глашкой. Одногодки ведь мы с вами, в 1878 году родились, только вы 4 декабря, а я в марте. Мне тоже в этом году тридцать восемь годков стукнуло.

Эта информация подстегнула моё отчаянье, опять начала сгущаться туча панической атаки. Ещё бы, вот так взять и потерять пятнадцать лет жизни. Я-то даже и не думал, что судьба закинула меня в тело, можно сказать, старика. Всех, кому было лет сорок, я относил к пожилым людям. Ещё час назад мне было двадцать три года, а сейчас уже тридцать восемь. Да у меня маманя почти такого же возраста. Ужасно и несправедливо всё это. Только недавно купил байк и ещё даже девчонок на нём не покатал, а тут уже о душе нужно думать и к пенсии готовиться. Я, конечно, знал, что Михаил далеко не юноша, но как-то после попадания в его тело о возрасте великого князя не задумывался. Даже тогда, когда на своей голове обнаружил не привычную копну волос, а какую-то залысину.

Отчаянье и дикая депрессия одолевали психику не меньше минуты, пытаясь сломать стержень бытия. Такие терзания совсем были не характерны для меня в прошлой реальности. У прежнего Мишки была стабильная психика, и никогда не было склонности мотать сопли на кулак. Вот когда служил в армии, мне один штабной писарь рассказал, что наш комбат, капитан Птичкин, когда представлял меня полковнику на назначение замкомвзвода, говорил:

– У сержанта Семёнова нервы железные, и вообще он парень рассудительный. Сначала подумает, а потом делает. Ну и что, что не контрактник и вскоре может на гражданку уйти! Вот и нужно таких ребят в армии оставлять – заинтересовывать карьерным ростом. Глядишь, он и контракт подпишет. А после этого его можно определить в школу прапорщиков, а затем смело назначать командиром взвода. Я бы хоть сейчас ему взвод доверил.

Несмотря на такое лестное мнение и протекцию комбата, я в армии не остался. Надоело бегать с автоматом, хотелось заняться серьёзным делом – научной деятельностью, например. Вот и занялся – поучаствовал в научном эксперименте на свою голову. Даже мои железные нервы не выдерживают такого эксперимента.

Наверное, воспоминания о службе в армии благотворно сказались на психике. Я перестал паниковать и сокрушаться об исчезнувших из моей жизни годах. По-любому жить было нужно, и оставаться не тряпкой, влажной от слёз и соплей, а бойцом, добивающимся своих целей. После этой внутренней накачки я начал думать, а какие же в сложившейся ситуации мои цели. Однозначно главная – это выжить, не дать себя убить пермским чекистам. Отсюда вытекает задача – не допустить возникновения всяких там ЧК и вообще Октябрьской и Февральской революций как таковых. Получается, кардинально изменить историю России, а значит, и всего мира. Правда, можно тихо свалить из страны, наблюдая за процессом изничтожения моей родины, моего народа откуда-нибудь из Лондона. Тогда, скорее всего, история пойдёт своим чередом. А именно: революции, несомненно, случатся, великий князь, вовремя уехавший со своими деньгами из бушующей страны в тихую Англию или в далёкую Австралию, в один прекрасный момент получает альпенштоком по голове от совершенно незнакомого человека. Настоящие ленинцы ребята предусмотрительные и без сантиментов – не оставят они Романова, реального претендента на престол, в живых. Почему-то я уверен, что ледоруб снесёт именно ту часть черепа, которая отсутствовала в реальной истории. И всё, круг замкнётся – историческая линия избавлена от шероховатостей, Сталину и Гитлеру можно приходить к власти. Такой сценарий был весьма вероятен.

В общем-то, я был убеждён, что история вещь весьма инертная, и она, даже сделав зигзаг, возвращается на свою генеральную линию. По этой логике дёргаться вообще бессмысленно. Исходя из неё, нужно расслабиться и весь срок (а это всего лишь чуть больше года), который отпущен судьбой Михаилу Романову, попользоваться всеми ресурсами и привилегиями великого князя. А я уже знал, что, по моим меркам, Михаил был весьма богат, даже замок в Англии был весьма нехилый. И до войны Михаил сам там проживал. Когда по распоряжению императора России Николая II был уволен со всех должностей и постов, и даже получил запрет возвращаться на родину. А виной всему была любовь. Да-да – любовь! Михаил Александрович, то есть я, женился без разрешения императора на разведёнке – Наташеньке, урождённой Шереметьевской Наталье Сергеевне. А как тут было не жениться, если у нас после бурного романа в 10-м году родился сын Георгий. Так что ко всему прочему я состоял в морганатическом браке. Ещё несколько минут назад я и не знал, что есть и такой. Пока передо мной не открылась память Михаила. Не вся, конечно, а только долговременная, по теории Саши, вбитая в лобную часть черепа. Может быть, её считал сканер хронографа и затем зафиксировал в моём сознании, но скорее всего, она сама нашла путь в сознание захватившей мозг Михаила сущности. Как бы то ни было, основные моменты жизни, вызвавшие наибольшие переживания, постепенно становились и моими воспоминаниями. Было интересно, как будто я просматривал в своей голове какой-нибудь блокбастер. В главной роли был, конечно, великий князь Михаил, вот только он всё время присутствовал за кадром, но зато транслировал на мой внутренний голос свои комментарии.

Из этого эпического фильма с эффектом присутствия, транслируемого моим воображением, я многое узнал о великом князе и о взаимоотношениях в доме Романовых. Не всё там было благополучно. Какое к чёрту благополучие, когда родные братья копают под императора. Во всём этом семействе был только один приличный человек, и это, конечно, Михаил. Из его комментариев это становилось абсолютно ясно. И даже мнения других людей о великом князе в долговременной памяти Михаила отложились соответственные. Например, жене Натали её подруга, знакомая с людьми из ближайшего окружения Ники (императора Николая II), однажды принесла выписки из дневников генерала Мосолова и полковника Мордвинова касательно её мужа. Генерал написал о личности Михаила Александровича: «Он отличается исключительной добротой и порядочностью». А полковник выразил своё мнение о великом князе следующими словами: «У Михаила Александровича характер мягкий, хотя и вспыльчивый. Склонен поддаваться чужому влиянию… но в поступках, затрагивающих вопросы нравственного долга, всегда проявляет настойчивость!» Вот какое мнение сложилось у посторонних людей о великом князе, хотя Михаил с ними особо не контактировал и тем более не подкармливал их. Это подруга Натальи с ними контактировала и весьма плотно, да так, что они доверяли ей даже порыться в своих бумагах, и это несмотря на военное время. СМЕРШа на них нет, только любовь на уме.

Мелькнувшая злая мысль направила мои размышления несколько в другое русло. Нет, я не перестал думать о Михаиле Александровиче, но теперь начал воспринимать его жизнь как свою. И начал думать, как бы мне проскочить через эту историческую засаду. Но какие бы я комбинации ни разрабатывал, всё заканчивалось либо печально, с потерей части черепа, или совершенно нереалистично. К тому же все фантастические сценарии требовали уйму времени на подготовку. Не было у великого князя знакомых в криминальных кругах или близких друзей в спецслужбах. Да тут и спецслужбы были смешные, по крайней мере в Российской империи. Революционные структуры, несомненно, их переиграют и найдут нужного человека, тем более если он будет с семьёй, в любой точке мира. Так что бежать и прятаться не выход, нужно идти другим путём.

Чтобы лучше думалось, я под оханье Глафиры встал с дивана и подошёл к открытому окну, возле которого и произошла подсадка моей личности в тело великого князя. Пусть аборигены думают, что это был удар молнии, этим можно объяснить те изменения, которые произошли в характере Михаила Александровича. А изменения сто процентов будут – ведь я не та рохля и благородный человек, каким был великий князь.

Только дошёл до окна, как дверь распахнулась, и в комнату буквально ворвалось несколько человек. Сразу стало шумно, а я, обернувшись, пытался узнать кого-нибудь из них, опираясь на сохранившуюся долговременную память Михаила. Ничего не получилось, в главную память эти люди не входили. Но когда за этой шумной компанией плавно вплыла женщина, у меня ёкнуло сердце. От этой женщины ко мне потянулся луч света и тепла. Даже если бы в долговременной памяти Михаила не сохранился её образ, я всё равно понял бы, что это его жена. Великий князь явно любил эту женщину, и в долговременной памяти было много эпизодов с участием Наташеньки – или Натика, как в интимной обстановке называл её Михаил. Что касается моей сущности, то кроме теплоты, жалости и желания спасти эту, в сущности, постороннюю для меня женщину, я ничего не чувствовал. И если честно сказать, то заниматься сексом с этой уже пожилой, по мерке Мишки из другой реальности, женщиной мне бы не хотелось. Да что там не хотелось, я со страхом подумал, что если мы останемся вдвоём, с меня потребуют исполнить супружеский долг.

Пока я так размышлял, вглядываясь в жену, ко мне подошёл представительный мужчина в пенсне и спросил:

– Михаил Алексеевич, как вы себя чувствуете? Мне передали, что в вас попала молния, и вы лежите без сознания!

– Да, по-видимому, попала, зацепила вернее! Состояние-то нормальное, но что-то с памятью случилось! Некоторые события, особенно судьбоносные, помню, а многие вещи из текущей жизни забыл. Последнее чёткое воспоминание – о встрече с братом, императором Николаем Вторым в ставке в Могилёве. Когда он в торжественной обстановке присвоил мне звание генерал-лейтенанта и назначил командиром Второго Кавалерийского корпуса.

– Понятно! – произнёс мужчина, определённо он был врач. Затем этот человек в пенсне с умным видом, приговаривая что-то по латыни, достал из своего чемоданчика пакетик с каким-то порошком и протянул его мне, говоря при этом: – Любезнейший Михаил Александрович, настоятельно вам рекомендую это средство для укрепления сосудов головного мозга. Кроме этого, оно улучшает общее самочувствие и благотворно скажется на вашем желудке. Его мне переслали из Харбина. Китайская медицина использует порошок из протёртого корня женьшеня очень давно, и результаты его применения просто поразительны. Принимать его нужно по два раза в день, утром и вечером. Прислуге скажите, чтобы приносили вам стакан кипятка, после чего сами завариваете в нём неполную чайную ложку порошка и, после того как вода станет тёплой, выпиваете этот своеобразный чай. Как мне написал китайский врач, лучше всего, чтобы женьшень заваривал сам пациент, тогда по его наблюдениям эффект применения порошка максимальный.

Естественно, я поблагодарил медика, тем более я слышал ещё в той реальности, какие чудеса творит отвар женьшеня. Спасает практически от всех недугов. Но тогда я даже и мечтать не мог лечиться таким дорогущим препаратом, а теперь вот пожалуйста – врач сам приносит болезному дефицитнейшее лекарство. Да, хорошо быть великим князем! Чтобы показать, что я буду выполнять рекомендацию медика, я, обращаясь к единственному знакомому в этом мире человеку, распорядился:

– Глафира, ты слышала, что сказал доктор? Давай-ка неси сюда стакан кипятка!

Экономка, или чёрт знает, как называлась её должность, тут же встрепенулась и произнесла:

– Сейчас сделаем, Михаил Лександрыч!

Но сразу она не пошла, а, обращаясь к троим стоящим рядом с ней мужчинам, по-видимому лакеям (одеты они были соответственно), сказала:

– Ну что встали, рты раззявив? Пойдёмте уже, нечего великому князю мешать!

Когда вся эта компания вышла, в комнате остались только доктор, моя жена и я. Когда я решил выпроводить и доктора, чтобы переговорить с Натальей, как медик взял инициативу в свои руки. Он безапелляционно заявил:

– Ну что, Михаил Александрович, давайте я теперь послушаю, нет ли шумов в лёгких. Да и как обстоит дело с вашей язвой – не мешало бы прощупать желудок. Пожалуйте на диван и снимите рубашку.

Ну что тут делать? Пришлось подчиняться медицине, тем более и жена подпевала доктору:

– Да-да, Мишенька, пускай Матвей Леопольдович ещё раз проверит твой живот.

Глава 3

Первоначально медицинский осмотр особо не напрягал, я даже с интересом рассматривал трубку, которой доктор прослушивал мои лёгкие. Когда он начал ощупывать живот в районе желудка, то разговорился и начал объяснять, почему пришлось столько ждать его прихода. Доктор находился не в госпитале, который был организован стараниями Натальи в нашей загородной резиденции, а в комнате секретаря великого князя Джонсона. Оказывал моему приближённому медицинскую помощь. По невероятному стечению обстоятельств того тоже поразила молния, и гораздо серьёзнее, чем меня. И Джонсон всё ещё находится без сознания – вернее, введён посредством морфия в искусственный сон.

Этот рассказ доктора меня очень заинтересовал, и вместо того чтобы отпустить врача после внеочередного медицинского осмотра, я начал расспрашивать об этом происшествии. Периодически свои вопросы задавала и Наталья. Она посчитала эти удары молнии мистическим знаком, и все её вопросы крутились около этой темы.

Я в мистику не верил и расспрашивал про реальные факты, которые известны доктору о происшествии с Джонсоном. Выяснил, что мой секретарь Николай (великий князь звал его Коко, а при рождении Джонсон был наречён Брайаном) попал под удар молнии за полчаса до происшествия со мной. И это случилось не в доме, а в воротах каретного сарая. Он зачем-то во время грозы схватился за железную трубу, и в этот момент в сарай ударила молния. Там его и нашли без сознания, отнесли в комнату, в которой мой секретарь проживал, и вызвали врача. Джонсон получил довольно серьёзные ожоги, особенно руки, которой он держался за трубу. Боли от ожогов Николай испытывал страшные, и доктор для устранения их применил морфин. Пациент после этого быстро уснул, а тут новая напасть, дворецкий Иван прибежал в панике и кричит: «Великий князь лежит без памяти, срочно нужен доктор!» Одним словом, поставил весь персонал госпиталя на уши.

Меня мало интересовало, какие меры подготавливал персонал госпиталя, чтобы спасать великого князя. Поэтому легко отдал инициативу разговора с доктором жене Наталье, а сам погрузился в размышления. А именно о том, что вырисовывается очень интересная ситуация. Два человека, погибших одновременно, черепа которых прислали пермские поисковики в НИИ Мозга, для подтверждения того, что они принадлежали великому князю Михаилу Романову и его секретарю Джонсону, вдруг в этой реальности тоже практически одновременно подвергаются воздействию молнии и теряют сознание. Казалось бы, ну что тут такого? Вроде бы ничего, если не учитывать того, что в тело великого князя вселилась сущность человека из будущего, и всё это произошло не без участия молнии. А кто знает этого недоделанного гения Сашку, вдруг он нашёл ещё какого-нибудь дурака и отправил его вслед за мной, но уже в тело Джонсона? Конечно, эта гипотеза хромает на обе ноги, но чёрт знает этих гениев. Череп-то Джонсона в лаборатории был, оборудование в наличии, да и мотив для подсадки в тело Джонсона сущности из нашего времени тоже имеется. И наверняка это связано с моей судьбой. Ведь вполне возможно, моё тело в лаборатории осталось без сознания или превратилось в овощ. А это такой скандал, что там всю лабораторию разгонят, а не только накажут МНС, затеявшего не согласованный ни с кем эксперимент. Вот Кац и роет сейчас землю, чтобы найти меня и вытащить обратно. Это мысль так меня возбудила, что я прервал беседующих Наталью и доктора возгласом:

– Мне нужно немедленно переговорить с Джонсоном!

На что врач ответил:

– Помилуйте, Михаил Александрович, это сегодня никак не возможно! От той дозы морфия, которую я ему дал, Джонсон будет спать ещё часов восемь, не меньше. Вот завтра с ним и переговорите.

Врач, после того как я бесцеремонно прервал его беседу с Натальей, счёл эту ситуацию удобной, чтобы наконец завершить беседу о надоевшей ему мистике. Не дав моей жене даже вставить слово, он заявил:

– Ну что же, Михаил Алексеевич, не смею вам мешать. Вам после того, как выпьете лекарство, нужно будет отдохнуть. На сегодня лучше отложите все дела и раньше ложитесь спать.

Отдельно попрощавшись с Натальей, доктор вышел. И остались мы с женой вдвоём в одной комнате. По логике жизни, я должен был приголубить свою жену. Ведь Михаил ее, несомненно, любил, и хоть ночью они были вместе (этот факт остался в долговременной памяти), но великий князь всё-таки только вчера прибыл с фронта. Он долгое время не встречался с женой и просто обязан был по ней так соскучиться, что единственной ночи, проведенной вместе, наверняка им было мало. Всё это я прекрасно понимал, но преодолеть себя не мог. Была бы Наталья лет на десять моложе, я бы ей устроил любовное Ватерлоо, а так просто боялся опозориться – ничего бы у меня не получилось.

Поэтому я пошёл другим путём – начал жаловаться на плохое самочувствие, на то, что молния меня всё-таки зацепила. Начались охи да ахи. К счастью, это было недолго – вернулась Глафира, ходившая за кипятком, и жена переключила всё внимание на прислугу. Начала руководить процессом заваривания женьшеня. А затем, когда экономка ушла, на меня обрушился целый водопад петроградских сплетен. В отличие от предыдущей своей жизни, когда я не обращал внимания на сплетни, сейчас, наоборот, внимательно слушал эти непроверенные данные. В настоящее время это был единственный вариант получить информацию об этой реальности. Когда мне показалось, что информация начала повторяться, я, чтобы прервать этот поток слухов, опять начал жаловаться на плохое самочувствие. Этим хотел добиться, чтобы жена ушла, а я, оставшись в одиночестве, спокойно обдумал ситуацию, в которую попал после неудачного эксперимента, и последовательность своих действий. Но когда Наталья под воздействием моих слов собралась уходить, я её почему-то остановил. Всё-таки во мне существовали две личности – одна её любила, а второй эта женщина была по барабану. Сущность великого князя очень беспокоилась об этой женщине и хотела её успокоить и даже обнять. Конечно, сейчас моя сущность стала главенствующей и, в общем-то, могла не обращать внимания на эхо эмоций бывшего хозяина личности великого князя, но раздрай в голове совершенно был не нужен. Поэтому я, как говорится, сделал ход конём – успокоил своими мыслями сущность великого князя и сделал шаг в своей хитроумной комбинации по удалению Натальи подальше от Михаила Александровича. Я, мило улыбаясь, удержал Наталью за руку и произнёс:

– Милая, мне было видение, когда я лежал в беспамятстве – всё рушится, и только наш замок в Англии остаётся цел. Тебе с Георгием срочно нужно уезжать в Англию. Тянуть не нужно, тем более я завтра снова отправляюсь в свой корпус.

– Как же так? Ты только вчера приехал и даже не успел подлечить свою язву. А тут ещё эта молния!

– Война, дорогая, война! Германец не будет ждать, когда я залечу свои болячки. И так смог вырваться только потому, что наступление застопорилось. Ники по этому поводу собрал совещание в ставке. После этого совещания я собирался отправляться в свой корпус, но тут случился приступ язвы, и пришлось обратиться к медикам. А там встретил начальника 157-го санитарного поезда, ну того, на формирование которого я давал свои средства. Поезд уже был загружен ранеными и должен был без всяких остановок двигаться в Петроград. Вот я и решил, что столичные врачи быстрее найдут управу на эту язву, чем те доктора, которые привыкли лечить раненых, а не больных. Брат, так же как и начальник Генштаба Алексеев, тоже настоятельно рекомендовали обратиться к столичным врачам. Ники заметил, что, пока на фронте относительное спокойствие, нужно подлечить твою застарелую язву. Так что звёзды сошлись, и я ринулся в Петроград. Но по закону подлости, пока ехал к столичным врачам, приступы закончились. А после сегодняшнего происшествия у меня чувство, что язва вообще исчезла. Ничего не болит, и вообще желудок не чувствуется. Наверное, сам Господь небесным огнём излечил мою болячку.

– Ой, Мишенька… неужели Господь смилостивился к нам! Сегодня же пойду в храм, поставлю свечку.

– Конечно, смилостивился и этим дал знак, что нужно скорей возвращаться в свой корпус и бить супостатов. Вот я и собираюсь отправиться на святое дело.

– Ну а мне-то зачем уезжать за границу? Я же в Петрограде занимаюсь важным делом – госпиталь, который расположен в нашем городском особняке, на мне ведь висит.

– Ничего, милая, не пропадут раненые, с голоду не помрут! Джонсон, когда очухается, а я ему поручу курировать госпиталь, будет следить за тем, чтобы финансирование шло в полном объёме и без сбоев. И за поставками продуктов туда он тоже будет следить. А ты знаешь моего секретаря – мимо него порченые продукты или, допустим, негожее постельное бельё или пижамы для раненых не пройдут. А ехать в Англию тебе обязательно нужно, и чем быстрее, тем лучше. Сама понимаешь, что эта мысль мне послана свыше, и нельзя гневить Господа нашего, не выполняя его волю. Лишимся его благосклонности, и опять проклятая язва вернётся, может быть, не только она.

Мой упор на мистику и волю создателя сделал своё дело, и жена больше не упорствовала в желании остаться в России. И даже больше того, начала с жаром обсуждать, как в нынешних условиях ей с сыном быстрее оказаться в нашем семейном замке вблизи Лондона. Одним словом, я добился того, чего хотел – договорился с женщиной, которая лучше всего знала великого князя и вполне могла понять, что Михаил Александрович это далеко не тот человек, за которого она выходила замуж. Добился я и того, что Наталья всё-таки удалилась в уверенности, что делает благое дело, давая возможность мужу прийти в себя и отдохнуть после такого происшествия, как близкий удар молнии.

Когда остался один, то сразу же вскочил с дивана и начал по периметру обходить комнату. Нет, я ничего не искал, а просто, когда двигался, лучше думалось. К тому же после отвара женьшеня тонус организма повысился, и нужно было его загрузить какой-нибудь физической нагрузкой. Думаю, доктор был бы рад такому действию на великого князя своего порошка, а Наталья была бы поражена той метаморфозой, которая произошла с её мужем. Буквально пару минут назад он лежал обессиленный, с нездоровым блеском в глазах рассуждал о Боге, а тут энергично ходит по комнате, что-то бормочет и размахивает руками. А если бы вслушалась в моё бормотание, то точно бы тут же побежала вызывать к мужу психиатра. Ещё бы – ходит и матерится, как портовый грузчик, а когда мат отсутствует, то выражается какими-то непонятными словами.

А я ходил и не находил выхода из того тупика, в который попала семейка Романовых. Чтобы революции не было, нужно было успокоить народ и прекратить войну. А кто же мне даст это сделать? Думаю, агенты Антанты начеку и тут же шлёпнут такого инициатора мира. Вон Распутина пристрелили, хотя тот, в общем-то, не обладал реальной властью, а тут великий князь ратует за мир с Германией и Австрией. Да и свои генералы не поймут, как можно мириться с австрияками, после того как накостыляли им в ходе «Брусиловского прорыва». Брат, император Николай II, тоже этого не поймёт и постарается сплавить такого родственника в психушку. Так что надеяться на поддержку или хотя бы на непротиводействие моим начинаниям со стороны власть предержащих не имеет смысла. Только стоит разворошить этот муравейник, то можно ожидать от тупых защитников самодержавия и России любых подлостей, вплоть до убийства члена семьи императора. Эти козлы даже не подозревают, до чего доведёт Россию их тупость и чванство. Так что идти официальным путём, используя авторитет великого князя, нельзя. Прекратить войну, используя мои знания истории этой войны, не получится. Я совсем не знал деталей Первой мировой войны, за которые можно было зацепиться, чтобы нанести поражение немцам. Ну что я там знал об этой великой войне – то, что она началась в 1914 году с покушения в Сербии на наследника императора Австрии. За австрийцев вступилась Германия, и началось мировое безумие.

Русские ввязались в эту бойню из-за братьев-славян и, конечно, чтобы освободить от басурман святое место – Царьград (Константинополь). Ну, проливы и прочие бонусы к этому святому делу просто прилагались. Французы исторически враждовали с Германией, и в настоящее время главные противоречия были по судьбе Эльзаса и Лотарингии. Ну а Великобритании Германия наступила на экономическую мозоль. Начала делать товары качественнее и дешевле, чем англичане. Элита англосаксов была в ужасе, они понимали, что если так пойдёт и дальше, то скоро от мировой империи ничего не останется. Англичане народ деятельный и хитрый. Поэтому они, запихав подальше свои противоречия с Россией и Францией, иезуитскими методами инициировали создание военного блока Антанта. А затем этот военный союз ввязался в войну с Германией, дряхлеющей Австро-Венгрией и их союзниками. Наверняка, чтобы организовать эту бойню на континенте, именно английские джентльмены из МИ-6 организовали в Сараево убийство наследника австро-венгерского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда сербским гимназистом Гаврилой Принципом. Австро-Венгрия не стерпела убийство своего будущего правителя сербским националистом, начала репрессии в своей провинции. Поставила ультиматум Сербии. Ну, а на помощь «братушкам» выступила Россия. А затем подтянулись и все остальные участники этого мирового безумия.

Дальше я вообще не знал, как шла эта война, а из самых крупных событий слышал только о гибели армии Самсонова в Восточной Пруссии и о Брусиловском прорыве. Разве можно с такими знаниями мечтать о помощи нашим генералам сведениями из будущего. Нет и ещё раз нет. А разработать для предков какое-нибудь чудо-оружие? Тоже нет! Хоть я и технарь, но в микроэлектронике, а в это время ещё даже транзисторов не изобрели. Конечно, могу на основе существующих в этом времени материалов и радиоламп собрать паршивенькую радиостанцию, но не более того. Да, в общем-то, подобные устройства уже существуют в этой реальности. Так что ничего нового и прорывного я предкам предложить не могу. Систему организации производства? Но организация заводов и научных лабораторий это длительный процесс, и на ходе войны он не скажется. К тому же через год к власти придут коммунисты и меня по-тихому прикончат в Перми. Мысль об этом так возбудила, что я начал думать о своих дальнейших действиях агрессивно. О том, как самому организовать что-то типа «эскадрона смерти» и физически устранить известных мне организаторов будущих революций.

Метод точечных силовых действий при детальном рассмотрении показался наиболее перспективным, учитывая небольшой промежуток времени, который мне дан судьбой. Проблема была в том, что эффективно действовать могла бы только достаточно крупная, решительная и замкнутая структура, что-то типа КГБ. А с несколькими сподвижниками, которых, пользуясь авторитетом великого князя, наверняка можно найти, бороться с разветвлёнными подпольными организациями было нереально. У царя были силовые структуры, и что, помогло это ему? Переиграли ведь подпольщики всяких там жандармов и полицейских, и это показала история. Так что помогать царским, уже порядком прогнившим структурам бессмысленно. Основная масса революционеров (тех, о ком я слышал) находится за границей, и официальным структурам достать их там практически нереально, тем более в Германии. И даже если в некоторых странах правительства пойдут навстречу России, арестуют и депортируют указанных мной врагов империи, то наш же суд отправит их просто-напросто в ссылку. И будут они там спокойно готовиться к предстоящей революции. Так что надеяться на государственную машину, которая спасёт великого князя от расправы, нет никаких оснований. Как говорится – спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

На улице уже стемнело, а я как заведённый ходил по комнате и всё не мог гарантированно придумать, как отвести великого князя от той участи, которая приготовила ему злодейка-судьба. Уже совершенно безумные идеи начали мелькать в моём воспалённом мозгу. Вроде того, что послать к чёртовой бабушке Петроград, дом Романовых, всю эту гнилую империю и стать великим ханом Кавказа. Преданные нукеры у меня имеются, не зря же великий князь больше года был командиром Кавказской туземной конной дивизии. В долговременной памяти остались многие эпизоды службы в этой дивизии. Конечно, в первую очередь запоминающие случаи, в которых мои джигиты резали головы австриякам. Не зря враги, да и свои, в общем-то, тоже называли Кавказскую туземную дивизию дикой. Не понимали европейцы таких методов ведения войны, считали их дикими. Вот если человека разорвало на части гаубичным снарядом, то это нормально – цивилизованно, а если голову отрезали кинжалом, то это дикость. А ещё просвещённые европейцы считали дикими, доблесть и смелость, проявляемую моими джигитами. Не укладывалось у них в головах, как может солдат по своей инициативе идти на такие риски. А на самом деле всё было элементарно – в дивизии служили только добровольцы. Люди, которые получали кайф от риска и от возможности наконец повоевать всласть. Только воины от природы шли добровольцами в Туземную дивизию. Ведь по российскому законодательству мусульмане, уроженцы Кавказа и Закавказья, не подлежали призыву на воинскую службу. Лишь 23 августа 1914 года из добровольцев-мусульман была сформирована Кавказская туземная конная дивизия.

Автоматически я начал вспоминать людей, которыми командовал, будучи комдивом Туземной дивизии, а впоследствии командиром 2-го Кавалерийского корпуса. Проводил, так сказать, ревизию долговременной памяти Михаила Александровича. Самый большой блок в этих воспоминаниях занимали три человека. Прежде всего, конечно, это мой адъютант по должности, а фактически порученец и доверенное лицо в среде мусульман Туземной дивизии, Марат Алханов. Лихой джигит, готовый для своего командира сделать всё что угодно, к тому же знающий, как обращаться с добровольцами-мусульманами. Гасил их недовольство на корню. А кавказцы, хоть и нечасто, но, бывало, были недовольны моими приказами. По их мнению, я был очень мягок к врагам и зачастую не добивал уже обречённого противника. Не понимали горцы, что я жалел их же, а не врага. В некоторых ситуациях, чтобы добить австрияков, нужно было положить такое же количество моих джигитов, если не больше. Естественно, я это не хотел. Поэтому когда видел, что австрийцы начинали напоминать загнанных в угол крыс, я давал им возможность бежать.

Вот, например, когда дивизия держала проходы в Карпатах, то 2-я бригада (состоящая из Татарского конного и Чеченского полков) заманила в одно сквозное ущелье целый полк венгерских гусар. Они попали под перекрёстный огонь наших пулемётов. Потери венгров были страшные – в первые десять минут нашего огня было выбито процентов восемьдесят гусар. Но было в этом ущелье одно место, защищенное от пуль. Вот там выжившие гусары и сконцентрировались. Но всё равно, хоть австрияки и находились в мёртвой зоне от ружейно-пулемётного огня, положение их было безнадежным. Вопрос времени и наших потерь – нужно было под огнём противника забраться на гору, с которой открывался прекрасный обзор на позиции венгров и перещёлкать всех этих опереточных вояк. Мои джигиты стрелять умели и по горам лазили прекрасно, а сделать это под огнём противника – так об этом они могли только мечтать.

Ведь в их родных аулах будут складывать песни о погибшем герое. Так вот, я многим из них в этом бою не дал возможности стать героями. Приказал снять пулемёты с позиций у горловины ущелья и этим по существу открыл путь для отступления остаткам вражеского кавалерийского полка. Правда, перед этим парламентёр предложил австрийцам сдаться, но гордые венгерские гусары решили лучше умереть, но не нарушить своей присяги. Многие из этих гусар действительно погибли, когда вырывались под нашим ружейным огнём из ловушки, но нескольким десяткам венгров всё-таки удалось вырваться из этого ущелья смерти. Итог этой операции – Австро-Венгрия лишилась больше тысячи хороших бойцов, наши потери: двое раненых и ещё обида моих джигитов на то, что их командир не дал возможности многим достойным воинам героически погибнуть.

Обида ребят, конечно, быстро прошла, когда я по совету Марата, разрешил джигитам в течение двух часов собирать трофеи.

Потом сам ругал себя, что дал этим детям гор слишком много времени для грабежа. Уже через час, когда я проезжал мимо места, на котором мы пулемётным огнём тормознули обоз венгров, то ужаснулся. Целых повозок там уже не было, были кучи тлеющих деревяшек и множество трупов лошадей без сбруй и полураздетых людей, по которым совершенно нельзя было определить, что они были когда-то гусарами. А ещё я увидел несколько торчащих из щебёночных куч пик, на острия которых были нанизаны отрезанные головы. А вот по ним сразу можно было определить, что они принадлежали австрийским гусарам – усатые, в форменных головных уборах. Жуть, одним словом! Вот по таким фактам зверства дивизию и прозвали Дикой. А зверство тут однозначно имело место, так как по следам крови и застывшему выражению ужаса можно было утверждать, что головы отрезали у ещё живых людей. Кстати, и пленных в этом бою не было. Я был в шоке, но срываться и показать себя «мямликом» перед офицерами и всадниками конвойной сотни не имел права. Ведь всё-таки я был комдивом, великим князем, генералом и представлял правящий дом Романовых. Это уже под вечер пошёл к начальнику штаба дивизии, Половцеву, успокаивать свою совесть алкоголем. Мы с Петром Александровичем выпили имеющуюся у него бутылку шустовского коньяка. И это в нарушение сухого закона, введенного в империи после начала войны.

Начальник штаба Туземной дивизии Половцев Петр Александрович был второй человек, который отложился в долговременной памяти великого князя. Уважал его Михаил Александрович (я, как правопреемник, получается, тоже), и больше даже не как стратега, а как человека, который держит всё под контролем и улаживает любые проблемные ситуации. Хотя и как стратег он был хорош. Операции, в которых принимала участие Кавказская туземная дивизия, были спланированы безукоризненно. Этих операций было немало, и в первую очередь это конные атаки у городков Доброполе и Гайворон. А ещё в Петре Александровиче явно присутствовала командирская жилка. Не терялся он при резкой смене ситуаций, был твёрд и мог вести за собой людей. Не зря же он до штабной работы был командиром Татарского конного полка. Поэтому, когда меня назначили комкором 2-го Кавалерийского корпуса, я без колебаний предложил утвердить командиром Туземной дивизии Петра Александровича. Николай II внял моей рекомендации, и Половцева назначили командиром Кавказской туземной дивизии и вдобавок присвоили высокое генеральское звание. Что Пётр Александрович хороший комдив, показали недавние действия дивизии в ходе «Брусиловского прорыва».

Третьим офицером Кавказской туземной дивизии, который запомнился великому князю, был полковник Попов Николай Павлович. Он занимал непонятную для меня должность контролёра. Не терплю, когда мне что-то непонятно, и я с пристрастием начал просматривать долговременную память, чтобы всё-таки выяснить, чем же запомнился великому князю этот полковник с хитрым прищуром глаз на простом добродушном лице. По изученной информации выходило, что Николай Павлович выполнял функции офицера контрразведки, но не только. Пожалуй, главное, чем он занимался, это разрешениями противоречий между различными группами людей. А их была масса. Ещё бы, ведь в дивизии служили представители нескольких десятков национальностей и зачастую исторически враждебные друг другу. По вере тоже не было единообразия – девяносто процентов были мусульмане, а десять процентов православные. И я думаю, не очень приятно было всадникам-мусульманам, что офицеры в основном были православные. Кроме этого раздражителя, присутствовал ещё один мощный фактор для раздрая в рядах дивизии. А именно то, что среди всадников дивизии были представители двух враждующих между собой ветвей мусульманства – суннитов и шиитов. Большинство было из суннитов, но имелись и шииты. Особенно их было много в Татарском полку, сформированном в основном из выходцев граничивших с Ираном волостей.

Одним словом, не воинское формирование, а кавалерийский пороховой погреб. И он обязательно бы взорвался, если бы не Николай Павлович и его служба. Не знаю, какими мерами, но полковник добился, что отличительной чертой внутренней жизни Кавказской туземной конной дивизии стала особая морально-психологическая атмосфера. Которая во многом определяла отношения между офицерами и всадниками. Так, важной особенностью всадника-горца было чувство собственного достоинства и полное отсутствие какого-либо раболепства и подхалимства. Выше всего ценились не чины и звания, а личная храбрость и верность. Характерной чертой отношений в офицерской среде дивизии было взаимное уважение лиц разных вероисповеданий к верованиям и обычаям друг друга. В Кабардинском полку, в частности, адъютант подсчитывал, сколько за столом офицерского собрания находилось мусульман и сколько христиан. Если преобладали мусульмане, то все присутствующие оставались по мусульманскому обычаю в папахах, если же больше было христиан – все папахи снимали. Николай Павлович и его служба добились невероятного результата – из своевольных горцев, по существу абреков, получилось дисциплинированное воинское соединение. Со своей шкалой ценностей и приоритетов. Правда, не удалось полковнику коренным образом изменить характер горцев. Храбрость всадников совмещалась с их первобытными нравами и с крайне растяжимым понятием о «военной добыче», что тяжело отзывалось на жителях районов, занятых полками дивизии. Одним словом, Палыч (именно так я звал полковника Попова) был самородок и великий кадровик. Вот только он действовал очень своеобразно. А если прямо сказать, то варварскими методами – самые буйные, не подчиняющиеся дисциплине всадники просто-напросто куда-то исчезали. И при этом не было эксцессов со стороны их друзей или, допустим, сослуживцев. Среди них распространялся слух, что пропавшего забрал шайтан, и если начнутся его поиски, то та же участь постигнет и его товарищей, братьев и вообще всех родственников до седьмого колена. И эти слухи шли не абы от кого, а от полковых мулл. Скорее всего, этих людей подбирала для дивизии тоже служба Палыча. Как-то в разговоре с полковником Поповым по поводу исчезновения из дивизии одного из всадников я высказал недоумение по поводу дезертирства такого храброго джигита. На что мне Палыч, ничуть не смущаясь и не приукрашивая действительность, как своему, объяснил:

– Понимаете, Михаил Александрович, я стою на страже империи, а тут какой-то абрек мамой клянётся, что сначала будет резать неверных в Галиции, а потом и до Петрограда доберётся. И ладно, если бы это был обкурившийся анаши нищеброд, тогда чёрт с ним, всё равно на войне наркоманы долго не живут – поймает австрийскую пулю в первой же вылазке. Но нет, ненавидящий всех не истинных мусульман джигит был хороший солдат, грамотный и хитрый, к тому же харизматическая личность. За таким вполне могут пойти малообразованные всадники. Вот и пришлось его по-тихому устранить.

В первый момент его признание привело великого князя в шок, потом этот рафинированный интеллигент подумал: «А что ты хочешь, людей с совершенно другим менталитетом и верой заставлять проливать кровь за православную державу? Другими методами невозможно держать в узде более девяти тысяч необразованных горцев». Эта мысль несколько успокоила душу Михаила, но всё равно тяжёлый осадок остался. Зато меня это воспоминание привело в восторг. Ещё бы, значит, есть знающие великого князя деятельные люди без сантиментов, которые реально могут помочь навести порядок в клоаке, в которую превратилась Российская империя. И в конечном счёте спасти от неминуемой гибели миллионы русских людей. Да, я уже начал мыслить такими категориями. Начал думать не только о себе, но и о стране, которая курьерским поездом неслась в бездну.

Начал примерять к себе роль попаданца, который шутя меняет историю, и в конечном счете во всех фантастических книжках, которые я читал в той реальности, оказывается в шоколаде. Мои фантазии на эту тему продолжались довольно долго и прекратились только от постороннего звука, отрезвившего размечтавшуюся натуру попаданца. Звук для рождённого в конце XX века был очень необычен – били литаврами стоявшие у стены большие часы. Я насчитал двенадцать ударов – значит, сейчас полночь, а правильная мысль, каким методом направить историю в нужном направлении, так и не пришла. А когда в голове появилась фраза: «Уж полночь близится, а Германа всё нет», я понял, что пора заканчивать марш-бросок по периметру комнаты. А то от навалившихся проблем и маразматических мыслей крыша, тем более чужая, совсем съедет. Утром, ещё раз всё продумаю и только потом начну действовать. Как говорил один мой приятель – с утра плавней получается и косяков меньше.

Глава 4

Я, естественно, не пошёл в нашу с Натальей спальню, а устроился прямо на диване. Славу богу, две небольшие декоративные подушки были, да и плед имелся. Хотя спал одетый и на неудобной подушке, но благодаря армейской школе выспался и встал как штык в восемь часов. Как делал это в Пущино, после того как устроился работать в НИИ Мозга. И так же как у себя дома, после того как встал, разделся догола и начал делать зарядку, предварительно, конечно, зайдя в примыкавший к комнате санузел. Металлическая раковина и торчащий прямо из стены кран с холодной водой там был, ватерклозет тоже, а вот душа или ванны нет. Но я всё равно радовался, что попал в тело великого князя, а не в среднестатистического подданного Российской империи. А то пришлось бы в туалет бегать на улицу, а умываться из ведра или в лучшем случае под струёй, льющейся из ковшика. И хорошо если рука, держащая этот ковшик, принадлежала бы слуге или молодой красавице жене, а не старой карге, которая является твоей законной супругой.

Я спокойно сделал зарядку, оделся, привёл себя в порядок, а обслуживающий персонал так и не давал о себе знать. Наверняка они уже давно встали, я ещё в восемь часов слышал доносящиеся из коридора приглушенные звуки уборки. Но великого князя никто не беспокоил. Господа, наверное, привыкли спать до десяти-одиннадцати часов, и обслуживающий персонал не смел их побеспокоить. А я смиренно ждал появления хоть кого-нибудь до девяти часов, но, когда часы пробили девять раз, не выдержал. Вернее, желудок возмутился таким пренебрежениям к его нуждам. Как так, уже девять часов, а он не получил свою утреннюю порцию калорий, в виде чашки кофе и маминой котлетки! Вот тогда великий князь, ставший рабом желудка, вышел из комнаты в поисках пропитания.

Направился я в сторону доносившихся звуков перепалки, они шли с первого этажа. Шёл в нужном направлении, так как, уже спускаясь по лестнице, начал улавливать фразы, произносимые пронзительным женским голосом. А через несколько мгновений смог определить, кому принадлежит этот голос. Конечно, Глафире – первому человеку, которого я увидел в этой реальности. Мамочке, можно сказать. Вот у неё я и получу свою котлетку. Этот крик желудка заставил меня ускориться, и вскоре я смог лицезреть саму Глафиру. Она, стоя в коридоре у открытой двери в какую-то комнату, пронзительным голосом высказывала своё нелестное мнение о безруких козопасах, приготовивших такой расстегай к завтраку самого Михаила Александровича, только что приехавшего на побывку с фронта. Там он, в отличие от всяких бездельников, окопавшихся в тылу на хлебных местах, гоняет германца, а не жрёт от пуза хозяйских харчей.

Во время своего обличающего монолога Глафира невзначай повернулась и увидела меня. Тут же раздался какой-то булькающий звук, наверное, так Глафира сглатывала от неожиданности. Развернувшись окончательно в мою сторону, она воскликнула:

– О боже! Михаил Лександрович, вы встали! А что же не нажали кнопку звонка? Ах да… вы же забыли многие детали нашего быта! Извиняйте, государь, сейчас кушать вам подам! Вы где будете завтракать, в столовой или у себя в кабинете?

Если бы я ещё знал, где в этом особняке находится столовая, то, может быть, выбрал бы и её, а так пришлось руководствоваться только догадкой, что кабинет это, по-видимому, та большая комната, где я ночевал. Поэтому буркнул:

– В кабинете, конечно!

После чего, не говоря больше ни слова, повернулся и направился обратно. Надо было соответствовать человеку с голубой кровью в общении с прислугой. Именно так вёл себя герцог с дворовой челядью в просмотренном мной недавно фильме. На самом деле мне хотелось поговорить с Глафирой – выяснить, очнулся ли мой секретарь Джонсон и всё-таки узнать, чем потчуют на завтрак великого князя.

Мой желудок мучился ожиданиями недолго. Буквально через несколько минут после того, как я пришёл в своё, можно сказать, логово, в дверь постучали, и после моего разрешения войти она распахнулась. И началось представление, которое можно увидеть только в кинокомедии – внос завтрака суперкрутому олигарху. Человек пять здоровых мужиков участвовало в этом спектакле. А принесли-то они два яйца, каждое в специальной вазочке, небольшую тарелку перловой каши, чай в подстаканнике и два больших блюдца. В одном лежало несколько пирожков, в другом два кусочка белого хлеба. Точку в этом представлении поставила Глафира. Она вошла последней, торжественно неся небольшую серебряную ёмкость с вареньем. Которую победно установила в центре круглого столика, расположенного рядом с диваном (моей лежанкой прошедшей ночью). Мой желудок, разочарованный предоставленными калориями, заставил меня обиженно воскликнуть:

– А кофе?

На что получил немедленный ответ Глафиры:

– Дохтур запретил подавать вам кофею! Сказал, что пока идёт обострение язвы, утром подавать только каши, чай и можно яйца всмятку. Про выпечку он ничего не говорил, вот я и положила вам несколько пирожков с яблочками, а то совсем кушать-то нечего.

Желудок обречённо притих, дав мне возможность узнать у экономки вещи, не связанные с питанием. Я, стараясь быть невозмутимым и не очень заинтересованным, как бы между прочим спросил:

– А скажи-ка, Глафира, мой секретарь Джонсон проснулся уже после лечения его доктором?

– Да уже час назад приносила ему завтрак. Накинулся на пирожки, как живоглот какой-нибудь. И кофею целых три чашки выдул. Бодренький он, и не скажешь, что вчера чуть ли не при смерти был.

– Это хорошо! Тогда, Глаша, зайди к нему и приведи его сюда, а то после вчерашнего падения в каретном сарае и лечения его морфином он тоже может потерять память и не найти моего кабинета.

– Как же, такой живоглот потеряет… – буркнула Глафира, но тут же повернулась и вышла, тихонечко закрыв за собой дверь кабинета.

Как только экономка вышла, власть над моей сущностью взял желудок. И я, подвинув к столику стул, тут же накинулся на принесённые яства. А они для меня (что бы я ни думал) действительно были яствами. Я первый раз в этом теле насыщал свой непомерно требовательный желудок. Смолотил всё в течение минут десяти. Потом сидел и мучился, всё думал, не пойти ли мне опять на кухню и потребовать, чтобы повторили завтрак. Ну, хотя бы чтобы выделили с десяточек пирожков. Очень они мне понравились. Князь я или не князь – имею право нажраться от пуза тем, что мне понравилось. Я уже хотел плюнуть на все условности и пойти на кухню, как в дверь кабинета тихонько, весьма вежливо постучали. Я крикнул, чтобы заходили. И когда дверь открылась, увидел незнакомого господина лет тридцати. За ним стояла Глафира. Нетрудно было догадаться, что она привела моего секретаря Джонсона, и мне предстоит довольно непростой разговор. И кстати, повод потребовать пирожки был очень неплохой. И я требовательным тоном скомандовал:

– Глафира, быстро неси сюда побольше пирожков и самовар чая. Разговор у нас будет долгий, и предупреди там всех, чтобы не беспокоили.

Когда Глафира ушла, я нейтральным тоном пригласил Джонсона проходить. Затем коварно предложил усаживаться на привычное место. Я же не знал, кто же на самом деле ко мне пришёл – или это настоящий Джонсон, или его тело, в которое вселилась сущность моего друга и виновника того, что я вынужден изображать великого князя. Тест Джонсон успешно провалил – слишком долго озирался и выбирал место, где ему сесть. Потом, прикинув, что он секретарь князя и должен находиться невдалеке от работающего патрона, решительно передвинул стул, стоящий у круглого стола, к письменному и уселся на него. «Хм… – подумал я, – а об этом я и не подумал – может быть, этот стул всегда там стоял и это любимое место секретаря князя. А может быть, это хитрый ход Каца, чтобы проверить, настоящий ли сам великий князь, или это перевоплощение его приятеля? Если это настоящий великий князь, то он каким-либо образом выразит своё удивление поступком секретаря. А если это такой же попаданец, как он сам, то воспримет всё как должное. Хотя действие Джонсона со стулом весьма напоминало хитрожопость Каца, но я промолчал, сохраняя своё инкогнито. Завёл дежурный разговор о его самочувствии после вчерашнего происшествия. Так продолжалось до того момента, пока не принесли заказанные мной пирожки, две большие фарфоровые чашки и самовар со стоявшим на нём небольшим заварочным чайником. После того как всё это поставили на круглый стол и челядь удалилась, я, уже уверенный, что Джонсон это мой друг Александр Кацман, вселившийся в тело секретаря, чтобы вытащить своего приятеля-бедолагу из временного плена, широко улыбаясь, воскликнул:

– Ну что, Кац, задумался, пожрать на халяву, что ли, не хочешь? Греби сюда, таких пирожков ты больше нигде не попробуешь! Хоть напоследок подкормимся с великокняжеского стола. Я уже на антикварном диване поспал, с дамой из высшего света побеседовал, пора и честь знать. Сейчас попьём чайку с элитными пирожками, и можно сваливать домой, в наше время! В процессе чаепития и расскажешь, что нужно делать, чтобы закончить этот эксперимент.

Саша ничуть не удивился, что его разоблачили, а каким-то печальным голосом начал вещать:

– Ты молодец, Мишка, не унываешь! Но только нет у нас теперь дома, всё исчезло – испарилось! Я поэтому здесь и появился, так как понял, что дело труба!

– Как труба? Ты что такое говоришь? С нами-то ладно – жертвы неудачного эксперимента, а что может произойти с миром, с другими людьми?

– Что, что… Я же говорю тебе, что наша реальность испарилась! На смену пришла совершенно другая. Хорошо, что я заметил изменения после того, как ты исчез в ходе эксперимента, и успел свалить сюда к тебе, а так бы тоже испарился.

– Убей, но ни хрена я тебя не понимаю, Кац! Объясни убогому сей научный высокоинтеллектуальный бред!

– Да ладно, всё ты понимаешь, я же знаю, что любишь научную фантастику. Наверняка читал, как изменился мир после того, как на машине времени один деятель посетил прошлое. Он там инстинктивно прихлопнул комара, а когда вернулся в своё время, то всё изменилось – дома, машины, и даже жена была другая. Вот и в нашем случае произошло похожее. Из-за грозы и взрыва шаровой молнии произошёл колоссальный скачок напряжения в сети. В это время хронограф погрузил твоё сознание в накопитель для детального исследования долговременной памяти объекта. И вследствие технического сбоя эксперимент вышел из-под контроля. Непонятно по какому физическому закону, но произошёл сдвиг временной константы, и сознание переместилось в тело объекта, череп которого изучался. С обоснованием возможности переноса во времени ментальной энергии будущие физики и математики, думаю, разберутся. Я в эти математические дебри даже лезть не буду, всё равно запутаюсь, школа не та. Но то, что сознание инициировалось именно в конкретной точке, я объяснить, думаю, в состоянии. Когда проходил эксперимент, все его этапы записывались компом. Там есть шкала, по которой можно судить о временном отрезке, когда сканируется долговременная память объекта. Так вот я смог вычислить, в какой день ты попал в тело великого князя, после чего пошла волна изменения реальности. Когда ты исчез из кресла, пропал и череп из камеры хронографа. У меня, конечно, случился шок, и я подошёл подышать свежим воздухом к окну и там чуть в осадок не выпал. Представляешь, напротив нашего института высилось громадное здание, а по улицам разъезжали автомобили совершенно незнакомых мне марок.

– Так это из-за меня всё, что ли? Я же ничего, в общем-то, и не делал, чтобы изменить историю. Только размышлял, как бы избежать участи, уготовленной историей великому князю. Ну, может быть, конечно, ночью и прибил инстинктивно пару комаров, мешающих спать. Здесь же нет москитных сеток, приходится вручную отбиваться от кровососов. И за это исчез без следа и я, и наш мир – нелепо всё это.

– А что тут нелепого? Ты своими действиями изменил историю. Твои папа и мама не встретились, вот ты и исчез. Череп Михаила Александровича пропал, так как он выжил в Перми, а может быть, вообще там не был. Так что история изменилась, и возвращаться нам некуда.

– Так ты-то что начал дёргаться? Сидел бы в Пущино и делал бы свою диссертацию. Какая тебе к черту разница, какие автомобили ездят и откуда новые дома появились.

– Да если бы всё было бы так просто и линейно… Скорее бы всего, наш институт тоже бы исчез, и я вместе с ним. Во-первых, архитектурно наше здание совершенно не вписывалось в стиль появившихся зданий. Во-вторых, у меня самого начали происходить изменения – когда всё было подготовлено и я сел в кресло, чтобы последовать за тобой, у меня уже испарились левая рука и часть ноги. Интересно, что исчезаешь ты не сразу, а постепенно и без всякой боли. А вблизи хронографа процесс идёт гораздо медленнее. Наверное, поэтому здание нашего института ещё стояло в том изменяющемся мире. Но мне стало ясно, что долго так не продлится, поэтому я включил форсаж и сделал всё для переноса личности в другое время, максимально быстро.

– Саня, ты меня хоть убей, а я не понимаю, как ты мог без помощи компьютера провернуть эту операцию. Оператор же должен сидеть у компа, чтобы процесс пошёл. Да и скачок напряжения как ты мог организовать?

– А тут судьба пошла мне навстречу. Помнишь Юрку-электрика?

– Ещё бы! Это мой кореш, он мне литр смеси номер три (технический спирт, дистиллированная вода и вишнёвый сироп) должен!

– Так вот, он перед концом рабочего дня делал обход и зашёл в лабораторию. Я его за остатки твоего спирта подрядил на помощь в проведении эксперимента. И ещё пообещал, что его долг тебе беру на себя. Парень рубит в компьютере и отлично понял, что нужно делать, после того как я сяду в кресло. Он и наш большой лабораторный конденсатор соединил с хронографом. В нужный момент тот должен был дать большой импульс тока. Когда я сел в кресло и начал надевать шлем, то заметил, что левая рука и нога начали исчезать. Хорошо хоть голова оставалась целая, и я смог скомандовать начать эксперимент. Так что, Михась, мои мама и папа тоже не встретились, а может быть, они сами не родились в той реальности. Так что мы с тобой существуем только здесь и в этих самых телах.

– Ну, ни фига себе, вот это мы с тобой замутили историю! Получается, что если хотим жить и дальше, то обязаны не допустить в России революций. Ты хоть думал над этим, и что предполагаешь нам следует делать?

– Судя по тому, что череп великого князя исчез из камеры хронографа, его не убили в Перми. Мне кажется, что когда я здесь появился, череп Джонсона тоже должен испариться. Это говорит о том, что история пошла другим путём, и вполне возможно, никаких революций и не было. Но, к сожалению, теперь мы это не узнаем. Да и вообще всё наше знание истории, начиная с сентября 1916 года, лучше всего забыть. Легче будет жить в этом мире.

– Ага, скажешь тоже, забыть, и Ленина с Троцким, и Керенского с князем Львовым и прочими деятелями, развалившими страну – да не в жизнь! Только мы это забудем, вольёмся в местный бомонд и будем жить тихой нормальной жизнью, как история сделает кульбит, все эти фигуры вернутся и нас кончат не в Перми, а, допустим, здесь, в Гатчине.

– Так что, ты предлагаешь начать охоту на тех, кто нам известен и участвовал в организации революций?

– Да нет, это бесперспективно! Во-первых, мы всех не знаем, а во-вторых, даже кого и знаем, вряд ли сможем достать где-нибудь за границей, даже пользуясь моей громкой фамилией. Царская охранка не смогла достать, а тут два дилетанта что-то пытаются сделать.

– Так что ты тогда мозги канифолишь? Свалим из России в Штаты и заживём там как белые люди. Поучаствуем в промышленной революции, глядишь, первые и компьютер изобретём. Не стоит лезть в политику и во всякие там разборки, не наше это. Наука, вот ради чего стоит жить. Ты человек богатый, на первое время нам бабла хватит, а затем наступит мой черёд генерировать научные открытия, за которые буржуины будут писать кипятком и отваливать кучу денег. Ты представляешь, здесь ещё даже пенициллина нет, так что с моими знаниями тут весь мир открыт.

– Думал я над вопросом эмиграции из России, но пришёл к выводу, что это бесполезно. Коминтерновские ребята достанут в любой точке мира. Большевики ни за что не забудут, что где-то обитает легитимный претендент на российский престол. Да и буржуины спокойно жить не дадут, всё время будут уговаривать стать знаменосцем борьбы против коммунизма. Вот ты да, спокойно можешь жить на Западе – никому Джонсон как политическая фигура не интересен.

– Да ладно, Михась, ты же знаешь, я тебя не оставлю! Вместе попытаемся решить эту проблему. Мы же, в конце концов, дети XXI века и собаку съели во всяких интригах и комбинациях. Ты, я знаю, во всяких там стратегических игрушках, очень даже преуспел. Ну а я на своём поприще разных интриг насмотрелся. Так что ничего, прорвёмся!

– Да, Кац, точно прорвёмся! Это и не только по исчезнувшим черепам понять можно, но и потому, что в богом забытом, драном Пущино появились громадные здания, а по улицам ездят шикарные тачки. Значит, получается, что страна богатая и не было в ней таких потрясений, как в нашей России. И экстраполируя это на нас, мы получаем то, что двум дилетантам от политики и управления что-то сделать удалось. Давай бери пирожки! Сейчас перекусим и начнём строить нашу диспозицию и воздушные замки.

Пирожки исчезли стремительно, Саша тоже распробовал их вкус и, видя рвение, с каким я их поедаю, подналёг на это роскошество, чтобы хотя бы догнать меня.

– Это тебе не наша институтская столовка, – произнёс я, когда пирожки уже закончились, при этом удовлетворённо поглаживая себя по животу. После этого началась наша мозговая атака на решение поставленной историей задачи.

Во-первых, мы начали прикидывать наши возможности, чем всё-таки располагаем. Получалось, что практически ничем. Политическим влиянием как великий князь, так и его секретарь Джонсон не обладали. Наработанных связей в жандармерии, полиции и других госструктурах не было. Даже в армии Михаил Александрович мог рассчитывать на поддержку только одной Кавказской туземной дивизии, где офицеры и всадники его хорошо знали и, в общем-то, боготворили. Да и с деньгами было не особо хорошо. Наличных практически не было, а чтобы реализовать, допустим, имение Брасово, нужна была уйма времени. Да и покупателей на недвижимость, в связи с войной, практически не было. Единственным плюсом в области финансов было то, что больших долгов не было. Одним словом, ничего существенного, за что можно было зацепиться в таком грандиозном деле, как изменение истории, не имелось. Поэтому если хотим жить, придётся цепляться за то, что есть, а именно за офицеров и всадников Дикой дивизии. Было решено, что любым путём эту самую Дикую дивизию следует к февралю 1917 года передислоцировать под Петроград, в ту же самую Гатчину. И в случае если не удастся умиротворить общество, использовать джигитов для наведения порядка. Вырезать к чёртовой бабушке временное правительство и весь Петросовет. Как Саша, так и я оперировали большими цифрами, и гибель нескольких тысяч человек меркла перед миллионными жертвами в ходе пролетарской революции и гражданской войны. Кац, как, впрочем, и я особо гуманизмом не страдали. Реалии жизни не воспитали в нас эту черту. А спрашивается, как можно было стать гуманистом во времена второго пришествия капитализма в Россию. Единственное, что можно было по этому вопросу поставить нам в плюс, это то, что к силовым кровавым мерам мы собирались прибегнуть только в случае безвыходной ситуации. Когда все другие действия не приведут к снятию революционной ситуации в России.

Как снять эту чёртову революционную ситуацию, было не очень понятно. Ясно было одно – всё усугубляется войной. Абсолютно точно, что Первую мировую войну нужно было как-то прекратить. Но мы понимали, что заключение сепаратного мира с Германией это фантастика. Во-первых, неясно, как это сделать, когда нынешняя элита России будет резко против этого. Во-вторых, союзники по Антанте сделают всё, чтобы этого не допустить. А возможности у их спецслужб для этого есть. Ухлопают сторонников этого курса на раз-два. Когда мы обсасывали эту безвыходную ситуацию, я в сердцах ругнулся и заявил:

– Вот, чёрт возьми, незадача! Какого рожна Николашка назначил командующим Западным фронтом Эверта? Если бы ни его нерешительность, то всё было бы иначе. Поддержи он своими действиями наступление Юго-Западного фронта генерала Брусилова, то немцы бы так же огребли, как и австрияки. Вон, в моей долговременной памяти сидит разговор с Брусиловым, тот камня на камне не оставил от страусиной позиции Эверта. Уже когда стала понятна позиция Эверта, сам Брусилов через его голову обратился к командующему левофланговой 3-й армией Западного фронта Лешу с просьбой немедленно перейти в наступление и поддержать его 8-ю армию. Однако Эверт не разрешил своему подчиненному сделать это, хотя возможность такая была. Резервы и материально-технические запасы имелись. Хороший удар привёл бы немцев к тому, что они бы сдались. У немцев и австрияков всё на соплях висит. И если бы в России не случилась революция, то они хрен бы продержались лето 1917 года.

– Михась, ну что ты всё мечтаешь? Всё как бы да если бы! Пускай положение хреновое, но реальное, вот и думай, как его улучшить, а не предавайся бессмысленным вздохам да ахам.

– Уж и помечтать нельзя, ишь, какой строгий секретарь. Нужно же ставить перед собой конечный результат, а мечты, может быть, и являются той задачей, к которой нам нужно стремиться.

– Какой? Воздействовать на Николая II, чтобы он снял командующего Западным фронтом Эверта? А ты уверен, что другой будет лучше? Я думаю, что сменой действующих лиц уже ничего не изменить. Если даже того же Брусилова назначить главнокомандующим вместо Николая II, то он не сможет повторить подобную наступательную операцию. Элемент неожиданности уже упущен, а немецкие генералы профессионалы и умеют делать выводы из чужих ошибок. До и мотивации воевать до победного конца у солдат практически нет – устал народ от войны.

– Да понятно всё! Что народ устал и не желает умирать за эту воровскую власть. Что финансы в заднице и уже рабочих рук не хватает, чтобы нормально обрабатывать землю. Всё катится в тартарары, и мы знаем это по истории, и я пересказывать её не буду. Глубинные причины нарастающего бардака нам не изменить. Что же делать? Времени до февраля, когда этот бардак станет необратим, осталось совсем немного. Единственный вариант не допустить февральских событий – это успехи на фронте.

– Почему, есть ещё один вариант не допустить временное правительство до власти. И этим вариантом являешься именно ты. Николай же отречётся от престола в пользу тебя, вот и нужно для пользы дела принять этот крест.

– Да ты что, Кац, какой из меня император?

– Как какой – законный, из рода Романовых! Если династия останется у власти, то вокруг дома Романовых поневоле сплотится основная часть элиты и вся армия. Да и союзники в конечном итоге поддержат эту рокировку, по крайней мере финансово. И не будут сильно давить, чтобы Россия вела активные боевые действия. Ты на словах скажешь, что будешь продолжать войну, но там будет видно, как дело пойдёт. Мы сядем в глухую оборону, и пусть там союзники бодаются с немцами и австрияками, а мы в это время народ будем умиротворять. Потихоньку распускать по домам возрастных солдат, выпустим манифест о земле. И займёмся твоим пиаром. Нам главное сейчас отсидеться, пока союзники Германию не придушат, а уже потом можно будет выходить в белом смокинге и требовать нашу долю контрибуций.

– Думаешь, так прокатит?

– Зуб даю, век воли не видать!

– Ладно, Саня, верю я в твоё иудейское чутьё, а теперь у тебя появилась и англосаксонская натура. Навешать лапши на уши и вынудить союзников таскать каштаны из огня. Ну что же, это я поддерживаю. Да, Саня… гремучая смесь получилась – Кацман плюс Джонсон. Ха-ха-ха!

Смеялись мы оба, так нас и застала моя жена Наталья. Наверное, такое общение секретаря её мужа с великим князем она увидела первый раз, поэтому и застыла в дверях, не решаясь войти в комнату. С трудом подавив истеричный смех, я всё-таки смог сказать более-менее серьёзно:

– Натали, душа моя, я вроде бы чувствую себя гораздо лучше после вчерашнего происшествия. Тут ещё Николай повеселил. Кстати, ты начала готовиться к отъезду в Англию?

– Дорогой, а может быть, не нужно спешить?

– Нужно, Наташа, нужно! Информация идёт всё тревожней и тревожней. Германские агенты разогревают народ, и скоро может начаться бунт. Вон Николай, который всё время находился в Петрограде, тоже говорит, что скоро начнутся беспорядки. Я уезжаю на фронт и хочу, чтобы вы с сыном были в безопасности. И пожалуйста, никому не говори, что вы с Георгием уезжаете в Англию. Всё нужно сделать быстро, тайно и тихо. У тебя рубли на счёте ещё остались?

– Конечно, на счёте в банке, Я практически и не пользовалась счётом. Хватало тех денег, что ты оставил на хозяйство, и тех, которые привозил управляющий имением Брасово. Мы же с Георгием графы Брасовы, вот и жили на доходы от нашей вотчины.

– Тогда так, все рубли снимай, конвертируй в фунты стерлингов и через управляющего переводи все их на наш счёт в Лондонском банке. Думаю, с уже лежащими там фунтами средств вам хватит надолго. И не только на безбедную жизнь, но и на содержание нашего замка Мебворт и на достойное образование для Георгия.

– Миша, ты так говоришь, как будто прощаешься с нами.

– Не придирайся к словам, на фронте все так говорят.

– Нет, ты что-то знаешь, а мне не говоришь. Ты стал какой-то другой, чужой! Скажи, у нас всё будет хорошо? Долго нам с Георгием находиться в Англии?

– Всё будет отлично, но только если будешь делать, как я говорю. Рассказать не имею права – дал слово, к тому же это государственный секрет. В Англии будете до окончания войны. И помни, я вас с сыном очень люблю и сделаю всё возможное, чтобы вы ни в чём не нуждались. И знай, время поджимает, и нужно как можно быстрее покинуть Россию. У меня сейчас совсем нет времени заниматься организационными вопросами вашего отъезда. Ты сама справишься с этим делом?

– Конечно! Наш управляющий возьмёт все технические вопросы на себя.

– Хорошо! Тогда немедленно выезжай в Питер и начинай заниматься этим вопросом. Извини, но у меня с Джонсоном сейчас сверхсрочная работа, связанная с безопасностью государства, и я не смогу тебя проводить в наш особняк. А вскоре я возвращаюсь в свой корпус, а значит, и в Англию не смогу тебя проводить. Но ты по этому поводу не раскисай – помни, я тебя люблю и все нынешние трудности временные. Будет и на нашей улице праздник. Кстати, когда приедешь в город, отправь водителя обратно в Гатчину. «Роллс-ройс» нужен будет Джонсону для деловых поездок. Понимаешь, дорогая, интересы государства требуют некоторых жертв. Да, и ещё, у меня из головы после вчерашнего удара молнии выпали многие бытовые детали. В частности, забыл, как зовут нашего управляющего. Кстати, он в Гатчине?

– Да, уже второй день дожидается, когда можно будет переговорить о делах. А зовут его Пётр Филимонович.

– Понял, тогда, если не трудно, перед тем как уехать, скажи ему, чтобы зашёл ко мне.

После, можно сказать, дежурного поцелуя, не очень довольная нашим разговором Наталья вышла из комнаты.

Глава 5

Кац во время этого семейного разговора скромно стоял у открытого окна. Когда жена ушла, он опять подошёл ко мне и уселся рядом на диване. Я, знавший своего друга и ожидая от него подковырок и стёба в стиле Пущино, тут же продолжил разговор о наших первоочередных задачах. И постарался занять мозг Саши, спросив:

– Слушай, Кац, а ты подумал, стоя у окна, чем же именно ты, живший в XXI веке, можешь помочь нашим в этой войне. Сам понимаешь, чтобы снять напряжение в обществе, нужны победы в этой войне. Глухая оборона вряд ли успокоит солдат, особенно тыловых и резервных частей. Вспомни историю. Именно среди тыловиков и матросов, не принимавших непосредственного участия в боях, были самые революционные настроения.

– Да я после того, как попал в тело Джонсона, только об этом и думаю. И знаешь, кроме мысли о том, чтобы наладить синтез пенициллина и некоторых других видов антибиотиков, ничего в голову не приходит. Ну не специалист я в военном деле. Да и технологию производства антибиотиков знаю, так как интересовался этой проблематикой, когда учился в универе.

Я, довольный тем, что Кац не иронизирует по поводу моего семейного положения в этой реальности, приободрил его, сказав:

– Да ты что! Неужели ты знаешь, как произвести такие ценнейшие препараты? Да это же охренительно! Ты даже и не представляешь, как это важно для русской армии, да и вообще для всей страны. Сотни тысяч солдат, которые умирали от не очень-то и опасных ранений, смогут выжить, если им вовремя вколоть тот же самый пенициллин. Вот я, к сожалению, ничем подобным похвастать не могу. Как говорил технический персонал нашего института – могу паять, а могу и не паять!

– Да ладно, Михась, прибедняться – ты вон в армии служил, командовать людьми можешь. Опять же в технике разбираешься. Для этого времени ты ценное приобретение. Если будут необходимые материалы, ты таких тут гаджетов можешь понаделать, что мама не горюй.

– Ага, разбежался! Я даже технологию производства полупроводников не знаю, а ты говоришь гаджеты! Говорят тебе – могу паять, а могу и не паять! А если подумать, то могу и хорошо впаять. Надо, кстати, отработать с этим телом мой фирменный хук слева.

– О-о-о… если начал вспоминать про хук слева, то значит, у тебя начинают наклёвываться какие-то интересные мысли. Колись давай!

– Слушай, Кац, ты химию хорошо знаешь?

– Какую, органическую или неорганическую?

– Ракетное топливо нужно изготовить. Конечно, не для баллистических ракет, а таких, которыми «Град» пуляет. Что-то типа «Катюши» хочу изготовить. Как ты сам понимаешь, из вооружения мы ничего существенного предложить не можем – школа не та. А вот что-то типа «Катюши» нынешняя российская промышленность производить сможет. Дело за малым – для ракет нужно топливо. В идее «Катюши», я думаю, нет ничего экстраординарного, и я вполне смогу донести местным инженерам принципы действия этой залповой пусковой установки. А вот об её ракетах ничего рассказать не смогу, в этом я пас. Сам понимаешь, если у нас получится разработать «Катюши», Россия может хорошо прижать даже Германию, не говоря уже об Австрии.

– Знаешь, а, пожалуй, можно попробовать спроектировать реактивный пороховой двигатель. Я ещё в школе увлекался ракетной техникой, даже в кружок юных космонавтов ходил. Так там нам рассказывали весьма подробно о реактивном снаряде М-13. И мы даже запускали небольшие пороховые ракеты на полигоне. Пороховые заряды для них готовили сами. Я чуть ли не дословно помню лекцию нашего руководителя и бывшего командира дивизиона «Градов» Семён Семёновича о первых советских ракетных системах залпового огня. А ещё он как-то раз рассказал о напалме. И не просто рассказал, а целую лекцию прочитал, как его изготовляют. Кстати, всё очень просто, и в начале двадцатого века это вполне можно сделать.

– Ну, Кац, ты просто ценный кадр. Как синтезировать антибиотики, знаешь, о ракетном снаряде для «Катюши» целую лекцию прослушал, да и напалм изготовить можешь. Только вот я одного не пойму, ты лекции о ракетных снарядах и напалме ещё в школьные годы слушал, и как ты сможешь вспомнить все детали, которые требуются для их производства.

– Ха, ты не знаешь Семёныча! Этот полковник в отставке так мог рассказывать и всё объяснять, что переданная им информация запоминается на всю жизнь. Не знаю, как уж военному, а как педагогу ему цены нет. Вот хочешь, я почти дословно приведу его слова об устройстве ракетного снаряда М-13.

– Давай, интересно послушать, что ты запомнил.

– Вот, пожалуйста – реактивный пороховой двигатель состоит из камеры, крышки-сопла, колосниковой решетки, порохового заряда, воспламенителя и стабилизатора. На наружной части обоих концов камеры имеются два центрирующих утолщения с ввинченными в них направляющими штифтами, которые удерживают снаряд на направляющей до выстрела.

– Ну, ты даёшь, Кац, – монстр просто!

– Да это ладно, вот историю я знаю плохо. В двигателе используется нитроглицериновый порох, а кто его знает, производился ли он в это время.

– Я тоже не знаю, но скорее всего, что производился. В конце концов, озадачим профессионалов, они что-нибудь придумают. Пиши давай в нашем плане действий этот вопрос срочно провентилировать.

– Кстати насчёт изготовления напалма тоже вопросы есть. Если замутить простейший, то тут всё просто – замешать бензин или керосин с загустителями из алюминиевых солей и органических кислот и можно выжигать немчуру в их окопах. Но такой напалм всё-таки менее эффективен, чем напалм «В», который прилипает даже к влажным поверхностям. Он даёт температуру сгорания 1200–1500 градусов против 900 у обычного напалма. Вот только для его изготовления нужен полистирол, а я не в курсе, производился ли он в 1916 году.

– Да наплевать на этот напалм «В»! Если у нас получится обеспечить русскую армию даже обычным напалмом, то немцам мало не покажется.

– А что ты всё немцы да немцы, австрийцев ты что, противником не считаешь?

– Конечно, считаю, но с Австрией у России счёт побед и поражений идёт в нашу пользу, а вот с Германией нет. Одна гибель армии Самсонова в Мазурских болотах чего стоит. Понятно же, что в столь сжатые сроки, даже пользуясь громким именем Михаила Романова, много «Катюш» или там большой объем напалма не изготовишь. Так что насыщать новым оружием нужно в первую очередь армии, сдерживающие германцев. Немецкие генералы вояки опытные, и когда наша армия применит несколько раз «Катюши» и напалм, то они вряд ли будут планировать большое наступление против Русской армии, тем более когда противник вроде бы не дёргается и сидит в глухой обороне. В то же время снимать части, чтобы перебросить их на западный фронт, страшно, а вдруг русские, применяя это страшное оружие в больших масштабах, пойдут в наступление. Так что пара дивизионов «Катюш» и с десяток тонн напалма могут решить наиглавнейшие в данный момент задачи. Не нарушая обязательств перед союзниками, дать возможность русской армии передохнуть. Так сказать, переформатироваться. А если Германия не будет перебрасывать свои дивизии на западный фронт, то мы вполне можем потребовать у союзников новых кредитов. Так как я буду инициатором разработки и применения этого оружия, то вполне могу просить брата, чтобы он именно меня назначил распорядителем этих новых кредитов. И тогда наконец появятся средства, чтобы создать подушку безопасности. Не денежную, конечно, а продуктовую. Это поможет избежать в 1917 году голодных бунтов.

– А где ты это всё хранить будешь? И охрана там нужна надёжная. Ведь история показала, что случилось с Бадаевскими складами. А тут если не подожгут, то натравят на эти склады пьяных матросов и дезертиров. Даже если охрана надёжная, от этих ребят трудно будет отбиться.

– Вот поэтому склад, а скорее всего несколько, нужно размещать не в самой столице, а в тихих пригородах. А на охрану поставить я уже даже знаю кого.

– Опять своих джигитов из Туземной дивизии? Они же кавалеристы, непоседы и не смогут длительное время охранять один стационарный объект. Начнут рыскать по окрестностям и беспокоить, а тем паче грабить местных жителей.

– Да не беспокойся, всадников-горцев на караульную службу я ставить не собираюсь, слишком сильный вой поднимется среди либералов. Джигиты действительно слишком заметны, тем более в тихих пригородах столицы. На это дело постараюсь передислоцировать под Петроград пару батальонов из Осетинской пешей бригады. Она придана Кавказской туземной дивизии и в ней можно набрать с тысячу спокойных, уравновешенных солдат. А ещё я хочу подрядить на караульную службу пластунов из 6-й Донской казачьей дивизии. Она входит во 2-й кавалерийский корпус, которым сейчас командует великий князь. Так что полномочий у меня хватит, даже не придётся беспокоить царя или вышестоящего командующего армией. Думаю, что при нынешнем бардаке можно будет по-тихому перебросить к столице пару тысяч человек. Это же не снимать с фронта целое соединение, тем более такое, как Дикая дивизия или 6-я Донская казачья дивизия. Судя по долговременной памяти великого князя, которая мне доступна, бойцы осетинской пешей бригады дисциплинированные солдаты, не склонные к буйству. А что касается пластунов, то это вообще нечто – сутками могут сидеть в засаде, при этом оставаясь незаметными для противника. Мимо караула пластунов даже мышь незаметно не проскочит. А их командир, есаул Платов, это образец русского офицера – смелый, исполнительный и обязательный. Что немаловажно, как осетин, так и казаков никаким агитаторам не удастся переубедить нарушить присягу. Эти ребята так воспитаны, что до конца будут выполнять приказы своих командиров. А так как я командир их корпуса, да к тому же великий князь из рода Романовых, то за точное выполнение моих распоряжений можно не беспокоиться.

– Растёшь, Михась, чувствуется, что голубые гены великого князя начали действовать на твою сущность. А если серьёзно, то мысль о создании продовольственной подушки безопасности весьма здравая. А ещё, по моему мнению, не нужно забывать о тактике действий конца XX века. А именно – разлагай и властвуй. Именно так Запад раздавил СССР. Вот и нам нужно подумать, как сначала разделить, а потом разложить всех этих социал-демократов.

– Да, Кац, всё-таки чувствуется в тебе влияние еврейских генов. По поводу твоего предложения хочу заметить, что у социал-демократов и так были противоречия. Но в их рядах в основном были идейные люди, которые ради своей великой цели наплевали на эти противоречия. Фанатов не купить и не разложить, но их можно обмануть. Подсунуть не менее великую цель. Так как среди социал-демократов было много евреев, то нужно предложить им сосредоточиться на исполнении чаяний их народа – на создании государства Израиль. Союзником в этом готов стать великий князь Михаил Романов. Да после того как ты доведёшь до руководства, допустим Бунда, предложение великого князя, то многие социал-демократы из противников Романовых станут их союзниками.

– А почему я? У меня же нет никакой дипломатической хватки. Да и где найти этих самых руководителей Бунда?

– А я почём знаю? Это ты еврей, тебе и искать. К тому же ты ещё и мой секретарь, вот и выполняй свои обязанности. Патрон идеи даёт, а секретарь делает всю чёрную работу. К тому же мне нужно обеспечить всю силовую составляющую нашей авантюры. А за тобой все интриги и комбинации.

– Да пошёл ты! Вот возьму и свалю в Штаты, наукой заниматься! А то интриги, комбинации – Макиавелли нашёл!

– Что, бросишь своего друга на растерзание большевикам? Да ты представляешь, чего мы можем добиться, в частности, для твоих соплеменников? Во-первых, создание ещё в начале века государства Израиль. Во-вторых, не произойдёт такого кошмара, как холокост. Миллионы невинных людей останутся живы. Если будем пахать как негры, засунем в задницу свои амбиции и лень, то можем осчастливить и Россию и Германию, да в общем-то весь мир. Не будет ни бредового социализма, ни фашизма, и в живых останутся сотни миллионов простых людей. Какого-нибудь Ульянова или Троцкого мне абсолютно не жаль, а вот простого Васю Пупкина жалко до слёз!

– Да, Михась, умеешь ты убеждать. Хорошо, буду пахать как негр на плантации. Включу весь свой интеллект и сионские таланты. Постараюсь быть хорошим агентом влияния среди бундовцев, да и других социалистов, анархистов и прочей братии противников монархии. Свободу, мать твою, трудовому народу! Фабрики рабочим, а землю крестьянам! Анархия мать порядка! Капиталистов на сук, а Романовых в топку. Ну как, примут меня в свои ряды противники империи?

– Хватит стебаться, мы же обсуждаем серьёзные вопросы. Начнёшь хохмить в среде революционеров, быстро огребёшь по самое не могу. У них все эти лозунги кровью по сердцу написаны, а тут какой-то фигляр издевается.

– Ладно, буду действовать по-хитрому, в стиле XXI века. А вообще-то я думаю, что самое умное это заболтать интеллигентов, проповедующих радикальные взгляды. Для этого создать фейковую революционную партию, с боевыми красивыми лозунгами и талдычить, талдычить им, что нужно работать с народом. Образовывать его, организовывать для рабочих и крестьян разные там школы и другие нужные вещи.

– Кац, не будь наивным, «народники» существовали несколько десятков лет, а толку-то? Радикалов среди образованных людей меньше не стало, а среди рабочих стало больше. Вообще-то, Саня, есть в твоих словах интересная идея. Это насчёт организации фейковой боевой рабочей партии. Под тайным патронажем великого князя наберём туда людей поязыкастей, лозунги придумаем сами и пустим её плавать в политический шторм России. Конечно, за то небольшое время, которое осталось стране до революций, эта партия большой рейтинг не наберёт, но всё равно оттянет на себя часть электората социал-демократов, анархистов и эсеров. А если ещё евреев, входящих в Бунд, заинтересуем идеей создания государства Израиль, то наверняка снизим потенциал надвигающейся на Россию политической бури.

– Так тогда что – основное внимание концентрируем на общественно-политической жизни страны? Значит, тебе не стоит ехать в свой корпус. Питер покидать не стоит. По-любому всё будет решаться не на фронте, а здесь в столице!

– Так-то оно так, но без силовой поддержки, вся наша политтехнология XXI века не будет стоить и ломаного гроша. Даже небольшая группка профессиональных революционеров, завязанных с германскими спецслужбами, способна будет совершить октябрьский переворот. Как-то я беседовал с парнем, закончившим исторический факультет МГУ, так он утверждал, что это финские егеря в октябре 1917 года заняли Зимний дворец и самые важные объекты Петрограда. И действовали они по грамотно составленному плану. В этой операции, разработанной германским Генштабом, были задействованы весьма небольшие силы – всего-то батальон финских егерей и небольшая группа профессиональных революционеров-марксистов. А массовка, организованная Петросоветом и Троцким, не более чем спектакль, устроенный, чтобы скрыть участие во всём этом Германии. Когда отобранных немецкими специалистами профессиональных революционеров перебрасывали в сторону дырявой границы между нейтральной Швецией и Великим княжеством Финляндия, то они все спокойно поместились всего лишь в один спальный вагон Германских железных дорог. Силовая поддержка группы Ленина была хорошо обучена и состояла из финских добровольцев, участвовавших в егерском движении. Егерское движение возникло в начале XX века как ответная реакция на политику русификации. По мнению активистов, беззаконное положение давало им право отвечать на насилие насилием. Движение егерей привлекало в свои ряды в особенности студенческую молодежь. Первые группы добровольцев тайно отправились в Германию для получения военного обучения в начале 1915 года, а в конце того же года в Финляндии началась тайная вербовка по всей стране. Весной 1916 года из группы финских добровольцев сформировали Прусский Королевский батальон егерей № 27 под руководством майора Максимилиана Байера. Вот этот батальон, по существу, и сделал октябрьский переворот в Петрограде. Думаю, если удастся перебросить под Петербург хотя бы одну Кавказскую туземную дивизию, то ей вполне по силам, даже в городских условиях нейтрализовать хорошо обученных финских егерей. В принципе, хватило бы и Осетинской пешей бригады, но нельзя забывать о латышских стрелках, революционных матросах, массе солдат, проходящих службу в частях Петербургского гарнизона и категорически не желающих отправки на фронт. С военной точки зрения все эти формирования не представляют особой организованной силы, но их много, и одними городовыми их не утихомиришь. А несколько тысяч джигитов в боевой экипировке, гарцующих по Невскому проспекту, наверняка вправят мозги самым буйным и внесут умиротворение в души остальных.

– Как-то странно, что всего один батальон смог сковырнуть такую гигантскую империю с многомиллионной армией.

– Вот видишь, как бывает – несколько сотен обученных, дисциплинированных и, что немаловажно, мотивированных людей ставят раком историю всего человечества. Но причина и в том, что сама Россия была готова к резким переменам. У власти и народа накопилось слишком уж много противоречий. Тем более на фоне изнурительной мировой бойни. Ценность жизни человека опустилась ниже плинтуса, и многим терять уже было нечего. Как говорили идеологи коммунизма – низы не хотели, а верхи не могли. Так что, Саня, судьба, ведомая твоей рукой, забросила нас в это время, наверное, для того, чтобы мы исправили этот несуразный крендель истории. Повысили потенцию верхов и хоть немного улучшили жизнь низов.

– Да плевать я хотел на всё это! Главное, самим выжить!

– И это правильная мысль. Но чтобы это сделать, нужно следовать народной мудрости – хочешь жить, умей вертеться. Вот и будем вертеться, как ужи на исторической сковородке. Ты работая со своими соплеменниками и с социал-демократами, ну а я, как получивший тело великого князя, с элитой российского общества.

– Слушай, Михась, а ты здорово изменился. Начал думать не только о себе и своём байке, но и о стране. Разрабатывать далеко идущие планы. Не иначе на тебя воздействует интеллект Михаила Александровича. Значит, кроме долговременной памяти, остались часть интеллекта и умение рассуждать от прежнего хозяина тела. Давай-ка протестируем друг друга, чтобы понять, какие изменения произошли в нашем мозгу после переноса в новые тела. Нужно же понять, как изменился интеллектуальный уровень личности, на что можно рассчитывать в этом мире.

И мы начали процесс тестирования: во-первых, стали задавать друг другу каверзные вопросы, чтобы проверить память и сообразительность, а когда перешли к решению логических задач, в дверь постучали. Пришлось остановить процесс тестирования, и я крикнул, что можно войти. Появившийся мужчина лет сорока, одетый, несмотря на жару, в костюмную тройку серого цвета, к тому же держащий в руке небольшую шляпу, открыв дверь, нерешительно остановился у самого входа. Увидев его, я сразу же вспомнил, что просил жену найти нашего управляющего и направить его ко мне в кабинет. Вспомнил я и имя, которое мне назвала Наталья. Поэтому когда мужчина в нерешительности встал в дверях, не зная, куда ему направиться, или к письменному столу, или к дивану, на котором, развалившись, сидели великий князь и его секретарь Джонсон, я воскликнул:

– Ну что же вы, Пётр Филимонович, встали в дверях? Подходите к нам и садитесь вон на тот стул. Шляпу можете положить на секретер. Разговор у нас будет долгий и обстоятельный. Вы, наверное, слышали о вчерашнем происшествии?

– Да, конечно, – ответил управляющий, усаживаясь на указанный стул, стоящий у круглого стола.

А я между тем, обосновывая свою забывчивость и незнание местных реалий, заявил:

– Понимаете, Пётр Филимонович, когда рядом со мной произошёл разрыв шаровой молнии, я упал и, по-видимому, обо что-то ударился головой. Особых травм не получил, но вот с моей памятью случилось что-то непонятное. Некоторые события из собственной жизни забыл полностью. Вот, например, последнюю нашу встречу и о чём мы там с вами говорили, не помню. Отчёт о состоянии моих счетов и имущества тоже вылетел из головы. Расспрашивать об этом жену, которая в курсе всех денежных и хозяйственных дел, как-то не хочется. Так что, Петр Филимонович, прошу подробно доложить о состоянии моих финансов и имущества. На всякий случай Джонсон будет записывать вашу информацию. Вдруг я опять что-нибудь забуду, а вы будете далеко. Ведь война продолжается, и не сегодня-завтра я опять выезжаю на фронт в свой корпус.

Петр Филимонович, ничуть не удивившийся моей просьбе (наверное, уже знал о проблемах с памятью у великого князя), начал свой доклад. Кац, тоже не удивившись, что ему придётся записывать приводимые данные, перевернул лист блокнота, в который мы заносили планируемые действия, и принялся туда записывать, какими мы обладаем средствами, чтобы эти действия начинать выполнять. Из этого доклада получалось, что живых денег и ликвидных ценных бумаг было не очень много. Великий князь, конечно, не был беден, но средств для изготовления новых видов вооружения не было. А так хотелось, не обращаясь в военное министерство или непосредственно к Николаю II, взять и предъявить им уже готовый напалм и пару дивизионов катюш. «Но что делать, придется вышибать из государства нужные для осуществления нашей задумки средства», – думал я, выслушивая весьма обстоятельный доклад управляющего. Вывод из этой речи напрашивался простой, чтобы вкусно кушать и красиво отдыхать, денег хватит, а вот что-либо сделать полезное для страны, средств не было.

Когда Пётр Филимонович закончил свой доклад, я завалил его вопросами об уровне цен на продукты в Петербурге и сколько получает один рабочий. Управляющий путался, краснел, утверждая, что нынешние цены и жалованье отличаются от тех, которые были до войны. Говорил, что статистику довоенных цен он хорошо помнит, а вот сейчас всё меняется очень быстро и невозможно за всем этим безобразием уследить. Видно, не хотел докладывать великому князю, как война бедственно сказывается на благосостоянии народа. Но всё-таки из Петра Филимоновича удалось выжать некоторые данные. Например, что батон ржаного хлеба сейчас стоит аж пятак, а до войны он стоил 4 копейки. Батон белого сдобного хлеба, который кушают господа и который стоил в предвоенном 1914 году 7 копеек, сейчас взлетел до гривенника. И такое значительное удорожание наблюдается практически по всем видам продуктов. А жалованье у людей увеличилось не на много. Прислуга как получала до десяти рублей в месяц, так и получает. А у рабочих дневное жалованье возросло копеек на пять-десять, не больше: каменщик сейчас получает в день два рубля, а до войны 197 копеек, кузнец – 233 копейки, а раньше 226; зарплата средней квалификации слесаря составляет 275 копеек, а в четырнадцатом году – 263 копейки в день. По словам управляющего, в связи с войной очень сильно подорожали лошади для повозок. Если раньше средняя лошадка стоила не больше ста рублей, то сейчас просят и сто пятьдесят. Правда, стоимость ломовых (рабочих) лошадей не увеличилась, можно было договориться о покупке такой за семьдесят рублей, как и до войны. Стоимость обычной коровы тоже не увеличилась, как была от 60 рублей, так и осталась. А вот цена свежего молока почему-то возросла в среднем на 2 копейки, и сейчас его можно взять не дешевле 16 копеек за литр. Из продуктов особо не подорожала только рыба и икра. Окунь стоит – 28 копеек за килограмм; судак – 50; сёмга – 80; осётр – 90.

Лично меня зацепила стоимость килограмма чёрной икры – она по сравнению с жалованьем обычного государственного служащего, да и низкооплачиваемого работяги была смешная. Икра чёрная зернистая 1-го сорта стоила 3 рубля 20 копеек за килограмм, а, допустим, паюсная 1-го сорта – 1 рубль 80 копеек. В то же время учителя старших классов гимназий получали от 80 до 100 рублей в месяц, а обычный землекоп от 30 до 35 рублей. То есть получается, что любой получающий зарплату человек мог кушать чёрную икру ложками и не только для куража, а сделать её основным видом питания. Мне чуть не стало дурно, когда я подумал о том, сколько можно было накупить чёрной икры на жалованье командира корпуса, оставляющее 725 рублей в месяц. Именно такую должность занимал великий князь. Ну, допустим, командиров корпусов было не так уж и много и жалованья их могли, конечно, быть запредельными, но полковников-то было много. Так вот полковник царской армии получал от государя жалованье в размере 320 рублей в месяц.

В процессе беседы мой мозг работал, как процессор, ведь Пётр Филимонович оперировал фунтами, а чтобы понять уровень цен, мне приходилось в уме рассчитывать, сколько стоит килограмм продукта. Нелёгкая эта работа, и когда разболелась голова, я прекратил мучить управляющего своими вопросами о стоимости продуктов. Потом шёл разговор о финансах, сначала моих, и главный вопрос здесь был, где же найти средства на возникшие в голове великого князя проекты. Из слов управляющего получалось, что в этом вопросе помочь сможет только император. Кредит у банкиров без надёжного обеспечения сейчас взять было проблематично даже для члена семьи Романовых. То есть я мыслил правильно, придя к выводу, что, только уговорив брата на финансирование идей создания катюш и напалма, можно рассчитывать на реализацию этих проектов. Получалось, что посещение ставки в Могилёве, где сейчас находился Николай, в настоящее время самое главное. И не просто посещение, а установление действительно братских отношений с императором. Кровь из носа нужно было его очаровывать. И не только самодержца, но и людей из его ближнего окружения, к мнению которых император прислушивался. Задача непростая, если учитывать мою прошлую жизнь. Парень я был ершистый и обычно с пеной у рта доказывал своё представление о мире. А тут нужно было, можно сказать, лечь под идиотские представления о жизни и тактике ведения войны. Наверняка же сцеплюсь с начальником генерального штаба Алексеевым, пытаясь внушить ему проверенную XX веком тактику ведения войны, и, естественно, прослыву прожектёром, которому не стоит доверять государственные деньги. Все эти напалмы, катюши и прочие чудачества сродни идеям великого князя, вроде концентрации сил на узких участках фронта и стремительного наступления, пренебрегая флангами и тылами.

Не смогу я доказать закончившим академии генералам, что не нужно бояться окружения. Подумаешь, отрежут от основных сил, так перед тобой тылы противника и трофейное оружие ничуть не хуже, чем российское. И боеприпасов к нему на тыловых складах полно. Если проникающих ударов будет несколько, то у командования противника просто крыша поедет. Не смогут они найти столько резервов, чтобы заткнуть все образовавшиеся дыры. А наши части в это время будут потрошить тыловую инфраструктуру немцев или австрияков. Несомненно, российская армия способна на такие удары, и это показали действия Брусилова. Конечно, Брусиловский прорыв высосал из России все силы, и теперь такие масштабные операции нам не по плечу. Значит, нужно бить не фронтами, а, допустим, армиями или корпусами. У русского командования, после гибели армии Самсонова, несомненно, образовался комплекс на такого вида операции, но этот комплекс нужно преодолеть. Чтобы хоть как-то сбить революционный накал, с фронтов должны приходить хорошие новости. Пусть победы будут не такими масштабными, как Брусиловский прорыв, но с представлениями XXI века о пропаганде, думаю, можно будет даже малейший успех представить как грандиозное событие. Главное, чтобы на фронте происходила положительная движуха. Нам бы 1917 год продержаться, а потом немцев задавят, и в 1918 году они капитулируют. Тогда, глядишь, и Николай II останется императором. Как человек он хороший, да если войны не будет, то и царь неплохой. Вон какой у страны до войны экономический рост был, больше, чем у США. Казалось бы, мягкий, не волевой человек на троне, а страна-то развивалась семимильными шагами.

Во время катаклизмов он не тянет как царь, а в спокойное время самое то. Я буду биться за трон только в крайнем случае – если брата всё-таки вынудят отречься, то тогда придётся вешать это ярмо себе на шею. Должен быть у России самодержец – в крови у народа это. Если не будет царя, то однозначно начнётся бардак и гражданская война.

Глава 6

Только я хотел наметить своё поведение при встрече с царём, как ход мыслей сбился. Монотонный бубнёж Петра Филимоновича прекратился. А под него так хорошо думалось. Пришлось возвращаться в реальный мир, где нужно действовать, а не размышлять. Первое, что я увидел в реальном мире, это глаза управляющего, они смотрели на меня вопросительно и как-то беспомощно. Ещё в армии жалеть подчиненных меня отучили, а оказать помощь я мог только загрузив бедолагу каким-либо делом. Вот и сейчас командирским тоном распорядился:

– Пётр Филимонович, сейчас поступаете в распоряжение Натальи Сергеевны. Окажите всемерную помощь жене в подготовке к отъезду в Англию. После того как она уедет, поступаете в распоряжение моего секретаря Джонсона. Все доходы от моих имений и дивиденды от ценных бумаг будете передавать ему в тот же день, как получите. И ещё, постарайтесь найти банк, где можно будет взять кредит под залог какого-нибудь имения, можно даже Брасово или дома в Петрограде. Деньги, Пётр Филимонович, срочно нужны для производства нового вида вооружений. Если мы опередим немцев в производстве этого чудо-оружия, то тогда выиграем войну, и все затраты вернутся сторицей. Сами понимаете, в этом деле раскачиваться нельзя, у немцев слишком хорошие мастера, и они смогут быстро наладить производство нового оружия. Хотя это наши военные инженеры придумали это оружие и передали чертежи мне, но немецкие шпионы могут всё пронюхать. Вот я и хочу не передавать документацию в военное министерство, а на свои средства изготовить это чудо-оружие. Чтобы оно, как снег в июле, обрушилось на супостата. Только доверенные люди, вроде тебя, Пётр Филимонович, могут быть допущены до этих секретов. Понял, Петр Филимонович, как я тебя ценю, и что Россия ждёт от тебя помощи? Кроме поиска денег, нужно, чтобы ты молчал, для чего они нужны великому князю. Сошлись там на большой карточный долг или ещё на какую-нибудь причину. Ты понял, Пётр Филимонович?

– Да-с, Михаил Александрович! Приложу-с все усилия! Понимаю я, как тяжело сейчас России и вам. Вон даже свои деньги готовы тратить на благо православным. Я тоже хочу отдать на это оружие свои накопленные деньги. У меня их, конечно, немного, но пять тысяч рублей готов!

Меня тронули слова управляющего, и не только меня, обычно невозмутимый Кац воскликнул:

– Петр Филимонович, вы истинный патриот России!

Чувствуя, что мой друг вот-вот разразится пафосной речью в стиле XXI века, я перехватил разговор на себя, сказав:

– Спасибо, Пётр Филимонович! Ваш поступок навёл меня на мысль попытаться собрать деньги на новое оружие среди патриотично настроенных подданных императора. Вы человек проницательный и, по моему мнению, способный определить, стоит ли человеку доверять секреты. А значит, вполне сможете провести среди своих знакомых работу по сбору средств. Поручаю вам эту деятельность с сегодняшнего дня. Собранные средства будете отдавать тоже Джонсону, под расписку. Я вскоре опять отправляюсь на фронт, так что всеми делами по производству образцов нового оружия будет заниматься мой секретарь. Вы, я думаю, понимаете, что это не благотворительность, и не надо при сборе средств говорить о раненых и пострадавших от войны людях. Это всё банально. Упор делать на оружие победы. Чем быстрее оно поступит в армию, тем быстрее закончится война, и нашей победой.

Мысль о сборе средств у местной буржуазии возникла спонтанно и показалась мне весьма интересной. Неизвестно, как сложатся у меня отношения с Николаем II и высшим командованием армии, а деньги нужны. Может быть, не вызову я у них доверия. И это скорее всего. Наверняка большинство из окружающих Николая генералов считают Михаила Александровича неадекватным, несерьёзным и легко увлекающимся человеком. Который, будучи регентом, наплевал на интересы государства, увлёкся юбкой и вступил в морганатический брак. Для этого даже специально сбежал в Вену, чтобы обвенчаться в сербской православной церкви с бывшей женой подчиненного, поручика Вульферта. Думаю, для императора это был удар ниже пояса. Даже готовность великого князя сражаться за Россию вряд ли сняла у императора весь негатив против брата. Так что ожидать денег на блюдечке с голубой каёмочкой вряд ли стоит. Сбор средств у местных богатеев хорошее дело, тем более что полученные деньги в конечном счёте пойдут на их же спасение. Наверняка сбор средств на новое вооружение не останется незамеченным германской разведкой. Ничего страшного – пускай немцы знают, что русские собираются оснащать армию каким-то чудо-оружием. Не помешает, если немецкая агентура начнёт судорожно разыскивать мифических военных инженеров.

Неизвестно, удастся ли нам с такими отрывочными знаниями о вооружении изготовить те же самые катюши или напалм. А тут только на слухах, что русские собираются внедрять новые виды вооружения, можно добиться спокойствия на фронтах. Немцы и австрияки будут опасаться наступать – вдруг русские применят своё страшное новое оружие. А что в их головах оно будет непременно страшное, то это однозначно, психология, мля. Те же агенты будут сообщать наверх разные ужасы про новое русское оружие, чтобы скрыть свои недоработки. По-любому тому же Николаю и генералам из Генштаба придётся сообщать данные о напалме и «катюшах», а у немцев наверняка там есть агентура. И все эти данные вскоре окажутся на столах немецких и австрийских генералов. Так что пострашней нужно рассказывать об эффекте применения напалма и катюш. В идеале бы продемонстрировать, как напалм прожигает дыры в бронелистах. Если противник будет убеждён, что русские действительно имеют новое эффективное оружие, то будут вести себя аккуратнее и тише. Перебросить силы с запада для нейтрализации нового оружия Германия вряд ли сможет, а значит, сядет в глухую оборону. Нам это и нужно – можно сосредоточиться на внутренних делах. Потихоньку начинать демобилизацию проблемных частей, особенно дислоцированных в Петрограде. Поэтому нужно расширять круг людей, занимающихся новым оружием, по крайней мере, участвующих в его финансировании. Утечка сведений к противнику, как ни странно, сыграет нам на руку. Только этот своеобразный блеф нужно делать на реальных разработках нового оружия. Понятно, что в условиях нарастающего развала всего, что только можно, организовать промышленное производство боезарядов для катюш и напалма страна не в состоянии, какие бы мы деньги ни собрали для этого. Так что наши знания, полученные в XXI веке, годятся тут только для хорошего блефа, не более.

Все эти мысли пронеслись в голове достаточно быстро. А пока я размышлял о пользе утечки сведений о производстве русскими нового оружия, Кац, наоборот, пытался сузить круг лиц, которые узнают о разработке Россией новых видов вооружения. Он составлял с Петром Филимоновичем список лиц, которым, за их же деньги, можно доверить информацию о новом оружии. При этом отговаривал управляющего обращаться к человеку, у которого была нерусская фамилия, но чисто еврейские он пропускал. Одним словом, совсем не толерантен был нынешний подданный Российской империи Джонсон, а до переноса в это время – Кацман.

Пришлось вмешаться в эту деятельность моего друга. Предварительно подтолкнув ногой сидящего рядом Каца, я сказал:

– Пётр Филимонович, я думаю, ничего страшного не случится, если деньги на новое оружие будут давать и этнические немцы. Они тоже подданные Российской империи и вправе помочь ей в тяжёлую годину. И истинных патриотов страны среди немцев немало, в этом я убедился на фронте. Да и вообще шила в мешке не утаишь. А если тот же промышленник Шульце узнает от своих друзей, что к нему не обратились с предложением хоть как-то помочь русской армии только из-за того, что он немец… Из-за опасения, что сведения о новом оружии могут быть переданы Германии. Это будет настоящим оскорблением для честного человека, законопослушного подданного Российской империи. В целом для страны будет катастрофа, если начнут делить подданных на принадлежащих к титульной нации или нет. Все мы плывём в одной лодке, и грести должны тоже все. Вот я русский, а командовал дивизией, в которой служат девяносто пять процентов людей, не относящихся к титульной нации, и при этом к тому же мусульман. И что, они плохо воевали? Далеко нет, дивизия одна из лучших в Российской армии. Кстати, новое оружие разработал инженер с нерусской фамилией – Кацман. Так вот… господа хорошие – не надо грязи против не титульных наций. Каждый подданный империи должен чувствовать, что царь это любящий отец, который глотку перегрызёт любому, кто покусится на его сына или дочь. Вот тогда империя будет непобедима, а её сыны будут гордо говорить, что они русские, в любой точке мира.

Услышав одобрительное поддакивание управляющего, я, обращаясь к нему, распорядился:

– Петр Филимонович, начинайте собирать деньги и выбирайте жертвователей по своему усмотрению. В Джонсоне сработало обычное англосаксонское лицемерие – на словах они за равноправие национальностей, а на деле поддерживают и доверяют только своим – англосаксам. У русских менталитет другой – мы объединяемся с любой нацией, которая считает Россию родиной и готова проливать за неё свою кровь. Ладно, Пётр Филимонович, не буду вас задерживать, одновременно с основной работой и помощью Наталье начинайте деятельность по сбору средств для изготовления первой партии нового оружия.

Когда управляющий ушёл, Кац накинулся на меня со словами, что я сам себе противоречу. Говорил, что разработка секретная и доверять сведения о новом оружии можно только надёжным людям. При малейшем намёке на то, что человек не совсем патриот, с ним лучше не иметь дела. Пришлось рассказать Кацу о своих размышлениях и о том, что нам, в общем-то не нужна секретность. Нужен просто миф о ней. Чтобы раздуть его до немыслимых размеров, стоит всячески пиарить возможности нового оружия. Услышав плод моих размышлений, Кац воскликнул:

– Михась, ну твоя психология точно изменилась! Кошерно начал мыслить!

Я в ответ усмехнулся и заметил:

– Правильно – с кем поведёшься от того и наберёшься! Ладно, Кац, хватит показывать друг другу чувство юмора – делом нужно заниматься. А то я же знаю, мы можем с тобой хохмить до того самого момента, когда прибывший наряд Петросовета предложит нам прокатиться в Пермь.

Несколько минут поболтав на отвлечённые темы, мы опять начали обсуждать устройство катюши. Я даже начал рисовать схемы основных её узлов. Конечно, исходя из моего понимания принципа работы реактивной установки залпового огня. Кац в это время корпел над эскизом её снаряда. Я когда работал, продолжал размышлять, куда всё-таки обратиться, чтобы свои достаточно дилетантские схемы доработать в нормальные чертежи изделия. Ну, этот вопрос, в общем-то, решаемый – наверняка найдутся инженеры, чтобы, ориентируясь на рисунки великого князя, начертить установку и грамотно всё рассчитать. А вот где найти предприятие, способное в сжатые сроки изготовить установку целиком? И есть ли в этом времени грузовики, на шасси которых можно смонтировать установку? Припомнив немного историю этого времени, я решил, что особо волноваться не нужно. Всё-таки в Питере мощная промышленность – один Балтийский завод чего стоит. Да и автомобили в 1914 году в России производились. Про «Руссо-балт» я точно помнил. Да что тут париться – не подойдут наши автомобили, купим у американцев. Они будут только этому рады и даже продадут члену Антанты их в кредит. А в России даже крупный питерский завод, под завязку загруженный военными заказами, не откажет великому князю в изготовлении нескольких опытных образцов нового оружия.

Успокоив себя такими мыслями, полностью погрузился в отображение артиллерийской части боевой машины. Я, естественно, не мог точно скопировать схему устройства настоящей БМ-13, так как видел её только в музее. Но зато в армии, в своём артиллерийском дивизионе, я насмотрелся на «Грады». Даже как-то принял участие в ремонте подъёмного и поворотного механизмов. Даже сейчас помню, как меня, бывшего тогда ещё желторотым салагой, контрактники, занимающиеся этим мелким ремонтом, заставили чуть ли не вылизать места, где им предстояли ремонтные работы. Боялись, что испачкают свою рабочую одежду. За испачканную мою одежду я, конечно, получил компенсацию – разрешили смотреть, как регулируются механизмы винтового типа, и даже иногда я подавал им чистую ветошь. Вот сейчас я и зарисовывал запомнившуюся поворотную раму в трёх ракурсах, только вместо направляющих «Града» изобразил двутавры музейной катюши. Натренировавшись на чертеже габаритной поворотной рамы, приступил к схематичному изображению пакета направляющих. Чисто эмпирическим путём пришёл к мысли, что длина каждой из восьми направляющих – 5 метров. Как только перешёл к электрической части, а именно вырисовывал пакет проводов, идущих от переключателя, находящегося в кабине, к пиросвечам реактивных снарядов, раздался стук в дверь. Вошедшего парня я уже знал, это был мой денщик Василий, кстати, георгиевский кавалер. Он, наверное, кем-то обученный, громко объявил:

– Ваше высокопревосходительство, прибыл председатель Центрального военно-промышленного комитета и член Особого совещания по обороне господин Гучков Александр Иванович.

Видя моё удивлённое лицо и зная про вчерашнее происшествие, в результате которого великий князь частично потерял память, Василий уже гораздо тише произнёс:

– Господин генерал, вы ещё позавчера запланировали визит этого Гучкова в двенадцать часов. Что-то связанное с Особым совещанием по обороне, где вы тоже состоите. Ради этого визита вы даже обед перенесли на два часа.

– Ладно, Василий, зови этого господина.

Вообще-то про Гучкова я слышал. Где-то читал, что он был довольно активным членом Государственной думы. Именно он вместе с Шульгиным принимал в Пскове отречение от престола Николая II. Вошел в первый состав Временного правительства (военный и морской министр), но в апреле 1917 года подал в отставку, так как не мог противостоять анархии и развалу армии. После Октябрьской революции активно боролся с большевиками. Консультант А. И. Деникина по политическим вопросам, был направлен в Европу как представитель Белого движения. Участвовал в организации поставок британских вооружений и снаряжения для русской Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. Но сейчас эта информация из XXI века была для меня малоинтересна, а вот то, что Гучков является председателем Центрального военно-промышленного комитета, это было очень перспективно. Можно сказать – на ловца и зверь бежит. Я подумал: «Вот этот деятель и поможет запустить в производство катюши и напалм. Может, ещё и деньжат добудет у местных воротил. Вроде бы я читал, что он пришёл в Думу из банкиров – был директором “Московского учётного банка”». Я уже начал в голове строить комбинации, каким образом заставить этого бывшего банкира пощипать российских обеспеченных людей на благо страны. То есть начал думать, как воспользоваться методами «МММ» в России 1916 года. Но мои размышления были прерваны появлением представительного мужчины лет за пятьдесят.

К появлению визитёра мы с Кацем были уже готовы. Как внутренне (наметили основные темы и роли в предстоящем разговоре), так и внешне (поменяли свою дислокацию, теперь я сидел за письменным столом, а Кац сбоку на стуле). Вид у моего друга был деловой. Перед тем как усесться на место моего помощника, он взял блокнот, лежащий на секретере, и теперь, разложив его на краешке письменного стола, склонился над ним с карандашом в руке. Перьевую ручку он взять опасался (непривычно всё-таки, к тому же к ней нужна была чернильница и промокашка) и поэтому схватил первое, что пришло в голову. Вот такую картину работы великого князя с секретарём увидел вошедший господин – депутат Государственной думы Гучков. Ну что же, это было неплохо и внушало уважение. Вернувшийся с фронта генерал, георгиевский кавалер, представитель дома Романовых, не бездельничал, кайфуя в столице, а работал, что-то диктуя секретарю.

Когда Гучков вошёл, мой мозг взорвался – я элементарно не знал, как с ним здороваться. То ли самому встать и подойти к такому уважаемому визитёру и пожать ему руку, или здесь не принято, чтобы великий князь, брат императора, встречал даже уважаемого человека у входа в свой кабинет. Да и чёрт его знает, распространено ли здесь рукопожатие. Решив, что вскакивать с места для великого князя как-то несолидно, а руку пожму Гучкову, если он протянет свою. В напряжённом ожидании этого момента я, не вставая с кресла, произнёс:

– Доброго дня, Александр Иванович, как дела в Думе? Что скажете о настроениях среди депутатов? А то мы на фронте совсем выпали из общественной жизни. Да вы проходите к столу и садитесь вон на тот стул напротив меня. Если на нём не очень удобно, то я свистну Ваське, он кресло сообразит.

Своей нарочитой простотой обращения я косил под фронтовика, который привык воевать, а не заниматься политесом. Ну не знал я языка общения местной элиты. Запросто можно спалиться на сленге XXI века, а так взятки гладки – что с фронтовика возьмёшь, тем более с великого князя. Понятно, что Михаил Александрович разговаривает таким языком специально, чтобы быть ближе к народу.

Между тем Гучков, наверное ошалевший от новой манеры великого князя говорить (по-видимому, они были знакомы и не раз беседовали), молча прошёл к указанному стулу и уже там, держась руками за его спинку, сказал:

– Здравствуйте, Михаил Александрович, очень рад вас снова видеть! Наслышан о прихватившей вас на фронте язвенной болезни. Но ничего, столичные врачи вас подлечат. А что касается настроения депутатов, то оно как у всего народа – тревожное. Когда Брусилов начал наступать, то была эйфория – казалось, что вот-вот сломим австрийцев, а теперь опять завязли в болоте (боях под Ковелем), ну и настроение соответственное. Лаяться в Думе стали злее, и опять левые зашевелились. Победы нужны, Михаил Александрович, победы.

– А армии нужен крепкий тыл. Оружие новое нужно, тогда и будут победы. Я, кстати, получил от одного из российских патриотов очень интересное послание. Предлагает человек новое оружие для российской армии. Сначала я думал, что это очередной сумасшедший со своими бредовыми идеями, но когда посоветовался со специалистами оружейниками, то они нашли эти предложения интересными и перспективными. Я, естественно, связался с этим человеком и получил от него чертёж многоствольной реактивной пушки. Кроме этого, он придумал горючую смесь, которую невозможно потушить водой. Идеи этого инженера очень полезные для русской армии и, что немаловажно, их легко реализовать даже в наших условиях. Дело за малым, нужно найти тысяч сто и предприятие, способное наладить производство реактивных снарядов. Вы как председатель Центрального военно-промышленного комитета должны этому поспособствовать.

– Да я всегда готов оказать содействие развитию российского военно-промышленного комплекса. Тем более в деле освоения новых видов вооружения.

– Вот и возьмитесь за это конкретное дело. Посмотрите, какие чертежи многоствольной реактивной пушки передал мне изобретатель, а где рукописный текст, там описана технология получения нового горючего вещества. Температура горения этого вещества, названного напалм, колоссальна. Как сказал сам изобретатель – температура горения под тысячу градусов. В отличие от пороха, который вспыхивает и практически сразу сгорает, это вещество может гореть долго и способно прожечь даже стальной лист. А если хотя бы капля напалма попадёт на человека, то элементарно прожжет его насквозь.

Я подвинул в сторону Гучкова стопку листов, с моими дилетантскими рисунками и каракулями Каца, описавшего технологию изготовления напалма и нарисовавшего схему снаряда «Катюши». Когда он начал просматривать эти бумаги, я сначала давал пояснения, а потом заявил:

– Я, как вы знаете, окончил в 1901 году Михайловское артиллерийское училище и поэтому представляю, что значит массированное применение крупнокалиберной артиллерии. Страшно оказаться на позиции, которую обрабатывает даже одна батарея шестидюймовок. А тут одна боевая машина выпускает один за другим шестнадцать подобных снарядов. А представьте, что таких установок десять или двадцать и все они гвоздят по одной цели. Да на позициях противника форменный ад получится. Любой выучки солдаты, если, конечно, останутся живы, в панике будут покидать свои окопы. А в пробитый коридор врываются кавалеристы и начинают крушить тылы противника. Вот вам и чистая победа с минимальными потерями. И в вашей Думе все левые успокаиваются и начинают петь хором «Боже, царя храни»… Понимаете, Александр Иванович, что мы можем получить, организовав производство такого оружия?

– Я с вами согласен, Михаил Александрович, и немедленно займусь реализацией этого предложения. Деньги найду без вопросов, в случае чего тысяч тридцать внесу лично. Да и своих соратников по Прогрессивному блоку озадачу. Как я посмотрел по чертежам, изготовление подобных конструкций вполне возможно на любом среднем машиностроительном заводике. Трудности могут возникнуть только с дефицитом автомобильных шасси в России. Но и эта проблема решаема. Бывший управляющий Одесского филиала Московского учётного банка, где я был директором, сейчас в Соединенных Штатах и занимается как раз автомобильным бизнесом. Я с ним поддерживаю связь, и он с удовольствием заключит контракт на поставку в Россию автомобилей. Завтра же направлю Арону телеграмму.

– Хорошо, Александр Иванович, я очень доволен, что вы взяли на себя это ответственейшее дело. А то сами понимаете, мне нужно выезжать в свой корпус, и совершенно нет времени заниматься даже этим важным делом. Я оставляю за себя моего секретаря Николая Джонсона. Он в курсе всех дел, хорошо разбирается в конструкции системы залпового огня, а что касается напалма и реактивных снарядов, то лучшего специалиста вы не найдёте. Николай длительное время общался с изобретателем этого оружия, но когда они вместе испытывали реактивный снаряд, предназначенный для системы залпового огня, произошёл несчастный случай. Кацман погиб, в живых остался только Джонсон.

– Михаил Александрович, а вы разве не остаётесь в Петрограде? У вас же сильное обострение язвенной болезни. Требуется квалифицированное лечение хотя бы в течение двух месяцев. Вы мне сами об этом говорили в Могилёве, куда я приезжал, чтобы встретиться с председателем Особого совещания по обороне, великим князем Николай Николаевичем. Помните, после того как вы рассказали Николаю Николаевичу о вердикте врачей, было устроено чаепитие. Там вы мне и сказали, что, скорее всего, останетесь в Петрограде. Вы же, в общем-то, согласились с доводами Николая Николаевича, что Особое совещание по обороне должен возглавлять, по крайней мере, великий князь, а так как он перегружен своими обязанностями, то этим следует заняться вам, Михаил Александрович.

После этих слов Гучкова ход мыслей в моей голове значительно ускорился. Мозг работал, как компьютер, анализируя полученную информацию. И вывод был однозначен – нельзя упускать возможность влезть в такую структуру, как это Особое совещание по обороне. Не знаю, какая его роль была в государстве, но явно не последняя, не зря председателем там был великий князь Николай Николаевич. А по существу именно он и являлся стержнем армии, по крайней мере самым популярным. Николай II, который хоть и занял в 1915 году пост главнокомандующего, был, можно сказать, декоративной фигурой. По-видимому, такой орган, как Особое совещание, не особо котировался в глазах Николая Николаевича, вот он и спихнул эту структуру на Михаила Александровича. Такой вывод напрашивался сам собой. А то что перспективную структуру спихивают на Михаила Александровича тоже, в общем-то, понятно. Николай Николаевич не видит в Михаиле Александровиче конкурента себе. Впрочем, как и другие мечтающие о власти люди. Он как белая ворона в этой тусовке. Все исторические факты говорят об этом – после смерти старшего брата Георгия (от лёгочного кровотечения) Михаил вплоть до рождения у Николая II мальчика, был наследником престола Российской империи. А потом, после рождения наследника, стал регентом – по существующей иерархии вторым человеком в империи. А если учитывать неизлечимую болезнь Алексея (сына Николая II), самым реальным претендентом на престол. Но Михаила абсолютная власть не прельщала, не было у него амбиций, а просто хотелось нормальной человеческой жизни. Поэтому он наплевал на всю эту борьбу за власть, женился по любви и в конечном итоге был изгнан за пределы Российской империи. Только после начала войны написал письмо Николаю II с просьбой разрешить ему вернуться и принять участие в борьбе с врагами империи. Так что не было у великого князя властных амбиций, и никто из высшей элиты империи его не опасался. Вот и великий князь Николай Николаевич отдаёт Михаилу председательство в особом совещании по обороне. А это весьма интересная структура – наверняка в этот совещательный орган входят ключевые фигуры Российской империи. Да это просто подарок – стать председателем этого Особого совещания. У меня, конечно, тоже нет властных амбиций, но жажда жизни есть, и я знаю, чем может закончиться благородство Михаила и нежелание его залезать во всякие политические дрязги. В Перми всё это может закончиться, если позволить истории идти своим чередом. А чтобы подкорректировать историю, прежде всего нужно воздействовать на элиту. Конечно, на первых лиц империи мне вряд ли удастся воздействовать, но на второй эшелон, может быть, и получится. Скорее всего, они и собраны в этом Особом совещании по обороне. Продумав слова Гучкова с такой скоростью, что Александр Иванович даже не заметил заминку в нашем диалоге, я ответил на его опасение и скрытый вопрос о намерениях великого князя:

– А кто вам сказал, что я не намерен заниматься делами этого Особого совещания по обороне? Я очень уважаю Николая Николаевича и постараюсь соответствовать его ожиданиям, но никто с меня не слагал обязанности командира 2-го кавалерийского корпуса. Пока затишье в боевых действиях, я с головой окунусь в дела особого совещания. Но перед этим нужно закончить неотложные дела в корпусе. Я же, когда выехал в ставку в Могилёв, не думал, что меня скрутит язва, и я буду вынужден отправиться в Петроград к столичным врачам, не передав даже командование корпуса. Заместитель, конечно, у меня есть, но он хорош как ведомый, а не как первое лицо. А сейчас вроде бы боли отпустили, и нужно вернуться в корпус. Сделаю там первоочередные дела и тогда вернусь в Петроград, лечить эту чёртову язву. И непременно займусь делами Особого совещания по обороне. Так что, Александр Иванович, устраивает вас такой оборот дела?

– Как меня это может не устраивать. Только прошу вас задержаться в Петрограде хотя бы до среды. Я как секретарь разослал всем постоянным членам приглашение на внеочередное совещание. Это совещание состоится во вторник 12 августа. Вопросов накопилось много, к тому же все члены нашего Особого совещания желают выразить вам своё почтение. Ещё на прошлом заседании Николай Николаевич предупредил всех, что передаёт бразды правления великому князю Михаилу Александровичу.

– Гм… в среду! А что, заседание этого особого совещания будет идти целых два дня?

– Из-за занятости Николая Николаевича вопросов накопилось очень много, и вряд ли мы успеем их рассмотреть за одно заседание. Хотя и постараемся.

– Ладно, Александр Иванович, договорились! Место и время сообщите моему секретарю. Джонсона я буду брать на все заседания. Пусть будет в курсе всех дел – именно он в моё отсутствие, если разгорятся активные боевые действия, будет заниматься всеми делами в Петрограде. И включите в повестку дня заседания вопрос о производстве напалма и систем залпового огня. Докладчик по этому вопросу мой секретарь Джонсон. Конечно, заниматься этим вопросом я доверяю вам, но пускай члены Особого совещания по обороне будут в курсе новых веяний в вооружении. Да и, надеюсь, окажут вам помощь в скорейшем начале производства этого оружия. И ещё я хочу поднять вопрос об организации под Петроградом полигона для испытания и совершенствования этого оружия. Требования к месту, где он будет находиться, несколько специфические. Во-первых, полигон должен располагаться в тихом месте, вблизи железной дороги и не очень далеко от Питера, чтобы специалисты из города могли спокойно туда доехать, не пользуясь гужевым транспортом. Во-вторых, там должны быть капитальные строения, и не только для проведения опасных работ, но и для хранения весьма чувствительных к погодным условиям материалов, из которых изготавливают напалм. И это должны быть не какие-нибудь коровники, а чистые помещения – примерно такие, в которых хранят муку или сахар. Ваша задача найти человека, который хорошо знает пригороды Петрограда и способен найти такую площадку.

– Есть у меня такой знакомый – Илья Петрович Зимин. Он промышленный архитектор и часто оказывает помощь в подборе участков для размещения различных производств.

– Прекрасно! Тогда вы его срочно найдите и свяжите с Джонсоном. Может быть, вы порекомендуете и хорошего специалиста по оптовым закупкам продуктов для моего корпуса. У меня просто беда с этим. В корпусе очень много мусульман, а они питаются не так, как православные – не дай бог, если в рационе есть свинина. Армейское снабжение не справляется с обеспечением нас нужными продуктами. В Туземной дивизии из-за этого часто случаются эксцессы с мирным населением – грабят джигиты крестьян.

– Да, есть такой у меня на примете – молодой, но, как говорится, ранний, без мыла куда хочешь влезет. Сейчас работает приказчиком у одного крупного купца, клиента банка, где я раньше был директором. Парню не сидится на месте – подавай ему деятельность на благо России. В четырнадцатом пытался записаться добровольцем в армию, но его не взяли по медицинским показателям. У молодого человека слабое зрение, к тому же астигматизм. Я почему об этом знаю – Семён Буданов сам ко мне обратился с просьбой подобрать ему место, где он может принести наибольшую пользу родине. Знают меня люди как истинного патриота, к тому же Семён по роду своей деятельности имел дела с Московским учётным банком, когда я там был директором.

– Александр Иванович, да вы золотой человек – решаете любую проблему. Буду иметь это в виду.

Ведя такой трудный для меня разговор, я не забывал поглядывать на большие напольные часы. Помнил, что ординарец сказал, что обед запланирован на два часа дня. Часы показывали уже без десяти два, и пора было решать, продолжать эту весьма полезную для наших замыслов беседу, или не стоит испытывать судьбу, которая может повернуться и неприглядным местом. Можно сказать, что сделаны первые шажки в наших с Кацем замыслах. А что? Невозможно же двум не знающим местных условий попаданцам быстро организовать производство неизвестных в этом времени новинок, а Гучков наверняка сможет. Энергичный мужик, знающий все ходы и трудности, не зря он был крупным банкиром, а сейчас весьма заметная политическая фигура. Да и найти человека, который может подобрать площадку для размещения резервного склада продовольствия, тоже много значит. Я, впрочем, так же как и Кац, совершенно не ориентировался в Петрограде (Питере, как мы между собой называли город), а тем более в его окрестностях. Думаю, с Кацем мы бы мыкались долго, чтобы найти места для скрытного размещения воинского контингента и резервного склада с продовольствием. А время не ждёт – до февральских событий осталось полгода, а там и Октябрьская революция не за горами. А потом и сделать будет ничего нельзя – представитель дома Романовых с большевиками не договорится, и получается, здравствуй, Пермь. Так что хорошо, что я сообразил обратиться к Гучкову с просьбой найти человека, разбирающегося в таких делах. И главное, технично это сделал – всё обосновал необходимостью продолжения экспериментов по доработке нового оружия. А значит, объект этот секретный, и никто не удивится наличию там солдат и строгой пропускной системы. А что эти солдаты не из гарнизона Петрограда, легко объяснить тем, что недопустимо охранять такое опасное и секретное учреждение силами разложившихся и недисциплинированных частей. Так что Гучков вовремя появился, и я удачно его обработал – теперь он наш соратник, но всё равно это человек своего времени и нужно с ним быть осторожней. Осторожнее требовалось действовать, не гнать паровоз! Беседу нужно заканчивать, а Гучкова пригласить с нами пообедать. Решив для себя этот вопрос, я сказал:

– Ну что, Александр Иванович, вроде бы главные вопросы мы обговорили, а теперь я приглашаю вас с нами отобедать. У меня в связи с болезнью желудка питание строго по графику. В два часа как штык должен принимать пищу. Вот и вас прошу составить мне компанию.

– Я бы с удовольствием, но в шесть часов у меня назначена встреча в Думе с Родзянко и графом Львовым. А добираться до города на моей бричке не меньше трёх часов. Всё-таки почти двадцать пять вёрст.

– Да решим мы эту проблему. Вы, наверное, слышали, про мой автомобиль «Роллс-ройс». На нём до Питера можно домчаться за час. Он сейчас не в ремонте, а на ходу и в данный момент отвозит Наталью в наш петроградский особняк. Водитель знает, что он может понадобиться великому князю, и копаться не будет. Как отвезёт графиню Брасову, так сразу же поедет обратно. Вскоре он должен появиться, а как только мы пообедаем, будет готов везти нас в Питер. Да, Александр Иванович, я тоже хочу прокатиться в столицу – дела, мон шер, дела. Кстати, в дороге обсудим другие проблемы. Меня как фронтовика интересует положение дел в тылу. Настроение и почему качество пополнения резко снизилось. До офицерского корпуса армии доносятся нехорошие слухи о брожениях среди рабочих и интеллигенции. Опять социалисты и прочие враждебные империи силы зашевелились. Вы, как депутат Думы, больше меня в курсе происходящего в народной среде, в том числе и настроениях ваших избирателей. Вот и поговорим о том, что нужно сделать, чтобы сбить настроения, разлагающие наше общество.

– Если вы говорите, что довезёте меня до города на автомобиле, то я с удовольствием с вами отобедаю. Вы, ваше высокопревосходительство, очень приятный человек, и для меня большая честь продолжить с вами беседу по пути в Петроград.

После его, можно сказать, дежурных реверансов я, обращаясь уже к Кацу, распорядился:

– Николай, прикажи Василию, ожидающему в коридоре, чтобы он проводил господина Гучкова в столовую. Сейчас я приму микстуру, выписанную доктором от язвы, и мы тоже туда пойдём.

Когда Гучков в сопровождении моего ординарца отправились в столовую, мы с Кацем провели экспресс-анализ разговора с первым представителем, можно сказать, элиты Российской империи. Больших нареканий со стороны моего коллеги по несчастью разговор не вызвал. Я выглядел в роли великого князя не совсем естественно, но шероховатости можно было списать на то, что Михаил Александрович прибыл с фронта, где длительное время находился в среде не очень-то цивилизованных воинов Туземной дивизии. Одним словом, Кац поставил мне за беседу с Гучковым тройку. Я поставил Кацу тройку с минусом – не походил он на человека, живущего в начале XX века. Слишком суетлив, пытался перебить самого великого князя – его спасало только то, что Джонсон, в общем-то, натурализованный англосакс (все огрехи можно было списать на недостаток аристократического воспитания).

Оценив друг друга и наметив, о чем следует поговорить с Гучковым в автомобиле, оба троечника направились в столовую. Как туда пройти, я уже знал, не зря утром прошёлся по дому. Так что с этим не было проблем, проблема была только в том, что никто из нас не знал, как вести себя за аристократическим столом и какими столовыми приборами есть подаваемые блюда. Договорились в первую очередь не спешить и внимательно, но ненавязчиво наблюдать за действиями Гучкова и стараться его во всём копировать. Не знаю, какие проблемы были у Михаила с желудком, меня же он совершенно не беспокоил.

Глава 7

Обед прошёл нормально, без откровенных ляпов со стороны Каца. А с моей стороны их и не могло быть. А какую, спрашивается, можно совершить оплошность в правилах этикета, работая только ложкой. Питание больного в этом времени не отличалось большими изысками – сначала суп-пюре, затем кашка, ну а в завершение некрепкий чай. Если бы не пирожки, которые мы с Кацем умяли, то из-за стола я вышел бы голодным. Ещё когда мы обедали, официант сообщил мне, что автомобиль прибыл и водитель ожидает только команду, чтобы отвезти великого князя в Петроград. Так что как только пообедали, сразу пошли к автомобилю.

Езда на древнем ретроавтомобиле это не то, что даже на самой дешёвой легковушке XXI века. Шум и скрипы в салоне это ещё полбеды, самое большое раздражение доставляло дёрганье и тряска автомобиля. Вести серьёзную беседу в таких условиях было, конечно, тяжело, но когда ещё удастся оказаться в, можно сказать, камерных условиях с таким человеком, как Гучков. Несомненно, он много знал, многое умел и имел обширнейшие связи во всех слоях российского общества. Очень ценный человек для наших с Кацем целей. Вот я и пытался всю дорогу до Петербурга зондировать его политические убеждения и склонить этого умного человека к поддержке начинаний великого князя. Склонял не прямо, а исподволь. Политические взгляды Гучкова в общем-то мне импонировали – он не был ярым монархистом, но весьма переживал за бардак, который накатывался на Россию. По складывающемуся у меня мнению, Гучков являлся нашим естественным союзником и был готов к нетрадиционным методам действий, чтобы хоть как-то снять напряжение, накатившее на российское общество. По крайней мере, весьма адекватно воспринял мысль переключения интереса части еврейства на идею создания государства Израиль. После высказанной мной мысли, что если еврейская община почувствует со стороны высшего руководства империи поддержку своему извечному стремлению на создание в Палестине иудейского государства, то сторонников у власти прибавится. А может быть даже и денег. А это значит, что социалисты и прочие оппозиционеры ослабнут. Ведь не секрет, что больше половины руководства тех же социал-демократов это евреи. Гучков с этим согласился, но высказал сомнение, что в настоящий момент идея создания государства Израиль осуществима. В Палестине Османская империя, а она входит в коалицию с Германией и Австро-Венгрией. Он заявил:

– В таких условиях, когда Проливы закрыты, невозможно отправлять транспорты с переселенцами в Палестину.

На это я ответил:

– Сейчас нельзя, так после войны можно. Этот проект длительный и серьёзный. Если еврейская община почувствует, что империя взялась за это дело основательно, то всемерно будет оказывать помощь в самой войне, чтобы победа России свершилась быстрее. Таким образом, идеей основания государства Израиль мы убиваем двух зайцев – во-первых, вносим сумятицу в ряды противников империи, а во-вторых, добавляем сторонников порядка и того, чтобы Россия победила в этой войне.

В этой своей словесной обработке Гучкова я добился и практических целей. Он пообещал познакомить Джонсона с лидерами еврейской организации Бунд, которые сейчас находились в Петрограде – Абрамовичем и Кремером. А ещё мне удалось добиться приглашения Гучкова вместе с ним доехать до Думы и принять участие в разговоре с Родзянко и князем Львовым. То есть ненавязчиво внушить Гучкову мысль, что присутствие великого князя может помочь решению проблемы, которую они собирались обсуждать. А именно о положении дел на железнодорожном транспорте. По словам Гучкова, в западных губерниях на путях сообщения начался полный хаос. Видимо, этот вопрос его сильно волновал, и он начал пространно рассуждать о причинах такого безобразия. Это дало мне возможность немного подумать, проанализировать свои действия и прийти к выводу, что я молодец. Практически всё, что мы обговаривали с Кацем перед выездом, я выполнил. Первое и самое главное – внушил доверие этому непростому человеку. Он уже не сомневался, что я серьёзный человек, истинный патриот, не на словах, а на деле. И больше всего на этого практичного человека воздействовало то, что великий князь, о котором в обществе сложилось стойкое впечатление как о лоботрясе, думающем только о себе, а не о благе государства (и это показал его брак), оказался не таким. На самом деле он в тяжёлую годину прибыл в воюющую страну, успешно командовал одной из самых непростых дивизий и сейчас, несмотря на острые боли в желудке, не зациклился на себе и на лечении болезни, а старается помочь стране. Не жалея сил и собственного здоровья, продвигает принципиально новое вооружение. Если Гучков действительно так думает, то цель этой поездки на треть выполнена. Ещё бы такое же впечатление произвести на Родзянко и князя Львова, и можно сказать, задача выполнена. А идея всех этих встреч была проста – это подстраховка на тот случай, если все наши потуги по поднятию боеспособности армии окажутся бесполезными. Не будет громких побед, разложение общества продолжится, и Николай II всё-таки отречётся, и значит, сценарий истории может быть такой же, как в нашей реальности.

Но оказаться в Перми категорически не хотелось. Чтобы не допустить этого, оставалась единственная возможность коррекции истории – это принять на себя сан государя Российского. А без поддержки Думы это вряд ли пройдёт гладко. Общество настолько поляризованно, что многие даже в элите относятся к самодержавию как к беде России, не представляя себе, что начнётся, когда царя не будет. Так что поддержка Думы в деле передачи власти от Николая к Михаилу была необходима, чтобы не начался очередной русский бунт. По историческим данным, Михаил Александрович это понимал. Из документов следует, что тот после длительных переговоров с представителями Государственной думы объявил, что примет верховную власть только в том случае, если на то будет выражена воля всего народа (посредством Учредительного собрания). Вот и мы с Кацем это понимали и поэтому решили не упускать такого случая, как возможность встретиться с самыми влиятельными депутатами. Родзянко был председателем Думы, до него председателем Третьей Государственной думы был Гучков. Но, несмотря на потерю председательского поста, Александр Иванович оставался одним из самых влиятельных депутатов. Князь Львов тоже был весьма влиятелен. Он, можно сказать, был стержнем февральских событий 1917 года. Не зря стал первым премьер-министром Временного правительства. Узнав, что у этих людей будет встреча, мы с Кацем решили попытаться стать четвертой стороной совещания. Кроме основной задачи, была и вспомогательная – внедрить Каца в думскую тусовку. Именно мой друг взял на себя политическую поддержку нашей миссии. Моя стезя – силовая и властная составляющая авантюрного плана по изменению исторического вектора развития России. Мои размышления были прерваны не тем, что Гучков закончил возмущаться безобразным функционированием железной дороги, а тем, что автомобиль остановился, мы приехали.

В Думе, в кабинете Родзянко я был встречен вполне доброжелательно. Даже намёка не было на неудовольствие тем, что встречу думских функционеров посетил великий князь. Наоборот, плотный импозантный мужчина с усиками, как я понял, сам Родзянко, при нашем появлении засуетился, вскочил со своего кресла, чтобы пожать мне руку, а затем отдал распоряжение присутствующему на встрече секретарю, чтобы тот срочно организовал самовар и какие-нибудь печенья к чаю. Пока не принесли самовар и столовые приборы, разговор вертелся о положении дел на фронте и о том, какие трудности были во время знаменитого Брусиловского прорыва. Об этом пришлось рассказывать мне, как непосредственному участнику тех событий. Нелёгкая это задача – рассказывать о том, что знаешь только по нескольким воспоминаниям, зафиксированным в долговременной памяти Михаила. Поэтому вскоре я перешёл к проекту создания катюши и напалма. Рассказывал не о том, что требуется для производства этого нового оружия, а о том, какой ошеломляющий эффект вызовет применение этих смертоносных новинок. Только с новейшим оружием, возможно проведение операции подобной Брусиловскому прорыву. Хорошо говорить с неспециалистами, они всему верят. Поверили в чудо-оружие и в этот раз, особенно после того, как мой секретарь засыпал их техническими терминами. Можно сказать, задачу с Кацем мы выполнили – дали понять Родзянко и Львову, что дом Романовых ещё не совсем выродился. Есть там Михаил Александрович, энергичный, патриотично настроенный человек, на которого можно делать ставку. Между тем Кац разошёлся, и вся эта ситуация начала мне напоминать сюжет из книги Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев». Когда Остап Бендер пел соловьём в шахматном клубе. Нужно было прекращать эти залихватские соловьиные трели перед этими опытными и имеющими иммунитет от словесного поноса политическими деятелями. Поэтому я прервал Каца возгласом:

– Джонсон, прекращайте лить из пустого в порожнее! Мы не для этого сюда приехали. Лучше, Николай, давай послушаем, что скажут опытные люди по поводу перебоев в работе железнодорожного транспорта. Он стал работать безобразно. Я сам с этим недавно столкнулся, когда добирался из Могилёва в Петроград. Даже санитарный поезд мурыжили по несколько часов на каждой узловой станции.

Хотя наша задача этого посещения Думы и была выполнена, но прощаться я не спешил. Вопрос о сбоях в работе железнодорожного транспорта меня интересовал очень сильно. А где я мог узнать первопричину этого, как не у этих опытных людей? Наверняка они подготовились и имеют необходимые материалы и статистику по работе министерства путей сообщения. Вот и надо послушать, а может быть, и принять участие в обсуждении этой проблемы. Первым по этому вопросу начал говорить Родзянко, он хорошо поставленным голосом начал вещать:

– Получилось так, что тыл живет под командованием правительства, а дальше – демаркационная линия. Тут уже правительство не смеет и шагу сделать. Выходило, например, так: идет поезд с каким-нибудь войском. До известной демаркационной линии он находится в ведении министра путей сообщения, а когда он эту линию перевалит, то попадает в заведывание неизвестно кого. Поезд, перевалив какую-то воображаемую линию на карте, находился уже не в ведении министерства путей сообщения. Откуда идет разруха путей сообщения? От этого неправильно поставленного принципа. Всегда есть первоисточник хаоса. Штаб Верховного главнокомандующего или управление его решили, что все это нужно поставить на военную ногу. Набрали они разных капитанов, более или менее неспособных к строевой службе, и сделали их комендантами. Получилось на станциях железных дорог двойное начальство. (Я начинаю снизу, потому что это перешло наверх.) Комендант облечен всей полнотой власти, чуть ли не до расстрела включительно, и начальник станции тоже. Потому что железные дороги признаны на военном положении. И вот эти два элемента сталкиваются друг с другом. Доходило до того (мне в моих поездках в ставку по дороге жаловались), что с одной стороны, где начальник станции энергичный, там он наседал на коменданта, а там, где комендант энергичнее, он чуть ли не револьвером грозил начальнику станции: «Я хозяин». Вот с чего началось. В первую же мою поездку в ставку я говорил с великим князем Николаем Николаевичем, что так нельзя, получается хаос. Этот хаос начался с железных дорог и мало-помалу отразился на всем отправлении частей ближайшего тыла. Затем он пойдет вглубь, и вы получите полное раздвоение власти, иначе безвластие. Он говорит: «Что же мы должны делать?» Я говорю: «Зачем вам эти коменданты? Почему не объединить железные дороги в подчинение министерству путей сообщения? Сделайте комендантами тех, которые опытны в этом деле». Но как всегда, всякая власть развращает, так и генерал Ронжи, отвечающий за военные перевозки, развратился и своей власти уступить не хочет». На это мне великий князь говорит: «Я не знаю, как мне быть, но Горемыкин (премьер-министр) отказывается принимать какое бы то ни было участие в делах войны». Я говорю, что первый раз слышу это. Вернувшись в Петроград, был у Горемыкина, говорил об этом, и он высказал определенно именно эту точку зрения: правительство будет управлять тылом, а вопросы войны – это не мое дело.

«Да… – подумал я, – извечная беда России, бардак из ничего – правая рука гребёт не туда, куда левая. Хотят как лучше, а получается как всегда».

Между тем натренированный в Думе к длинным речам Родзянко продолжил, хотя и не о проблеме, сложившейся на железной дороге, он заявил:

– При объявлении войны у меня было такое впечатление, что министерство Горемыкина всецело поняло громадность задачи, которая возникает ввиду этой войны. Хотя должен сказать, что, к сожалению, и против чего я всегда ратовал, оставаясь в меньшинстве, общее направление, не только правительственное, но и думских кругов, и даже общественных кругов, было таково, что война продлится только шести месяцев. Это, я думаю, господа, вы все помните. Мне казалось, что это положительная нелепица, потому что Германия затеяла войну не для того, чтобы в шесть месяцев добиться Эльзаса. А для того, чтобы добиться союза центральных государств (единой Европы под диктатом Германии), что потом и оправдалось. Но, к сожалению, правительство полагало, что война эта будет не длительная, что напряжение всех воюющих стран будет так велико, что война скоро кончится. Я сошлюсь, например, на мнение лидера кадетов Милюкова, который был убежден, что война будет продолжаться восемь месяцев. И в правительстве, сколько я знаю, эта точка зрения преобладала. Таким образом, все их расчеты по снаряжению и были построены вот на этом основании. Но вы помните, конечно, дни энтузиазма, 26 июля. Созыв Думы, наше заседание и прочее. Это, конечно, была вспышка патриотическая, которая засим, в силу обстоятельств, должна была замениться отношением деловым. И когда Дума была распущена, и вступило в действие правительство Горемыкина, тут уже явилась масса организационных вопросов, принципиальных, по устройству командного состава. Не до того было. В это время я много беседовал и старался убедить Горемыкина и Кривошеина. С Маклаковым (министром внутренних дел) у меня были отношения довольно рогатые. Извините за выражение. Но тех, с которыми я мог говорить, и даже со Щегловитовым немного беседовал, я предупреждал, что, по всем имеющимся данным, оставлять так это дело, в надежде, что война скоро кончится, нельзя. У нас уже тогда обнаружился недостаток снарядов. По расчету первых же боевых действий тратились такие безумные количества боевых припасов, которые не имели себе подобного. Так же было относительно обуви и одежды. Сейчас положение дел близкое к катастрофическому. Вы, Михаил Александрович, своим предложением о производстве чудо-оружия вдохнули в меня надежду, что победы будут, и положение в стране нормализуется.

На такой пассаж нужно было отвечать, и я ответил:

– Я тоже надеюсь, что катюши и напалм помогут русской армии, но это не панацея от всех бед. Армии нужен крепкий тыл, а тут чёрт знает что творится. Развелось море всяких партий и движений. Понятно, что тяжело, что просчитались мы в оценке длительности войны, но делать-то нечего – нужно жить и бороться за свою родину. На фронте понятно, как себя вести власти, а вот в тылу как? Обеспечить народ теми же благами, что и до войны, страна не в состоянии. Репрессиями народ не успокоим – только злее станут люди. Демагогия и какие-нибудь указы на потребу плебсу уже вряд ли помогут успокоить общественность, а тем более профессиональных бунтарей. Остаётся только одно – обескровить самые радикальные партии. Предложить активным членам этих партий и движений новую цель. Если вы проведёте исследование национального состава руководящего звена радикальных партий, то увидите, что большинство из этих людей далеко не великороссы. Как правило, это евреи, поляки и представители кавказского региона. Вот и нужно предложить этим людям заманчивую цель, ради которой они перестанут бороться с самодержавием. Прекратят расшатывать страну, руководствуясь принципом – чем хуже, тем лучше. А нам нужно действовать по принципу – разделяй и властвуй. В первую очередь из радикальных партий нужно выбить наиболее многочисленную когорту – и это, несомненно, иудеи. Предложим им сосредоточиться на исполнении вековой мечты еврейского народа – создание государства Израиль. Продвигать эту идею будет мой секретарь господин Джонсон. Очень удачно, что по крови он англосакс. Евреи будут думать, что эту идею поддерживает не только Россия, но и Англия, по крайней мере часть её общественности. Россия должна поддержать эту идею на официальном уровне. По крайней мере, все будут знать, что великий князь Михаил Александрович сторонник создания государства Израиль.

Родзянко и князь Львов были озадачены моим предложением, Гучков, ставший уже сторонником этой идеи, воскликнул:

– Хорошее предложение и своевременное. Этим мы снимем напряжение в западных губерниях. Если евреи действительно поедут в Палестину, создавать своё государство, то можно будет забыть о таком явлении, как погромы, да и о черте оседлости. Кстати, и финансов у государства прибавится. Не секрет, что у еврейских банкиров очень большие деньги, а если Россия будет инициатором создания государства Израиль, то думаю, проблем с кредитами у нашего государства больше не будет.

После слов Гучкова озадаченность его коллег по Думе ещё больше усилилась. Ещё бы, известный своим русофильством человек выступает в пользу евреев. Но как бы политические монстры ни были растеряны, школа словесных баталий проявила себя. Они вступили в полемику между собой. А я сидел и внутренне усмехался над их фантазиями по поводу такого искусственно созданного государства. Над тем, что и князь Львов, и Родзянко были уверены, что еврейское государство нежизнеспособно. Князь Львов по этому поводу даже воскликнул:

– Да как жиды могут прожить одни? С кого же они будут тянуть жизненные соки? Вокруг же одни евреи, а кушать-то хочется. Не поедут они ни в какой Израиль!

Когда я это услышал, то чуть не расхохотался, но силой воли заставил себя сидеть спокойно, с серьёзной миной на лице. Как я мог убедить этих людей, что у Израиля после его образования всё будет нормально. Он станет самым процветающим государством на Ближнем Востоке. Эта моя внешняя серьёзность и неучастие в начавшейся словесной перепалке было мудрым ходом. Я стал как бы арбитром, который разводил спорщиков по углам, и на этом зарабатывая определённый авторитет. А вот Кац не удержался и влез в эти словесные дрязги. Мотивы его были понятны – защищал парень идею создания еврейского государства. Как оказалось, он тоже это сделал правильно – в глазах этих думских функционеров высшего звена мой секретарь оказался экспертом по еврейскому вопросу. И это послужило хорошим подспорьем в определении того, кто же будет заниматься этой проблемой. Без всякого моего участия Родзянко предложил создать независимый комитет по вопросу не только еврейства, но и других малых народов Российской империи, и председателем его назначить Джонсона. Все думцы эту идею поддержали, а я как бы нехотя произнёс:

– Ну что же, я согласен. Конечно, Джонсон загружен моими поручениями, но я понимаю важность вопроса взаимоотношений великороссов и малых народов империи. Поэтому согласен, чтобы он занялся этими вопросами, а не моими личными делами. Повторяю, личными, а не теми, которые помогут России выиграть войну. Вопрос организации производства напалма и «Катюш» так и оставляю за Джонсоном.

Кац на эти мои слова воскликнул:

– Михаил Александрович, да выпуск нового оружия стоит у меня в приоритете. Обещаю, что на эту задачу я отдам все свои силы. И она будет выполнена, тем более мне окажет помощь такой важный государственный деятель, как Александр Иванович.

Кац в своих словах чётко гнул линию, которую мы с ним разработали, а именно попытаться согласовать создание какой-нибудь общественной структуры под эгидой Думы. А уже потом где-нибудь к февралю, пользуясь политическими технологиями XXI века, перетащить властные полномочия в эту структуру. Чёрт с ним, пускай эта структура называется комитетом по национальной политике, лишь бы на этом этапе поддерживалась Думой. Потом мы её распиарим, подберём хороших профессионалов, чтобы в 1917 году на неё можно было опереться, чтобы не допустить катящихся на Россию катаклизмов. Я с удовольствием слушал, как Кац распинается, описывая, каким видит этот комитет, как с его помощью он понизит градус противостояния национальных окраин и метрополии. Неожиданно мой друг отошёл от согласованной линии, высказал такое, что у меня чуть не случился нервный тик. Глядя на председателя Государственной думы, он требовательно произнёс:

– Я согласен стать председателем общественного комитета по национальной политике, но только в том случае, если Дума окажет ему всемерную помощь, и в первую очередь с помещением, где будут размещаться службы. А этих служб должно быть достаточное количество, так как страна у нас большая и национальностей в ней много. При этом представителей этих национальностей нельзя принимать в одном помещении, могут быть эксцессы. Ненавидят некоторые друг друга: мусульмане – евреев, шииты – суннитов, осетины – ингушей и тому подобное. Люди они все горячие, и не дай бог случится поножовщина. Так что нужно отдельное здание с придомовой территорией, где можно поместить охрану, которая в нужный момент пресекала бы межнациональные столкновения. Такое здание я знаю, оно находится в удобном месте и, в общем-то, может быть безболезненно освобождено от прежних хозяев. Это Смольный институт благородных девиц.

Родзянко на секунду задумался, а потом, как мне показалось, обращаясь именно к великому князю, спросил:

– Я не против, но куда барышень определим?

Совершенно не зная истинного положения дел с этим институтом, а находясь под впечатлением названия Смольный (штаба будущей революции в октябре), я ответил, основываясь на логике событий, происходивших в нашей с Кацем реальности:

– Да кто сейчас посещает подобные заведения? Все благородные девицы работают в госпиталях, чтобы помогать раненым. Ну а кто любит себя больше, чем страну, обучаются где-нибудь в нейтральных странах на денежки богатых родителей. Конечно, находясь на фронте, я не в курсе, что творится в Петрограде, но мне кажется, что дело обстоит именно так. Если всё-таки кто-нибудь из барышень проходит обучение в стенах института благородных девиц я готов предоставить им свой дом в Петрограде. Для комитета он маловат, а вот для барышень, продолжающих обучение, думаю, будет в самый раз. Жена по моему поручению уезжает из Петрограда в Англию, я на фронт, так что помещение можно использовать для временного размещения института благородных девиц. Девушки в таких заведениях, как правило, аккуратные и, думаю, не повредят мою мебель, картины и столовые сервизы.

Наверное, Родзянко ожидал нечто подобное от великого князя. Он удовлетворённо кивнул и, как решённом деле, заявил:

– Если Михаил Алексеевич поможет с помещением для воспитанниц института, то не вижу проблем с занятием Смольного комитетом по национальной политике. С градоначальником я переговорю, а с попечительским советом мы попросим связаться князя Львова. Георгий Евгеньевич входит в попечительский совет института благородных девиц и ему будет проще договориться, чтобы администрация института и оставшиеся в Петрограде воспитанницы могли пользоваться любезно предоставленным Михаилом Александровичем помещением.

При упоминании его имени князь Львов оживился и тут же заявил:

– Что же, Михаил Александрович правильно говорил, что все благородные девицы сейчас работают на благо России – или в госпиталях, либо в благотворительных организациях. Я это знаю точно, так как, будучи одним из председателей Земгора, лично распределял барышень по петербургским госпиталям. Так что Смольный институт сейчас практически пустой. Думаю, что если там разместится новый комитет, то это будет хорошее дело. До меня уже доходили слухи, что в здание Смольного института хотят заселиться социалисты.

Видно, Родзянко и Гучков не любили социалистов, так как после сообщения князя Львова они начали поносить эту европейскую заразу. А через несколько минут все трое думцев насели на Каца с требованием, чтобы тот быстрее организовывал комитет по национальной политике и занимал здание Смольного института. При этом обещали созданному комитету всемерную поддержку Думы. А Гучков и князь Львов персонально пообещали финансовую поддержку всем начинаниям господина Джонсона. Одним словом, нашли мы с Кацем свою золотую жилу. Удачно пришла моему другу мысль попытаться влезть в Смольный. Одним этим выстрелом мы убивали трёх зайцев; во-первых, изъяли у будущих революционеров место дислокации их штаба; во-вторых, вполне легально и естественно получим в городе место, где можно будет незаметно к февралю 1917-го сосредоточить воинский контингент; ну а в-третьих, на этом ещё и заработаем. А что? И Гучков и князь Львов весьма богатые и влиятельные люди, кроме личных состояний, они председательствуют и в некоторых общественных организациях с немалыми бюджетами. А если эти люди что-нибудь обещают, то, как правило, отвечают за свои слова.

Дальше беседа приобрела затяжной, не очень-то интересный мне характер. Смысла что-то высиживать уже не было, можно и проколоться на незнании местных реалий. Поэтому я, сославшись на своё самочувствие и необходимость проведения лечебных процедур, откланялся. Связь договорились держать через Джонсона, который теперь будет видеться с руководством Думы часто и с завтрашнего дня начинает заниматься организацией комитета по национальной политике.

Анализ нашего первого выхода в свет мы с Кацем начали, как только вышли из кабинета Родзянко. По обоюдному мнению, вроде бы нигде особо не напортачили. Правда, у моего друга были некоторые претензии к моему поведению – мол, не так себя должен вести брат императора. На это я ему парировал, что фронтовики (кем и является брат императора) гораздо ближе к народу, чем думают всякие там начитанные интеллигенты. А вот в приличном обществе секретари никогда не перебивают своего патрона. Но это были стандартные колкости друг к другу. А если быть объективным, то никто из нас не запорол своих ролей. А ещё, по обоюдному мнению, сегодняшняя встреча в Думе является прорывом в нашем плане изменения истории.

А что? Контакт с людьми, которые могут своими поступками изменить историю, установлен. Теперь только остаётся воздействовать на этих видных думцев в нужном направлении. Ну, естественно, и самим действовать, а не только рассуждать и строить планы. Никто ведь не прилетит на голубом вертолёте, чтобы отменить ссылку в Пермь – самим нужно было думать о себе. Было признано очень перспективным предложение Родзянко организовать комитет по национальной политике. Я сразу же заявил Кацу, что как только доберусь до своего корпуса, то направлю в Питер полковника Попова Николай Павловича – большого спеца по национальным взаимоотношениям и не только. Он построит всяких там петроградских большевиков, меньшевиков и прочих эсеров в одну линейку и заставит маршировать под «Боже, царя храни». А ещё я восхитился ходом моего друга – это надо же, занять до большевиков Смольный. По крайней мере, уже этим мы изменим историю. А удержать его, думаю, можно и нужно. Пришлю на охрану этого объекта пару сотен кавказцев из Дикой дивизии, и пусть хоть сам Ленин попробует их распропагандировать на нарушение присяги (клятвы), а я посмеюсь.

Глава 8

Обсуждение всех поднятых тем на встрече с думцами мы с Кацем продолжили и возле автомобиля. Правда, это было недолго, мой друг должен был вернуться к думцам, чтобы согласовать все вопросы по организации новой общественной структуры. Ну а я отправлялся исправлять собственные недочёты. Дурак, думал, если я теперь великий князь, то могу поступать, как хочу. Но не тут-то было. Новые факты раскрылись в разговоре с Кацем, и я принял решение сблизиться с Натальей. Вся ситуация толкала к этому. И Кац, который непрерывно зудел, чтобы я полностью вошёл в роль великого князя и ни в коем случае не настраивал против себя жену. Как мы ни храбрились, но наше положение было весьма шаткое – изображать из себя великого князя было невероятно трудно. Психика у меня была другая – привык всё делать своими руками, а тут требовалось по любому поводу отдавать распоряжение. И всё это должно было выглядеть естественно и непринужденно. В крови это должно было быть. Воспитание, мать его! Единственная причина, почему я ещё не спалился и мной ещё не занимаются психиатры из сумасшедшего дома, это то, что великий князь недавно прибыл с фронта. И то, что там он длительное время командовал не просто дивизией, а туземной. Вот и нахватался от кавказцев непонятных выражений и странного отношения к низшему сословию. Так что на этом мнении о великом князе какое-то время можно было изображать из себя аристократа, который загнал своё воспитание внутрь, стремится стать ближе к народу, к своим солдатам. Таким образом, с этой стороны мы вроде бы психологически защищены, а вот со стороны Натальи нужно было как-то прикрываться. То, что отсылаю её в Англию, это правильно, но она уедет не раньше чем через пару недель, а за это время может так испортить имидж мужа, что мама не горюй. Разоблачит в два счёта, и элита ей поверит, что у великого князя на войне произошло изменение личности и его нужно срочно к психиатрам. Не может же любящий муж мгновенно охладеть к своей супруге и не помнить элементарных вещей. Тем более он с таким скандалом на ней женился. Конечно, за охлаждение к жене никто меня не репрессирует, даже не лишат дохода или там звания, но отношение людей, близких к власти, будет к великому князю несерьёзное. Можно будет забыть о планах, которые мы замыслили провернуть до февраля 1917 года. Никто из серьёзных людей не будет связываться с великим князем, у которого поехала крыша. А значит, всё останется, как в нашей истории, и ссылка в Пермь неизбежна.

Об опасности, которая может грозить нашим планам со стороны Натальи, предупредил Кац. Мой друг о ней многое узнал – и то, что она довольно злопамятна и просто так своего положения жены великого князя не отдаст. Будет бороться за него, и возможности у Натальи для этого есть. Не властные полномочия, конечно, а воздействие на общественное мнение элиты общества. Оказывается, моя жена была известной дамой высшего света. И не потому, что крутилась вокруг бомонда, а всё гораздо серьёзней, она сама была законодателем мод и хозяйкой известного высшему свету Петрограда салона. Практически всё высшее сословие стремилось попасть на вечеринку к графине Брасовой, жене великого князя. У неё бывали многие министры, и даже Григорий Распутин туда заглядывал.

Все эти сведения Кац узнал от женщины. Да, вот именно, парень, который находился в новом теле ещё меньше меня, уже обзавёлся любовницей и осведомительницей в одном лице. И провернуть всё это дело он успел утром, когда я страдал всякой ерундой вроде мечты о завтраке. Правда, я сделал хоть какие-то усилия, чтобы осуществить своё желание, а Кац получил всё лёжа в кровати, пока размышлял, в какое тело он попал и что ему теперь в этой ситуации делать. Он сам рассказывал:

– Представляешь, Михась, лежу я с мутной головой и гадаю, не просчитался ли в своих планах и попал ли именно в тело секретаря великого князя, а не кого-нибудь ещё? Лежал и мечтал найти человека, у которого всё бы это выяснить и так, чтобы абориген не догадался, что Джонсон-то липовый. Чтобы сосредоточиться, закрыл глаза и лежу себе, размышляю. Так углубился в мысли, что выпал из реальности и даже не услышал, что кто-то вошёл в мою комнату. Вышел из астрала, только когда одеяло, которое укрывало тело, было отброшено, и рядом улеглась совершенно голая женщина. Я изумлённо открыл глаза, чтобы понять, что происходит. Успел увидеть только весьма симпатичное личико, а потом на меня набросилась истинная фурия. Я лежал под одеялом голым, так её шаловливые ручки сразу схватили меня за причинное место и начали настраивать флейту. Много времени это не заняло, и вот милое создание (а я уже успел её рассмотреть) взгромоздилось на настроенный ею инструмент и начало исполнять целую симфонию. Да нет, скорее кантату, да такую, что я опять провалился в астрал, но теперь не от тревожных мыслей, а от наслаждения. После обоюдной кульминации фурия превратилась в милое покорное создание, которое, прильнув ко мне, шептало ласковые слова. В конце концов, нашепталась на свою голову – силы ко мне вернулись, инструмент превратился в стальное копьё, и я ринулся на штурм вожделенного редута. Ощущения были прекрасные, моя партнёрша тоже ожила и начала помогать не только своими движениями, но и страстными возгласами: «О боже… ещё, ещё…, я знаю, ты можешь, о-о-о, Никоша, я тебя люблю!..» Получилось лучше, чем с моей девушкой из нашего времени. Там для Любаши это был просто секс, а тут у незнакомки ощущалась настоящая страсть. Да я и сам под конец ощутил нечто бесподобное. Когда отходил от испытанного оргазма, в голове опять пошла работа над вопросом – кто я есть, почему ко мне пришла эта женщина и что теперь со всем этим делать. Ну, кто я есть – теперь с этим вопросом более-менее стало ясно.

Женщина назвала меня Никошей, и скорее всего, я всё-таки вселился в тело Николая Джонсона. А вот кто такая пришедшая ко мне незнакомка? И я начал очень аккуратно опрашивать эту женщину. Начал издалека, и чтобы не нарваться на её вопросы, стал жаловаться на своё самочувствие, и что только появление такой феи, как она, вдохнуло в меня жизнь. Вот так и узнал, что попал под грозу и, по-видимому, получил удар молнии, так как нашли меня в бессознательном положении в каретном сарае. А когда она утром узнала о происшествии, случившемся с секретарём великого князя, сама чуть не лишилась чувств.

Ведь она так любит своего Коленьку, что если с ним что-либо случится, то ей тоже не жить. Она ждёт не дождётся ноября, когда запланирована свадьба, вот после этого она ни на шаг не отпустит своего суженого. Так что, Михась, я, оказывается, жених. И кстати, я не против этого – хороша девка, если бы обстоятельства позволяли, я бы с ней продолжал кувыркаться в кровати. Кроме того, что она красивая, ещё и умная, правда, по меркам этого времени. Для нашего она слишком наивная и доверчивая. Вот я и воспользовался этим – наплёл ей, что от удара молнии потерял память, и то, что великому князю грозит опасность. Одним словом, разговорил невесту по интересующим меня вопросам. Настя, а моя невеста проговорилась, что её так зовут, рассказала мне многое про твою жену Наталью и про её салон. Вывод Насти один – опасность, которая грозит великому князю, может исходить от людей, посещающих салон Натальи. Многие из этих людей очень нехорошие и подлые.

Сама Наталья хорошо относится к Михаилу Александровичу, но особо его не уважает. Считает тюфяком и неспособным постоять за себя и выдвинуться на первые роли в государстве. Поэтому и держится за свой салон – царствуя там, она удовлетворяет свою тягу к манипулированию людьми и утверждает свою значительность. Мечтает она стать царицей и, в общем-то, ненавидит род Романовых. Так что, Михась, нельзя Наталью резко выдернуть из её среды обитания – отослать в Англию и забыть о существовании жены. Можно будет ждать очень неприятных последствий. Если у тебя душа к ней не лежит, то постарайся, чтобы она сама от тебя отказалась. Может быть, какой-нибудь роман закрутит в этой самой Англии. Аристократы – они такие, пупом земли себя считают, а значит, не удержится доставить себе физическое наслаждение. А пока до её отъезда тебе нужно вести себя, как любящий муж.

Выслушав этот откровенный монолог, я воскликнул:

– Ага, тебе легко говорить, имея молоденькую невесту. Было бы Наталье лет двадцать пять, вопроса бы не было изображать из себя любящего мужа. А на женщину, которой под сорок, боюсь, у меня и член не встанет!

– Да ладно, Михась, свистеть! А вспомни Зою Константиновну, нашего библиотекаря?

– Так с ней случайно получилось – после литры, выпитой на корпоративе!

– То-то ты с ней месяца два встречался!

– Да весёлая она баба, без претензий. Да и готовила вкусно, и трахалась от души. Хорошая женщина, вот только не повезло ей в личной жизни. К тому же я всегда приходил к ней в гости с бутылочкой. А после её употребления было уже всё равно, сколько Зое лет.

– Вот тебе и ответ, как ты должен теперь поступать. Берёшь батл и идешь охмурять свою жену. Первый раз тяжело, а потом привыкнешь, и может быть, тебе это дело понравится. И не захочешь Наталью в Англию отпускать. А нам бы она здесь пригодилась – такой агент влияния в среде не самых последних людей в государстве. Я вот свою Настю уже запряг работать на продвижение наших задумок. Теперь она будет подбирать нам преданных людей и вести бухгалтерию. Девчонка училась в Смольном институте, и там учёт им тоже преподавали, наряду с хорошими манерами и умением вести беседы. Многое она рассказала про свой Смольный институт благородных девиц. Я даже упросил её нарисовать план института. В госпитале, расположенном в твоём гатчинском имении, вместе с Настей работают ещё две бывшие воспитанницы Смольного. Так что, по рекомендации Насти, они первые кандидатки в фан-клуб великого князя.

Кац ехидно усмехнулся и закончил свою реплику словами:

– По крайней мере, в нужный момент эти благородные девицы, устроившись на коленках гвардейских офицеров, будут скандировать: Михаила на царство, Михаил наш самодержец!

Воспоминания о разговоре с Кацем закончились, как только «роллс-ройс» остановился во дворе красивого особняка. Неплохой домик имел в Питере Михаил Александрович. Я, когда вылез из автомобиля, даже замер, оглядывая эту резиденцию великого князя. Конечно, не только глазел на особняк, а прежде всего давал себе последнюю накачку перед решающим шагом. А затем, сжимая в руке завёрнутую в красивую бумажную обёртку бутылку французского коньяка, шагнул в сторону стоящего у входа швейцара.

Я готовился к тяжелому разговору, с упрёками в мой адрес, но всё получилось совсем не так. Был встречен Натальей как любимый муж, вернувшийся после тяжёлого трудового дня. Поцелуи это ладно, щебетание про текущие дела тоже, но вот стол, заставленный разными деликатесами, произвёл на меня отличное впечатление. А что же вы хотите – чёрная икра под французский коньячок очень вкусно. И при таком столе Наталья ещё и извинялась, что нет мяса по-мушкетерски, так как все блюда подобраны с учётом безвредности для желудка. Ужин прошёл непринужденно, и для этого мне даже не пришлось доставать принесённый коньяк. Наталья явно обладала талантом вести беседу. Обладала она и талантом соблазнения, в этом я убедился после ужина, когда мы остались одни. С бокалом красного вина она подошла ко мне, развалившемуся на диване, присела вплотную, пригубила вино и протянула его мне. Я, конечно, не привык пить такие вещи микроскопическими дозами, поэтому махнул вино до конца. Букет этой амброзии, конечно, ощутил, но больше желание обладать женщиной, которая находится рядом. Не знаю, что повлияло на это моё состояние. Может быть, в вино было добавлено какое-то любовное зелье, или на меня подействовал запах сидящей рядом женщины, смешанный с тонким ароматом французских духов. Одним словом, я потерял голову и набросился на Наталью как какой-нибудь пьяный грузчик на портовую шлюху. На ковёр полетели детали дамской одежды, какие-то заколки, колье с бриллиантами и изумрудами, а завершающим аккордом на гору женской одежды были брошены мои с таким трудом натянутые в Гатчине бриджи. Эти тесные и, по-видимому, модные брюки, помогла снять сама Наталья, сам бы я быстро не справился.

Когда мы оказались одеты в стиле Адама и Евы, я ни секунды не раздумывая, поставил Наталью в любимую позу моей наставницы по эротическим играм, Зои Константиновны, и приступил к делу. Наверное, моя наставница на бессознательном уровне внушила мне, что возрастным женщинам именно так нравится заниматься любовью. Вот я и делал всё, чтобы моей жене было хорошо. И в этом не ошибся. Такое графиня ещё не испытывала, через пару минут она начала постанывать, как курсистка в первую брачную ночь, а потом так разошлась, что даже переплюнула любительницу любовных выкрутасов Зою Константиновну. В моей жене открылся вулкан страстей. Во мне тоже. Извержение было сродни землетрясению в десять баллов, а потом были поцелуи, нежные поглаживания и жаркий, с придыханиями шёпот:

– Мишенька, милый, ты был просто великолепен! Так хорошо мне ещё никогда не было!

– Вот видишь, Натусик (именно так Михаил в интимной обстановке обращался к жене, судя по воспоминаниям, оставшимися в долговременной памяти), как полезны перерывы в общении между любимыми. Когда приедешь обратно из Англии, я тебе здесь настоящее Ватерлоо устрою.

– Да как я там буду одна, на этом промозглом острове?

– Надо, Ната, надо! В России грядут серьёзные катаклизмы! На фронте неспокойно. Многие части разложились, и если немцы устроят нечто подобное пятнадцатому году, то всё посыплется. Начнутся солдатские бунты, будут резать представителей верхнего сословия, и в первую очередь членов дома Романовых. А тобой и сыном я рисковать не могу.

– Так поехали в Англию вместе!

– Да ты что? Я русский офицер и родину не предам! Если я уеду, тогда точно всё развалится! Ники не сможет удержать ситуацию под контролем – слаб он, не авторитарен и к тому же к своей немке прислушивается. Не уважает его офицерский корпус.

– Так Николай Николаевич есть. Все говорят, что он очень популярен в армии!

– Согласен! Популярен. Но только среди дилетантов в военном деле. Для тех, кто судит о войне по хвалебным статьям в газетах. А профессионалы знают, что вина за сдачу Варшавы и другие военные неудачи 1915 года лежат именно на великом князе Николае Николаевиче. Думаешь, просто так император взял бразды правления армией в свои руки? Да из-за своего честолюбия и жажды власти бывший главнокомандующий совсем задвинул все инициативы командующих фронтов и армий. Если бы Николай не стал главнокомандующим, то инициатива Брусилова так и осталась бы мечтой о русском ответе на германские успехи 1915 года. Не было бы Брусиловского прорыва. Не зря Николай Николаевич в армии получил прозвище «Лукавый» – он всех провёл и вышел чистый из того позора 1915 года. Несмотря на допущенные просчёты, он сейчас всё равно на коне и стал наместником на Кавказе. Конечно, некоторые операции можно поставить великому князю в заслугу, и прежде всего это отвод армии с Карпат и из «польского мешка». Здесь он переиграл генерал-фельдмаршала Гинденбурга, но общий-то счёт в пользу немца. Так что отдавать ему бразды правления всей страной будет большая глупость. Хотя он этого, несомненно, хочет и копает под Ники, раздувая проблему его жены-немки. Именно он стал проводником политики германофобии и шпиономании. Одно дело полковника Мясоедова чего стоит.

Многие факты да и отношение к бывшему главнокомандующему я взял из долговременной памяти Михаила. Поэтому был уверен, что не проколюсь перед человеком из этого времени, тем более женщиной, далёкой от всей военной чехарды. Наталья восприняла мои слова как истину в последней инстанции. У неё вырвался только один вопрос:

– Миша, что же делать? Я знаю, что Ники в последнее время находится в страшной депрессии. Военные проблемы и положение во внутренних губерниях страны накладываются на неурядицы в семье. Страшная болезнь наследника начинает усугубляться. Говорят, что Николай II может отречься, чтобы избавиться от той напасти, которая поселилась в его семье и поразила всю страну. Завсегдатаи моего салона говорят, что и армия, и Дума против Николая II, только Георгий Распутин даёт ему духовные силы держаться. Куда же мы катимся?

– Катимся к большому бардаку. Если Ники не выдержит и сдастся, то начнётся кошмар! Вот этого я и боюсь, поэтому и отсылаю тебя с сыном в Англию. Знаю, что многие желали бы устранить Распутина с его маразматическими разговорами и действиями. Мне он тоже не особо нравится, но я понимаю, как Распутин важен для семьи моего брата. Если не дай бог наши патриоты его убьют, то это явится спусковым крючком к решению Ники плюнуть на всё и уйти в семейные дела. Ты знаешь, как я не хочу быть наследником престола, какие это ограничения накладывает на личную жизнь. Ты становишься рабом скипетра, для тебя закрыта обычная человеческая жизнь. Но если всё полетит к чёртовой бабушке, Николай отречётся, то придётся взваливать на себя эту кошмарную ношу.

Когда я это говорил, то специально наблюдал за реакцией Натальи на мои слова. И ей-богу, когда сказал, что в случае отречения Николая II не буду отказываться от престола, глаза Натальи сверкнули, а на лице проскочила еле заметная улыбка. Несомненно, Наталья хотела стать женой императора. Всё было именно так, как предсказывал Кац. Ещё он говорил, если жена заинтересована в том, чтобы Михаил короновался, то не нужно отсылать её в Англию. Если у нас не получится переломить ситуацию на фронте и притушить все противоречия, накопившиеся в обществе и среди элиты, то тогда отречение Николая II неизбежно. И придется пойти на третий вариант нашего плана коррекции истории России. А именно Михаилу Александровичу нужно занимать царский престол. А для этого требуется подготовить почву, чтобы не вышло так же, как в нашей реальности. В этом направлении мы уже начали работать. Но пока только с виднейшими представителями Думы. Судя по истории, поддержка Думы и командующих фронтами это самая главная составляющая успешного занятия трона. Но поддержка общественности тоже нужна. По мысли Каца, в этом может помочь Наталья – распиарить великого князя в своём салоне. Так как она сама в этом заинтересована, то будет вкладывать в это все свои силы и душу. Ещё немаловажна и поддержка внешних сил – союзников России по Антанте. Этим вопросом мы собирались заниматься всё время, которое осталось до отъезда великого Князя на фронт. Кац, оставшись на совещании думцев, кроме согласования конкретных действий по созданию нового комитета, должен был провентилировать вопрос о налаживании связей с посольствами Англии, Франции и Соединенных Штатов. И у Родзянко, и у Гучкова, да и у князя Львова были хорошие связи в посольствах этих стран.

Отвлечённые размышления о задачах, которые нужно выполнять, были прерваны сладкой действительностью. Наталья, восстановившись от предыдущей серии любовных игр, опять прижалась ко мне и попыталась продолжить. Но мне надоело ютиться на диване, захотелось почувствовать себя настоящей элитой общества и испытать мягкость великокняжеской перины. Поэтому, обняв жену, я ей шепнул в ушко:

– Милая, пойдём в спальню, там попробуем способ любви, практикуемый в восточных гаремах – о нём поведал мне один из моих офицеров – мусульманин, азербайджанец из горного Карабаха, сын местного правителя.

Жена, заинтригованная моими словами, поднялась с дивана, а когда я встал, взяв меня за руку, повела в спальню. Перина, впрочем, как и громадная кровать, была великолепна. Было где и, самое главное, с кем разгуляться. Вот я и разошёлся, показал класс, применил все навыки, полученные в XXI веке. Тем более Наталья, услышав, что её муж, в общем-то, готов стать преемником Николая II, стала податливая и мягкая, как пластилин. Куролесили мы до поздней ночи, а когда я упал уже полностью обессиленный, получил сеанс массажа и море ласковых слов. Одним словом, я уснул, полностью выполнив свой супружеский долг, и снял все подозрения Натальи, что я стал ей чужим. Конечно, она продолжала думать, что я стал несколько иным – более инициативным и жёстким, но ей это даже понравилось. А свою грубость и новый сленг я объяснил влиянием фронта. Что там окружают меня в основном не очень образованные мусульмане, объясняющиеся с сильным акцентом и иногда использующие совершенно дикие для русского уха слова, и выражения другие у моих джигитов. Пришлось рассказать жене пару жутких эпизодов, которые учинили джигиты Дикой дивизии в Карпатах. Взял я их, конечно, из отложившихся в долговременной памяти великого князя воспоминаний. Мой рассказ произвёл ожидаемое впечатление. Наталья задумалась, прекратила преставать со своими расспросами, и я смог наконец заснуть.

Следующий день был поистине сумасшедший. Переговоры с различными людьми шли непрекращающимся потоком. И всем этим людям я должен был внушить уважение и в конечном счёте понравиться. А это было трудно. Практически все они были знакомы с настоящим Михаилом Александровичем и имели представление о его мягком характере и бесхребетности. А нужно было внушить им, что воля и характер у великого князя есть, и в случае необходимости он сможет удержать ситуацию в империи под контролем. Сложность была и в том, что я встречался не только с российскими должностными лицами, но и с послами Франции и Англии. С нашими я вёл себя как образованный человек, болеющий за страну и монархию. С послами вёл себя совершенно по-другому – как генерал «Держиморда», которого служба командиром Дикой дивизии так обкатала, что выбила весь европейский лоск и образование. Я пытался внушить иностранным послам, что великий князь хоть и недалёкий, но человек практичный и считает делом чести выполнять свои обещания. Несомненно, он будет вести войну до победного конца, вот только предатели и германофилы мешают этому. А если ему помогут материально, то он этих самых «филов» передавит и на белом коне погарцует по Берлину. Тогда и кредиты вернёт. Деньги нужны не столько для закупки вооружений, а чтобы влить в сельское хозяйство, чтобы поддержать крестьян, истощённых войной. Когда народ почувствует помощь императора, то тогда можно будет приступать к искоренению всяких там марксистов и прочих германофилов. А когда будет прочный тыл, русская армия немедленно начнёт наступление на германцев. Посыл был такой – вы нам деньги и помощь продовольствием, а мы, когда наведём порядок, начнём воевать по-серьёзному. А пока извините, господа, сил нет – бардак-с.

На всех встречах со мной был секретарь Джонсон. Если о чём-то удавалось договориться, то я представлял Каца как своё доверенное лицо. А так как я вскоре отправляюсь в свой корпус на фронт, все дела в моё отсутствие будет вести Джонсон. Все с пониманием к этому относились и обещали реагировать на любую просьбу Каца незамедлительно и исполнять её с тем же усердием, если бы к ним обратился сам великий князь.

Особенно такие обещания были важны со стороны министра внутренних дел Протопопова Александра Дмитриевича. Ведь Кацу предстояло занять Смольный и развернуть там комитет по национальной политике. А кроме этого, начинать работу с еврейскими организациями, с целью склонить их к мысли принять активное участие в продвижении идеи основания государства Израиль со столицей в Иерусалиме. Протопопов был назначен министром внутренних дел несколько дней назад, наверное, поэтому он с большим вниманием выслушал предложения великого князя по умиротворению гражданского населения империи. Министр быстро уяснил все плюсы этих идей, а к вопросу переселения евреев в Палестину однозначно отнёсся положительно. А вот английскому послу такая идея не понравилась. Сначала-то он был доволен, что я своим доверенным лицом выбрал Джонсона – хоть и обрусевший, но всё-таки англосакс. Поэтому, может быть, и легко согласился поставить перед своим правительством вопрос об оказании дополнительной финансовой помощи Российской империи. Когда мы обговорили конкретные детали, а также то, на какую сумму транша может согласиться Великобритания, я ради проверки задал вопрос по поводу основания государства Израиль. Бьюкенен сразу же стал безукоризненно вежлив и холоден. Стало понятно, что Великобритания будет всячески препятствовать этому. Естественно, я не стал продолжать эту тему. Не хватало ещё рассориться с Джорджем из-за евреев. Достаточно было начать с ними работу в России, а когда эта идея станет популярной среди российских евреев, то там, глядишь, и американские сионисты подтянутся. Тогда и можно начинать действовать в этом направлении. Вместе Россия и США быстро уломают Великобританию не препятствовать созданию независимого еврейского государства. А сейчас мы слабы и зависимы от союзников, а Англия имеет большие виды на Ближний Восток и не позволит кому-либо мешать им в тех местах. Так что нужно молчать и попытаться из заносчивого Альбиона выжать хоть что-то для моей страны. Так что я эту тему больше не поднимал, а чтобы хоть как-то объяснить свои слова, заявил:

– Сэр Джордж, в западных губерниях России слишком много евреев, они народ энергичный и начали лезть в политику, примыкая в первую очередь к антиправительственным силам. Вот у меня и возникла мысль выселить их куда-нибудь. У правительства будет меньше проблем, и оно сможет больше внимания уделять армии. Но если союзники не помогут нам в этом деле, то забудем эту идею. Будем жить как живём. Только вот денег, которые выделят союзники, нужно больше. Не экономить же на армии, чтобы заткнуть дыры в бюджете. Они образуются во многом из-за того, что приходится тратить много средств на противодействие антиправительственным силам.

Посол понял меня так, как я и рассчитывал – что великий князь, озвучивая идею создания на Ближнем Востоке государства, населённого русскими евреями (а значит, априори поддерживающих Россию), хочет просто получить больше денег от Великобритании. Мол, если вы хотите контролировать Ближний Восток и, соответственно, Средиземное море, то раскошеливайтесь, а то мы можем на государственном уровне поднять вопрос об основании Израиля. А эту идею наверняка поддержат все сионистские организации мира, многие банкиры, да и Соединенные Штаты, где очень сильна еврейская диаспора. А почему я решил, что Бьюкенен понял меня именно в нужном ракурсе? Да по одной простой причине – мы стали торговаться о размере кредитов, которые Великобритания сможет выделить России. Джордж Уильям просто начал излучать доброжелательность и любовь к своему союзнику. Опять начал улыбаться и даже смеяться, когда я выдавал порцию довольно плоских солдатских шуток. Наконец мы договорились о сумме кредитов на этот год. И самое главное в нашем договоре было то, что средства пойдут не на счета министерства финансов, а на специальный счет в Учётном банке, и единственным распорядителем этих денег будет великий князь или его секретарь господин Джонсон. Суммы кредитов, конечно, были невелики и больше походили на крупные взятки великому князю за то, чтобы он не продвигал идею создания еврейского государства. Но я, впрочем, как и Кац, был доволен результатом этой встречи. Вырисовывался реальный шанс на эти деньги создать резервный запас продовольствия. Наши авантюрные задумки начали обрастать реальными делами. А финансовый ресурс, в нужное время пущенный в дело, это, пожалуй, лучшее средство затушить надвигающуюся катастрофу. Почти приятельские отношения, установившиеся с английским послом сэром Джорджем Уильямом Бьюкененом, в дальнейшем могли очень пригодиться. А приятельскими они стали в силу нескольких причин. Во-первых, конечно, из-за того, что английский замок великого князя находился рядом с родовым гнездом Бьюкенена. Соседи, так сказать, и вполне, когда оба будем в Англии, можем ходить друг к другу попить чайку. Во-вторых, ближайший сотрудник (секретарь) великого князя по крови был англичанином. И, в-третьих, разговоры мы вели по-английски – оказывается, я знал язык практически в совершенстве.

Глава 9

После посещения английского посольства мы с Кацем поехали в великокняжеский особняк, требовалось всё обсудить и подкорректировать наши дальнейшие действия. Да, я решил остаться в городском доме, хотя вчера это и не планировал. Думал, дам накачку Наталье, чтобы она быстрее уезжала в Англию, и вернусь в Гатчину. А оно вон как вышло – семейная жизнь возобновилась, и глупо было спать одному, когда законная супруга рядом. Да, вот так я стал рассуждать после бурной ночи. Меня уже не смущало, что она гораздо старше меня из прошлой реальности. Ну и что, в этой реальности я же её старше, да и в плане секса у нас с ней всё хорошо. Заводит эта графиня меня не по-детски. В той реальности молодые так не заводили, как сейчас эта графиня, и это несмотря на то, что она моя законная жена. Вот теперь мне стало понятно, почему Михаил Александрович, вопреки общественному мнению, финансовому благополучию, великолепной карьере, выбрал эту женщину. Я, конечно, не он, голову не потеряю, но сексуально она мне понравилась. А тут ещё возник меркантильный интерес – использовать Наталью, вернее её салон, в деле изменения исторического вектора развития России. И я по этому поводу уже провёл с ней работу. Теперь в этом салоне ненавязчиво будут прививать мысль о том, что неплохо будет, если самодержцем вместо Николая II станет Михаил Александрович. Внедрять эту мысль будет не только сама Наталья, но и Джонсон. Я договорился с женой, что на всех вечеринках будет присутствовать и мой секретарь Джонсон. Но я всё-таки как-то беспокоился о Наталье и нашем сыне Георгии (который в настоящее время находился со своим воспитателем в Крыму), поэтому всё равно хотел их отправить в наш замок в Англии. Подальше от надвигающейся бури, поэтому всё-таки договорился с женой, что в ноябре она с сыном точно отправится в Англию. Маршрут был отработан многими покинувшими Россию – сначала в Швецию, а затем на пароходе под нейтральным флагом в Англию.

Вот о чём я размышлял, пока добирались до моего городского особняка. Но сразу закрыться в кабинете не удалось. Пришлось соответствовать роли семейного человека – беседа с женой и ужин на три персоны в малой столовой. Впрочем, ужин был весьма кстати. В посольствах мы пили только чай с печеньем и какими-то десертами. Всё это было, конечно, вкусно, и чувство голода перебивало, но для русского желудка как-то было несерьёзно.

Наконец все семейные обряды были выполнены, и мы с Кацем поднялись на второй этаж, в мой кабинет. Я уже знал, где он находится – именно там мы с Натальей начали наши любовные игры. Сегодня всё было серьёзно и по-деловому. Обсуждение событий дня начали с эпизодов посещения посольств. При детальном анализе получалась интересная вещь – посол Франции вроде бы принимал нас лучше, но конкретного результата добиться не удалось, а вот посол Англии, несмотря на то что юлил и отнекивался, обещал, что Великобритания до конца года перечислит 150 тысяч фунтов стерлингов на счёт, который утром открыл Кац в Учётном банке. Одним из учредителей там был Гучков. А до начала его избрания в Думу он был его директором. Так что, с учётом завязавшихся деловых отношений с этим уважаемым депутатом Думы, банк был подобран с умом. Мы его ещё на почве финансов привяжем к великому князю. Неплохие результаты были достигнуты и в результате встречи с министром внутренних дел. Была обещана всемерная помощь в деле умиротворения общества, а именно национальных меньшинств, путём содействия общественному комитету по национальной политике. По моей рекомендации Кац стал вхож в министерство внутренних дел, его даже представили некоторым начальникам департаментов. И не просто представили, а рекомендовали тем оказывать господину Джонсону всемерное содействие. Важным человеком становился мой секретарь в этом мире. Признав этот день вполне плодотворным, мы перешли к планированию завтрашних встреч.

Следующий день предстоял тоже хлопотный. Может быть даже тяжелее, чем сегодняшний. И не по количеству встреч, а из-за того, что мы не сможем поддерживать друг друга. Предстояло разделиться и выполнять каждому свою задачу. Мне – встреча с военным министром Шуваевым, а затем с послом Соединенных Штатов. Ну а Кац вместе с Гучковым должен был посетить несколько химических предприятий, где планировалось размещать заказы на производство напалма. А после этого он должен был выехать с представителем Гучкова для осмотра территории, которую тот рекомендовал для размещения особо охраняемых складов и организации секретной лаборатории. А если прямо сказать, место, где будет размещён резервный склад продовольствия и воинский контингент, на случай неблагоприятного развития ситуации в Питере. Для этой поездки я выделял свой «роллс-ройс». Мне он был не нужен. Ведь после поездки к Шуваеву американский посол сам приедет ко мне в особняк на приём. Об этом позаботилась Наталья через кого-то из своих знакомых. Этот знакомый должен был, кроме переданного приглашения, провести определённую работу с послом, чтобы тот особо не упирался, когда великий князь будет просить о содействии в борьбе с германским милитаризмом.

Обсудив с Кацем, что именно нужно просить у американца, мы пришли к единому мнению, что прежде всего грузовые автомобили, чтобы на их базе создавать «Катюши». К тому времени, когда их доставят в Архангельск или в шведский порт, ракеты для катюш уже должны быть готовы. А ещё можно будет просить у посла Френсиса поставок продовольствия. Американцы вроде бы уже начали в промышленных масштабах выпускать тушёнку и сгущенное молоко в жестяных банках. Самое то для наших целей, да и для посла должно быть интересным оседлать такой товарный поток. Дэвид Френсис до занятия государственной должности был бизнесменом. Наталья через своих знакомых узнала, что когда-то он был президентом торговой биржи в Сент-Луисе. А на этой бирже одной из самых успешных товарных групп являлись нужные нам консервы и сгущенное молоко. Калорийные продукты, легко раскладываются по порционным бумажным пакетам. И так же легко развозятся до мест, где будет происходить раздача продуктовых наборов. Думаю, несколько грузовиков с такими наборами утихомирят жён рабочих, да и самих отцов семейств. А продуктовые карточки для тружеников оборонных предприятий заставят людей не переживать о пропитании своих семей. Свободные кредиты просить не стоит – американцы очень трепетно относятся к деньгам и потом за выделенные ими средства будут требовать совершенно неприемлемых вещей. С товарами проще, в правительстве ведь считают, что это именно американский товаропроизводитель получил доход, а значит, избиратель доволен, и можно руководить страной и дальше.

После детального обсуждения этой темы мы собрались заканчивать заниматься предположениями, что означают нюансы в поведении собеседников. Какая, к чёрту, разница – важны конечные результаты. А завтра вставать рано и нужна ясная голова. Ради этого Кац решил не ехать в Гатчину, чтобы провести ночь со своей Настей, а остался в Питере. Хотя у Джонсона была в городе квартира, даже ключи от неё нашлись в кармане сюртука, но Кац не знал, где она находится. В долговременной памяти Джонсона вид квартиры был, а вот адреса или, допустим, схемы проезда к ней не было. Пришлось Кацу оставаться у меня – ночевать в гостевой комнате. Но сегодня ладно, а вообще-то эту квартиру нужно было найти обязательно. В квартире была довольно приличная сумма денег, сменная одежда и обувь, а также масса необходимых в жизни мелочей. Мы даже, несмотря на усталость и принятое решение разойтись, начали разрабатывать метод, по которому будем искать эту квартиру. Наверное, занимались бы этой ерундой долго, если бы я в сердцах не воскликнул:

– Слушай, Саня, мы уже совсем маразматиками стали! На всякую чушь своё время собираемся тратить. Ты же теперь вхож в министерство внутренних дел. Вот и поручи их службе найти квартиру, которая принадлежит господину Джонсону. А то надо же, собрался обходить переулки вдоль Невского в поисках запомнившегося Джонсону фикуса, стоящего у кого-то на подоконнике. Может быть, ты надеешься встретить ту даму, которая выглядывала из того окна, где стоял этот фикус?

– А что делать, квартиру-то найти надо? Не могу же я даже бельё не менять? Ориентиры для поиска квартиры, которые я откопал в долговременной памяти – только этот фикус в окне, напротив подъезда доходного дома, в котором и находится квартира Джонсона. Но ты прав, оставим вариант обхода переулков Невского на крайний случай. Но обращаться в министерство внутренних дел не стоит – привлечём к себе ненужное внимание. Я вот тут вспомнил, что как-то мы с Настей ночевали в какой-то квартире. Наверняка это была жилплощадь Джонсона. А значит, Настя бывала в квартире Джонсона и знает, как туда добраться. Вот я завтра после осмотра площадки в Шушарах заеду в Гатчину и приглашу её в свою квартиру в Питере. Уже в городе сделаю вид, что меня укачало в автомобиле и я стал плохо ориентироваться в окружающем мире. Настя меня и отведёт в квартиру. Ну как план?

– Нормально! Но вот только если ты её пригласишь в свою квартиру, то и должен будешь доставить свою невесту обратно в Гатчину. А не забывай, у нас запланировано очень важное мероприятие. Меня будут представлять на должность председателя в Особом совещании по обороне. И ты, как мой секретарь, тоже должен присутствовать. Сам понимаешь, как важна эта должность в продвижении наших планов. Начало этого совещания в девять, и прибыть туда нужно солидно, не как все, на пролётках, а на «роллс-ройсе». Всё-таки великий князь и будущий председатель прибывает.

– Да понятно всё! Я её после того, как попаду в квартиру, отправлю обратно в Гатчину. Сошлюсь на плохое самочувствие, и водитель отвезёт её в госпиталь. Ну, может быть, для приличия чайком угощу.

– Ага, знаем мы этот чаёк! Сам люблю почаёвничать!

Пошутив ещё несколько минут по поводу наших обоюдных слабостей, мы всё-таки решили разойтись по своим спальным местам. Кац направился в свою комнату-одиночку, ну а я к законной супруге – продолжать проверять крепость пуховой перины.

Утром я так и не увидел своего друга. «Да всё потому, что в этом мире я великий князь и могу спать сколько хочу, ну а Кац наёмная рабочая сила и обязан оправдывать мою благосклонность. Должен рано вставать и всё подготавливать, чтобы его патрон не занимался всякой мелочёвкой». Так, иронизируя над ситуацией, думал я, поглощая пресный и безвкусный завтрак. Прислуга продолжала меня кормить как больного язвой. Хотя я абсолютно не чувствовал никаких болезней, но объявлять себя здоровым не спешил. А зачем? В неудобных ситуациях всегда можно было сослаться на приступ язвы, и все бы этому поверили. Сам я думал, что язва зарубцевалась вследствие каких-то процессов, которые произошли во время переноса моей сущности в тело Михаила Александровича. Анализировать всё это не было ни сил, ни времени. Принял это как данность и в меру своего разумения использовал этот подарок судьбы. Конечно, не всегда моя стратегия по поводу болезни была оправдана. Вот и сейчас за завтраком сидел и давился мерзкой, даже не солёной перловой кашей. Одна отрада была – позлорадствовать над вставшим с восходом Кацем. Да ещё вспоминать вкус пирожков, которыми я объедался в первый день появления в этом мире.

Наконец издевательство над организмом было закончено – каша была съедена, а слабенький чай, налитый не в очень большую фарфоровую чашку, выпит залпом. И вот я, напомаженный, одетый по последнему писку местной моды, направляюсь к ожидавшему меня во дворе «роллс-ройсу». Но на самом деле вся эта картина была только в моём мозгу. Хотелось так выглядеть. Почувствовать себя сверкающим аристократом, лениво шагающим к своему шикарному автомобилю. На самом деле я почти выбежал к довольно замызганному «роллс-ройсу», одетый в неудобную полевую военную форму. Единственное, что в ней было хорошее, это погоны генерал-лейтенанта, так же как и в автомобиле – название фирмы «Роллс-ройс». Вообще-то я удивлялся – как это чихающее недоразумение ещё ездит и не разваливается.

Раздражение, полученное ещё во время завтрака, не прошло, даже когда я приказал водителю остановиться недалеко от бабки, торгующей жареными пирожками. Глотая слюну, распорядился сходить к ней и купить несколько штук. Злость на жизненные обстоятельства лишь немного улеглась, когда слопал штук шесть маленьких комочков амброзии. Но всё равно к военному министерству, на встречу с министром Шуваевым, подъехал раздражённый великий князь. А тут ещё, когда выбирался из неудобного рыдвана под названием «роллс-ройс», нелепая и жёсткая военная форма так пережала кое-что ниже поясницы, что я чуть не вскрикнул и выругался матом. Встречающего полковника это сразу же выбило из седла, сломало заготовленную речь, а может быть, и рапорт. Он встал передо мной как столб и что-то промямлил. Я ничего не понял, и это добавило закваски в поднимающуюся из глубины души ярость. Природа её была непонятна, но она требовала выхода. И я начал орать на ничего не понимающего полковника:

– Что встал столбом, дубина стоеросовая? Окопались тут в столице, ни одна сволочь на передовой своего носа не покажет! Почему министр не вышел встречать великого князя, георгиевского кавалера, фронтовика? Чувствует себя пупом земли? Мать твою!.. Марш в кабинет к этому пупу – я сейчас вставлю ему по самые гланды! Тыловики чёртовы…

Полковник молча, как марионетка, повернулся и пошагал в здание министерства. Я, продолжая бушевать, последовал за ним. Даже охрана прижалась к стенке, когда мы проходили мимо их. Но это были ещё цветочки, по-настоящему я начал буйствовать у кабинета Шуваева, когда узнал, что министр задерживается – у него с самого утра, оказывается, была назначена встреча с великим князем Николаем Николаевичем. Вот тогда у меня начался настоящий эмоциональный взрыв. В приёмной министра чихвостил всех подряд. А среди ожидающих Шуваева людей было даже несколько генералов. Тогда мне было всё равно, обида и злость затуманили мозг. Можно сказать, элиту государства я поносил площадной бранью. И что самое интересное, ни один из крупных чиновников и генералов даже и не пытался открыть рта. Всё-таки они боялись и уважали брата императора. Когда я это осознал, ярость начала уходить, и внутренний голос уже материл самого себя. Свою невыдержанность и идиотизм. Что я, спрашивается, цепляюсь к этим людям, они как могут, так и живут. Что не смогли обуздать в 1917 году деструктивные элементы, заботясь в первую очередь о своём благополучии, так это в природе человека. Если бы ты не знал, что тебя через год шлёпнут чекисты, если позволить истории развиваться прежним путём, то однозначно бы занялся своим благополучием. Быть великим князем и не попользоваться этим, да не в жизнь. Так что ты осуждаешь других людей? А что касается опоздания недавно назначенного военного министра на запланированную встречу, так это обычная накладка и связана она с твоей незначительностью и отсутствием властных полномочий. Министр-то знает, что Михаил Александрович бестолочь, который получил звание генерал-лейтенанта только из-за родственных связей с императором. Ради общения с этим, в общем-то, бесполезным для его карьеры человеком Шуваев не стал отказываться от встречи с прибывшим в Петроград великим князем Николаем Николаевичем. Тот действительно был величина, популярный во всей империи представитель семейства Романовых. К тому же Николай Николаевич был совсем недавно непосредственным начальником бывшего главным полевым интендантом генерала от инфантерии Шуваева Дмитрия Савельевича. Пускай Николай Николаевич сейчас не главнокомандующий, но вполне реальная кандидатура на царский трон. Так что такого человека обижать нельзя, вот Шуваев, плюнув на встречу с Михаилом Александровичем, по первому вызову помчался к Николаю Николаевичу. Что брат императора подождёт, то это не беда – не велика цаца в их властной тусовке, а вот дядя императора это солидная фигура и решает многие вопросы. Хоть Николай II и сменил на посту главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, но многие рычаги власти так и остались в руках дяди императора.

Великий князь прибыл в Петроград неожиданно для многих, но не для меня. Завтра он должен присутствовать на заседании особого совещания по обороне, где будет выдвигать меня вместо себя на пост председателя этого довольно влиятельного, хотя и хлопотного органа. Вот, наверное, и вызвал к себе Шуваева, чтобы поставить ему задачи, которые тот должен продвигать на этом совещании. Так что нечего тут в приёмной наводить шорох, министр всё равно завтра будет работать на меня. А то, что он является агентом влияния Николая Николаевича, запомним. В общем-то это нормально, что верховный главнокомандующий близко контактировал с армейским министром, но теперь верховный Николай II, да и мы с Кацем появились с амбициозными планами переустройства Российской империи. В настоящий момент мне начал не нравиться министр Шуваев. И не потому, что он довольно пренебрежительно отнёсся к Михаилу Александровичу, вовсе нет. А вот именно из-за его отношения к Николаю Николаевичу. Что ни говори, а во многом из-за кулуарных игр великого князя Николай II отрёкся от престола, и это поддержали все командующие фронтами. А среди них влияние Николая Николаевича было очень велико. Понятно, что Николай II слабый царь и никудышный главнокомандующий, но всё-таки нельзя было расшатывать власть в такой ситуации. Но амбиции страшная вещь – кажется, что сделаешь всё лучше, а в итоге получается то, что подталкиваешь страну в ад. Вот из-за амбиций Николая Николаевича тот и становился нашим противником в деле изменения вектора истории. Поэтому к его сподручным в подковёрных интригах стоило относиться очень настороженно. А жаль, что, по-видимому, Шуваев оказался одним из них. Когда буду рассказывать ему о новом оружии, стоит предполагать, что Шуваев будет рассчитывать применять его с пользой для великого князя, а не для России. А я сегодня, для привлечения военного министра в наши союзники, хотел рассказать ему о напалме и катюшах. Ну что же, что ни делается – всё к лучшему. Предупреждён, значит, вооружён.

Продумав сложившуюся ситуацию, я понял, что лучше не обострять отношения с Шуваевым, а с гордым видом удалиться. Ясно ведь, что если дождусь министра, то тяжёлого разговора не избежать. А получать врага в лице уважаемого и влиятельного человека нельзя. А если сейчас уеду, то, во-первых, сохраню лицо, а во-вторых, собственные нервы. То, что сейчас уеду, Шуваева вряд ли обидит, и мстить он не будет. Моё скандальное поведение будет списано на невыдержанность аристократа, перед которым не лебезят, а занимаются важными государственными делами. Завтра спокойно переговорю с военным министром, и, думаю, во-первых, сегодняшний инцидент будет исчерпан, а во-вторых, он всё равно будет чувствовать неловкость перед Михаилом Александровичем. На этом можно будет сыграть и добиться кое-каких преференций от его министерства. Делать как задумал нужно быстрее, а то по закону подлости столкнусь с министром в каком-нибудь коридоре. Чтобы не проколоться при встрече с Шуваевым (а я не представлял, как он выглядит), я буркнул стоящему рядом полковнику, который меня встречал:

– Полковник, пойдёмте, проводите меня до автомобиля. У меня совершенно нет времени ждать министра. Завтра я его увижу на совещании, там и переговорю.

Мы спокойно, никого не встретив, дошли до автомобиля и там (к удивлению полковника) я автоматически пожал ему руку. Не козырнул, как здесь было принято, а именно пожал, как близкому другу. В кабине я, естественно, начал себя ругать за это, но подумав, что такой жест полковник примет за привычку настоящего фронтовика, успокоился. Раздражение, преследовавшее меня с утра, исчезло, и я подумал, что это не просто так. Наверное, внутренне я не хотел встречаться с Шуваевым, вот и начал чудить. Через двадцать минут был уже у себя дома, а ещё через два часа встречал американского посла.

За то время, которое провёл дома, я окончательно успокоился, и когда посол вошёл в мой кабинет, встретил его очень любезно. Из меня просто пёрло дружелюбие и желание угодить представителю американских штатов. Может быть поэтому дипломатический язык посла быстро перешёл в нормальную человеческую речь. А может быть потому, что я общался с ним на его родном языке. Английский, впрочем, как и французский, отложился в долговременной памяти Михаила Александровича, и я спокойно мог оперировать этими знаниями. Ещё один бонус, которая получила моя сущность, заняв тело великого князя.

Общаться я с ним начал, используя приёмы, которые отработал ещё в своём времени. А именно когда общался с моими коммерческими партнёрами. Да, вот именно, работая в техническом отделе НИИ Мозга, я ещё и бизнесом занимался, как и большинство не особо бухающих сотрудников. Которые, правда, называли эту деятельность халтуркой. Заключалась она в том, что народ клепал для московских дачников, имеющих наделы в Серпуховском районе, различные гаджеты. Моя специализация была в изготовлении крысопугалок. Это такой мультивибратор, генерирующий звуковые колебания, которые крысы, да, впрочем, и другие грызуны не переносят, а человек их не чувствует. Клиент, который разорялся на это чудо русской изобретательности, мог забыть, что такое крысы и кроты на своём участке. Они обегали стороной территорию, защищенную колпаком высокочастотных звуковых колебаний. Не то чтобы мой бизнес процветал, но элементная база требовалась большая. Списанных и приватизированных в НИИ деталей и материалов не хватало. Приходилось закупать кое-что и на рынке. Бывало, постоянные поставщики выделяли материалы и в кредит. Вот и сейчас я обрабатывал американского посла, как тех поставщиков.

Моя обработка начала давать результаты, особенно после того как он узнал, что воюющей России нужны не деньги, а товары. Мне удалось добиться, что посол пообещал, что он будет настойчиво ходатайствовать перед президентом и конгрессом, чтобы России оперативно выделили товарный кредит. Естественно, я зацепился за это обещание и начал убеждать посла, что грузовики и продукты нужно прислать как можно быстрее. Я знал, что США выступит союзником Антанты, и в общем-то не сомневался, что запрашиваемые мной товары будут поставлены. Вопрос – когда? По разработанному нами с Кацем плану – первые грузовики нужны будут месяца через два, а продукты должны лежать на нашем складе к февралю 1917 года. И в таком количестве, чтобы ими можно было кормить многомиллионный город месяца два-три. Вот насчёт этого в основном и вертелась наша беседа.

Чтобы ещё больше заинтересовать американца, я объяснил, зачем нам срочно нужны грузовые автомобили. А когда показал нарисованную мной ещё вчера схему катюши и рассказал, какой эффект вызовет применение систем залпового огня, то своей откровенностью произвёл очень хорошее впечатление на посла. Знал бы он, что этот ход мы с Кацем продумали ещё вчера. И в общем-то были не против того, чтобы сведения о разработанном русскими новом оружии поступали немцам из разных источников. Можно быть уверенным, что теперь они поступят им и из Америки. Не от посла, конечно, а откуда-нибудь из госдепартамента. Кроме широкого распространения слуха о новом секретном оружии русских, передача такой конфиденциальной информации служила и целям сближения с послом Соединенных Штатов. И он действительно поплыл. Согласился с моими требованиями поставки автомобилей как можно быстрее, а под это дело прошло и требование скорейшей поставки продовольствия длительного хранения. Ещё в навигацию этого года был обещан приход четырёх пароходов в Архангельск. А учитывая то, что море там в ноябре-декабре замёрзнет, то поставки посол обещал организовать очень быстро. В общем-то, я добился от посла Соединенных Штатов всего, что было запланировано, он, видно, тоже получил от великого князя всё, что требовалось. Уверения, что Россия продолжит войну до победного конца и что она очень надеется на помощь Соединенных Штатов. Поэтому наша беседа перешла на тему демократии. Чтобы как-то сбить обсуждение скользкой для великого князя темы, я предложил послу поучаствовать в русском чаепитии. Естественно, в нём приняла участие и Наталья. Американец попытался и её привлечь к обсуждению темы демократии в России, но разве можно этим заинтересовать женщину. Она отвечала ему невпопад, а иногда заводила разговор о своём салоне – утверждая, что там у неё ведутся абсолютно демократические разговоры. Посол вертелся, как уж, пытаясь достучаться до Натальи, но понял, что это бесполезно. Тогда он обратился ко мне:

– Уважаемый Михаил Александрович, вы даже не представляете, насколько проще было бы пробить кредиты России, если бы американские граждане прочитали в газетах о демократическом поведении представителя царской семьи. Я понимаю, что этого требовать от императора невозможно. Но вы его брат, а учитывая болезнь цесаревича, вполне вероятный преемник, поэтому можете рассчитывать, что американские граждане будут ассоциировать вас с русской монархией. И было бы очень полезно для имиджа страны, чтобы вы проявили себя демократом. Например, поучаствовали в каком-нибудь общественном мероприятии. В присутствии американских журналистов и фотографов, пожали бы простым людям руки, а может быть, по русской традиции выпили бы немного и обнялись с простым солдатом. Одобрение американской публики было бы гарантировано. И это обеспечило бы немедленную поставку требующихся вам продуктов и автомобилей. Конечно, я всё это пробью, но ценой очень больших усилий, и не факт, что в полном объёме.

Ну что же, посол предлагал правильную вещь, я с его идеей согласился. И мы начали обсуждать, что это должно быть за мероприятие, которое заинтересует американцев. Перебирали долго, и в этом активное участие приняла Наталья. В отличие от меня, она знала про все предстоящие мало-мальски значимые общественные мероприятия. Именно Наталья предложила принять участие в намечающемся у Исаакиевского собора сборе тёплых вещей для отправки на фронт. Там будут не только представители богатого сословия, но и много обычных горожан.

Будет и торжественная часть с выступлением фронтовиков, лечащихся в петроградских госпиталях. Вполне пристойное мероприятие, и великому князю не зазорно на нём присутствовать, и даже обнять какого-нибудь раненого солдатика. Можно и простым горожанам пожать руки и выступить перед народом с речью о буднях на передовой. Людям должно понравиться, когда об этом расскажет родной брат царя, георгиевский кавалер, который сам принимал участие в боевых действиях. Мне предложение Натальи понравилось, да и послу тоже. Американец сразу же заявил, что он разошлёт всем корреспондентам американских газет, которые сейчас находятся в Петербурге, приглашение принять участие в этом мероприятии. Я стал прикидывать, как себя вести и что говорить, на этом, можно сказать, митинге. Ну а на Наталью легла вся организационная составляющая выхода великого князя к народу. Разговоры на эту тему продолжались минут десять, а потом посол начал прощаться. Школа у него была, конечно, хорошая. Вовремя уйти это тонкое искусство.

Глава 10

Утром я проснулся рано, но вставать не спешил – не хотел будить Наталью, сладко сопевшую у меня под боком. Сначала не хотел, а потом и забыл, что жена лежит рядом. В голове образовалась каша, мысли о том, как себя вести на сегодняшнем заседании Особого совещания по обороне, перемешивались с идеями, как поставить себя на митинге у Исаакиевского собора, который состоится завтра. К этому ещё примешивались мысли и о том, что пиар и председательство в солидном совещании вещи, конечно, хорошие, но настоящих властных полномочий они не дают. Никакой силовой поддержки за спиной нет, а скоро наступят горячие деньки, и она ой как понадобится. Думцам и прочим говорливым и амбициозным господам будет глубоко наплевать, что ты там какой-то председатель особого совещания и великий князь. А вот если за спиной будут гарцевать джигиты из Дикой дивизии, то этим господам станет очень интересным и ценным твоё мнение. Так что нужно как можно быстрей покидать столичный муравейник и ехать в корпус, которым командовал Михаил. Приняв это решение, начал обдумывать, как себя вести в среде настоящих ветеранов, которым вряд ли запудришь мозги сказками об ударе молнии, который великий князь получил в мирном Петрограде. Да и с жалобами на приступы язвенной болезни вряд ли получится предстать перед подчиненными всё тем же великим князем, который был до его отъезда в столицу. Вроде бы и болезнь такая же, и похож внешне, но князь-то не тот.

Вон Наталья не признаёт же во мне Михаила – говорит, что я всё делаю не так, как прежде, словно в теле её мужа сидит другой человек. Но Наталья ладно, ей даже нравится новый Михаил, особенно в сексе и тем, что он стал амбициознее. Даже не против занять трон. Очень её эта идея вдохновила, и она закрыла глаза на многие мои нелепые для этого времени слова, поступки и поведение. А вот офицеры штаба корпуса, которые знали Михаила Александровича, могут не закрыть глаза на изменения, произошедшие с великим князем. Бунт-то они, конечно, не поднимут, но распустить язык могут. Пойдут ненужные слухи, а в условиях войны будут говорить, что это происки немецких шпионов, которые подменили великого князя. Обязательно эти слухи дойдут и до царя, а при долгой личной беседе с императором я, естественно, проколюсь. А значит, все наши с Кацем планы бесполезны, без поддержки власти они неосуществимы, а значит, Октябрьская революция свершится, и здравствуй, Пермь. Можно, конечно, сделать ход конём – приехать в ставку и упросить Николая назначить меня командовать другим кавалерийским корпусом, где офицерский состав не прошёл с великим князем два года войны, а значит, если и знает его, то поверхностно. И эти офицеры будут отождествлять мои привычки, манеру говорить и характер как, несомненно, принадлежащие великому князю Михаилу Александровичу. Эти офицеры не проверены в деле, и неизвестно, как они будут себя вести во время надвигающегося на Россию катаклизма. А вот во 2-м кавалерийском корпусе многих офицеров Михаил знал лично, и их характеристики и человеческие качества отпечатались в его долговременной памяти. Слабых душонкой и явных прохиндеев там не было. Они доверяли великому князю и, судя по впечатлениям Михаила, готовы были отдать жизнь за Россию. Исходя из анализа сохранившихся воспоминаний Михаила, у меня сложилось мнение, что 2-й кавалерийский корпус предан великому князю и выполнит любой его приказ. Корпус является как бы золотым ключиком, способным открыть дверь в новую историю России. Так что этот ключик бросать нельзя, а нужно любыми методами убедить офицеров корпуса, что Михаил свой и стал ещё лучше после поездки в Петроград.

Часы пробили семь часов, а значит, подъём – нас ждут великие дела. Впервые в своей жизни я займу хоть какую-то крупную должность. Пусть в теле великого князя, но это именно я буду принимать дела председателя Особого совещания по обороне всей России. Взбодрив себя этим посылом, я выбрался из-под одеяла и направился в местный, так сказать, санузел. По стандартам XXI века он тянул максимум на уборную в «хрущобе», а для этого времени такой санузел был мечтой любого аристократа. Кроме водопровода там был, о боже… – ватерклозет со смывным бачком под потолком. Но это так – лирика. Самое главное для меня, что там был бритвенный прибор – пускай убогий, хоть и английский, со вставляющимися лезвиями, но всё-таки бриться им можно было самому, а не идти к цирюльнику. Который орудовал опасной бритвой прямо на моём горле и вызывал у меня настоящий ужас. Мне хватило один раз посещения лучшей в Питере цирюльни, после этого я зарёкся допускать до себя даже виртуозов обращения с такой страшной вещью, как опасная бритва. Обрабатывал себя сам, пускай долго, иногда с порезами, но зато душа была спокойна.

Приведя себя в порядок, пошёл в малую столовую завтракать. Прислуга была предупреждена, что господин сегодня встанет рано и нужно быть готовым подавать завтрак в половине восьмого. И не только для великого князя, но и для его секретаря. Зайдя в столовую, я разочарованно вздохнул – Кац уже сидел за столом и с видимым удовольствием поглощал бутерброды с чёрной икрой. А я-то надеялся явиться в столовую раньше него и, пользуясь тем, что завтракать мы должны были за одним столом, слопать все выпечки и закуски, которые поставят на стол для Джонсона. А что касается моего секретаря, я предложил бы Кацу позавтракать моей перловой кашкой. Вот же чёрт, опять придётся давиться пресным дерьмом. Я чуть не сплюнул на паркет, но удержался и обречённо поплёлся к столу, где уже стояла ненавистная тарелка с бледно-серой бурдой.

Если сравнивать моё настроение после сегодняшнего завтрака со вчерашним, то это были небо и земля, хотя пища была похожая, и поглощал я её с таким же отвращением. Только тогда я завтракал в одиночестве, а сегодня в компании Каца. И естественно, всё внимание было сосредоточено на его рассказе о вчерашней поездке, а не на собственных ощущениях от проглоченной мерзкой субстанции. К тому же мне удалось слямзить чашку кофе, поданную Джонсону. Кац был не в обиде, что я выпил его кофе, парень был не промах и тут же крикнул обслуживающей нас женщине, что он желает большую чашку божественного напитка. А когда Кацу её принесли, он повернулся ко мне и ехидно улыбнулся. Да… поменяв тело, Кац свою натуру не изменил – лишившись чего-нибудь, он возмещал это в тройном размере. Чашка кофе, которую ему принесли, была раза в три больше, чем та, которую я выпил. Вот когда он осваивал эту порцию кофе, а я слабо заваренный чай, мы начали намечать, что мне говорить на этом особом совещании – какую линию поведения там избрать. Решили, что Михаил Александрович должен вести себя скромно и во всём соглашаться с великим князем Николаем Николаевичем. Наталья меня уже просветила, что тот не терпит возражений, и вообще он мелочный и мстительный тип. Не любила она его.

На совещание, которое должно было проходить в одном из залов Зимнего дворца, мы прибыли, как истинные джентльмены, без одной минуты девять. Но само заседание началось минут через пятнадцать. Народ-то весь собрался, но великие князья (то есть я и Николай Николаевич) изволили беседовать друг с другом. Разговор вёл, так сказать, мой дядя. Касался он в основном положения на фронте, и не на нашем, а на западном. Из разговора у меня сложилось впечатление, что великий князь Николай Николаевич был более французом, чем русским. Потому что он мог пожертвовать русскими войсками совершенно свободно, только с той целью, чтобы помочь французам и англичанам. Я, конечно, соглашался со всеми его идеями и сделал несколько тонких комплиментов о его стратегических способностях. И выразил недоумение тем, что такого выдающегося военачальника сняли с поста главнокомандующего. Все слова восхищения и несогласие с решением Николая II я содрал с мнения Родзянко, которое он высказал во время нашей недавней встречи. Одним словом, я вёл себя так, как мы и обговаривали с Кацем. А вообще-то Николай Николаевич произвёл на меня поразительное впечатление, прежде всего своей выдающейся царственной внешностью. Чрезвычайно высокого роста, стройный и гибкий, как стебель, с длинными конечностями и горделиво поставленной головой, он резко выделялся над окружавшей его толпой, как бы значительна она ни была.

Тонкие, точно выгравированные черты открытого и благородного лица Николая Николаевича дополняли его характерную фигуру. А небольшая седеющая бородка клинышком вызывала доверие к этому человеку. Доверие вызывал этот человек только у того, кто не знал будущего, а я знал, поэтому отнёсся к его разглагольствованию очень настороженно. Внешне, конечно, я изображал из себя балбеса, который с большим вниманием выслушивает мудрые мысли великого князя. А внутри себя думал: «Хвали себя, хвали, а исторические факты неумолимо свидетельствуют об огромной личной ответственности великого князя Николая Николаевича и его штаба за провал успешно начатой кампании 1914 года и за кровавое отступление 1915 года. Именно под руководством великого князя Россия оказалась весной-летом 1915 года перед угрозой военного поражения, при командовании великого князя были оставлены обширные территории империи; несомненно, великий князь способствовал хаотичному и бездумному исходу сотен тысяч мирного населения, что резко ухудшило внутреннее положение в государстве. Объективные исторические факты безоговорочно свидетельствуют, что только после отстранения великого князя от верховного командования ситуация была стабилизирована, а в 1916 году стала резко меняться в лучшую сторону.

И прежде всего это, конечно, Брусиловский прорыв. Как ни странно, сам Брусилов был высокого мнения о Николае Николаевиче. Хотя наступление Юго-Западного фронта стало возможно лишь после того, как главнокомандующим стал сам император Николай II.

Николай Николаевич сначала держался настороженно, зондируя наводящими вопросами мои намерения. Я гадал, с чего бы это великий князь начал сомневаться в Михаиле Александровиче. Ведь это по его настоятельной просьбе я согласился занять пост председателя Особого совещания по обороне. Неделю назад он не сомневался в своём протеже, а тут вдруг облако сомнений окутало великого князя. Но потом по этим самым наводящим вопросам я понял, что именно обеспокоило Николая Николаевича. И это были мои встречи с послами Англии, Франции и США. Испугался он такой активности всегда инфантильного Михаила Александровича. А тут ещё, кроме встречи с послами, он устроил скандал в военном министерстве. Начал вести себя как самостоятельная фигура, а вдруг Михаил замыслил всё-таки согласиться стать наследником престола? Я своими словами о выдающейся роли, которую играет Николай Николаевич в деле противостояния странам оси и укрепления монархии, несколько успокоил великого князя. А когда я выразил надежду, что такой выдающийся военный специалист окажет помощь в оснащении русской армии новыми средствами борьбы с германцами, Николай Николаевич совсем оттаял. А я разошелся и начал излагать разработанную с Кацем версию. Как бы по секрету, встав вплотную к великому князю, тихим голосом произнёс:

– Ко мне попала документация по принципиально новому оружию, а вот денег на его производство нет. В первую очередь в поисках нужных средств я обратился в посольства наших союзников. Ведь у Англии и Франции денег много, и они заинтересованы, чтобы русская армия стала сильнее и как можно быстрее пошла в новое наступление. Денег послы пообещали, но немного, и когда они раскошелятся, неизвестно. А средства нужны уже сейчас. У немцев хороших специалистов много, и пока мы ковыряемся с налаживанием производства нового оружия, они могут сами начать его изготавливать. Сама по себе идея системы залпового огня, да и дающего громадную температуру сгорания напалма, проста. И немцы способны достаточно быстро запустить всё это в производство. А у нас эта тема буксует. Николай Николаевич, на вас вся надежда, что деньги быстро найдутся, и мы весной, используя это оружие, сможем ударить по германцам, помогая этим нашим французским братьям.

Николай Николаевич, выслушав мои слова, усмехнулся и в общем-то доброжелательно заявил:

– Помочь, конечно, я помогу, тем более ты, Миша, об этом ходатайствуешь. Но ты поосторожней там с всякими гениальными изобретениями. Народ сейчас ушлый – наплетут такое, что, казалось бы, внедри мы это, то завтра войну выиграем. Специалисты эти все новые образцы оружия должны оценивать, а не великие князья. Вот почему, спрашивается, этот изобретатель обратился к тебе, а не в Артиллерийский комитет?

– Если был бы жив, то, конечно, обратился бы. Но, к сожалению, он погиб, испытывая своё оружие. А возможности у этого оружия колоссальные. Я сам видел, как оно действует. Когда работает установка залпового огня, то снаряды одного залпа выжигают всё на площади нескольких десятин. А напалм просто незаменим, если штурмуются сильно укрепленные позиции. Например, форты или крепости. От его действия даже кирпичи плавятся. Срочно нужно оснащать нашу армию таким оружием. Например, установки залпового огня или, как называл сам изобретатель это грозное оружие – катюши, нивелируют преимущества немцев в тяжёлой артиллерии. Я, когда увидел результаты работы катюши, то сразу же решил взять под крыло этот проект и всячески продвигать разработчика этого чудо-оружия. Но, к сожалению, автор погиб, и теперь самому приходится заняться организацией производства разработанных Петровым новых видов вооружений.

– Не дело великому князю заниматься такой суетой. Поручи кому-нибудь, а сам контролируй, чтобы внедрение этого вооружения шло без сбоев. В этом, обещаю, я тебе помогу.

– Я так и хочу! Вон поручил заниматься этими вопросами Джонсону, а он, бестолочь такая, шагу без меня ступить не может. Пришлось самому окунуться в проблему организации широкого производства нового оружия, разработанного Петровым. Тогда я и понял, что без хорошего финансирования этот вопрос не удастся сдвинуть с мёртвой точки. Раньше думал, что своими личными деньгами обойдусь, а сейчас ясно, что средств нужно намного больше, чем я могу выделить, вот и кинулся к нашим союзникам, в надежде выжать из них нужную сумму. Но всё-таки деньги они обещали, а если с тем же вопросом к союзникам обратитесь вы, то тогда они быстро решат вопрос с выделением средств для повышения боеспособности русской армии. Всё-таки вы, Николай Николаевич, очень авторитетный человек, как у нас, так и в странах-союзниках.

– Эх, Миша, что ты по всякой мелочи обращаешься к послам. Что, мы сами не найдём денег на твоё чудо-оружие? Завтра я встречаюсь с министром финансов и выбью из него нужную сумму. Миллиона тебе хватит?

– Да вы что, Николай Николаевич? Раза в два меньше нужно.

– Что-то маловато на новую артиллерийскую систему. А вот Фёдоров на производство своего ружья-пулемёта миллион просит. Уже чёрт знает, сколько денег выделили, а он ещё миллион требует. На Сестрорецком оружейном заводе новый цех строится для производства его 2,5-линейных винтовок. Так что не скромничай – если уж 6,5-миллиметровый ружьё-пулемёт требует для налаживания производства таких денег, то для изготовления твоей 6-дюймовой пушки-пулемёта наверняка денег потребуется не меньше. А если эта пушка-автомат себя хорошо покажет, то тут миллионом не обойдёшься. Раз в десять больше нужно будет вкладывать в это твоё чудо-оружие. Эта пушка-пулемёт должна снарядов расходовать громадное количество. А значит, придётся строить снарядный завод. Вот хорошо в ружье-пулемёте Фёдорова используются 6,5-милли-метровые патроны от японской винтовки «Арисака», а они имеются на складах в больших количествах. Значит, патронный завод пока строить не нужно. Потом, конечно, придётся, ведь эти ружья-пулемёты хорошо показали себя на Румынском фронте. Особенно с магазинами на 25 патронов. Неплохо проявили себя и 50-патронные ружья-пулемёты. Представляешь, там всего рота 169-го Измаильского пехотного полка, вооружённая этими ружьями-пулемётами, покрошила в капусту целый полк австрияков. Правда, в том бою расход патронов был колоссальный, но зато потери в роте были минимальные. Из 158 солдат и четырёх офицеров погибло пять нижних чинов, ранено 17 бойцов, а из офицерского состава легко ранен только один прапорщик.

Слова великого князя меня очень заинтересовали. Получается, уже в это время в России производились автоматы. Да это ведь то, что нам нужно. Незаменимая вещь в уличных боях. Если в Петрограде начнётся всё-таки заварушка, то всего лишь одна рота сможет обуздать проникший в столицу финский батальон. Да и революционные матросы и банды дезертиров, услышав над головами свист пуль, быстро разбегутся. Нужно познакомиться с этим Федоровым, подсказать ему, как можно улучшить конструкцию автомата. Это, наверное, я смогу сделать, ведь не зря меня столько тренировали в армии, заставляя разбирать автомат с закрытыми глазами. Да и полную разборку «калаша» я делал лучше всех в нашем дивизионе. После этого бездумного тренинга наш старлей ещё и рассказывал, для чего нужна каждая деталь разобранного автомата. Так что хорошую школу практического обслуживания автомата я имел и, вполне вероятно, смогу что-нибудь посоветовать разработчику этого оружия.

Решив для себя, что нужно обязательно найти этого Фёдорова, я начал очень осторожно выяснять у Николая Николаевича, где я могу познакомиться с разработчиком ружья-пулемёта. Оказывается, Федоров практически поселился в мастерских ружейного полигона офицерской стрелковой школы в Ораниенбауме. Всё улучшает своё ружьё-пулемёт и дорабатывает автоматическую винтовку под патрон 7,62. После того как узнал, где можно найти изобретателя автомата, я в общем-то потерял интерес к разговору с великим князем. Устал выдумывать комплименты Николаю Николаевичу. Хотелось сказать этому напыщенному индюку какую-нибудь гадость. Превозмогая себя, я всё-таки выдавил приятные для уха великого князя слова. Это моё сверхусилие было вознаграждено. Николай Николаевич пообещал, что в то время, когда я буду отсутствовать в Петербурге, он лично будет курировать и помогать Джонсону наладить производство катюш и напалма. А я ещё в начале разговора сказал, что вскоре уеду в свой корпус. Наступление Юго-Западного фронта под командованием Брусилова уже выдыхалось, и следовало ожидать мощных контратак австрийцев и переброшенных с запада германских дивизий. Если командира корпуса не будет, то может начаться бардак и лишние жертвы. А желудок меня беспокоит уже гораздо меньше, и диету можно соблюдать и у себя в корпусе. Эта информация тоже способствовала тому, что Николай Николаевич убедился в отсутствии у Михаила Александровича политических амбиций и ему спокойно можно доверить руководство Особым совещанием по обороне. Это, конечно, не Госсовет, но если Николай II зашатается, то политический интриган с амбициями и, самое главное, с легитимным основанием принять скипетр, вполне может использовать весьма влиятельных людей, членов этого совещания, как трамплин для восшествия на престол. Но если Михаил Александрович хочет вернуться в свой корпус, то никакой он не интриган, а как был романтическим мальчиком, так и остался.

Наконец Николай Николаевич решил, что достаточно зондировать своего племянника – с ним всё ясно, можно и даже нужно продвигать его в председатели Особого совещания по обороне. Он подтолкнул меня к столу, у которого стояло два роскошных кресла, и сказал:

– Ну что, Миша, поговорили, душу отвели, пора и делом заняться! Ты сегодня посиди, присмотрись к людям, а на следующем заседании сам будешь председательствовать.

И направился к столу, стоявшему немного в отдалении от рядов кресел, в которых сидели члены совещания и несколько приглашённых чиновников. Всего было человек сорок – элита, так сказать государства. Присутствующие с любопытством смотрели на меня и о чём-то перешептывались. Они, конечно, раньше видели брата императора, но чтобы он принял участие в серьезном совещании, это они не ожидали. А то, что его выдвигают в председатели Особого совещания по обороне, это вообще был нонсенс. То, что Михаил влюбился и ради женщины наплевал на перспективу стать царём, это все знали. Эти его бесшабашность и наплевательское отношение к собственной судьбе хорошо вписывались в то, что он стал неплохим командиром Дикой дивизии. Кто же ещё мог совладать с басурманами и заставить их выполнять приказы православного монарха! Но в то, что Михаил Александрович согласился заниматься рутинным делом, вместо дикой сшибки с неприятелем, в это не верил никто. Но это случилось, и нужно внимательнее присмотреться к этому великому князю. Может быть, присутствующие думали о брате царя и по-другому, кто знает людей этого времени? Но мне именно такая мысль пришла в голову. А между тем заседание шло полным ходом. Чиновники, а их в зале было подавляющее большинство, выступали один за другим. Перед будущим председателем, а там и, глядишь, новым монархом, каждый старался выставить своё ведомство в лучшем свете. Я особо не вслушивался, а всё думал – если всё так хорошо в ваших ведомствах, какого же чёрта вы довели народ до революции. Все такие деловые, грамотные и энергичные, а через год вас начнут отстреливать через одного.

Когда начал выступать военный министр Шуваев, я тоже первоначально не прислушивался, но в его словах прозвучало слово восстание, и мой мозг сразу же насторожился и вернулся в реальность. Оказывается, в Туркестанском военном округе вовсю полыхал мятеж. И такой, что 17 июля там было объявлено военное положение. Счёт жертв мирного населения шёл на тысячи. Основные волнения происходили в урочище Асы, Чарына и в других местностях Семиречья. Киргизы вырезали ряд местных русских поселений. Полностью перебили население деревни Кольцовка. Разорили Иссык-Кульский монастырь, убив находящихся там монахов и послушников. Кроме крестьян, от рук повстанцев гибнут служащие почтовых станций, обслуга железной дороги, врачи. Число жертв резни большей частью гражданского населения уже достигает трех тысяч человек. Из-за этого мятежа военное министерство вынуждено свернуть ряд строительных программ – нет рабочих рук. Православные мобилизованы в армию, а азиаты бунтуют. Поняв, что Михаил Александрович заинтересовался его словами, Шуваев оживился и как бы для меня произнёс:

– Как вы знаете, правительство издало 25 июня 1916 года указ о мобилизации мужского населения Средней Азии и Казахстана в возрасте от 19 до 43 лет «для работ по устройству оборонительных сооружений и военных сообщений в районе действующей армии». Но в июле вспыхнул мятеж в Семиречье, и сейчас мобилизованные в Средней Азии на наши строительные объекты не поступают.

Наверное, поняв, что неприятными известиями, доведёнными до великих князей, карьеры не сделаешь, Шуваев перестроился, как говорится, на лету, уже бравым голосом он начал вещать:

– Все и всюду взялись за изготовление того, что необходимо для армии. Какой же результат, господа? Позвольте вам в круглых цифрах сказать, что же дало это наше общее движение, к чему оно привело. Я возьму только три цифры: 1 января 1915 года за единицу, а затем я скажу, во сколько раз производство увеличилось к 1 января 1916 года и в настоящее время. Трехдюймовые орудия: 1 января – единица; 1 января 1916 года – в 3,8 раза и в августе 1916 года – в 8 раз. (Голоса: Браво.) 48-линейные гаубицы: это орудие сложное и трудно изготовляемое, но и оно в январе месяце 1916 года удвоилось. А в августе почти учетверилось сравнительно с январем 1915 года. Винтовки в январе 1916 года увеличились в 3 раза, а в августе 1916 года увеличились в 4 раза сравнительно с январем 1915 года. Снаряды 42-линейные в январе 1916 года увеличились в 6 с половиной раз. А в августе 1916 года – в 8 раз. 48-линейные снаряды: в январе 1916 года увеличились в 2 с половиной раза, в августе 1916 года – в 9 раз. Шестидюймовые снаряды: в январе 1916 года – в 2 раза, а в августе – в 5 раз. Трехдюймовые снаряды: в январе 1916 года увеличились в 12 с половиной раз, а в августе 1916 года – в 19,7 раза. Взрыватели – это важный элемент для снарядов – увеличились в январе в 6 раз, а в августе – в 19 раз. 48-линейные и шестидюймовые фугасные бомбы – в 4 раза и в 16 раз. Взрывчатые вещества… Я не буду перечислять вам, господа, все, но увеличение произошло в некоторых случаях даже в 40 раз. Я остановил ваше внимание на артиллерийском снабжении, не касаясь интендантского, и скажу во всеуслышание, что изъян есть, недочеты есть, но, в общем, дело терпимое. Скажу, что в инженерном, военно-техническом снабжении мы встречаем затруднение с автомобилями, и то благодаря причинам, от нас не зависящим. Так вот что дала дружная, общая, совместная работа. Позвольте надеяться и просить вас помочь и в будущем в этой совместной работе для снабжения нашей доблестной армии. Я ещё раз повторю: каждый день приближает нас к победе и каждый день приближает неприятеля к поражению. Мы должны во что бы то ни стало победить. Этого требует, по указанию Его Императорского Величества и по общему нашему признанию, благо родины нашей, перед которым все должно отойти в сторону. Господа, позвольте ещё раз высказать полную уверенность, что мы не только должны победить, мы победим во что бы то ни стало. Нет такой силы, которая могла бы одолеть русское царство.

У меня от всех этих цифр и бравурных слов в стиле речей, произносимых на съездах КПСС, даже голова заболела. Как во времена СССР, шли доклады о сплошных успехах и достижениях, а потом бац – и громадная Страна Советов рухнула. И хрен поймёт почему, ведь всё было, по словам партийных бонз, хорошо. В целях самозащиты своего мозга я опять перестал слушать выступающих. Снова углубился в собственные мысли. Но они всё равно касались не прошлой моей реальности, а людей, от которых зависело изменение положения дел в это время.

Глава 11

Я начал перебирать в памяти всё, что знал о Григории Распутине. В багаже знаний, которые вынес из XXI века, об этом человеке было очень мало. И эти сведения были в основном негативные и на уровне слухов и сплетен. Основной массив знаний об этом человеке основывался на песне «Бони-М» – «Распутин лав машин», ну и из фильмов, в которых обсасывались эпизоды, навеянные слухами о его жизни и смерти. Именно из этих источников сложилось моё представление, что этот деятель чуть ли не исчадье ада – развратник, пьяница и вообще нехороший человек. В его натуре было только одно интересное качество, за счёт которого он и вылез из сибирского небытия – Распутин был неплохим экстрасенсом и целителем. Вот за счёт этого он втёрся в доверие к императору и стал лечить наследника престола. Григорий Ефимович сумел внушить Николаю II и Александре Федоровне, что только он своими молитвами сможет спасти больного гемофилией наследника Алексея. И обеспечить «божественную» поддержку царствованию Николая II. Сибирский мужик, по-видимому, обладал качествами гипнотизера и смог внушить Николаю II убеждение, что если он погибнет, то та же участь ждёт всю империю. Именно из-за этого внушения у Николая II, после убийства Распутина кучкой светских заговорщиков, наступила жуткая депрессия, больше напоминающая морок, и он отрёкся от престола, чтобы нарушить тот сценарий гибели империи и его семьи, который внушил ему Распутин. Вот так я представлял себе Распутина, да и Кац в общем-то тоже. Поэтому никто из нас не собирался игнорировать этого человека и не предпринимать шаги, чтобы помочь ему избежать гибели в ту роковую декабрьскую ночь. Глядишь, тогда Николай II не впадёт в полную депрессию и не отречётся. И революция при дееспособном царе будет вряд ли возможна. Мы работали по нескольким направлениям, чтобы ликвидировать или хотя бы ослабить надвигающийся на Россию катаклизм. Самым идеальным было бы изменить ход войны, чтобы народ начал получать хорошие сводки с фронтов. Тогда хотя положение народа и останется тяжёлым, но появится надежда, и никакими лозунгами не заставить людей подняться против власти, побеждающей в этой кошмарной войне-мясорубке. На этот вариант мы тратили больше всего сил и времени. Если же не удастся добиться существенных успехов на фронте, то отказываться от возможности укрепить существующую монархию просто глупо. Правда, Кац всё время меня убеждал, что именно Михаил Александрович должен стать новым монархом. И именно на это нужно направить все наши усилия, но я был против. Я – и вдруг монарх, это было неправильно. Я по натуре лёгкий человек, и обязанность что-то делать меня очень тяготит. Если на ура, могу осилить любое дело, а вот кропотливый ежедневный труд… тут уж увольте. Сам на себя такое ярмо вешать не буду. Вот Николай, он специально обучен этому делу, пускай и дальше продолжает царствовать. А как показывает история, Николай II психологически зависел от Распутина, значит, в целях моего дальнейшего беззаботного существования в теле великого князя нужно позаботиться, чтобы сибирский старец остался жив.

Встречаться с Распутиным и предупреждать об опасности, которая ожидает его в доме Юсупова, никто из нас не собирался. Смысла не было. Захотят убить, шлёпнут в другом месте. Его нужно было вообще увезти из Петрограда, и я считал, что лучшее место это Могилёв. Там ставка, хорошая охрана и Николай II под боком. Но вот только как это сделать? Распутин ведь привязан к столице и к наследнику. Ни Николай II, ни его жена не разрешат увезти целителя от их безнадёжно больного сына. Получается безвыходная ситуация. Мы с Кацем долго обсуждали варианты её решения. Так и ничего не придумали. Решения просто не было. Тогда решили начиная с декабря установить за Распутиным слежку, а когда филёра заметят, что его собираются убить, то должны будут вмешаться. Но такой метод мог сработать только на улице. А если Распутин сам пойдёт к убийце в гости – так же, как в нашей истории отправился в особняк к Юсупову? Получается, к нему нужно приставлять телохранителей, а это, зная Распутина, вряд ли возможно. Остаётся один путь, приставлять к нему женщину того типажа, который ему нравится, и чтобы она докладывала, что Распутин намерен делать, к кому в гости собирается направиться. И уже по этому адресу направлять тревожную группу с заданием предотвратить убийство Распутина.

Гладко получалось только в наших рассуждениях и планах. А в реальности всё было печально. Такой женщины, которую можно было подложить под Распутина, не было, тревожной группы тоже, да и вообще мы ничего не знали об этом человеке. В первую очередь требовалось выяснить характер и привычки этого сибирского мужика. Вот я и начал выяснять. А у кого? Естественно, у Натальи – она же весь свет и полусвет Петербурга знала. Как обычно, расспрашивал я её в постели, ненавязчиво и очень аккуратно, иногда превращая свои вопросы в шуточки. В тот раз моя ирония о выдающихся мужских качествах эротомана Распутина не нашла понимания. Наталья реально считала сибирского старца чудотворцем и наговорила много восторженных слов о Распутине. Но я посчитал это гипнотическим воздействием сибирского старца на женский пол, что он воздействует на баб, как удав на свои жертвы. Именно так я и сказал. В ответ получил небольшой семейный скандал. Со слезами, вскакиванием с кровати и покиданием спальни. Пришлось тоже выйти, чтобы пропустить у себя в кабинете рюмашку шустовского коньяка.

Только я достал бутылку, как в кабинет вбежала Наталья с каким-то блокнотом в руке. Со слезами в глазах она протянула мне этот блокнот и выкрикнула:

– На вот, почитай предсказания Распутина. После этого поймёшь, как ты неправ!

Передав мне блокнот, она выбежала из кабинета. Я, естественно, стал читать. А что делать? Не идти же обратно в спальню к обиженной и расстроенной Наталье. Мало приятного спать спинами друг к другу, со злой и надутой женой.

Когда я вчитался в текст, с трудом пробираясь сквозь яти, то был потрясён. Пришлось одну за другой выпить две рюмки коньяка. По существу это было завещание сибирского «чудотворца», переходящее в предсказание будущего. В своем «завещании» Николаю Второму провидец указывал на совершение в стране нескольких революционных переворотов и предупреждал царя об убийстве всей императорской семьи по «заказу» новых властей. Также Распутин предсказывал создание СССР и его неизбежный распад. Старец предугадал, что Россия победит Германию во Второй мировой войне и станет великой державой. При этом он предвидел терроризм в начале XXI века, который начнет процветать на Западе. В своих предсказаниях Григорий Ефимович не обошел вниманием и проблемы ислама, четко указав на то, что в ряде стран образуется исламский фундаментализм, который в моё время именовали ваххабизмом. Распутин утверждал, что в конце первого десятилетия XXI века власть на Востоке, а именно в Ираке, Саудовской Аравии и Кувейте, Ираке будет захвачена исламскими фундаменталистами, которые объявят США «джихад». После этого, согласно предсказаниям Распутина, возникнет серьезный военный конфликт, который продлится семь лет и станет последним в истории человечества. Правда, Распутин предрек во время этого конфликта одно большое сражение, во время которого с обеих сторон погибнет не менее миллиона человек.

Одним словом, когда я всё это прочитал, то врезал ещё одну рюмку коньяка и пошёл к Кацу, ночевавшему в гостевой комнате. Как я и думал, мой друг ещё не лёг спать, поэтому смог адекватно оценить пророчества Распутина. Прочитав записи в блокноте, он несколько озадаченно произнёс:

– Да, дела… Если бы своими глазами не прочитал всё это и не жил в XXI веке, то не в жизнь не поверил, что такое знание о будущем возможно. Да перед этими пророчествами Распутина откровения бабы Ванги или, допустим, Мессинга отдыхают.

– Ну что, Саня, получается, ошибались мы с тобой насчёт Распутина? Может, не зря Николай II его приблизил? После прочтения этих предсказаний я склонен доверять Наталье, которая говорила об отношении царя к этому сибирскому мужику: «Григорий Распутин является для царя не только целителем, но и главным советником. Так как он имеет дар прозорливости. “Божий человек”, именно так называют крестьянина в царской семье, умеет заглядывать в душу людей, раскрывать императору Николаю все помыслы ближайших царевых приближенных, которые получают высокие посты при дворе только после согласования с Распутиным. Сибирскому крестьянину удалось произвести на царя мощное впечатление, вызвавшее желание у Николая II часами беседовать со странником-провидцем».

– Да… не всё так однозначно с этим мужиком. С одной стороны – пьяница и развратник, а с другой – точно провидец. Не зря о Распутине ходят легенды по всему Питеру. Слушай, Михась, не будем себе забивать голову уникальностью Распутина, нам по-любому нужно, чтобы его не убили. Я тут нашёл ход в дом Феликса Юсупова – не напрямую, конечно, а через обслугу. У дворника, который обслуживает мой дом, брат работает тоже дворником, но в доме Юсупова. За пару целковых он сможет укрыть во дворе несколько человек. И в декабре, когда соберутся убивать Распутина, эти ребята выскочат и отобьют провидца. Я даже продумал, кто это сделает. Наймём лихих ребят, они за пару сотен целковых провернут всё в лучшем виде. Я тут познакомился с одним фраером, кстати, тоже живёт в моём доме, так у него есть такие ребята. Берут недорого, если кого нужно отмутузить, подороже, если со стрельбой.

– Ну ты даёшь, Кац! Один день в своей квартире ночевал, а уже такие знакомые! И дворник, и уголовный элемент! И все, главное, свои услуги предлагают.

– Уметь надо с людьми разговаривать, а не ходить задрав нос, не видя окружающих. Дворнику вон сказал по-татарски, что он хорошо работает (это меня в Казани научили), так он расплылся в улыбке от такого отношения и, наверное, с полчаса мне рассказывал о себе, о своих родственниках и о людях, которые живут в доме. Познакомил с Семёном (это который фраер), обещал переговорить с братом и уверил, что тот обязательно поможет в таком благородном деле, как спасение человека. К тому же не любит тот Юсупова – заносчивый слишком господин.

– А как же ты узнал, что дворник татарин?

– Так он своему пацанёнку что-то по-татарски крикнул. У меня студенческий друг татарин (это у него я в гостях в Казани был), так он обычно, когда выпивал, меня татарским словам учил.

– Понятно, с этим всё ясно, но в связи с предсказаниями Распутина у меня в голове вообще всё запуталось. Если мы здесь появились и, по твоим словам, в нашем мире всё начало кардинально меняться в связи с изменениями, которые произошли в прошлом, то значит, история пошла другим путём. Получается, что и предсказания этого «божьего человека» неверны?

– Скорее всего, это именно так. Давай проведём эксперимент – возьмём у него новые предсказания и сравним с этими.

– Да жди… так тебе он и сделал эти новые предсказания! Прошлые откровения он отдал только в руки Николая II. Вот и сейчас он если и согласится сделать новые предсказания, то только по просьбе царя, и передаст их исключительно в его руки. Конечно, тогда мы их всё равно получим, так же как и эти. У Натальи уже налажен канал получения конфиденциальной информации из близкого царского окружения. Но боюсь, что у Распутина, в связи с нашим появлением здесь, в голове всё перемешалось. И пока всё не устаканится, его дар бесполезен.

– Согласен! Но на всякий случай я закуплю ящик хорошей мадеры, а когда ты уедешь в свой корпус, постараюсь познакомиться с Распутиным. Твоя Наталья с ним знакома, вот и сделает мне протекцию. Я, конечно, сомневаюсь, что он передо мной откроет душу и поделится своими откровениями, но хоть пойму, что он за человек, да и хорошего вина попью.

– Хорошо, тогда ты работаешь по Распутину лично, а я буду действовать сверху. Мне по-любому нужно будет, перед тем как я приеду в корпус, отметиться в ставке, увидеться с Николаем (брат всё-таки) и оставить у него самые лучшие впечатления о себе. Обязательно переговорю с ним о «святом старце». Во-первых, скажу ему, что в Питере ходят слухи, что Распутина зимой убьют. Поэтому нужно, чтобы «святой старец» уехал из столицы, и лучше всего под защиту императора, в Могилёв. А во-вторых, намекну Ники, что если Григорий Распутин приедет к нему в ставку, то его прогнозы будущего изменятся. Так как само будущее от этого шага поменяется.

…Я так углубился в свои мысли, что прослушал все выступления. Только прямое обращение ко мне Николая Николаевича вернуло в действительность. Он попросил высказать своё мнение о положение дел на фронте. И какие шаги следует предпринять присутствующим для укрепления нашей армии в свете прозвучавших здесь слов. Как будто я эти слова слышал. Но что делать? Пришлось выворачиваться. В голове по этой теме сидела только мысль о катюшах и напалме. Но нужно было как-то связать это с положением на фронте, но об этом я тоже ничего не знал, кроме того, что наступательная операция Брусилова пока продолжалась. А из истории мне было известно, что в сентябре наступление Юго-Западного фронта выдохнется. А сейчас была середина августа, и значит, наступление вот-вот закончится. А заканчиваются такие операции по двум причинам – из-за усталости наступающих и увеличения сопротивления обороняющихся. А так как я (Михаил Александрович) был командиром 2-го Кавалерийского корпуса, входящего в Юго-Западный фронт, и непосредственно участвовал в операции Брусилова, то мне и нужно озадачить присутствующих пробуксовкой наступления. И скорым переходом Юго-Западного фронта к оборонительным боям.

Судя по слухам (мы с Кацем их усиленно собирали) и материалам, публикуемым в газетах этого времени, никто даже и не предполагал, что блестящее наступление Брусиловского фронта скоро выдохнется. Если великий князь это озвучит, то, скорее всего, его слова вызовут у присутствующих негодование и шок, но через некоторое время (когда фронт действительно остановится) все эти люди будут считать Михаила Александровича очень опытным военачальником, умным и прямым человеком. Авторитет его возрастёт и будет основываться не только на том, что он брат императора, но и на его личных качествах. Вот я и начал зарабатывать этот авторитет. Когда закончил говорить о том, что наступление выдохлось, и пора уже остановиться и готовиться к отражению контратак противника, шум в зале возрос многократно. Явно присутствующие были недовольны моими словами. Пришлось почти кричать:

– Деревья до небес не растут! Время начинать рассаживать саженцы – готовить наступления на Западном и Северном фронтах. А когда это произойдёт, враг окончательно дрогнет и побежит, преследуемый нашей доблестной кавалерией. Но вы сами понимаете, чтобы сбить немцев с позиций, одной доблести мало. Техника нужна – артиллерия, броневики, самолёты и дирижабли. А по этим позициям мы отстаём от Германии. Но это исправимо, есть у нас некоторые наработки, которые как можно быстрее нужно воплотить в жизнь. А это во многом зависит именно от вас. Мы на фронте готовы умирать за отечество, так и вы будьте готовы пожертвовать хоть чем-нибудь, чтобы дать нам в руки меч Немезиды, тогда мы убавим спесь проклятым тевтонам.

После моего экспрессивного монолога зал несколько успокоился, стало тише, и я уже обычным голосом начал излагать проекты изготовления «Катюш» и напалма. Особое внимание уделил тому, что это даст русской армии. Не удержался и опять скатился на патетику и ура-патриотизм. Но народу это понравилось, и мою речь проводили бурными аплодисментами. Выход в свет пришельца из XXI века удался. Теперь я этими весьма влиятельными людьми буду ассоциироваться не как легкомысленный брат императора, а как умный и решительный генерал, который имеет собственное мнение и умеет его отстаивать. А как же? Ведь он самому Николаю Николаевичу возражал, когда тот утверждал, что наступление Юго-Западного фронта будет продолжаться до тех пор, пока Австро-Венгрия не запросит пощады.

Я действительно вступил в полемику с Николаем Николаевичем, но сделал это хитро, чтобы великий князь не подумал, что я его принципиальный противник. Повернул наш спор так, что мой визави сам пришёл к выводу, что Юго-Западному фронту скоро придётся отражать атаки немецких дивизий, переброшенных из Франции. Мне, конечно, конкретно не было ничего известно, но я, пользуясь данными, случайно прочитанными когда-то в Интернете, с уверенным видом заявил:

– По сведениям, которые я получил в ходе допросов плененных австрийских офицеров, мне стало известно, что немцы начали переброску дивизий с Западного фронта в Галицию. Даже из-под Вердена перебрасываются две дивизии. Командовать контрнаступлением германских войск на этом участке фронта назначен генерал Линзинген. Кроме этого, австро-венгры прекратили успешное наступление на итальянском фронте и спешно начали перебрасывать высвободившиеся дивизии из Трентино под Ковель.

Как я и предполагал, Николай Николаевич не усомнился в этих данных, озвученных генерал-лейтенантом Михаилом Александровичем. Наверное, как опытный военный, он мгновенно проанализировал эти сведения, пришёл к выводу, что мощных контратак не избежать, и как истинный мастер дворцовых интриг завуалировал свои прежние слова, заявив:

– Вот я и говорю, что ожесточённых боёв в нашем наступлении не избежать. Но если русская армия тронулась, то она всё равно раздавит всех противников.

Я внутренне хмыкнул, но обострять отношения с великим князем не стал, а наоборот, поддержал его шапкозакидательский тезис, воскликнув:

– Естественно, русаки всегда били пруссаков! Будет так и в этот раз!

На эти слова Николай Николаевич удовлетворённо кивнул и начал сворачивать заседание.

Уже в автомобиле мы с Кацем начали обсуждать прошедшее заседание Особого совещания. Время для этого было. Мы поехали не в мой особняк, а в Офицерскую стрелковую школу, расположенную в окрестностях Ораниенбаума. Кац даром время не терял и, пока шло заседание Особого совещания, по телефону связался с начальником школы, генералом Филатовым и предупредил, что великий князь Михаил Александрович желает переговорить с конструктором ружья-пулемёта Федоровым и осмотреть оружейные мастерские. Во время этого звонка произошёл небольшой казус, у начальника школы Кац узнал, что полковник Фёдоров стал уже генералом. Я удивился, что мы едем не в сам Ораниенбаум, а в его окрестности. Но оказывается, Фёдоров со своим главным помощником Дегтярёвым практически постоянно находятся в мастерских ружейного полигона Офицерской стрелковой школы. А этот полигон расположен в окрестностях Ораниенбаума. Фамилия Дегтярёв меня воодушевила – если уж такой оружейник принял участие в разработке ружья-пулемёта, то наверняка получившееся изделие будет то, что надо.

Углубившись в думы и мечты заполучить автоматическое оружие, в разработке которого принимал участие сам Дегтярёв, я практически не принимал участие в обсуждении прошедшего заседания Особого совещания. Зато Кац, который, в связи с телефонными переговорами, появился там только к моменту выступления военного министра, разошёлся не на шутку. И в основном с язвительными замечаниями в адрес выступивших с напыщенными речами чиновников. Я в ответ только поддакивал. А что я ещё мог делать? Во-первых, голова была забита совершенно другим, а во-вторых, я не имел собственного мнения, так как не слушал выступления этих людей. Кац назвал наше участие в этом сборище высших чиновников государства впустую потраченным временем. Единственная польза была только в том, чтобы засветиться среди тех, кто как будто что-то решал. Но на самом деле эти ходячие иконостасы (у многих было навешано столько орденов, что в глазах рябило) ничего не решали. Были абсолютными флюгерами – куда властный ветер дунет, туда они и поворачиваются. Я с этим мнением моего друга был полностью не согласен. Мы начали спорить.

И в конце концов пришли к согласию, что участие в этом совещание всё-таки было необходимо. Во-первых, Михаил получил какую-никакую, но легитимную всероссийскую площадку для действий по преобразованию армии. Во-вторых, великий князь показал себя грамотным генералом, переживающим за будущее страны. И не просто на словах – он реально принимает участие в военных действиях и при этом ещё пытается продвигать новое чудо-оружие. Конечно, повышение авторитета среди этих чиновников особого значения не имеет, эти люди и так преданы существующей власти и перед ними не имеет смысла её приукрашивать. Перед ними, конечно, нет, но вот перед чиновниками рангом ниже, безусловно, стоит. А слухи о выступлении великого князя наверняка пойдут. И о его споре с Николаем Николаевичем тоже. Слухи это такая вещь, которая имеет тенденцию откладываться в подсознании. И если всё, как в нашей истории, пойдёт вразнос, то в сознании многих людей Михаил Александрович останется не только как брат Николая II (Кровавого), а как боевой генерал, обуздавший туземцев Дикой дивизии, пекущийся о повышении боеспособности русской армии. При этом он не только на словах призывает укреплять армию, но реально занимается внедрением новейшего вооружения. Одним словом, настоящий спаситель отечества. И именно его нужно поддерживать, а не какое-то там временное правительство. А ещё это заседание показало, что брат императора никакой не мямля, а вполне грамотно говорит и умеет отстаивать своё мнение. Вон доказал же Николаю Николаевичу, авторитетнейшему великому князю, бывшему главкому, что прав именно он, хотя и является всего лишь командиром кавалерийского корпуса.

Наш разговор с Кацем прервался, как только мы перешли к хитросплетению отношений внутри дома Романовых. К расстановке великих князей по их значимости и способности влиять на наши планы. Мы приехали. И в общем-то для этого времени довольно быстро. Водитель был хороший и прекрасно знал Питер и его окрестности. Легко с ним было работать. Называл место, куда тебе нужно было попасть, и дальше никаких забот и плутания. А в мастерских ружейного полигона Офицерской стрелковой школы водитель уже бывал – какую-то деталь для «роллс-ройса» заказывал там изготовить. Когда приехали, он первый выбрался из автомобиля, чтобы, во-первых, открыть дверь авто с моей стороны, а во-вторых, предупредить дежурного офицера, что великий князь Михаил Александрович прибыл.

Мы с Кацем только добрались до калитки, возле которой стоял часовой, как оттуда высыпала целая куча народа. Нас ждали, и это был, можно сказать, комитет по встрече, во главе с генералом Фёдоровым. Выслушав его доклад, я подошел к выстроившимся в одну шеренгу людям и очень демократично, для генерал-лейтенанта и великого князя, начал с ними знакомиться и пожимать каждому руку. Я так и не понял ужимок Каца, пытающегося таким способом о чём-то меня предупредить. Если о том, что я веду себя неподобающим для великого князя образом, то он не прав. Это же не обычные солдаты, а люди, одетые в офицерскую форму, к тому же создатели нового оружия и наверняка весьма образованные. Когда я пожимал руки конструкторам, Федоров пояснял, кто это и чем занимается в его бюро. Особенно я долго жал руку оружейному мастеру Дегтярёву и даже воскликнул:

– Наслышан, наслышан о вашем мастерстве!

После ритуала приветствия и знакомства Фёдоров проводил меня и Джонсона в свой кабинет, где и началось ознакомление с ружьём-пулемётом. Сначала мне демонстрировали схемы этого изделия, и Федоров пояснял принцип действия ружья-пулемёта:

– Ружьё-пулемёт работает по принципу использования отдачи при коротком ходе ствола с ускорителем отхода затворной рамы. Затвор запирается двумя качающимися личинками, расположенными симметрично с двух сторон и вращающимися в вертикальных плоскостях. Во время выстрела при отходе ствола назад эти личинки поворачиваются и освобождают затвор, который после этого может беспрепятственно отходить в крайнее заднее положение.

Эту своеобразную лекцию генерала-оружейника прервало появление Дегтярёва, который принёс в кабинет само ружьё-пулемёт. Дав его мне, он внимательно наблюдал, как я осматриваю это оружие. А затем, когда я наигрался с этим смешным по моим меркам автоматом, он предложил:

– Господин генерал-лейтенант, не желаете испытать ружьё-пулемёт в деле? На стрельбище всё подготовлено.

– Хорошо, вот только почитаю ещё брошюру по эксплуатации ружья-пулемёта, которую изучают ваши курсанты-стрелки, и тогда пойдём на полигон.

Я углубился в чтение руководства по использованию ружья-пулемёта Фёдорова. Именно по нему готовились стрелки, которых вооружали этим оружием. Спокойно я читал эту брошюру минут пять, а потом чуть громко не расхохотался. Развеселил пункт об обслуживании магазина ружья-пулемёта. Начало этого пункта для меня было не очень понятно, но по крайней мере не смешно – «использовать ручную осадку верхних патронов». А дальше начались картинки и текст в юмористическом для жителя XXI века стиле. «Стрелок обязан носить с собой флягу с маслом и кисть, которой должен смазывать верхние патроны снаряжённого магазина для улучшения работы автоматики оружия».

Как ни странно, вся эта нелепица, которую я прочитал, только подняла настроение. И моё отношение к Дегтярёву и Фёдорову, оставивших заметный след в истории, несколько изменилось. Из почтительно-восторженного оно стало несколько снисходительным. И я уже не хотел идти на полигон, стрелять из этого убожества. Тем более на улице накрапывал дождь, и кто знает этот древний автомат, вдруг его разнесёт при попадании влаги или грязи на какой-нибудь узел. Да и грязнить свой чистенький мундир ради сомнительного удовольствия совсем не хотелось. Это раньше я не мог отказать такому человеку, как Дегтярёв, а после прочтения брошюрки я превратился в знающего себе цену – великого князя. Поэтому решительным тоном заявил:

– Отставить полигон! На дворе дождь начинается и можно испачкать мундир, а мне ещё сегодня нужно заехать к французскому послу. Постреляю из вашего чудо-ружья в следующий приезд. А он обязательно будет, так как я приехал к вам не из-за любопытства, а по конкретному делу, и буду ещё сюда наведываться. Вы, наверное, знаете, что я командир 2-го Кавалерийского корпуса, и нам нужны ваши ружья-пулемёты. Я думаю, они будут очень эффективны в городских боях. Сейчас при взятии городов в ходе Брусиловского прорыва мой корпус несёт большие потери. Если у австрийцев находится пара не потерявших голову от нашей атаки бойцов, то они, обладая пулемётом, способны остановить целый эскадрон. Вот я и хочу сформировать роту бойцов, вооружённых вашими ружьями-пулемётами, чтобы они зачищали от австрийцев такие города.

Фёдоров на мои слова с небольшой задержкой ответил:

– Желание ваше понятно, но мощности нашей мастерской на этом полигоне чрезвычайно малы. И мы физически не сможем быстро изготовить оружие для целой роты. Сейчас строится цех на Сестрорецком оружейном заводе, где будут выпускаться ружья-пулемёты, вот тогда вы без проблем сможете получить это оружие хоть для двух ваших рот.

– Хм… да это, небось, целый год нужно будет ждать, а моих джигитов в это время будут убивать. Чёрт, а я так надеялся на вас! У меня в корпусе пытались делать подобное вашему ружью-пулемёту, но прапорщика Петрова – душу этого проекта, убило месяц назад во время артиллерийского обстрела. Кстати, он своё изобретение называл «автомат». Талантливый человек был – действующий образец своего автомата сделал буквально на коленке. Я из него стрелял, и этот автомат был легче, чем ваше ружьё-пулемёт. Правда, патроны там были маленькие, от обычного нагана, и дальность поражения цели была невелика – саженей пятьдесят, не более. Но для боёв в городских условиях больше и не нужно. Точность боя тоже не принципиальна. Выцеливать противника, засевшего в заранее подготовленной позиции, можно и из винтовки, а вот поразить мелькнувший среди домов силуэт из штатной трёхлинейки или карабина невозможно. Вот мои офицеры и обрадовались, когда Петров изготовил свой автомат. Но тут случился артобстрел, и крупнокалиберный снаряд попал в сарай, где располагалась мастерская прапорщика Петрова. Погиб не только он, но и трое его помощников, кроме этого были уничтожены готовые автоматы. А в пожаре, который начался после попадания снаряда, сгорели и рабочие чертежи. Но кое-какие рисунки устройства автомата и некоторых его узлов остались целыми, и я их захватил с собой с целью показать специалистам. Устройство автомата, на мой взгляд, очень простое, его можно быстро изготовить с небольшими трудозатратами. Из-за нашей фронтовой специфики и отсутствия токарных и фрезерных станков детали там используются в основном штампованные. И штамповочное оборудование Петров использовал самое обычное, которое имелось в наличии в рядовом паровозном депо. Я думаю, ваша мастерская сможет изготовить автомат Петрова очень быстро и в количестве достаточном для вооружения хотя бы одной роты. Не желаете взглянуть на привезённые мной бумаги?

С большим интересом слушавший мой монолог Фёдоров воскликнул:

– Конечно, покажите!

А стоявший до этого молча Дегтярёв добавил:

– Использовать штампованные детали… это очень интересно! За этим будущее! Можно наладить поточное производство и оснастить всю русскую армию автоматическими винтовками.

«Да… – подумал я, – дисциплина у них тут подгуляла – подчиненный, не спросив разрешения генерала, лезет со своим мнением. Даже в нашем НИИ МНС молчит, когда завлаб высказывает своё пожелание». Но вслух я, конечно, ничего не сказал – может быть, в этом времени у конструкторов так принято. Я, повернувшись к секретарю (показывая класс), просто скомандовал:

– Николай, достань чертежи из портфеля и покажи их господам.

Кац, ни слова не говоря (этим тоже показывая класс выучки подчиненных великого князя), выложил на стол подготовленные ещё вчера бумаги. Я часа два (по памяти) вырисовывал детали автомата ППШ. Правда, не с круглым, а с рожковым магазином. Ещё в школе на занятиях по НВП у меня не получалось в деталях изобразить круглый магазин, а наш преподаватель «Полкан» требовал именно детального изображения. Хорошо, что у автомата Шпагина предусматривался и рожковый магазин. А рисовать его я научился. Навязчивая идея была у отставного полковника – его ученики должны знать устройство автомата, с которым Красная армия выиграла великую войну. Это он так патриотический дух будущих солдат воспитывал. Полкан, – что с него взять – именно так мы о нём думали. Но Полкан был весьма суров, поэтому мы хотя и материли его солдафонские замашки, но продолжали грызть этот кактус (изучали автомат ППШ). В той реальности даже в армии мне это не пригодилось, а вот в этом времени это было самое то. По тем ощущениям (в кабинете НВП автомат Шпагина был, правда, со спиленным бойком и с просверленным дулом), ППШ запомнился как тяжелое, неудобное оружие. Но подержав сегодня в руках ружьё-пулемёт Фёдорова, я понял, что ППШ это верх изящества и удобства. А если представить себе, что во время боя требуется перед установкой нового магазина смазать верхние патроны машинным маслом (а то заклинит и стрелять будет невозможно), тогда ППШ покажется подарком судьбы. Эта пришедшая в голову мысль заставила меня воскликнуть:

– Кстати, у автомата Петрова магазин был на тридцать патронов и стрелок обходился без машинного масла! Подача патронов происходила без всяких проблем.

Рассматривающий мои чертежи Фёдоров тут же ответил:

– Да, очень оригинально, ново и талантливо! А что касается бесперебойной подачи патронов, то у этого изделия используется магазин с измененным радиусом изгиба. Очень жалко, что разработчик такого шедевра погиб – автор по-настоящему гениален!

Фёдоров продолжал восхищаться оригинальностью найденных решений, но я оборвал его речь конкретным вопросом:

– Так что, Владимир Георгиевич, возьмётесь по этим чертежам изготовить автоматы и вооружить ими роту солдат моего корпуса? Рота автоматчиков должна быть вооружена автоматами до Нового года. Могу вам по секрету сказать, что в феврале предстоят большие дела, и рота автоматчиков будет крайне необходима. Кстати, сами понимаете, что принцип автомата и все узлы не запатентованы. Считаю, что если вы возьмётесь за изготовление первой пробной партии автоматов и вооружите ими мою роту, то все права на эту конструкцию должны принадлежать вам. Петров был бы этим доволен, он очень вас уважал.

– Моё бюро с воодушевлением возьмётся за эту работу и постарается уложиться в отведённые вами сроки. Судя по этим рисункам, автомат действительно не очень сложен в производстве. Это в ружьё-пулемёте ствольную коробку и тело затвора получают путём пайки медью стальных деталей простой формы в кондукторах. Потом детали обрабатываются напильниками, что определяет квалитет используемых сталей. А также трудозатраты на одно изделие. Судя по рисункам и описанию, в автомате всё делается по-другому. И может быть, при применении штампованных деталей удастся снять проблему низкого качества конструкционных материалов. А то сейчас при производстве ружей-пулемётов очень большой процент брака. А основные причины – это осадка деталей, наплывы металла и тому подобное.

– А что вы хотели? Чай, не в Германии живём! Без проблем у нас новое производство не запустишь. Зато если уж запустим, то немцы за голову хватаются. Так что, господин генерал – надерем немцам задницы, берётесь за выпуск автоматов?

– Берусь! Вот только могут возникнуть проблемы с производством нужного вам количества автоматов в этом году.

– А в чём проблемы?

– В стволах! Сами мы не можем изготовить высверленные и протянутые стволы – нужно их заказывать на Тульском оружейном заводе. А это время, и немалое. Процесс можно намного ускорить, если изготавливать автомат с другим калибром, чем Петров. У нас много стволов под патрон 6,5 мм «Арисака» с дульной энергией 2615 джоулей. По моему мнению, вполне можно сделать автомат не под патроны Нагана, а под «Арисака». Конечно, вес автомата увеличится, но зато возрастёт его убойная сила и дальность стрельбы.

– Так это хорошо, что увеличится дальность стрельбы, а что касается веса, то бог с ним. У меня ребята не слабые, и лишние несколько фунтов для них тьфу.

После этого мы начали конкретно обсуждать вопросы производства автоматов, чем великий князь может помочь в этом. Договорились, что связь будем поддерживать с остающимся в Петербурге Джонсоном. Он и будет с моей стороны заниматься конкретной помощью бюро Фёдорова.

Глава 12

В автомобиле мы с Кацем начали обсуждать результаты переговоров с Фёдоровым.

– Удачно заехали, – резюмировал мой друг.

– Конечно, удачно, – поддержал его я, – надо же, без особых проблем и объяснений удалось легализовать идею автомата, Не зря я вчера мучил свою память и рисовал узлы и детали ППШ. А представляешь, куда мы можем послать Петросовет, если, конечно, всё пойдёт не по нашей задумке и он образуется, имея роту автоматчиков? Да тут любых денег не жалко, тем более Фёдоров не особо наглел, когда называл сумму, в которую обойдётся производство автоматов для нашей роты.

Я хохотнул и добавил:

– Остаётся дело за малым – найти людей, чтобы сформировать такую роту. Да… как в Питере ни хорошо в шкуре великого князя, но нужно двигать в корпус, подбирать решительных и преданных существующей власти или лично великому князю людей. Надеюсь, что, по крайней мере, в корпусе найдутся преданные Михаилу Александровичу бойцы. Судя по долговременной памяти великого князя, такие люди, по крайней мере в Туземной дивизии, есть.

После этих слов мы переключились на планирование моей поездки на фронт. Было очень важно органично вписаться в образ великого князя, который сложился у подчинённых за время, проведённое Михаилом в действующей армии. В ходе разговора возникла тема всадников Кавказской туземной дивизии. А именно в какую форму они обмундированы в осенне-зимний период. Я вспомнил про висевшую в платяном шкафу толстенную и тяжёлую бурку. И тут же заявил:

– Слушай, Кац, а пожалуй, на завтрашний митинг я не буду надевать парадный генеральский костюм. Оденусь в казацкую бекешу и бурку с собой захвачу. У моего ординарца Василия имеется казацкий наряд, вот я его одетого в такую форму и возьму на этот митинг. Брутальная парочка получится – я в бурке и рядом казак в штанах с лампасами и с Георгиевским крестом на груди. Американский посол обещал, что все фотокорреспонденты, находящиеся сейчас в Питере, будут на митинге у Исаакиевского собора. Намекнул, что и киносъемка не исключена. Представляешь, какая картинка получится? Тут на митинге и говорить ничего не нужно будет. Покрасовался перед фотокамерами в бурке и с обнажённой шашкой, обнялся с рядовым казаком, сверкнул своим Георгиевским крестом, и можно спокойно удаляться чай пить. Борзописцы в своих газетных статьях и так волну нагонят.

– Так ты что, и говорить ничего на митинге не собираешься?

– Да нет, нужно! Некрасиво получится и стыдно перед собравшимися людьми, собирающими тёплые вещи для фронта, если брат императора покрасуется перед вспышками и, ничего не сказав народу, свалит в свой дворец. Поблагодарю людей за помощь фронту, расскажу какой-нибудь военный эпизод из долговременной памяти Михаила, ну а дальше как пойдёт.

Дальше развивать эту тему не получилось. «Роллс-ройс» подъехал к особняку великого князя. Мы с Кацем сегодня не обедали, не до этого было. Хотя Фёдоров предлагал пообедать, но я отказался, сославшись на свою язву. Дело нужно было делать, а не чаи распивать. Дело-то сделали, но голод не тётка, и поэтому, как только автомобиль остановился, мы быстрым шагом направились в дом, где была вожделенная столовая. После спешно поданного ужина, совмещённого с обедом, мы с Кацем в курительной комнате ещё немного побеседовали о завтрашнем мероприятии, после чего он направился к себе домой. А я пошёл в гардеробную комнату, подбирать себе наряд на завтра. Консультантом у меня была Наталья. Подобрав к завтрашнему мероприятию наряд, мы с консультантом пошли тестировать мягкость перины в нашей спальне.

На следующий день я встал рано и, как обычно, начал мучить организм физическими упражнениями. А куда деваться, доставшееся мне тело, по моему мнению, было неуклюжим и негибким. Бог силой Михаила не обидел, но вот гибкости недодал. Приходилось исправлять эту ошибку создателя ежедневным длительным тренингом. Больно и неприятно было делать растяжки, но я уже добился того, что тело начало меня слушаться, и уже мог без особых проблем присаживаться с вытянутой ногой и руками. То есть на одной ноге, что было невозможно в первый день появления моей сущности в теле Михаила Александровича. Да и прыжки в стиле айкидо начали получаться. А уж о фирменном и отработанном до автоматизма хуке слева я и не говорю – ударом ломал толстые дубовые доски. Такой силы удара мне не удавалось добиться даже в своём прежнем теле. Которое было гораздо моложе и тренированней, чем тело великого князя. Напрыгавшись до измождения, я еле доплёлся до ванной. Душа у великого князя не было, но зато имелось много слуг, которые к этому времени должны были поставить в ванну несколько вёдер с тёплой водой. Облив тела этой водой вполне заменял мне душ. И во время этой процедуры я обязательно думал, что всё-таки нужно заняться прогрессорством и внедрить в местную жизнь хотя бы некоторые бытовые изыски XXI века. Правда, потом все эти идеи отходили на задний план. Прежде всего, нужно было не допустить коллапса на одной шестой части суши. Ну и, естественно, сохранить для себя любимого тело великого князя. А уже когда всё успокоится, можно внедрять на территории России те знания XXI века, которые известны нам с Кацем. На самом деле их не так уж и мало, просто нужно вспомнить. Вон, устройство ППШ я же вспомнил, а когда мы после появления моего друга думали, что же можем предложить этому веку, то в мою голову ничего конкретного не приходило.

Вся моя философия закончилась с последним ковшиком воды. Потом реальность и потребности организма загнали отвлечённые думы на нижний уровень сознания. Теперь главенствующим было чувство голода. Слава богу, я вселился в тело великого князя, а не в какого-нибудь там бедного крестьянина, поэтому никаких проблем удовлетворить это желание не было. И не просто набить свою утробу грубой пищей, а под милую болтовню Натальи откушать разных деликатесов. Всякие противные диетические кашки остались в прошлом. Я всем домочадцам и жене внушил, что язва чудесным образом после воздействия на меня небесного огня зарубцевалась. Такое воздействие на окружающих дало мне не только вкусное питание, но и немалое обожание прислуги. Народ тут был простой, верующий, и поэтому они посчитали, что великого князя Бог любит и за праведность излечил от страшной болезни живота. А я этим бессовестно пользовался, поедая разные рыбные деликатесы и домашнюю выпечку.

Только я позавтракал, как появился Кац. Я про себя позлорадствовал: «Ага, сегодня ты пролетел мимо своей любимой чёрной икры». Когда мы с ним поднялись в мой кабинет, я понял, почему он не присутствовал на великокняжеском завтраке. Кац протянул мне блокнот, где были написаны тезисы выступления великого князя на сегодняшнем митинге, конечно, в понимании моего друга. Прочитав эту галиматью, я обозвал Каца идиотом, который ради такой белиберды пожертвовал хорошей порцией чёрной икры. Ох, как взвился мой друг, и понеслась ругань в традициях наших прежних споров в той реальности. И как и там, она довольно быстро закончилась, и мы приступили к серьёзному разговору по поводу выхода к народу великого князя. Продолжали наш спор о том, как мне нужно себя вести на митинге до того самого момента, когда пора уже было облачаться в наряд воина. Да и после того, как я оделся, Кац продолжал приставать со своими советами. Замолчал только тогда, когда в кабинет вошёл мой денщик Василий. Парень тоже уже был одет в казацкую форму, и на груди его висел, как я и распорядился, Георгиевский крест. Дав последний инструктаж Василию, я вручил ему бурку, и мы все втроём направились к «роллс-ройсу».

У Исаакиевского собора нас встретил представитель Земгора Павел Николаевич Волков. Именно по инициативе этой общественной организации происходило сегодняшнее мероприятие. Волков был очень горд, что в общем-то рядовое благотворительное мероприятие, инициированное им, превратилось в крупное политическое событие. На нём даже присутствует сам брат императора, герой войны и генерал-лейтенант, которому удаётся держать в узде диких кавказцев. Именно это мне выдал Павел Николаевич в первые минуты нашего общения. А ещё он с гордым видом сообщил, что сам председатель Земгора князь Львов присутствует на этом митинге, и мы сейчас направляемся к нему. Кроме этого, он начал перечислять, какие газетные издательства прислали своих корреспондентов освещать это, несомненно, выдающееся событие. На втором десятке названий известных мировых изданий мы дошли до князя Львова, стоящего в окружении неизвестных мне господ. После того как я поздоровался с Георгием Евгеньевичем, он начал представлять стоявших рядом людей. Все они входили в руководящие органы Земского и Городского союзов.

Между тем мероприятие началось – народ выстроился в очередь сдавать тёплую одежду, и всё это под аккомпанемент сменяющих друг друга ораторов и периодически сверкающие магниевые фотовспышки. Ораторы произносили свои речи, стоя на невысоком дощатом подиуме, лишь немного возвышаясь над толпой. Народу было довольно много, и толпа росла. В это время развлечений у жителей Петрограда было мало, а тут такое – собравшаяся толпа, сверкание вспышек, мелькание среди серого тона белых кителей городовых. Настоящее шоу времён Первой мировой войны. Я, как главная изюминка этого шоу, должен был выступать в конце. И вот этот момент наступил. Ведущий шоу (это я его так назвал) пронзительным голосом объявил, что сейчас выступит герой войны, георгиевский кавалер, генерал-лейтенант, командир 2-го Кавалерийского корпуса, принимавшего самое активное участие в Брусиловском прорыве, великий князь Михаил Александрович.

Перед этим князь Львов меня предупредил, и я успел облачиться в ужасно неудобную бурку. Поэтому задержки с моим выходом на подиум не было. Я появился там, как Супергерой, с увеличенными в несколько раз буркой плечами, в лихо заломленной папахе и сопровождаемый казаком – георгиевским кавалером. Выход был эффектный. И толпа одобрительно зашумела. Но как только я начал говорить, шум утих. Народ с интересом рассматривал брата императора, да и к тому же ещё и бывшего командира Дикой дивизии, наводившей ужас на австрийцев. А рассматривать было что, даже Кац признал, что когда на великом князе надета бурка, то это производит ошеломляющее впечатление. Сразу хочется верить, что перед тобой великий воин и защитник. Мой друг сначала смеялся, когда я сказал ему, что на митинг пойду в бурке, но когда он увидел меня в ней, сразу же признал, что я прав. И что интересно, надетая бурка воздействовала и на меня. Я чувствовал себя в ней крутым мачо, который порвёт любого. Да и моя речь становилась другой. Это я и начал демонстрировать перед собравшимся народом.

Все намётки моего выступления полетели к чёрту. Вместо того чтобы поблагодарить людей, собирающих тёплые вещи для солдат, замерзающих в окопах, я начал орать что-то ура-патриотичное. Но народу это понравилось. А я, поддерживаемый толпой, совсем разошёлся. Выхватил шашку и начал ею размахивать, показывая, как мои джигиты рубят головы австриякам. В самый кульминационный момент этого угарного шоу шашка, которую я держал перед собой, разлетелась. Инстинктивно, как учили нас в армии, я упал и откатился, при этом чуть не напоролся на кусок острия шашки, который, упав, застрял в щели подиума. Когда я катился, то опять же инстинктивно выискивал, откуда по мне вёлся огонь. И увидел мужика с револьвером, направленным в мою сторону. И опять раздался выстрел, я даже услышал свист пули. Дальше разбуженный инстинкт взял руководство на себя. Рука дёрнулась к застрявшему в досках кончику шашки, выдернула этот своеобразный кинжал и метнула его в стреляющего. Ещё служа в армии, я бросал на отлично штатный штык-нож. В этот раз выучка дала своё, хоть метнул и отличавшийся по весу и геометрии от штык-ножа предмет. Сейчас бросил даже лучше, хотя и находился под огнём противника. Моё метательное оружие попало чуть ниже кадыка стрелявшего типа, и он на моих глазах, выронив револьвер, начал падать. А из его шеи фонтанировала кровь. Он ещё не упал, а я уже вскочил и бросился в его сторону. Лучше бы этого не делал. Я еще не успел даже спрыгнуть с подиума, как раздались новые выстрелы. Но и в этот раз Бог оказался ко мне милостив. Пули принял на себя Василий. Он выскочил как чёрт из табакерки и перекрыл своим телом директрису огня стреляющему. А это была женщина. Проскочив с ходу мимо корчившегося Василия, я прыгнул с намерением ногой выбить пистолет из руки этой мегеры. Мои тренировки с телом великого князя дали свои плоды – прыжок получился. И удар тоже, хотя и попал немного не туда, куда метил. Хотел в кисть, чтобы выбить пистолет, а попал в районе локтя. Хорошо попал, по-видимому, сломал сустав. Так как женщина, взвизгнув, потеряла сознание и начала падать. Типичный болевой шок.

Но это было ещё не всё. Только я поднялся после прыжка, как из толпы, стоявшей как сборище манекенов с открытыми ртами, вырвался громадный мужик, судорожно пытающийся достать из кармана что-то стреляющее. Не знаю что, но достать он не успел. Я уже был на боевом взводе, поэтому не рассуждал, какая пушка зацепилась в его бездонном кармане. Я опять прыгнул и ударил ногой по ёрзающей в кармане руке. Но на меня шёл какой-то монстр. Если предыдущим ударом у мадемуазели я сломал руку, то эта годзилла просто что-то заорала, выдернула руку из кармана, и чудище пошло на меня с кулаками. К этому времени я успел вскочить и принять боевую стойку. А в такой стойке у меня привычка бить первым, и обязательно в серии ударов присутствовал мой любимый хук слева. Но, к моему удивлению, мужик выдержал мой фирменный удар. Конечно, его немного повело, но он стоял и даже попытался врезать мне по челюсти. Пришлось повторить серию, но в нокаут мужик провалился только после применения удара, который поставил мне тренер в секции айкидо. В прыжке пяткой по челюсти. Если по виску, то получится стопроцентный труп. А я не хотел убивать мужика – нужно было его допросить и узнать, кто поручил убить великого князя.

Мой завершающий удар явился как бы сигналом силам правопорядка. Как белые тараканы, из людской массы начали вылезать городовые. Толпа стала издавать всё нарастающий гул, который иногда перекрывался пронзительными женскими возгласами. Мозг все эти детали фиксировал, а тело уже метнулось к лежащему и продолжающему корчиться Василию. Непроизвольно я его поднял с брусчатки и прижал к груди. Чувствовалось, что парень доживает последние секунды своей жизни. Когда я его поднимал, то, наверное, сделал парню больно, и Василий вышел из забытья. Глядя на меня красными от лопнувших сосудов глазами, он прошептал:

– Слава Богу, государь, вы живы!

После этого, издав хриплый вздох, перестал дышать. Мне стало ужасно горько, что ушёл из жизни отличный, весёлый парень. За то небольшое время, которое я его знал, он нравился мне всё больше и больше. Может быть, из-за того, что это был первый человек, который скончался непосредственно у меня на руках, а скорее всего, произошёл откат нервной системы после перенесённого стресса, но на лице великого князя появились слёзы. И я провалился в выдуманный мир своего детства, где все были счастливы и никто никогда не умирал.

Возврат в реальность произошёл, когда на мозг начали воздействовать шипение и световые вспышки. Фокусировка зрения восстановилась, и я увидел, что окружён со всех сторон громадными фотоаппаратами на треногах и людьми с поднятыми вверх фотовспышками. Именно они издавали тот мерзкий звук и свет, которые вытащили меня из идеального мира, где не убивают людей. Там даже мясо не едят, а питаются исключительно шоколадом и пирожными. Когда я увидел этих людей, питающихся трагедиями, мне захотелось рвать и метать, ну, по крайней мере, разогнать эту шушеру. Но сидящий внутри меня человек XXI века не дал это сделать. Он понимал, что такое пиар. Что за счёт него можно избежать того кошмара, в котором оказалась Россия после 1917 года.

Плюнув на то, что эти акулы пера засняли великого князя плачущим, я передал тело Василия подбежавшим городовым и подошёл к нокаутированному мною здоровому мужику. Но он оставался без сознания и был бесполезен для допроса. А я хотел именно сейчас допросить хоть кого-нибудь из покушавшихся на великого князя террористов. По свежим следам, когда психика находится не в лучшей форме после такого провала. Поэтому взглянул на свой последний вариант – женщину, застрелившую Василия. Вот она вроде бы очухалась, по крайней мере, сидела на брусчатке, окружённая людьми в белой форме. Я решительно направился к ней. Бесцеремонно отодвинув городового, я подошёл к этой женщине и присел рядом на корточки. Это была совсем девчонка, лет восемнадцати, не больше. В глазах были слёзы, губы дрожали. Одним словом, она страшно боялась и держалась из последних сил. Какой-нибудь гуманист, может быть, её и пожалел бы, но не я. Перед моими глазами всё ещё стояло лицо хорошего парня, весельчака и жизнелюба, Василия. Поэтому я довольно жёстко спросил эту мадемуазель:

– Кто тебя послал? В какой партии ты состоишь? Говори быстро, зараза!

Девушка молчала. Вот только из глаз её ручьём начали течь слёзы. Но меня это не разжалобило, а даже ещё больше разозлило. Я вспомнил свои слёзы и красные глаза умирающего Василия. Схватив девушку за сломанную руку (она поддерживала её другой рукой и прижимала к своему телу), я рявкнул:

– Сука, говори какая партия?

И тут её прорвало. Сквозь слёзы она выкрикнула:

– Большевики!

И начала рассказывать, кто именно поручил их боевой группе провести покушение, фамилии и клички своих соратников, а также кто входит в группу поддержки. Выложив всё это, она зарыдала.

Откровения девушки-революционерки слушал не я один. Непонятно каким образом рядом оказались Кац и какой-то господин в прорезиненном плаще и в клетчатой кепке. Деловой такой мужик, с блокнотом, куда он карандашом записывал слова девушки. Корреспондентом какой-нибудь газеты он вряд ли был (типаж не тот), а вот филёром вполне вероятно. И это подтвердилось, как только я обратил на него внимание. А это я сделал довольно бестактно. Поднявшись с корточек и увидев рядом подозрительного типа, выкрикнул:

– Ты кто такой? Что там пишешь?

Намерения у меня были однозначные, если бы его ответ меня не устроил, то хук слева этому господину был бы обеспечен. Но этот человек повёл себя совершенно правильно. Вытянувшись передо мной по стойке смирно, он доложил:

– Ротмистр Плещеев, сотрудник жандармского управления, ответственный за правопорядок на этом мероприятии. Я знаком с господином Львовым, и он может подтвердить место моей службы и звание.

Проверять слова этого человека не имело смысла, и так было видно, что он не врёт. Городовые явно знали этого господина и подчинялись ему. Он только кивнул, и толпа была оттеснена, и вокруг нас образовалась площадка, свободная от людей и фотокамер. Границы её охраняли городовые. Стало возможным уже не кричать, чтобы пробиться сквозь возгласы толпы, а говорить вполне нормальным голосом. Это я и сделал, предъявив этому господину претензию:

– Как же вы допустили такое безобразие? В столице воюющей страны, в самом её центре, происходит вооружённое нападение на боевого генерала, к тому же великого князя. Как это понимать? Охранное отделение совсем перестало мышей ловить?

– Господин генерал-лейтенант, в том, что случилось, моя вина. Не ожидал, что такое, в общем-то, рядовое мероприятие вызовет интерес террористов. Информация о том, что в митинге примет участие великий князь, поступила только вчера. Я сразу же запросил информацию, поступающую от наших секретных агентов, но эсеры и эсдеки никаких терактов не готовили. Кто же знал, что это могут организовать большевики. Это партия новая, до этого случая политическим террором не занималась. Боевики у неё, конечно, есть, но, как правило, они занимаются финансовым обеспечением своей партии – грабят банки, трясут магнатов и прочих денежных мешков. К тому же она разобщена, многие её руководители находятся за границей, в основном в Германии. Из-за этого агентурная работа в среде её руководителей затруднена. Они тесно связаны с немецкими спецслужбами, которые, можно сказать, охраняют её от нашего влияния.

Я только начал переваривать эту информацию, а Кац уже спросил у ротмистра:

– Так что это получается – нападение на великого князя организовано по инициативе немецких спецслужб?

Плещеев несколько замялся, а потом, подумав, что его спрашивает всё-таки секретарь великого князя, по-видимому, он был в курсе, кто такой Кац, поэтому ответил:

– Видите ли, господин Джонсон, я не могу это знать точно, но скорее всего это именно так. Убрать энергичного, набирающего популярность представителя дома Романовых в интересах немецкого Генерального штаба. Когда Михаил Александрович был в гостях у германского императора Вильгельма, тот очень высоко оценил брата нашего царя. Вот немцы и боятся, что если такой человек начнёт влиять на Николая II и правительство, власть укрепится, порядка в стране станет больше и соответственно возрастёт мощь русской армии.

Слова ротмистра, что за попыткой покушения на великого князя стоят немецкие спецслужбы, а значит, Генштаб Германии, меня очень заинтересовали. Этот вопрос требуется очень серьёзно обсудить с моим другом. Если это так, то нам нужно срочно скорректировать свои действия. Ведь всё, что мы до этого делали, предполагало, что это останется в тайне от серьёзных игроков. Ну не может же суета великого князя вокруг вопроса производства нового оружия стать основанием для организации на него покушения. Ведь была задействована сила, которую германский Генштаб готовил для действительно грандиозной задачи – устроить мятеж в России, чтобы она вышла из войны. По-видимому, немецкие аналитики просчитали, что великий князь Михаил Александрович может нарушить этот план. И чтобы его устранить, рекомендовали использовать любые средства. Чёрт, да они могут использовать для этого и свою главную силу в Петрограде – финский батальон. Кто знает, может быть, какая-то часть этого батальона, сформированного из финских добровольцев, уже проникла в столицу. Кулаками с ними не справишься. Если боец хорошо обучен, то мой хук слева это просто смешно. Обученный чухонец пристрелит такого петуха и не поморщится. Срочно нужно принимать меры против этого – без силовой поддержки никак. А найти её возможно только в своём корпусе.

Пока я в очередной раз делал такой вывод, Кац выяснял у ротмистра, что тому известно об этих самых большевиках. Краем уха я тоже это послушал, но был сильно разочарован той мизерной информацией, которую имело охранное отделение на людей, поставивших Россию буквально на уши. Любой человек XXI века больше знал о большевиках, чем этот ротмистр, поставленный на стражу империи. Посчитав этот разговор информационно для нас бесполезным, я вклинился в беседу Каца и ротмистра, заявив:

– Всё, Николай, заканчивай мучить человека – ему действовать нужно, а не пустые разговоры вести. У нас тоже масса срочных дел, которыми нужно заниматься.

Сказав это, я подумал, что связь с человеком из жандармерии прерывать нельзя. Плещеев хоть и мелкая сошка, с невысоким званием, но может в наших планах быть полезным. Поэтому я сразу же сказал ротмистру:

– Господин Плещеев, я не виню вас в этом происшествии. Вы действительно вряд ли могли предотвратить это нападение, задуманное не маньяком-одиночкой, а целой партией. Думаю, что теперь у вас достаточно материала, чтобы разобраться с этими большевиками. Прошу держать меня в курсе ваших действий в отношении большевиков. Связь с вами будет осуществлять мой секретарь господин Джонсон. Прошу любить и жаловать!

И положил руку на плечо Каца. А затем, пожав жандарму руку, повернулся и направился к всё ещё лежащему на брусчатке телу Василия.

Вокруг тела моего денщика суетилось два человека в цивильной одежде, а стоявший рядом городовой отгонял любопытствующих. Подойдя туда, я выяснил, что люди в гражданском тоже из жандармерии. А вскоре должна подойти повозка, чтобы отвезти тело в полицейский морг. Подошедший следом за мной Кац присоединился к расспросам о том, когда можно забрать тело героя. Я решил устроить Василию достойные героя похороны. Оставив своего секретаря окончательно выяснить вопрос, когда можно забрать тело, я направился к подиуму. Нужно было прихватить свою бурку, сброшенную там. Эта подаренная отцом одного из джигитов Туземной дивизии вещь, можно сказать, спасла мне жизнь. Ведь стреляли несколько раз, я вроде бы слышал три выстрела. Только одну пулю остановила шашка, а другие, получается, бурка. Сомневаюсь, что стрелок мазал, не посылают на такие задания дилетантов. А я всё был недоволен, что бурка такая тяжёлая, а овчина плохой выделки. Про себя возмущался, что великому князю подсунули деревенский самопал. А оно вон как вышло – деревенская, плохой выделки бурка сработала как хороший бронежилет. Подняв с подиума сброшенную мной сразу после выстрелов бурку, я направился в сторону князя Львова, что-то объясняющего двум господам. Я шёл и думал, куда же мне деть бурку, чтобы нормально побеседовать с Георгием Евгеньевичем? Держать её в руках – негоже для великого князя. Накинуть на плечи – сейчас жарко стоять в зимней бурке. Что допустимо для брутальных фотографий, не годится для возможно длительной беседы с князем Львовым. Но эта проблема разрешилась практически сразу. Я ещё даже не дошёл до князя Львова, как меня догнал Кац. Вот ему я и вручил бурку и посоветовал, чтобы не стоять с этой тяжестью в руках, отнести бурку в «роллс-ройс». И, в общем-то, он ничего не потеряет, если подождёт меня там, а не будет присутствовать на беседе двух аристократов (двух князей). По-любому принять непосредственное участие в этой беседе он не может. Он не аристократ, а по правилам этого времени секретари молчат и имеют право сказать слово только по сигналу своего босса. Молча кивнув, Кац, перебросив бурку через плечо, направился к нашему автомобилю. «Скучно ему там не будет, – подумал я, – водитель собеседник хороший и много знает о специфике этого времени». Я по своему статусу душевные разговоры с водителем не вёл, а вот Кац болтал с ним подолгу. Выцедил у Григория столько детальной информации о жизни его современников, что я думаю, не всякий урождённый в этом времени обладал такими знаниями. Несомненно, и сейчас будет выяснять, что Григорию известно о большевиках и есть ли у того какие-нибудь выходы на подпольщиков. А Григорий человек общительный, у него было много знакомых в среде промышленных рабочих.

К князю Львову я направился не просто так (почесать языком), у меня насчёт этого человека был весьма меркантильный интерес. А всё было связано с явной нехваткой средств на продвижение наших с Кацем планов. Любое начинание, даже шедшее на пользу воюющему государству, требовало крупных сторонних влияний. И складывалось такое впечатление, что власть предержащим было наплевать, что будет со страной. Думали только о своём маленьком мирке, о личном достатке и благополучии. В общем-то, это обычное дело, но в этом времени это усугубилось наличием внутри государства организованной деструктивной силы. Как известно из истории, подавить её разложившемуся государственному аппарату не удалось. Мы с Кацем много думали над этим вопросом и пришли к выводу, что помогать такому аппарату бессмысленно – нашими силами отладить его не реально. Оставалось сосредоточить свои силы на двух вещах – росте боеспособности Русской армии (за счет внедрения оружия будущего, естественно, того, которое мы имели представление, как изготовить) и подготовке к существованию в условиях коллапса, в который попадёт Россия, если на фронте новое оружие не поможет и всё пойдёт так же, как в нашей истории. И оба эти направления требовали больших сумм. Кое-какие действия были предприняты, но по финансовым выкладкам Каца денег, если даже они будут предоставлены в объёмах, которые были обещаны, явно недостаточно. Естественно, после финансового анализа моего друга в моём мозгу постоянно шла работа – где взять средства, чтобы наши задумки всё-таки исполнить. Основным поставщиком информации о богатых людях и конторах была Наталья. Вот она и рассказала мне об общественной организации, где председателем был князь Львов. ЗемГор «ворочал» огромными средствами, и, как почти всегда бывает, к чистому делу прилипали нечестные, а то и просто воровские руки. Сам князь, несомненно, был честным человеком и патриотом. И была надежда склонить его к финансированию проектов, которые несомненно шли на пользу России. А ещё Наталья поведала, что имя Львова стало фигурировать во многих списках членов «ответственного министерства» или «министерства доверия», которое должно было заменить существующее «правительство бюрократов». Эти списки возникали в кругах либеральной оппозиции, которая не останавливалась перед опасностью «перемены коней на переправе», а имя Львова, «безупречного в нравственном отношении человека», более всего нужно было как «символ» чистоты будущей власти, ее освобождения от пленения «темными силами». Конечно, я знал, что князь Львов был первым премьер-министром после отречения Николая II, но в результате разговора с Натальей стало понятно, откуда у этой истории растут ноги.

Когда я подошёл к князю Львову, то не стал заниматься словоблудством, пытаясь исподтишка внушить ему мысль способствовать финансированию проектов, предлагаемых великим князем. А, пользуясь тем, что стал героем дня, практически сразу заявил:

– Представляете, Георгий Евгеньевич, что было бы, если вместо меня выступал бы император? Убили бы его, и осталась бы страна в лихую годину без Верховного главнокомандующего. Я всё-таки в Англии занимался боксом, да и на фронте бывал под огнём неприятеля. Нет, эту вакханалию террористов нужно как-то заканчивать! Полиции и жандармов море, а порядку нет! А всё почему? Да потому, что не боятся они наших правоохранительных органов. Эти бандиты вооружены зачастую лучше, чем жандармы. И из этого положения есть выход. Генерал Фёдоров изобрёл нечто удивительное. Легко переносимый одним человеком пулемёт. Теперь один обученный боец может справиться с целой толпой бандитов, вооружённых револьверами или подобными хлопушками. Называется это оружие ружьём-пулемётом. Оно, конечно, тяжеловато и неудобно для полицейского, но у Фёдорова есть в проекте и более лёгкое и простое в обслуживании оружие – автомат называется. Вот только производить он их не может – нет финансирования. Худо-бедно производство ружей-пулемётов государство взяло под своё крыло. А вот на автоматы не выделено ни копейки. Я собираюсь помочь Фёдорову кое-какими деньгами, но этого явно мало. Полностью профинансировать программу производства автоматов у меня не получится. У государства тоже средств нет. Остаётся уповать на общественность.

Я замолчал и требовательно взглянул на князя Львова. Эффект был примерно такой, на который я и рассчитывал. Вот только Георгий Евгеньевич сначала закатил целую речь о том, что ЗемГор создавался как благотворительная организация. Закончив перечислять некоторые факты добрых дел, которые организовал ЗемГор, князь Львов всё-таки пообещал поставить вопрос о финансировании производства автоматов перед советом своей организации. А это было равносильно обещанию, что деньги ЗемГор выделит. Именно так мне говорила Наталья – мой главный консультант по психологии и стилю поведения местной политической элиты. А ещё она меня предупреждала, что если князь Львов на что-то согласился, то не стоит пытаться раскрутить его на что-то большее. Можно потерять и то, чего достиг. Вот я и не стал давить на князя Львова, чтобы выжать ещё что-нибудь из богатого ЗемГора. Немного поговорил о положении на фронтах, а затем откланялся. Правда, перед этим обговорил с Георгием Евгеньевичем, что в моё отсутствие в Петрограде все дела будет вести секретарь великого князя, Джонсон.

Глава 13

Уже забравшись в «роллс-ройс», я немного пограбил этого оборотистого секретаря великого князя. Отобрал у Каца бумажный кулёк с жареными пирожками. А то ишь ты, пока голодный великий князь выискивает средства на осуществление наших планов, этот жулик за милой беседой с водителем набивает свою утробу такой амброзией. Теперь я начал набивать свой желудок этой вкуснотищей, попутно слушая информацию, которую узнал Кац у водителя. В общем-то, ничего интересного он не узнал. Разве это новость, что рабочим Питера тяжело материально. Рост зарплаты не покрывал галопирующей инфляции. Вон, несколько дней назад я покупал пирожки по две копейки за штуку, а сегодня Кац брал их за три копейки. Так что время Кац потратил бездарно, в отличие от меня, который, можно сказать, решил одну их первоочередных задач. Именно так я издевался над своим другом всё время, пока мы добирались до нашего штаб-особняка. Это я так в шутку называл свой дом, при этом постоянно капал на мозги Каца, который подал идею взять Смольный и сделать там наш штаб.

Все шутки кончились, как только мы подъехали к моему особняку. И не потому что у нас изменился настрой, а всё из-за бабских истерик. Каким-то образом (без радио и телевидения) Наталье, да и всем обитателям особняка стало известно, что на великого князя совершено покушение. Поэтому как только вошёл в дом, обойдя застывшего в ступоре привратника, то услышал женские рыдания и причитания. А затем на меня кинулось и повисло на шее растрёпанное, что-то бубнящее существо. Это была моя жена Наталья. Словами привести её в нормальное состояние никак не удавалось. Пришлось применять средство «К», то есть отпаивать её французским коньяком. Михаил Александрович в этом вопросе оказался человеком запасливым и хорошо подготовленным к «сухому» закону. Гаркнув на Глашку, чтобы замолкла, а она уже успела прибежать из кухни и сейчас, как и все женщины в доме, скулила и что-то причитала. Уже не обращая внимания на продолжающиеся всхлипывания, я начал распоряжаться:

– Глафира, быстро неси закуску под коньяк в мой кабинет. Приборы и рюмашки подашь на трёх человек. Будем отмечать счастливое спасение великого князя от происков террористов.

Уже улыбающаяся домоправительница убежала, а я, поддерживая Наталью за плечи, повёл жену в кабинет. За нами поднялся и Кац. Только мы расселись за столом, как дверь распахнулась, и улыбающаяся челядь начала вносить скромную закуску великого князя. Да с таким закусоном я с несколькими друзьями мог бы в Пущино месяц гудеть не просыхая. Кац, наверное, был такого же мнения, по крайней мере, улыбаясь, он шепнул:

– Михась, вспомни нашу пьянку в институте, спиртягу и маринованные томаты! Да мы просто теперь в раю с тобой – вон, даже закуска на столе не помещается! Всё-таки я умный, раз нырнул за тобой в неизвестность.

Наше застолье продолжалось довольно долго. И одной бутылкой дело не обошлось. Полученный стресс нужно было снимать не только Наталье, но и мне. Я же не железный, и очко, правда, после принятия первой рюмки, тоже начало играть. Потом, спровадив уже хорошо поддатого Каца, я набросился на Наталью. А может быть, и она на меня – помню плохо. Но чувство удовлетворения этой ночью любви хорошо запомнилось.

Детальное обсуждение покушения и его причин началось утром, после завтрака. Аналитиком и оратором выступил Кац. В отличие от меня, он выспался, а я, сидя за письменным столом, можно сказать, клевал носом. Пришёл в себя только после того, как привратник принёс в кабинет утренние газеты. Ещё бы не прийти в себя, когда на первых полосах принесённых газет красуется твоя физиономия. Возмущался я только первые секунды, когда увидел эти фотографии великого князя с различимыми слезами в глазах, а когда прочитал несколько передовиц, досада моя прошла. И моё отношение к прочитанным материалам выразил Кац, тоже просмотревший несколько газет. Он после этого воскликнул:

– Обалдеть!.. Лучшего пиар-хода, чем вчерашние события, трудно придумать! Надо же, допотопными фотокамерами сделаны такие классные фотографии! Резкость поразительная – даже слёзы на твоих глазах видны. А кадр, где ты целуешь заслонившего тебя от пуль георгиевского кавалера, реально берёт за душу.

– Да не целовал я его! Просто Василий был очень слаб, и я поднёс его к себе, чтобы услышать шепот парня. Ну и свою голову наклонил близко к лицу Василия. Так что не целовал я его, а всего лишь наклонился, чтобы разобрать, что говорит Василий.

– Ты только не говори это никому другому – даже жене. Не нужно своей правдой опошлять такой трогательный момент. И то, что Василий был твоим денщиком, тоже не говори. Пусть люди думают, что фронтовик, георгиевский кавалер, заслонил собой от пуль немецких шпионов боевого генерала. Нужно всеми силами поддерживать эту газетную версию. Ты хоть понимаешь, что вчерашнее нападение большевиков и героический поступок Василия, решает массу наших проблем? Во-первых, когда народ узнает, что за покушением с целью убить боевого генерала, приехавшего в Петербург лечиться от страшной болезни, заработанной на фронте, стоят большевики, то рейтинг их даже среди промышленных рабочих очень сильно упадёт. А известие о том, что убили они простого крестьянского парня, героя войны, грудью вставшего на защиту своего генерала, подорвёт их рейтинг и в среде либеральной интеллигенции. И наоборот, твой поступок, когда ты в одиночку одолел банду шпионов-марксистов, повысит уважение к дому Романовых. Дело за малым – нужно грамотно дать информацию в газеты, что на тебя организовано покушение партией большевиков, руководство которой сейчас находится в Берлине и сотрудничает с германским Генштабом. Этим я сегодня же займусь.

– Противно всё это! Грязно как-то!

– Благородным стал? Мараться не хочешь? Тогда в Пермь, пожалуйста! А я такой участи себе не желаю!

– Ладно, Кац успокойся! Ты же знаешь меня и то, что я никуда не сверну с выбранной нами дороги. И за свою жизнь, вернее великого князя, буду биться любыми грязными методами. А тут ещё к моей жизни пристёгнуты судьбы миллионов людей.

– Понял тебя, Михась, я тоже никуда не сверну. И не волнуйся – одного тебя барахтаться в этом дерьме не оставлю! Ладно, хватит лирики, вернёмся к серьёзным вещам. Так вот, большевики подставились очень капитально, и я не Кацман, если не раскручу это по полной программе. В общем, буду работать по этому вопросу. Но не только проблему большевиков поможет решить вчерашнее происшествие. Вот скажи мне, Михась, в чём у нас сейчас самая большая потребность?

– Сам знаешь – в деньгах и в отсутствии преданных воинских формирований.

– Вот именно! А вчерашнее подлое нападение на великого князя, к тому же командира 2-го Кавалерийского корпуса, может всё это дать.

– Каким же образом?

– Деньги от императора, а солдат вполне можно будет взять в твоём корпусе. Ты сам знаешь, что самой большой трудностью в наших планах было твоё появление в корпусе. Ты сам боялся, что офицеры тебя не примут и начнут шептаться: а великий князь-то не настоящий. Так вот, после покушения на тебя не начнут. Будут гордиться, что у них такой командир – в одиночку, безоружный, обезвредил трёх опаснейших террористов. Да они теперь все твои промахи и несуразности будут пропускать мимо глаз и ушей.

– Твоими бы устами да мёд пить! Вон, Наталья мне говорила, что я после удара молнии даже разговаривать стал иначе. Не говоря уже о других вещах – секс, привычки и тому подобное. Но она женщина, и изменения, особенно в сексе, её устраивают. К тому же у неё появилась надежда стать императрицей. Теперешний Михаил Александрович, в отличие от прежнего, не отвергает мысль о том, что может стать императором. Вот она и закрывает глаза на несуразные для прежнего Михаила слова и поступки.

– Твои подчиненные тоже будут закрывать глаза на появление не свойственных Михаилу слов, появившихся в лексиконе героического генерала. Особенно если ты в разговоре с кем-нибудь расскажешь про молнию и пропущенный удар в голову во время схватки с гигантом-террористом. Всем подряд не рассказывай, а выбери самого болтливого и поделись с ним случаями, которые случились с тобой в Петербурге. Ты же, перед тем как направиться в свой корпус, собираешься посетить Николая II в Могилёве?

– Собираюсь! Да я век бы его не видел, но положение обязывает. Если ты бы служил в армии, то знал бы, что после отпуска или ещё какого-нибудь длительного отсутствия на службе ты должен доложить командиру, что приступаешь к своим обязанностям. А главнокомандующий у нас Николай II, и именно он откомандировал меня на лечение в Питер. Значит, именно ему я обязан доложиться, что лечение закончилось, и я возвращаюсь в корпус.

– Это хорошо, что именно на пике газетной шумихи ты встретишься с императором. Ты в его глазах тоже предстанешь героем, и думаю, каверзных вопросов к тебе у Николая II не будет. Но на всякий случай ты приготовь для своего брата ту же историю про молнию и сильный удар террориста. По-родственному пожалуйся, что после нападения у тебя иногда болит голова, да и с памятью случаются провалы, но зато язва, как сказал доктор, зарубцевалась, и желудок больше не беспокоит.

– Думаешь, прокатит это враньё?

– А ты больше хвали и восхищайся самим императором, и всё будет тип-топ.

– Ладно, психоаналитик ты наш, – тебя я понял, буду косить перед Николашкой контуженным в схватке с террористами. Но при этом рвущимся накостылять и австриякам. Уж как это получится, не знаю, но стараться буду. В этом вопросе я с тобой согласен. Да и что нужно выезжать в корпус как можно быстрее, согласен тоже. Ты прав, в деле вхождения в образ Михаила нужно воспользоваться этой газетной шумихой. Герою, победившему коварного врага в честной с его стороны схватке, многое прощается. Будем исходить из этого постулата, а дальше как карты лягут. Всё, этот вопрос закрыт – в корпус выезжаю в ближайшие дни. Теперь давай подумаем, какие задачи мне там нужно решить.

И мы приступили к обсуждению самой ответственной и скользкой темы – поездки великого князя в действующую армию и проблем, которые могут там возникнуть. Только мы копнули поездку великого князя на фронт, как проблемы посыпались одна за другой. И чтобы их как-то решить, требовалось время, а его практически не было. Газетная шумиха скоро прекратится, и все геройства великого князя отойдут на второй план, а потом вообще забудутся. А мне нужно было попасть в корпус, когда героический поступок великого князя занимал умы людей. Именно в этот момент нужно было появиться, чтобы своей личностью заместить в головах людей образ настоящего великого князя. Основываясь на этой идее, и продумывались детали предстоящей поездки.

Первая трудность, которую нужно было решить, с кем великий князь приедет в корпус – выезжать одному было не по рангу, а значит, подозрительно. К тому же возможно понадобится силовая поддержка. Непонятно же, почему организовали покушение на великого князя. Как политическая фигура он был ноль и в общем-то никому не мешал. Ненависть к любому представителю дома Романовых? Это вряд ли. Напал же не фанат-одиночка, а хорошо организованная группа боевиков. А значит, была проведена определённая подготовка. И напали после того, как Михаил Александрович стал себя вести не так, как обычно. Значит, стал чем-то опасен, и в первую очередь для большевиков. Но вряд ли там есть великие аналитики, которые могут из маленьких фактов создать картину возможной опасности в будущем от какого-то лица, а вот в немецком Генеральном штабе наверняка есть такой человек. И если один раз не получилось, он может отдать приказ повторить операцию по устранению потенциальной угрозы для Германии. Значит, нужно быть готовым отразить и эту угрозу. Поэтому мы решили, несмотря на возможную задержку, создать небольшую боевую группу. И подобрать денщика великому князю, взамен погибшего Василия.

А где найти боевых и хоть как-то проверенных ребят? Этот вопрос мы тоже обсудили и пришли к выводу, что наверняка таких людей можно выбрать среди выздоравливающих в госпиталях. И в первую очередь надо посмотреть в госпиталях, расположенных в моей усадьбе в Гатчине и здесь, в питерском особняке. Эта идея так нас захватила, что мы, даже не допив чаю, направились к главному врачу госпиталя, занимавшего большую часть моего особняка. Госпиталь был рассчитан на сто нижних чинов и двадцать пять офицеров. В реальности госпиталь был переполнен – в данный момент в нём проходили лечение и реабилитацию двести двадцать семь раненых. Об этом рассказал начальник госпиталя, когда мы с Кацем ввалились в его маленький кабинет. Он попытался доложить характер ранений и методы лечения. Но меня это мало интересовало. Я прервал его доклад словами:

– Иван Ильич, это ваша прерогатива – назначать лечение и ухаживать за ранеными. Я не собираюсь лезть в дела госпиталя. Меня интересуют выздоравливающие, и то не все, а только те, кто добровольно готов вернуться на фронт. Наверняка вам известны настроения в среде раненых, и вы можете порекомендовать людей, которые не поддались пропаганде, повсеместно распространенной сейчас в Петрограде. Я создаю у себя в корпусе специальный отряд для борьбы с австрийскими диверсантами, и мне требуются ловкие и дисциплинированные бойцы.

Иван Ильич ненадолго задумался, а потом сказал:

– У нас выздоравливающих не очень много – всего семнадцать человек. Из них, по моему мнению, готовы без понуканий и приказа возвратиться в свои части только пять человек. Я это говорю только о нижних чинах. Среди офицеров и вольноопределяющихся совершенно другие настроения. У нас готовы к выписке три офицера и два вольноопределяющихся, и каждый из них готов выполнить присягу до конца. Сами просят скорее их выписать, чтобы вернуться в свою часть.

– Похвальное желание. Давайте-ка, Иван Ильич, мы с господином Джонсоном побеседуем с рекомендованными вами людьми. Я посмотрю, способны ли они участвовать в операциях по нейтрализации вражеских диверсантов, а мой секретарь будет проверять документы этих людей. Надеюсь, бумаги этих офицеров и нижних чинов у вас в наличии?

– Конечно, государь, сейчас прикажу, чтобы их принесли.

– Хорошо, Иван Ильич, и дайте распоряжение, чтобы этих людей начинали вызывать по одному в этот кабинет. Надеюсь, вы не возражаете, что я с секретарём займу ваш кабинет?

– Как можно, государь! Сколько нужно, столько и занимайте.

После этих слов Иван Ильич быстро вышел из комнаты, торопясь выполнить поручение великого князя. Благо ему не нужно было вставать с глубокого кресла и выбираться из-за письменного стола – это он сделал ещё когда я появился в его кабинете.

До этого разговор происходил стоя, но когда Иван Ильич вышел, я уселся в удобное кресло начальника госпиталя. А моему другу пришлось садиться на угловатый и, наверное, неудобный стул, стоящий рядом с письменным столом. В кабинете мы не разговаривали, всё было обговорено по пути в госпиталь. Наверное, поэтому в голову лезли не связанные с делом мысли. Почему-то я начал думать о том, что начальник госпиталя называл меня государем. Вообще-то так называли Михаила Александровича, когда он был официальным наследником императора, сразу после смерти от чахотки старшего брата Георгия. Целых пять лет пришлось исполнять роль цесаревича. Но после рождения у императора сына Алексея этот титул отпал. И вот опять меня называют государем. Не иначе это связано с ростом моей популярности после вчерашнего случая. И в двух газетах вон назвали – государь Михаил Александрович. Нет, определённо, если Михаила стали называть государем даже образованные люди, нужно как можно быстрее выезжать в корпус. Кац прав, народ на этой эйфории от геройств великого князя будет сквозь пальцы смотреть на все мои ляпы, которые не должен допускать генерал, тем более участвующий в военной кампании с 1914 года. Мне теперь главное на фронте не кланяться снарядам, и наверняка всё офицерство будет считать меня своим.

Мои приятные размышления прервал Иван Ильич, он вошёл в кабинет и доложил, стоя чуть ли не по стойке смирно:

– Государь, выбранные вами военнослужащие прибыли и ожидают аудиенции в коридоре.

– Хорошо, Иван Ильич, пускай господа начинают заходить в кабинет по одному.

Начальник госпиталя козырнул, развернулся по-уставному, как гвардеец на строевом смотре, и вышел из кабинета. Через несколько секунд начался этот своеобразный кастинг.

Опросом входящих бойцов в основном занимался Кац, который, просматривая документы входящих людей, задавал уточняющие вопросы. Я подключался лишь тогда, когда человек меня заинтересовывал. Таких было почти половина. Что касается нижних чинов, то трое из них вполне подходили для наших целей. Из офицеров мне очень понравился прапорщик Хватов. Да что там понравился – это была просто находка для любого спецназа. Крепкий, решительный, да к тому же умный и сообразительный парень. Лучшего командира моей спецгруппы и не найти. Я дольше всех с ним разговаривал, а в конце нашей беседы заявил:

– Прапорщик, заканчивайте все ваши дела в городе и в госпитале. Я вас забираю в свою спецгруппу – будете её командиром. Ваш отпуск после ранения отменяется. Я вскоре выезжаю на Юго-Западный фронт, в свой корпус, будете меня сопровождать. Вы как, не против служить в другой части, да тем более лишиться законного отпуска? Денежную компенсацию вы, конечно, получите, но главное, обретёте интересную службу.

– Государь, я готов к любым приказам, исходящим от вас! Сочту честью для себя перейти под ваше командование!

– Хорошо, Сергей, тогда первый мой приказ – принять участие в отборе кандидатов в эту спецгруппу. Так как вы её будущий командир, то даже больше нас заинтересованы, чтобы в ней служили хорошие бойцы. Задачи у этой спецгруппы будут разнообразные, но в основном это, конечно, борьба с диверсантами и террористами. Соответственно, и людей нужно подбирать специфических – быстрых, цепких и сообразительных.

После разговора с прапорщиком Хватовым в отборе кандидатов в бойцы спецгруппы участвовало уже три заинтересованных человека. Процесс кастинга несколько замедлился, но мы всё равно успели переговорить и оценить всех предложенных Иваном Ильичом кандидатов. Кроме прапорщика Хватова в спецгруппу было отобрано ещё четыре человека. Из них мне больше всего понравился вольноопределяющийся Юрий Меньшиков. Про себя я его назвал человек-змея, даже в кабинете он был пластичен и гибок, вот и вызвал у меня такую ассоциацию.

Можно сказать, спецгруппа почти уже была сформирована, и это по итогам работы всего в одном не очень-то и большом госпитале. Это воодушевляло, и хотелось закончить с этим вопросом. Мы с Кацем планировали создать спецгруппу численностью семь – десять человек. Поэтому решили сегодня после обеда двинуть в Гатчину. Там, в госпитале, занимавшем большую часть моего поместья, продолжить наш кастинг. Тем более в Гатчине я надеялся найти себе денщика вместо погибшего Василия. Это было важно. Во-первых, не мог генерал, к тому же великий князь, быть без денщика. Во-вторых, спецгруппа спецгруппой, но нужен был человек, непосредственно прикрывавший спину великого князя. Поступок Василия произвёл на меня большое впечатление, и очень хотелось найти денщика, способного на подобный поступок. А Кац утверждал, что среди выздоравливающих пациентов гатчинского госпиталя был такой человек. Его присмотрела его невеста и, естественно, не для меня, а для своего жениха, обожаемого Николая (как она называла моего секретаря – Никоши). Так вот, когда Кац как-то своей невесте Насте заявил, что он, может быть, вскоре вместе с великим князем уедет на фронт, Настя, проработавшая в госпитале больше года, примерно представляла, с чем может столкнуться на фронте её жених. И самое главное, она узнала, каким образом можно облегчить жизнь суженого в армии. Естественно, приставить к нему няньку. А в армии такой нянькой являлся денщик. Вот она и отыскала такого человека среди выздоравливающих раненых. Заставила моего друга с ним встретиться и поговорить. Этот человек Кацу понравился, и он собирался сделать его завхозом Смольного. Даже договорился с начальником госпиталя, чтобы Дмитрия Первухина не выписывали, а подождали, пока великий князь не определит судьбу этого солдата. На данный момент Кац понимал важность моей поездки в корпус и поэтому отдавал свой кадровый резерв на общее дело. Не будет силовой поддержки, не нужен и его комитет по национальной политике, а тем более завхоз в Смольном.

После раннего обеда мы, захватив прапорщика Хватова, поехали в Гатчину. Он занял переднее сиденье «роллс-ройса», поэтому можно было не конспирироваться, а говорить совершенно свободно. Уже давно нами было проверено, что если задёрнуть специальные шторки, то водителю и человеку, сидящему на переднем пассажирском сиденье, абсолютно не слышно разговоров, ведущихся в задней части салона. Кац был несколько возбуждён нашей поездкой в Гатчину, поэтому болтал не переставая. Мне было понятно почему, но я не пытался его подкалывать. Влюбился парень в свою невесту. Может быть, поэтому основной темой его разговора было, какие замечательные женщины в этом времени и о вреде эмансипации, которая, в общем-то, и убила мужские качества в XXI веке. Я только поддакивал, чтобы не злить своего друга. Уж очень он был возбуждённый, правда, это состояние, несколько спало, когда я заявил:

– Кац, а зачем тебе сегодня возвращаться в Питер. Встреча с Родзянко у тебя завтра. Отдохни в Гатчине по-человечески. Угости Настю хорошим вином. Я там в запасах Михаила обнаружил ящик замечательного французского вина. Могу тебе пару бутылок выделить. Остальные захвачу с собой в Питер – вечерком с Натальей оттянемся.

Я замолчал, Кац на мои слова не прореагировал, пришлось спросить его прямо:

– Что молчишь? Так оставлять мне вино или увозить? Побалую жену, пока она в Англию не уехала!

Мой друг задорно усмехнулся и выпалил:

– Оставляй!.. Но только не две, а три бутылки! Я тоже невесту побалую, да и сам оттянусь. Только тебе одному придётся сегодня вечером ехать к Фёдорову.

– Ну и поеду – ничего страшного. К тому же я не один, а с прапорщиком. А если наберём в этом госпитале людей в его команду, то и их захвачу. Пусть, пока готовятся бумаги к их выписке, поучатся стрельбе из ружья-пулемёта. Сколько единиц этих праавтоматов тебе обещал генерал, когда ты звонил Фёдорову из госпиталя, договариваясь о нашем приезде?

– Четыре ружья-пулемёта, которые имеются у него в наличии. И возможно, до твоего отъезда на фронт передаст ещё одно – оно в процессе изготовления в мастерских.

– Вот видишь, Саня, не зря я тебя заставлял звонить Федорову. Если часть денег мы перечислили и Гучкова к нему направили для ознакомления с новым видом оружия, которое нуждается в финансировании, тогда жди ответа. Генерал Фёдоров не дурак и понимает, что если великий князь взялся за дело, то и для него нужно сделать что-то полезное. А его конструкторское бюро может дать только ружья-пулемёты. Вот Федоров и выделяет боевой группе великого князя свои последние (наверняка предназначенные для демонстрации большим чинам) изделия. А ты говоришь, рано ему звонить – мол, мы у него недавно были, и готовых ружей-пулемётов у Фёдорова не было. Правильно, тогда не было, а как только деньги пришли и началась движуха в верхних эшелонах власти, так несколько ружей-пулемётов и нашлось. Учись, студент, как дела делать, а то среди своих высоколобых учёных совсем иудейское чутьё потерял.

– Да чья бы корова мычала! Ты вспомни своё мнение об этих ружьях-пулемётах? Сам говорил, что худшего оружия в руках не держал и ржал над маслёнкой, которую нужно носить с собой, чтобы смазывать верхние патроны при смене магазина. Так что, может, я и правильно делал, что не хотел звонить Фёдорову. На кой чёрт нужно вооружать спецгруппу ружьями-пулемётами, не пойму? Сырым изделием вооружать спецгруппу это же неправильно – можно всё дело запороть!

– Ну, во-первых, смеялся я не над маслёнкой, а над специальной ёмкостью с машинным маслом и кисточкой, которой должен поработать стрелок, перед тем как заменить магазин. А во-вторых, для нынешнего времени оружие вполне доработано и даже испытано в боевых условиях. Рота, вооружённая этими ружьями-пулемётами, показала себя прекрасно. Не зря в такое тяжёлое время военное министерство нашло деньги и ресурсы, чтобы на Сестрорецком оружейном заводе начать возводить цех для производства этих ружей-пулемётов. И самое главное – наша спецгруппа малочисленна, и по армейским меркам, если она вооружена обычным для этого времени стрелковым оружием, её огневая мощь смешна. Ты сам сторонник того, что большевики покушались на меня по заданию немецкого Генштаба. А значит, исключать, что это не повторится, нельзя. А когда там узнают, что великий князь направился во фронтовую зону, то будут действовать совершенно другими методами и силами.

– Так там у тебя под командованием целый корпус. Не будут же они планировать большую операцию, в которой нужно задействовать не одну сотню тысяч людей, чтобы нейтрализовать одного человека.

– Конечно, не будут, но какую-нибудь банду, которых в наших тылах много, привлечь могут. Не будешь же двигаться по своему тылу в сопровождении сотни джигитов. Или, допустим, по телеграфу поступит приказ прибыть в штаб армии, а по пути будет организована засада. Охрану отсекут, допустим, пулемётным огнём, а тебя и ближайший круг охраны просто-напросто расстреляют из карабинов. Нет… охрана должна быть компактной, но с большой огневой мощью. В идеале двигаться с охраной нужно вместе – в одном грузовике или, допустим, в вагоне. Когда бандиты попытаются напасть, то встретить их шквалом автоматного огня. А четыре ствола этих ружей-пулемётов могут роту солдат сдержать, не говоря уже о какой-нибудь банде. И что ценно в небольшой охране – противник не подумает организовывать пулемётных засад и задействовать очень уж большие силы.

– Где ты там, в Галиции, грузовик найдёшь? Максимум на телеги или, в лучшем случае, на тачанки можешь надеяться.

– Парень, плохо ты меня знаешь, и мозги у тебя направлены не туда. Мы же вместе с тобой обрабатывали американского посла на предмет поставки грузовиков в Россию?

– Но это же для катюш, да и на поставки можно надеяться не раньше конца ноября.

– Правильно, а ещё помнишь, он сказал, что у посольства есть один «форд» грузоподъемностью три тонны, и он готов предоставить его лично великому князю. Вот завтра я обещанный грузовик и заберу у посла. Поставим на него кунг, в котором будет находиться охрана, ну а я, естественно, ездить буду в кабине. Набьём на неё и кунг железные листы, чтобы шальная пуля не пробила, и всё, великокняжеский броневик готов.

– А за рулём ты что, сам сидеть будешь? В этом времени водитель автомобиля специальность редкая. Тем более трудно найти водителя на фронтовой грузовик.

– А я, можно сказать, уже нашёл водителя, который рвётся на фронт. И не простого, а их благородных. И учился он водить автомобиль во Франции.

– Когда же ты мог найти такого человека? Я же секретарь великого князя и знаю, что у тебя все дела расписаны буквально по минутам, и с посторонними, не нужными для дела людьми ты не встречаешься.

– Зато с женой регулярно ночами встречаюсь. Вот Наталья и уговаривает меня взять в свою свиту сына одного из её знакомых. Хочет парень на фронт, родители боятся, что он может записаться добровольцем и попасть в какую-нибудь жуткую переделку. Вот и хотят пристроить этого парня ко мне – хоть и фронт, но люди великого князя вряд ли находятся на передовой. Наталья чуть ли не каждый вечер уговаривает: «Возьми Максима к себе, хоть вторым адъютантом или денщиком. А то жалко мальчишку, горяч больно и погибнет ведь просто так, за свою мечту о великой России». Когда я услышал о мечте парня, то и начал думать, куда определить этого «горячего парня». Узнал все, что он умеет. Со слов Наталии, этот Максим прекрасно водит папашин «форд» и сам любит его ремонтировать. Когда это узнал, то однозначно решил парня брать с собой и там, в корпусе, найти какую-нибудь трофейную колымагу и попытаться из неё соорудить нечто подобное броневику. Но посадить спецгруппу на автомобиль гораздо важней, чем какой-то мифический броневик. Так что, когда встречусь с Максимом, буду его рассматривать с точки зрения члена спецгруппы и водителя грузового «форда».

– А когда ты с ним встретишься, ведь у тебя всё расписано?

– Придётся сделать, как сегодня – за счёт занятий в манеже. Конечно, негоже для командира кавалерийского корпуса сидеть в седле, как тюфяк, но что делать? Чтобы чувствовать себя свободно на лошади, нужны годы. Слава богу, что хоть кое-какие навыки кавалериста передались от Михаила, а то совсем беда была бы. Задница помнит, как сидеть в седле. Но всё равно в деле джигитовки мне до Михаила далеко. В долговременной памяти отложилось, как Михаил участвовал в конкурах и других конных состязаниях. Если прямо сказать, то больше всего вариантов, что офицеры корпуса будут с подозрением относиться к Михаилу, и проблема заключается в плохом умении нынешнего великого князя обращаться с лошадьми. Так что если по фронтовым дорогам я буду передвигаться на грузовике, это просто спасение моего имиджа. И главное, это многие офицеры и даже джигиты поймут, ведь все знают любовь великого князя к автомобилям. Конечно, посчитают это чудачеством, но достойным для генерала и представителя дома Романовых. Так что автомобиль мне на фронте необходим. А с водителем я встречусь на днях – Наталья сообщит папочке, что великий князь готов взять его сына водителем, чтобы возить охрану, но перед окончательным своим решением он должен переговорить с Максимом и проверить умение того управлять автомобилем. Думаю, после звонка Натальи парень явится на собеседование в тот же день.

– Так ты же завтра собираешься у американцев забирать обещанный «форд». Кто же его тогда поведёт?

– Не бойся, тебя лишать водителя, а значит и «роллс-ройса», не буду. Я понимаю важность встречи с Родзянко и дальнейших мотаний по городу. Ведь на кону стоит организация комитета по национальной политике и вселение его в Смольный. Да ради этого я на пролётке поеду в американское посольство, а «форд» сам перегоню к особняку. «Роллс-ройс» я уже пробовал водить, думаю, американский грузовик тоже освою. В нынешней автомобильной технике есть только одна трудность для пользователя, это отсутствие гидроусилителей. Приходится прилагать большие усилия, чтобы повернуть руль.

Я ещё не успел развить мысль обо всех трудностях управления существующими автомобилями, как «роллс-ройс» въехал на территорию моей загородной резиденции.

Глава 14

Только мы въехали в ворота, я сразу достал свои часы-«луковицу», открыл крышку и посмотрел, сколько времени. Было уже два часа дня, а у Фёдорова (как договорился Кац) я должен быть в семь часов вечера. А Григорий, наш водитель, сказал, что до мастерских Фёдорова вёрст пятьдесят, и он доберётся туда меньше чем за два часа. Знал он, как туда проехать, минуя город. Но всё равно время поджимало, отбор бойцов в спецгруппу следовало проводить быстрее. Поэтому Кац направился разыскивать Настю, а я, сопровождаемый прапорщиком Хватовым, направился к главному врачу госпиталя, который сейчас совмещал и обязанности начальника этого учреждения. Разговор у меня с ним был несколько иной, чем с начальником госпиталя в Петрограде. Все-таки Матвей Леопольдович был и моим лечащим доктором. И именно к нему великий князь приехал с фронта лечить обострившуюся язву желудка. Поэтому, несмотря на нехватку времени, пришлось выдержать небольшой медицинский осмотр. И только потом изложить цель своего визита.

Госпиталь, расположенный в имении, был гораздо меньше, чем питерский. Там находилось на излечении всего 57 нижних чинов (предполагалось тридцать), офицерских палат не было вообще. Но так как главный врач был очень хорошим врачом, выздоравливающих было практически столько же, как и в питерском госпитале. Дожидаться Каца не стали и собеседование с выздоравливающими нижними чинами начали вдвоём с прапорщиком. Вернее, Хватов вёл беседы, а я сидел и учился, как должен обращаться русский офицер с нижними чинами. Я посчитал это важным, ведь мне предстояла поездка в действующую армию, и чтобы не быть «белой вороной», нужно было научиться разговору с солдатами. Самому принимать участие в отборе бойцов в спецгруппу я посчитал уже не нужным – есть командир, вот он пускай и набирает себе подчиненных. Но Кац, вошедший в кабинет, когда прапорщик опросил уже трёх человек, считал, что он обязан лично принять участие в отборе бойцов в спецгруппу. Поэтому, войдя и усевшись рядом со мной на кресло, начал задавать какие-то маразматические вопросы стоявшему навытяжку бедолаге. Тот и так находился в стрессовой ситуации от присутствия генерал-лейтенанта и великого князя, а от заданных вопросов вообще поплыл – ответы были не менее маразматические. Пришлось на ухо Кацу шепнуть, чтобы не занимался идиотизмом и не лез в дела, в которых не понимает. Пусть Хватов набирает себе бойцов, а мы тут присутствуем, чтобы те осознали ответственность службы в спецгруппе. Если уж великий князь присутствует при отборе, то наверняка эта спецгруппа будет снабжаться по высшему классу, и вхождение в неё это престижно и выгодно материально.

Кац молчал недолго, но теперь он уже обращался не к проходящему кастинг солдату, а ко мне. Начал рассказывать, что встретился с Настей и лично переговорил с Дмитрием Первухиным, которого она навязывала ему в денщики. Предупредил того, что с ним встретится великий князь, и Первухин ждёт сейчас в коридоре этой встречи. На слова Каца я подумал, что денщик по-любому нужен, так пусть будет этот Дмитрий. Наверняка он человек хозяйственный, если смог понравиться невесте моего друга. Да и Кацу он явно понравился, а уж это кое-что значит. А если мне ефрейтор не понравится, или этот Первухин окажется трусоват, то в корпусе подберу себе боевого парня, похожего характером на Василия. Эту мысль я тут же Кацу и озвучил. После чего попросил заткнуться и не мешать усваивать речевые обороты, которые должен употреблять офицер в общении с нижними чинами. Кац понял мои слова правильно и не просто замолчал, а сам с интересом стал слушать, как общается реальный фронтовик, офицер, с нижними чинами. К тому же в кабинет на своеобразный кастинг заходили не только рядовые солдаты, но и младший командирский состав. По результатам кастинга в питерском госпитале в спецгруппу были зачислены младший унтер-офицер и ефрейтор, а в Гатчине мне очень понравился старший унтер-офицер. И как я понял, прапорщику Хватову тоже. Последним перед нами появился ефрейтор Дмитрий Первухин. Но с ним беседовал уже не Хватов, а я. Этот рыжий парень, вернее мужик, мне понравился. Чувствовалось, что на него действует обстановка и присутствие генерал-лейтенанта, к тому же брата императора, но он держался вполне достойно. Чувствовался в нём стержень. Беседовал я с ним минут пять, а потом объявил:

– Ефрейтор, я беру вас к себе денщиком, но не думайте, что служба у генерала будет лёгкой и безопасной. Не те сейчас времена, чтобы такая служба казалась мёдом. До вас у меня был денщик Василий, так вот он погиб, защищая жизнь своего командира. У вас именно сейчас имеется возможность сказать – готовы ли вы служить мне, не щадя своей жизни. Если откажетесь, никаких последствий не будет, это я вам гарантирую.

Я замолчал, с интересом наблюдая за реакцией ефрейтора. А она была. Изначально розоватое лицо Дмитрия Первухина раскраснелось, и он, глядя мне прямо в глаза, гаркнул:

– Да я, ваше высочество, жизнь положу, чтобы Божья воля восторжествовала! А вы и есть Божья воля! Можете располагать мною в любом качестве. Я ради вас на всё пойду.

Пафосный ответ, но слова ефрейтора (простого мужика) меня тронули. Стало ясно, что Кац с ним качественно поработал и дал посмотреть газету, над статьёй и рисунками в которой я смеялся. Там присутствовали слова о Божьей воле и о том, что спасение великого князя и есть воплощение этой воли Творца. Однозначно, такого подготовленного человека нужно было приближать к себе, и я сказал:

– Хорошо, Дмитрий, считайте себя зачисленным на новую службу. Господин Джонсон поможет вам оформить все бумаги, и завтра вы вместе с ним приезжаете ко мне в Петроград. И уже там получите полную инструкцию о ваших новых обязанностях. Можете идти, начинать оформлять бумаги. Скажете Матвею Леопольдовичу, что великий князь вас забирает из госпиталя.

После того как Первухин вышел, прапорщик Хватов доложил, кого он считает целесообразным зачислить в спецгруппу Старший унтер-офицер там был. И похоже, Хватов руководствовался в подборе кадров теми же критериями, что и я. Это меня порадовало, и я с лёгким сердцем утвердил его небольшой список. Там было три фамилии. Таким образом, в спецгруппу отобрано восемь человек. Оставалось найти туда водителя, добавить матчасть и оружие, и можно сказать, что у нас появилась боевая группа. А если бойцы будут вооружены автоматическим оружием и в достаточной мере натренированы, то они будут способны противостоять любой банде пьяных анархистов. Процесс комплексной тренировки я думал начать сразу же, как мы прибудем в корпус. Я сам хотел принять участие в обучении бойцов спецгруппы. Не зря же в армии присвоили звание старшего сержанта – под конец службы мне даже нравилось учить салаг воинским премудростям. А так как я служил в разведывательном взводе артиллерийского дивизиона, то был обучен не только хорошо маскироваться и быть корректировщиком огня, но и рукопашному бою с применением любых подручных средств. А также незаметному проникновению в тылы противника для взятия «языка». Но прежде чем начинать тренировать людей по методике XXI века, нужно было, чтобы специалисты обучили бойцов спецгруппы владению передовым стрелковым оружием начала XX века. Вот поэтому я и хотел, чтобы все бойцы спецгруппы прошли обучение на полигоне Офицерской стрелковой школы в Ораниенбауме. У генерала Фёдорова были опытные инструкторы – они уже обучили несколько сотен солдат обращению с ружьём-пулемётом.

После обсуждения прошедшего кастинга я заявил:

– Ну что, господа, хватит разговоров, времени до выезда к генералу Фёдорову осталось не очень много, а сделать ещё нужно массу дел. Вы, прапорщик, начинайте оформлять бумаги отобранных в спецгруппу людей, ну а мы с господином Джонсоном займёмся другим важным делом.

Я тут же встал с кресла и, кивнув Кацу, вышел из кабинета. Важное дело, которым мы пошли заниматься – это была передача моему другу обещанного вина.

В Ораниенбаум я уже ехал на переднем пассажирском кресле «роллс-ройса». Заднюю часть салона автомобиля занимали нижние чины, прошедшие отбор и зачисленные в спецгруппу. Даже прапорщик, фронтовик, и тот удивился демократичности великого князя, когда я предложил сегодня же перевезти прошедших отбор бойцов на курсы Фёдорова в своём «роллс-ройсе». Опять прокололся – не принято было в этом времени, чтобы представитель дома Романовых, да к тому же генерал-лейтенант, так заботился о нижних чинах. Никак я не мог привыкнуть, что местный бомонд (включая даже офицеров-фронтовиков) считали простолюдина гораздо ниже себя. Даже те, кто заигрывал с этими людьми, всё равно считал их сирыми и убогими и совершенно не уважал простой народ. Соответственно, в 1917-м и получил от простого народа по полной программе. Вот и великий князь получил пулю в затылок от простого рабочего парня и, скорее всего, за то, что в своё время вёл себя как сноб. А я не хотел для Михаила такой участи, поэтому в глубине души хмыкнул, а внешне как будто не заметил удивления прапорщика. Кстати, самого Хватова я оставил окончательно оформлять документы отобранных в спецгруппу бойцов, они теперь будут формально проходить службу во 2-м Кавалерийском корпусе. А завтра утром прапорщик уже самостоятельно прибудет с остальными бойцами спецгруппы на курсы Фёдорова. Которые расположены на территории ружейного полигона Офицерской стрелковой школы. Я поставил перед прапорщиком задачу – в течение трёх суток не только освоить ружья-пулемёты, но и добиться боевой слаженности в действиях спецгруппы.

Трое суток возникли не случайно. Мы с Кацем, проанализировав всю нашу деятельность, пришли к выводу, что как бы ни хотелось быстрее добраться до корпуса, чтобы обеспечить силовую составляющую, но великому князю требуется находиться в столице ещё три-четыре дня. Многие дела начинали двигаться, только если чиновники видели, что за этим стоит брат императора. Вон вроде бы договорились с видными думцами о создании комитета по делам национальностей, но чтобы это дело пошло и тем более, чтобы этот комитет вселился в Смольный институт, нужно было, чтобы великий князь обязательно переговорил с министром внутренних дел Протопоповым. Об этом Кацу сказал Родзянко. Не смог председатель Государственной думы самостоятельно решить этот вопрос. Требовалась поддержка брата Николая II, как гарантия того, что в этом вопросе заинтересован сам император. И это несмотря на то, что председатель Госдумы заинтересован в положительном решении этого вопроса, а Протопопов не без протекции Родзянко назначен министром внутренних дел. До своего назначения министром Протопопов был популярным и влиятельным «думским деятелем». Кроме создания комитета по национальной политике, так же тормозились дела и по производству нового оружия. Заводы и даже небольшие частные предприятия в Петрограде были перегружены военными заказами. И даже имея финансовые ресурсы, без санкции военного министерства невозможно было вклиниться в их производственную программу. А значит, великому князю опять нужно было ехать в военное министерство и обрабатывать его министра, господина Шуваева. Слава богу, деньги на изготовление ста тонн напалма и первой партии катюш уже были. Гучков выполнил своё обещание, и кредитная линия в Петроградском филиале Московского учётного банка была открыта. И таких задач, которые решить мог только великий князь, было несколько. И получалось, что из Петрограда можно было относительно безболезненно для наших дел уехать только через три-четыре дня.

Водитель действительно хорошо знал дорогу. До Ораниенбаума мы добрались за полтора часа. Так как приехали раньше назначенного времени, то нас не ждали, и Фёдорова ещё на месте не было. Но его помощник Дегтярёв был в мастерских и вышел, чтобы выразить мне своё почтение. И это было без всякого притворства. Великий в будущем оружейник всё ещё находился под впечатлением предоставленных мной чертежей автомата ППШ. Часть своего восхищения конструкцией автомата он перенёс на меня. Да и разговоры у него были только об автоматическом оружии. И в основном о том, насколько здравой оказалась мысль, высказанная великим князем об изменении геометрии магазина ружья-пулемёта. Такие магазины на 25 патронов уже были изготовлены и испытаны. Результаты испытаний были ошеломляющие – при комплектовании ружья-пулемёта такими магазинами нужда в смазывании верхних патронов машинным маслом отпадала. Подача патронов шла мягко, без всяких перекосов и заклиниваний.

Во время нашей беседы с Дегтярёвым я ненавязчиво внушал ему идею создания ручного пулемёта. А уже перед самым появлением генерала Фёдорова в блокноте Дегтярёва нарисовал «дегтярь» – ручной пулемёт времён Великой Отечественной войны. При этом подумал: «Конечно, это не чертёж, по которому можно изготовить пулемёт, но глядишь, этот рисунок даст толчок Дегтярёву создать свой пулемёт гораздо раньше. А что касается опасности изменения истории, то мы с Кацем столько уже здесь наколбасили, что от такой мелочи хуже уже не станет».

С генералом Фёдоровым разговор пошёл более конкретный. И в первую очередь об обучении бойцов спецгруппы, и только потом я завёл разговор об автомате. Меня интересовал вопрос, когда будет изготовлена первая партия автоматов. Фёдоров обещал, что через месяц можно присылать людей для обучения стрельбе из автоматов. А к концу года корпус сможет сформировать роту автоматчиков. Я сразу же зацепился за предложение генерала присылать людей на обучение. Вопрос легализации нахождения в Петрограде подразделений 2-го Кавалерийского корпуса был важен. Не один раз мы с Кацем обсуждали, на каком основании командир корпуса будет направлять с фронта в столицу свои подразделения. А тут вполне понятное обоснование направления подразделения в Петроград. И немаловажно, что этому подразделению будут предоставлены казарма и полигон, для тренировок и обучения. Конечно, для нейтрализации хорошо обученного батальона финских егерей роты мало, но кто сказал, что я направлю в Петроград только одну роту? Под программу перевооружения новым стрелковым оружием можно направить в Петроград не одну роту, а несколько. Если в Ораниенбауме нельзя разместить больше одной роты, то остальные подразделения размещу у себя в имении, городском особняке и в Смольном институте. Госпитали к началу следующего года нужно перевести в другие места.

Генерал Фёдоров слегка удивился, когда на его слова, что через месяц можно присылать людей, я заявил:

– Владимир Георгиевич, это хорошая весть, но торопиться не будем. В осеннее-зимний период больших боёв, я думаю, не будет. Нашего наступления-то точно. Чтобы эффект применения автоматов был максимальный, нужно применить их неожиданно и в массовом порядке. Если ваши мастерские могут в течение месяца изготовить автоматы, чтобы вооружить ими целую роту, то к Новому году они способны произвести штук пятьсот этих изделий. Вот я и начну присылать свои подразделения где-нибудь в январе. Всего думаю рот пять вооружить автоматами. Вот тогда весной мы и покажем австриякам и пруссакам, где раки зимуют. Как вам мой план? Сможете к весне вооружить автоматами и обучить обращению с этим новым вооружением пять моих рот?

– Производственных мощностей и обслуживающего персонала у меня хватит, но вот стволов для такого количества автоматов нет. В наших условиях невозможно сделать высверленный и протянутый ствол. Их нам поставляет Тульский оружейный завод. Имеющихся запасов стволов хватит на изготовление трехсот автоматов. Получить новые стволы сейчас очень проблематично – завод перегружен, и останавливать производство, чтобы изготовить стволы под патрон «Арисака» калибром 6,5 мм никто не будет. Стволов для трёхлинеек не хватает, а тут нужно останавливать часть производства, чтобы изготовить небольшое количество стволов редкого калибра. Этот вопрос только император может решить.

И Фёдоров вопросительно посмотрел на меня. Наверное, ждал, что брат императора возьмёт решение этого вопроса на себя. Я и взял, но причина была не та, о которой подумал Фёдоров и которую я озвучивал вслух. Не нужно мне было к весне пять рот, вооружённых автоматами (конечно, это было бы хорошо, но не это главное), мне требовалось к февралю сосредоточить в Петрограде два-три обученных, управляемых и надёжных батальона, чтобы не допустить той вакханалии, которая началась в 1917 году в моей прошлой реальности. Да и о егерском батальоне, сформированном из финских добровольцев, ненавидящих Россию, не стоит забывать. Это тебе не пьяные анархисты, матросы и дезертиры, отсиживающиеся в Петербурге, а вполне грамотные и мотивированные солдаты. Их не испугаешь пулемётной очередью над головой – загрызут, если будешь рассусоливать и тянуть время в надежде, что всё и так рассосётся. Так что, пообещав генералу заняться вопросом снабжения его оружейных мастерских стволами под патрон «Арисака», про себя я решил при встрече с Николаем II не поднимать эту проблему. Для наших с Кацем целей хватит и трёхсот автоматов ППШ. Под моё обещание генерал Фёдоров согласился ходатайствовать перед командованием Офицерской школы, чтобы казармы на полигоне зарезервировали для подразделений, прибывающих из 2-го Кавалерийского корпуса. Добившись этого обещания, я перевёл разговор к сегодняшним делам. А именно к вопросу обучения спецгруппы. Сначала Фёдоров ни в какую не соглашался сократить срок обучения до трёх дней. Пришлось объяснить ему, что бойцы спецгруппы это по существу моя охрана. А мне необходимо через четыре дня выезжать в свой корпус – такое положение складывается на фронте, что я там необходим. Выехать без охраны не могу – враги совсем обнаглели, даже в столице попытались организовать на меня покушение. Фёдоров об этом читал в газетах и начал в деталях расспрашивать об этом покушении на великого князя. Я ему рассказал, упирая на то, что вот как бывает, когда у брата императора нет охраны, и теперь от генерала зависит, чтобы это были хотя бы немного обученные люди. Мой напор дал свои результаты – Фёдоров согласился дать лучших инструкторов и за три дня сделать всё, чтобы мои люди овладели ружьём-пулемётом. Добившись желаемого результата, я тепло попрощался с генералом Фёдоровым и направился к «роллс-ройсу».

В автомобиле я задремал. Настолько был задёрган такой жизнью, что, добравшись до своего особняка, только в силу привычки вяло поужинал, перебросился парой фраз с Натальей, а потом, как сомнамбула, направился в спальню досыпать. Провалился в мир снов настолько глубоко, что даже не почувствовал, когда жена улеглась рядом со мной. Причину такого состояния я понял только потом – организм, наверное, предчувствовал, что начнётся такая суета, что будет уже не до сна. А суета началась знатная. Каждый день я встречался с десятками должностных лиц и каждому что-то доказывал, приказывал, грозился, а иногда просто орал в ярости, что ничего не делается. Правда, иногда я был сама любезность, например, когда забирал грузовой «форд», подаренный американским послом. Ещё бы не быть любезным, когда получаешь такой подарок, и при этом ещё восхищаются твоим поведением в момент покушения. Небольшой фуршет, который устроил американский посол Дэвид Френсис после моего появления, превратился в какое-то чествование брата императора. За завесой хвалебных слов я уловил только одну фразу по существу, Френсис заявил:

– Уважаемый цесаревич, а вы, несомненно, им являетесь (так как сын императора Алексей болен неизлечимой болезнью), могу вас уверить, что теперь конгресс одобрит любую сумму кредита, выделяемую Российской империи. Фотография, где вы со слезами на глазах обнимаете умирающего солдата, действует на людей потрясающе. Это настоящая бомба в души людей, особенно женщин. Американские избиратели (как мне сообщили по телеграфу) удивлены человечностью наследника русского трона. Теперь уже никто не верит в жестокость власти в Российской империи.

Посол был ещё тот хитрован, за его хвалебными речами проглядывало желание привязать к Америке возможного высшего правителя Российской империи. Желание его было понятно – работа у посла такая. А моя задача была более многопрофильной. Во-первых, выжать из Америки как можно больше ресурсов, требуемых воюющей Россией. Во-вторых, постараться ускорить процесс перехода Америки в ранг союзника моей страны. В моей реальности США вступила в войну на стороне Антанты в 1918 году, так может быть, здесь удастся приблизить это событие. Ну и в-третьих, попытался сработать в русле наших с Кацем задумок. А именно устранению самых заметных политических фигур предстоящей октябрьской революции 1917 года. Они все были сейчас за границей, в основном в Германии, и достать их там было проблематично. Но вот Троцкий в настоящее время (по историческим данным) находился в США в Нью-Йорке. А я беседовал с послом США, так почему бы не попросить Френсиса интернировать этого террориста. Он является одним из руководителей партии большевиков, устроивших на великого князя покушение. Если убрать с политической сцены Ленина и Троцкого, то никакие большевики к власти никогда не придут. Роль личности в истории определяющая, а сказки, что любая кухарка сможет управлять великой страной, годятся только для дошколят.

Моя просьба о задержании Троцкого и высылке его в Россию для судебного разбирательства была воспринята послом неоднозначно. С одной стороны, просит герой и большой друг США (именно так теперь меня называл Френсис), а с другой – Троцкий являлся политическим беженцем. Но моя настойчивость и слова, что Троцкий является вторым человеком в партии, устроившей на меня покушение, всё-таки дали кое-какой эффект. Мне было заявлено, что правительство США вряд ли выдаст Троцкого России, но вот вопрос об интернировании человека, участвовавшего в террористической организации, вполне решаемый.

В общем-то, я был этим удовлетворён. Судебная система в США запутанная, и пока идут разборки с использованием адвокатов, пройдёт уйма времени – наверняка больше года. А потом США вступит в Первую мировую войну, и власти Штатов будут более внимательно относиться к просьбам своего союзника. И вполне вероятно, выдадут Троцкого российским властям. Еврейское лобби в Штатах в этом вопросе, думаю, будет на стороне России. А всё из-за идущей со стороны России инициативы о создании государства Израиль. Эту идею я высказал послу ещё во время нашей первой встречи. Он, естественно, довёл её в Вашингтон, а сегодня Френсис рассказал, с каким восторгом это предложение принято народом США. Наверное, он сам был сторонником создания еврейского государства, именно поэтому с энтузиазмом в голосе произнёс:

– Во всех газетах обсуждают предложение об образовании государства Израиль. Читатели теперь знают, что эту идею выдвинул брат императора великий князь Михаил Александрович. После чего его попытались убить марксисты-большевики. А после того как газеты опубликовали статьи о вас и фотографию, где вы со слезами на глазах обнимаете умирающего простого солдата, народ ринулся громить офисы марксистских и коммунистических партий. Теперь в Америке вы очень популярная фигура, а Россия в газетных статьях превратилась из «тюрьмы народов» в одно из самых цивилизованных государств мира. Так что, уважаемый Михаил Александрович, вопрос о задержании одного из руководителей партии, адепты которой пытались вас убить, я думаю, будет решён положительно. По крайней мере, я буду рекомендовать Госдепартаменту надавить на кого следует, чтобы решить этот вопрос в том ключе, который мы с вами обговаривали.

Вот, казалось бы, мелочь, а приятно. Одни слова, улыбочки и море выпитого чая, а может такой эффект получиться, что изменит всю историю, даже если у нас с Кацем больше ничего не получится. Взорвут нас где-нибудь, а американцы из своих объятий Троцкого уже не выпустят. А изъятие из политической колоды большевиков такой карты наверняка превратит их октябрьский переворот в пустой пшик. Убрать бы ещё Ленина из этой колоды, тогда и намёка на этот пшик не будет.

От американского посла я вышел в приподнятом настроении. И в таком же настроении оставался, когда принимал претендента на вхождение в спецгруппу в качестве водителя «форда». Максим, отцу которого Наталья позвонила ещё вчера, ожидал меня в особняке. Парень мне понравился, хотя беседовал я с ним недолго. Характер и внутренний мир человека это, конечно, хорошо, но меня больше интересовал вопрос – действительно ли, как говорила мне Наталья, Максим умел отлично управлять автомобилем? Проверить это не составляло никакого труда – «форд», который я лично перегнал от американского посольства, стоял во дворе особняка. Вот я и предложил Максиму продемонстрировать мне, как он может управлять, да и вообще обращаться с автомобилем. Так что я из великого князя переквалифицировался в председателя водительской комиссии. А получилась действительно комиссия – из Гатчины прибыли Кац, прапорщик Хватов и мой новый денщик Первухин. Каца и прапорщика я сразу же подрядил в комиссию по приёмке водителя спецгруппы. Максим показал себя хорошо не только в разговорах, но и в обращении с автомобилем. Не сбив грузовиком ни одного колышка, он проехал и «змейку», и задним ходом аккуратно припарковал «форд». И как сам признался, делал это в первый раз. Когда экзамен закончился, Максим Пилюгин единогласно был принят в спецгруппу. И сразу же был приставлен к делу – он должен был перевезти в Ораниенбаум оставшихся бойцов спецгруппы. А потом вместе с прапорщиком заняться бумажными делами – официально вступить добровольцем в Русскую армию, а именно во второй Кавалерийский корпус.

Поставив задачи прапорщику Хватову и пока ещё человеку без звания Максиму Пилюгину, я вместе с Кацем направился в ту часть особняка, где располагалось наше с Натальей жилище. Требовалось обговорить предстоящие сегодня встречи. Так как мы работали раздельно, но зачастую встречались с одними и теми же людьми, соответственно нужно было дуть в одну и ту же дуду. Время поджимало, поэтому мы только схематично наметили, какие темы будем сегодня продвигать. Кац уже несколько дней пробивал комитет по национальной политике, а сегодня и я подключался к этой проблеме. Моя встреча с министром внутренних дел Протопоповым, по словам Каца, должна стать решающим аргументом в вопросе создания этого комитета и передаче ему под штаб-квартиру здания Смольного института.

Глава 15

На встречу с Протопоповым я приехал всё в том же приподнятом настроении. Наверное, поэтому она прошла очень позитивно, и удалось достичь всего, что было намечено. А затем встретился с Гучковым и вместе с ним направился в заводоуправление Путиловского завода. Александр Иванович хорошо знал директора этого предприятия, а я хотел усовершенствовать (бронировать) наш «форд». Сделать его действительно боевой машиной спецгруппы. Гучков со мной был недолго – представив директору великого князя, он откланялся. А я вместе с Вячеславом Венедиктовичем направился в конструкторский отдел, к тем людям, которые и могли мне помочь. С инженерами я общался уже без директора. Вячеслав Венедиктович дал задание своим подчиненным и ушёл заниматься текущими делами завода, ну а я остался объяснять двум господам (инженерам высшей квалификации), что хочу получить из автомобиля. Первоначальный мой замысел сделать из «форда» бронетранспортёр опытные инженеры разбили в пух и прах. По их расчётам, автомобиль вряд ли сможет нормально двигаться. У получившейся конструкции вес будет очень большим, и такой нагрузки не выдержит ходовая часть. Коробка передач рассыплется на первой сотне километров. Правда, по этому поводу инженеры заспорили – что первое откажет, коробка передач или двигатель. Я всё понял и предложил инженерам посчитать по их методике (очень быстрой и наверняка поверхностной) частичное бронирование «форда». Одним словом, итогом всех инженерных расчётов и обсуждения стал эскизный проект «форда» с бронированными бортами кузова, дверей кабины и моторного отсека. Толщина брони предусматривалась 15 миллиметров.

В ходе всех этих обсуждений настроение у меня всё портилось и портилось. Ещё бы, потерять столько времени, можно сказать, ни на что. Мог бы и не ездить на завод, экономя не только своё время, но и Гучкова. Инженеры это ладно, им такие расчёты и идеи даже полезны. Глядишь, под впечатлением наших изысканий и высказанных мною идей (естественно, почерпнутых из книг и кинофильмов XXI века) они разработают действительно ходовую бронетехнику. Одна идея сварки чего стоила. Естественно, я заявил, что эта идея пришла в голову одному из моих подчиненных, но он погиб, попав под артиллерийский обстрел. Я с полчаса излагал инженерам технологию сварки, которую мне рассказал этот (мифический) недоучившийся студент. Пожалуй, только эти полчаса оправдывали потерянное на заводе время. Именно этими словами я себя успокаивал, когда сожалел, что не воспользовался предложением Фёдорова, чтобы противопульную защиту кузова сделали у него в мастерских. Это когда мы с ним обсуждали, как спецгруппа будет отражать нападение вражеских кавалеристов, находясь в кузове грузовика и пользуясь ружьями-пулемётами. Ещё тогда родилась мысль сделать борта из железных листов, а в них прорезать бойницы. Практически то же самое, что смогли мне предложить инженеры на заводе. А ещё я себя успокаивал тем, что на заводе всё-таки будут использовать бронелисты, а не так, как предлагал Федоров, обычные листы котельного железа, которые имелись в наличии.

Все мои внутренние терзания закончились, когда я после трёхчасового общения с инженерами направился в кабинет директора. Он меня ждал, хотя рабочий день практически всех служб заводоуправления уже закончился. Долго на рабочем месте Вячеслава Венедиктовича я не задержал – заключил договор о модернизации автомобиля «Форд» в целях использования его в боевых действиях 2-м Кавалерийским корпусом, после чего откланялся. Директор завода пообещал, что если автомобиль прибудет на завод завтра, то все работы будут выполнены через 48 часов. На этом моя производственная деятельность закончилась.

Когда добрался домой, начался другой вид деятельности – аналитика и бесконечные разговоры с Кацем. Опять мы сидели с моим другом до полуночи. На этот раз обсуждали не мои действия, а его визит к Родзянко и встречу с одним из лидеров «Бунда», Абрамовичем. Да, вот именно – Кац всё-таки вышел на эту контору и сегодня при встрече озадачил одного из её руководителей предложением создать государство Израиль. При этом он поразил Абрамовича тем, что инициатива эта исходит с самого верха, и великий князь Михаил Александрович, до своего отъезда на фронт, готов встретиться с руководством «Бунда», чтобы обсудить этот вопрос. А меня Кац поразил тем, что завтра встречается с Луначарским. Да-да, с тем самым. Этот будущий министр культуры Советского государства в это время сотрудничал с «Бундом», и Абрамович его хорошо знал. А хитрый Кац в своей обычной манере начал канючить, что в создаваемый им комитет по национальной политике он не может в достаточной мере набрать грамотных и образованных людей. Которые могут хорошо говорить и объяснять малограмотным людям суть политики этого комитета. Вот Абрамович и посоветовал взять на работу Луначарского. Мол, тот великолепный оратор и продвинет в массы любую идею. Естественно, Кац ухватился за это предложение. Ещё бы, он буквально лелеял мысль о создании фейковой революционной партии, а тут в его поле зрения попал такой человек, как Луначарский. Мне идея использовать хорошего оратора в наших планах тоже понравилась. Таких ораторов от бога нужно переманивать от большевиков любым способом, а уж что-что, а морочить головы даже умным людям Кац умел. Заболтает великого оратора, и тот даже не заметит, как попадёт под влияние моего друга. Не зря парень работал в НИИ Мозга и увлекался психологией.

Следующий день иначе как серым не назовёшь – и погода была мрачная, и настроение паршивое, и встречи все какие-то рутинные. Даже посещение Смольного, где Кац уже вовсю командовал нанятым им же персоналом, особой радости не вызвала. Только удивление оперативности моего друга. Только вчера были подписаны бумаги, а уже сегодня Кац давал распоряжения целой армии работяг, какой работой им заняться, чтобы привести особняк Смольного института в божеский вид. Уныло прошла встреча с петроградским градоначальником, и даже мой выезд в окрестности Шушар, где намечалась организация основной нашей базы и продуктовых складов. Несмотря на то что там было много приглашенных людей: архитекторов, строителей, подрядчиков и специалистов по логистике (тогда не было такого понятия, но я по въевшейся привычке специалистов транспортников называл именно так). Ни черта не понимая, приходилось, в силу положения, всем этим бардаком командовать. Казалось бы, окружённый суетящимися людьми, которые постоянно просили руководящего совета, но я всё равно чувствовал себя одиноким и потерянным. Не моё всё это было – разговоры, шуточки, раболепие людей, к которым я обращался, и неприкрытая лесть тех, кто обращался ко мне. Чувство потерянности и бесполезности всего того, что мы с Кацем делаем, ушло только дома.

На следующий день, хотя я и выехал из особняка с жаждой деятельности, опять стало казаться, что вся эта суета бессмысленна. Все начинания буксовали, окружающий народ как будто специально делал всё, чтобы прийти к краху. Улыбались, соглашались со мной, но вели себя как свиньи. Опять хотелось плюнуть на всё и свалить куда-нибудь подальше, где нет этих думающих только о сиюминутной выгоде кретинов. Я стал раздражительный – срывался на крик по малейшему поводу. Уже просто мечтал скорее уехать из Петрограда на фронт. Достала вся эта мышиная возня. Но это благое желание тоже сорвалось, вернее отдалилось. Директор Путиловского завода не выполнил своего обещания – переоборудовать «форд» за 48 часов. Я, конечно, выслушал причины, по которым бронирование всё ещё не было закончено, но потом опять сорвался и наорал на Вячеслава Венедиктовича. Пообещал ему, если «форд» не будет готов через 24 часа, то захвачу его с собой на фронт, где толстозадый шпак будет рыть окопы под огнём австрияков. А если он откажется это делать, то мои дикие нукеры порвут его задницу на британский флаг. После чего встал и вышел из кабинета. На душе слегка полегчало. И на встречах, которые последовали после моего посещения директора Путиловского завода, я уже вёл себя спокойнее и ни на кого не орал.

Одному человеку мой срыв пошёл на пользу – это был, конечно, Максим (водитель «форда»). Его я на сутки отпустил домой. Хотя первоначально и была мысль отправить Максима обратно в Ораниенбаум к остальным бойцам спецгруппы. Но присущий мне рационализм победил. Ведь без автомобиля добираться до полигона Офицерской школы, где тренировались бойцы спецгруппы, требовалось часов шесть-семь, не меньше. И обратно столько же. А через 24 часа нужно было получать «форд» – я был уверен, что через сутки все работы по бронированию кузова, кабины и моторного отсека будут закончены. Ведь причину, по которой обещание директора завода не было выполнено, ещё вчера устранили. Подвезли 15-миллиметровый бронелист. И как божился директор, через восемь часов работа будет закончена. Мой демарш на самом деле был не обидой, а тонко рассчитанным поступком, чтобы показать, что великого князя нельзя обманывать. Если уж пообещал сделать дело, то умри, но сделай. Психология, мля – армия многому меня научила. Боец должен знать, что командиру лапшу на уши вешать нельзя, даже исходя из самых лучших побуждений. И ещё – подобные психологические трюки и демарши помогали собственной психике не сломаться. И я держался, правда, из последних сил. И этих сил мне хватило продержаться ещё три дня. И не просто продержаться, а действовать в обычном ритме. С сумасшедшим количеством встреч и визитов в разные присутственные места. Но, несомненно, в особом ряду стоял визит к императрице Александре Фёдоровне.

В свете поездки в ставку и встречи там с главнокомандующим, обязанности которого взял на себя император и мой брат Николай II, посещение Царского Села было очень важным. Встречи с женой императора и наследником, по обоюдному мнению меня и Каца, нужно было добиваться любым путём. Я давно пытался это сделать, через знакомых Натальи старался получить приглашение в Царское Село, но всё было безрезультатно. Не хотела Александра Фёдоровна видеть Михаила. По-видимому, её очень сильно возмутила женитьба регента и брата императора на особе, не являющейся принцессой. Тем более что венчание было тайным, в Сербской церкви в Вене. К супруге великого князя ближайшие его родственники относились с глубочайшим подозрением, если не сказать презрением, полагая, что Михаил Александрович – человек бесхарактерный, всецело находившийся под влиянием жены. Если сам император несколько оттаял, когда после начала войны опальный брат умолил его дать возможность великому князю встать на защиту родины, то Александра Фёдоровна продолжала относиться к Михаилу так же холодно. А Наталью императрица вообще ненавидела. И каково же было моё удивление, когда на следующий день после инцидента у Исаакиевского собора пришло приглашение посетить императрицу. Алаександра Фёдоровна и цесаревич очень хотят увидеть счастливо избежавшего гибели Михаила Александровича у себя в Царском Селе в двенадцать часов. Это приглашение передала секретарю Джонсону сама фрейлина императрицы, Анна Вырубова. В Царское Село приглашался только Михаил – его супругу семья Николая II продолжала игнорировать. Ну что же, нас с Кацем устраивало даже такое приглашение. Главное, чтобы с царём была тема для разговора, которая ему была приятна и ни к чему, в общем-то, не обязывала. А что может быть лучше, чем передать привет от семьи. Я очень хотел при встрече с Николаем II иметь этот бонус. Поэтому все встречи и дела, которые были запланированы на этот день, были перенесены или вообще отменены. Добрые отношения братьев стоили отмены встречи с послом Франции и поездки на Ижорский завод.

Подготовился я для поездки в Царское Село основательно – приготовил подарки для всех членов многочисленной семьи императора. Вернее, в основном они были приготовлены ещё прежним великим князем, он, по-видимому, тоже намеревался встретиться с семьёй императора и привёз с собой с фронта несколько весьма оригинальных трофейных вещиц. Я, как выходец из XXI века, добавил к этим подаркам стандартные для моего времени вещи: женщинам цветы и шоколадные наборы, а пацану (цесаревичу Алексею) игрушку. Оригинальность моего выбора заключалась только в том, что для наследника престола я приготовил уменьшенную деревянную копию ружья-пулемёта, презентованную мне генералом Фёдоровым. Так как все мои подарки отдавали банальностью и дешевизной, я решил вести себя, как тупой солдафон. Не блистать эрудицией и интеллектом, а разговоры вести только о боях и о своих диких туземцах.

Как оказалась, это была верная линия поведения. Цесаревич был в восторге от подаренной мной игрушки. Особенно когда я рассказал, что, применив ружья-пулемёты, сотня русских солдат покрошила в капусту больше тысячи австрияков. Принцессы, да и Александра Фёдоровна, млели от моих фронтовых рассказов, особенно от ужасов, которые учиняли джигиты дивизии, которой я командовал. Охи да ахи раздавались и во время обеда, когда по просьбе Александры Фёдоровны рассказал о покушении на великого князя, уже здесь в Петрограде. Я так разошёлся, расписывая свою силу и удаль, что после обеда устроил целое шоу с разбиванием кирпичей ударом руки. В этом времени такая техника была неизвестна, поэтому нехитрая забава десантников моего времени произвела ошеломляющее впечатление. Одним словом, моя задумка оставить впечатление о великом князе как человеке лёгком, отчаянном рубаке, не думающем о личной власти, полностью удалась. Где-то укрепило старые представления о непутёвом брате императора, который живёт сегодняшним днём и не думает о будущем. По крайней мере, такое впечатление о великом князе осталось у Александры Фёдоровны. Не конкурент я её Ники и очень полезен для авторитета императора, как серьёзного государственника. Полезен и как вояка, храбрый и воинственный, мечтающий надрать задницу врагам империи. У принцесс сложилось обо мне несколько другое впечатление – они теперь были уверены, что их дядя настоящий гусар. Грубый, но обаятельный, без всякой задней мысли. Для наследника престола я стал идеалом воина. Так что задача была выполнена – своей грубостью я скрыл чуждые для этого времени сленговые выражения моей реальности, которые всё равно умудрялись пробиваться через внутренний самоконтроль. А также я был уверен, что теперь семья Николая II будет защищать меня перед императором, если я допущу какой-нибудь косяк.

К сожалению, когда я был в Царском Селе, Григорий Распутин там не появился. А так хотелось познакомиться с этим человеком. Я всё ещё находился под впечатлением пророчеств этого сибирского старца. Хотя и без этой встречи мне хватало впечатлений и душевной боли, когда я думал о возможной судьбе милых барышень-принцесс и невинного мальчика – наследника престола Алексея. Я, конечно, далёк от церкви, но цесаревич Алексей – вот истинный святой мученик. Мучился при жизни, будучи смертельно больным, и невинный был убит адептами сатанизма.

После визита в Царское Село я уже был не в состоянии заниматься нужными для наших с Кацем целей делами. Душевное состояние было ниже плинтуса. Семью Николая II жалко было до слёз. Когда приехал в особняк, Натальи дома не было, Каца тоже. Народ занимался нужными делами, а я, плюнув на всё, закрылся в кабинете и в одиночку начал глушить коньяк. Правда, где-то через час появилась Наталья (мой собутыльник в этом времени), а вот Кац в этот день так и не приехал. Парень совсем заработался, днями пахал по разработанному нами плану, а вечерами и ночами занимался своими научными изысканиями. Оборудовал в принадлежащей ему квартире лабораторию, и всё пытался там осуществить синтез пенициллина. Я как-то заглянул в его владения, но долго находиться там не смог. Запах плесени заставил меня быстро ретироваться. Хорошо, что квартира Каца была расположена на последнем этаже, а то из-за этого запаха не избежать бы великому князю участия в коммунальных разборках.

На следующий день я опять погрузился в пучину борьбы с прогнившим чиновничьим аппаратом имперской столицы. Снова нервничал, ругался и грозился. Всё мечтал поскорее освободиться от этой суеты и оказаться подальше от столицы. Я не только мечтал, но и договорился с начальником санитарного поезда увезти меня и спецгруппу в Могилёв, где находилась ставка. Когда мой друг провожал меня на фронт, то после выпитого коньяка заявил:

– Знаешь, Михась, я всё ещё не верю, что мы с тобой смогли провернуть такое количество дел. И что ты так себя поставил, что сейчас являешься одним из самых популярных и уважаемых людей Питера.

– Да ладно свистеть, Санёк! Скажешь тоже, популярный! Я же не артист или эпатажный представитель богемы. Вот Григорий Распутин это да, это популярный человек. А известен я среди публики только благодаря продолжающейся газетной шумихе.

– Не скажи, газеты, конечно, способствуют росту известности, но это не самое главное. Тут другое – твоё поведение будит глубинные чувства человека. Надежда появилась у людей, что наконец-то России повезло, и появился «помазанник Божий». Я встречаюсь с множеством людей, и с работягами, и с интеллигенцией, и с торговцами, так вот все они мечтают, чтобы Николашка сдох, а на его место пришел Михаил Александрович.

– Мы же договорились, Кац, что не будем подсиживать Николая II. Предотвращаем революции и последующий за ними бардак, и всё, дальше занимаемся своими личными делами. Ты прогрессорством, ну а я жизнью истинного аристократа и мецената. Понимаешь, не желаю я быть самодержцем и большим боссом.

Мы, как водится, начали переругиваться с моим другом, но тут в кабинет вошла Наталья, и Кац, как истинный джентльмен, чтобы не мешать своему начальнику прощаться с женой, вышел из комнаты. И правильно сделал. Прощанье было бурным, коньяк во мне взыграл, и я, как уже бывало, овладел графиней Брасовой прямо на кресле. Конечно, неправильно сделал, но не удержался. И уже после этой выходки в стиле поручика Ржевского мы начали прощаться как нормальные люди. А расставались надолго, по крайней мере до конца войны. Наталья с сыном уезжали в Англию, ну а я, как истинный аристократ и защитник семьи и родины, на войну с супостатами. В общем, как и положено по сценарию этого времени. Вот только я ему не соответствовал – всё никак не удавалось из себя выжать скупую мужскую слезу.

К санитарному поезду, на котором я и выезжал в сторону фронта, меня сопровождал Кац. Он сегодня от меня отходил всего один раз – когда я прощался с женой. Не мог парень наговориться – боялся мой друг остаться один в этом чужом мире. В общем-то, я тоже. Уж, казалось бы, все наши дальнейшие действия были обговорены, но всё равно было жутко оказаться одному в совершенно чужой реальности. Наверное, поэтому мы уже в который раз обговаривали способы связи. Хотя что их обговаривать, в этом времени существовало только два способа связаться друг с другом. Почта, если нужно было подробно изложить свою мысль, или телеграф – но это только для экстренной связи. В нашем положении любой вид связи требовал шифровки. Шифр мы разработали. Конечно, он был дилетантский – Кац урывками, буквально на коленках что-то там нахимичил. И так, что любой специалист способен расшифровать его попытки поиграть в конспирацию. Но я был уверен, что наши вряд ли будут изучать переписку великого князя. А враги если даже расшифруют письма, всё равно не поймут молодёжный сленг будущего. Вот с телеграфом всё сложнее – там нужно выражаться понятными в этом времени словами. Вот мы, сидя в «роллс-ройсе», уже в который раз и уточняли, какие слова и выражения будем использовать в срочных сообщениях.

Слава богу, что перед таким ответственным выездом нас заботило только это. Самыми противными делами занимались другие. Хозяйственные заботы взял на себя Димыч, да именно так я начал называть своего денщика – ефрейтора Дмитрия Первухина. Организационно моим выездом на фронт руководил прапорщик Хватов. За ним было и обеспечение охраны. Санитарный поезд № 157, на котором я и выезжал в Могилёв, был сформирован на средства Михаила Александровича, то есть мои. Обустройством этого госпиталя на колёсах и снабжением его всеми необходимыми материалами занималась Наталья. Поиском и наймом медицинского персонала руководила тоже моя супруга. Так что это был, можно сказать, семейный эшелон, и не было никаких проблем зарезервировать в нём купированный вагон и прицепить грузовую платформу, на которой перевозился «форд». А ещё, и на этом настоял мой друг, первым вагоном эшелона являлась контрольная платформа. Боялся Кац нового покушения на великого князя и таким нехитрым способом хотел обезопасить эшелон, на котором уезжал его друг, от фугаса на железнодорожных путях. Я тоже где-то, как-то конспиратор и поэтому поддержал его маразматическую идею. Действительно смешно, что в это время кто-то захочет пустить под откос санитарный поезд с громадными красными крестами на вагонах. Я согласовал, с кем требуется, что в этот раз 157-й санитарный поезд проследует до Могилёва и заберёт раненых для лечения в столице, именно там. А в ставку мне нужно было явиться в первую очередь. Во-первых, конечно, доложиться Верховному главнокомандующему Николаю II, ну и пообщаться с братом. Во-вторых, требовалось окунуться в атмосферу ставки, понравиться генералитету и, глядишь, с кем-нибудь подружиться. Я даже для этого вёз с собой ящик французского коньяка.

Бубнёж моего друга не давал сосредоточиться. Только я собрался послать Каца к чёрту, как «роллс-ройс» остановился. Мы подъехали к стоящему в тупике санитарному поезду. Паровоз был уже под парами, нас ждали. Это не предполагало долгих проводов, поэтому прощанье с Кацем было коротким – я хлопнул по плечу своего друга, сказал «пока» и вышел из автомобиля. Совершенно в духе XXI века и без всяких сантиментов 1916 года. А вот встречали меня у купированного вагона санитарного поезда, в духе этого времени. Вдоль вагона выстроились все, и моя команда, стоящая в нормальном воинском строю, и обслуживающий персонал госпиталя, толпившийся табором сразу за строем бойцов спецгруппы. Колоритное, надо сказать, зрелище. Я чуть не расхохотался, когда увидел стоящего в кожанке, с гордо выпяченной грудью ефрейтора Первухина. Но не кожаная куртка вызвала мой внутренний гогот, а громадная кобура, болтающаяся чуть ли не у колена моего денщика. Наверное, он был очень горд, что нацепил куртку военлёта, громадные галифе гвардейца и вооружился неизвестно где добытым маузером, ручка которого торчала из огромной деревянной кобуры.

Да и вообще строй спецгруппы смотрелся брутальной группой каких-нибудь чекистов. Все в кожаных куртках, полученных со склада офицерской школы, опоясанные широким ремнём с кобурой для нагана. Тяжёлое оружие, карабины для самых метких стрелков и ружья-пистолеты были оставлены в вагоне. Я специально провёл с прапорщиком Хватовым беседу, что негоже светить перед окружающими наше новое оружие. Пусть враги до последнего не знают, что небольшая группка русских солдат в кожанках может уничтожить целую роту отборной пехоты. Вот ребята и стояли вооружённые одними револьверами, обмундированные в форму лётного состава. Но гляделись они гораздо внушительней, чем стоявшие вслед за ними санитары и прочие нижние чины, обслуживающие санитарный поезд. Не говоря уже о женском контингенте этого передвижного госпиталя. Это своеобразное построение персонала санитарного поезда и спецгруппы закончилось быстро. Я опоздал на семь минут, а график движения по железной дороге требовалось соблюдать. Только произнёс приветственную речь и пожал руки врачам передвижного госпиталя, как паровоз загудел, это так машинист предупреждал, что пора по вагонам – семафор даёт добро на движение.

Путешествовал я как настоящий магнат – в отдельном купе, с великолепным сервисом и с мощной охраной. Вот только сервис был сильно навязчив. Только я задумаюсь, размышляя о дальнейших планах и о судьбах страны, как раздвижная дверь приоткрывается и говорящая рыжая голова елейным тоном спрашивает:

– Ваше высочество, расстягайчика не желаете? А может быть, чёрной икорки? Говорят, этот продукт очень пользителен при болях в животе! Глашка мне сказала, что вам лучше всего кушать расстягаи и зернистую чёрную икру. От паюсной в животе кишки слипаются.

От такой длинной, можно даже сказать, медицинской фразы мой денщик даже икнул. А меня достала эта навязчивая забота рыжего служаки, может быть, это и было принято в этом времени, но я-то не привык к такому обращению. Особенно раздражал звук, раздающийся от касания деревянной кобуры о дверь купе. Ефрейтор в вагоне не снял свой маузер – хотел даже среди своих выглядеть грозно и круто. Настоящий «мачо», едущий на войну. Это было, конечно, по-детски, трогательно и смешно, но доставало и мешало сосредоточиться. Обижать большого ребёнка не хотелось, да и, может быть, своим негодованием я нарушил бы существующую традицию отношения генерала к заботе своего денщика, поэтому я довольно мягко сказал:

– Дима, расстегай и чай давай, а вот икры и прочих продуктов, которые тебе надавала Глафира, пока не нужно. И ради бога, поменяй маузер на наган – не положено ефрейтору ходить с таким оружием, тем более по вагону. Да и зря я договаривался с начальником Петроградского гарнизона, генералом Кобаловым, чтобы вам выдали кожаные куртки. Спецгруппа теперь выглядит как стая чёрных ворон. Ладно, прибудем в корпус, всех переодену в казацкую форму. Думаю, на террористов она будет оказывать большее впечатление, чем одежда авиаторов. Уже будут остерегаться покушаться на великого князя, когда рядом находятся такие орлы.

Я усмехнулся, и в этот момент раздался скрежет, Первухин вылетел из проёма дверей, как пробка у взболтанного шампанского, а я благодаря тому, что сидел, просто кувырнулся из кресла и ощутимо приложился плечом об стену купе. Ругаться матом от боли я начал уже в процессе движения. А когда выбрался из купе – прекратил. Начал озираться, пытаясь понять, в какое дерьмо я вляпался на этот раз. Окна были целые, разрушений в вагоне я не заметил. Мой денщик болтался на каком-то шнуре метрах в двух от меня. Приглядевшись, я понял, что это ремни кобуры, которые зацепились за ручку соседнего купе. Так что не зря ефрейтор нацепил маузер с болтающейся кобурой. Если бы у него была кобура с обычным наганом, то так легко от резкой остановки он бы не отделался. Летел бы метров десять, пока тамбурная дверь не выбила бы из него мозги. Но долго над этим я не размышлял, сам метнулся к двери тамбура, одновременно вытаскивая из своей кобуры кольт. Да, именно этот пистолет я выбрал из тех, которые были у Михаила Александровича. И взял, можно сказать, из-за названия (бренда). Круто носить на поясе кольт, так и чувствуешь себя на Диком Западе. Вот и сейчас, глянув из тамбурной двери, я ощутил себя героем голливудского боевика. Как будто бандиты остановили почтовый поезд, набитый золотом, и сейчас будут его грабить. Поезд имелся в наличии, бандиты тоже. А как ещё можно назвать людей, тормознувших поезд и сейчас идущих цепью с винтовками наперевес? Имелся ещё женский визг и мечущиеся по насыпи санитары. Было понятно, зарождается паника. Гаркнув матом на пробегающего мимо санитара, я его остановил и тут же спросил, не давая задуматься:

– Что там впереди по ходу поезда? Все вагоны целы? Отвечать, мать твою, генералу!

Солдатик, вжав голову в плечи, быстро затараторил:

– Ваш благородие, там ужас что творится! Взрыв был, и первый вагон в щепки. Машинист сбежал, бросив нас. Сейчас тут кошмар начнётся. Убивать всех будут! Бежать надо, ваше благородие, – в лесу эти вурдалаки нас не найдут!

И паникующий санитар махнул рукой в сторону наступающей цепи. А люди, идущие зачищать остановившийся поезд, явно были хорошо обучены – шли ровно, без суеты и криков. От таких хрен убежишь, наверняка в той стороне, куда сейчас ринется толпа, расположена засада. Скорее всего, там и пулемёт имеется. Следовало прекращать это безобразие. Я и начал прекращать. Пальнув вверх из кольта, чем остановил ещё двоих паникующих санитаров, заорал:

– Молчать! Слушай мою команду – всем под вагон! Залечь и ждать приказа.

Санитары, кроме одного, начали неловко залезать под вагон. Только белобрысый парень, потерявший где-то свою папаху, стоял и хлопал глазами. Даже по его внешнему виду можно было догадаться, насколько растерялся этот желторотый птенец. Нужно было приводить в чувство тылового санитара. Стрелять в воздух я не стал, а просто выкрикнул:

– Как фамилия, служивый?

– Худяков! – промямлил он.

– Быстро, Худяков, найди начальника поезда и передай ему мой приказ – немедленно явиться в вагон генерал-лейтенанта! Приказ ясен, боец?

– Так точно, ваш бродь!

Белобрысый убежал, а я почувствовал давление сзади. Обернулся и увидел набившихся в тамбур бойцов спецгруппы. Непосредственно позади меня стоял Первухин. Вот денщик и сдерживал какое-то время напор стремящихся выбраться из вагона ребят. Его силёнок хватило ненадолго, в конце концов, этот напор достиг и меня. Но я был этому только рад. Наконец-то появились те, кто и был мне нужен. Кто действительно мог вытащить ситуацию из реально безнадёжной. Порадовало меня и вооружение бойцов. Ребята не растерялись и выбежали не с пукалками, которые лежали у них в кобурах, а с настоящим оружием – ружьями-автоматами и с карабинами. Для меня это означало многое – во-первых, отсутствие паники и готовность отражать атаку, а во-вторых, что в спецгруппе сохранилась управляемость. Ведь ружья-пулемёты хранились в отдельном купе, ключи от которого были только у меня и прапорщика Хватова. А значит, командир спецгруппы не потерял голову, вооружил бойцов и направил их отражать нападение на санитарный поезд.

Эти мысли пронеслись в голове за доли секунды, столько же я размышлял, как отражать атаку. А когда увидел самого прапорщика, стоящего в дверном проёме коридора, ведущего ко всем купе вагона, начал отдавать приказания, и всё это прорезавшимся командирским голосом, а именно заорал:

– Всем под вагон, там рассредоточиться и приготовиться к отражению атаки. Огонь открывать только по команде. По одному пошел!

Я встал боком, пропуская бойцов. Первым на насыпь сиганул мой денщик. Я не успел его удержать, а потом подумал: «Да хрен с ним, пускай потренируется стрелять из своего маузера». Когда мимо начал пробираться Хватов, я его тормознул и приказал:

– Прапорщик, подпустите нападающих ближе, огонь открывайте метров со ста. Патронов не жалеть. Самым метким стрелкам, вооружённых карабинами, прикажите целить нападающим в суставы. Пленные, способные говорить, нам будут нужны. Всё, прапорщик, с Богом!

Когда тамбур опустел, я не стал прыгать на насыпь и залезать под вагон. Ещё чего! Такой шикарный наблюдательный пункт, как вагон, я терять не собирался. Массированного обстрела поезда нападающими я не ожидал. Их было всего-то человек сорок, а если заработают пять наших ружей-пулемётов, то через минуту нападающих вообще не останется. Но вот от шальной пули имело смысл защититься. А как? Думал я недолго, времени было очень мало, до цепи нападающих оставалось метров двести, и они уже начали постреливать. От пули рассыпалось одно из окон. Так как вагон был снаружи железный, то пока сквозных дырок в стенах не было. Но смотрел-то я не через железо, а через оконное стекло. Но защиту я себе сделал железную – схватил все подносы, имеющиеся в каптёрке проводника, и, прикрываясь ими, уселся у окна. Наблюдать реалити-шоу – отражение нападения бандитов на безоружный санитарный поезд, безопасность которого гарантировалась всеми конвенциями.

Наплевали немцы на все эти конвенции, а в том, что нападение организовал немецкий Генеральный штаб, у меня не было сомнения. И цепью шли ни какие-то там революционеры, а хорошо обученные солдаты. Всё-таки немцы действительно заслали в Питер финских егерей, и приятель, закончивший исторический факультет МГУ, не выдумывал, заявляя, что мускулами Октябрьской революции были подготовленные Германией добровольцы-финны. Другого варианта мне в голову не приходило. Не может же быть, что какая-то мифическая воинская часть, прибывшая с фронта, была брошена захватить санитарный поезд и именно в тот самый момент, когда на нем на фронт возвращался великий князь. Бред полный, не было ни у какой из оппозиционных режиму партий такого властного ресурса. А вот если допустить, что мой приятель прав, и Германия заслала в Питер организованную группу финских боевиков для расшатывания режима, то ситуация укладывается в рамки логики. Получается, что задуманный немецкими аналитиками план нападения на санитарный поезд для устранения великого князя, пытающегося навести порядок, полностью укладывался в канву событий. Чтобы такой план осуществить, нужна была боеспособная часть, спаянная железной дисциплиной. Добровольцы-финны, обученные немцами и мечтающие о самостоятельности своего княжества, для этого вполне подходили. Я принял эту мысль как единственно возможную, но дальше продлить свои размышления мне не удалось.

Представление, где я занимал самое лучшее место, началось. Грохот стреляющих ружей-пулемётов продолжался не более минуты, и наползающей на санитарный поезд вражеской цепи не стало. Может быть, кто-то из финских егерей и выжил под свинцовым градом, но сейчас лежал, даже не пытаясь поднять винтовку. Но нет, вон кто-то попытался дёрнуться, но раздался одиночный выстрел карабина, и этот рисковый парень безвольно ткнулся лицом в стерню, а его винтовка дулом в муравейник. Это послужило как бы сигналом, и несколько человеческих тел зашевелились, а потом выжившие попытались ползком выбраться из этой огненной ловушки. Но это оказалось для них фатальным. Ловушка, в которой намеревались прихлопнуть нас, оказалась смертельной для самих охотников. С железнодорожной насыпи отлично просматривалась вся территория, до самого перелеска, расположенного метрах в пятистах от остановившегося поезда. А попробуй, проползи эти пятьсот метров под огнём противника, находящегося хоть и на небольшой, но высотке. Вот и бывшим охотникам не удалось скрыться от предполагаемой жертвы.

Раздалось несколько очередей и выстрел из карабина, и все лежащие тела замерли. Я начал беспокоиться, что не получится взять ни одного пленного. Надо останавливать стрелков и начинать проверять, остался ли кто-нибудь из нападающих живой. Оставив свою наблюдательную позицию, я направился в тамбур. На всякий случай из вагона начал выбираться с противоположной от боя стороны вагона. Перед тем как спуститься из вагона, естественно, стал осматриваться и заметил подозрительное движение в лесополосе, идущей в метрах пятистах вдоль железной дороги. Когда посмотрел в бинокль, то увидел, как несколько человек, одетых в железнодорожную форму, укладывают на телегу пулемёт «максим». Эта модель была на треногах, и когда пулемёт переносили, сошки зацепились за куст. Вот момент, когда пулемёт высвобождали из объятий колючего куста, я и засёк. Ещё стоя в тамбуре вагона, я крикнул:

– Прапорщик и стрелки с карабинами, быстро ко мне.

Хорошо, что было уже тихо и никто не стрелял, поэтому меня услышали, и через минуту несколько человек начали вылезать из-под вагона. Пока люди подходили к открытой двери, я успел выбраться на щебёночную насыпь. И сразу же стал отдавать приказания:

– Стрелки, быстро в вагон и из окон огонь вон по тому леску. Из окон увидите стоящую у прогалины телегу и людей в форме железнодорожников возле неё. Окна вагона расположены высоко, и этих людей в чёрном хорошо видно. Не промахнётесь. Быстрее шевелитесь, они уже в телегу пулемёт загружают. Сейчас уедут, и потом ищи-свищи по всему лесу. Как отстреляетесь, сразу все туда, проверить не осталось ли там какой-нибудь сволочи. Хорошо если будут пленные, нам они нужны.

Когда бойцы начали забираться в вагон, я, обращаясь к Хватову, приказал:

– Прапорщик, а вы займитесь проверкой, выжил ли кто из бандитов здесь. Кроме бойцов спецгруппы используйте и санитаров, которые спрятались под нашим вагоном.

Только Хватов направился выполнять приказание, как из окон вагона раздались первые выстрелы. Естественно, я направился на свой наблюдательный пункт. Только оттуда можно было увидеть результаты огня. Результаты были хорошие. Несколько тел в черной форме лежало на траве. Две лошади этой брички бились в конвульсиях. Отправив бойцов проверять, остались ли живые у телеги, я сосредоточил всё внимание на действиях команды Хватова. Она была пёстрая, лежачие тела обходили не только бойцы спецгруппы, но и мой денщик, а также санитары передвижного госпиталя. И их было гораздо больше, чем тех, кого я отослал отлёживаться под вагоном. Народ очухался от первоначальной паники. При этом, если мои ребята подходили к телам настороженно, то санитары совершенно беспечно. Вот одному из них можно сказать повезло. Во-первых, конечно, что остался жив, а во-вторых, что обнаружил легкораненого бандита. Тяжёлых-то было много, их стаскивали к вагонам санитарного поезда, а вот тот, который мог ходить, был первый. Он не только мог ходить, но оказался агрессивным и шустрым. Когда санитар оказался рядом с ним, бандюга вскочил и саданул медбрата прикладом винтовки. Потом стрельнул в несущих раненого санитаров, крутанулся и бросился в сторону леса. Но далеко убежать ему не удалось. На его несчастье, недалеко бродил мой денщик. И ефрейтор оказался ещё более быстрым и шустрым, чем бандит. Как громадная рыжая кошка, Первухин бросился за ним, в прыжке догнал и повалил на землю. А затем над головой моего денщика замелькали кулаки – ефрейтор наказывал бандита за стрельбу в сторону санитаров. Видно, хорошо наказал, так как бандит еле двигался, когда Первухин конвоировал его, направляясь к нашему вагону.

Я решил допрашивать пленного на улице – нечего пачкать богатую обстановку купе.

Глава 16

С допросом пленного пришлось повременить. Не получалось всё делать так, как задумал. В этот раз задержка в моих намерениях была вызвана объективной причиной. Не мог же я отослать обратно начальника санитарного поезда, который явился по моему приказу. Да, санитар Худяков всё-таки его нашёл, передал распоряжение, и запыхавшийся Павел Афанасьевич встретил меня спускающегося из вагона. Грешным делом, я и забыл, что вызывал начальника санитарного поезда. Вспомнил о своём распоряжении, только когда заметил стоящего немного в сторонке санитара Худякова. Мой разговор с Павлом Афанасьевичем заключался в выяснении положения дел в подведомственном ему санитарном поезде. Пострадал ли кто-нибудь из личного состава в результате бандитского нападения? Оказывается, пострадало несколько человек. Шальной пулей убита сестра-хозяйка и ранен один из санитаров. Но самое чувствительное для санитарного поезда было то, что эшелон лишился локомотивной бригады. Да, вот именно, поезд двигаться не мог из-за отсутствия людей, способных управлять паровозом. И паровоз лишился локомотивной бригады не из-за пуль нападавших, а действий кочегара. Он сам сбежал, но перед этим убил машиниста и травмировал помощника. Помощник машиниста в настоящее время находится без сознания – негодяй проломил ему голову ломиком. И это помощнику ещё повезло – машинист от похожего удара умер на месте.

После доклада Павла Афанасьевича для меня немного прояснилось, из какого источника стало известно, что великий князь выехал из Петрограда на санитарном поезде № 157. А также стало понятно, почему эшелон просто-напросто не пустили под откос, заложив фугас под каким-нибудь мостом, а остановили поезд на равнинном участке трассы. Пусть и резко, но катастрофы не было. В этом времени ещё не принято действовать в духе партизан Великой Отечественной войны. Времена были мягче, и те, кто планировал операцию по устранению великого князя, старались избежать лишних жертв. Запланировали остановить нужный поезд с невооружёнными людьми в определённом месте (личное оружие офицеров госпиталя можно не принимать в расчёт), изъяли либо ликвидировали великого князя, и можно возвращаться на базу. Стало ясно, что пока не пришлют новую локомотивную бригаду, нам вряд ли удастся продолжить движение и добраться до ближайшей станции. Где в санитарном поезде найти хотя бы одного специалиста по паровым машинам? Поэтому у меня автоматически родилось распоряжение:

– Павел Афанасьевич, немедленно отправляйте на ближайшую станцию связных. С требованием, чтобы к нам прислали локомотивную бригаду. И посылайте не простого санитара, а целую команду с офицером во главе.

– Так точно! Разрешите выполнять?

– Выполняйте!

После ухода начальника санитарного поезда я не сразу приступил к допросу. Следовало подумать, какие сведения я хочу получить от выживших бандитов. Да, их уже было трое. Двое с ранениями средней тяжести, но ходить могли, а тот, которого задержал Первухин, на мой взгляд, даже ранен не был. Только под глазами начали образовываться синяки, но это уже поработали не ружья-пулемёты, а постарался мой денщик. Он и охранял эту гоп-компанию. Задержанные явно его боялись. Ещё бы – рыжая бестия с громадным маузером в руке. Да ещё к тому же этот страшный человек постоянно ругался, угрожал и периодически раздавал пинки сидящим на щебёнке и связанным пленным. Я про себя только хмыкнул от такой картины, но облегчать жизнь бандитам, напавшим на санитарный поезд, не собирался.

Вот глядя на сидящих у вагона пленных, я и задумался, как мне их разговорить. И прежде всего узнать, где находится их лёжка. Где их кукловоды сосредотачивают силы, чтобы в нужный момент сокрушить Российскую империю. Понятно, что вся система власти в империи сгнила и нужен только толчок, чтобы всё покатилось в тартарары, но вот этот толчок нужно купировать. И я чувствовал, что это можно сделать. Задержать процесс развала империи до окончания войны. А там уж пусть разбираются оппозиционеры с этой гнилой элитой. Но уже не будет тотальной гражданской войны, и миллионы моих соотечественников останутся живы. Конечно, этих лёжек может быть много, и пресловутый финский батальон расквартирован в нескольких местах. Но выяснив, где находится база этих егерей, можно будет понять принцип размещения и других групп боевиков. Если эти были размещены в окрестностях Петрограда, то и другие базы располагаются недалеко от города, а не на хуторах Финляндии. Если они базируются в лесах Финляндии, то там достать их будет гораздо труднее. Хоть у нас сейчас и одна страна, но местные власти княжества сделают всё, чтобы такая войсковая операция провалилась. А оппозиция поднимет такой вой, что император самолично отменит все действия против немецких диверсантов, покушающихся на его же власть. Но Николай II святой, ему и положено подставлять свои щёки, ну а я не желаю получить пулю в затылок и на удар отвечу ударом.

Распалив себя, я решил любым методом вырвать координаты базы у этих финских егерей. Если будут упираться, применю к ним средство номер три. Это так ещё в школьные времена в нашей дворовой компании назывался метод силового воздействия на клиента. В основном это было, конечно, набить морду, но вот Кузя, являющийся нашим предводителем и гуру, вычитал про древнюю китайскую пытку. Кузя называл её «карандаш». Хотя мы её ни разу не применяли, но свято верили, что эта пытка очень эффективна, если нужно узнать очень большой секрет – ибо так сказал наш гуру. Вот я сейчас был готов применить даже эту пытку, Но начать решил, естественно, традиционным способом, с человека, который показался мне самым крепким из этих троих.

Приказав Первухину подвести выбранного мною человека, я начал традиционно – спросил фамилию и имя. Но человек молчал. Он явно волновался: об этом говорили бусинки пота, появившиеся на его лбу. Задав ещё несколько вопросов, но в ответ опять получил молчание и ненавидящий взгляд этого человека. Я тоже в душе начинал его ненавидеть. Эта сволочь пришла в мою страну, и из-за его чёрных дел погибнут миллионы моих сограждан. Ярость захлестнула мой мозг, и я, выхватив кольт, выстрелил гаду прямо в ненавистную харю. Допрашиваемый упал, а я, вкладывая пистолет в кобуру, бросил Первухину:

– Давай сюда следующего!

Следующим оказался бандит, которого задержал мой денщик. В этот раз на все вопросы этот тип с заплывшим лицом отвечал мгновенно. Конечно, будешь отвечать, когда твой товарищ, проявивший твёрдость характера, лежит сейчас в метре от тебя, уткнувшись лицом в грязный щебень. Хотя, может, не это его сломало, а ефрейтор хорошо с ним поработал при задержании. Бандит понял, что в бирюльки с ним играть никто не будет. Про адвокатов можно забыть. А суды, корреспонденты и права человека остались где-то в другой жизни.

Уже первые ответы пленного многое для меня прояснили. И самое главное это то, что мои догадки были верны. Пленный оказался этническим финном, до 1914 года учился в Петербургском университете, участвовал в финском егерском движении, а в 1915 году через Швецию уехал в Германию. Там его, как и многих других финских добровольцев, записали в Прусский Королевский батальон егерей № 27, где и муштровали для выполнения особой миссии. Миссия заключалась в захвате государственных учреждений в столице Российской империи. Как объясняли курсантам инструкторы, решительные действия добровольцев разрушат гнилую Российскую империю, что позволит их родине, Финляндии, обрести независимость. Так что мотивированный был человек и идеалист. Но только он никогда не сталкивался с жуткой правдой жизни. Что его, такого правильного и образованного человека, который мечтает о высоком, о свободе своей родины – вдруг начнут бить, унижать, а в конечном счёте поставят перед выбором: или умереть, или рассказать о себе. И он рассказал, ведь ничего секретного, по его мнению, в этих сведениях не было. Наивный век, простые люди, и этот финн был продукт своей эпохи – никакого представления о психологии и методике допроса у него не было. Не бьют, не задают прямых вопросов, составляющих военную тайну, вот и хорошо, можно и поговорить на отвлечённые темы. Этот тип даже не знал метода допроса – хороший, плохой полицейский, что уж тут говорить о других способах узнать интересующую меня информацию. А я представлял, как исподволь, не задавая прямые вопросы, узнать хотя бы косвенную информацию, на основании которой можно выяснить главный секрет противника. Прапор Синицын, мой непосредственный командир в те времена, когда я служил в армии, много чего рассказывал про допросы, которые он проводил во время конфликта в Чечне. Вот я и вёл допрос по его методу. Ничего прямо не спрашивал, а забалтывал клиента, подспудно выясняя то, что меня интересовало. Так простодушный финн и рассказал, что в Петрограде он остановился в имении своего земляка. Это большое и богатое имение находилось от места нападения на поезд почти в 30 вёрстах, и финские патриоты, невзирая на плохую погоду и ночь, преодолели это расстояние за десять часов. Назвал допрашиваемый и посёлок, недалеко от которого находилась эта усадьба.

Я не знал окрестности Питера и даже не представлял, где находится этот посёлок. Да что там посёлок, для меня было загадкой даже наше местоположение. На какое расстояние от Петрограда успел отъехать поезд за один час, я мог только догадываться. Но знаток Петрограда и его окрестностей у меня был, и это водитель спецгруппы Максим. Сейчас он как лунатик ходил недалеко от вагона, под впечатлением своего первого боя. Ему по штату полагался наган, но генерал Фёдоров презентовал ему недавно разработанную самозарядную винтовку под патрон 7,62 мм, вот он с ней и ходил по кругу. Я спрашивал Хватова, как повёл себя водитель в бою. Тот похвалил парня, сказав, что вольноопределяющийся стрелял из винтовки Фёдорова чуть ли не с той же скорострельностью, как вели огонь ружья-пулемёты. После слов прапорщика я подумал, что папенькин сынок прошёл хорошую обкатку. Сейчас ещё поездит на «форде» по фронтовым дорогам, станет вообще золотым кадром.

Подозвав Максима, я начал узнавать, на каком расстоянии находится названный пленным городок от Петрограда. Увидев, как побледнел финн, понявший, что он только что раскрыл главный секрет своего отряда, я, глядя прямо в глаза пленного, добавил:

– Там, в полутора верстах от этого посёлка, находится имение «Липки», где скрывались эти финские националисты – наймиты германской военщины.

На финна страшно стало смотреть – на лице появились розовые пятна, губы тряслись, а глаза стали влажные.

Окончательно поняв, что я добился того, чего хотел, и финн стал мне не интересен. Приказав Первухину отвести этого бандита в отстойник, я занялся более важным сейчас делом – беседой с Максимом. Водитель поразил меня буквально с первой фразы, он слышал последнюю фразу, обращённую к пленному, и когда Первухин его увёл, Максим воскликнул:

– Я знаю, где находится имение «Липки». Бывал до войны там не раз. Оно принадлежит крупному финскому лесоторговцу Какинену – у отца с ним дела, ну а я одно время ухаживал за племянницей этого торгаша. Кстати, неприятный тип – про меня много гадостей Сюзи наговорил. Я отсюда туда могу на «форде» за час домчаться!

Затем водитель на секунду задумался и поправил себя:

– Ну максимум за полтора часа дотуда доеду, даже ночью.

Своими словами Максим направил мои думы совершенно в другую сторону. До этого я хотел быстрее добраться до ближайшей станции, связаться с начальником Петроградского гарнизона, генералом Кобаловым, и договориться с ним о ликвидации паучьего гнезда в имении «Липки». Наверняка на железнодорожной станции, расположенной недалеко от столицы, телефон должен быть. Вон в Малом Вереве, рядом с Гатчиной, телефон был. То есть была мысль спихнуть зачистку «Липок» на казаков, а самому двигаться дальше. А теперь я начал думать, что лучше самому наведаться в эти «Липки». Первоначально мне казалось, что люди, которые стоят у истоков этого балагана или, по крайней мере, многое знают, наверняка скроются из усадьбы, когда узнают, что нападение на санитарный поезд не удалось. А узнают они обязательно, ведь не все нападавшие уничтожены. Я лично видел, как двое бандитов, бросив свои винтовки, мешающие бежать, скрылись в лесополосе. Наверняка они направятся на свою базу, чтобы сообщить руководству, что операция не удалась. Хотя одеты они были в обычную солдатскую форму, но наверняка не будут пользоваться транспортом и постараются не показываться на глаза людям. Солдаты, двигающиеся без офицера, это очень подозрительно. Наверняка любой встречный подумает, что это дезертиры, а долг каждого подданного императора сообщить об этом в жандармерию. Так что не будут уцелевшие бандиты пользоваться транспортом, включая и гужевой. Пешком направятся на свою базу, а туда идти десять часов. И это открыто, группой, изображая воинское подразделение, совершающее марш-бросок. А это значит очень быстро – двести метров бегом, двести метров шагом. Несомненно, в этот раз сбежавшие финны будут пробираться к своей базе крадучись, окольными путями. А значит, потратят больше времени, чем когда шли на задание. Получается, что двигаясь на автомобиле, мы сможем опередить этих беглецов и взять руководство базы финских националистов тёпленькими, в ночных колпаках. Брать-то гадов будем ночью – раньше никак не получится, уже сейчас день подходит к концу.

Мысль нагрянуть на базу финских егерей так возбудила меня, что я отменил допрос третьего пленного, а Максиму приказал:

– Господин вольноопределяющийся, идите, готовьте автомобиль, сейчас будем снимать его с платформы. Надеюсь, моё распоряжение выполнено и подготовлены мостки, по которым «форд» сможет съехать с железнодорожной платформы.

– Так точно! Вчера сколотили! Я даже их испытал – несколько раз въезжал на платформу и съезжал с неё.

– Хорошо, Максим. Сейчас направлю вам в помощь людей для установки мостков. Съезжайте с платформы и подгоняйте автомобиль к этому вагону. Поедем, проведаем дядю вашей Сюзи!

Я усмехнулся и подозвал стоящего неподалёку прапорщика Хватова. Отдав необходимые распоряжения, собрался дойти до штабного вагона и ещё раз переговорить с начальником санитарного поезда. Планы поменялись, и следовало проинструктировать Павла Афанасьевича, что ему говорить властям, да и не только. Инцидент произошёл недалеко от столицы, и наверняка через несколько часов на станции высадится большой десант журналистов. Великий князь стал медийной фигурой, и любое событие, где он присутствовал, становилось новостью дня. А тем более такое, как нападение на санитарный поезд. Но прогуляться до штабного вагона мне так и не пришлось.

Со стороны узловой станции, которую мы проехали перед нападением на поезд, подъехала мотодрезина. Естественно, я пошёл в хвост нашего эшелона. Рассудив, что начальник поезда наверняка подойдёт к подъехавшей дрезине, и я смогу там с ним переговорить. Кроме этого, узнаю от подъехавших железнодорожников, не пойман ли ещё кто-нибудь из напавших на нас бандитов. Да много чего стоило узнать у местных людей – имеется ли на станции военный комендант и сколько у него в подчинении штыков, если мало, то где поблизости дислоцирована воинская часть? Кроме массы вопросов к подъехавшим железнодорожникам, стоило проконтролировать снятие с платформы грузовика. Автомобиль перевозился на железнодорожной платформе, которая была прицеплена к поезду последней. Я, конечно, думал, что в «Липках» егерей сейчас не было, они все были задействованы в нападении на санитарный поезд, но на всякий случай нужно было, чтобы к этой усадьбе начала подтягиваться военная часть. Если егерей там много и силами спецгруппы их нейтрализовать будет проблематично, то тогда добравшись до усадьбы, мы просто перекроем все проходы и будем ждать подхода воинского контингента. Так что заручиться поддержкой военных имело смысл. А чтобы не рыскать по округе, теряя драгоценное время, лучше знать, куда ехать конкретно. Вот какой план разговора зрел у меня, когда я шёл к подъехавшей дрезине.

На дрезине подъехало три человека, вот со старшим я и разговорился. Это была бригада обходчиков, и на обследование трассы их направил диспетчер. На станции уже была паника – санитарный поезд куда-то пропал, а семафор показывал, что путь занят. Эта железнодорожная ветка была одноколейная, и хотя движение здесь было не очень интенсивное, но всё равно на обеих станциях стояло по поезду ожидающих, когда освободятся пути. Что касается военных частей, то в городке, где жили обходчики, и в ближайшей округе их не было. О телефоне главный обходчик даже не слышал. Он божился, что такого чуда нет даже у начальника станции.

Когда я беседовал с бригадиром этих мобильных обходчиков, подошёл начальник санитарного поезда. Он встал скромно в сторонке, чтобы не мешать великому князю общаться с народом. А я когда обернулся, то заметил его и, тут же потеряв интерес к обходчику, повернулся к тому спиной и спросил у начальника санитарного поезда:

– Павел Афанасьевич, вы уже отправили людей вызывать помощь на ближайшую станцию?

– Так точно!

– Продублируем их! Вызовем локомотивную бригаду и с узловой станции. Пусть она дальше, но зато крупней, и там-то уж точно много специалистов. Сами туда съездите и поговорите с начальником станции. Может быть, удастся подобрать бригаду, которая войдёт в штат санитарного поезда. И самое главное – телеграфируйте начальнику Петроградского гарнизона, генералу Кобалову, что в имении «Липки» засела крупная немецкая диверсионная группа. Пускай немедленно принимает меры для её уничтожения. Великий князь с полувзводом своей охраны следует туда и постарается до подхода подкреплений не дать разбежаться бандитам. Запомните текст телеграммы?

– Так точно! Вот только всяких там Липок может быть много, нужно в телеграмме указать точное местонахождение базы немецких диверсантов.

– У вас бумага и карандаш имеются?

– Так точно! В планшетке всё это непременно лежит.

И Павел Афанасьевич похлопал по свисающей с плеча плоской сумке. На этот жест я, усмехаясь, произнёс:

– Запасливый вы, и это хорошо! Пойдёмте со мной. Я сам не знаю, где находятся эти «Липки», но моему водителю это известно, и сейчас он вам продиктует точный адрес этого места.

Когда мы подошли к платформе, на которой стоял «форд», работы по сколачиванию мостика, по которому он должен был съехать на щебёночную насыпь, уже заканчивали. Командовал всей этой работой как раз Максим. Так что мне не пришлось его искать и вызывать, он был на самом виду и кричал громче всех.

Приказал Максиму сказать Павлу Афанасьевичу, возле какого городка расположено имение «Липки» и кому оно принадлежит. Когда данные были записаны, я проводил начальника санитарного поезда до мотодрезины, стоящей метрах в двадцати. Дождался, когда он уедет, и вернулся обратно как раз к тому моменту, когда грузовик медленно начал выезжать с железнодорожной платформы. Максим был хороший водитель, и операция была проведена отлично. Наконец наш сухопутный линкор был спущен на землю, и можно было давать команду экипажу занимать свои боевые места.

Команду занимать боевые места я хотел гаркнуть, но мой порыв был прерван. И этим прозаическим человеком, не давшим зародиться первой традиции спецгруппы, был санитар Худяков. Он, как и многие другие санитары, которые не собирали трофейное оружие, помогал сооружать эстакаду, по которой съехал «форд». Вот я и думал, что эти переносчики раненых остались, чтобы понаблюдать, как автомобиль будет покидать железнодорожную платформу. А тут один из них набрался смелости, вытянулся по стойке смирно передо мной и орёт:

– Ваше высочество, разрешите обратиться?

– Ну что такое, Худяков?

– Разрешите принять участие в операции по поимке главарей бандитов. Я краем уха слышал, как их благородие господин прапорщик говорил, что как только грузовик снимут с платформы, вся группа во главе с генералом выезжает бить супостатов. Ещё он сокрушался, что бойцов маловато, а гнид может быть много. Ружья, отбитые у бандитов, нам дали, стрелять я умею и готов сразиться с супостатами. Возьмите меня, государь, на этот бой!

Предложение было интересное и меня заинтересовало. Конечно, не с точки зрения использования санитаров в бою, а для постовой службы. Если егерей в усадьбе много, то, естественно, штурмовать мы её не будем, а станем ожидать подхода подкреплений. Так вот, чтобы перекрыть подходы к усадьбе, людей катастрофически не хватало. Максим нарисовал план усадьбы, и там было пять мест, где требовалось установить посты. Из-за нехватки людей приходилось планировать одинарные посты, а это неправильно. А вот если захватить с собой санитаров, то можно организовать парные посты и ещё опорный пункт на главной дороге, где сосредоточить бойцов, вооружённых ружьями-пулемётами. Грузоподъёмность «форда» позволяет захватить с собой дополнительно несколько человек. Быстро прокачав в голове эту ситуацию, я ответил Худякову:

– Ты один такой смелый, или есть ещё санитары, желающие повоевать?

– Так точно, ваше высочество! Все, кто здесь остался, желают принять участие в аресте бандитов, поднявших руку на санитарный поезд.

– Хм… семь человек – многовато. Ну ладно, испытаем нашего «Боливара». Выдержит грузовик такой груз, значит, всех возьмём – нет, самых тяжёлых тут оставим.

Я усмехнулся и скомандовал стоящему неподалёку Хватову:

– Прапорщик, начинайте посадку спецгруппы в автомобиль. Когда бойцы группы рассядутся, в свободном пространстве кузова размещайте добровольцев. На свободной лавке все не поместятся, так что пошлите людей за матрасами – на них пару часов посидят, ничего страшного.

Вот такого вида подготовка продлилась почти час, и мы смогли выехать, только когда стало темно. Наш «Боливар» выдержал повышенную нагрузку на свои оси. Правда, даже мне, сидевшему в кабине, было слышно жалобное повизгивание рессор при преодолении любой неровности дороги. Так как было темно, и автомобиль был перегружен, я приказал Максиму не гнать. Поэтому двигались мы не очень быстро, но меня это устраивало. Это раньше мне хотелось как можно быстрее взять за горло резидента немецкого Генштаба, а подумав, я решил провести операцию без всяких внешних эффектов. Нахрапом действовать с такими людьми не стоило. Бампером выбивать ворота, а потом с криками и стрельбой носиться по имению, это мальчишество, недостойное великого князя. Я не комиссар, а со мной не революционные матросы-анархисты, поэтому работать будем тихо и аккуратно. Нет, мы пойдём другим путём – оставим автомобиль у крестьянской избы, стоящей метрах в ста от центральных ворот имения, затем бойцы спецгруппы проникнут на территорию усадьбы и всё там разведают. А в это время санитары под моим руководством будут оборудовать опорный пункт, на случай, если в усадьбе много егерей и их придется сдерживать до подхода подразделения, высланного генералом Кобаловым.

Ехали мы долго и далеко не час или полтора, как обещал Максим. Была глубокая ночь, когда мы подъехали к крестьянскому дому, где я, руководствуясь планом местности, нарисованным Максимом, наметил устройство опорного пункта. Когда водитель выключил двигатель автомобиля, даже в кабине стал слышен яростный лай собаки. А когда я вышел из автомобиля, к гавканью собаки присоединились людские крики, а затем женские причитания. Это бойцы спецгруппы так договаривались с хозяевами дома использовать его в качестве опорной базы нашей операции. Ругнувшись про себя, я поспешил к месту этого человеческого конфликта. Успел вовремя, чуть-чуть не пролилась кровь. Не человеческая, конечно, а собачья. Унтер Угрюмов уже достал нож, чтобы прирезать гавкающую псину. Собаке ешё повезло, что её просто-напросто не пристрелили. Ребята в спецгруппе хоть и были суровые и без сантиментов, но приказ чтили. А я перед посадкой в «форд» запретил шуметь раньше времени. Вот унтер и исполнял приказ не стрелять – решил просто заколоть надоедливую собаку. Женщина, по-видимому, жена хозяина дома, при виде такой картины билась в истерике. Самого хозяина два дюжих бойца держали за руки.

Я, естественно, наорал на бойцов спецгруппы, показал кулак прапорщику, а потом извинился перед хозяином дома. На него, конечно, произвела впечатление моя форма генерала и обращение бойцов к её носителю – ваше высочество, но всё равно хозяин стоял хмурый и молчал. Но тогда я дал ему целую горсть серебряных рублей, заявив при этом:

– Это компенсация за использование вашей усадьбы в государственных целях. Если наша операция по обезвреживанию государственных преступников затянется, или вы понесёте ущерб, то я всё это компенсирую. И кроме этого, премирую ещё вот этой монетой.

И показал мужику золотой червонец.

Воздействие этой моей речи было поразительным. Из бандитов, которые ночью ворвались в его дом, мы сразу стали дорогими гостями. А когда я сказал, что мы приехали арестовывать государственного преступника – хозяина имения, которое находится напротив его дома, то из мужика полилась информация как из ведра. Чувствовалось, что очень не любил он этого финского лесоторговца. Когда я сказал о цели нашего приезда сюда, то в принципе и рассчитывал на такую реакцию. Заложить богатого соседа, да это святое для подобных людей. Вот только фильтровать базар мужика приходилось тщательно. Все гадости, которые говорились о соседе и о его семье, я пропускал мимо ушей, а существенной информации было не так уж и много. Да по существу только две вещи в рассказе мужика меня заинтересовали. Первое это то, что на территории имения летом выстроили несколько бараков, и во-вторых, это то, что свояк нашего хозяина служит в имении сторожем. На вопрос, для кого, по его мнению, выстроены эти бараки, мужик ответил:

– Да выслуживается чухонец перед властями. Построил бараки и отдал часть территории имения армии. Теперь там проживают и тренируются солдаты. Думает этим задобрить своего чухонского бога. Но всё равно, как был этот Марти сволочь, так и остался. Правильно власти им заинтересовались – не любит он нашего царя и матушку Россию.

– А ты любишь царя и отечество?

– Жизнь положу за помазанника Божьего!

– Ну, тогда помогай нам, Спиридон. Пойдёшь с моими ребятами в имение и уговоришь своего свояка помочь государевым людям. Да вообще-то я сам тоже дойду до имения – пообщаюсь с твоим свояком.

Как оказалось, это была умная мысль. Сам Спиридон вряд ли смог бы уговорить помочь пришедшим вместе с ним солдатам. Не уважал он свояка и со своего положения, служителя большого господина, относился к нему пренебрежительно. А вот я смог уговорить сторожа имения помогать государевым людям, правда, стоило мне это ещё одного золотого червонца (лошади по нынешним временам). Помощь эта в первую очередь заключалась в сведениях, сколько человек сейчас находится в имении, кто и где располагается. Информация поразила меня в самое сердце. Ещё бы не поразить: по словам сторожа, в бараках проживает более трёхсот солдат. Было больше, но позавчера из одного барака убыла группа солдат, на какие-то там манёвры. Ещё, по словам сторожа, все солдаты были какие-то странные – матом не ругаются, не сорят, к бабам гулящим в самоволку не бегают. Сторож ещё долго рассказывал про странности солдат, а я ушёл в себя и первая мысль, которая вспыхнула в мозгу: «Ну, Миха, ты попал!» Это уже потом я начал перебирать варианты действий, а их приходилось придумывать. Предусмотренный ранее вариант – удерживать здесь егерей до подхода подкреплений, никуда не годился. По причине того, что завтра должен освободиться большой барак – Марти дал распоряжение рано утром запереть собак в вольере. Ведь подъём в связи с убытием в другое место у солдат предстоит ранний, и они могут выйти из барака. А в восемь часов утра должны приехать уборщики, которые будут наводить порядок в казарме и на прилегающей территории. Хотя эта часть имения и была огорожена, но забор был хлипкий, и собаки туда часто забирались.

Получив всю эту информацию, я встал перед выбором: или, как «Варяг», погибнуть под волнами атак финских егерей, или выпустить этих крыс пожирать мягкое нутро российской столицы. Понятно, что если спецгруппа попытается задержать егерей до подхода подкреплений, то её сметут за одну атаку. Не помогут даже ружья-пулемёты. Егеря хорошо подготовлены, и их не испугает свист пуль над головой. Пропустить уходящих из такой шикарной ловушки, хорошо подготовленных бойцов, которые по существу и сделали Октябрьскую революцию – невозможно. Ведь именно сейчас можно решить все будущие проблемы, как свои, так и страны. Сейчас в этих «Липках», скорее всего, сосредоточены основные силы, подготовленные немцами, чтобы расшатать обстановку в моей стране. Конечно, это не весь батальон финских егерей, но скорее всего самая подготовленная его часть. Это те финские добровольцы, с которыми немецкие инструкторы начали работать больше года назад. Остальных, скорее всего, ещё обучают. Но если сейчас удастся обезвредить эту самую обученную часть егерей, то Германия не сможет восполнить их потерю. Времени и сил не хватит. А если Германия упустит возможность развалить Россию в 1917 году, то это всё, это наша победа. Может быть, сегодняшнее моё решение стоит всех тех дел, которые мы с Кацем успели натворить в этой реальности. Думай, голова, думай!

Глава 17

Мозговой штурм и воспоминания о прошлой реальности принесли свои плоды. Мой алгоритм действий в этой непростой ситуации начал вырисовываться. Я вспомнил одну фантастическую книгу о финской войне, которую прочитал пару лет назад. По сюжету там был тоже попаданец, были так же, как и здесь, финские егеря, и их силы многократно превосходили подразделение, которым командовал герой книги. Его ребята просто подожгли казармы, в которых ночевали финны. А кто нам мешает сделать так же? Егеря спят, сторож уберёт собак и проводит бойцов к казармам, Угрюмов или Сидоров вполне способны снять часового, а потом другие бойцы обливают бараки бензином, бочка которого стоит в кузове «форда», и эти деревянные бараки загорятся как факелы. Вот тут ружья-пулемёты будут очень действенны – хрен кто выберется из пылающих казарм под их огнём. Ладно, выхода нет, будем так и действовать. С егерями всё ясно, но если поднимется шум, то их хозяева сбегут. Конечно, можно поджечь и здание самой усадьбы, но обложить её, чтобы никто не убежал, проблематично. Во-первых, она каменная и быстро не разгорится, а наличными силами все щели не перекроешь. Во-вторых, в этом главном здании имения сидят главные пауки, которые многое знают. Если удастся захватить их и допросить, то вся паутина операции немецкого Генштаба «Октябрь-17» будет как на ладони. Вот тогда можно будет открывать шампанское и начинать жить, как настоящий великий князь. Высылка в Пермь уже грозить не будет, и можно будет расслабиться. Но для этого придётся самому повоевать. Вернее, взять на себя захват обитателей главного дома усадьбы. И придётся делать это малыми силами. Отвлекать людей от основной задачи ни в коем случае нельзя. Сорвётся поджог казарм егерей, сорвётся и арест их хозяев.

Наметив первоочередные задачи, я вышел из теоретических размышлений в реальный мир и смог воспринимать слова сторожа. А он говорил в этот момент, какой его хозяин самодовольный индюк, а гости, которые недавно приехали, вообще нерусские сволочи. Один из них, гуляя вчера по парку, влез в собачье дерьмо, и так раскудахтался, что уши вянут. По-русски еле говорит, а матом шпарит, дай боже. Сторожа обозвал каким-то «унтерменшем», как будто это он нагадил, а не хозяйские собаки. Естественно, информация о проживающих в господском доме людях меня заинтересовала, и я уточнил:

– Иван Семёнович, а сколько гостей сейчас проживает в хозяйском доме?

– Один вчерась приехал, а двое уже с месяц здесь живут. Все они земляки хозяина и балакают между собой по-чухонски. Православному и не разобрать их тарабарщину.

Количество людей в доме меня порадовало – считая с хозяином четверо мужчин. Если действовать неожиданно и быстро, то всех их можно задержать. И много бойцов для этого не нужно. Да вообще можно обойтись без людей прапорщика Хватова. Пускай его ребята занимаются егерями. А с хозяином имения и его гостями я сам разберусь. Возьму с собой Первухина (он показал себя ловким и сообразительным парнем) и парочку санитаров поздоровей. Вроде среди них есть два бугая, вот их и возьму с собой. Наверняка они, как пластуны и стрелки, не особо хороши, а вот в свалке, думаю, неплохи. Такого хрен свалишь принятыми сейчас приёмами, а если он попадёт своей лапищей, то мало не покажется. В общем-то, свалки, конечно, допускать нельзя. Если задерживаемые только дёрнутся, нужно всадить такому нервному пулю в ногу и не морочить себе голову. Говорить сможет, и ладно, нечего с этими диверсантами рассусоливать о правах человека. А санитары тут как раз и пригодятся.

Приняв все свои рассуждения за программу действия, я тут же начал командовать. И первое распоряжение отдал как раз сторожу, прервав его на полуслове:

– Иван Семёнович, ты, наверное, уже понял, что мы государевы люди и выполняем здесь важное задание. Твой хозяин враг России и императора и собрал в своём имении таких же врагов. В бараках живут никакие не русские солдаты, а нанятые немцами финские социалисты, ненавидящие православие. Но Бог стоит за истинную веру и указал, где найти этих лиходеев. Указал он, как их уничтожить. Только огонь может очистить мир от скверны. Ты, как любящий своё отечество, должен нам помочь! Во-первых, убрать всех собак в вольер, во-вторых, незаметно провести прапорщика и его людей к казармам, ну а в-третьих, помочь задержать хозяина и его гостей. Для этого постучишься в дом и вызовешь привратника или ещё кого-нибудь, кто отвечает за двери дома. Дальше мы сделаем всё сами, ты только не мешайся. Если всё сделаешь правильно, я тебе буду благодарен вот этим.

Я показал сторожу два золотых червонца. У него даже челюсть отвисла от увиденного богатства. Посчитав, что клиент созрел, я спросил:

– Так как, Иван Семёнович, готовы вы нам помочь?

– Да я завсегда, ваше высокоблагородие! За Россию любому чухонцу пасть порву! Нехристи окаянные! Да я сам дровишек подкину, чтобы выжечь эту заразу!

– Ну, хорошо! Тогда сейчас идёшь и загоняешь всех собак в вольеры. Затем возвращаешься и поступаешь в распоряжение прапорщика. Давай, Иван Семёнович, поторопись. Нужно всё успеть сделать до первых петухов.

Когда сторож ушёл, я подозвал прапорщика Хватова и изложил ему свою идею о нейтрализации спящих в данный момент финских егерей. Наверное, с полчаса мы с прапорщиком обсуждали этот вопрос. Была масса узких мест в моей задумке. И если всё гладко было, когда я планировал совершить поджог казарм со спящими егерями, то обсуждение этого вопроса выявило массу трудностей. Начиная с доставки бочки с бензином к казармам и кончая расстановкой стрелков. Бочку мы решили довезти почти до казарм на грузовике, а уже там, разлив его по вёдрам, донести до стен этих сооружений. По команде бойцы должны были вылить бензин на стены и бежать на огневые позиции. Казармы стояли близко друг от друга, и сначала я мучился от того, что невозможно разместить стрелков, чтобы они контролировали все окна казарм. Но прапорщик меня успокоил, заявив:

– Так это хорошо, что бараки расположены очень близко друг от друга. Разместим стрелков, вооружённых автоматическим оружием, с торцов зданий, напротив дверей, и они смогут держать под огнём не только вход, но и промежутки между казармами. К тому же в этих огненных коридорах температура будет зашкаливать, и егеря, выпрыгнувшие из окон, какую бы они выучку ни имели, бросятся вон из этой ловушки – прямо под огонь наших стрелков.

Прапорщик, конечно, возбудился от перспектив такого боя, но головы не потерял и предлагал весьма разумные вещи. Когда появился сторож, планы были уже согласованы, часы сверены, прапорщик проводил инструктаж своей части команды, ну а я вдалбливал, что нужно делать, людям, которые вместе со мной пойдут потрошить господский дом. При этом Первухин сразу понимал, что от него требовалось, а вот здоровякам санитарам приходилось всё разжёвывать. Когда подошёл сторож, я и ему минут десять вдалбливал, что говорить слуге, который глубокой ночью подойдёт открывать дверь. А это должно было произойти в четыре часа ночи. Именно на такое время я назначил начало операции. Мы должны были начать в четыре, а прапорщик через десять минут. Ещё по службе в армии я знал, какое мутное состояние испытывает часовой именно в это время своего дежурства. Не зря это называется – собачья вахта. Кстати, участвовать в аресте хозяина имения напросился и Спиридон. Наверняка посчитал, что ему от этого тоже что-нибудь обломится. У него на лице было написано, как он желает порыться в вещах финского лесоторговца. Я разрешил Спиридону поучаствовать в задержании государственного преступника по одной простой и довольно циничной причине – если какому-нибудь финну удастся применить оружие, то чем больше мишеней, тем лучше. И вполне вероятно, целить он будет в одетого в гражданку Спиридона. Мы-то все в военном, а человек в гражданском наверняка из охранного отделения, а значит, самая опасная фигура. Вот с такими мыслями я и разрешил Спиридону нас сопровождать.

Мы, в отличие от ребят прапорщика Хватова, ожидали начало операции в комфортных условиях – по приглашению Спиридона пошли пить чай в его дом. Там никто не спал, даже дети хозяина. Трое ребятишек начали бесцеремонно приставать к великому князю. Слава богу, у меня было чем их занять. В кармане я по совету доктора (чтобы заглушить приступ язвы) всегда носил с собой коробочку с французскими леденцами – монпансье. Вот я и откупался от этой шумной братии леденцами. Хорошо, их было много и хватило до прихода в дом сторожа. А после этого уже было не до монпансье – я оставил коробочку детишкам и вслед за своим воинством вышел из дома – лафа кончилась, нужно было и нашей группе начинать действовать.

Ровно в 4-00 сторож начал дубасить по входной двери особняка. Электрическим звонком сторож не воспользовался, хотя в этом богатом доме он и был. Нужно было действовать естественно, а сторож, впрочем, как и другая обслуга и приходящие местные жители электрическим чудом не пользовались. Я уже начал волноваться, что входную дверь долго не открывают. Но в 4-04 щеколда щёлкнула, дверь распахнулась, и перед нами предстал заспанный мужик в нижнем белье с начёсом. Он ещё ничего не успел сказать, как рядом оказались два дюжих санитара. Кротов заломил его правую руку, а Петров, схватив за левую, не дал выпасть керосиновой лампе. Затем в дело вступил я. Приставив кольт к бороде мужика, я гаркнул:

– Полиция! В доме скрываются опасные преступники! Быстро говори, где ночуют приехавшие в гости трое мужчин?

– В-в-в гостевых спальнях!

– Где они расположены?

– На втором этаже.

– Пойдём, покажешь. Давай-давай, не тормози!

Неосознанно я использовал сленг XXI века, но мужик меня понял. Поняли и санитары, они после моих слов отпустили руки бородача, и тот, повернувшись, засеменил вглубь дома, к лестнице, ведущей на второй этаж. Я пошёл следом, не убирая кольт в кобуру, ну а за мной шли остальные. Колоритнее всех в этой цепочке выглядел Первухин, вернее его маузер.

Когда уже поднимались по лестнице, я спросил у бородача в кальсонах с начёсом:

– Где ночует хозяин?

– Тоже на втором этаже в большой спальне.

– Сначала покажешь, где ночуют гости, а затем проводишь меня к спальне хозяина. Понял?

– Так точно, ваше благородие! Только хозяин в спальне не один, у него сегодня на ночь Манька осталась.

– Ну, ничего, устроим им побудку!

Эту шутку я произнёс, когда мы уже были на втором этаже и встали у неприметной двери. На мою шутку бородач ткнул пальцем в сторону двери и сказал:

– Вот тут ночует самый старший из гостей.

Я тут же скомандовал:

– Кротов, и ты, Спиридон, за дело и действовать, как мы договаривались.

А нашему сопровождающему сказал:

– Веди к следующей спальне.

Дверь в неё была рядом. Туда я направил Петрова и сторожа. Около следующей двери настала очередь Первухина. Хотя он и пошёл один, но в успехе этого задержания я нисколечко не сомневался. Один маузер чего стоил – кого хочешь напугает, это тебе не трехлинейки, висящие на плечах санитаров. Они и обращаться с ними не умеют, тем более в темноте и стесненных условиях. К хозяйской спальне я подошёл, сопровождаемый только бородачом.

Всё это время я вслушивался, ожидая начало пальбы возле казарм егерей и, естественно, пробуждения их хозяев. Но всё пока было тихо. «Чётко мы работаем», – подумал я и перед последним броском достал часы-луковицу, чтобы понять, сколько осталось времени до начала операции прапорщиком. Было уже 4-09, и вот-вот начнётся большой кипеж. Действовать нужно было быстрее, и я, уже ни о чём не думая, ногой долбанул по двери спальни хозяина этого дома. Ворвался туда в стиле боевиков моего времени с воплем:

– Лежать, полиция!

Я ожидал абсолютно тёмного помещения, растерянных, голых и трясущихся от страха мужчину и женщину, но всё выглядело несколько иначе. Голая женщина, лежащая на кровати, была, её освещала керосиновая лампа, стоящая на небольшом столе рядом с громадной лежанкой (в XXI веке я бы сказал сексодромом). Мужчина тоже был, но он был одет в халат и сидел за столом, тупо уставившись на большую и почти пустую бутылку «смирновской» водки. Женщина, по-видимому, была сильно пьяна, коль не прореагировала на грохот распахиваемой двери, крики и моё появление в этом гнёздышке любви. А вот мужчина, оторвав свой взор от созерцания почти пустой бутылки водки, повернул голову с оловянными глазами в мою сторону и прошипел:

– Пош-ш-ёл, сука!

Пришлось подскочить к этой пьяной твари и провести фирменный хук слева – правая рука была занята кольтом. Но всё равно я её задействовал. Конечно, не стрелял, а просто ткнул дулом в противную рожу. Этот завершающий удар опрокинул пьяного финна вместе со стулом на пол, и оттуда начало доноситься противное хрюканье. Я брезгливо оглядел картину разгрома, валяющуюся на лежанке голую женщину и крикнул стоящему позади бородачу (пришлось повысить голос из-за стрельбы в районе казарм):

– Сдёрни вон ту тонкую штору и свяжи валяющейся твари руки. Сзади свяжи, чтобы этот урод своим поганым ртом не смог дотянуться до узла.

Пока бородатый мужик снимал тюль, я обыскал задержанного лесоторговца. Казалось бы, что обыскивать одетого в халат голого мужика, что можно найти, если в халате нет карманов? Но я нашёл, и весьма интересную вещь. У валяющего на полу пьяного типа на щиколотке был закреплён мешочек, в котором лежал ключ. Естественно, у меня в голове сразу же возникла мысль, что это ключ от сейфа. А спрашивается, какой ещё ключ мог носить в потайном месте богатый человек? Но прежде чем начать поиск сейфа, я проконтролировал, как бородач связал руки лесоторговцу. А затем приказал увести, а если не сможет ходить, то утащить куда-нибудь подальше от моих глаз голую бабу, валяющуюся на лежанке. Казалось бы, абсолютно пьяная женщина пробудилась, как только бородач попытался стащить её с кровати. Она, наоборот, вцепилась в него и повалила на себя. Я чуть не расхохотался, когда она впилась в мужика страстным поцелуем. Ему повезло, что он был бородат, а так точно бы остался засос. На этот страстный поцелуй у женщины ушли последние силы, ибо потом она стала безвольной куклой. Безвольно, но сама слезла с мягкого подиума, безропотно натянула на себя поданный бородачом сарафан и, подталкиваемая им, побрела к выходу из спальни.

Как только они вышли, я начал обследовать комнату в поисках сейфа. Но его здесь не было. Обозлённый безрезультатностью поиска, я пнул начинающего приходить в себя лесоторговца и злобно спросил:

– Где сейф, сука?

В ответ тот что-то промычал. Я пнул его ещё раз и для закрепления эффекта вылил на его голову воду из графина, который взял со стола. После чего снова спросил:

– Говори, где сейф, зараза! А то будет совсем больно!

И сразу же наступил на кисть лесоторговца, которая торчала из-под тюли, связывающей ему руки. В этот раз финн пробормотал более отчётливо:

– В кабинете за моим креслом.

Ну что же, это был хороший знак – финн был не упёртый фанат, и с ним вполне можно было работать. Когда протрезвеет, как миленький выложит всё, что ему известно о той паутине немецкой агентуры, которая опутала столицу Российской империи. Конечно, этот денежный мешок вряд ли много знает, но вот его гости наверняка профессионалы тёмных дел. Воспоминание о гостях лесоторговца сразу направило мои размышления в другую сторону. Вопрос о сейфе ушёл на обочину. Главной теперь была судьба всей операции. С группой прапорщика в принципе было всё ясно по багровым бликам на оконных стёклах, не говоря уже о звуках стрельбы. Наверняка у Хватова всё идёт по плану – казармы горят, а счастливчиков, которым удалось выбраться из адского пламени, отстреливают. Вот как обстоят дела с задержанием руководителей боевиков, уничтожаемых сейчас спецгруппой, я не знал. Поэтому, не обращая уже внимания на сидевшего на полу и так не протрезвевшего окончательно финна, я открыл дверь спальни и выглянул в коридор. Об освещении можно было не задумываться. На месте казарм разгорелся такой костёр, что даже в спальне хозяина было всё видно без лампы, хотя окна этой части дома смотрели от гигантского костра в противоположную сторону.

Действительно, в коридоре было довольно светло, и, наверное, у сидящих на полу задержанных было ощущение, что они находятся в предбаннике ада. Красноватый свет пламени, льющийся из единственного окошка, и злобный цербер, прохаживающийся рядом с ними, этому положению соответствовали. Особенно когда этот страшный человек раздавал болезненные пинки вжавшимся в стены задержанным. Видно было, что они боялись этого человека. Санитар Кротов за очень непродолжительное время сумел внушить у прошедших многое профессионалов страх перед ним. И это было хорошо – моя инструкция выполнялась добросовестно. Уже сейчас можно было начинать допрос, пользуясь методом доброго и злого полицейского. Естественно, я буду исполнять роль доброго полицейского, которому, чтобы спастись от побоев злого, задержанные должны выкладывать секреты. Тут только не зарваться – не требовать, чтобы рассказали всё и сразу. Выдавил какие-нибудь сведения, дай подследственному передохнуть от побоев жаждущего крови злого полицейского. Тут главное создать у допрашиваемого условный рефлекс – выдал вроде бы незначительный секрет, получи послабление и какое-то время жизнь без боли и мучений. Ничего не сказал – злой полицейский этому только рад, наконец-то ему можно будет насладиться болью и мучениями подследственного.

Глянув на задержанных, являющихся, скорее всего, германскими агентами, я решил начинать допрос, не дожидаясь, когда всё окончательно прояснится с результатом действий спецгруппы. Ковать железо нужно было, пока оно горячо. А задержанные, несомненно, были предводителями финских егерей. И они вроде бы уже дошли до нужной кондиции. Передержишь, и у профессионалов тайных операций начнёт работать вбитая в них выучка, тогда намного трудней будет добиться нужной информации. Но для допросов нужно было хоть как-то подготовиться. Да и вообще мне абсолютно не хотелось проводить допросы в спальнях, тем более когда где-то есть кабинет хозяина. Вот я и начал распоряжаться. И в первую очередь, чтобы обеспечить свои тылы, приказал:

– Петров, и ты, Спиридон, идите вниз, наведите порядок и успокойте прислугу, а то уже там бабы орать начали. А вы, Иван Семёнович, проверьте, что творится у дома, а затем сходите к горящим баракам. Узнайте, как там дела. Только будьте осторожны, там всё ещё стреляют.

Действительно, со стороны горящих казарм всё ещё раздавались выстрелы. Правда, уже редкие и преимущественно одиночные, стреляли санитары из трофейных трёхлинеек. Очередей ружей-пулемётов и карабинов слышно не было. Ещё Иван Семёнович не ушёл, как я опять начал раздавать приказания:

– Ефрейтор, спрячь свой маузер и проверь, что находится дальше по коридору. Там должен быть кабинет хозяина.

Кабинет оказался через дверь от спальни лесоторговца. Меня это порадовало – не нужно было перетаскивать задержанных для допроса в другое место. Переходи в кабинет и начинай прессовать этих чёртовых финнов. А я уже не сомневался, что задержанные относились именно к этой национальности. Акцент присутствовал у всех, это я понял, когда прямо в коридоре выяснял у каждого его имя и фамилию.

Я перебрался в кабинет лесоторговца, а он сам и его гости остались в коридоре под охраной моего денщика и санитара Кротова. Следовало пообвыкнуть в комнате, где предстояли допросы финских националистов. Не сломаю их сейчас, то потом это будет сделать гораздо труднее. К тому же это будет делать уже другой человек – мне по-любому нужно уезжать на фронт. Привлечённый чиновник из охранного отделения, несомненно, будет профессионалом, знающим своё дело, но и финны знают, как вести себя с такими следователями. И как не раз бывало в Российской истории, добьются адвокатов, привлекут либеральную общественность и в итоге суд примет решение осудить их на высылку куда-нибудь в Тобольскую губернию. Где они будут в спокойных условиях готовиться к новым пакостям против Российской империи. А со мной такие шуточки не пройдут – я знаю, к каким жертвам может привести такой либерализм. Поэтому если задержанные финны начнут юлить, тянуть время и утаивать информацию о сотрудничестве с немцами, то прикажу их расстрелять, да и всё. Задержанные это чувствуют, поэтому и ведут себя так пришибленно. Никаких протестов на незаконное задержание и плохое обращение, когда их опрашивал, не услышал.

Когда оказался в кабинете лесоторговца, то многие вещи, которые собирался делать немедленно, вылетели у меня из головы. Я увидел телефонный аппарат. Вернее, стоящую у стены стойку из дорогущего чёрного дерева с висящей на ней телефонной трубкой из слоновой кости. Нелепое, надо сказать, зрелище, но эта нелепость могла меня связать с внешним миром. Как пользоваться этой прародительницей телефонных трубок, я представлял – не раз в последние недели связывался в Питере с нужными мне абонентами. Естественно, я бросился к этому аппарату, как путник в пустыне к колодцу со столь вожделенной водой. Но остатки разума я всё-таки сохранил, и перед тем как схватить трубку подумал: «А кому и куда ты собрался звонить?» Внутренний голос ответил: «Кацу, конечно!» В голове сразу же начался диалог между разумной частью мозга и восторженно-безрассудной:

– И что ты ему можешь сказать в 4-40 ночи? Что на тебя очередной раз напали, и ты опять избежал глубокой задницы? Ну, повздыхаете по телефону, опять начнёте рассуждать об инертности истории, что, устранив главный раздражитель, она пытается вернуться в старое русло. Толку-то от этой болтовни?

– Толк есть! Предупреждён, значит, вооружён! А если Кац приедет сюда, то его светлая голова разберётся во всей этой мутной истории.

– Ага, как же, разберётся! Да этот интель даже по физиономиям допрашиваемых немецких агентов, разваливающих его страну, дать не сможет. Предоставь ему материал, тогда он выводы и сделает. Не его это дело (научного работника), выбивать показания. А ты можешь, вот и займись этим делом. Дай парню хоть эту ночь поспать спокойно. К тому же ты даже не знаешь, куда звонить. Он может ночевать где угодно, и у тебя в особняке, и у себя в квартире с невестой, а там телефонного аппарата нет. Конечно, последнее сомнительно, но вдруг противный запах плесени из квартиры выветрился. Да даже в Смольном институте может ночевать – ведь особняк выделили его комитету, и Кац собирался начинать работы по его обустройству. А если он уже нанял людей, то даже ночью (чтобы не терять время днём) может остаться в институте и проверить, что те наработали.

Рассуждение о Смольном институте перевело мои мысли на проблему финансов. Мы с Кацем недавно обсуждали вопрос – на какие средства будем обустраивать наш будущий штаб контрреволюции. Денег катастрофически не хватало. Когда я уезжал, в нашей кассе имелось чуть больше трёх тысяч рублей, и они таяли с сумасшедшей скоростью. Только участие в финансировании КБ Федорова сожрало больше трёх тысяч рублей, а предстояло ещё давать гигантские суммы на производство катюш и напалма. Было бы совсем плохо, если бы мой управляющий всё-таки не выполнил своё обещание собрать деньги на производство нового оружия. От денег, которые мне передал Пётр Филимонович, осталось хорошо, если десятая часть – остальные мы с Кацем уже жахнули на наши весьма затратные начинания. Оставалось ждать, когда английский посол выполнит свои обещания. Ещё я собирался поклянчить деньги у Николая II, а если отжать денег у императора не получится, то взять деньги в кассе корпуса. Многие комкоры и командармы так делали, и у них это прокатывало. А я если возьму, то не для себя, а на общее дело, поэтому и считал, что в данной ситуации это допустимо. Но ещё более допустимым я посчитал конфисковать средства у лесоторговца. А что, ключ от сейфа нашёл, а если в доме имеется такое хранилище, то в нём должны быть и деньги. По крайней мере, на оперативные нужды такого крупного оптовика. Пусть и не очень много, но нам с Кацем и это сгодится.

Поиск сейфа не занял много времени. Этот весьма солидный железный монстр стоял между книжными шкафами в выемке стены. От взгляда постороннего человека его скрывала плюшевая занавеска. Когда я при свете керосиновой лампы рассмотрел этот сейф, то порадовался, что обнаружил ключ от него. Без ключа пришлось бы взрывать полдома, чтобы вскрыть этого монстра. А так, сделав два поворота ключа, я чуть не потерял рассудок от радости. Деньги были, и не просто деньги, а огромные. Я чуть не побежал обратно к телефонному аппарату, обзванивать те места, где мог ночевать Кац. Но вопрос, какая же сумма привалила нам с Кацем, меня остановил. Я начал считать. Но так как я не маньяк денег, мне это дело быстро надоело. Я просто пересчитал пачки «катек» (100-рублёвые купюры с изображённой на них Екатериной II) и успокоился. Подумал: «Пусть Кац считает остальную мелочёвку. Я своё дело сделал – обеспечил смазкой его хитроумные задумки. На эти деньги он сможет создать и содержать хоть две фейковые партии и на пару дивизионов катюш тут хватит. Соберу всё это в мешки и отвезу в Смольный. Пусть в кабинете, где в моей реальности сидел Ленин, Кац сам считает эти деньги. Символично получится – деньги, которые выделили немцы на развал Российской империи, пойдут на дела, которые способствуют укреплению этой самой империи». Я был уверен, что это именно немецкие деньги. Не может у лесоторговца на оперативные нужды его бизнеса лежать такая сумма наличности. В банке может быть, а в домашнем сейфе нет. Чтобы гигантская сумма в несколько сотен тысяч рублей лежала дома, не принося процентов, это было противоестественно для капиталиста, а для националиста, служащего чужой стране, для развала империи, угнетающей его нацию, было понятно. И, естественно, подлежало конфискации. Решив для себя этот вопрос и насладившись видом денег, которые помогут сдвинуть дышло истории в нужную сторону, я закрыл сейф, положил ключ во внутренний карман френча и направился сдвигать это самое дышло.

Глава 18

Лесоторговца я решил пока не допрашивать – его совсем развезло, он даже ходить не мог. Разлёгся в коридоре, как шпала в халате, и отравлял воздух своими миазмами. Если прямо сказать, противно было говорить с этой воняющей кучей дерьма в халате. Хотя я и понимал, что может быть, зря это делаю. Вполне вероятно, что у этого финна самоконтроль сейчас ослаблен и без особых усилий из него можно выжать всю информацию, которой он обладает. Но не лежала у меня сейчас душа смотреть на пьяную, слюнявую физиономию. Поэтому я начал с финна, которого задерживали Кротов и Савелий. Вроде бы тот был уже морально сломлен и боялся санитара. Вот этот его страх я и хотел использовать – поставить Кротова позади финна и так проводить допрос. Но перед этим мне захотелось ошеломить финна, а именно своей грубостью и злостью. Пусть думает, что это Кротов добрый полицейский, а его начальник вообще садист.

Взяв стоявший у письменного стола стек, я попробовал стегнуть себя по бедру – было довольно чувствительно. После этого открыл дверь кабинета и приказал Кротову ввести задержанного Тилерсена. Когда Кротов втолкнул финна в кабинет и закрыл дверь за собой, я подскочил к задержанному агенту и хлестанул стеком по его связанным сзади рукам. Он даже ойкнул от неожиданности и боли. А я прямо в его ухо начал орать:

– Ну что, попался, сука! Я из тебя все жилы выну за нападение на санитарный поезд. Говори, гад, сколько егерей 27-го Прусского Королевского батальона уже в России? И смотри, сволочь, не вздумай врать, я это сразу пойму. Майор Байер уже здесь или ещё в Кёнигсберге?

Конечно, я поступил некрасиво и жестоко, но зато действенно. Моим поступком и тем, что мне известны сверхсекретные сведения, я его потряс до основания, и он поплыл. Заикаясь, с ужасным акцентом, промямлил:

– Точно не знаю, я всего лишь курьер – привёз господину Какинену деньги.

– Ты только ему привёз или ещё были получатели?

– Ещё я передал саквояж с деньгами господину Ларни.

– Где проживает этот Ларни? Адрес говори, адрес!

– На хуторе «Лосиный остров», это в пятнадцати верстах от Выборга.

– Там тоже егеря квартируют?

– Так точно!

– И сколько же там бойцов?

– Я привёз деньги на содержание ста пятидесяти человек. Ну и сто тысяч рублей для господина Ларни.

– А в Петрограде ты кому деньги передавал? Быстро говори, гнида!

Финн несколько замялся, а потом, решившись, произнёс:

– Господам: Пашинскому, Брызгалину и Сытину. Каждый получил от меня по тридцать тысяч рублей.

– Адреса говори всех этих сволочей!

– Я не знаю! Деньги передавал в ресторане «Медведь».

– А как же ты с ними договаривался о встрече? Кто тебя курировал в Петрограде?

– Полковник Матюхинен. Именно он выдавал мне деньги с поручениями развести их по нужным адресам.

– Он что, полковник вашего егерского движения?

– Нет, он действующий полковник Русской армии. Начальник какой-то службы Петроградского гарнизона и одновременно истинный финский патриот.

– Германский шпион он, а не финский патриот! Присягу нарушил, а всё туда же – в патриоты лезет, мать твою. Вот Маннергейм патриот – присягу царю дал, и сейчас, командуя дивизией, дерётся с австрийцами, даже не помышляя об отделении Финляндского княжества от России. Ну да ладно, разберёмся мы с финским патриотизмом – адрес говори, где этот полковник живёт. Или скажешь, что этого тоже не знаешь. Этим ты меня очень огорчишь – не знаю даже, смогу ли удержать своего бойца от серьёзного разговора с тобой. Он ненавидит таких, как ты, и просто мечтает содрать кожу с живого врага императора.

Задержанный курьер, глянув на невозмутимо стоявшего санитара Кротова, опять заикаясь, назвал петроградский адрес. Я доброжелательно кивнул и уже тоном заботливого дядюшки сказал:

– Ну что, пока поверю тебе! Пойдём к столу, там оформим протокол допроса, и можешь сегодня отдыхать. Если все перечисленные тобой адреса не окажутся пустышкой, то считай, что ты прошёл самый жуткий этап своей жизни. Будешь жить долго и счастливо и, глядишь, своих внуков будешь воспитывать!

Приказав Кротову развязать задержанному руки, я направился к письменному столу, где и начал оформлять протокол допроса. Одновременно финн на другом конце стола писал свои признательные показания. Когда всё закончил и вложил написанные листки в найденную на письменном столе лесоторговца кожаную папку, то любезно предложил Фредди (именно так звали финна) попить воды. Моё предложение было с радостью принято. Дождавшись, когда Фредди утолит свою жажду, я приказал Кротову вынести в коридор стул и заводить в кабинет следующего задержанного. Фредди я сам довёл до двери кабинета. Руки не связывал. Пообещал, что больше никто пальцем до него не дотронется, а когда допросы закончатся, его хорошо накормят.

Следующий задержанный оказался твёрдым орешком. Как я его ни прессовал, ни пугал, ни шантажировал, он не проронил ни слова. Стоял всё на своём, что он законопослушный подданный императора и просто приехал в гости к своему дальнему родственнику. Уже когда мой прессинг достиг наивысшей точки, он разразился целой речью, что попирают права не православных граждан Финляндского княжества. После этого финн вообще замолчал. Не проронил ни слова даже после обработки его звероподобным санитаром Кротовым. Приказав выкинуть эту сволочь в коридор и привести следующего задержанного, я углубился в собственные ощущения. В душе было какое-то беспокойство, и я пытался разобраться, чем это вызвано. Стоял недалеко от входной двери и в задумчивости постукивал стеком себя по ноге. Это была ошибка. Я уже настолько принизил задержанных, что считал их своей законной добычей. А вот третий финн так не считал. Он, когда зашёл, не стал ждать, когда я огрею стеком по его завязанным за спиной рукам, а, оттолкнув Кротова, бросился к ближайшему окну и рыбкой нырнул в закрытые стеклянные створки. Естественно, он не выпрыгнул из окна, что было физически невозможно, но гадостей наделать сумел. Во-первых, своей головой разбил стёкла, а в октябре сидеть в комнате с открытым окном было не очень комфортно. Во-вторых, забрызгал всё своей кровью. Ну и самое главное, финн лишил меня информации, так как умер прямо в оконном проёме. Кусок стекла полоснул его по шее, перерезав сонную артерию. Одним словом, финн легко отделался. Я бы из него всё равно выдавил всю информацию, которой он обладал. Пусть он, как предыдущий финн, на сегодняшнем допросе ничего бы и не сказал, но сегодня вечером или завтра я бы занялся с ним серьёзно, и он выложил бы всё, что ему известно. Как рассказывал Михалыч, отслуживший срочную службу в Афгане, любой и даже очень упёртый моджахед всё рассказывал после применения к нему специфического метода допроса – телефона или обработки яиц моджахеда. Я хотя и не курил, любил посидеть рядом с прапорщиком, дымящим как паровоз, когда он предавался воспоминаниям о своей боевой молодости. Так что знал в деталях меры воздействия, чтобы разговорить самого упрямого и волевого противника.

Сожаление о том, что потенциальный источник нужной информации ушёл, удручало меня недолго. Появился новый источник порадовавшей меня информации. Прапорщик Хватов буквально ворвался в кабинет. Он был возбуждён и с порога чуть ли не крича начал докладывать:

– Государь, у нас всё получилось! Ни один егерь не ушёл! Сожгли всю эту сволоту напрочь! У нас потерь нет, а финнов покрошили дай боже!

После этого эмоционального всплеска прапорщик уже более спокойным тоном начал детально излагать ход операции. Как Угрюмов снял часового, как грамотно бойцы спецгруппы и привлечённые санитары устроили огненный ад финским предателям. Егеря даже визжали, когда выпрыгивали из объятых пламенем казарм. А те были построены из хорошей высушенной древесины, да ещё покрыты снаружи масляной краской. Бараки как будто специально были построены для сожжения. Узкие проходы между зданиями оказались не путями спасения для погорельцев, а своеобразными мехами, по которым поступал воздух для гигантского костра. Прапорщик немного посокрушался, что не удалось взять ни одного пленного. Но это зависело не от бойцов спецгруппы. Вооружённые карабинами бойцы имели задание стрелять по выпрыгивающим из окон егерям не на поражение, а только для того, чтобы их обездвижить. Стреляли по ногам, чтобы после того, как пожар закончится, взять пленных. Но, к сожалению, никто из раненых егерей не выжил. Слишком высокая температура была возле горящих деревянных бараков. Да к тому же горящая краска стен распространяла такой смрад, что даже сейчас дышать вблизи пожарища невозможно.

Эйфория прапорщика была понятна, да и у меня от такого итога операции вылетели из головы последние неудачи. Такая мелочь по сравнению с тем, что удалось сделать, такими небольшими силами. Всё наше копошение с Кацем меркло перед тем свершением, которое удалось сделать этой ночью. Можно сказать, сегодня была уничтожена та сила, благодаря которой и стала возможной Октябрьская революция 1917 года. Конечно, не полностью уничтожена, но ослаблена весьма сильно. А если удастся накрыть егерей на хуторе «Лосиный остров» и взять координатора всего финского националистического подполья полковника Матюхинена, то можно будет перевести дух. У германского Генштаба уже не хватит ресурсов и времени, чтобы создать боеспособное подразделение, которое смогло бы развалить Российскую империю изнутри. Недовольных российской политикой много, а способных к решительным и грамотным действиям единицы. Профессиональные революционеры, конечно, есть, и они могут совершить даже крупный экс, но грамотно спланировать операцию по захвату власти это вряд ли. К тому же если подобная операция будет гениально задумана, то где найдутся те силы, которые её смогут осуществить. Не революционные же матросы или дезертиры, у которых дисциплина, в общем-то, на нуле.

Мысль о полковнике Русской армии, который, по-видимому, является стержнем всей операции немецкого Генштаба, резанула по сердцу. Я понял причину тревоги, которая накатила на меня после допроса Фредди. Именно тогда подспудно возникла мысль, что этот полковник узнает, что великий князь остался жив, а направленное для его устранения подразделение егерей уничтожено. И он не просто остался жив и зализывает раны, а с небольшим количеством бойцов направился в имение «Липки», арестовывать его хозяина. Враг узнает всю эту секретную информацию именно от меня. Ведь это я поручил начальнику санитарного поезда как можно быстрее связаться со штабом Петроградского гарнизона, доложить о происшествии и потребовать немедленной помощи великому князю, который направился в гнездо финских сепаратистов в имение «Липки». Полковник Матюхинен как раз служил в штабе Петроградского гарнизона и вполне мог узнать о таком ЧП с санитарным поедом. Кто знает, какую должность он там занимает, а судя по званию полковник – далеко не последнюю. Вполне может быть, что рапорт начальника санитарного поезда в первую очередь сообщили именно ему. В этой ситуации меня успокаивало только одно – быстро сообщить о происшествии начальник санитарного поезда не сможет. По крайней мере подробно. Телефонная связь на железнодорожной ветке, где было совершено нападение на санитарный поезд, отсутствовала. Первоначально я чуть не обматерил обходчика, который сказал, что телефонной связи с Петроградом на ближайших станциях нет. А сейчас я даже был благодарен властям, что они не удосужились протянуть телефонные провода вдоль этой малозначимой железной дороги. Это ведь не магистральный путь на Псков, а далее на Могилёв – конечный пункт санитарного поезда. Изменение прямого маршрута произошло по просьбе начальника санитарного поезда. На станции недалеко от Тосно требовалось прицепить к эшелону вагон с медицинским оборудованием и лекарствами. Этот вагон очень ждали в госпиталях Западного фронта. Дело было благое, а пятнадцатичасовая задержка моего появления в ставке ничего не решала. Вот санитарный поезд по этой причине и начал свой путь по одноколейной железнодорожной ветке. Может быть, по этой причине Матюхинен и решил напасть на санитарный поезд на железнодорожном перегоне, где поезда ходили редко, охраны никакой, да и вызвать подмогу было невозможно.

Опытный и знающий враг засел в штабе Петроградского гарнизона. Он представлял реальную опасность не только для меня, но и для наших с Кацем планов. Его необходимо устранить любым путём и как можно быстрее. Я в уме произвёл расчёты, как быстро до Матюхинена дойдёт информация, что засада егерей провалилась, и у великого князя имеются пленные, которые при допросе могут вывести на него. В этих расчётах я отмёл телефонную связь, но вот телеграф допускал. При этом представлял, какой телетайп мог направить Павел Николаевич начальнику Петроградского гарнизона, сам диктовал слова: «Генералу Коболову срочно направить в имение Липки казаков для ликвидации крупной банды германских диверсантов – великий князь Михаил Александрович». Допустим, телетайпную ленту с этим сообщением читал и Матюхинен. Но там же не сказано, что великий князь подбирается к главным немецким агентам. И полковник, в общем-то, должен чувствовать себя в безопасности. И даже больше того, исходя из этого сообщения, он может надеяться, что великого князя всё-таки ликвидируют. Ведь Матюхинен знает, какое количество егерей сосредоточено в Липках, и почему бы ему не предполагать, что две полные роты хорошо обученных бойцов не раздавят нескольких телохранителей великого князя. Наверняка, когда Матюхинен планировал нападение на санитарный поезд, он выяснил, сколько людей сопровождает великого князя, и то, что у санитаров поезда нет ни одной даже захудалой берданки. Если исходить из этой логики, то Матюхинен дёргаться не будет, и можно в спокойном темпе заканчивать здесь все дела и двигать в Петроград, арестовывать и эту сволочь. Но гладко и идеально бывает только в мечтах, в реальности всё происходит по наихудшему варианту. Полковник, узнав о срыве операции, тормозит посылку помощи великому князю, а сам мчится на хутор «Лосиный остров», поднимать по тревоге находящихся там егерей. Когда я, пользуясь хорошими отношениями, установившимися с генералом Кобаловым, соберу боеспособные части Петроградского гарнизона, чтобы раздавить затаившихся недалеко от Выборга финских егерей, то получу в конечном итоге кровавую баню. Раздавить готовую к бою, хорошо обученную роту это тебе не фунт изюма скушать. Бой будет происходить в лесистой местности, хорошо знакомой финским егерям. А с нашей стороны будут действовать казаки – только они ещё более-менее боеспособны. Да и этих королей степей в Петербургском гарнизоне совсем немного. Хорошо, если мне пару сотен казаков выделят. И как такими силами ликвидировать хорошо умеющих воевать в лесистой местности егерей? Да никак их не уничтожишь – единственный вариант сохранить лицо, это организовать на дорогах, ведущих в Петроград, заслоны и не дать вооружённым людям просочиться в столицу. Но на самом деле это будет как расписаться в своём полном бессилии. Как страусу, спрятать голову в песок, чтобы не видеть и не слышать надвигающуюся гибель. Ведь егеря и тот же самый Матюхинен никуда не испарятся, а, обойдя все эти заслоны, окажутся в Петрограде и продолжат осуществлять своё чёрное дело – развал Российской империи.

Эх, какой же я всё-таки дилетант, не способный действовать предусмотрительно. Какой бес попутал меня дать приказ слить весь бензин для поджога казарм егерей. Вон, даже прапорщик удивлялся – зачем тратить столько драгоценного топлива для поджога деревянных бараков. Перестраховщик, блин, долбаный! Всё боялся, что казармы сразу не займутся и часть егерей успеет выскочить из горящих зданий. А теперь из-за этого, имея автомобиль, я не могу выехать в Петербург, чтобы арестовать полковника Матюхинена. Вот же чёрт, темп теряется, темп!

Я взглянул на стоящего рядом с прапорщиком водителя спецгруппы и с надеждой спросил:

– Максим, а может быть, у тебя в заначке осталось хоть немного топлива? Нам кровь из носа нужно рано утром быть в Петрограде!

– Никак нет, государь, бензин по вашему приказу весь слили. В бензобаке осталось топлива, чтобы проехать не больше пяти вёрст.

Для активных действий оставалось последнее средство – телефон. Теперь только Кац мог помочь выбраться из всего этого дерьма. Во-первых, конечно, на «роллс-ройсе» отправить сюда несколько бачков с бензином (о канистрах в этом времени я не слышал). Во-вторых, задержать полковника Матюхинена. А вот это мой друг вряд ли сможет осуществить, ведь у него нет в подчинении спецгруппы. Это очередная наша с ним недоработка. Можно, конечно, обратиться к официальным властям, но в столице сейчас такой бардак, что, даже имея связи Каца в министерстве внутренних дел, это займёт столько времени, что Матюхинен спокойно успеет добраться до Выборга, вернуться с егерями и штурмом взять это министерство вместе с чиновниками, с которыми согласовывается его арест. Остаётся рекомендовать Кацу действовать неофициальным путём – обратиться за помощью к уголовникам. Он уже несколько раз пользовался услугами Семёна – одного из авторитетов преступного Петербурга. Вот пускай и в этот раз тот посодействует в похищении полковника. Денег, конечно, этот Семён берёт много, но дело устранения Матюхинена того стоит. Тем более после обнаружения сейфа лесоторговца в трате денег на оперативные нужды, нет ограничений – можно не экономить. Одним словом, срочно нужно связываться с Кацем, наплевав, что сейчас половина шестого утра и своими звонками я разбужу кучу людей. Ведь если его нет ни в Смольном, ни в моём особняке, то придётся посылать людей в его квартиру или даже в Гатчину.

Перед тем как звонить, я провёл инструктаж с прапорщиком, как ему сейчас организовать охрану периметра имения – следовало подумать и о собственной безопасности. Кто его знает, может быть, полковник Матюхинен настолько предусмотрителен, что, узнав о том, что великий князь направился в Липки, послал туда свою спецгруппу, чтобы наверняка прихлопнуть эту раздражающую его хозяев фигуру. Перед тем как разослать людей на охрану периметра, я приказал Хватову провести через полчаса общее построение бойцов спецгруппы и санитаров, перед которыми выступит великий князь. Из своего опыта армейской службы я знал, как поднимает дух и самооценку выступление, не взводного, конечно, а командира соединения перед принимавшими участие в операции бойцами. А если ещё за эту операцию тебе объявляется благодарность самим комбатом, то ты этим очень горд и в следующей операции будешь делать всё, чтобы батя был доволен своим бойцом. Вот и я хотел, чтобы ребята стремились, чтобы великий князь был доволен их службой и, кроме благодарности, хотел поощрить каждого материально. Благо теперь средства для этого были. В сейфе, кроме бумажных ассигнаций, я обнаружил и несколько мешочков с золотыми червонцами. Содержимое одного из мешочков я и хотел раздать ребятам. Чем не медаль золотой империал? В мешочке было сто золотых червонцев, так что каждому принявшему участие в операции полагалось больше чем по одной медали. Хи-хи, ха-ха, но за один золотой червонец можно было купить хорошую лошадь. И золотые червонцы, в отличие от бумажных денег, не были подвержены обесцениванию.

Оставшись один в кабинете, я первым делом достал из сейфа мешочек с золотыми червонцами и лишь потом занялся телефоном. Начинать свои звонки решил с места, где меньше всего мог потревожить спящих людей. И конечно, это был Смольный институт благородных девиц. Подражая разговорному стилю главного героя старого фильма о революции 1917 года, я, сняв трубку и покрутив специальную ручку, гаркнул в микрофон:

– Барышня, Смольный, пожалуйста!

Сквозь страшные помехи, иногда переходящие в жуткий визг, я услышал:

– Соединяю.

А когда мой слуховой аппарат был в извращённой форме изнасилован помехами, царившими в телефонных линиях того времени, раздался человеческий голос:

– Смольный на проводе, мать твою!

Ну, кто ещё в этом времени мог так выражаться, разбуженный в 5-30 – конечно, мой друг. Вот это везение – с первой попытки вышел на Каца. Чтобы идентифицировать себя, ведь по голосу, искажённому помехами, было невозможно определить, кто есть кто, я прокричал прямо в микрофон:

– Имей свою, дешевле обойдётся!

Услышав в ответ изумлённый возглас Каца:

– Михась, это ты, что ли? Ты же должен быть в вагоне где-нибудь в районе Пскова!

Я ответил:

– Кому должен, всем прощаю! А если серьёзно, то хватит базарить! Я от тебя в тридцати вёрстах нахожусь. Почему – объясню потом при личной встрече. Карандаш и лист бумаги от тебя далеко?

– Да нет, лежат на столе, где телефон стоит.

– Тогда бери карандаш и записывай, что тебе в обязательном порядке нужно сделать. Во-первых, требуется срочно найти Григория, нашего водителя.

– А что его искать, он в соседней комнате дрыхнет. Намаялся бедолага – вчера, после того как тебя проводил, мы с ним до глубокой ночи по Питеру мотались, а сегодня в семь утра нужно в Шушары ехать. Туда подрядчики приезжают, которые будут заниматься оборудованием нашей базы. Так что ты сработал вместо будильника, всё равно через полчаса нужно было вставать.

– Подрядчиков сегодня побоку. Более важным и срочным делом придётся заняться. А в Шушары на пролётке отправь своего нового помощника – Ипполита. Жалованья ему положили много – вот пускай и утрясает все вопросы с подрядчиками.

– Так там главные вопросы будут денежные. Все требуют аванса, а Ипполит это не решит.

– Пусть обещает, что аванс будет выделен. Деньги я сегодня привезу. И не спрашивай, где взял – всё равно же по телефону отвечу, что из тумбочки. Как приеду, всё расскажу. Единственное могу сказать, что это напрямую завязано с теми делами, которые должен сделать ты. И не просто сделать, а очень быстро, с любыми затратами и жертвами.

– Да говори уже – не томи душу!

– Значит так – с Григорием едешь к твоему соседу Семёну. Берёшь с собой все имеющиеся деньги и подряжаешь его банду на одно грязное дельце. Нужно похитить, а если не получится, ликвидировать полковника Матюхинена. Записывай адрес, где он проживает. Нужно успеть застать его дома до того момента, как он отправится на службу. Эту операцию контролируй лично. Если Семёну и его людям будет мало привезённых тобой денег, то обещай, что скоро приедет великий князь, он и отдаст недостающую сумму. Можно даже золотыми червонцами.

– Откуда, Миш?..

– От верблюда! Я же тебе сказал, потом всё расскажу! Сейчас не нужно забивать себе голову всякой чушью. Ты лучше мою мысль улавливай, что нельзя допустить, чтобы с Матюхиненом произошёл сбой. Если у Семёна и его людей не получится нейтрализовать полковника, то тогда тебе лично придётся пристрелить этого Матюхинена. Ну, или Григорий это сделает – главное, чтобы полковник не ушёл живой. От этого сейчас вся история России зависит. Ликвидируем его, и событий в октябре не будет. Я вычислил, что этот полковник является главным координатором силовой составляющей того переворота. Уберём его, и если даже больше ничего не сможем сделать, то октябрь просто перерастёт в свисток с мордобитием городовых, воплями разных левых газет и отставками некоторых одиозных министров. Понял, Кац, сейчас только от тебя всё зависит! Я, к сожалению, никак не успеваю перехватить этого Матюхинена – надежда только на тебя.

– Во сколько этому полковнику нужно быть на службе? Да и вообще где он служит?

– Служит он в штабе генерала Кобалова. Я представления не имею, в каком отделе и каков график службы у этого полковника. Узнаешь сам – позвонив в штаб гарнизона. Можешь не конспирироваться и представиться тем, кто ты есть – секретарь великого князя Михаила Александровича. И кстати, Семёну тоже можешь сказать, что действуешь по поручению великого князя. И что если кто-нибудь из его людей засветится в ходе нападения на полковника русской армии, то великий князь его обязательно отмажет.

– Даже так? Неужели всё настолько серьёзно, что ты готов засветиться?

– Более чем! Поэтому и прошу тебя не экономить и действовать как можно быстрее!

– Понял, Михась, сейчас пойду будить Григория.

– И ещё, Кац, как только будет решён вопрос с полковником, ты сразу же отправляй «роллс-ройс» в имение «Липки». Запиши, как туда проехать.

Продиктовав местоположение имения, которое мне сообщил Максим, я продолжил:

– Пускай Григорий загрузит бензина литров тридцать и привезёт в имение. Наш «Боливар» почти сухой, поэтому я и не могу добраться до Питера, чтобы силами спецгруппы решить вопрос с Матюхиненом.

– Какой ещё «Боливар», ты там случаем не сбрендил?

– «Форд» я так называю. Бензин у него закончился, а тут, сам понимаешь, заправок днём с огнём не найдёшь.

– Так у вас в кузове целая бочка с бензином стояла! На таком количестве топлива можно до самого Могилёва добраться и не трястись в санитарном поезде.

– Да слава богу, что поехал на поезде и что эта бочка была! Ладно, Кац, приеду, всё расскажу. А сейчас давай делом займись. Часы-то тикают, и Матюхинен скоро проснётся. Всё, пока, до встречи!

Закончив беседу, я посмотрел на часы – было 5-40. Кац должен был успеть застать Матюхинена ещё в постели. От Смольного института доехать до Семёна – максимум десять минут. Трое приближённых Семёна, или, как он выражался, «шестёрок», жили с ним в одной большой квартире. На его сленге – малине. И, как правило, ночевал он там вместе со своей женщиной – шмарой на его жаргоне. Уговорить эту тёмную личность принять участие в любой незаконной авантюре было раз плюнуть – лишь бы был хороший навар (это опять выражение Семёна, или, как он себя называл, «Сэмэна»). И это уже было проверено несколькими делами, которые проворачивал Кац через этого «авторитета» (и опять это было выражение «Сэмэна»). Так что на обработку уголовного авторитета я закладывал двадцать минут. Ну и десять минут, чтобы добраться до квартиры Матюхинена. По этому хронометражу всё должно было получиться.

Глава 19

Время до назначенного мной общего построения бойцов спецгруппы и санитаров ещё было, и я решил посвятить его себе. А вернее, своему желудку. Он начинал требовать хоть какой-нибудь пищи. Приказать своему денщику раздобыть что-нибудь пожевать я не мог – Первухин охранял задержанных финнов. Пришлось самому заняться удовлетворением потребностей своего организма. Искать кухню я не стал. А зачем, если у меня перед глазами всё ещё стоял стол, за которым пировал арестованный лесоторговец. Богатый, надо сказать, стол, практически с не тронутыми закусками и фруктами. Все закуски я оценить не успел – времени дегустировать блюда, которыми потчевали лесоторговца, не было. Несколько бутербродов с двумя бокалами вкуснейшего морса – вот плата желудку, чтобы он успокоился. А затем я занялся настоящим делом – сколачиванием боевой группы, бойцы которой никогда не предадут своего командира и выполнят любой приказ. Санитары тоже входили в эти планы, но не в качестве бойцов спецгруппы, а как отдельная команда, которой я хотел поручить охрану этого имения. А что, место хорошее, достаточно близко от Петрограда, и вполне подходит для скрытного размещения пары эскадронов Дикой дивизии. А общее построение и поощрение людей за выполнение поставленной задачи, по моему разумению, и послужит задаче формирования преданных великому князю команд.

Несмотря на достигнутый успех, успокаиваться было ни в коем случае нельзя. В любом случае к 1917 году в столицу нужно было стянуть хотя бы несколько боеспособных и верных присяге подразделений. Предварительные мероприятия для этого уже проводились, и даже на моё имя была куплена земля вблизи посёлка Шушары. Но там я планировал разместить несколько подразделений из Осетинской пешей бригады. Всадников размещать слишком близко к мегаполису было чревато нарушением секретности. Не смогут джигиты несколько месяцев сидеть спокойно. Обязательно вляпаются в разборки с местными жителями. А вот если джигиты будут квартировать в имении, расположенном в тридцати верстах от Петрограда, любой скандал можно будет легко замять. И народ здесь не очень любопытный. Даже ближайший к имению сосед совершенно не знал, что творится за забором. Наверняка местные власти лесоторговцем прикормлены, и ни один чиновник не замечал, что на территории имения происходит концентрация неизвестно откуда взявшихся вооружённых людей. Лапшу вешать можно на уши крестьян, что хозяин имения безвозмездно выделил землю Русской армии, а любой чиновник легко выяснит, что на территории «Липок» никакие воинские части не размещены. Предательство местных чиновников? Вряд ли. Скорее всего – взятки и подношения нужным людям. Вот этот вопрос я обязательно выясню при допросе лесоторговца. Кому и сколько нужно заплатить, чтобы вооружённые люди, сосредоточенные в большом количестве, не были заметны для властей. Светить и требовать наказания для этих чиновников я не собирался, наоборот, сам хотел платить, чтобы присланные мною части стали невидимыми для властей столицы и всяких там газетчиков.

Правовые основы занятия имения «Липки» меня особо не волновали. Хозяин имения служил интересам врагов империи – служил. Значит, его собственность нужно конфисковать. А всяким там родственникам арестованного лесоторговца, чтобы особо не возмущались, пообещать, что изъятое имущество будет в ведении государства до окончания войны. В конечном итоге суд решит, что делать с имуществом предателя, работавшего на Германию. Вот именно с такими мыслями я направился на улицу, где должно было быть общее построение. На втором этаже особняка оставался только мой денщик, который продолжал охранять задержанных. По пути я уже хозяйским взглядом оглядывал внутреннее убранство особняка и даже заглянул в несколько комнат на первом этаже. Встречающиеся домочадцы испуганно жались к стенам при моём приближении. Уже давно никто из обитателей дома не спал.

Общее построение бойцов спецгруппы и санитаров-добровольцев прошло, как я и планировал. Люди были поражены теми наградам, а вернее дарами, которые получили от великого князя. Теперь можно быть уверенным, что этих ребят не сможет распропагандировать против семьи Романовых ни один даже пламенный революционер. И также стало понятно, что после этих событий любой мой приказ этими людьми будет выполнен. Даже то, что я выдал бойцам спецгруппы в два раза больше империалов, чем санитарам, тех не обидело. Они посчитали, что это заслуженно, и великий князь справедливый и щедрый государь. Так же подумали и бойцы спецгруппы, когда прапорщик Хватов получил золотых червонцев в два раза больше, чем любой из них. Решил я и вопрос формирования ещё одной команды. Даже не одной, а двух. Обе они состояли из бывших санитаров. Одна состоящая из четверых бывших санитаров, под командованием самого авторитетного из них фельдфебеля Букина. Эта группа оставалась в Липках и брала под охрану всё то, что имелось в имении. До прибытия в имение подразделений, присланных мной, Букин подчинялся только распоряжениям секретаря великого князя Джонсона. Вторая группа отправлялась в Петроград и поступала в непосредственное подчинение Джонсона. Дислоцирована она будет в Смольном институте, и главная её задача – охрана этого здания и самого секретаря Джонсона. Командиром команды я назначил старшего унтер-офицера Фокина. Он входил в спецгруппу и проявил себя очень неплохо. Жалко было лишать спецгруппу такого бойца, но в такой обстановке оставлять Каца без всякого прикрытия я не мог. Оставить в Смольном только одних санитаров было бы смешно – как бойцы они были слабоваты. А вот Фокин в экстремальной ситуации действовал великолепно. Не зря мы его выбрали из многих претендентов в бойцы спецгруппы. И что немаловажно, он был не только быстр, решителен и сообразителен в быстротечных схватках, но и дисциплинирован и очень обязателен. Да и как командир отдельной группы он был хорош. Так что спецгруппа, конечно, теряла от убытия такого бойца, но что не сделаешь ради лучшего друга. Чтобы спецгруппа не потеряла хотя бы в численности, прапорщик по моему совету предложил стать её бойцом санитару – ефрейтору Кротову.

Когда мероприятие было закончено, я ещё несколько минут беседовал с прапорщиком, давал ему ЦУ. Потом подошел к стоящим поодаль сторожу и Спиридону. Они уже знали, что разговаривают с великим князем, братом императора и командиром известной даже здесь Дикой дивизии. Поэтому были очень подобострастны и воспринимали любое моё предложение как приказ. А предложил я им перейти ко мне на службу. И главное, чем они должны были заниматься, это контролировать появление незнакомых людей вблизи имения. Объяснил, что в Липках будут проходить переподготовку всадники из 2-го Кавалерийского корпуса, которым я сейчас командую, и германские шпионы наверняка будут вынюхивать, что творится в имении. Подозвав фельдфебеля Букина, я представил ему новых служащих, которые будут заниматься охраной внешнего периметра имения. Сторож и Спиридон были удивлены, когда я вспомнил, что обещал заплатить за содействие в проведении операции. А ещё больше они удивились, когда я заплатил в два раза больше, чем первоначально обещал. Одним словом, поддержка местного населения планам великого князя была обеспечена. Да и прислуга лесоторговца практически сразу, после беседы с прапорщиком, переметнулась к новым хозяевам. Это сделали все, но двоих я отбраковал. Они были финнами и, вполне вероятно, участвовали в делах своего хозяина. Женщину, которая ночью была с лесоторговцем, я оставил. Джигиты меньше будут рыскать по окрестностям, если рядом будет женщина лёгкого поведения. А когда я рассмотрел всю прислугу лесоторговца, то заподозрил, что такая женщина здесь была не одна. Добавить ещё пару-тройку портовых девок, и получится среднего размера бордель. Вот мужик был всего один. Именно он привёл нас к спальням, где ночевали задержанные финны. Услугами этого нового работника великого князя я сразу же и воспользовался. Приказав Ивану найти дюжину пустых мешков и принести их в кабинет бывшего хозяина, я сам с чувством выполненной необходимой работы направился туда же.

Конечно же, после бессонной ночи и запредельных стрессовых нагрузок следовало бы отдохнуть – хоть немного поспать. Но я не мог – организм вошёл в такое состояние, что требовал действий. Вот я и решил занять его действиями – теми, которые не доверишь никому постороннему. Конечно же, это подготовка содержимого сейфа к перевозке. А проще сказать, раскладывание денег по мешкам для удобства их перемещения. Если посмотреть на это со стороны, то картина была ещё та – достойная мастеров создателей фильмов ужасов. А что – мужик в непонятной форме цвета хаки, стоя у раскрытого огромного сейфа, кидает в мешки, предназначенные для хранения картошки, пачки денежных купюр. Несколько мешков, заполненных на треть, стоят у стенки, они не завязаны, и в тусклом свете керосинки видны торчащие из них пачки купюр. Картина наполненных деньгами мешков, конечно, завораживала, но по мозгам били кровавые пятна на огромном голубом напольном ковре (в России в это время слово палас было неизвестно). Эти пятна складывались в кровавую дорожку, тянущуюся от разбитого окна к входной двери. Именно по такой траектории Кротов вытаскивал за ноги труп финна. Но вся эта ужасающая картина транспортировки трупа из кабинета не помешала мне, после того как разложил деньги в мешки и завязал их, устроиться на диване, укрывшись пледом, и попытаться отдохнуть. Я даже и не пытался уснуть, просто решил расслабиться и дать мышцам отдохнуть от физической нагрузки последних двенадцати часов. Сначала-то я расслабился и ни о чём не думал. А потом начал размышлять, что с поездкой в ставку придётся подождать. Нужно самому проконтролировать ликвидацию егерей, расквартированных на хуторе «Лосиный остров». Дело важное, а встреча с Николаем II никуда не уйдёт. Если удастся уничтожить егерей, затаившихся на хуторе под Выборгом, и раскрутить задержанных финнов на предмет коридоров, по которым переходят немецкие ставленники российско-шведскую границу, то это будет очень большое дело. Станет возможным перехватить основные силы тех, кто развалил Российскую империю. Когда я начал строить планы допросов задержанных финнов, организм не выдержал, мозг отключился, и я провалился в глубочайший сон.

Пробуждение было неожиданным и тревожным. Внутренний сторож подал сигнал опасности, и я, выхватив из потайной кобуры свой маленький револьвер, вскочил с дивана. Хорошо, что в комнате было уже светло, и я узнал роющегося в мешках, стоящих у стены, своего секретаря Джонсона. Внутренний сторож, пока я дрых, был начеку и охранял добытые, можно сказать, в бою, сумасшедшие даже для великого князя деньги. Выругавшись про себя, я воскликнул:

– Кац, ты охренел? Или тебе жизнь не дорога? Я же тебе рассказывал, что в армии меня научили сначала стрелять, а потом разбираться, правильно я это сделал или нет. Я сейчас в боевой обстановке и шлёпнул бы тебя на раз-два. Нет чтобы разбудил умаявшегося друга, а потом мы вместе бы посмотрели на это бабло. Нет, тебе зачем-то нужно было тихонько прокрасться и ворошить эти мешки. Зачем развязал все, тебе одного было мало?

– Михась, да ты меня сам заинтриговал рассказом о больших деньгах. Я, когда сюда ехал, только об этом и думал. Ты же сам знаешь, какое у нас положение с финансами – большая жопа, которая всё увеличивается в размерах. Когда ещё поступят деньги, обещанные английским послом? Обещанного, как говорится – три года ждут, а дела нужно делать уже сейчас. Хоть ты меня и обнадёжил по телефону, и я безропотно расплатился с Семёном, но страх оставить без финансирования все наши затеи довлел над моим рассудком. Я, когда увидел тебя спящим, честно скажу, хотел разбудить, но потом увидел стоящие у стены мешки и решил посмотреть, что в них.

– Ну что, посмотрел? Рассудок выдержал?

– Да он в осадок просто выпал! Если честно, я охреневаю! Такое впечатление, что ты не имение захватил, а крупный банк взял. В мешках лимон, наверное, не меньше?

– Меньше, Кац, меньше! Это сверху я накидал «катьки», а под ними в основном десятки и двадцатки. Ну, это ладно, ты лучше про главное скажи. Удалась операция с захватом полковника Матюхинена?

– Частично! Взять живым полковника не удалось. Шлёпнули Матюхинена. Как рассказал Семён, дверной замок вскрыли тихо, а когда зашли в квартиру, клиент не спал, зарядку делал. Когда увидел незнакомцев, сразу же бросился с гантелями на них, ну и словил маслину от Семёна. Я ожидал отчёта от Семёна об итогах работы, сидя в «роллс-ройсе» недалеко от подъезда Матюхинена. Семён вышел ко мне, чтобы сказать, что пленного не будет, а имеется только тело полковника, которое его ребята могут принести заказчику. Естественно, тело Матюхинена мне не было нужно. Но так как ты настаивал, что если полковника пристрелят, обязательно убедиться, что он мёртв, я решил пойти вместе с Семёном в квартиру полковника. Глянуть, как исполнен твой заказ. Тем более всё было тихо, выстрелы не всполошили жильцов дома. При таких толстых стенах и больших квартирах там можно половину жильцов дома перестрелять – никто не услышит. Банда Семёна, конечно, напортачила, не захватив полковника живым, но всё остальное они сделали, как и договаривались. Как ты и просил, контрольный выстрел в голову полковника сделали. Я проверил документы жильца и убедился, что это именно тот человек, которого ты настоятельно просил устранить. Разрешив Семёну забирать в квартире всё что понравится, я расплатился и направился к «роллс-ройсу». Так что, Михась, дело сделано, и если убийство будут расследовать, то однозначно придут к выводу, что это типичный грабёж.

– Да жалко, что не удастся допросить Матюхинена! Этот полковник много знал. Ладно, будем работать с тем, что имеем.

– Михась, так что случилось? Безумный звонок, твой денщик с маузером, охраняющий вход в сокровищницу, валяющиеся на полу в коридоре связанные люди и ты, дрыхнущий на кожаном диване?

– Что-что! Повседневная жизнь великого князя, вот что! Это мы, аристократы, так развлекаемся, понятно, смерд?

Я хохотнул, а потом уже другим тоном продолжил:

– Серьёзные дела начались! По-видимому, мы своими действиями разворошили скрытую от глаз помойную кучу германского Генштаба. И на меня началась охота. Садись на диван, я тебе сейчас всё расскажу. Спешить пока некуда – полковник ликвидирован, до егерей под Выборгом сегодня добраться не успею. Так что слушай, какое дерьмо нам в этот раз предстоит вычерпать из трюма корабля под названием Российская империя.

Когда Кац устроился на диване, я начал рассказывать обо всех событиях, которые случились после нашего последнего разговора в «роллс-ройсе». При этом в рассказ вплетал свои догадки и предложения, что в этой ситуации нам нужно делать.

Не меньше часа мы с Кацем обсуждали нападение на санитарный поезд и последующий за этим рейд возмездия. Потом я повёл своего друга знакомить с его новым хозяйством и людьми, которые с сегодняшнего дня переходят в его подчинение. Эта ознакомительная экскурсия закончилась в столовой. Ни я, ни Кац ещё не завтракали, поэтому и решили – война войной, а питаться всё равно нужно. Трудно обсуждать важные проблемы на голодный желудок. Этот поздний завтрак вдохнул в меня жажду деятельности – хотелось немедленно оказаться в кабинете генерала Кобалова и потребовать переподчинить мне несколько боеспособных подразделений Петроградского гарнизона для ликвидации крупной банды немецких диверсантов. Я был уверен, что Кобалов не откажет генерал-лейтенанту, командиру корпуса, а главное, брату императора. К тому же когда я с ним встречался, мы хорошо поговорили об угрозе империи со стороны германских наймитов, проникающих в столицу. Так что я мог сослаться, что мои источники выяснили, где скрывается большая группа немецких диверсантов. И генерал Кобалов обязан принять меры для её ликвидации.

Пришедшие во время этого завтрака мысли заставили меня пересмотреть своё решение не гнать лошадей и основательно подготовиться к ликвидации базы диверсантов на хуторе «Лосиный остров». Уверенность в том, что генерал Кобалов для этого выделит лучшие части, а именно казаков, умеющих воевать даже в тёмное время суток, привёл меня к выводу, что лучше всего напасть на егерей поздней ночью. Глядишь, и получится, как в Липках – у нас потерь нет, а егеря все уничтожены. Это стремление поймать удачу за хвост заставило меня отдать целую серию приказов с одной-единственной задачей – заканчивать со всеми делами и срочно выезжать в Петроград. После моих распоряжений всё закрутилось, как в каком-то водовороте. Слишком много нужно было сделать за ограниченное время. Один перенос мешков из кабинета и укладка их в «роллс-ройс» чего стоили. Много времени заняло и размещение задержанных в кузове «форда». Но наконец наша колонна, состоящая из двух автомобилей, тронулась в путь. Первым, как и положено, ехал в «роллс-ройсе» великий князь. По меркам этого времени, колонна из двух автомобилей гляделась очень солидно. Хорошо, что сторонние наблюдатели не видят, как в шикарном автомобиле разместился великий князь. А он сидел на заднем пассажирском сиденье, окружённый мешками. Водитель привёз в Липки слишком много бензина, и даже после заполнения бака «форда» в багажнике оставалось слишком мало места, чтобы разместить там все мешки с деньгами. Так что я передвигался, можно сказать, в банковском сейфе. Кац, как белый человек, ехал на переднем пассажирском кресле. Но это было моё желание – всё-таки хотелось побыть одному и постараться уснуть. Мешки этому способствовали, и я в этом очень быстро убедился. Подмяв под себя один из мешков, я через пять минут после начала движения уснул как младенец.

Проснулся от изменения темпа движения и от усилившейся тряски. Мы въехали в город, и пересечение трамвайных путей вызывало сотрясение всех внутренностей автомобиля. Ну, соответственно, и пассажиров. Наконец наша мини-колонна подъехала к штабу Петроградского гарнизона. Всё шло по плану – сначала высаживают меня, а затем оба автомобиля направляются в Смольный. Именно там пока будет размещаться спецгруппа, а в подвале сидеть в ожидании допросов задержанные. Деньги тоже будут храниться в сейфах Смольного, Кац получил ключи от всех трёх сейфов института благородных девиц. По словам моего друга, сейфы были дерьмовенькие, старой конструкции, но мы всё равно решили хранить деньги в своём штабе, а не доверяться банку. Большие суммы могли понадобиться в любой момент, к тому же в Смольном будут постоянно находиться вооружённые служащие КНП (Комитета по национальной политике).

В кабинет генерала Кобалова я направился сразу, без всякого согласования с адъютантом или дежурным по штабу. Звание и то, что я брат императора, не то чтобы это позволяли, а обязывали действовать без всяких согласований и предварительных переговоров. Никто бы не удивился, а тем паче возмутился, если бы я в кабинеты самых ответственных лиц империи входил неожиданно, открывая дверь ногой. Разговор с Кобаловым получился длительным, с вызовом в кабинет штабных офицеров, и не потому что генерал отказывался выделить в моё распоряжение подчиненные ему подразделения. Нет, всё было намного хуже на данный момент – обстрелянных подразделений у него просто-напросто не было. А те подразделения, которые предлагал генерал задействовать в операции, я отвергал. Разве можно было брать на серьёзную операцию какое-нибудь подразделение из 2-го пулемётного полка? Нет и ещё раз нет! Как я помнил из истории, именно этот полк в октябре 1917 года поддержал большевиков. Да и сейчас офицеров там не уважали, и дисциплина в полку была на низком уровне. Получалось, что в столице громадной империи с мощнейшей армией великий князь не мог найти несколько сотен обстрелянных и дисциплинированных бойцов. В ходе беседы с генералом Кобаловым я всё больше убеждался, насколько гнилое нутро у империи. Неудивительно, что произошли все эти революции 1917 года. Однозначно – элиту империи нужно было менять. И коренным образом, начиная со среднего звена управленческих кадров.

В конечном итоге я согласился с предложением Кобалова задействовать в операции батальон латышских стрелков. Ещё бы не согласиться, если как бонус мне генерал пообещал для гарантированного уничтожения германских ставленников выделить бронепоезд. Да если бы генерал сказал про него, когда предлагал использовать 2-й пулемётный полк, то я согласился бы и на эту нашпигованную большевицкими агитаторами часть. При такой огневой поддержке даже солдаты, ни разу не бывшие в бою и не привыкшие к дисциплине, смогут задавить роту подготовленных егерей. Постройки хутора «Лосиный остров» располагались от железной дороги в трёх верстах, а значит, были доступны для артиллерийского огня бронепоезда. Кроме бронепоезда, генерал выделил из своей конвойной полусотни две дюжины казаков под командованием вахмистра Долина. Я был этому очень рад – казаки были обстреляны и попали в штабную охрану из госпиталей. Но подарки от генерала на этом не закончились – он согласился с моим предложением использовать в операции юнкеров офицерской школы в Ораниенбауме. Правда, на данный момент их было немного – даже одной роты не сформируешь. Но я и этому был рад. Вырисовывалась очень неплохая группировка – казаки и разведка, латышские стрелки – ударная сила, юнкера и спецгруппа находятся в резерве, ну а бронепоезд – огневая поддержка. Такими силами полк можно стреножить, не говоря уже о роте егерей.

Готовился я к крупной операции, но даже при этом была надежда, что и в этот раз обойдётся без большой крови с нашей стороны. Казаки ночью нагрянут на базу егерей и устроят там то же самое, что сотворила спецгруппа в Липках. Надежда-то надеждой, но я всё равно готовился к большой войсковой операции. Но ради этой надежды я полчаса беседовал с вызванным к генералу Кобалову вахмистром Долиным. Рассказал ему об операции, проведённой спецгруппой в имении «Липки», и рекомендовал казакам воспользоваться этим опытом.

В голове всё складывалось вроде бы гладко, вот только одно нарушало мой план. А именно то, что бронепоезд ориентировочно прибывал в Петроград только в два-три часа ночи. Бронепоезд был новый, и его готовили к отправке на фронт. А значит, шло интенсивное обучение команды, и в первую очередь артиллеристов. И естественно, это было на полигоне. В Петроград бронепоезд возвращался для получения боеприпасов, продовольствия и последнего перед отправкой на фронт технического осмотра. То есть он убывал из подчинения генерала Кобалова. Может быть, и по этой причине мне с такой лёгкостью удалось привлечь для выполнения, в общем-то, элементарной боевой задачи такое мощное средство, как бронепоезд. Но как бы там ни было, мне его обещали, но только на одни сутки. Вот что тут делать? Отказаться от бронепоезда с его мощной артиллерией я не мог – там было две шестидюймовых и четыре трёхдюймовых пушки. Силища для уничтожения всего лишь роты егерей неимоверная. Но если делать ставку на бронепоезд, то мечту о бескровном проведении операции нужно забыть.

Если бронепоезд прибудет в Петроград в три часа ночи и немедленно отправится на выполнение задания, то в нужное место, расположенное недалеко от Выборга, он прибудет только часов в девять, не раньше. В это время начинать операцию означает проводить полноценный бой с егерями. Фактор внезапности будет утерян, и не факт, что егерей удастся наглухо заблокировать. Опытные солдаты, поняв, что за них взялись всерьёз, к тому же применяют артиллерию, прорвут оцепление и растворятся в бескрайних просторах Финляндского княжества. Задача не будет выполнена, и все мои благие намерения и усилия не только будут потрачены зря, но и сыграют против наших с Кацем планов. Враг будет предупреждён, а значит, поменяет методы действия и нанесёт удар там, где мы и не предполагаем. Это нам надо? Конечно, нет. Вот поэтому я и пришёл к мысли, что начинать операцию будем сегодня ночью силами латышских стрелков и казаков вахмистра Долина. А если что-то будет не так и разгорится полноценный бой, то прибывший бронепоезд с резервными группами поставят свою жирную точку в этом противостоянии.

Очередной раз поменяв план действий, я начал действовать, приняв новые вводные. С казацким вахмистром я уже беседовал, теперь нужно было поговорить с командиром батальона латышских стрелков, штабс-капитаном Юрисом Озолиньшем. Он уже, по распоряжению генерала Кобалова, прибыл и находился в приёмной. Я, как истинный великий князь, бесцеремонно использовал кабинет Кобалова как свой. А сам генерал был, можно сказать, у меня на побегушках. С командиром батальона латышских стрелков я беседовал не очень долго, меньше чем с вахмистром. А что, спрашивается, объяснять немногословному профессионалу? Задача простейшая – к назначенному времени прибыть в указанную на карте точку, незаметно окружить хутор «Лосиный остров» с находящейся там большой бандой террористов, и если группе казаков не удастся их нейтрализовать, то заблокировать хутор и ждать подхода резервов, во главе с великим князем. Задачу атаковать егерей я перед штабс-капитаном Озолиньшем не ставил – не хотел больших потерь среди не обстрелянных латышских стрелков. А зачем? Главное было заблокировать егерей на хуторе, а потом прибудет бронепоезд и сровняет эту базу финских террористов с землёй. Главное было, чтобы до прибытия бронепоезда егеря не разбежались, как тараканы. А с этой задачей батальон латышских стрелков, численностью в 570 человек, должен был справиться. Это же не в атаку идти на хорошо подготовленных бойцов. Всё намного проще – сиди себе в укрытии и постреливай в сторону егерей. Вот казакам предстояло действительно сложное дело. Но бойцы они хорошие, обстрелянные, и я надеялся, что воинская удача будет на их стороне. О латышских стрелках я знал, что эти части поддержали Октябрьскую революцию, и особо не доверял латышу. Поэтому и не сказал Озолиньшу, что в операции будет принимать участие бронепоезд. Он и возьмёт на себя функцию карающего меча императора. Не знал я латыша, вдруг он, намолчавшись здесь, распустит язык со своими земляками, и эта информация достигнет ушей командира егерей, и тогда ищи их по всему Финляндскому княжеству.

Все вопросы по обеспечению операции железнодорожным транспортом, боеприпасами и прочие материально-технические вопросы взял на себя генерал Кобалов. При мне он связался по телефону с начальником офицерской школы в Ораниенбауме, генералом Филатовым. Тот непосредственно не подчинялся генералу Кобалову и не хотел, чтобы его воспитанники приняли участие в силовой операции, проводимой Петроградским гарнизоном. Но после того как с Филатовым переговорил великий князь, вопрос был решён. Вот только на данный момент в школе было мало юнкеров (три роты на месяц были направлены в Тулу). Поэтому на сборный пункт должно было прибыть 73 человека под командованием поручика Симонова. Наконец, все вопросы были решены. Маховик подготовки операции начал набирать обороты. А я, пожав руку генералу Кобалову, наконец, смог покинуть штаб Петербургского гарнизона. «Роллс-ройс» уже давно ожидал меня у входа, рядом с «Руссо-Балтом» генерала Кобалова. Кстати, про полковника Матюхинена я ничего не сказал его непосредственному начальнику, генералу Кобалову. Накануне операции тыкать носом в дерьмо человека, от которого многое зависело, не стоило.

Глава 20

Бронепоезд прибыл даже несколько раньше, чем мне было обещано. Хорошо, что я приехал на этот железнодорожный тупик в час, а не в два часа, как убеждал меня Кац. Это он привык, что всё происходит по расписанию, и зачем мучиться в ожидании, когда это время можно провести с пользой, в удобном мягком кресле. А то, что я собираюсь в неизвестность и что мне просто необходимо оценить людей, которые пойдут вместе со мной и, вполне вероятно, в бой, об этом он даже и не думал. А я хотел пообщаться перед прибытием бронепоезда с командиром курсантов офицерской школы, поручиком Симоновым. Эти юнкера, которых я по привычке называл курсантами, должны были явиться на место, куда прибывает бронепоезд, в час ночи. Вот и я к этому времени на «роллс-ройсе», сопровождаемый спецгруппой, разместившейся в кузове «форда», прибыл на место сбора. И сразу же, как подъехал, увидел начинающих строиться в шеренгу людей. Это, несомненно, были подчинённые поручика Симонова, и моё появление не было для них неожиданностью. Про себя чертыхнувшись, я выбрался из «роллс-ройса» и направился к уже выстроившимся в две шеренги юнкерам. Не это я хотел увидеть. Я-то думал, что приеду раньше курсантов и буду наблюдать, как они подходят к месту сбора. Дисциплинированно, строем или бесформенной толпой. А это был бы хороший показатель качества командиров – в какой степени на них можно рассчитывать в предстоящей операции. Конечно, прибытие юнкеров раньше положенного времени и то, что был выставлен дозорный, который отслеживал окружающую местность (об этом говорил факт, что подъехать незамеченными не удалось), показывал, что командовал ребятами грамотный офицер. Вот с такими мыслями я и направился к уже выстроившемуся по ранжиру строю.

Любо-дорого было посмотреть на ровные шеренги юнкеров из школы прапорщиков. Но больше всего меня поразили сумки с противогазами, имеющиеся у каждого стоящего в строю. Это была редкость, тем более в Петроградском гарнизоне. Факт того, что у присланных в моё распоряжение бойцов имелись в наличии даже противогазы, меня порадовал. Значит, и всё остальное связанное с материально-техническим обеспечением у юнкеров хорошо. Командование не просто так направило их на операцию, лишь бы отделаться от великого князя, а обеспечило юнкеров всем необходимым, что обязаны были иметь бойцы во время современного боя. Поздоровавшись с юнкерами, я перед строем довёл задачу предстоящего рейда и то, что предстоит нейтрализовать хорошо подготовленную германцами роту финских егерей. Сказал и то, что юнкера совместно со спецгруппой великого князя являются резервом в предстоящей операции. Основную задачу по ликвидации егерей возьмёт на себя батальон латышских стрелков. После своей краткой речи я скомандовал «вольно» и пригласил командира юнкеров поручика Симонова на своеобразное совещание в кабине «роллс-ройса». В этом совещании принял участие и прапорщик Хватов. Водителя я выпроводил из салона, поручив ему охрану периметра вокруг места проведения совещания офицеров. Согласование действий спецгруппы и будущих прапорщиков продлилось до прибытия бронепоезда.

Командир бронепоезда капитан Овечкин уже знал, что поступает в распоряжение великого князя. И то, что бронепоезду предстоит принять участие в боевой операции, проводимой генерал-лейтенантом. Поэтому особо распинаться перед ним не пришлось. Пока прицеплялись к бронепоезду два пассажирских вагона для размещения юнкеров и бойцов спецгруппы, я довёл до капитана задачи бронепоезда и передал ему карту предстоящего театра боевых действий. В общем-то, капитану всё было понятно, но он меня сильно озадачил, заявив:

– Господин генерал-лейтенант, задача понятна, но вот как её выполнить, не ясно. На полигоне мы расстреляли практически все снаряды. На данный момент имеется 12 снарядов для трёхдюймовок и два для шестидюймовых пушек. Только химические снаряды имеются с избытком. Как прицепили к бронепоезду целый вагон с этим боеприпасом, так мы и таскаем его за собой. Хотя даже на полигоне не стреляли химическими бомбами. К тому же они предназначены только для шестидюймовых пушек. Требуется заехать на артсклад, загрузить снаряды и только после этого следовать к Выборгу, ровнять с землёй этот хутор с засевшими в нём германскими наймитами.

Озвученные капитаном причины невозможности немедленно следовать к хутору «Лосиный остров» ввели меня чуть ли не в шоковое состояние. Ещё бы, весь план горел синим пламенем. И, в общем-то, причины задержки были железобетонны – бронепоезд без боеприпасов это груда самодвижущего железа, способная уничтожить егерей, только если те безропотно улягутся на рельсы. Мечущийся в бессильной ярости рассудок судорожно искал выход. Наконец, зацепившись за информацию, что в бронепоезде имеется в достаточном количестве химических снарядов, выдал свой вердикт: «Глушим гадов химией. Может быть, бомбы с ипритом даже лучше, чем шестидюймовые “чемоданы”, не настолько уж и смертоносные в условиях болотистой местности. А против иприта болото, впрочем, как и окопы, не спасет. У егерей, квартирующих на хуторе, наверняка нет противогазов. Вряд ли они оснащены лучше, чем те, которых сжёг Хватов в имении, а там никаких противогазов не было и в помине».

Решив, что ни в коем случае нельзя задерживаться в Петрограде и что вполне можно обойтись и химическими снарядами, я на всякий случай спросил у командира бронепоезда:

– Капитан, а хватит этих самых химических снарядов, чтобы уничтожить, допустим, двести егерей в болотистой местности?

– Да, имеющихся химических бомб хватит, чтобы отравить полк, засевший в укрепрайоне, лишь бы у противника не было современных противогазов.

– Тогда не будем терять времени и откладывать операцию. Вроде бы вагоны к бронепоезду прицепили. Давайте всё проверьте и командуйте отправление.

Капитан, козырнув, удалился выполнять поручение. А я наконец вздохнул – всё, кости брошены, теперь поздно что-либо менять. От всей этой нервотрёпки последних полутора суток меня даже повело, когда я встал, чтобы пойти проконтролировать, как выполняются мои распоряжения. Физических сил держаться уже не осталось, и я решил больше не насиловать организм, а дать ему возможность передохнуть. Я разговаривал с Овечкиным в единственном месте на бронепоезде, где можно было уединиться, – в его кабинете размером с купе, который одновременно являлся и кубриком капитана. По крайней мере, полка, на которой был постелен матрас, там была. У меня уже не было сил идти в спальный вагон, прицепленный к бронепоезду, где мой денщик наверняка уже подготовил купе для отдыха великого князя. Да и лёгкий ужин он наверняка уже приготовил. Но я чувствовал, что просто-напросто не дойду, сил уже не было – свалюсь, когда буду спускаться по довольно крутой лестнице бронепоезда. Вот будет позор. Весь наработанный мной имидж великого князя пойдёт насмарку. Думая так, я всё-таки поднялся, но сдвинулся только на один шаг, как раз до полки, на которой лежал матрас. Не раздеваясь, сняв только планшетку и ремень с кобурой, которые, еле дотянувшись, положил на стол, после чего, можно сказать, рухнул на спальное место Овечкина.

Отключился я качественно, хотя и почувствовал, что кто-то открывал дверь, но сил, чтобы посмотреть, кто это, не было. Сквозь сон почувствовал, что бронепоезд начал движение, но это только окончательно меня убаюкало. Пробудился сам, от того, что перестук колёс и покачивание прекратились. Открыл глаза и увидел, что уже светло, и мы стоим. А буквально через минуту дверь открылась, и появился капитан Овечкин. Он явно обрадовался, что застал меня сидящим и смотрящим в окно. Слегка заикаясь, он доложил:

– В-ваше высочество, д-двое к-казаков, в-видно н-недавно в-вышедшие из б-боя, т-требуют к-командира.

Стало понятно, капитан волновался – ведь до этого я не замечал, чтобы он заикался. Но услышав слова командира бронепоезда, я и сам заволновался. Ещё бы – казаки, недавно вышедшие из боя, и это вблизи места проведения операции. Надевая ремень с кобурой, я уточнил у Овечкина:

– Капитан, мы сейчас далеко от станции назначения?

– Никак нет! Пять вёрст осталось.

Услышав это, я тут же скомандовал:

– Пойдёмте, капитан, покажите мне этих казаков. И пошлите связного в прицепленные вагоны, передать мой приказ – пусть все выгружаются, а прапорщику Хватову выслать разведывательную группу в сторону станции, куда прибыл эшелон с латышскими стрелками.

Остановившие бронепоезд казаки находились уже в штабном бронеотсеке. Когда я их увидел, сердце тоскливо сжалось, одного казака я узнал. Молодой парень запомнился мне на построении, устроенном вахмистром, чтобы показать бойцов, отправляющихся на выполнение задания великого князя. Слишком непокорные у него были кудри – выбивались из-под фуражки. Сейчас на нём фуражки не было, а из блондина и щёголя, по понятиям этого времени, он превратился в ободранное чмо с волосами цвета свежего навоза. Тогда этот парень произвёл на меня впечатление светящейся в зеленовато-карих глазах, еле сдерживаемой энергией. Я даже спросил у вахмистра, как зовут этого удальца. Имя Сергей я запомнил. Товарищ Сергея был тоже без фуражки и без оружия, такой же грязный и оборванный. Непонятно, по какому признаку капитан сделал вывод, что казаки недавно вышли из боя. По их виду можно подумать, что они, находясь в запое, неделю шатались по лесу, периодически падая в грязные лужи, покрытые ряской. Но я знаю, что это не так, они только вчера отправились на операцию, и случилось что-то ужасное, если они в таком виде и рядом нет их вахмистра. Понятно, что операция пошла как-то не так и рейд казаков провалился. Чтобы выяснить этот главный для себя вопрос, я спросил:

– Сергей, что случилось? Где вахмистр?

Знание великим князем имени рядового казака произвело определённое впечатление. И не только на самих станичников, но и на офицеров бронепоезда, находившихся в этот момент в штабном броневагоне. Сергей перестал нервно подёргивать край своей рваной бекеши и вполне адекватным голосом доложил:

– Латыши взбунтовались! Когда эшелон прибыл на станцию, нас разоружили, а во время начавшейся после этого потасовки латышский офицер застрелил из револьвера вахмистра и ещё троих наших ребят. Остальных латыши скрутили. У них и самих началась склока. Я слышал несколько выстрелов и видел, как загнали в стоящий рядом с путями сарай десятка два латышских стрелков. А потом нас связанных погрузили на подводы и повезли. Ехали мы посередине колонны латышского батальона. Кроме этого, к каждой телеге была приставлена охрана. Больше половины батальона было в этой колонне. Не больше роты осталось охранять станцию и брошенных в сарай латышей. Когда ехали, возница, местная сволочь, нехристь проклятая, чухонец вонючий, всё ругался. Грозился, что когда доберёмся до хутора, лично вобьёт в жопу каждого казака по осиновому колу. Сволочь, по-русски еле балакает, а матом так и сыплет.

Чувство неправильности отданного приказа о направлении разведчиков на станцию, резануло по сердцу, и я, оборвав доклад казака словами:

– Подожди, Сергей, доложишь чуть позже.

Метнулся к выходу из броневагона. Слава богу, Хватов ещё не отослал разведчиков. Он стоял неподалёку и давал вводную троим бойцам спецгруппы. Я, не спускаясь на железнодорожную насыпь, просто распахнув бронированную дверь, громко крикнул:

– Прапорщик, отставить разведку! Быстро ко мне!

Когда Хватов подошёл, я уже более спокойным голосом распорядился:

– Разведгруппу на станцию не посылать, там противник и можно себя обнаружить. Расставить бойцов по периметру для охраны, и ждать дальнейших приказаний.

Слегка успокоенный, я вернулся в штабной отсек и, как будто ничего не произошло, распорядился:

– Прохоров (заместитель командира бронепоезда), прикажите подать сюда чаю, для меня и станичников.

А затем, обращаясь уже к молодому казаку, сказал:

– Слушай, Сергей, я так и не понял, как вам удалось освободиться? Ты же говоришь, вас связали, и когда везли на телеге, рядом с нею шла охрана.

– Так у меня ножик за голенищем был, и его латыши не нашли. Петька вытащил его зубами и смог разрезать верёвку, которой были связаны мои руки. Ну а потом я незаметно освободил остальных ребят. Когда мы доехали до какого-то озерца и стали видны строения хутора, Захар, которому я передал нож, заколол возницу. И мы сиганули в это самое озеро. Хорошо, что охранники шли, чтобы загораживать направление, ведущее в лес. Нам вслед латыши открыли огонь, им ответил Захар, который захватил винтовку возницы. Завязалась перестрелка, и это дало возможность всем, кроме Захара, добежать до озера и переплыть его. Берег был настолько вязкий, что даже я еле выбрался на сушу. Помогло лежащее в этом болоте дерево. А вот Циле и Кнуту не повезло – подстрелили их латыши. Утопли мои друзья в этом вонючем болоте. Петрович под градом пуль, цепляясь за это же валяющееся дерево, выбрался на берег и вслед за мной ломанулся в кустарник. Кусты были с шипами, рвали одежду и впивались в кожу, но зато они были густые и укрыли нас от глаз латышских стрелков. Потом была пробежка по бурелому, и наконец мы выбрались на железнодорожную насыпь. Идти к станции было нельзя, вот мы и направились в сторону Петрограда. А тут появился бронепоезд. Мы как его увидели, так и начали махать руками, чтобы машинист нас заметил и остановился. Нужно было предупредить о мятеже батальона латышских стрелков.

После рассказа Сергея я молчал, наверное, целую минуту, переваривая полученную информацию, а затем начал отдавать распоряжения. И первое отдал именно молодому казаку, сказав:

– Сергей, ты помнишь место, где вы вышли из леса на полотно железной дороги? Сможешь оттуда довести меня до озера?

– Так точно, ваше высочество!

Обращаясь уже к командиру бронепоезда, снова пришедшему в штабной бронеотсек, я приказал:

– Павел Александрович, распорядитесь, чтобы станичников проводили до кабины паровоза и машинист доехал до того места, которое укажут казаки. И пошлите кого-нибудь, чтобы передали мой приказ поручику Симонову и прапорщику Хватову, чтобы их подчиненные срочно возвращались в вагоны. При следующей остановке бронепоезда их командам следует быть готовым совершить марш-бросок.

Штабс-капитан козырнул и уже сам начал отдавать команды своим подчиненным. Я дождался, когда казаки, сопровождаемые старшим унтер-офицером, вышли из штабного бронеотсека, и вновь озадачил Овечкина, приказав:

– Павел Александрович, объявляйте тревогу по бронепоезду с пятиминутной готовностью начала открытия огня. Стрелять будем снарядами, начиненными ипритом, поэтому пусть ваши офицеры проследят, чтобы противогазы были под рукой у всех находящихся на бронепоезде. Огонь вести будем не по площадям, а пользуясь корректировкой с наблюдательного пункта, устроенного в пределах видимости хутора «Лосиный остров». Поэтому подготовьте всё для быстрого развёртывания полевой телефонной линии. И подберите грамотного офицера артиллериста, который будет заниматься корректировкой огня.

Я не стал наблюдать за начавшейся после моих слов суетой, а подойдя к смотровой щели, стал всматриваться в окружающий пейзаж. Как будто мог сквозь лесной массив увидеть этот чёртовый хутор и врагов, наверняка готовящихся устроить горячий прием великому князю. Командир батальона латышских стрелков знал, что операция проводится по инициативе и под командованием великого князя. И то, что он обязательно прибудет, чтобы проконтролировать её ход. Он только не знал, что великий князь приедет на бронепоезде и не к обеду, а в девять часов утра. Когда я беседовал со штабс-капитаном Юрисом Озолиньшем, то обещал ему, что обязательно прибуду, но не раньше чем в два-три часа дня. Я действительно тогда так думал, ведь первоначально мне говорили, что, скорее всего бронепоезд прибудет в пять-шесть часов утра. Это уже потом, после отправки телетайпа штабс-капитану Овечкину с приказом поторопиться, мне доложили, что бронепоезд прибудет в два часа ночи. Так что удача за меня, а вот собственные поступки нет. Вот какого чёрта я согласился использовать в операции батальон латышских стрелков? Знал же, что они ненадёжны и являлись одной из опор власти большевиков. Что латыши не меньше финнов мечтали избавиться от российской монархии и обрести независимость. Да флаг им в руки, если бы они вместе с прочими пшеками не раскачивали лодку Российской империи. Сначала при Александре Невском, потом при нашествии Наполеона, затем в октябре 1917 года. Идиоты не понимают, что когда большие дядьки бодаются, то прежде всего думают о своей безопасности и обеспечении предполья. Да и вообще сволочи они, с удовольствием сосут титьку России, а так и норовят нагадить ей в подол.

Размышлял я на отвлечённые, можно сказать, философские темы минут десять, пока бронепоезд не тронулся. Тогда мысль перескочила на конкретную проблему – ликвидацию егерской угрозы. Была егерской, пока я не влез в это дело, а теперь к этому добавились и латышские стрелки. Вот же чёрт – чем глубже влезаешь в дерьмо, тем быстрее оно прибывает. Моё клевание себя продлилось недолго – бронепоезд прополз не более полутора вёрст и остановился. Наступило время исправлять собственные ошибки. Я оторвался от смотровой щели и направился к выходу из штабного броневагона. Но перед этим бросил штабс-капитану:

– Павел Александрович, я у вагона юнкеров буду. Связистов и корректировщика присылайте туда. Перед началом нашей химической атаки я с вами свяжусь по телефону с наблюдательного пункта. Кстати, можете передать артиллеристам, что если они сработают хорошо и будут держать высокий темп огня, то великий князь обещает им награду.

Я действительно собирался выдать каждому отличившемуся по золотому червонцу. Для этого прихватил с собой на операцию два мешочка с империалами. Мой денщик положил их к себе в вещмешок. Доверял я Диме, заслужил он это, надёжный и преданный оказался человек. И что странно для денщика, ещё и любитель повоевать. Не денщик, а лихой казак, ей-богу.

Когда распахнул бронированный люк, взгляд сразу же упёрся в Сергея, он вместе с другим казаком и старшим унтер-офицером уже стояли у лестницы, ведущей к люку броневагона. Быстро спустившись вниз, на щебёночное полотно железной дороги, я спросил:

– Ну что, станичники, нашли место, где вышли к «железке»?

Первым ответил Сергей. Он выкрикнул:

– Так точно, ваше высочество! Вон там, где лежит сломанная берёза. Видите, на ветке ещё клок от моей бекеши остался. От этой берёзы до озера версты две, не больше.

– Хорошо, Сергей, сейчас связисты подойдут, и проводите нас к этому озеру. Унтер-офицер, вы можете быть свободны. А вы, станичники, ждите, когда я закончу все дела.

По существу, дело было одно – отправить бойцов спецгруппы и юнкеров зачистить станцию от оставшихся там мятежников. Бойцы Симонова и Хватова уже выбрались из вагонов, и сейчас в их толпе происходило броуновское движение. Как правило, так всегда было, когда два подразделения смешивались, а потом следовала команда на построение. По-видимому, такая команда уже была дана, ведь командиры знали, что вскоре должен подойти великий князь. Я и направился к формирующемуся строю моего резерва, ставшего теперь основной силой. Конечно, не считая бронепоезда, но это я уже считал подарком Бога, а не собственных организаторских талантов. Выступать перед строем я не стал, а, подозвав Симонова и Хватова, поставил перед ними задачу – зачистить станцию от мятежников. При этом общее руководство будет за поручиком, а разведкой занимается прапорщик. Временем начала операции должен послужить первый артиллерийский выстрел. На станции, расположенной примерно в трёх верстах от стреляющего бронепоезда, звуки канонады должны быть хорошо слышны.

Бойцы спецгруппы вышли первыми, за ними потянулась колонна юнкеров. Ещё не все прошли, а я уже формировал новую команду. В неё вошли семеро стрелков из команды бронепоезда и двое казаков. Командиром этой группы я назначил старшего унтер-офицера Прибылова. Понравился мне этот человек своей исполнительностью. Приказал ему Овечкин найти вместе с казаками место их выхода из леса к железной дороге, и тот без дополнительных вопросов и уточнений выполнил всё в лучшем виде. Задача у вновь сформированной группы была разведка и пехотное прикрытие корректировщика.

Ещё колонна юнкеров не скрылась из вида, как наша команда вышла в путь. Я тоже решил принять участие в размещении корректировщика. Слишком многое зависело от работы бронепоезда. Кроме этого, сработало и обычное любопытство, замешанное на том, что я физически не мог спокойно сидеть и не видеть результатов своей деятельности. К озерцу, которое переплыли казаки, мы вышли довольно быстро, но НП делать там не стали. Неудобно, и того, что творится на хуторе, не видно. Удобное место нашли метрах в трёхстах, а вернее в трёхстах саженях, именно так выразился наш корректировщик, поручик Поклонский. С этой высотки отлично просматривался хутор. В бинокль я разглядел даже пот на лице у одного из латышских стрелков. Он с напарником кололи дрова. Вообще-то, может быть, это был и егерь. Форма у множества снующих людей была одна, вот только оружие разное. У латышских стрелков трёхлинейки со штыками, а у егерей укороченные «мосинки». Если бы я ещё в Петрограде не видел, чем вооружены латышские стрелки, то, увидев панораму хутора «Лосиный остров», сразу бы догадался – где финны, а где латыши. Солдат, вооружённых винтовками со штыком, было больше. Как раз человек четыреста, что согласовывалось с информацией, которую сообщили убежавшие от мятежников казаки.

Разглядывая громадную поляну, где сновали вооруженные люди, мне стало понятно, что это оживление перед построением. Уже видны были отдельно стоящие офицеры, и броуновское движение солдат начало приобретать осмысленность. Люди со штыками на винтовках начали группироваться напротив меня, а егеря ближе к строениям хутора. В костры перестали подбрасывать дрова, а котлы начали убирать. Утренний приём пищи был закончен и, по-видимому, скоро будет общее построение и постановка задач обоим подразделениям. И скорее всего, это захват или уничтожение прибывающего с резервом великого князя.

Моё внимание привлекло осмысленное движение группы людей. А когда они подошли к огороженной частоколом небольшой площадке, я чуть не ахнул. Там находились связанные казаки – человек десять, не меньше. Некоторые сидели прямо на земле, а большинство лежало со связанными за спиной руками. Только приглядевшись, можно было это увидеть через просветы в частоколе. Поэтому я пленных казаков сразу не разглядел. А про площадку подумал, что это своеобразный загон для каких-нибудь домашних животных. А оказывается, вон для чего егерями используется этот загон. Но вскоре мне стало не для анализа качества своих наблюдений. Дикая злоба захлестнула всё моё существо, я, уже себя не контролируя, выкрикнул:

– Поручик, немедленно связывайтесь с бронепоездом и командуйте открыть огонь!

Поклонский, оторвавшись от блокнота, в котором он карандашом что-то записывал, по-видимому, производя какие-то вычисления, изумлённо на меня посмотрел и, как нерадивый школяр, ответил:

– Государь, тут осталось совсем немного, и через минуту я буду готов корректировать огонь бронепоезда.

Ну что тут можно было сказать специалисту – в приказном порядке настоять на своём? И чего я этим добьюсь? Ясно же, что снаряды лягут неточно и только переполошат врагов. А это были стопроцентные враги и сейчас они убивали казаков. Да, вот именно – организованная группа была направлена, чтобы убить моих братьев-казаков за то, что они были верны присяге. А нарушившие клятву верности императору, по крайней мере, латышские стрелки, сейчас штыками закалывали казаков. Ну ничего, скоро мы отомстим за ребят. Успокоив себя этой мыслью, я ответил Полонскому:

– Считайте, считайте, поручик. Удар должен быть неожиданным и точным, чтобы эти гады не успели разбежаться!

Смотреть в бинокль на то, как убивают пленных казаков, было выше моих сил, и я сам решил связаться с бронепоездом. Во-первых, чтобы проверить связь, всё-таки для этого времени длина полевой телефонной линии была значительна. А во-вторых, узнать, не слышно ли звуков стрельбы от станции, куда был направлен мой резерв. Приказ-то приказом, но в жизни бывают разные обстоятельства, вынуждающие подчиненных нарушить распоряжение соблюдать тишину до первых артиллерийских залпов. Но жизнь в этот раз решила сделать мне подарок – всё было нормально. Связь даже лучше, чем когда я звонил Кацу из имения «Липки». Со стороны станции звуков стрельбы слышно не было. Да и поручик Поклонский прекратил заниматься своим блокнотом и отрапортовал:

– Государь, расчёты сделаны, и я готов корректировать огонь бронепоезда.

Я протянул ему телефонную трубку и сказал:

– С Богом, поручик, командуйте открывать огонь!

Сам опять взял бинокль и стал смотреть, чем занимается противник в настоящее время. На обнесённую штакетником площадку я не смотрел – берёг свои нервы, они и так были как натянутая струна.

Первый разрыв снаряда даже для меня был неожиданностью. Я почему-то думал, что по хутору сразу же начнут долбить химическими бомбами, а тут разрыв фугасного снаряда. Да и то не в толпе подонков, а с перелётом. Второй снаряд вспучил землю, немного не долетев. И тогда я понял, что это классическая вилка, и использованы для неё два последних фугасных снаряда, оставшихся для шестидюймовых пушек. А дальше над землёю начали рваться бомбы, начиненные ипритом. Ад пришёл в расположение противника. Жутко было наблюдать за тем, что начало твориться на большой поляне, где несколько минут назад егеря и латышские стрелки отдыхали после плотного завтрака.

Я не стал наблюдать за мучениями врагов, хотя после того как увидел жуткое убийство казаков, только об этом и мечтал. Для внутреннего удовлетворения мне хватило факта того, что основная задача всё-таки выполнена, страдание людей, пусть и врагов, это не для меня. Я засобирался к бронепоезду. И вскоре туда направился, сопровождаемый группой, сформированной для пехотной поддержки корректировщика. В такой поддержке он не нуждался. Если даже случится чудо и какой-нибудь егерь или латыш выберется из этой передряги живой, то у поручика имеются двое помощников и трое связистов, вооружённых карабинами. А мне ещё нужно разбираться с латышскими стрелками, оставшимися на станции.

Глава 21

Когда мы вышли к железной дороге, я решил даже и не подходить к грохочущему орудийными залпами бронепоезду. Зачем вносить диссонанс в важное дело, которым сейчас был занят экипаж этого боевого монстра. Сразу направил свою команду в сторону станции. А когда мы отдалились от грохочущего монстра, услышал звуки перестрелки, доносящиеся со стороны станции. Я приказал ускорить шаг и где-то через час принимал доклад от поручика Симонова. Мои переживания из-за доносящихся звуков перестрелки он успокоил, заявив:

– Государь, задача операции по зачистке станции и прилегающего посёлка практически выполнена. Двадцать четыре мятежника арестованы, девятнадцать уничтожены. Освобождено двадцать семь захваченных ими заложников. Правда, части мятежников удалось спрятаться в местной кирхе. Они отказались сдаться и сейчас отстреливаются. Но положение их безнадёжно, они окружены. Наши потери – один юнкер погиб, двое ранено.

– Хорошо. А что предполагаете предпринять с засевшими в кирхе мятежниками?

– В самом начале мы пытались взять эту кирху штурмом, но понесли потери. Здание старинное, каменное – огонь его не берёт. Чтобы избежать потерь при штурме, я предлагаю дождаться подхода бронепоезда и расстрелять эту кирху из артиллерии. Здание расположено вблизи железной дороги, по нему спокойно можно бить прямой наводкой.

– Поручик, а вы в курсе, что у бронепоезда осталось только девять трёхдюймовых снарядов, шестидюймовых нет вообще?

– Так может, быть для этой кирхи и двух снарядов хватит, чтобы она развалилась! А если не развалится, то мои юнкера, под прикрытием артиллерийского огня, подберутся к зданию ближе, чтобы закинуть гранаты в окна. У нас они имеются, по две на каждого юнкера. Дадим их самым умелым гранатомётчикам, и вперёд, на штурм.

– Ладно, господин Симонов, так и поступим – дождёмся бронепоезда и под его прикрытием начнём штурм. Кстати, патронов для пулемётов в бронепоезде полно. Его шесть «максимов» создадут такой плотный огонь, что мятежники даже высунуться из окон не смогут, не говоря уже о том, чтобы прицельно стрелять. Где, кстати, задержанные, хочу взглянуть на этих предателей империи.

– Сейчас распоряжусь, чтобы привели.

Поручик повернулся к юнкеру, стоящему позади него, и скомандовал привести задержанных. Через несколько минут появился строй понуро бредущих латышских стрелков. Как только мятежников построили напротив меня, раздался крик позади:

– Это он!

Я в удивлении повернулся, выискивая глазами смельчака, который кричит в присутствии великого князя. Определять этого не потребовалось, он сам нашёлся. Боец сформированной мною недавно группы сделал шаг вперёд и отчеканил:

– Я узнал гадину, которая убила вахмистра!

– Он стоит в строю мятежников?

– Так точно! Вон тот, с усами и с оторванным погоном!

– Приведи его сюда!

Сергей метнулся к строю мятежников, за шиворот вытащил оттуда человека, затем прикладом своего карабина врезал ему в область печени и потом погнал его ко мне.

Разговор с этим человеком не получился. Злобой дышали все его слова, и ни капли раскаянья. Всё мне с ним стало ясно – бесполезен он как «язык», а вот как объект для проверки степени лояльности освобождённых латышских стрелков подойдёт. Тянуть с реализацией этой мысли я не стал, сразу же задал вопрос поручику:

– Где находятся сейчас освобожденные?

– Да вон они, вокруг прапорщика стоят. Хватов взял на себя выяснение подробностей мятежа.

– Зовите всех сюда, я тоже поучаствую в выяснении подробностей.

В следующие полчаса я выслушивал людей, переживших бунт и издевательства. И это были не только арестованные мятежниками их бывшие сослуживцы. Были и служащие железной дороги, отказавшиеся выполнять указания мятежников. Кстати, начальника станции, диспетчера и одного из телеграфистов звери в человеческом обличье забили насмерть. От служащих я узнал и о сотрудничестве с мятежниками нескольких местных начальников. И это были глава волости, полицмейстер и двое рангом пониже. При этом эти двое весьма тесно сотрудничали с хозяином хутора «Лосиный остров». И все эти люди находились неподалёку – в толпе зевак. И даже больше того, глава волости и полицмейстер пытались переговорить со мной, но были остановлены охраной и теперь ждали, когда я освобожусь и смогу с ними побеседовать. Ну что же, этот местный бомонд тоже подходил для проведения воспитательной акции. А я решил расстрелять всех этих деятелей к чёртовой матери. Устроить, так сказать, романовский террор. Вот я и приказал арестовать этих взяточников и предателей. Для полноты картины мне нужно было, чтобы расстреляли изменников и гадов, предавших свой народ, не мои подчинённые, которые сейчас были в силе, а люди, контактировавшие с изменниками, но оставшиеся верным присяге. Только таким я стал бы доверять и, в общем-то, решил взять их себе в союзники. Кацу будет очень кстати, если в его пёстрой команде появятся латышские стрелки. Для меня очень символически смотрелось, если удалось бы организовать охрану Смольного из преданных великому князю латышских стрелков. Вот с этой мыслью я начал исполнять своё казуистское намерение.

Начал с малого, взял под руку старшего по званию из всех освобождённых латышских стрелков, поручика Яниса Берзиньша, и отвёл его немного в сторону. И там, не сообщая ему, что с нарушившими присягу латышскими стрелками уже, по существу, покончено, заявил:

– Поручик, по моим сведениям, основная часть мятежников сейчас находится на хуторе «Лосиный остров». Они объединились там с финскими сепаратистами, финансируемыми Германией. Основная цель германских наймитов – посеять панику и неуверенность в способности государственных структур воюющей страны навести порядок в своей столице. Поэтому нам срочно нужно задавить этот мятеж. Не дать перекинуться волнениям на соседние волости, где проживает много этнических финнов. А тем паче на столицу и Финляндское княжество. Вы готовы принять участие в подавлении бунта ваших соплеменников? Можете не бояться отвечать, я всё пойму, и это не будет влиять на вашу дальнейшую жизнь. Конечно, за то, что проморгали зреющий мятеж среди ваших сослуживцев, никто вас не будет гладить по головке, но, по крайней мере, в мирной жизни это не будет иметь значения. А вот если вы и остальные латышские стрелки активно поможете ликвидировать этот мятеж, то я буду ходатайствовать о поощрении участников операции.

– Господин генерал, я всё понял. Можете рассчитывать на меня и остальных стрелков. Мы верны присяге и императору. Приказывайте, латышские стрелки выполнят любой приказ!

– Хорошо! Тогда принимайте командование над оставшимися верными присяге латышскими стрелками. Я вас назначаю командиром батальона. Бумаги оформим потом. Первое вам задание – выявить в среде арестованных тех, кто сознательно поддерживал мятежников. Они будут расстреляны после рассмотрения их дела в военно-полевом суде. И расстреливать их будут преданные этими подонками сослуживцы. То есть ваши подчиненные. Понятно, поручик?

– Так точно!

– Тогда получите оружие у поручика Симонова и приступайте к службе!

Я подозвал Симонова и при латыше распорядился выдать освобождённым винтовки. А трофейного оружия было много – хватило бы, чтобы вооружить ещё одну такую же группу. Хоть латышам и выдали оружие, но чтобы окончательно им доверять, я приготовил им ещё один тест. Мне уже был известен один явный мятежник, это прапорщик латышских стрелков, который убил вахмистра. После моей попытки его допроса этого человека опять поставили в строй арестованных мятежников. Он наверняка был известен своей активностью в мятеже освобождённым нами латышским стрелкам. И если они мне его не выдадут, то Бог им судья, а я доверять этим людям уже не смогу. Создам расстрельную команду и без них, а степень вины задержанных, кому жить, а кому умирать, будет решать полевая «тройка».

Да, я решил воспользоваться опытом, который почерпнул в книгах своего времени. Во времена красного террора как раз тройки преданных делу революции людей решали, кому из арестованных жить, а кому умирать. В данный момент революции, конечно, не было, но предреволюционное состояние в стране имелось. И решительные меры предпринимать было нужно. Себя я не считал истиной в последней инстанции. В конечном счёте решать, кто смертельный враг, должны были люди из этого времени. Вот я и решил поставить на это дело известных мне людей – поручика Симонова, прапорщика Хватова и, за представителя нижних чинов, казака Сергея. Тем более парень пострадал от мятежников и являлся как бы совестью погибших казаков. В проницательности этих людей я не сомневался. В преданности империи тоже.

Вот когда поручик Берзиньш пошёл проводить работу со своими людьми, я занялся организацией никому не ведомой судебной структуры. Моя организаторская роль заключалась в том, что я подозвал офицеров и казака и в приказном порядке назначил их, так сказать, судебными заседателями. Робкое замечание поручика Симонова о том, что никто из них даже не представляет, как вести эти судебные заседания и как оформлять их протокол, меня не смутило. Я тут же расширил тройку, введя туда с правом совещательного голоса ещё одного человека. И это был профессиональный юрист. Он был жителем Петрограда и совершенно случайно оказался на станции в момент, когда её захватывали латышские стрелки. Какая-то нелёгкая заставила его сделать замечание одному из мятежников. После этого он, лишившись пенсне, части своего гардероба и пары зубов, оказался в сарае с другими задержанными. Когда я беседовал с отбитыми у мятежников гражданскими, он долго рассыпался хвалебными эпитетами и благодарил меня за освобождение сугубо мирных людей. А также грозился засудить мятежников за пренебрежение к жизням мирных граждан и издевательства над ними. Именно его слова явились первопричиной идеи о создании судебной тройки и того, что пусть сами потерпевшие решают судьбу мятежников. Я не привык откладывать дела в долгий ящик и пригласил юриста принять участие в нашей беседе. Объяснить, какой я вижу эту чрезвычайную структуру, мне не удалось, обстоятельства не позволили. Появился бронепоезд, и все мои благие намерения вылились в распоряжения, отданные юристу:

– Владимир Венедиктович, времени совсем нет. Видите, вон бронепоезд прибывает, а значит, предстоит бой с врагами империи. Вы уж сами продумайте, как вести судебное заседание и как будет выглядеть его протокол. Мои офицеры в этом ничего не понимают, поэтому весь регламент и протоколы за вами. Бодягу разводить не надо. Рассмотрение всех дел должно занять не больше двух часов. Враг не спит, и если суд будет работать по стандартной процедуре, то эти звери вообще избегут наказания. А значит, в следующий раз вас ничто не спасёт от мятежников и террористов.

Рассуждения юриста по этому поводу я уже не слушал – направился в сопровождении Хватова и Первухина к бронепоезду, остановившемуся метрах в ста от нас. Симонов тоже должен быть подойти к бронепоезду. Но прежде он должен отправить пленных в место их содержания. А самое главное, подобрать комнату в станционном здании для юриста, в ней же будет проходить заседание тройки. До начала этого заседания Владимира Венедиктовича должен был опекать Сергей. А вернее, юрист должен был хоть немного подучить казака излагать свои мысли в приемлемой форме. Это я попросил Владимира Венедиктовича попытаться объяснить казаку, как не в грубой форме изложить, какое наказание должен понести подсудимый мятежник. Ну а Сергей в свою очередь должен был обеспечивать юриста самым необходимым – чаем, бумагой и чернилами.

Усталость давала о себе знать – целый день я был на ногах и даже ни разу не присел. Поэтому, забравшись в штабной броневагон, я сразу же занял уже привычную скамейку и слушал доклад штабс-капитана Овечкина сидя. При этом думал: «Хорошо всё-таки быть великим князем. Все офицеры воспринимают моё поведение как должное». По словам командира бронепоезда, операция прошла на отлично. Ни один из мятежников и немецких наймитов не ушёл с территории, обработанной артиллерией бронепоезда. На это его утверждение я воскликнул:

– А вы откуда знаете? Может быть, части мятежников удалось избежать химического поражения?

– Я посылал туда разведчиков, облачённых в балахоны и противогазы. Ничего живого в районе, обработанном артиллерией бронепоезда, не осталось.

– А почему же вы не вынесли тела погибших казаков? Этих ребят нужно похоронить с почётом и отпеванием!

– Сейчас это сделать невозможно – газ ещё активен, и пострадают наши люди. А вот через сутки это можно сделать совершенно спокойно.

– Хорошо, Павел Александрович, так и поступим. Юнкерам придётся здесь задержаться, чтобы достойно похоронить погибших казаков и собрать оружие, оставшееся после мятежников. Миссия бронепоезда в этой операции практически закончена. Осталось сделать последний штрих – помочь ребятам поручика Симонова взять оплот мятежников.

Я стал излагать план, который предложил Симонов. Но закончить мысль не успел, появился сам поручик. Вот ему я и поручил изложить свои мысли по поводу ликвидации последнего оплота мятежников. В общем-то, план не встретил возражений штабс-капитана. Тот только заметил, что кирха может оказаться крепким орешком. И она выдержит попадание девяти трёхдюймовых снарядов. Штабс-капитан был уверен в своих наводчиках, поэтому предложил альтернативный выход. Прямой наводкой вогнать в окна кирхи пару химических снарядов. На мои опасения, что если взрывы снарядов произойдут вне кирхи, то образуется облако, содержащее отравляющий газ, от которого могут пострадать мирные жители, штабс-капитан уверил, что этого не произойдёт. Если даже снаряды взорвутся вне кирхи, то мирные жители не пострадают. Концентрация отравляющего газа от взрыва всего двух снарядов будет мала, чтобы представлять опасность для людей, находящихся в 200–300 саженей от места взрыва. Подумав, я разрешил применить только один химический снаряд. На этом обсуждение закончилось, и настала пора действий.

Всё происходило рутинно и спокойно. Бронепоезд дёрнулся, начиная движение, а через пару минут остановился напротив здания, внешним видом напоминающее старинный форт. Из него по бронепоезду начали стрелять, и не абы чем, а из пулемёта. Да… взять такой форт, это тебе не лобио скушать. Бронепоезд стоял под градом пуль несколько минут, не сделав ни одного выстрела. Затем рявкнула трёхдюймовка, и на стене кирхи появилось пыльное облачко. За трёхдюймовкой прогрохотало шестидюймовое орудие, и наступила тишина. Никто уже не стрелял по бронепоезду. Следов попадания снаряда в кирху я не видел. Получается, что штабс-капитан не хвастал, и его наводчики действительно мастера. Сработали с ювелирной точностью, вогнав снаряд в окно кирхи. «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить», – подумалось мне. И как бы в ответ на эту мысль бронепоезд опять дёрнулся и пополз обратно к станционному зданию.

Вся операция по ликвидации последнего очага мятежа заняла не более часа. Именно через столько я вернулся на станцию Лазаревская к прерванной беседе с Владимиром Венедиктовичем. Она, правда, продлилась недолго – опять ситуация требовала моего участия. На этот раз меня отвлёк от общения со знатоком-законником поручик Янис Берзиньш. Он нашёл меня в станционном здании, чтобы доложить, что вверенные ему латышские стрелки получили оружие. Кроме этого, был составлен список находящихся под арестом активных участников мятежа. В списке значилось семь фамилий. Прапорщик, застреливший вахмистра и ещё двух казаков, там был. Латышские стрелки прошли и этот тест на лояльность. Теперь остался завершающий – расстрел предателей, ко всему прочему являющимися и соплеменниками латышей.

Последнее испытание лояльности к Российской империи остаток батальона латышских стрелков прошёл часа через три. После расстрела предателей и их пособников из числа местных чиновников я объявил Берзиньшу и его подчиненным благодарность и то, что остатки батальона латышских стрелков поступают в распоряжение великого князя. Расквартированы они будут в здании Смольного института и подчиняться распоряжениям секретаря великого князя – господина Джонсона. Моя личная благодарность вылилась в раздаче империалов и пожатием руки каждого стрелка великим князем. При этом офицерам я выдал по три золотых червонца, младшим командирам по два, а Берзиньш получил целых пять монет. По нынешним временам весьма солидную прибавку к своему жалованью.

На латышах щедрость великого князя не закончилась – все участвующие в операции получили свою долю из прихваченных мною из Петрограда мешочков. Двести золотых монет разлетелись в течение двух часов. В конце этого дня щедрости великого князя, когда награждал наводчиков бронепоезда, пришлось пустить в дело двадцатирублёвые ассигнации. Хорошо, что на всякий случай я прихватил с собой и пачку ассигнаций.

В обратный путь тронулись, когда уже начало темнеть. Бронепоезд был выделен на 24 часа, вот я и постарался закончить важнейшие дела до темноты, чтобы успеть вовремя вернуться в Петроград. И при этом ещё и отдохнуть в дороге. Сто вёрст это не расстояние, чтобы выспаться, но чай погонять можно от души. Тем более что бронепоезд подолгу простаивал на семафорах. Многое, конечно, я сделать не успел, но оставшийся на станции Симонов должен всё закончить и окончательно зачистить Лазаревскую и близлежащие хутора от засветившихся пособников финских егерей. Помощников и информаторов у него хватит. Надеюсь, так натренирует своих юнкеров, что к событиям 1917 года те превратятся в настоящих волкодавов, а не останутся растерянными щенками, не знающими, что им предпринять.

Чай я пил в штабном броневагоне, наслаждаясь наступившим спокойствием в душе, мерным перестуком колёс и приятной беседой со штабс-капитаном Овечкиным. Но даже в таком состоянии я не забывал о главной задаче, которую предстоит решить нам с Кацем.

Конец первой книги

Государь

Глава 1

Под перестук колес бронепоезда беседа с его командиром, штабс-капитаном Овчинниковым, приобрела камерный, домашний характер. Как будто не было недавнего боя, дикого напряжения всех сил, как физического, так и морального. Павел Александрович делился с великим князем дальнейшими планами – что тыловая жизнь заканчивается и через два дня бронепоезд отправляется в действующую армию. Осталось только получить боеприпасы и пройти техническое обслуживание. Меня вопрос, когда бронепоезд отправится в действующую армию, очень интересовал. Ведь сначала он должен был прибыть в Могилев, в распоряжение ставки, а лишь затем сам главнокомандующий Николай II решит, какую армию он усилит этой грозной боевой единицей. Для меня ключевыми словами были «ставка» и «город Могилев». Именно туда я направлялся, когда на санитарный поезд № 57, перевозивший меня, спецгруппу и на отдельной платформе грузовой «Форд», попытались напасть финские егеря. Но они даже не предполагали, что в общем-то безоружный санитарный поезд может так огрызаться.

Монотонная речь штабс-капитана позволила углубиться в конспирологические версии этого нападения. А с какой еще точки зрения можно понять все случаи попыток ликвидировать великого князя Михаила Александровича. Раньше он никому не был нужен, а после того как моя сущность оказалась в его теле, каким-то могущественным силам великий князь стал очень мешать. И мы с моим товарищем, так же как и я, попавшим в чужое тело из будущего, создали целую теорию заговора. И силой, которая хотела убрать великого князя, по нашему мнению, был Генштаб Германии. Деятельность великого князя начала мешать исполнению плана развала Российской империи. Но я тоже не лыком шит, огрызаться могу. А сейчас, когда сформирована спецгруппа и я, можно сказать, вошел в местный бомонд, могу так укусить, что мало не покажется. И последние события это показали.

С точки зрения стороннего наблюдателя, все успехи великого князя на фоне побед, достигнутых, допустим, Брусиловым в 1916 году, это, конечно, ерунда. Ну что такое уничтожение всего одного батальона, по сравнению с потерями, которые понесла Австро-Венгрия в ходе наступления Юго-Западного фронта. Так, локальный успех всего лишь одного полка в ходе Брусиловского прорыва. Все это так, если не учитывать, что это был 27-й Прусский батальон егерей, сформированный в Кенигсберге из финских добровольцев, мечтающих о независимости Финляндии. Это был не простой батальон, а хорошо подготовленное подразделение для ведения боев в столице Российской империи. Все бойцы могли объясняться на русском языке, были мотивированы драться с имперскими силами до конца. Их невозможно было выявить среди множества воинских подразделений, скопившихся в Петрограде и в окрестностях российской столицы. Просочившись через дырявую шведско-российскую границу, эти хорошо подготовленные немцами бойцы скапливались в окрестностях Петрограда и ждали приказа начинать действовать по захвату стратегических объектов. Именно этот батальон был той силой, которая в октябре 1917 года захватила все самые важные объекты российской столицы.

А в истории осталось, что тот же Зимний дворец, телеграф и многие другие объекты (включая мосты) взяли штурмом революционные солдаты, рабочие и матросы под руководством большевиков. Нет, массовка под руководством товарища Троцкого, несомненно, была, и в мелких стычках побили много городовых и прочего чиновничьего люда. Но все это была мишура, скрывающая четкие действия небольшого, но дисциплинированного подразделения, подготовленного лучшими специалистами Германии. Чтобы еще больше скрыть действия специально подготовленного подразделения, немцы направили в Петроград и группу профессиональных революционеров. Говорливых и весьма энергичных. Им и принадлежит заслуга создания мифа, что это именно революционные массы под руководством партии большевиков смели буржуазные структуры власти. Вот такую конспирологическую концепцию причин победы Октябрьской революции в России как-то по пьяни рассказал мне приятель еще в той, моей бывшей реальности. Естественно, тогда мне было это смешно, хотя мой собутыльник и закончил исторический факультет МГУ. Как доказательство своей теории заговора германского генштаба по разрушению управляемости в Российской империи он приводил примеры, как общеизвестные, так и найденные им в исторических архивах. То, что Германия в опломбированном пассажирском вагоне позволила профессиональным революционерам пересечь ее территорию, это все знают. Но вот о подготовленном в Восточной Пруссии батальоне финских добровольцев… об этом никто ничего не знал. А, по словам Жеки, этот Прусский Королевский батальон егерей № 27 состоял из ненавидящих Россию финнов, готовых сделать все для ослабления империи, которая угнетала их бедную Финляндию. Немцы их обучили, спланировали операцию, вот так и произошел октябрьский переворот 1917 года.

В моей родной реальности я о такой глубокой старине даже и не думал. Ну, была революция 1917 года, да и черт с ней. А что победили в ней большевики, так, может, это и хорошо – мобилизовали страну, и она все-таки в 1945 году надрала задницу Германии. Вот только плохо, что в двадцать первом веке сама оказалась в заднице. Но теперь если у нас с Кацем хоть что-нибудь получится, то черная полоса в истории России, может быть, и не случится. Взбодрив себя таким посылом, я в очередной раз начал вспоминать свое время и Каца, который в угоду своим научным амбициям отправил меня и себя самого в это время. Это уже сейчас я вжился в тело великого князя Михаила Александровича, а вначале была просто беда. Ляпы и несуразицы следовали один за другим. Явно я не вписывался своим поведением и языком в образ великого князя. Не спалился только по одной причине – великий князь за день до захвата моей сущностью его тела прибыл в Петроград с фронта. И не просто с фронта, где по всей логике своего происхождения он должен был бы сидеть глубоко в тылу, заседая в каком-нибудь штабе, а можно сказать с передовой. Конечно, не из окопов, а из штаба 2-го кавалерийского корпуса, которым командовал в ходе знаменитого Брусиловского прорыва. А до этого он с 1914 года командовал одной из самых трудных дивизий Российской армии – «Дикой». И, по мнению моих теперешних знакомых, командуя туземцами, огрубел, потерял княжеский лоск и нахватался разных непонятных слов и выражений. Даже матом стал ругаться, как портовый грузчик. Для верхнего эшелона российского общества Михаил Александрович выглядел настоящим фронтовиком. Вон даже французским парфюмом перестал пользоваться – только тройной одеколон. После бритья от великого князя пахло так же, как от обычного прапорщика. И все это не мое мнение, а слова самого близкого человека – жены великого князя Натальи.

Мои размышления о собственном поведении были прерваны остановкой бронепоезда на очередном семафоре. Гонять бесконечные чаи и вести, в общем-то, бесполезную беседу с командиром бронепоезда не имело смысла. О чем нужно, я уже со штабс-капитаном договорился – что именно на бронепоезде доберусь до Могилева. Что, после того как бронепоезд пройдет техническое обслуживание, к нему опять прицепят спальный вагон, в котором сейчас находилась спецгруппа, и, кроме того, платформу с установленным на ней грузовиком. Словом, теперь бронепоезд представлялся мне чем-то подобным поезду, который вез меня и спецгруппу совсем недавно. Но тогда это был беззащитный санитарный поезд, а теперь великого князя и его команду будет сопровождать в Могилев бронированный монстр. На этом этапе все потуги германцев остановить великого князя будут смешны и бесполезны. Теперь нужно быть осторожней ближайшие два дня в Петрограде и до того момента, пока не доберусь из ставки до своего корпуса. А чтобы быть осмотрительней в столице, нужно, прежде всего, выспаться, а не поглощать под защитой брони чашку за чашкой безумное количество чая. Здесь, конечно, хорошо и спокойно, но нужно перебираться в спальный вагон в подготовленное денщиком купе. В пассажирском вагоне, конечно, нет броневой защиты, но зато там есть мягкая лежанка и заботливый денщик. А у него в запасе имеется много всяких вкусностей. Я сам видел, как Первухин на станции покупал у бабки пирожки. Прокрутив все эти мысли в голове, я заявил командиру бронепоезда:

– У вас тут хорошо, Павел Александрович, но нужно перебираться в свой вагон. Посмотреть, как там мои люди устроились, да и отдохнуть не мешает и мне и вам. Если произойдет задержка с отправлением бронепоезда в Могилев, то, как и договорились, телефонируйте моему секретарю в Смольный. Дежурный у телефона там будет находиться круглосуточно. Если звонка не последует, то послезавтра в 20–00 оба вагона, которые нужно прицепить к бронепоезду, будут стоять в тупике, где и началась наша миссия по подавлению мятежа. Мои ребята заранее загонят автомобиль на платформу и подготовят пассажирский вагон, так что задержки с отправлением бронепоезда в Могилев не будет.

Получив подтверждения, что все наши договоренности остались в силе, я поспешил, пока бронепоезд стоял в ожидании сигнала семафора, перебраться в пассажирский вагон. Вот в нем я почувствовал себя хозяином. Не нужно было напрягаться, изображая из себя великого князя, и анализировать каждое свое высказывание на соответствие этому времени. Для моих подчиненных я априори являлся великим князем и все мои поступки и речи воспринимались естественными для брата императора. Вот когда я попал в ауру доброжелательства и восхищения действиями великого князя, то сразу расслабился. А начавшему что-то кудахтать денщику заявил:

– Ничего пить и есть не буду, я уже у штабс-капитана, наверное, целый самовар чая с печеньем употребил. Только спать! Предупреди всех, чтобы не шумели – великий князь отдыхает!

После этого в сопровождении Первухина проследовал в свое купе. Денщик остался в коридоре, охранять сон великого князя. Не знаю, почему, но когда я, раздевшись, улегся на мягкую кушетку, сознание не желало отключаться. И это несмотря на явное переутомление и то, что в последние двое суток мне только урывками удалось поспать, в общей сложности не более пяти часов. В голове продолжали возникать эпизоды по ликвидации на станции Лазаревская мятежа части батальона латышских стрелков. Почему-то расстрел финских егерей и большей части батальона латышских стрелков химическими снарядами мое сознание не анализировало. Считало, что выбора не было, и операция пошла по единственно возможному для успеха пути. Нужно было любым методом глушить обученных немцами егерей. Хоть травить их химией, хоть идти на них силами юнкеров в штыковую атаку. А вот применение химии для уничтожения группы латышских стрелков, засевших в кирхе, может быть, было и напрасным. Наверняка они бы сдались после обстрела кирхи обычными трехдюймовыми снарядами. После применения химии ни одного пленного не было, а провести судебный процесс по мятежникам было бы неплохо. В семнадцатом году это бы остудило революционные настроения многих солдат. Сейчас суд над солдатами, нарушившими присягу, возможен, а к концу года уже нет.

Грызть себя за допущенные промахи я перестал, только когда вспомнил о подслушанном разговоре между юнкерами. Это произошло после построения принявших участие в операции юнкеров, когда я каждому пожал руку и вручил золотой империал. Понятно было, что ребята старались наилучшим образом выполнить приказ не из-за денег, а ради страны. Но по их сияющим физиономиям было видно, что нежданно свалившимся деньгам они очень рады. После построения я пошел в здание станции, в кабинет ее начальника, которого убили мятежники. Там начиналось заседание созданной по моей инициативе судебной «тройки». Дело было новое и необычное для этого времени, и я решил присутствовать на этом первом заседании. И даже не для того, чтобы указывать, как правильно проводить заседание тройки, а наоборот, самому посмотреть, как все это дело организует привлеченный юрист Владимир Венедиктович. Он родился и живет в этом времени – значит, ему и карты в руки. К тому же он специалист по юриспруденции, знает законы этого времени и хорошо разбирается в делопроизводстве. А если я возьмусь за это мутное дело, то так все напутаю, что мама не горюй. Загублю своими руками нужную сейчас быструю методику судебного разбирательства. Среди либералов поднимется вой о кровавом царском режиме, который без суда и следствия расстреливает как мирных граждан, так и солдат, не выполняющих преступных приказов. А вот если протокол оформить правильно, с горой юридических формулировок, то даже либералы запутаются в лабиринте специальных терминов. И все получится в рамках правовых норм. А значит, с точки зрения тех же американцев, с таким режимом можно иметь дело. И больших преград для получения необходимой помощи не будет. В данный момент я хотел, пусть и жесткими мерами, навести хоть какой-нибудь порядок, но в то же время нужно, чтобы для внешних игроков царский режим выглядел правовым. Сложная задача – в полевых условиях наводить порядок и выглядеть белым и пушистым. Но очень этого хотелось, вот я и пошел на заседание чрезвычайной тройки.

Отказавшись садиться на председательское место, я уселся на стул, стоявший у открытого окна, и стал с интересом наблюдать за ходом заседания этого своеобразного суда. Неожиданно мое внимание привлек гогот за окном. Оконный проем располагался довольно высоко, и под ним остановилась компания юнкеров, весело болтающих друг с другом. Я не стал прогонять этих ребят, а только прислушался к их разговору. Непринужденное общение людей этого времени меня очень интересовало. Только так можно было нахвататься характерных выражений и услышать анекдоты этого времени. Я все еще боялся оказаться чужим в корпусе, которым командовал великий князь, и ловил малейшую возможность узнать, как общаются между собой современные офицеры. А тут находящаяся далеко от начальства компания будущих прапорщиков – грех было не подслушать, о чем и, самое главное, как они говорят. Вот я и превратился в одно большое ухо и все внимание сосредоточил на разговоре юнкеров.

Сначала обращал внимание только на манеру разговора и на сочные обороты речи этих будущих офицеров. А потом меня зацепил смысл их разговора. Это произошло, когда один из юнкеров произнес:

– Ну что, мушкетеры, нужно достойно отметить получение золотых. Предлагаю посетить заведение мадам Бляденс! Я слышал, там новые девочки появились. За империал они такой бильярд шарами клиента устроят, что на фронте никакая атака германцев не будет страшна. Ха-ха-ха!..

Сквозь это ржание развеселившегося юнкера донеслось:

– Не, Васька, я свой золотой не буду на это дерьмо тратить. Дырочку в монете сделаю и рядом с крестиком носить буду. Если выживу, то своим внукам буду этот золотой червонец показывать и говорить, что это сам помазанник Божий подарил его. А великий князь точно отмечен Богом, и быть ему царем вместо никчемного Николашки.

После этого, не скрою, приятного для меня пассажа, который, правда, не соответствовал моим целям, раздался еще один голос:

– А я тоже, пожалуй, не буду тратить этот империал. Пусть будет моим талисманом и приносит удачу. Вон князь принес же нашей роте удачу, так и пожалованный им золотой спасет жизнь на фронте.

Юнкер, который до этого смеялся, уже более серьезным голосом произнес:

– Великий князь, конечно, удачлив и стратег хороший, но на фронте он будет далеко. Так что, как говорится – на Бога надейся, а сам не плошай.

На эту фразу юнкер с хриплым голосом заявил:

– Ты, Васек, конечно, можешь потратить свой золотой на баб, но я лучше сделаю, как Борис, и буду держать этот империал у сердца. Очень на меня произвело впечатление, как после появления великого князя пошло дело по подавлению мятежа. Если бы не государь, то половину нашей роты выкосили бы у этой кирхи. А появился великий князь, и не успел я выкурить папироску, как дело было сделано. Два пушечных выстрела с бронепоезда – и в кирхе одни трупы. Мы с ребятами, надев противогазы, пулемет из кирхи вытаскивали, так там ужас что творится. Даже крысы дохлые валяются, не говоря уже о людях. Из пушки химическим снарядом в маленькое окошко попали – явно высшие силы помогли великому князю наказать мятежников. Не… я теперь дар государя тоже буду носить как амулет.

Последующие слова были заглушены свистком паровоза – на станцию прибывал состав со стороны Петрограда. А затем и слушать стало некого – юнкера ушли. Пришлось мне опять сосредоточить все внимание на ходе своеобразного судебного разбирательства. А процесс двигался, можно сказать, семимильными шагами. Уже практически треть дел было рассмотрено. И что для меня было удивительно, главным поборником жестких наказаний был Владимир Венедиктович. Я-то боялся, что юрист начнет заниматься крючкотворством и затягиванием рассмотрения дел, а все получалось не так. Больше всех затягивал рассмотрение дел не он, а поручик Симонов. Некоторые свидетельские показания ему были не ясны, и он периодически вызывал свидетелей – пострадавших от мятежа латышских стрелков.

А вот Владимиру Венедиктовичу все было ясно по докладной нового командира латышских стрелков Яниса Берзиньша и объяснительных самих мятежников. Видно, сильно обиделся юрист, когда его арестовали мятежники. Он обещал тогда засудить негодяев, избивших его, вот теперь и засуживал. Действия Владимира Венедиктовича мне понравились. Про себя я подумал: «Надо брать юриста в нашу команду. Мужик грамотный – вон как ловко подбирает законы, чтобы обосновать самые жесткие действия. Чисто Вышинский. Полезный человек в это непростое время. Если все-таки произойдут волнения и придется для их подавления использовать силовые методы, то Владимир Венедиктович обоснует их применение законами и создаст юридическую завесу перед западным общественным мнением». Поняв, что, в общем-то, все идет так, как и я хотел, и находиться здесь мне не обязательно, я откланялся и направился заниматься другими насущными делами.

Воспоминание о подслушанном разговоре юнкеров несколько успокоило мою психику. А то в голове продолжали мерещиться мучающиеся от отравления газами латышские стрелки. Егеря нет, а вот латыши да. Все-таки мой рассудок считал, что финские егеря явные враги и обязаны ответить за свои преступления, а вот большинство латышей не были врагами империи, их просто обманули. Подслушанная беседа юнкеров помогла той части психики, которая считала, что если не предпринять решительных действий, то будут многомиллионные жертвы в ходе коллапса, который случился в России. Если молодые ребята, можно сказать цвет нации, не высказали даже одного слова в осуждения решений великого князя, то прочь все сомнения в собственных поступках. Какие времена – такие и решения. Значит, я не более кровожаден, чем другие. Наоборот, юнкера посчитали, что за действиями великого князя стоит сам Господь. А в 1916 году это много значит. Эти юнкера скоро станут офицерами и отправятся на фронт, и там они своего мнения о великом князе Михаиле Александровиче от своих сослуживцев скрывать не будут. В армии появится прослойка офицеров среднего звена, которые будут хорошо относиться к брату императора. Так что своими действиями я подкрепил задумку Каца о необходимости пропаганды, так сказать, снизу – из среды самих рабочих и солдат. Только этот хитрец хотел готовить и рассылать таких людей по военным частям и крупным городам империи, а у меня это получилось естественным путем. При этом Кац сетовал, что для отбора и подготовки агентов влияния у нас очень мало времени, а я в течение суток завербовал больше семидесяти будущих прапорщиков. Пусть они не специалисты в пропаганде, но зато искренне уверены, что великий князь это благо для их родины. И будут доказывать это с оружием в руках. Пропаганда сверху (так мы называли печать) получилась тоже спонтанно – хвалебные статьи в газетах, за которые Кац планировал платить деньги, появились без всякого его участия. Стоило мне повести себя как мужику – отбиться от террористов своими руками, как статьи с хвалебными материалами о Михаиле Александровиче появились во всех газетах империи. Да и с деньгами вышло совершенно неожиданно. Трудно представить, сколько мы с моим другом мучились, разрабатывая хитроумные комбинации, чтобы получить средства на реализацию планов по недопущению революций в России.

Как я ни уговаривал послов Антанты и Американских Штатов выделить деньги, а в конечном счете сама судьба преподнесла почти миллион рублей. Как тут не поверишь в провидение? Эти мысли, в конце концов, убаюкали меня, и с чувством выполненного долга я наконец-то смог уснуть.

Глава 2

Спал я не долго, часа два. Разбудил меня, как и положено генерал-лейтенанту в полевых условиях, денщик вежливым покашливанием. А я и чувствовал себя в полевых условиях и, хотя бронепоезд уже въехал в пригороды Петрограда, оделся именно в полевую форму, хотя имелась и богатая парадная генеральская форма. Для столицы она, может быть, и была бы в самый раз, чтобы подчеркнуть значимость великого князя, но я по натуре не петух и не хотел уж очень сильно превозносить свою победу. А нас должны были встречать именно как победителей, которые уничтожили немецкую рейдерскую группу, к которой примкнули латышские предатели. Именно так был по телефону информирован начальник Петроградского гарнизона генерал Хабалов. Кроме него, по моей просьбе, поручик Симонов связался и с охранным отделением, которое и должно было раскручивать дело латышских стрелков. А также узнать, каким образом проникли в столичный регион обученные немцами финские егеря. Первоначально я сам хотел раскрутить захваченных в «Липках» финнов, но поездка в корпус была важнее. Ну что, в общем-то, я мог выпытать у финнов? Проникшие на территорию столичного региона подразделения Прусского Королевского батальона егерей № 27, состоящего из добровольцев финнов, были уже уничтожены. Оставалось узнать у захваченных финнов только координаты коридоров на шведско-русской границе, по которым и попадали враги на нашу территорию. Но это пускай охранное отделение занимается, у меня есть дела поважней. Ясно же, что через дырявую границу немцы (если они поставили такую цель) смогут протащить в столицу Российской империи нужные им деструктивные силы. Дыр в границе полно и смертельных врагов у империи тоже много. Если государственная машина не в состоянии перекрыть границу, то я и подавно не смогу это сделать. Остается одно – в Петрограде глушить вылезших из щелей прусских тараканов. А для этого нужны надежные части. Где их взять? Единственное место, где это реально – в корпусе, которым командовал великий князь. Так что, несмотря на уничтожение подготовленных немцами егерей, нужно было продолжать выполнять первоначальный план. И чем быстрее окажусь в корпусе, тем лучше. Так что пускай жандармы занимаются финнами и латышами, а я лучше подберу бойцов, которые не допустят сползание России в клоаку революций и гражданской войны.

Так я себя накачивал, пока готовился предстать перед столичной публикой. А это был довольно длительный процесс. Одно бритье чего стоило. Но появиться помятым или небритым великий князь не имел права. Вот и пришлось заниматься своим внешним видом, забыв о потребности организма в калориях. Правда, когда бронепоезд остановился в том же тупике, откуда мы менее суток назад выехали, на вроде бы, как казалось тогда, рядовую операцию, я не удержался и все-таки выпил стакан уже остывшего чая с заботливо приготовленным бутербродом с черной икрой. Поэтому и выбрался из вагона самым последним. Но для этого времени и нынешней ситуации это оказалось правильным. Я поступил, как истинный великий князь – появился, когда вся суета уже закончилась. Спецгруппа и латышские стрелки уже стояли в строю. Командир бронепоезда со своими офицерами, сгруппировавшись вокруг генерала Хабалова, ожидали появления великого князя.

Великий князь появился в скромном, но чистом полевом мундире, бодрый и стремительный. Вроде бы только что был на площадке пассажирского вагона, а в следующее мгновение уже рядом с группой офицеров. Это я понял по выражению лица прапорщика, стоящего рядом с генералом Хабаловым. Очень у этого парня было подвижное лицо, и эмоции своего хозяина оно хорошо передавало. Помню его восторженное выражение, когда раздавал солдатам и офицерам денежную благодарность великого князя. И тогда это вызвало у меня внутреннюю улыбку, и сейчас тоже. Этот внутренний смех чуть не вырвался наружу, когда я обернулся, следуя за взглядами офицеров. Отставая от меня метров на десять, важно вышагивая, шествовал ефрейтор Первухин. Он облачился в свой лучший наряд – конечно, по мнению моего денщика. Все вроде бы было по форме, и я давал разрешение бойцам спецгруппы использовать полученные на складах Петроградского гарнизона летные кожаные куртки и гвардейские галифе. А помня свое время и форму спецподразделений, разрешил надевать под кожаную куртку тонкую тельняшку. Так вот ефрейтор именно так и оделся. Но смотрелся он в этом наряде очень комично. Особенно смешно и нелепо выглядели на моем денщике – гигантские галифе, деревянная кобура с маузером и – гордость Димы – собранные в гармошку кожаные сапоги со скрипом. Может быть, у себя в деревне в таком наряде он и был бы первым парнем, но здесь на фоне бронепоезда выглядел чистым Петрушкой.

Вид Первухина объяснял, почему для приготовившихся встречать великого князя офицеров мое перемещение казалось стремительным. Мой денщик отвлекал внимание на себя, а я в это время не очень быстрым шагом дошел до офицеров, стоящих рядом с генералом Хабаловым. Это умозаключение я сделал не просто так, а потому что в голове шла постоянная работа – непрерывно думал, как противостоять угрозе нападения на великого князя. А такой персонаж, как Первухин, наверняка будет привлекать внимание и даст мне возможность действовать. По-видимому, такой неосознанный вывод я сделал давно и именно поэтому не мешал своему денщику одеваться, как он хочет. Вон даже к маузеру в целом одобрительно отнесся. Не возражал, что Первухин, пользуясь моим именем, раздобыл себе такое оружие.

Все эти мысли пронеслись молниеносно, а в следующий момент я уже здоровался с генералом Хабаловым. Претензий за предоставленный для проведения операции разложившийся батальон латышских стрелков я предъявлять генералу не стал. Наоборот, начал хвалить команду бронепоезда и юнкеров за четкое выполнение приказов и профессионализм их командиров. Одним словом, заретушировал огрехи штаба Петроградского гарнизона, который проморгал предателей, окопавшихся в батальоне латышских стрелков. Но генерал, наверное, чувствовал вину за то, что направил для участия в операции батальон латышских стрелков. Поэтому он не возражал, что латышей, оставшихся верными присяге, нужно передать в подчинение КНП (Комитету по национальной политике). Заодно я договорился, что казак Сергей переходит в мое распоряжение. Этот ловкий и удачливый парень был уже зачислен в спецгруппу, а сейчас получил формальное согласие начальника Петроградского гарнизона.

Обговорив с начальником Петроградского гарнизона еще несколько вопросов, я переключился на представителя охранного отделения жандармерии полковника Клюева. Вот этого господина я по-настоящему и взял в оборот. Во-первых, высказал жандарму претензии по работе их агентуры, которая перестала грамотно работать. Совсем не видят опасных для власти людей, которыми буквально напичкан Петроград. Зациклились на всяких там эсдеках и прочей шушере, а вот по-настоящему опасных, сотрудничающих с Германией группировок не замечают. Вон, например, одна из группировок социалистов – большевики, в центре Петрограда напала на фронтовика, генерал-лейтенанта, великого князя наконец, и что? Какие меры предприняты против пришедшего из Германии учения? Социалисты, как заседают в Думе, так и продолжают кушать народный хлеб. Сквозь русско-шведскую границу в воюющую страну массово проникают боевики и агенты Германии.

Моя обличительная речь и тыканье носом жандармерии в явные недоработки плавно перешла к конкретным вещам, которые ведомству полковника следует предпринять. Я сообщил полковнику, что кроме арестованных латышских стрелков имеются еще и задержанные финские коллаборационисты. Они и рассказали о проникших на территорию России подразделениях финских егерей, обученных германскими инструкторами. Задачей этих финских добровольцев было нападение на стратегически важные объекты российской столицы. Моя информация очень заинтересовала полковника жандармерии. И я с легким сердцем обещал ему сегодня же передать службе жандармерии задержанных финнов. При этом заметил, что эти финны наверняка знают коридоры в границе, по которым они и проникли на территорию Российской империи. Когда мы обговорили с полковником порядок передачи задержанных финнов, я почувствовал немалое облегчение. Полковник производил впечатление добросовестного служаки. И вполне мог раскрутить финнов и перекрыть коридоры на границе.

Когда я давал обещание полковнику передать его службе задержанных, то подумал, что никак не успеваю до отъезда на фронт раскрутить финнов. А если бы даже и узнал у них места проходов через российско-шведскую границу, то за то небольшое время, которое мне осталось до отбытия бронепоезда в Могилев, все равно ничего бы не успел сделать. По-любому пришлось бы передавать финнов в жандармерию, и неизвестно, кто бы этими господами занялся. Наверняка отнеслись бы к задержанным формально и не дай бог отпустили бы их под напором адвокатов и социалистов. По существу, фактов их подрывной деятельности нет. Командиры егерей, как и у меня на допросе, станут говорить, что они просто приехали в гости. А сам лесоторговец будет утверждать, что он ничего не знает. И определил на постой уничтоженных егерей, думая, что это солдаты русской армии. Да еще будет требовать, чтобы ему вернули имение и деньги, которые он держал в своем сейфе. Да… пожалуй, лесоторговца отдавать жандармерии не нужно. Пускай посидит еще в подвале Смольного до моего возвращения в Петроград. А там будет видно, что с ним делать.

Наконец все дела были сделаны, вопросы согласованы, и полковник пригласил меня в свою пролетку, чтобы довезти до Смольного. Латышских стрелков я отправил в Смольный пешим маршем, ну а спецгруппа, захватив с собой Первухина, поехала туда с шиком – на автомобиле. «Форд» стоял рядом с тупиком, у будки часового, охранявшего стоянку бронепоезда. Ну и на время операции автомобиль спецгруппы великого князя тоже охранялся этим часовым. А его водитель Максим, ставший подпрапорщиком, принял участие в операции как обычный боец спецгруппы. Подпрапорщиком Максим стал не просто так, это его папочка предпринял все, чтобы его сын пошел в армию не рядовым, а хоть с какими-нибудь нашивками.

Его влияния хватило на одну галунную нашивку на погон. Ну, это ладно, главное, что меня устраивало – водитель по званию стал вторым после Хватова, и теперь, если не дай бог с прапорщиком что-нибудь случится, Максим автоматически становился командиром спецгруппы. А Максим как боец, конечно, хуже Хватова, но зато был инициативным и расчетливым парнем, не уступающим в этом прапорщику. К тому же без всякого воздействия со стороны папочки или меня стал весьма авторитетным в спецгруппе.

Стало уже традицией, что я прерывал сон Каца. Вот и в этот раз великий князь с шумом в двенадцатом часу ночи ворвался в кабинет-спальню, где на кожаном диване прикорнул его секретарь Джонсон. И опять спросонья мой друг плохо соображал, пришлось ему пересказывать мои похождения два раза, и даже после этого он смотрел осоловелыми глазами на полковника жандармерии, вошедшего в кабинет. Полковник вошел оформлять документы на передачу ему протоколов допросов и самих задержанных финнов. Самих арестованных уже загрузили в жандармскую повозку, сопровождающую пролетку полковника. Теперь оставалось только оформить бумаги, и можно было забыть о финнах.

Много времени бумажная волокита не заняла, и через десять минут, проводив полковника, я смог уже детально рассказать своему другу обо всех событиях, которые случились в последние сутки. Кац воспринял мой рассказ болезненно, не в том смысле, что ему стало жалко латышей, а в том, что он спокойно сидит тут в Петрограде, а его друг рискует собой и хоть что-то делает для изменения исторического развития России. Мне нрав Каца был хорошо известен, когда он начинал ныть и говорить о своей никчемности – значит, жди какого-нибудь прорыва. Чтобы узнать, какое свершение сделал мой друг, нужно было выслушать его самобичевание, изредка не соглашаясь с тем, что он полное чмо, и тогда Саня сам все расскажет. По крайней мере, так было в той реальности, когда мы работали в НИИ Мозга. Вот и сейчас Кац посокрушался минут десять, а потом начал сравнивать себя с моллюском в раковине и вдруг произнес:

– Ну, получилось синтезировать немного пенициллина, а толку-то? Таким количеством можно сделать одну инъекцию и всё. Этим даже ангину не вылечишь. Как обычно, занимаюсь бестолковой суетой, вместо того чтобы делать по-настоящему большое дело. Понятно же, чтобы получить значимый эффект от применения антибиотиков, их нужно большое количество. А несколько граммов, которые я смогу синтезировать, это комариный укус в тело слона. Время, время и деньги, вот что нужно, чтобы помочь фронту. Кое-какие деньги появились, но времени-то совсем нет. Скоро 1917 год, а чтобы развернуть промышленный синтез пенициллина, нужно как минимум год. А тут еще требуется наладить производство «Катюш» и напалма. Одним словом, чмо я паршивое, не тяну в попаданцы-прогрессоры. Одна надежда на тебя, что все-таки получится взять под контроль корпус и не допустить революций. Знаешь, Михась, совсем не хочется ехать в ссылку в Пермь.

Информация о том, что получилось синтезировать пенициллин, меня огорошила и вдохновила. Это же первая наша реальная победа. Под впечатлением такой новости я воскликнул:

– Да ты что, парень… это ты эпохальные вещи делаешь, а я так, работаю по ситуации. Ничего страшного, что промышленное производство антибиотиков можно будет наладить только через год. Продержимся, Кац! Зато потом можно будет спасти миллионы людей. Да и бабки на этом деле заработаем.

– Как продержимся-то, если все наши начинания буксуют? От Госдумы, считай, поддержки ноль. И это несмотря на то, что Родзянко обещал помогать Комитету по национальной политике. Как только великий князь уехал, все думские деятели забыли о своих обещаниях. Только Гучков хоть как-то помогает финансово.

– А ты что хотел? Сам должен понимать, что сейчас никто из них даже помыслить не может, что самодержавие в России падет. Элита живет своей обычной жизнью и не хочет лишних забот и принятия на себя дополнительных обязательств. Обещать брату императора это одно, а реальные действия другое. Сам знаешь нашу национальную черту – пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Это мы с тобой знаем, что гром грянет и вмажет так, что даже в двадцать первом веке икается. Так что, Саня, нам остается только сжать зубы и делать то, что наметили, а не ныть, что все идет не так, как мы мечтали. Конечно, если хотим выжить, а не попасть под каток революционного молоха.

– Да… Михась, ты точно стал другим, как попал в тело Михаила Александровича! Крепче духом и увереннее в себе! Вот мне все еще непонятно – если великий князь имел подобные черты в своем характере, как он мог допустить сползание России в такую клоаку. Какого черта не принял корону? Ведь Николай II отрекался именно в пользу Михаила. Что же тот забралом щелкал, непонятно?

– Что-что? Европа его развратила! Он-то думал, все произойдет, как там – власть и обязанности возьмут нормальные люди, и он наконец-то сможет стать обычным человеком – гражданином Романовым. Наверное, ему даже в страшном сне не снилось, что его, не имевшего ни малейших притязаний на трон, шлепнут в Перми. Я-то знаю, чем кончилось его благородство и чистоплюйство, поэтому и буду бороться до конца. Хрен меня смогут взять живым чекисты, я их сам вверх ногами повешу. Вот в чем разница между тем Михаилом Александровичем и мной.

После этих слов я почувствовал, что истерика у Каца прошла, и он стал уже с большей уверенностью в своих силах планировать, что нужно сделать, чтобы все-таки начать производство пенициллина в промышленных масштабах. А у меня, наоборот, уверенность в том, что у нас все получится, пропала. Можно сказать, меня скрутила паническая атака, хоть я бодрым голосом и поддакивал Кацу. Весь ворох проблем, которые предстоит решить, разом упал на мою психику. Психика, естественно, начала трещать. Бороться с таким состоянием души было нужно, и я не нашел ничего лучшего, как предложить:

– Ну что, Санек, такое дело, как синтез первого пенициллина в этом мире, нужно обмыть. Так как в современной реальности хрен найдешь институтской амброзии – технического спирта, придется использовать французский коньяк. Давай, парень, коли ты хозяин, мечи закусон на стол, горючее как обычно за мной.

Кац хмыкнул, но ничего не сказал, а молча встал и вышел из кабинета. Конечно, это же не XXI век и холодильника, как тогда в его лаборатории, не было. Зато кухня, по-видимому, в новоявленном комитете уже была, и Кац направился туда за закуской. У меня тоже не было фляжки с техническим спиртом, как в XXI веке, но зато имелся денщик с вещевым мешком. А в этом мешке на всякий случай (если великий князь решит гульнуть) Первухин носил две перемотанные портянками бутылки французского коньяка. И самому денщику я еще не давал команды идти отдыхать, он ожидал меня перед кабинетом Каца. В общем-то, я был намерен ночевать в своем особняке, а у Первухина там была своя каморка. Так что коньяк был вполне доступен, и пока Кац направился обеспечивать поляну закуской, я выглянул в коридор и дал команду Диме достать одну единицу неприкосновенного запаса.

Может быть, чтобы заглушить все сомнения и неуверенность, этого количества спиртного было и мало, но паническая атака панической атакой, а чувство долга оставалось чувством долга. Напиваться в хлам я не имел права – скоро должны были подойти латышские стрелки поручика Берзиньша, и их нужно было размещать. А в хлам пьяные великий князь и его секретарь плохой пример для дисциплинированных латышей. Это я и высказал Кацу, когда мы пропустили по первой рюмке. После второй он опять начал меня тестировать на предмет изменения личности. А после третьей ехидно заявил:

– Да-а… Михась! Смелость, мужество, справедливость – первые признаки алкогольного опьянения.

И после этого мерзко заржал.

И как ни странно, вся моя неуверенность, подавленность и прочие признаки угнетенного состояния прошли. Хотелось рвать и метать, чтобы не допустить сползания моей родины в выгребную яму истории. Прилив энергии требовал выхода, и я вынудил моего друга устроить мне экскурсию по особняку Смольного института. Для стороннего наблюдателя это было бы жуткое зрелище. Да что там сторонний наблюдатель, даже у меня, когда мы вышли в темный коридор, по спине поползли мурашки ужаса. Хотя Смольный институт и имел кое-где лампы накаливания, но в данный момент электричество отсутствовало, и мы направились на эту экскурсию с керосиновой лампой. Я шел и с замиранием сердца представлял, что тут ходили такие монстры, как Ленин или Троцкий. Весь маразм своей затеи я ощутил, когда часы, расположенные во многих кабинетах Смольного, начали практически одновременно бить двенадцать часов. Когда наступила тишина, я воскликнул:

– Ладно, Кац, достаточно! На другой этаж уже не пойдем. Теперь я примерно представляю, сколько в этом здании можно разместить бойцов.

Мой друг, как мне показалось, зловеще ухмыльнулся и каким-то загробным голосом ответил:

– Как не пойдем? Ты разве не хочешь посмотреть подвал? Навестить финна, у которого отжал бабло? Прикинуть, скольких врагов можно туда поместить?

– Да иди ты к черту – сам будешь размещать узников в своем КНП. Ты на хозяйстве остаешься, вот и будешь заниматься расчисткой политического поля России от явных маразматиков и предателей. А моя задача – мочить их на внешних контурах и обеспечить тебя силовой поддержкой. И заметь, я уже работаю по этому вопросу. И это еще одна причина, почему мы не пойдем в твой подвал. Вот-вот должны подойти латышские стрелки. Я ради этого в Смольный и приехал. Нужно познакомить тебя с их командиром поручиком Берзиньшем. Хоть под его командованием латышских стрелков не очень много, но зато они ребята проверенные и не поддадутся на большевистскую пропаганду.

Я рассказал Кацу, как проверял латышей, и посоветовал обратить внимание на их командира, сказав:

– Знаешь, Саня, а он, пожалуй, подойдет на роль, которую в нашей реальности исполнял Дзержинский. Казалось бы, флегматик, но, когда нужно, действует быстро и безошибочно. Твердый характер, не трус и беспощаден даже к своим соплеменникам. Имеет чувство долга, холодную голову и, надеюсь, чистое сердце, без гнилой буржуазной сущности. Пожалуй, пора нам учреждать Великокняжескую ЧК. Без этого не пробить нам ни одного нормального дела. Заболтают, замотают и в конечном счете сбросят в выгребную яму все наши спасающие эту разложившуюся власть начинания. Я чем больше окунаюсь в действительность этой реальности, тем больше понимаю большевиков. Действительно все прогнило, и, по-видимому, если хотим выжить, придется во многом пользоваться их опытом.

– Михась, ты что, совсем обалдел? Какая к черту ЧК, у царя есть охранка. Ее нужно реформировать, а не заниматься созданием новой структуры!

– Хм… реформировать! Времени нет, Кац, не успеем мы найти и продвинуть туда нужных людей. Пусть там и есть умные и опытные люди, но сама система уже так закостенела, что еле справляется с привычными вызовами, а предстоят новые. Мы о них знаем, вот и нужно быть готовыми их погасить. Не на ура брать прошедших большую школу нелегальной работы революционеров, а создать, так сказать, засадный полк. Заговорщики вроде бы провели охранку, а тут бац, им на хвост сваливается какая-то ЧК. Конечно, в подпольных организациях народ осторожный и опытный, и они быстро научатся обманывать новую структуру. Но главного-то мы добьемся – на какое-то время собьем темп революционной работы. Сам же сформулировал главную задачу – нам бы 1916 год простоять да 1917-й продержаться. А там, как мы знаем, Германия и Австро-Венгрия проиграют войну, и можно надеяться на репарации. Вот чтобы продержаться, нам и нужно создать что-то типа тайной службы безопасности. Наряду с другими мерами, которые мы пытаемся применить, эта тоже будет способствовать удержанию ситуации под контролем.

– Говоришь, что времени нет, что многие затеянные нами мероприятия буксуют и нужно внедрять дублирующие, а сам хочешь уехать из Петрограда. Все это скопище проблем бросить на меня. Михась, я же не справлюсь!

– Нужно, Кац, нужно! Знаешь же, что без силовой поддержки нам труба! А где ее взять? Только в корпусе, которым командовал великий князь. Значит, необходимо ехать в действующую армию и там, кровь из носа, внушить уважение и любовь, по крайней мере, офицерства к нынешнему Михаилу Александровичу. Слава богу, вроде бы, по крайней мере, в «Дикой» дивизии к нему относились очень хорошо. Воспоминания, отложившиеся в долговременной памяти, говорят об этом однозначно. Джигиты любили своего командира и беспрекословно выполнили бы любой его приказ. Остается использовать этот ресурс, может быть даже его приумножить. И даже без моего участия это происходит постоянно – в газетах продолжают печатать хвалебные статьи о Михаиле Александровиче. Вон в Лазаревском я купил несколько столичных газет, так в каждой была статья в передовице, как великий князь отважно отбился от многочисленных бандитов, напавших на безоружный санитарный поезд. Журналисты уже откопали этот эпизод, и сейчас каждое издание с большой фантазией разрабатывает эту золотую жилу. Оперативно черти работают, даже фотография места боя с убитыми егерями опубликована. А интервью с санитарками, ставшими свидетельницами этого подлого нападения, вряд ли оставят равнодушными мужиков, сидящих сейчас в окопах. Так что хороший фон образуется для моего появления на фронте. Еще пару раз принять участие в каких-нибудь операциях, и считай, дело сделано – я полностью вписался в образ Михаила Александровича.

– Ну, впишешься ты в образ боевого генерала, и что? В Питере-то многие дела без великого князя забуксуют. Сейчас еле двигаются, хоть денежной смазки я не жалею, а без толкача из рода Романовых все вообще встанет. Тем более деньги расходуются с ужасающей быстротой.

– Вот тебе и еще одна причина быстрее оказаться на фронте. Перед тем как окажусь в своем корпусе, нужно будет заехать в ставку, в Могилев, и встретиться с императором. Как комкор, я обязан доложиться главнокомандующему, что прибыл после лечения и приступаю к своим обязанностям. Думаю, при такой газетной шумихе мне удастся выжать кое-какие средства на производство нового оружия. Ну и предупредить брата, что на Распутина готовится покушение. В общем, буду действовать так, как мы с тобой уже обговаривали.

Наш разговор был прерван появлением Первухина. Он доложил, что прибыл поручик Берзиньш и сейчас он дожидается великого князя перед кабинетом господина Джонсона. Естественно, на этом наша экскурсия по помещениям Смольного института закончилась, и мы направились обратно. Да и пьянка закончилась тоже. После представления командира латышских стрелков Джонсону и повторения задач, которые ставятся перед подразделением поручика, я попрощался и направился в сопровождении Первухина к «Роллс-ройсу». Водитель, как уже повелось, ночевал в Смольном и, как сказал мне Кац, уже ожидал меня на своем рабочем месте, то есть в автомобиле.

Глава 3

Опять я приехал домой неожиданно. И как уже случалось, заспанная Наталья оказывалась в руках человека, недавно вышедшего из боя, а значит, весьма сексуально настроенного. И опять я не дал жене удовлетворить свое любопытство и узнать, как же прошли мероприятия, на которые ее муж уехал прошлой ночью. Помогло мне в этом то, что я выспался, когда возвращался из Лазаревского, а также беспомощно-сексуальный вид практически раздетой Натальи. Какое тут к черту любопытство – через полчаса она уже и говорить не могла, только мычала. А через час уже я вышел в австрал и стал бесполезен для любых вопросов.

Утром тоже было не до разговоров, пришлось вставать раньше Натальи и, по просьбе Каца, заниматься ролью толкача, одновременно являющегося и братом императора. Функции, ставшие уже мне привычными, я уже исполнял автоматически. На кого нужно орал, а перед некоторыми исполнял роль боевого генерала, который прибыл с фронта, а тут в тылу саботируют мероприятия, направленные на победу России в войне. Все это время, пока занимался игрой на публику, я думал над вчерашними словами Каца – что в целом мы занимаемся работой, направленной на то, чтобы Николай II отрекся от престола. Имеем дело с теми людьми, которые способствовали февральской революции в России.

Как только закончилась последняя из запланированных встреч, сразу же, даже не заезжая домой поужинать, направился в Смольный. Я знал, что Кац после посещения Госдумы непременно должен туда приехать. У него была запланирована в Смольном встреча с руководством Бунда. В общем-то, мой друг просил появиться перед представителями этой еврейской организации, чтобы ее люди убедились, что переговоры ведутся не просто так, а с ведома высших слоев Российской империи. Идея создания еврейского государства в Палестине поддерживается самим великим князем, братом императора. Но я поехал в Смольный, даже не заехав на ужин, не ради встречи с представителями Бунда, а из-за желания переговорить с Кацем о правильности наших действий. Может быть, действительно мы объединяемся не с теми, и еще не поздно изменить вектор наших действий.

Кац был на месте, а вот представители Бунда уже уехали. От этого известия, которое сообщил мне охранник, стоявший на входе в Смольный, у меня повысилось настроение. Обязанность играть, изображая из себя светоча русской монархии, отпала. А еще меня обрадовало, что охрану Смольного уже взяли на себя латышские стрелки. Поручик Берзиньш молодец – только вчера ночью латышские стрелки прибыли на новое место службы, а сегодня уже Смольный институт взят под их охрану. Оперативно все организовал поручик.

У кабинета председателя КНП (Комитета по национальной политике) я притормозил. Следовало продумать, каким образом разговорить Каца, чтобы тот откровенно объяснил, почему это мы своими действиями способствуем отречению Николая II. Думал, наверное, целую минуту и решил, что сначала парня надо озадачить тем, что он не четко исполняет свою роль. Пусть оправдывается, а в пылу своего негодования будет и меня клеймить нечетким исполнением наших задумок. Вот тогда и выйти на вопрос, в каких действиях мы работаем на пользу противников императора. Кац, если его обидеть, всегда откровенен и не щадит своего собеседника, говорит все как есть.

Закончив разрабатывать стратегию разговора, я решительно, как и подобает великому князю, распахнул дверь председателя КНП. Кац сидел за письменным столом и что-то увлеченно писал, даже не посмотрев, кто же вошел в кабинет. Из прошлой реальности я знал, что мой друг углубляется в себя, лишь когда поставленная задача так его интересует, что он забывает, что существует и внешний мир. Знал я, как его сознание вернуть в реальный мир – нужно вести себя бесцеремонно и громко спросить его о какой-нибудь проблеме, на которую он будет вынужден обратить свое внимание. А у него наверняка должна остаться в памяти недавняя встреча с представителями Бунда. Вот совмещая в своем вопросе и стратегию, которая была разработана еще в коридоре, и мысль, которая мелькнула в голове только что, я и гаркнул:

– Ты что, мать твою, отпустил бундовцев? Сам просил, чтобы я с ними встретился, а евреев уже нет! Я время на посещение Министерства путей сообщения урезал, чтобы быстрей оказаться в Смольном, а тут такая подлянка.

Как я и ожидал, Кац, забыв про свою писанину, начал оправдываться, заявив:

– А я что, им хозяин? У людей дела, а я только нарисовался и неизвестно чем могу быть полезным?

– Как чем? Ты же секретарь великого князя, а значит, представляешь высший эшелон империи. Да любая стремящаяся обрести статус общественная организация должна вцепиться в тебя когтями и попытаться выжать из власти все, что возможно. А тем более евреи, они без гешефта не уходят.

– Все-то ты знаешь, Михась! А если они встретились с не менее хитрым планом их использовать? То спрашивается, что будут делать умные люди? Правильно, они возьмут тайм-аут. Вот и бундовцы, выслушав мои предложения, взяли этот самый тайм-аут. Как сказал их представитель Абрамович, идея, исходящая от великого князя, настолько грандиозна, что она требует серьезного обсуждения и изучения в их секретариате. Мы договорились встретиться через неделю, и тогда Бунд выскажет свою позицию. Но поверь, Михась, все будет, как нужно, и уже теперь великий князь Михаил Александрович стал для Бунда большим другом евреев.

– Думаешь? Ладно, будем доверять твоей сионской проницательности. Но я уже не успею в этом вопросе тебя поддержать, так что придется самому обламывать своих соплеменников. Как я тебе уже говорил, завтра все-таки надеюсь выехать в Могилев. Думаю, на бронепоезд никто не посмеет напасть. Да, скорее всего, и некому. Активных штыков у немецкой агентуры в Петрограде не осталось. Это поможет тебе более активно работать и не опасаться уже нападения на Смольный. Твой вектор работы ясен. А вот я, после вчерашних твоих слов, все еще нахожусь в прострации. Как так, мы своими действиями способствуем противникам Николая II? Объясни-ка свою позицию.

– Так что тут объяснять, и так все ясно. Главные наши контактеры и помощники – это те люди, которые и развалили империю. Тот же Гучков не любит Николая II и, по историческим данным, многое сделал, чтобы его сместить. Князь Львов, принципиальный противник существующей вороватой и прогнившей монархической системы. Для Родзянко идеалом военного руководителя служит великий князь Николай Николаевич, и он против того, что главнокомандующим является Николай II. Несмотря на то, что именно Николай Николаевич допустил поражения 1915 года. Как будто надел на глаза шоры и не видит, что после того, как главнокомандующим стал Николай II, положение на фронте стало улучшаться. И даже была проведена успешная наступательная операция. Да, Брусиловский прорыв потряс всю австрийскую армию до основания. Еще одна подобного масштаба операция – и война закончится. И естественно, нашей победой.

– Ишь ты, грамотный стал, в стратегии начал разбираться! Я с тобой согласен, но только не пойму твой посыл, что наши действия способствуют отречению Николая II. Я как раз считаю, что мы хоть как-то укрепляем существующую власть.

– Власть-то, может быть, и укрепляем, по крайней мере, хотим этого. Но вот конкретно Николая II мы не поддерживаем. Якшаемся с его противниками, и ты своим авторитетом великого князя укрепляешь именно их влияние, а не положение своего брата. Я-то делаю это сознательно, так как считаю, что именно ты должен перехватить скипетр из ослабевших рук Николая II. А у тебя это происходит неосознанно, и ты сближаешься именно с противниками действующего императора. Я это вижу, и твоя жена это понимает и даже знакомит с людьми, которые считают, что Николай II должен отречься. Переводит стрелки на тебя, как на деятельного и законного наследника престола. В этом я ее поддерживаю.

– Ты что, Кац, не понимаешь, что не хочу я быть императором! А то, что общаюсь с противниками Николая II, то это по необходимости. Иду по пути наименьшего сопротивления. Поддержку в обществе, чтобы продвигать наши начинания, нужно обеспечить? Нужно! А как это сделать? Требуются энергичные люди, хорошо знакомые с современными реалиями. А они, как правило, негативно относятся к Николаю II. Что думаешь, я не понимаю, что тот же Гучков поддерживает любые мои начинания в надежде, что именно Михаил Александрович станет императором Михаилом II. Да и князь Львов настроен на это. Для Родзянко, конечно, великий князь Николай Николаевич предпочтительнее, но Михаил, в общем-то, тоже подойдет. По крайней мере, будет лучше Николая II, и народ хоть как-то успокоится. Уже не будут кричать из каждой подворотни, что жена у императора немецкая шпионка. А наследник Алексей проклят Богом за преступления его папаши против народа. Вина за пролитую кровь невинных жертв 1905 года перешла на наследника Алексея. Вот что думают те, кто хочет, чтобы я стал императором. Все я это понимаю, но как материалист не поддерживаю.

– Если ты такой материалист, то тогда чего вещаешь, что мы попали в эти тела по промыслу Божьему, чтобы исправить тот маразм, который произошел в России в 1917 году.

– Одно другому не мешает. Да, произошедший перенос сущностей из двадцать первого века в нынешнее время для меня непонятен, и я называю это чудом, но все остальное, что с нами происходит, весьма логично. И, в общем-то, логично, что я пытаюсь использовать возможности тех людей, которые сами ищут случая сблизиться с Михаилом Александровичем. Те, кто доволен правлением Николая II, ко мне и не лезет. И я не лезу к ним. Бесполезно сотрудничать с теми, кто довел народ России до сегодняшнего состояния. Вот противники Николая хоть как-то суетятся – пытаются преобразовать власть, чтобы она стала более динамичной, а сторонники существующей власти вообще в импотентов превратились. Даже в столице империи не нашлось боеспособной части, чтобы ликвидировать немецкую рейдовую роту. Подсунули латышей, девяносто процентов которых оказались предателями. Дошло до того, что в пригороде российской столицы объединившихся с немецкими диверсантами латышских стрелков пришлось глушить химическим боезапасом. Так что к черту таких соратников – будешь их привечать, сам под монастырь попадешь. Вон генерал Хабалов вроде бы хороший служака и человек, но в важных вопросах я ему теперь доверять не буду. Понял мою мысль, Кац, – нужно любого заинтересованного в будущем России человека, несмотря на его политические взгляды и риторику, привлекать в наши ряды. Особенно энергичных и амбициозных людей. А Гучков, князь Львов и тот же Родзянко, несомненно, являются таковыми.

– А я что, против? Я только за! И присоединяюсь к мысли думцев о том, что скомпрометированному Николаю II нужно отречься в пользу своего брата Михаила Александровича. В лихую годину Николай II не тянет такую ношу. Может быть, и ты ее не потянешь – не знаю. Но в любом случае для страны будет лучше. При самом хреновом правлении, в первый год после коронации, народ не будет особо возмущаться, даст возможность новому правителю проявить себя. А значит, революций в 1917 году не будет, а потом война кончится. Станет легче, можно будет начинать распускать солдат по домам. А самых буйных направить на сбор репараций с проигравшей стороны. Да и в проливах нужно будет наводить порядок. А после победы проливы, включая и Стамбул, однозначно отойдут к России. Освобождение Царьграда даст такую фору царю, что можно будет не беспокоиться о своей легитимности и популярности. Вот тогда и сможешь наслаждаться жизнью аристократа. Я лично тогда готов тебя опахалом обмахивать.

– Ха-ха-ха, да только ради такой картинки стоит стать царем! А если серьезно, Кац, не тяну я на царя. Воспитание не то, да и образ мыслей не соответствует самодержцу. Хватит уламывать, искуситель! А то жена об этом мечтает, друг уговаривает, черт знает что получается! Хотя бы ты будь мудрым человеком. Я в ставку выезжаю, где буду встречаться с Николаем II, а ты тут настраиваешь меня на его отречение. Не согласен я занять его место. Наоборот, буду всячески уговаривать брата выбросить такие пораженческие мысли из головы. Пусть Николай II, как я знаю из истории, и слабый царь, но все равно знает и умеет гораздо больше, чем я. И правильно, что Николай II не питает никаких иллюзий насчет государственных способностей младшего брата. Николай Николаевич рассказывал мне, что когда в 1900 году в Крыму Ники заболел тяжелой формой брюшного тифа, а его здоровье внушало большие опасения, то царедворцы предложили пригласить Михаила «для замещения Его Величества на время болезни». На что царь ответил: «Нет-нет. Миша только напутает в делах. Он такой легковерный». И, в общем-то, я согласен, что доверить мне управление такой махиной, как Россия, слишком безответственно.

– Да больше слушай такого интригана, как великий князь Николай Николаевич. Сам же говорил, что его прозвали «Лукавый». Вот мне знающие люди говорили нечто иное. Что даже всесильный министр финансов Витте, кстати, преподававший Михаилу Александровичу курс экономики, чрезвычайно высоко отзывался о его способностях. Примерно такое же мнение имел о великом князе и германский кайзер Вильгельм II. После того как в 1902 году Михаил гостил у него в Берлине, император написал Марии Федоровне восторженное письмо, в котором восхищался ее сыном.

– Да ты, Кац, как я посмотрю – лизоблюд. Выискиваешь только хорошие высказывания о своем боссе.

– Хочешь негатива? Всегда пожалуйста, вот что я прочел в аналитическом отчете Бунда о семье Романовых. Твоя мать Мария Федоровна разделяла точку зрения Николая II, считая Михаила легковерным и легкомысленным. Такое впечатление у нее усилилось после поездки Михаила в Англию на похороны королевы Виктории в 1901 году, которые он умудрился прозевать, увлекшись прогулкой по Лондону. И заметь, основываясь именно на этих сведениях, бундовцы будут решать, в какой мере им стоит доверять предложениям, исходящим от великого князя Михаила Александровича. Я, конечно, постарался смягчить эти сведения – заявив, что таким ты был до 1905 года. А сейчас великий князь совершенно другой – ответственный и серьезный человек. Что подтверждается службой в армии и успешным командованием таким непростым соединением, как «Дикая» дивизия. И как мне кажется, я их убедил в твоей серьезности и ответственности.

– Интересно, а что они там о великом князе Николай Николаевиче написали – как его оценивают?

– О нем информации больше, чем о тебе. Мне запомнилось мнение о нем Витте. Он негативно оценивает великого князя Николая Николаевича, называя его «тронутым» человеком, с «зайчиком в голове». А генерал Мосолов написал своему бывшему сослуживцу в письме, которое сумел скопировать член Бунда, о «крайне узком кругозоре и весьма не возвышенной душе» великого князя. И о военных талантах Николая Николаевича, проявленных в бытность, когда он был главнокомандующим, в этом отчете сказано негативно. Например, священник Георгий Шавельский рассказал одному из членов Бунда о поведении великого князя в тяжелые дни весны-лета 1915 года: «Ко мне в купе быстро вошел великий князь Петр Николаевич. “Брат вас зовет”, – тревожно сказал он… Я тотчас пошел за ним. Мы вошли в спальню великого князя Николая Николаевича. Великий князь полулежал на кровати, спустивши ноги на пол, а голову уткнувши в подушки, и весь вздрагивал. Услышавши мои слова: “Ваше высочество, что с вами?” – он поднял голову. По лицу его текли слезы. “Батюшка, ужас! – воскликнул он. – Ковно отдано без бою… Комендант бросил крепость и куда-то уехал… крепостные войска бежали… армия отступает… При таком положении что можно дальше сделать?! Ужас, ужас!..” И слезы еще сильнее полились у него».

– Хм… просто Моссад какой-то, а не Бунд, являющийся всего лишь общественной организацией. Уже аналитические отчеты строчат. Небось, о революционерах знают больше охранного отделения жандармерии. Ты там, Кац, разнюхай все по этому вопросу. Думаю, с тобой они поделятся этой информацией. Не зря же слили негатив на твоего непосредственного начальника. Значит, почувствовали родственную душу и хотят дружить с секретарем великого князя. Ну, это ладно. Нужно выбрать линию поведения, которой я буду придерживаться при встрече с императором. Надеюсь все-таки укрепить брата морально, чтобы он не пошел на роковой для себя, семьи и страны шаг – не отрекался от престола. Конечно, если почувствую, что Николай II совсем никакой и готов в трудный момент спрыгнуть с мостика корабля, то тогда делать будет нечего, придется вешать на себя вериги самодержца.

Я хохотнул и добавил:

– Посмотрю, как у тебя получится махать опахалом!

После этого снова начал смеяться. Это оказалось заразным, и Кац меня поддержал. Истерический хохот продолжался недолго и сослужил хорошую службу – вся муть о коварных замыслах продвинуть меня в самодержцы слетела, голова очистилась от ненужных мыслей, и я уже смог спокойно обсудить планируемое посещение ставки.

Казалось бы, мы этот вопрос обговаривали много раз и уже наметили линию поведения великого князя во время посещения Ставки. Но Кац каждый раз генерировал какие-нибудь новые предложения и добывал неизвестную мне информацию. Вот и сейчас, роясь в наваленных на письменный стол бумагах, как бы между делом заявил:

– Слушай, Михась, ты там будь настороже, общаясь с начальником штаба Ставки верховного главнокомандующего Алексеевым.

– А что с ним не так? В моей долговременной памяти отложилось, что это весьма приятный человек. Порядочный и высокопрофессиональный. После того как Николай II занял пост главнокомандующего, генерал Алексеев фактически руководил всеми военными операциями.

– А вот в аналитической записке, предоставленной мне Абрамовичем, сказано о принадлежности Алексеева к некоей «военной» масонской ложе. Еще я вспомнил, что когда учился в универе, как-то посетил лекцию на истфаке, которая была посвящена истории революций 1917 года в России. Лектор там сказал, что во время февральских событий 1917 года председатель Государственной думы Родзянко – один из организаторов антимонархического заговора – перед опасностью роста революционных беспорядков в столице и возникновением самочинных структур советской власти обратился к Алексееву с просьбой склонить царя отречься от престола. Генерал Алексеев поддержал Родзянко и разослал циркулярную депешу главнокомандующим фронтами, в которой, фактически обманывая их, в начале телеграммы от себя, дабы настроить адресатов на нужный лад, добавляет фразу: «Упорство же государя способно лишь вызвать кровопролитие». То есть получается, что именно Алексеев был главным виновником решения Николая II отречься от престола. Ведь Николай II до последнего момента не хотел это делать и запросил командующих фронтами о целесообразности этого шага, и все они поддержали идею об отречении императора. А еще на этой лекции говорилось о роли командующего Северо-Западного фронта генерала Рузкого в решении Николая II отречься от престола. Он все сделал для этого. Чтобы получить этот результат, Алексеевым и Рузским была проведена целая спецоперация.

– Ну-ка, давай поподробней расскажи, что ты знаешь об отречении Николая II. Может быть, эти сведения мне помогут уговорить брата остаться на престоле.

– Тогда слушай, что рассказывал об этом лектор, а потом то, что я прочитал в материалах Бунда о генерале Рузском. «1 марта в Псков, где располагался штаб Северного фронта, прибыл Николай II, направлявшийся из бурлившего Петрограда в ставку, в Могилев. На перроне голубой поезд с золотыми орлами никто не встречал, после некоторого времени появился командующий фронтом, проследовавший в вагон царя. Именно с уст Рузского утром 2 марта Николай II услышал прямое предложение отречься от престола. В этот же день генерал сообщил царю результаты телеграфного опроса Алексеевым командующих русскими армиями и флотами: все были за отречение, лишь Колчак, командующий Черноморским флотом, воздержался. Около 12 часов ночи на 3 марта государь вручил Рузскому и прибывшим делегатам Комитета Государственной Думы два экземпляра манифеста о своем отречении в пользу брата Михаила». Заметь, что депутаты Думы, Гучков и Шульгин, как будто зная, что царь отречется, уже в 19–00 были в Пскове. Наверняка они принимали участие в этой спецоперации по отречению Николая II. И Псков был выбран не случайно, там все подчинялись Рузскому, и если бы Николай II уперся, то верных частей он там бы не нашел. А генерал Рузский был хоть и монархист, но в то же время активный масон.

– Кац, ты что-то зациклился на масонах!

– Это не я, это в материалах Бунда, или, перефразируя тебя, «бундовского Моссада», так написано. А что касается генерала Рузского, то там его личность изображена в негативных красках. Вот, например, один из абзацев, который я запомнил. «Хитрый, себе на уме, мало доброжелательный, с очень большим самомнением, – такую нелестную характеристику оставил однокурсник Рузского генерал Август Адариди. – К старшим он относился подобострастно, к младшим – высокомерно, при этом уклонялся от исполнения большей части поручений, ссылаясь на состояние своего здоровья».

– Слушай, а в этих документах что-нибудь хорошее о людях написано? Или Бунд собрал одни помои о самых известных русских деятелях?

– Естественно, там только компромат на русский бомонд. Могу тебя успокоить, про великого князя там написано, пожалуй, меньше всего гадостей. Или бундовцы подчистили материал, перед тем как показать его секретарю великого князя, а может быть, и не нарыли неизвестной негативной информации о Михаиле Александровиче. О твоем скандальном венчании на дважды разведенной Наталии из захудалого дворянского рода Шереметьевских сказано вскользь. По-видимому, в этом времени об этом скандале всем известно, а в бумагах отражены только неизвестные для широкой публики факты.

– Слушай, Кац, а нам тоже, пожалуй, нужно завести подобных аналитиков. Да и этот отчет неплохо бы получить от бундовцев. А вообще, сказать прямо, я в шоке от того, что мы забрались в банку с ядовитыми пауками. Скоро в бездну упадем, а они продолжают грызть друг друга.

– Знаешь, что я думаю по этому поводу – лучше быть в шоке от услышанного, чем в заднице от происходящего! А насчет бундовских бумаг, они уже у меня. Разве мог я упустить такой шикарный компромат на людей, с которыми мы контактируем. Бундовцы отдали их без особых возражений – видно, обговорили у себя этот вопрос заранее. Вывод из этого факта можно сделать один – так как они уже знали об идее, исходящей от великого князя о создании государства Израиль, то согласны с этим и хотят более плотно сотрудничать с великим князем. А сегодняшнее ломание, что эта идея требует изучения и обсуждения в их секретариате, не более чем набивание себе цены. А грамотные аналитики, конечно, нужны – но где же их взять-то? Ищу, но пока толку мало. Вон даже надежного человека, который бы знал местные законы, а главное мог бы их обходить, никак не получается найти. А для деятельности КНП это очень важно, тем более в предстоящем взятии Думы под контроль.

– Кац, помнишь, я тебе рассказывал про юриста, которого мои ребята вытащили из лап взбунтовавшихся латышских стрелков. Грамотный мужик и очень помог организовать полевой суд. Человек без либеральной накипи, он подобрал нужные законы, чтобы обосновать расстрел мятежников. Мне он понравился – прохиндей в юриспруденции еще тот, к тому же без тараканов в голове. Я предложил ему поработать на благо Российской империи, и, в общем-то, он не исключает такой возможности. Только нужно чтобы жалованье компенсировало потерю его доходов от прекращения деятельности в качестве поверенного. А это семьсот рублей в месяц. Предложи тысячу и нагружай его своими поручениями. Он прибудет в Петроград с юнкерами сегодня вечером. А завтра можешь ждать его визита в Смольный. По крайней мере, я так с ним договорился.

– Ни фига себе, тысячу! Да юристы здесь получают не больше пятисот.

– Тебе же говорят, что – прохиндей, а нам именно такой и нужен. Без вбитых догм в голове, верткий и исполнительный. А денег на дело не жалей – прощелкаем революцию, и деньги в Перми нам уже не понадобятся.

Лучше бы я не упоминал про деньги и то, что юристу надо платить по тысяче рублей в месяц. Не затрагивал так терзавшую Каца тему денег. Мог бы спокойно обсуждать возможные проблемы, которые наверняка возникнут в процессе общения с императором и генералами ставки. Наверняка мой друг посоветовал бы что-нибудь дельное. А так получил головную боль, когда Кац, схватив листки со стола, начал совать их мне под нос, говоря, что это примерные калькуляции по необходимым расходам. По ним получалось, что нам по-прежнему катастрофически не хватает средств. И это несмотря на то, что я всего два дня назад привез почти миллион рублей, конфискованных у финского лесоторговца. Дело контрреволюции требовало вложения примерно таких же сумм. Ужас, одним словом. Мы опять с Кацем начали обсуждать, где же брать недостающие суммы.

Глава 4

Обсуждение финансовых проблем затянулось до позднего вечера. Сплошная говорильня и надежда, что заграница нам поможет. Что англичане и американцы все-таки начнут выполнять свои обещания. Но у меня, впрочем, как и у Каца, обещание, особенно английского посла, вызывало недоверие. Я анализировал свои ощущения – почему сомневаюсь в словах такого серьезного человека, как сэр Джордж Бьюкенен. Где-то я был согласен с мыслью своего друга, что англосаксы заинтересованы, чтобы в России был бардак. И от них можно ожидать только подлостей, а не помощи в вопросе наведении порядка в стране. Что именно они сделали все, чтобы развязать Первую мировую войну в надежде ослабить своих конкурентов.

Все это так, но была у меня надежда выжать из англичан немного денег в качестве оплаты, чтобы великий князь не продвигал идею создания государства Израиль. После той встречи я посчитал, что вопрос выделения 150 тысяч фунтов стерлингов союзной нам Великобритании практически решен, но вот сейчас начал сомневаться. Вспомнилась несколько кривоватая улыбка посла Бьюкенена и лекция по психоанализу в нашем НИИ Мозга, а ее я как-то посетил в надежде разобраться в отношении меня одной девчонки. На той лекции как раз рассказывали об улыбках. Так вот лживая улыбка появляется быстрее искренней, длится дольше, словно лжец надел маску. Отличить такую улыбку от искренней просто. Фальшивка сильнее выражена в одной стороне лица. Та часть коры головного мозга, которая отвечает за выражение лица, располагается в правом полушарии. Она посылает сигналы преимущественно в левую сторону тела. Во время искренней улыбки полушария мозга воздействуют на обе стороны лица, и улыбка получается симметричной. Так вот основываясь на выводах специалистов моего времени – Бьюкенен все время говорил со мной неискренне. Улыбки были искусственные и несколько кривоваты. Скорее всего, они имели цель меня обмануть и внушить мысль о добром и искреннем английском дипломате, который только и мечтает помочь своим союзникам. Конечно, я не дипломат, и, вполне вероятно, такая улыбчивая маска это обычное дело в их профессии, а деньги от англичан все-таки поступят. Но вот Кац в этом совсем не уверен. Аналитическому чутью своего друга я доверяю. Поэтому после перебора многочисленных способов обеспечить финансирование наших проектов пришли опять к прежней мысли – деньги можно получить только от Николая II.

У меня возникло ощущение дежавю – психическое состояние, при котором человек ощущает, что он когда-то уже был в подобной ситуации. Происходящее до боли напоминало вечер перед моей поездкой в Могилев на санитарном поезде. Тогда все обошлось наилучшим образом, и я выиграл, но как все получится в этот раз? Предательский холодок пополз по спине, хотя рассудок понимал, что в этот раз я буду под защитой бронепоезда, и даже сумасшедший не посмеет на него напасть. Все это так, но очко все равно играло, и я понял, что пора заканчивать это бесконечное копание в окружающих нас коварных псевдодрузьях, ждущих только момента, чтобы воткнуть нож в спину. Договоримся скоро до того, что за спиною немцев, подготовивших и направивших в Петроград финских егерей, стоят англичане.

Кац запросто может такую теорию выдвинуть и будет обосновывать это тем, что это же англичане организовали убийство Распутина. И именно они стравили немцев, французов и русских, чтобы они убивали друг друга. А сами сидят у себя на островах, попивают чаек и покуривают свои мерзкие трубки «данхилл» с тремя вставками. Хотя в этом времени сущность самого Каца вселилась в англосакса по крови (Джонсона), но он продолжал с подозрением относиться к англичанам. А причиной всему служили именно эти самые трубки с тремя точками. Кац трепетно относился ко всему, что создано природой, а эти трубки, производимые англичанами, считал порождением дьявола. Ведь чтобы изготовить одну такую трубку, нужно было срубить несколько редких баобабов, убить трех слонов и загубить жизни нескольких туземцев. Баобабы шли на наборный мундштук, из бивней слона делалась одна вставка, ну а туземцы погибали, ныряя на большую глубину, чтобы добыть моллюсков, из которых потом делался лак для покрытия этих трубок. Дикость? Да еще какая. Но английские джентльмены с удовольствием и даже с гордостью, курили эти трубки. Поэтому мой друг с большой настороженностью относился к англичанам и предполагал, что от них можно ожидать любой гадости.

Чтобы не доводить дело до маразматических теорий, в которых Кац был тоже мастак, я заявил:

– Ладно, парень, давай заканчивать. Я понял, что средства на наши авантюры можно взять только в казне, и значит, моя задача при посещении брата усложняется. Придется не только укреплять его морально, но и выжимать из Николая II средства на производство напалма и «Катюш».

После этой реплики наше переливание из пустого в порожнее прекратилось. Правда, мы еще переговорили о том, что великий князь должен успеть сделать перед отъездом. Бронепоезд отправлялся в Могилев вечером, и времени, чтобы успеть в обязательном порядке посетить Синод, вполне хватало. Высказанные Кацем мысли, чего я должен добиться при встрече с обер-прокурором Синода, Николаем Павловичем Раевым, окончательно погрузили меня в прострацию. Уже плохо соображая, я, пожав руку своему другу, отправился к себе в особняк. Там мне предстояла еще одна обязанность великого князя, но скажу прямо, довольно-таки приятная процедура прощальной ночи с женой.

В эту ночь мне выспаться не удалось, и в этом виновата не жена, а я сам. Хотя вначале все пошло, как в моих грезах – романтический ужин с Натальей, а потом проверка мягкости великокняжеской перины. По всей логике, утомленный любовными играми, я должен был уснуть, как моя партнерша, но не тут-то было. Любопытство и желание подготовиться к завтрашней встрече с обер-прокурором Синода Раевым перебили весь сон. Еще бы, ведь это была ответственнейшая встреча с одним из высших государственных чиновников в царской России. Он на правах министра руководил Святейшим Синодом Российской Православной Церкви и Ведомством православного исповедания, которое обладало статусом государственной религии. Это мне объяснила Наталья, которая уже не удивлялась, когда я ее просил рассказать мне о вещах, которые знал любой интеллигентный человек. Она пояснила, что Святейший Правительствующий Синод (в переводе с греческого «сходка», «собрание», «собор») – высший орган церковно-административной власти Русской Православной Церкви, заменявший собой патриарха.

С такой информацией идти на встречу с обер-прокурором Синода было чревато полным провалом. Тут не отмажешься потерей памяти в результате удара молнии или тем, что огрубел на фронте, командуя «Дикой» дивизией. Тут вопрос веры и встреча с иерархом православной церкви, являющейся столпом государства. Если мы с Кацем хотим чего-то добиться, то без помощи церкви или, по крайней мере, одобрения наших действий это сделать невозможно. Я, конечно, уже встречался с одним из церковных иерархов, с епархиальным архиереем Петрограда, митрополитом Питиримом, но тогда я был с Гучковым, который и вел разговор. А я только поддакивал и грозно хмурил брови, когда разговор зашел о германцах и об успехах православного воинства в ходе Брусиловского прорыва. Тут этот номер не пройдет, нужна какая-то изюминка, чтобы отвести внимание обер-прокурора от моей персоны. А где ее искать?

Выход был, и он занозой сидел в моем мозгу все время после того, как я вышел из Смольного. А вышел я не пустой – в руке нес папку, которую передал мне Кац. А еще днем ее вручили ему бундовцы. Это были материалы на основных деятелей Российской империи, тщательно подобранные аналитической службой Бунда. Именно то, что было нужно нам – выходцам из другого времени, чтобы разобраться в местном бедламе. И не просто разобраться, а воздействовать в нужном направлении на фигурантов, негативная информация на которых присутствовала в этих документах. Это была поистине золотая папка, это понимали как я, так и мой друг. А еще Кац осознавал, что только в руках великого князя эта папка превратится в золотой ключик, который поможет открыть многие наглухо запертые для нас двери. Поэтому он мне ее и передал.

Я намеревался изучить бумаги, находящиеся в папке, с чувством, с толком, с расстановкой, то есть не спеша и основательно. А это было возможно только на бронепоезде по пути в ставку. Сейчас в окружавшей меня суете было затруднительно тщательно изучить скандальные факты, подобранные в папке бундовцев. Не хотел я делать поспешных выводов, за которыми последуют неверные действия. Держался я несколько часов, еле-еле усмиряя любопытство хоть одним глазком глянуть на скрываемые местным бомондом жареные факты. И в этом мне очень помогло сексуальное искусство моей жены. Но вот когда она уснула, этот фактор, сдерживающий мое любопытство, исчез. И я, как какой-нибудь злоумышленник, крадучись слез с кровати и направился в кабинет. При этом убеждая свою силу воли, что глянуть в папку бундовцев сегодня совершенно необходимо. Ведь завтра ответственная встреча с обер-прокурором Святейшего Синода, и я просто обязан ознакомиться с материалами, которые накопали евреи на обер-прокурора Николая Павловича Раева. Глядишь, найду там такую фишку, на основании которой смогу достойно провести нелегкую для себя встречу.

К сожалению, в этой папке было мало материалов по религиозным деятелям. Все Распутин да Распутин. Критические материалы о церкви конечно же присутствовали, но какие-то обобщенные. Полезным для меня я посчитал только один абзац – о ситуации в церковном управлении протопресвитер Шавельский писал: «Ставленники Распутина уже фактически держат в своих руках управление. Обер-прокурор Св. Синода Раев, его товарищ Жевахов, управляющий канцелярией Св. Синода Гурьев и его помощник Мудролюбов были распутинцами. Эту же веру исповедовали митрополиты Питирим и Макарий. Целый ряд епископов епархиальных и викарных были клиентами Распутина». Это была единственная зацепка, где хоть как-то раскрывался обер-прокурор Святейшего Синода. Только продумав линию своего поведения на завтрашней встрече с Раевым, я, наконец, угомонился и направился спать. А было уже два часа ночи, и это подтвердил бой часов, стоявших в кабинете.

В девять часов утра я уже входил в кабинет обер-прокурора Святейшего Синода. Хотя и не выспался, но двумя чашками прекрасно сваренного кофе привел себя в боевое состояние. А так как состояние было боевое, то я и перевел разговор с внутреннего положения в империи на бои с австрийцами. И все это с тем намерением, чтобы обер-прокурору стало понятно, что перед ним боевой генерал, а никакой не царедворец. Он не способен интриговать и перед ним без толку плести свою казуистическую паутину. По этой причине от брата императора можно не ждать хитроумных комбинаций, чтобы провести своих людей в Синод. Да и вообще он цепной пес, готовый порвать любого, кто покусится на страну и императора. Вот только этому цепному псу не хватает денег на новое оружие, а если ему оказать содействие в решении этого вопроса, то он будет очень благодарен Святейшему Синоду, как истинному поборнику православной веры. Ну как при такой постановке вопроса обер-прокурору не пообещать, что Святейший Синод всецело поддерживает великого князя в его благородном стремлении укрепить русское воинство.

Своими патетическими воинственными речами я ввел обер-прокурора Раева в полную прострацию. И он даже не заикнулся о том, что Михаил Александрович венчался с урожденной Натальей Шереметьевской без одобрения Синода. А в это время это было обязательным для членов семьи Романовых. Наталья, основываясь на своих источниках, меня предупреждала, что хотя Николай II вроде бы простил брата, а ей дарован титул графини Брасовой, но при встрече с обер-прокурором вопрос с несанкционированной женитьбой обязательно возникнет. Не возник. Забил я обер-прокурора своей патетикой и требованием оказать действенную помощь армии. Этот довольно умный человек не стал осаживать не просто великого князя, а можно сказать, народного героя.

А Михаил Александрович, действительно, становился народным героем – богатырем земли русской. Именно так я был охарактеризован в утренней газете, которую прочитал в «Роллс-ройсе», направляясь на встречу с обер-прокурором. И в ней уже описывалось, как великий князь уничтожил германскую рейдовую группу и подавил мятеж предателей из латышского батальона. Сплошной восторженный, патриотический визг, мне в этой передовице понравилось только одно – там был описан суд, который вынес решение по самым активным мятежникам. Постановление суда было немедленно исполнено. По этой статье получалось, что Михаил Александрович весьма решительный и жесткий человек, при этом справедлив и наказывает, только руководствуясь законом и постановлением суда. При всем этом великий князь щедр и милосерден. Родственники погибших во время мятежа казаков и служащих железной дороги получат лично от великого князя по сто рублей.

Прочитал эту статью, и мне стало ясно, откуда в прессу просочилась информация о событиях на станции Лазаревская. Наверняка источником этой информации стал Владимир Венедиктович. Именно юристу я говорил о намерении выделить семьям погибших во время мятежа хоть какие-то средства. Я еще плавал в существующих денежно-товарных отношениях и не представлял, какая сумма будет выглядеть достойной в глазах родственников погибших. За консультацией обратился к Владимиру Венедиктовичу. Вот он мне и рекомендовал ограничиться ста рублями. Кроме Каца и юриста, больше никто не знал о том, что великий князь был намерен выплатить родственникам погибших по сто рублей. А теперь об этом стало известно всему обществу. Не то чтобы я был против этого – скорее за. Кто же будет против бесплатно распространяемого пиара? Но вот дальнейшие планы из-за этой статьи мне пришлось скорректировать. Первоначально я думал, что этими выплатами займется Кац, а мне не стоит перед отъездом отвлекаться. А вот прочитав эту статью, стало ясно, что именно я должен засветиться, выполняя это обещание.

Конечная точка поездки на фронт – штаб 2-го Кавалерийского корпуса, и очень важно, чтобы мои подчиненные знали не только об отваге своего командира, но и то, что он выполняет свои обещания. А то, что это станет известно, я даже и не сомневался. Тем более если я это сделаю открыто – например, в штабе Петроградского гарнизона. Казаки были направлены на операцию штабом Петроградского гарнизона, вот я и отдам деньги непосредственному командиру казаков, есаулу Сытину. И не тет-а-тет, а перед строем его подчиненных казаков. А вот передачей денег родственникам погибших железнодорожников займется Кац. Направит того же Владимира Венедиктовича на станцию Лазаревская с нужной суммой денег. Пусть юрист общается с родственниками погибших. Это и будет проверкой его пригодности служить нашим интересам. Если с этим поручением не будет никаких проблем, то ему можно будет доверить выполнять и более важные поручения. Вот какие мысли вызвала прочитанная статья. Поэтому когда мы подъехали к зданию резиденции Синода, я отправил водителя в Смольный с запиской, чтобы секретарь Джонсон переслал мне с Георгием дежурный портфель. Это мы с Кацем так называли небольшой портфель, в котором находилось три тысячи рублей на срочные оперативные расходы.

А еще из-за этой статьи я несколько скомкал визит к обер-прокурору. Появилась еще одна незапланированная задача, которую нужно было выполнить до отъезда из Петрограда. Я не стал с Раевым подробно обсуждать непонятные высказывания некоторых из великих князей. Конечно, не из-за того, что спешил, а больше из-за того, что был в стороне от склок в доме Романовых. Я слышал от Натальи о демарше великих князей, который она охарактеризовала как «великокняжеская фронда», но детально об этом ничего не знал. А откуда мне, спрашивается, знать, если я жил по определенной совместно с Кацем схеме, не пытаясь расширить круг общения. Встречался только с теми людьми, которые реально могли помочь задаче, которую мы с Кацем поставили перед собой. А это ни много ни мало, изменить историю своей родины. Что не входило в эту задачу, меня мало волновало. К тому же великие князья и не пытались вовлечь Михаила Александровича в свою тусовку. Так как он слыл аполитичным и не желающим ничего менять в политическом устройстве России.

Так что для меня стали новостью слова Николая Павловича Раева, что ряд великих князей встали в оппозицию к царствующему монарху. Общим требованием великих князей стало отстранение от управления страной Григория Распутина и «царицы-немки». Хорошо, что я вечером прочитал об отношении обер-прокурора к Распутину, поэтому заявил:

– Да мальчишки они, начитавшиеся французских романов. Устроили, понимаешь, «великокняжескую фронду», по аналогии с фрондой принцев во Франции семнадцатого века и думают, что делают благо для страны. Не понимают, что только Григорий Распутин может вылечить наследника. А если прямо сказать, то предсказаниям Сибирского старца я верю. Беречь такого уникума надо, а не поливать грязью.

Своим пассажем я как елея налил в душу обер-прокурора. Обозначил принадлежность к его лагерю. Раев стал ласков и податлив, соглашаясь со всеми моими предложениями. Стало понятно, что Михаил Александрович получил мощного союзника в лице обер-прокурора Святейшего Синода. Чтобы не напортачить и оставить хорошее впечатление, я начал прощаться. Конечно, не сразу и резко, а хитро, выуживая от обер-прокурора обещания помогать моему секретарю в многотрудном деле умиротворения малых народностей империи. Одним словом, Раев обещал содействие служб Синода деятельности КНП, возглавляемой моим секретарем Джонсоном. А поддержка или, по крайней мере, невмешательство в наши дела многого стоила.

В конце концов, тепло распрощавшись с Николаем Павловичем, я с чувством хорошо проведенной работы направился к «Роллс-ройсу». За то время, которое я общался с Раевым, Георгий не только успел съездить в Смольный и привезти дежурный портфель, но и купил столь любимые мной жареные пирожки с квашеной капустой. По пути до места дислокации Петроградского гарнизона я наслаждался этим чудом народной кулинарии. Все хорошо в этих пирожках, вот только пришлось, перед тем как направиться к генералу Хабалову, тщательно протереть замасленные руки влажной ветошью. Водитель уже не раз способствовал моим гастрономическим забавам и знал, что после этого требуется великому князю.

Генерал Хабалов находился на месте и был рад меня видеть. Его радушие пришлось компенсировать подробным рассказом о событиях на станции Лазаревская. А там плавно перейти к цели своего сегодняшнего визита. Пока вызывали есаула Сытина, мы с генералом Хабаловым, под разговоры о том, как противоборствовать разложению тыловых частей, чаевничали. Мой организм с удовольствием принимал чай после съеденных пирожков. Гастрономическому удовольствию мешала только неприятная информация, которую излагал генерал Хабалов. По его словам, управляемость в частях Петроградского гарнизона продолжала падать. И оказывается, выделенный для проведения операции батальон латышских стрелков считался в штабе гарнизона одним из самых лучших. После известия о его мятеже многие офицеры штаба все еще пребывают в унынии и растерянности. Что я мог ответить на эти слова? Если уж бравый генерал начал озвучивать факты разложения в частях своего гарнизона, то действительно крах империи близок. В душе разгоралась боль за вот таких хороших, в общем-то, людей, которые старались, но у них ни черта не получалось. Как часто бывает в России – хотели как лучше, а получилось как всегда. Умные свалили, а смелые не смогли остановить монстра. Который, воцарившись на одной шестой части суши, начал пожирать своих детей.

Мои грустные размышления прервало появление в кабинете есаула Сытина. Во время его рапорта я размышлял, как же мне поступить? Если ждать общего построения казаков, чтобы они видели, как я передаю есаулу деньги, предназначенные для родственников погибших товарищей, то это займет не меньше двух часов. Ведь придется выступать перед станичниками и никуда от этого не деться, а то получится очень некрасиво. Поймут же так – что люди положили свои жизни за царя, а брат императора, заехав на минуту, кинул за каждого погибшего по сотне с барского плеча и был таков. Я подумал: «Нет, такой пиар нам не нужен! Чтобы успеть выполнить до отъезда все, что задумал, придется передать деньги есаулу прямо сейчас. Мужик вроде правильный и не зажилит их. А что сказать казакам, он сам разберется».

Решив для себя этот вопрос, я достал из портфеля отсчитанные еще в автомобиле 2300 рублей и, прервав беседу Сытина с генералом, произнес:

– Господин есаул, я очень благодарен вашим казакам за то, что они совершили. Настоящие герои! Думаю, своим поступком они списали все прегрешения на земле и теперь попадут в рай. Но их родственники остались без кормильцев, и чтобы хоть как-то облегчить их жизнь, я решил выделить из своих средств по сто рублей каждой семье погибших. А семье вахмистра двести рублей. Ваша задача – передать эти деньги семьям погибших. Думаю, вы хороший командир и знаете, где проживают родственники погибших казаков.

Ответная речь есаула, после того как я передал ему деньги, отличалась многословием и некоторым пафосом. Но я ее выслушал до конца, не перебивая Сытина. После того как он закончил, тепло попрощался с генералом и есаулом и быстрым шагом направился к автомобилю.

Предстояло еще одно важное дело – встреча с директором Путиловского завода. Кац попросил меня заглянуть к директору и сделать ему накачку, чтобы на заводе не тянули с изготовлением первого образца «Катюши». Опыт общения с ним у меня уже был, и я знал, как заставить этого человека выполнять поставленную, хоть и не министерством обороны, задачу. Именно на Путиловском заводе по моему заказу бронировали «Форд» спецгруппы. Пускай с задержкой, но они сделали это.

Глава 5

На этот раз мой отъезд на фронт произошел рутинно и буднично. Никто не провожал меня к бронепоезду. Я запретил это делать не только жене, но и Кацу. Мне хватило прошлого раза, когда собирался добраться до Могилева на санитарном поезде. Тогда были проводы и торжественное построение персонала передвижного госпиталя, но закончилось все стрельбой и операцией на станции Лазаревская. Конечно, итог получился хороший, но график нашего с Кацем плана был сорван, и я так и не попал в ставку. А от этой поездки, как по моим ощущениям, так и по мнению Каца, зависело многое. И финансирование разработанных проектов, и самое главное, возможность перед страшными событиями 1917 года обеспечить силовую поддержку нашего плана переустройства России.

В купе я расположился тоже буднично, как в кабинете у себя в особняке. Вот только столик был маловат, чтобы разложить все бумаги, которые собирался изучить во время этой поездки. К тому же на нем стоял небольшой самовар с уже нагретой водой. Естественно, его подготовил Первухин. Денщик именно так представлял комфортную поездку на поезде генерал-лейтенанта. В его представлении такой человек, как великий князь, должен, как богатый купец, всю поездку дуть чай из фарфоровой пузатой чашки, заедая этот божественный напиток бутербродами с черной икрой. Мне было смешно наблюдать за постной физиономией Димы, когда я приказал освободить стол для работы. Не понимал парень, как можно работать в купе. И совсем денщик обалдел, когда я сказал, что кушать ничего не буду, и пускай он до утра не пристает ко мне с этим вопросом. Когда вагон тронулся, я достал папку с аналитическими материалами, полученными от Бунда. Была надежда выудить их этих материалов хоть какую-нибудь информацию, которая поможет мне, когда я встречусь с императором Российской империи. Боялся я, что облажаюсь во время этой встречи.

Не открывая этой папки, попытался систематизировать свои знания о личности Николая II. Что я помнил об этом царе? В основном в голове застряли школьные штампы: Николай Кровавый, слабый, был под сильным влиянием жены, виноват в Ходынке, учредил Думу, разогнал Думу, расстрелян под Екатеринбургом… Ах да, еще провел первую перепись населения России, записав себя «хозяин земли русской». Да еще Распутин сбоку маячит со своей сомнительной ролью в истории. В общем, образ получается такой, что любой школьник уверен: Николай II – чуть ли не самый позорный российский царь за все эпохи. И это притом, что от Николая и его семьи осталось больше всего документов, фотографий, писем и дневников. Сохранилась даже запись его голоса, довольно низкого. Его жизнь досконально изучена, и при этом – почти неизвестна широкой публике за пределами штампов из учебника.

Хмыкнув, я вспомнил, как еще в девятом классе слушал голос из глубины веков. Учитель истории поставил нам диск с записью голоса Николая II, который бубнил что-то плохо понятное. На этом же диске была записана речь Луначарского, не помню, о чем она была, но голос реально цеплял. Вся эта информация была мало полезна в предстоящей встрече с Николаем II, и мое сознание переключилось на пьяный разговор с моим другом из универа. Именно он рассказывал мне о финских егерях, что они сделали для победы октябрьской революции 1917 года. Об императоре мой друг говорил следующее – именно Николай достроил Сибирскую железную дорогу. Она до сих пор главная артерия, связывающая страну, однако почему-то ее не принято ставить в заслугу этому царю. Между тем Сибирскую железную дорогу Николай II причислял к главным своим задачам. Николай вообще предчувствовал многие вызовы, которые России пришлось затем разгребать в XX веке. Говорил, например, о том, что население Китая астрономически растет, и это повод укреплять и развивать сибирские города. (И это в то время, когда Китай называли спящим.) А еще мой приятель утверждал, что Николай II стал первым глобальным миротворцем. В 1898 году с его подачи была опубликована нота о всеобщем ограничении вооружения и разработана программа международной мирной конференции. Она прошла в мае следующего года в Гааге. Участвовали 20 европейских государств, 4 азиатских, 2 американских. В головах тогдашней передовой интеллигенции России этот поступок царя попросту не укладывался. Как так, ведь он милитарист и империалист?! Да, идея о прообразе ООН, о конференциях по разоружению зародилась именно в голове Николая. Причем задолго до мировой войны. А еще Ромка в тот вечер, после очередной дозы, утверждал, что о реформах Николая (денежная, судебная, винная монополия, закон о рабочем дне) также упоминают нечасто. Считается, что раз реформы были начаты в предыдущие царствования – то и заслуги Николая II вроде как особой нет. Царь «всего лишь» тянул эту лямку и жаловался, что «работает как каторжный». «Всего лишь» подвел страну к тому пику 1913 года, по которому потом еще долго будут сверять экономику. Всего лишь утвердил в полномочиях двух знаменитейших реформаторов – Витте и Столыпина. Пиком его царствования можно считать 1913 год: крепчайший золотой рубль, доходы от экспорта вологодского масла выше, чем от экспорта золота, Россия – мировой лидер в торговле зерном.

Анализ воспоминаний, полученных из XXI века, активизировал и мозг Михаила Александровича. А именно пошли воспоминания из долговременной памяти. Они, правда, касались конкретно моего брата, и не как государственного деятеля. Из всех вин Ники больше всего любил крымский портвейн, но знал меру. Еще в молодости, когда Михаил Александрович служил в гвардейском Кирасирском полку, Николай ему (то есть мне) заявил: «Попробовал шесть сортов портвейна и слегка надрызгался, отчего спал прекрасно». Курил же царь и вовсе как паровоз – одну за другой. А еще я вспомнил, что Ники не выносил женского пения. Сбегал, когда супруга, Александра Федоровна, или какая-то из дочерей или фрейлин садилась за рояль и заводила романсы. Как-то мне сказал: «Ну, завыли!» А также он очень много читал, особенно современников, выписывал массу журналов. Больше всего любил Аверченко.

Еще раз просканировав память на предмет воспоминаний о Николае II, я принялся изучать внешний источник информации. А именно папку, которую Кац получил от бундовцев. Как ни странно, информации об императоре России в ней было не очень много. О некоторых генералах и высших чиновниках империи гораздо больше. Да и имеющаяся информация была несколько странной, вроде того, что Николай был как две капли воды похож на двоюродного брата, наследника английского престола. (Будущий английский король Георг V.) Их матери – сестры. «Ники» и «Джорджи» путали даже родственники. Меня заинтересовала информация, что Николай II воспитывал приемных сына и дочь. Точнее, детей своего дяди Павла Александровича – Дмитрия и Марию. Их мать умерла родами, отец довольно скоро вступил в новый брак (неравный), и двух маленьких великих князей в итоге растил лично Николай, те звали его «папа», императрицу – «мама». Дмитрия император любил как собственного сына. А информация меня заинтересовала из-за сноски. Оказывается, великий князь Дмитрий Павлович сейчас гоношится с противниками императора. Входит в «великокняжескую фронду», ненавидит Распутина и вместе с Феликсом Юсуповым готов его устранить.

А вот эта информация прямо касалась наших с Кацем планов, так как убийство Распутина, произошедшее в доме Юсупова, явилось спусковым крючком в решении Николая II отречься. По крайней мере, я этого не хотел. А так как мною было запланировано в разговоре с императором предупредить Николая II о грозящей опасности покушения на Григория Распутина, то информация, вычитанная в бундовской папке, заставляла задуматься. Я теперь знал, что Николай II относится к великому князю Дмитрию Павловичу, как к сыну, а значит, нельзя прямо обвинить любимчика императора в заговоре против Сибирского старца. Во-первых, не поверит, что Дмитрий, которого он любит как сына, готов нанести такую душевную рану своему отцу. А во-вторых, наверняка вызовет Дмитрия, чтобы поговорить с ним по вопросу предполагаемого покушения на Распутина, а значит, этим предупредит главного организатора, что власти вышли на основных участников его адского плана, и постарается уничтожить Распутина по другому сценарию. А то, что в убийстве Распутина замешаны англичане, я слышал еще, когда учился в школе. Что отравленного, но долго не умирающего Григория Распутина добил из револьвера именно английский агент. А значит, если убийство Распутина было задумано не кучкой заговорщиков, а МИ-6, то они способны поменять сценарий и все-таки убрать человека, который, по их мнению, настраивал императора к замирению с Германией. Да… какой-то клубок ядовитых змей представляла собой элита Российской империи. Так не хотелось туда влезать, но ехать в Пермь я был категорически против.

Размышления о поступках людей, которые окружали Николая II, приоткрыли для меня причину, по которой он все-таки принял решение отречься от престола. Я все еще пытался понять, что вынудило этого обязательного, в общем-то, человека, предать дело всей его жизни. Не хватало какого-то кирпичика в том психологическом коллапсе, в котором находился Николай II перед своим отречением. Вся мозаика вроде бы показывала причину его психологического слома – неизлечимая болезнь наследника; предательство командующих фронтов, которые проголосовали за отречение; волнения народа в столице; настойчивые призывы депутатов Думы отречься от престола; но чего-то тут не хватало. И вот когда я узнал, что великий князь Дмитрий Павлович был для Николая II как сын, пазл причин отречения императора в моей голове сложился. Еще бы не плюнуть на всё, когда наследник не жилец, а мальчик, которого ты воспитывал и любил как сына – по существу становится тебе врагом. Убивает человека, который поддерживал жизнь цесаревича и являлся жизненной опорой самого Николая II. Неожиданно вспомнилась статья в журнале, которую я прочитал еще в той беззаботной жизни работника НИИ Мозга о череде событий, в результате которой Николай II подписал свое отречение. А именно запись в его дневнике, где Николай II зафиксировал свои ощущения после подписания акта об отречении: «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»

А еще мне вспомнился текст акта об отречения, который касался именно меня: «…Мы передаем наследие Наше Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу». Такое вот кино получается. Братец хочет меня кинуть в этот змеиный клубок. И моя задача – привести мозги царя в порядок и убедить его, что он обязан нести свой крест до конца. Если так беспокоится о наследнике, пусть дочь делает наследницей. Я же когда-то читал, что Николай II хотел, чтобы трон наследовала дочь – княгиня Ольга. Вот пусть и пробивает это дело. Пусть по закону наследником должен быть мужчина, но были же императрицы женщины. Так что может эта комбинация пройти, через тот же Синод. Когда я общался с обер-прокурором, он производил впечатление вполне вменяемого человека, а не религиозного догматика. Если злодейский план англичан все-таки не удастся предотвратить и Распутин будет убит, а Николай II не сможет справиться со своей депрессией, то обер-прокурор Святейшего Синода вполне может пойти на некоторые нарушения традиции престолонаследования.

Вот как я не хотел занять место Николая II, что стал выискивать комбинации, чтобы избежать этого. Даже готов был подставить женщину, лишь бы самому не стать императором. Я серьезно стал разрабатывать план, как мне уговорить Николая II, чтобы он занялся вопросом продвижения своей дочери княгини Ольги. Все мои маразматические идеи были остановлены весьма здравой мыслью: «Сейчас война, а значит, женщина на троне не проходная пешка. Может быть, в мирное время коронация дочери царя и возможна, но в разгар войны это исключено. Ни один генерал не будет подчиняться бабе. Положение на фронтах сейчас неустойчивое, и бардак в командовании приведет к катастрофе. А там здравствуй, народные бунты, а женщина на троне бунтующий народ только раззадорит. Так что этот вариант был ничем не лучше, чем то, что произошло в моей реальности. Оставалось действовать по намеченному ранее плану – уговаривать Николая II ни в коем случае не слагать с себя сана императора.

Чтобы войти в доверие к Николаю II в образе новой сущности Михаила Александровича, я по своей старой памяти решил с ним попьянствовать. К сожалению, в запасах алкоголя, которые вез с собой, было всего две бутылки крымского портвейна.

Да и то взять их меня вынудила Наталья. Она знала о предпочтениях императора, а так как всем было известно, что братья встретятся и наверняка это продолжится в неофициальной обстановке, то и приготовила это вино. А я, идиот, еще бурчал, что лучше вместо этой бурды захватить две бутылки коньяка или более приемлемой для фронтовых условий смирновской водки. Но потом, подумав, что если придется опохмеляться, то коньяком или водкой будет непривычно, а портвейн сойдет вместо пива, и перестал ворчать. А сейчас был рад, что послушался мою светскую львицу. Жалел только, что Наталья не принесла хотя бы на две бутылки портвейна больше. Ничего нового и оригинального не придумав, я плюнул на все и решил спать. Буду действовать, как получится, и импровизировать на ходу. Чай, школу в своем времени прошел большую и здесь как-нибудь прорвусь.

В Могилев мы приехали в пятом часу вечера. Пока то да се (разгрузка «Форда»), время подошло к шести. В кабинет императора я попал только примерно в семь часов вечера. И хорошо, что там он был не один, это дало мне возможность адаптироваться и осмотреться. Этому способствовало и то, что при моем появлении царь оставался бесстрастным – только кивнул и показал рукой кресло, куда мне было можно присесть. Это кресло стояло близко от императора, и я смог его хорошо рассмотреть. В голове, конечно, был образ Николая II, но он пришел из долговременной памяти Михаила, а в реальности царь несколько отличался от помнившегося великому князю. Во-первых, Николай II выглядел старше, чем остался в памяти Михаила. Во-вторых, никакой он не был красавчик, как считал его брат. Я бы сказал, что он некрасив, в понимании человека XXI века – цвет бороды и усов желто-табачный, крестьянский, нос толстый, глаза каменные. Речь его была чистая, внятная. Он почти не употреблял иностранных слов, но говорил с едва заметным акцентом. В разговоре не спорил с собеседником, не высказывал своего мнения, почти всегда оставался бесстрастным. Из своих наблюдений я посчитал Николая человеком умным или, во всяком случае, неглупым. У него была и ясность суждений, и некоторая острота мышления. Но в то же время я отметил, что ему не хватало логического мышления. Приняв одно решение, он не видел, что дополнительно необходимо принять другое.

Вслушавшись в разговор Николая с человеком, одетым в гражданский костюм (а в кабинете присутствовал еще и генерал, которого не было в долговременной памяти Михаила), я понял, что разговор ведется на отвлеченную тему. Не знаю, кто уж был этот человек в гражданском костюме, скорее всего какой-то чин из Священного Синода, так как говорил он о божественном происхождении самодержавной власти. На его монолог Николай II, обращаясь к генералу, сказал:

– Вот, например, монархия! Вам она не нужна; мне она не нужна; но пока она нужна народу, мы обязаны ее поддерживать. Я считаю, что самодержавное правление – лучший способ обуздать стихию саморазрушения, и полон решимости сохранить все прерогативы монарха.

Слова императора были неожиданны и лились бальзамом на мою душу. Я считал основной целью своего приезда в ставку морально укрепить Николая II, чтобы он пересилил свою депрессию и не вздумал отрекаться. А тут такие слова. Если бы я не был из XXI века и знал, что в феврале 1917 года Николай II отречется от престола, ни в жизнь бы не поверил, что такой человек может наплевать на свои идеалы и убеждения.

Мне вспомнилось, что написали бундовцы о характере императора. «Николай II стремится не просто царствовать, но и править. Государственными делами он занимается добросовестно, не упуская даже мелочей. Царь никогда не имел личного секретаря, сам просматривает массу документов и собственноручно ставит печати на письмах. Нельзя сказать, что царь не ценит хороших министров и предпочитает им политических ничтожеств. Однако он с болезненной ревнивостью относится к своей власти. Поэтому всех самостоятельных и независимых государственных деятелей ждала одна судьба: рано или поздно министр превращался в глазах монарха в соперника и попадал в опалу». Прошлись бундовцы и по образованию царя, преподавателей у него было много, но лишь один мог бы с точностью сказать, что его уроки усвоены слушателем – это К. П. Победоносцев. Он был консерватором до мозга костей, и его взгляды наложили большой отпечаток на мировоззрение Николая II.

Выступая противником всего западного, всего того, что называется демократические свободы, Победоносцев был твердо убежден в том, что православная неограниченная самодержавная монархия является для многонациональной России наиболее целесообразной формой государства. Он считал, что для сохранения в России существующего строя нужно отказаться от реформ и держать Россию как бы в замороженном состоянии, иначе все рухнет. Победоносцеву удалось привить своему ученику ненависть к общественному мнению, за которым он признавал «страшную власть». При таком положении вещей образование царя весьма одностороннее. Вопросы, волновавшие образованное общество, оставляют его равнодушным. О народнической теории или о марксизме, который постепенно завоевывает умы подданных, царь не имеет ни малейшего представления.

Николай II постоянно общается с гвардейскими офицерами, частенько удостаивает вниманием солдат. Но он не находит времени для ученых и представителей творческих профессий. Более того, царь испытывает стойкое предубеждение против интеллигенции (хотя себя считает интеллигентом) и как-то в шутку сказал, что прикажет Академии наук вычеркнуть это «паршивое» слово из русского языка. Николай II продолжает ту же национальную политику, что и его отец. Царь неоднократно демонстрировал предубеждения против евреев, хотя его нельзя назвать грубым антисемитом. Николай II проявляет явные антизападнические настроения. Хотя в его царствование широко праздновались юбилеи побед Петра I, сам царь не разделяет общего восхищения великим преобразователем. Своим приближенным он как-то сказал: «Это предок, которого менее других люблю за его увлечение западною культурою и попирание всех чисто русских обычаев. Нельзя насаждать чужое сразу, без переработки. Быть может, это время как переходный период и было необходимо, но мне оно несимпатично». Порой русский патриотизм Николая II проявлялся в курьезных мелочах. Так, он подчеркивал в докладах министров слова иноземного происхождения, приучая их пользоваться родным языком. Николай II любил народный костюм и иной раз принимал затянутых в мундиры сановников, будучи одетым в красную косоворотку. Как вывод к материалам, относящимся к российскому императору, в бумагах Бунда было написано: «Характер российского монарха представляет загадку даже для постоянно общавшихся с ним государственных деятелей. Многие сановники говорят о поразительном, даже неестественном равнодушии царя ко всему, что не затрагивает его лично».

Мои размышления и анализ личности императора были прерваны прямым обращением ко мне самого анализируемого. Николай II спросил:

– Миша, ты как себя чувствуешь?

А потом, тут же уже обращаясь к одетому в гражданское, произнес:

– Господин Гурьев, больше я вас не задерживаю. Можете передать обер-прокурору, что все договоренности остаются в силе.

Когда тот направился к выходу из кабинета, Николай II отдал распоряжение военному:

– Леонид Петрович, найдите начальника штаба и пригласите его зайти ко мне. И пускай Михаил Васильевич захватит с собой карту, которую мне сегодня показывал.

Когда генерал вышел, Николай II повернулся ко мне и уже другим голосом, к тому же улыбаясь, сказал:

– Так как, язва не беспокоит? Да что я спрашиваю – судя по газетным статьям, ты в великолепной форме. Прыгаешь, как акробат, и как в детстве, способен справиться с несколькими противниками.

Я ответил, что думал:

– Да с язвой все нормализовалось, вроде бы она зарубцевалась. Но в Петрограде возникли другие проблемы – кажется, на меня открыли охоту. Сначала социалисты напали, затем подготовленная немцами целая рота финских егерей.

– Да, в газетах я читал о нападении на санитарный поезд. Это просто возмутительно – в столичном регионе бродят не подконтрольные властям вооруженные люди. Хабалов не выполняет своих обязанностей. Генерал он, конечно, хороший, преданный, но, по-видимому, начальником Петроградского гарнизона нужно ставить другого человека.

– Дело не в генерале, а в том, что в столичном регионе начал активно работать немецкий генштаб. Не получается у германцев одолеть русскую армию на поле боя, так они принялись действовать подлыми методами изнутри. Не только выделяют деньги социалистам и другим антимонархическим партиям, но и стали засылать в Петербург целые подразделения хорошо обученных диверсантов. Через границу с нейтральной Швецией что угодно можно провезти в столицу империи. И направить сколько угодно боевых групп и обученных пропагандистов-революционеров.

– Так ты думаешь, что все случаи брожения народа в Петрограде это дело немецких денег? А некоторые думцы меня убеждают, что народ возмущен отсутствием политических свобод и ухудшением своего положения в связи с затянувшейся войной. Пугают близким взрывом народного возмущения, если я не дарую подданным свобод – манифеста. Тот же князь Львов говорит о конституционной монархии. А я убежден, что в нашей многонациональной стране это будет началом конца. Я, пожалуй, согласен с тобой, что без участия иностранных агентов все эти безобразия, как в Петрограде, так и в Первопрестольной, не обходятся. Я тут вспомнил предсказания Серафима Саровского. А именно предсказание этого праведника, что первая половина моего царствования пройдет среди смут и волнений, зато вторая половина будет мирной и безмятежной. Верю, что так оно и будет.

– Я тоже в это верю. И главное сейчас не поддаваться лживым уговорам отойти от дел и заняться семьей. Никто кроме тебя, Ники, не сможет управлять этой махиной – Россией. Ты помазанник Божий и являешься ответственным за свои деяния только перед Господом нашим. И знай, я всецело на твоей стороне и. если нужно, умру за императора! Может быть, именно из-за этого германские наймиты и открыли на меня охоту. Но не на того напали! Кстати, с помощью генерала Хабалова удалось уничтожить засланных Германией в нашу столицу для диверсионных действий финских егерей. В Кенигсберге из финских добровольцев, сбежавших в Германию, немцы сформировали целый батальон, обучили его для боев в городских условиях и забросили этих врагов империи в нашу столицу. Частично и, скорее всего, временно мне удалось купировать эту проблему, но германский генштаб продолжает работу, чтобы ослабить империю изнутри.

– Что предлагаешь сделать, чтобы навести порядок в Петрограде? Только не говори, что в столицу нужно направить преданные части или завалить Петроград дешевыми продуктами. Того и другого нет.

– Я понимаю, поэтому предлагаю освободить Петроград от многочисленных резервных частей и прочих мусорных подразделений. Они там только разлагаются и проедают государственные деньги. В идеале их нужно расформировать, изъять оружие и распустить по домам. Но понятно, что это окажет очень негативное влияние на солдат, участвующих в боевых действиях. Как же, они воюют, погибают, терпят трудности окопной жизни, а тыловых крыс распускают по домам. Поэтому нужно сделать хитрее. Создать из расформированных частей рабочие команды и направить их на рытье окопов и других укреплений. Думаю, солдаты на передовой воспримут это нормально, а военнослужащие из расформированных частей особо возмущаться не будут. Их же не на передовую гонят, не на смерть, а всего лишь направляют на строительные работы.

– А где армия будет брать резервы? Потери колоссальные, а из Петрограда поступают хоть немного обученные солдаты. По крайней мере, знают, с какой стороны стреляет винтовка.

– Да это разве резервы? Даже, казалось бы, дисциплинированным частям доверять нельзя. Вон Хабалов выделил мне хорошо зарекомендовавший себя в глазах командования батальон латышских стрелков, так они в разгар операции подняли мятеж. Из всего батальона только два десятка человек остались верными присяге. И это в тылу, а если бы такое произошло на фронте, то считай, они бы подставили под удар целую дивизию. Нет, доверять солдатам, пробывшим длительное время в Петрограде, нельзя, они наверняка подверглись массированной пропаганде врагов империи.

– Ладно, Миша, я понял тебя, буду думать, как разгрузить Петроград от разложившихся воинских контингентов. Это неимоверно сложно, но ты прав, очень часто наивные крестьяне (основной контингент мобилизованных), направленные на обучение в столичные учебные части, попадают под пресс пропаганды циничных социалистов.

Только я собирался Николаю II изложить свое виденье ситуации, которая сложилась в Петрограде, как он неожиданно перешел к другой теме. Начал говорить о семье, о своих дочерях, о наследнике. Чувствовалось, что ему уже смертельно надоели разговоры о делах и хочется выговориться о том, что его действительно интересовало. Ну что же, я был только за то, чтобы император выговорился, снял накопившиеся душевные муки, а затем снова в полную силу занялся своей деятельностью. Мало кто мог бы, будучи царем и главнокомандующим, выдержать такой прессинг. С одной стороны, все возрастающая критика со стороны образованной части общества, страшная болезнь сына, предательство близких людей и генералов, которым ты доверяешь, а с другой – колоссальные потери в твоей армии и слишком частые неудачи, казалось бы, в хорошо продуманных планах.

Я послужил своеобразным психотерапевтом по снятию накопившегося стрессового состояния у брата. Слушал Николая II и думал про себя, что вот же я дурак, хотел фактами доказать императору, что не имеет он права слагать с себя корону, а нужно-то, чтобы он излил перед кем-нибудь свою душу. Пожаловался на неудачи, на непомерные требования подданных, поплакался, в конце концов, что его никто не любит и не понимает. В январе 1917-го нужно обязательно к Ники приехать, чтобы он опять смог выговориться. И тогда не будет отречения, и история пойдет нормальным и естественным путем. Монолог Николая II закончился, только когда в кабинет зашел начальник штаба ставки генерал Алексеев.

Глава 6

Усатого генерала, вошедшего в кабинет Николая II, я узнал. Образ генерала Алексеева отложился в долговременной памяти Михаила Александровича. В памяти отложилось и то, что генерал Алексеев, по сути, сосредоточил в своих руках все реальное управление русскими армиями. Император, как правило, принимал лишь общее участие в разработке операций, влияя лишь на кадровую политику. Начальник штаба обычно ограничивался общими докладами, не всегда посвящая венценосца во все детали. В долговременной памяти Михаила Александровича отложился фрагмент беседы с генералом Деникиным о новом начальнике штаба. Деникин положительно воспринял это назначение, по этому поводу он сказал: «Такая комбинация, когда военные операции задумываются, разрабатываются и проводятся признанным стратегом, а повеления исходят от верховной и притом самодержавной власти, могла быть удачной». Что комбинация получилась удачной, показало наступление Юго-Западного фронта. Изначальная идея Брусиловского прорыва была выдвинута Алексеевым. Наступление началось 4 июня, и его успех превзошел все ожидания. С приходом Алексеева изменилось и отношение к союзникам. В долговременной памяти остался и разговор с генералом Спиридовичем, он свидетельствовал: «Отношение к союзникам Алексеева было вообще более серьезно и более патриотично, чем у старой ставки. При великом князе Николае Николаевиче в ставке союзников «обожали», перед ними распростирались по земле, для них жертвовали своими русскими интересами. При Алексееве на союзников стали смотреть деловитее. От союзников, кроме прекрасных слов, стали требовать взаимной и своевременной поддержки, фактической, на деле». Так что по воспоминаниям, оставшимся от Михаила Александровича, генерал Алексеев представал собой скорее положительную фигуру. Но вот полученная мной информация говорила о том, что именно генерал Алексеев сыграл определяющую роль в том, что Николай II отрекся от престола. После чего и начался тот бедлам, который впоследствии переродится в две революции.

Когда я увидел генерала Алексеева, мне вспомнились и слова великого князя Николая Николаевича (бывшего главнокомандующего) об этом генерале, теперешнем начальнике штаба. «Бывало, что ни спросишь у офицеров штаба, либо не знают, либо знают что-то, а теперь на все вопросы – точный ответ. Все знает, сколько на фронте штыков, сколько снарядов, сколько в запасе орудий и ружей, продовольствия и одежды. Все рассчитано, предусмотрено… Будешь весел, поговоривши с таким человеком». Через несколько минут я убедился в справедливости слов Николая Николаевича. Генерал Алексеев действительно был профессионален, точен и в своих расчетах учитывал даже незначительные факты. А начал он докладывать нам о ситуации, складывающейся на Юго-Западном фронте. И свои предложения о помощи армиям генерала Брусилова.

Если прямо сказать, появление генерала Алексеева меня слегка напрягло. А когда он, разложив карту, начал свой доклад, это совсем привело меня в расстроенные чувства. Еще бы, начальник штаба ставки распинается перед командиром корпуса. Это возможно только в одном случае – если Николай II готовит из меня себе замену. Может быть, он уже решил уйти в сторону, а меня хочет выдвинуть на передовую. И все разговоры о долге монарха не более чем подготовка переложить именно на своего брата эту чертову корону. Я не психотерапевт, укрепляющий дух Николая II, а являюсь просто-напросто сосунком перед монстром дворцовых интриг. Не зря же в бумагах Бунда было написано: «Характер российского монарха представляет загадку даже для постоянно общавшихся с ним государственных деятелей». В моей голове сначала раздался вопль Мишки, который никогда не занимал ответственных постов: «Нет, нельзя, я не хочу быть царем!» А затем суровый голос сержанта (второй моей сущности) язвительно заметил: «А куда ты, мать твою, денешься с этой подводной лодки? Если прижмет, то как миленький будешь “самодержавить” и никуда от этого не денешься».

Вся эта буря в голове стихла лишь после того, как Николай II сказал, обращаясь ко мне:

– Вот видишь, наступление Брусилова совсем выдохлось. Ковель как был австрийский, так и остался. На помощь австрийцам начали подходить германские части. Положение Юго-Западного фронта начинает ухудшаться. Ты думаешь, почему Михаил Васильевич все это рассказывает при тебе? Не только из-за того, что ты направляешься в свой корпус и вскоре непосредственно окажешься в боевых порядках Юго-Западного фронта. Знание стратегического положения в масштабах всего театра военных действий не обязательно для командира корпуса. А вот для командующего кавалерией всей армии это необходимо. Я принял решение назначить великого князя Михаила Александровича генерал-инспектором кавалерии.

Наверное, мое лицо выразило крайнюю степень удивления, так как Николай II, разъясняя свои слова, добавил:

– Так нужно для государства Российского. Ты стал в последнее время популярен среди нижних чинов и офицеров. А как ты знаешь, боеспособность частей падает. И уже не за каждым офицером солдаты пойдут в бой. А твоим распоряжениям люди будут подчиняться. Мы обязаны хотя бы наши мобильные части сделать управляемыми и боеспособными.

У меня автоматически вырвалось:

– А как же мой корпус? Да и вообще я не способен к штабной работе. А генерал-инспектор должен находиться в ставке и отсюда координировать и инспектировать действия кавалерии. Сейчас, когда австрийцы и германцы начали контратаковать, я просто обязан находиться в своем корпусе.

– Вот и договорились! Ты поедешь в свой корпус и примешь участие в отражении контратак, а когда противник выдохнется, вернешься в ставку и займешься всей кавалерией. Через месяц я тебя жду. Думаю, к этому времени и противник успокоится, и ты подберешь вместо себя командира Второго кавалерийского корпуса.

После того что я испытал, когда подумал, что Николай II хочет передать Михаилу Александровичу корону, присвоение мне звания генерал-инспектора совершенно не пугало. Тем более император обещает это сделать только через месяц. За это время я должен успеть подобрать людей для силовой составляющей нашего с Кацем плана. А то, что я стану командующим всей кавалерией, то это открывает огромное окно возможностей, перебрасывать части в любое место, и даже в столицу Российской империи. Эта мысль в доли секунды пронеслась в голове, и я, вытянувшись прямо около стола, где мы рассматривали карту, гаркнул, как когда-то, будучи сержантом:

– Как прикажешь, мой император!

Николай II от неожиданности тоже выпрямился (впрочем, как и генерал Алексеев), потом улыбнулся и предложил:

– Ну что, господа, тогда давайте чай пить. За чашкой чая Михаил Васильевич и расскажет нам, какие задачи нужно решать начальнику кавалерии. Он человек военный и знает в тонкостях, с чем ты можешь столкнуться на этом посту.

После этого предложил нам с генералом занимать места у другого, круглого стола, стоящего чуть в отдалении, а сам подошел к двери, открыл ее и отдал кому-то распоряжение принести все для чаепития.

В это время мы с генералом Алексеевым заняли места за указанным столом и начали беседу. Михаил Васильевич был чрезвычайно любезен и предупредителен со мной, но я все равно чувствовал себя очень скованно и настороженно. Еще бы так себя не чувствовать, когда генерал затронул тему, которой я больше всего боялся. Он начал делиться со мной о превратностях судьбы знакомых мне и ему людей. Это Михаилу Александровичу они были старые приятели, а в долговременной памяти великого князя об этих людях не было ничего. Я откровенно поплыл, и чтобы выйти из этого опасного для меня разговора, решил воспользоваться проверенным средством. А именно начал разглагольствовать о новом чудо-оружии. Как раз подошел Николай II, и я начал восторгаться эффектом, который удалось достичь, применяя на испытаниях в Петрограде напалм и ракетные системы «Катюша». Естественно, блефовал – никакие испытания мы с Кацем еще не проводили. Ведь еще не было в помине ни напалма, ни систем залпового огня. Вернее, небольшое количество напалма одна петроградская химическая фабрика уже изготовила, но его было мало для полноценных испытаний. А с «Катюшами» все было намного хуже – процесс изготовления первой опытной системы залпового огня был мною запущен только перед самым отъездом в ставку. Черт с ним, что поругался немного с директором Путиловского завода, зато был уверен, что через неделю они склепают опытный образец. А вот с ракетами-снарядами была загвоздка – даже не был еще определен завод, способный изготовить небольшую партию таких ракет. Проблемы были с нитроглицериновым порохом. Но Кац обещал решить эту проблему и наладить производство реактивных снарядов.

Фактическое отсутствие новых средств вооружений не помешало мне вдохновенно врать главнокомандующему и его начальнику штаба о перспективах, открывающихся перед Русской армией, когда она начнет применять это чудо-оружие на полях сражений. Посчитав начавшееся чаепитие удобным моментом для продвижения основной задачи посещения ставки, я заявил:

– Образцы нового оружия имеются, я даже видел впечатляющие результаты их испытания, но из-за нехватки средств невозможно запустить в производство эти уникальные и смертоносные виды вооружения. Опять Россия плетется в хвосте мирового прогресса. Хотя это именно русский инженер создал напалм и разработал «Катюшу».

Николай II, внимательно слушавший мою речь, заметил:

– Так есть же определенный регламент для принятия на вооружение новых образцов. Их должны оценить опытные специалисты, а потом после испытаний направить свои предложения в артиллерийский комитет. Если испытания будут действительно ошеломляющими, то деньги на производство этого вооружения обязательно найдутся.

– Стандартная процедура годится для мирного времени, а сейчас все решает быстрота и нестандартность действий. Промедлим, окажемся на обочине истории. В этой войне победит тот, кто будет смело внедрять новинки, против которых у противника нет средства противодействия. А напалм и «Катюши» на сегодняшний день это совершенное оружие, и даже хорошо обученный германский солдат не сможет им противостоять. Когда русская армии будет оснащена этим оружием, она легко сметет даже глубокоэшелонированную оборону и выйдет на оперативный простор. Где смогут показать себя казаки, с их традиционными шашками и пиками. Весь генералитет германского генштаба будет трястись, когда русская армия пойдет в атаку. Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург от испуга проглотит свой монокль. Вон 15 сентября англичане применили новинку в жутких боях на реке Сомме и добились успеха. Даже в той мясорубке они смогли продвинуться в глубь обороны на пять километров, причем потери в наступательной операции оказались в двадцать раз меньше обычных. А все почему? Да просто джентльмены действовали, а не забивали себе голову соблюдением регламента. У какой-то умной головы возникла идея сухопутного броненосца, вот англичане, не мороча себе голову, поставили железные ящики на гусеницы, назвали эту конструкцию танком и бросили в бой. Из сорока девяти сухопутных броненосцев, имевшихся в наличии, только восемнадцать танков не вышло из строя по техническим причинам, но они прорвали оборону немцев. Вот как действуют победители.

Мою пламенную, залихватскую речь остановило покашливание генерала Алексеева. Я замолчал и взглянул на генерала – вдруг старик подавился чаем и ему нужна помощь. Но это была уловка опытного штабиста, чтобы тормознуть великого князя и высказать свое мнение. Как только я остановился и взглянул на Алексеева, Михаил Васильевич сразу же заявил:

– По информации, которой я обладаю, танки англичане начали разрабатывать давно и появление бронированных монстров это не спонтанный взрыв их технического гения. Английские инженеры разработали несколько моделей танков, лучшую из них Mk.1 начала производить их промышленность. Французы, впрочем, как и немцы, работают над подобной техникой, и вскоре их танки появятся на полях сражения.

Прозвучавший в словах генерала Алексеева здоровый скептицизм меня не смутил, и я продолжил гнуть свою линию, заявив:

– Вот видите, скоро и у Германии появятся танки, а что мы сможем противопоставить им? Штыками, пулеметами или даже осколочными трехдюймовыми снарядами этих бронированных монстров не остановить. А допустим, бутылка, наполненная напалмом, способна это сделать. Температура горения этого вещества тысяча градусов, и напалм способен прожечь броню наползающих на окоп немецких танков. Главное, чтобы солдаты были подготовлены и не разбежались при приближении бронированных монстров. Так что нам срочно нужно налаживать изготовление напалма и производство систем залпового огня – «Катюш».

Николая II информация о новом оружии заинтересовала и именно с точки зрения борьбы с новой напастью XX века – танками. Видно, он уже думал, что может противопоставить русская армия Германии, если та сможет начать производство танков. И как я понял, исходя именно из этой логики, он задал вопрос:

– Миша, ну с напалмом, предположим, все ясно. Но вот эти самые «Катюши», их-то как можно использовать против танковых атак? Ты же сам сказал, что трехдюймовые снаряды малоэффективны против танков?

– Нет, если, конечно, наводчик хороший и в состоянии прямой наводкой попасть в движущуюся мишень, то он и осколочным трехдюймовым снарядом сможет поразить танк, но где же взять таких артиллеристов. А «Катюша» бьет по площади залпом из шестнадцати реактивных снарядов, калибром гораздо больше, чем у трехдюймовки. Эти снаряды можно начинить напалмом – тогда на площади нескольких десятин будет все выжжено. Эффективны и осколочно-фугасные снаряды. При необходимости можно использовать и реактивные снаряды с отравляющим газом. Основой для залповой установки служит автомобиль довольно большой грузоподъемности. В России таких не производится, но это не беда, я в целом договорился с американским послом о поставках таких автомобилей. Машина позволяет боевому комплексу быстро менять позиции после произведенного залпа. Направляющие для ракет располагаются вдоль автомобиля. За один залп (примерно десять секунд) «Катюша» выстреливает шестнадцать снарядов, дальность стрельбы почти шесть верст. То есть если разведка донесла, что на каком-то участке фронта готовится танковая атака, то можно подъехать, сделать несколько залпов по месту сосредоточения танков, а затем направиться на другой участок фронта, чтобы затыкать дырку там.

– Хм… рисуешь прямо-таки сказочные возможности по этим новым видам вооружения!

– Так они и есть сказочные! Немцы это поняли и решили любым способом не допустить, чтобы русские обладали этим оружием. Я напрямую связываю череду покушений на меня с тем, что пытаюсь продвинуть это новое оружие. Немецкая разведка узнала о его создании, а также и о том, что локомотивом, который двигает в производство новое оружие, является великий князь, и решила его устранить. Насколько немцы посчитали опасным, что это оружие попадет в Русскую армию, можно судить по тем силам, которые они привлекли к устранению великого князя. Для этой задачи германским генштабом были привлечены все резервы, которые в большой тайне были накоплены в российской столице. Даже специально обученный батальон финских егерей, который предназначался для дестабилизации обстановки в Петрограде в нужный момент, был привлечен для устранения всего лишь одного человека. Вот как оценивают это оружие немцы, а у нас даже не нашлось государственных денег на его производство. Я отдал все деньги, какие у меня были, на разработку напалма и «Катюш», а вот на их производство средств уже нет.

Николай II, обращаясь уже к генералу Алексееву, распорядился:

– Михаил Васильевич, подготовьте сегодня же письмо военному министру Шуваеву с моим поручением срочно заняться производством напалма и систем залпового огня «Катюша».

Обращаясь уже ко мне, император спросил:

– Где Шуваеву получить нужную для производства этого оружия документацию? И все-таки неплохо было бы, чтобы был акт испытаний, подписанный специалистами, а не только твои слова.

– Вся документация находится в Петрограде у моего секретаря Джонсона. Он является и специалистом по этому оружию. К сожалению, изобретатель этого чуда-оружия погиб при взрыве ракетного снаряда «Катюши». Погибли и два разработчика системы залпового огня. Только Джонсону, который стоял у истоков этих разработок, удалось выжить. Теперь Джонсон, пожалуй, единственный, кто знает технологию производства напалма и ракетных снарядов к системам залпового огня. Вот к нему пускай и обращается Шуваев. Одной из петроградских фабрик уже налажен выпуск напалма, но количество выпущенной адской смеси смехотворно – нет государственного заказа. На Путиловском заводе, на базе американского грузовика «Студебеккер», собирают систему залпового огня. Но это всё – только на это хватило средств, которые мне удалось собрать у истинных патриотов.

– Все понятно, актов испытаний этого оружия нет! Ну что же, поверю великому князю, который уверен в эффективности этого нового оружия. Михаил Васильевич, пускай Шуваев обращается за документацией и консультациями по напалму и «Катюшам» к секретарю великого князя Михаила Александровича. И сроки исполнения этого поручения поставьте в этом письме.

Обращаясь опять ко мне, Николай II спросил:

– Миша, по-твоему, сколько времени потребуется нашим военным заводам, чтобы освоить производство этих новых видов вооружения?

– Думаю, что немного. Да оно уже, можно сказать, производится. Дело за малым, за заказами от Военного министерства, которое будет подкреплено деньгами. Значительные партии напалма и дивизиона два «Катюш», думаю, можно будет произвести к Рождеству. Задержка может произойти только в одном случае, если американцы не поставят грузовики. Хотя посол США обещал, что автомобили прибудут в незамерзающий порт основанного недавно города Романов-на-Мурмане[2] в ноябре – декабре, но он все это связал с оформлением кредита России. Мои гарантии, подкрепленные письмом Госдумы за подписью Родзянко, посол принял, но намекнул, что неплохо бы иметь гарантии государства, завизированные императором.

– Хорошо, я дам американцам такие гарантии. Какие еще имеются препятствия для скорейшего начала выпуска новых видов вооружения?

– Нужна отлаженная система безопасности. Коли немцы всерьез взялись за противодействие тому, чтобы новое оружие не появилось в Русской армии, то от них можно ожидать любых диверсий. Я купил землю недалеко от Петрограда, чтобы разместить там исследовательскую лабораторию и склады для хранения напалма и ракетных снарядов. После недавних попыток меня устранить я серьезно задумался о надежной охране этого объекта. Солдатам, впрочем, как и офицерам Петроградского гарнизона, после недавнего мятежа батальона латышских стрелков, доверять охрану такого важного объекта опасно. Разрешите передислоцировать в Петроград надежное подразделение из моего корпуса. Охраняя стратегические объекты в столичном регионе, это подразделение окажется гораздо полезнее, чем на фронте. Сохранность стратегических запасов позволит Русской армии где-то к лету перейти в решительное наступление. Позиции немцев и австрийцев мы будем уже заливать не кровью русских солдат, а напалмом. И пробивать коридоры в позициях противника, для ввода кавалерийских частей, не тупыми атаками на пулеметы, а залпами «Катюш».

Николай II, внимательно все это выслушавший, согласно кивнул головой и, обращаясь к генералу Алексееву, распорядился:

– Михаил Васильевич, кроме моего поручения Шуваеву, сегодня же подготовьте приказ командиру Второго кавалерийского корпуса великому князю Михаилу Александровичу направить в Петроград… – Император, глянув на меня, спросил: – Миша, какое подразделение своего корпуса ты хочешь направить на охрану объектов в Петрограде?

На секунду задумавшись, я ответил:

– Пару эскадронов всадников из Туземной дивизии, пластунов казацкой дивизии и батальон из Осетинской бригады.

– Хорошо! Михаил Васильевич, в приказе напишете – сводный полк, для выполнения особого задания. Теперь-то все, Миша?

– Так точно! Единственное, нужно предупредить начальника Петроградского гарнизона генерала Хабалова, что в окрестности столицы прибывают воинские контингенты, которые будут ему не подконтрольны. Их задача – охранять секретные объекты, вход на которые запрещен, даже с пропуском, выданным штабом Петроградского гарнизона. Огонь будет открываться по любому, кто несанкционированно оказался на территории охраняемых объектов.

– Вон как строго! Ну что же, Михаил Васильевич, подготовьте и такое письмо тоже. Как мы уже говорили, в связи с обострением ситуации на Юго-Западном фронте, великий князь Михаил Александрович выезжает в свой корпус сегодня ночью. Поэтому приказ о передислокации сводного полка Второго кавалерийского корпуса нужно подготовить как можно быстрее. Чтобы Михаил Александрович передал его генералу Брусилову сразу же, как доберется до штаба фронта. Так что, господин генерал, идите, готовьте приказ, а мы пока с братом поговорим о жизни.

Когда генерал Алексеев вышел, Николай II, глянув на меня как-то по-доброму, заявил:

– Миша, ты меня удивляешь! Как будто в Петрограде тебя подменили. Из рубаки и безответственного человека превратился в предусмотрительного и осторожного генерала. Который думает не только о предстоящей атаке, но и планирует свои дальнейшие действия. Если прямо сказать, то ты нынешний нравишься мне больше. Только я все не пойму, как тебе за столь короткое время удалось так измениться – можно сказать, повзрослеть?

– Да я и сам не пойму – вроде бы все было так легко и просто, а вот после того, как на меня совершили первое покушение и здоровый как слон террорист заехал пудовым кулачищем по физиономии великого князя, все изменилось. Морок великого князя ушел, и я почувствовал себя обычным человеком, которого могут побить, обмануть и даже убить. Вот и пришлось перестроить всю свою психику.

– Хм… а отношение к своему венчанию на особе не королевской крови, а на дочери адвоката, к тому же дважды разведенной, ты тоже пересмотрел?

– Ну, это дело давнее, да и сын у нас! Поздно пересматривать.

– Как, кстати, поживает Георгий, не болеет?

– Он сейчас с воспитателем в Крыму и вроде бы там все нормально.

– Да, Крым… в самые тяжелые минуты я вспоминаю, как счастливо проживал в Ливадии. Когда был молодым, именно в Ялту мечтал перенести столицу из промозглого Петербурга. Море, флот, торговля, близость европейских границ… Но не решился, разумеется. А какой там чудный портвейн!

Эти слова послужили для меня как команда – я вскочил с кресла, в котором сидел, подошел к банкетке, где стоял, прислоненный к ножке, мой портфель, и с возгласом: «Вот она, амброзия!» – вытащил оттуда обе бутылки портвейна. Николай II усмехнулся, но ничего не говоря, вытащил из ящика письменного стола плитку шоколада и начал ее ломать. Ну что же, я понял это как поощрительный знак императора и начал сервировать поляну для нашего загула. А именно поставил на середину письменного стола бутылки, а рядом с ними стаканы, которые раньше стояли у графина с водой. Организовал и закуску – ополовинив большую вазу с яблоками. Но одобрительный возглас от императора я заслужил, когда достал из кармана галифе свой швейцарский складной перочинный ножик и выдвинул оттуда штопор. После этого я легко вскрыл бутылку и наполнил стаканы. И началось застолье двух братьев с душевными разговорами о будущем, ну и о настоящем тоже.

Глава 7

Проснулся я под перестук колес и с ощущением того, что ты находишься где-то в преддверии ада – качало, голова болела, во рту ощущение, что туда нагадила стая бродячих кошек. От мысли, что пива-то нет, в душе начинала подниматься паника. Но ее заглушил рассудок, который начал представлять, как крепким чаем промывается пересохшее горло. А мысль, что в чай можно добавить и коньячок, привело сознание в работоспособное состояние. Можно было вставать и начинать приводить тело в такое же состояние. Все-таки хорошо, что я попал в тело великого князя, а не какого-то простолюдина. И мог пользоваться теми привилегиями, которые полагались голубой кости. В данный момент услугами денщика. Он заменял мне и супермаркет, и айфон, и телевизор. Димыч, как пылесос, впитывал все слухи, сплетни и истории, случающиеся с известными людьми, а потом, зачастую со своими комментариями, пересказывал их мне. Так что не беда, что я плохо помню, как оказался в том же купе, в котором приехал в ставку. Дима все расскажет и даже дословно процитирует, что я говорил. А с особым смаком он передаст нецензурные выражения, которые употребил великий князь, когда был немного навеселе. Продумав свои действия по реанимации организма, я, даже не вставая с лежанки, гаркнул:

– Первухин, мать твою, чаю неси!

Только я принял сидячее положение, дверь в купе сдвинулась и в образовавшемся проеме я увидел своего денщика. Но к моему удивлению, он не принес чаю, а в его руке был стакан, наполненный какой-то мутной жидкостью. Улыбаясь, эта рыжая бестия жизнерадостно заявила:

– Самовар сейчас Митька раскочегарит, а пока вот примите народное средство от похмелья.

– Что это еще за гадость? Вон муть какая-то плавает внутри!

– Так это капустный рассол. Мне очень помогает, когда переберу! Правда, не знаю, как он подействует на благородные напитки, которые вы вчерась с самим императором изволили потреблять, но хуже по-любому не станет.

Ну что же, маркетинговый ход Первухина нашел поддержку в моей голове – в своем времени я что-то слышал о лечении похмелья рассолом, хотя ни разу не прибегал к этому средству. Вот в этом времени (так как у меня пива не было) я решил воспользоваться опытом поколений. Взяв у Димы стакан, залпом выпил солено-пряный напиток. Да-а… народный эликсир сотворил чудо – голова прочистилась, жажда и жжение в груди исчезло, появилось желание жить. Начал припоминаться и вчерашний вечер, а главное, в голове раздался ликующий вопль прежнего Мишки: «Ну ты, бродяга, даешь, выжал из Николашки все что только можно!»

Этот внутренний голос заставил меня заняться ревизией оперативной памяти. А чтобы получить больше зацепок, имело смысл обратиться к внешнему источнику. А именно к Первухину, ведь денщик точно знал, как закончился вечер и каким путем я попал в это купе. Узнаю эти детали, глядишь, и вспомню, о чем знает внутренний голос. Вот как все сложно, когда переберешь непривычное для организма вино. А в памяти осталось, что двумя бутылками портвейна, которые я достал из своего портфеля, дело не ограничилось. Николай II, после того как мы их употребили, показал мне свой запас вина, изготовленный по его личному заказу. Вот мы и стали его дегустировать.

Помню, что в процессе дегустации начали говорить о семье императора, и я пытался уговорить брата отправить хотя бы детей в Англию в мой замок под Лондоном. Он отказался. Тогда чтобы убедить Николая II, рассказал ему, что ряд великих князей встали в оппозицию к царствующему монарху. Демарш великих князей в Петрограде называют «великокняжеская фронда», и некоторые влиятельные депутаты Думы их поддерживают. Общим требованием великих князей стало отстранение от управления страной Григория Распутина и «царицы-немки» и введение «ответственного министерства». Оказывается, император все это знал и готовился под различными предлогами выслать из столицы великих князей Николая Михайловича, Дмитрия Павловича, Андрея и Кирилла Владимировичей.

Помню, тогда мой рассудок, ослабленный портвейном, начал давать сбои. Меня начал мучить вопрос – что же получается, все мои выводы о причинах отречения Николая II неверны? И все мои потуги снять депрессию у императора (о ней мне говорила Наталья) это чушь собачья. Вон знает же Николай II, что его приемный сын копает под императора, и ничего, никакой трагедии в этом не видит. Тогда я решил обострить эту тему, заявив:

– В столице ходят слухи, что эта «великокняжеская фронда» решила убить Григория Распутина.

Николай II тут же ответил:

– Да чушь это! Точно такая же чушь, как слух о том, что в спальне у царицы стоит телефон для прямой связи с немецким императором Вильгельмом. К тому же святой старец – провидец и не допустит, чтобы его убили.

– Чушь не чушь, но народ сейчас совсем озверел – Бога забыл, поэтому все-таки стоит вывезти Сибирского старца из Петрограда. И лучше всего ближе к тебе – в Могилев. Здесь посланцы темных сил не решатся на него напасть. Может быть, ты и прав, что великие князья об этом больше говорят, а на самом деле ни у кого из них рука не поднимется на провидца, но в смерти Распутина заинтересована Англия. А вот у агента МИ-6 рука на Божьего человека очень даже поднимется.

– Да какого рожна Англии нужна смерть Распутина? Что, разве он занимает какой-нибудь государственный пост? Божий человек, он и есть Божий человек!

– Не скажи! Влиянием он пользуется громадным, и прежде всего на твою супругу Александру Федоровну. Григорий Распутин стал флагом противников продолжения войны. Вот Англия и боится, что Распутин уговорит тебя на заключение сепаратного мира с Германией.

– Если, как ты говоришь, в устранении Распутина заинтересована Англия, то кто помешает агентам МИ-6 устроить это преступление здесь, в Могилеве? Англичан при ставке полно и наверняка кто-нибудь из них является агентом британской разведки. Нет, Григорий ценен для меня именно в Петрограде, чтобы он легко мог добраться до Царского Села. Только святой старец в состоянии снять болевые приступы у цесаревича Алексея, моего сына. Конечно, лечащий врач наследника Федоров очень хорош, но когда происходит обострение, только Распутин снимает боли и благотворно действует на Алексея.

Мне стало ясно, что разговор на эту тему может повредить доверительному отношению ко мне Николая II. Но отменять сложившийся в голове план по спасению Распутина я не хотел, поэтому решил воздействовать на императора другим методом. А именно начал рассказывать об очень неспокойной обстановке в столице. Об озлобленности как рабочих, получающих практически ту же зарплату, что и до войны, хотя цены на продукты возросли практически на треть, так и размещенных в Петрограде солдат. Бытовые условия их проживания были ужасны – 160 тысяч солдат жили в казармах, рассчитанных на 20 тысяч. Хватало и обиженных жизнью интеллигентов. И всю эту массу недовольных подзуживали враги империи. А в их среде Распутин считался приближенным к императору, и провокаторы могут натравить на него, например, разложившихся солдат. Перед толпой вооруженных и озверевших от скотской жизни солдат даже святой старец будет бессилен.

Моя речь оказала на Николая II некоторое воздействие, он задумался и, наверное, почти через минуту ответил:

– По-любому, в ближайшее время я не могу убрать Распутина из Петрограда. Один лечащий врач Федоров не справится с обострившейся у Алексея болезнью. Вот когда наследнику станет легче, я и приглашу святого старца сюда, в Могилев. Кстати, он сам уже намекал, что хочет посетить ставку, чтобы изгнать оттуда дьявола поражения.

После этих слов император усмехнулся и добавил:

– Что касается интеллигенции, то я испытываю стойкое предубеждение против этих болтунов, нужно приказать Академии наук вычеркнуть это «паршивое» слово из русского языка.

После своеобразной шутки императора в памяти остался только момент прощания с Николаем II. Когда он обнял меня, а затем, отстранив, произнес:

– Ну, Миша, с Богом! Очень многое сейчас зависит от того, сможет ли Юго-Западный фронт успешно отбить контратаки противника. Если мы будем успешно действовать, то это воодушевит итальянцев и румын и заставит задуматься как Турцию, так и Болгарию – стоит ли им воевать с Россией.

Этот эпизод был последний, который я хоть как-то помнил. После него в голове мелькали несвязанные между собой картинки. Вроде кем-то командовал, ругался, с большими трудностями забирался в вагон, материл Первухина, который стаскивал с меня сапоги. Одним словом, вел себя безобразно.

Когда я навел в голове относительный порядок, дверь в купе повторно открылась, и теперь мой денщик появился уже с чаем. Поставив большую фарфоровую чашку с блюдцем на стол, он развернулся, собираясь уходить, но был остановлен моим возгласом:

– Дима, подожди!

Денщик тут же послушно остановился и уставился на меня. В его глазах явно читался вопрос: чего изволите, государь? Для любого человека XXI века такое подобострастие было бы удивительно, по крайней мере, я к такому поведению стоящих ниже рангом людей привыкал достаточно долго. Но, в конце концов, смирился с этим и уже считал это само собой разумеющимся. Вот и в этот раз просто отметил в голове этот факт и, уже ничуть не смущаясь, начал расспрашивать Первухина, что же происходило после того, как я вышел от императора. На секунду задумавшись, тот ответил:

– Вы вышли после посещения императора с генералом, который вас поддерживал, скомандовали занимать места в какой-то «антилопе гну» и двигать грузить ее обратно на платформу. После чего сели в автомобиль генерала и уехали. Мы долго думали и спорили, что же это такое «антилопа гну». Потом господин прапорщик, догадался, что «антилопа гну» это «Форд», и мы, забравшись туда, поехали к нашим вагонам. Только начали грузить «Форд» на платформу, как подъехал генеральский автомобиль, оттуда вышли вы и начали ругаться за нашу нерасторопность. Сначала ругались понятными словами, а потом по-благородному, назвали всех «чмошниками и лузерами». Затем прибыл бронепоезд, который привез давешнего генерала, вы с ним о чем-то побеседовали, а потом тоже по-благородному попрощались – махнули рукой и крикнули «пока», после чего он сел в автомобиль и уехал. Вы дождались, когда наши вагоны прицепили к бронепоезду, а потом приказали мне проводить ваше высокоблагородие в купе. Уже здесь, когда я снял с вас сапоги, велели будить великого князя, только когда будем подъезжать к Бердичеву. Я доложил о вашем приказании их благородию, господину прапорщику, но из всей спецгруппы никто не знал, где находится этот Бердичев. Вот когда на семафоре мы остановились, он направился на бронепоезд, чтобы не пропустить момента, когда мы будем приближаться к этому Бердичеву.

Рассказав это, Первухин замолчал, ожидая реакции государя на свои слова, при этом нервно теребя полу своей гимнастерки. А я, внутренне матеря себя, думал, что вот опять вылез наружу Мишка из XXI века. При этом все тараканы в моей голове вылезли из своих щелей и аплодировали стоя на все мои тупые действия и слова. Если прямо сказать, хотелось громко выругать себя матом. Чтобы не сорваться, я выпроводил денщика из купе и только потом дал себе волю. Но, правда, матерился шепотом.

Успокоил меня стакан чая. Когда его выпил, в голове начали копошиться хоть какие-то мысли с зачатками логики. Вся мыслительная деятельность сосредоточилась на реконструкции вчерашних ночных действий и дум великого князя. Восстановление воспоминаний о вчерашней ночи строилось на факте, что я куда-то еду, и на рассказе денщика. Первухин упомянул Бердичев, а в этом городе дислоцировался штаб Юго-Западного фронта. Значит, с императором я договорился, что мне нужно явиться туда. Сразу же вспомнился приказ, который подписал Николай II, о передислокации сводного полка 2-го кавалерийского корпуса в Петроград. Мне нужно было вручить его командующему Юго-Западного фронта генералу Брусилову лично в руки. И дать ему пояснение, почему ставка в такое напряженное время изымает у него целый полк. Чтобы проверить истинность этого воспоминания, я взял портфель, так и оставленный мной после вчерашнего у стола. Там действительно, в бумажной папке, лежал приказ, подписанный Николаем II. Я задумался, и не над тем, что происходило ночью, а над тем, каким образом я буду обосновывать приказ, ослабляющий 2-й кавалерийский корпус. Ничего умного в голову не приходило. Тогда мне пришло в голову ничего не обосновывать, а заявить, что взамен сводного полка ставка усиливает Юго-Западный фронт мощнейшим шестиорудийным бронепоездом. Возглас внутреннего голоса, что это же плановое усиление фронта, я проигнорировал. Может быть, это и плановая акция, и Брусилов знал об этом заранее, но он же не ведает мыслей императора. Может быть, тот и хотел, усилив Юго-Западный фронт бронепоездом, изъять у него кавалерийский полк.

Разобравшись с тем, куда еду и как буду себя вести в штабе Юго-Западного фронта, я начал вспоминать, с каким же генералом поехал к бронепоезду. Несомненно, это должен быть весьма высокопоставленный человек, который имел право направить бронепоезд на определенный участок фронта. Кто же это был? Наверняка это был не Алексеев, с ним бы я в любой степени подпития не смог бы прощаться столь фамильярно – взмахом руки и словом «пока». Мои усилия не пропали даром, я вспомнил генерала, которого мне представил Николай II. Именно с ним я вышел из кабинета императора. Это был дежурный генерал при Верховном главнокомандующем – Кондзеровский. Уф… я с облегчением вздохнул, решив эту шараду. Теперь, можно сказать, вспомнил все значимые моменты вчерашнего вечера. Можно и делом заняться – а дело было одно, написать шифрованное письмо Кацу. Мы с ним договорились, что я обязательно отпишусь после того, как встречусь с Николаем II. Вот этим делом я и занялся, предварительно приказав Первухину принести еще чаю.

Мое занятие заняло довольно много времени, но хотя я и боялся, что не успею все написать и зашифровать до того, как мы доберемся до Бердичева, но реальность дала это сделать. Мы все ехали и ехали, вернее больше стояли на каких-то полустанках, чем двигались. Не зря Родзянко ругал железные дороги, движение было организовано безобразно. Я тоже к вечеру начал про себя материть железнодорожное начальство. Прапорщик Хватов, давно вернувшийся из штабного вагона бронепоезда, когда докладывал мне, сказал, что штабс-капитан не может даже приблизительно ответить, когда мы прибудем в Бердичев. Плюнув на это мучительное ожидание, я, перекусив тем, что припас Первухин, опять завалился спать.

Когда проснулся, мы еще ехали, а на улице между тем уже начинало светлеть. Когда пошел умываться, мы остановились на каком-то перегоне. Завтракал уже под стук колес. А когда потребовал у Первухина подать еще чаю, бронепоезд опять встал вблизи какой-то станции. Тут я уже не выдержал, не дождавшись денщика с чаем, вскочил и быстрым шагом направился в тамбур. Решил узнать у собравшихся невдалеке от железнодорожной насыпи зевак, рассматривающих бронепоезд, какая это станция и далеко ли до Бердичева. Рядом с вагоном находилась ватага пацанов. Конечно, сомнительно было, что они знают, как далеко находится Бердичев, но я все равно решил их спросить. Выбираться из вагона и идти к стоящим в отдалении взрослым людям совершенно не хотелось. Вот я и крикнул ребятам, чтобы они подошли поближе, а когда подошли, я удивился тому, что они сказали. Оказывается, это была окраина Бердичева, а штаб находится в двух верстах от этого места у реки Гнило-пять. Все знали пацаны, за это и получили гривенник, который я кинул самому старшему мальчишке. Это послужило как бы сигналом машинисту, и бронепоезд тронулся. А я направился в свое купе – нужно было облачаться в форму и готовиться к встрече с командующим Юго-Западным фронтом генералом Брусиловым.

После того как переоделся в полевую генеральскую форму, еще раз решил просмотреть материалы, собранные на Брусилова, в бундовской папке, которая уже не раз помогала выбрать линию поведения при встрече с самыми крупными деятелями этого времени. По крайней мере, позволяла не выглядеть полным профаном и поддерживать разговор на интересующую людей тему. На Брусилова материалов у бундовцев было очень мало, видно собирались материалы еще до того, как он стал широко известным. И, пожалуй, самым популярным генералом Российской империи.

Вот что было написано о командующем Юго-Западного фронта – характер у генерала Брусилова непростой. Он очень прям и суров в оценках, часто обижает коллег резкими отзывами и суждениями. Педантичен и требует от других предельной точности и конкретности. Мягкость и деликатность к его достоинствам не относятся. Брусилов не стесняется докладывать о просчетах своих прямых командиров вышестоящему начальству, за что многие генералы его считают интриганом и карьеристом. С начальством, в особенности из монаршей семьи, он учтив, по мнению некоторых, даже подобострастен. По этому поводу приводится выдержка из письма протопресвитера русской императорской армии Г. И. Шавельского. «Когда великий князь Николай Николаевич, только что на маневрах разнесший Брусилова (тогда начальника 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии), за завтраком обратился к нему с ласковым словом, то Брусилов схватил руку великого князя и поцеловал ее. То же проделал он, когда в апреле 1916 года под Перемышлем государь поздравил его генерал-адъютантом». Честолюбия у Брусилова в избытке, что свойственно всем настоящим карьерным офицерам.

То, что Брусилов учтив с представителями монаршей семьи, меня очень даже устраивало. По крайней мере, не будет относиться ко мне как к мальчику для битья, когда я ему предъявлю приказ об откомандировании в Петроград сводного полка 2-го кавалерийского корпуса. А вот то, что Брусилов отличный кавалерист, меня пугало. Не дай бог заведет разговор о кавалерии, и тогда я поплыву, как куча дерьма. И не только в теории действий кавалерии, но и умении верховой езды. Можно сказать, из-за этого и пошел заниматься джигитовкой в Петроградский конный клуб. Знание тактических действий кавалерии для великого князя не так уж и обязательны, но сидеть в седле он был обязан. Конечно, что я занимался джигитовкой, это громко сказано, но, по крайней мере, хоть как-то восстановил навыки великого князя к верховой езде. Когда обучался в манеже, мне все время казалось, что я был худшим из наездников, но, однако, с лошади не падал. А пошел туда после разговора с Натальей, которая передала рассказ одного полковника, который заглянул в ее салон. До этого он побывал в штабе Юго-Западного фронта и много чего плел о чудачествах Брусилова. А так как Брусилов был и мой непосредственный начальник, я со вниманием выслушал светские сплетни про него. Так вот Брусилов не признавал людей, не умеющих обращаться с лошадью. Он организовал прозванные офицерами курсы «Лошадиной академией Брусилова». Она была известна своей строгой подготовкой и дисциплиной. Его подчиненные умели всё: начиная от манежа, заканчивая парфорсной охотой – погоней за зверем, когда группа всадников загоняет животное в условиях пересеченной местности. Брусилов добился внедрения этого нововведения повсеместно в русской кавалерии. Кроме того, он добился того, что офицеры-генштабисты, служившие в кавалерийских частях, должны были пройти практическую переподготовку в возглавляемой им школе. Некоторые изрядно попортили себе карьеру в результате этого обучения. Сам Брусилов в вопросах кавалерии был непреклонен. Узнав эту информацию, я и пошел восстанавливать навыки кавалериста. Это, конечно, было нужно и у себя в корпусе, но больше я это делал, чтобы выглядеть легитимным в глазах начальства.

Все эти мысли роились у меня в голове, не в купе – оттуда я уже вышел, а на улице, когда выбрался из вагона, и стоя рядом с командиром бронепоезда, наблюдал процесс снятия «Форда» с платформы. Штабс-капитан Овчинников покинул свой штабной вагон, конечно, не для того, чтобы наблюдать, как происходят такелажные работы, он просто ожидал появления представителя штаба фронта. Вестовой с рапортом о прибытии был уже направлен в штаб, и вскоре должен был появиться офицер с дальнейшими приказами для командира бронепоезда. О моем прибытии штабс-капитан сообщил в штаб, так что я тоже ждал появления офицера. Конечно, не для получения приказа о дальнейших действиях, а информации, когда можно явиться к командующему фронта с рапортом, что командир 2-го кавалерийского корпуса прибыл после лечения для прохождения дальнейшей службы.

«Форд» уже спустили с платформы, а представителя штаба все не было. Я уже собирался на автомобиле спецгруппы отправиться в штаб Юго-Западного фронта, но как только подозвал к себе прапорщика Хватова, чтобы дать соответствующее распоряжение, появился черный автомобиль. Вышедшего из него генерала я узнал, его образ присутствовал в долговременной памяти великого князя. Это был начальник штаба Юго-Западного фронта генерал Клембовский. Но узнавание произошло не только из-за того, что великий князь с ним встречался, будучи командиром корпуса, нет, он был приятелем Михаила Александровича еще со времен учебы того в Михайловском артиллерийском училище. После начала войны великий князь с ним неоднократно встречался, и даже пару раз устраивалась дегустация шустовского коньяка.

Я сразу же, как узнал приятеля великого князя, направился к нему. Когда шел, напряженно думал, как же мне здороваться со старым знакомым. Проблема решилась сама собой, Клембовский сам обнял меня, а когда завершил этот ритуал, заявил:

– Миша, я так рад тебя видеть живым и здоровым! После посещения петроградских докторов ты просто расцвел. В глазах появилась уверенность и жажда жизни – узнаю прежнего любителя погулять и задрать у какой-нибудь особы юбку. Настоящий гвардеец – ей-богу! Как там в столице?

– Да ничего хорошего! Люди озлоблены, а тут еще сухой закон! Работягам даже нечем залить свою тоску по сытой жизни. Сидящих по ресторанам купцов ненавидит, пожалуй, весь Петроград. А тут еще социалисты, да и думцы тоже, капают своими речами на мозги простых людей. Давление растет, и взрыв общественного неудовольствия вполне возможен. Я думаю, что если бы не наше успешное наступление, то взрыв в Петрограде уже бы произошел. Как воздух нужны успехи на фронте, а то в тылу все начнет разваливаться.

– Да… дела! А у нас не все так хорошо, как пишется в газетах. После того как ты уехал в Петроград, положение стало хуже. Наступление на Ковель совсем выдохлось. Контратаки австрийцев стали более подготовлены, и к тому же на фронте появились немецкие части. Германцы начали перебрасывать с запада свои хорошо подготовленные дивизии. Я думал, что после того как Румыния 27 августа объявила войну Германии и Австро-Венгрии, она отвлечет силы противника и мы сможем занять Ковель, но получилось все наоборот. Сил у наших «визави» только прибавилось, на нашем направлении начали действовать германские дивизии. Румынию тевтоны запинали и, по последним данным разведки, вскоре займут Бухарест. Румыны молят о помощи, и приходится отвлекать на это наши последние резервы. Для помощи союзнику Россия даже создается новый Румынский фронт. Кстати, твой корпус мы отвели на отдых и пополнение, он сейчас дислоцирован недалеко от Житомира. Ты очень кстати прибыл, вскоре корпус планируем перебросить на фронт, отражать контратаки противника.

После этих слов мой товарищ начал расспрашивать о нападениях на великого князя, произошедших в Петербурге. Хотя все газеты пестрели подробностями героических действий Михаила Александровича во время этих подлых нападений на великого князя, но Клембовскому хотелось узнать подробности именно от меня. Пришлось вкратце рассказать ему об организованном боевым крылом марксистов покушении на брата императора и о сосредоточении в окрестностях Петрограда отрядов финских егерей, сформированных Германией. При этом я пожаловался своему товарищу, что получил, можно сказать, контузию во время схватки с одним из боевиков-марксистов. Врачи ничего серьезного не обнаружили, но я потерял частично память и несколько дней были проблемы с дикцией. Некоторые обороты речи начал строить неправильно. То есть вел разговор согласно плану, разработанному с Кацем. Конечно, я даже не предполагал, что Клембовский был болтуном – это я так пояснял причины, почему речь великого князя несколько изменилась. Прокатывал эту версию, перед тем как предъявить ее офицерам корпуса, которые ежедневно общались с Михаилом Александровичем, до его отъезда в Петроград. С Клембовским все прошло гладко, и я надеялся, что и в корпусе будет так же.

Завершив дружеское общение со мной, начальник штаба превратился в жесткого командира, начавшего отдавать короткие и безапелляционные приказы командиру бронепоезда, штабс-капитану Овчинникову. После того как задачи штабс-капитану были поставлены, Клембовский подошел ко мне и сказал:

– Ну что, Миша, поехали теперь к командующему фронта, он тебя ждет. А вечерком, надеюсь, мы с тобой еще раз встретимся и вспомним молодость. Мне тут привезли шикарное мозельское вино – вполне достойное, чтобы его отведал великий князь.

Приказав прапорщику Хватову рассаживать бойцов спецгруппы в «Форд» и следовать на нем за автомобилем генерала, я направился к ожидавшему меня в кабине Клембовскому. Когда мы тронулись, оглянулся назад. За нами как привязанный катил «Форд» спецгруппы. До штаба фронта было недалеко, но даже за то короткое время, пока мы ехали, Клембовский успел рассказать, что все штабные офицеры зачитываются газетами, где описываются петербургские подвиги великого князя. А еще Клембовский заявил, что командующий фронта тоже читал эти газеты и отзывается обо мне очень хорошо. Так что можно просить у него любые нужные для корпуса ресурсы. Все, что есть на складах Юго-Западного фронта, он мне без всяких проволочек выделит.

Глава 8

Брусилов, как и говорил мне Клембовский, действительно меня ждал и рад был, что командир 2-го кавалерийского корпуса наконец прибыл к месту своей службы. У меня из прочитанных материалов Бунда, из газетных статей и сплетен, которые пересказывала Наталья, командующий Юго-Западным фронтом вызывал ассоциацию с его великим предшественником Александром Васильевичем Суворовым. Тот также был потомственным военным и тоже не мыслил иной карьеры. Похожи они были даже внешне – оба невысокие, худощавые и подтянутые, жилистые и выносливые. И Суворов, и Брусилов были исключительно требовательны к подчиненным, не чурались жестких дисциплинарных мер, в то же время были любимы солдатами, которые шли за них в огонь и в воду. Оба новаторы в военном деле, не стеснялись смело «ломать стереотипы», брать на себя ответственность. Честолюбия у них было в избытке, что свойственно всем настоящим карьерным офицерам. И нелепые на первый взгляд поступки тоже присущи были обоим.

Пока Брусилов мне что-то говорил, я думал о его военном гении. План наступления, который был стратегическим новшеством для этого времени, заключался в том, чтобы произвести по одному прорыву на фронте в четырех частях своей армии. До этого, как говорится, «били клином» – вели наступление всеми силами по одной линии. Такого варианта операции придерживался Алексеев и сам Николай II. О «Луцком прорыве» (в прессе названом Брусиловским) Клембовский мне рассказывал, что вечером 21 мая, перед самым наступлением, Алексеев пригласил Брусилова к себе и передал, что несколько сомневается в успехе активных действий фронта. Это сомнение вызвано вследствие необычного способа, которым он его предпринимает. То есть атаки противника одновременно во многих местах, вместо одного удара всеми собранными силами и всей артиллерией, которая распределена по армиям. Алексеев сказал, что сам царь желает временно отложить атаку, дабы устроить лишь один ударный участок. На отказ Брусилова Алексеев ответил, что Николай II уже лег спать и будить его ему неудобно, и он просит командующего фронта подумать.

Из беседы с царем я понял, что он не очень хорошо относился к Брусилову. А если точнее сказать, Николай II его не любил и терпел только из-за государственных интересов. Слишком тот как военачальник был хорош. А вот мне Брусилов понравился, и именно своим профессионализмом. Не сюсюкал со мной, как с братом императора, а конкретно и ясно ставил задачу командиру корпуса. А когда служебный разговор закончился, он очень естественно переключился на газетные статьи о моих действиях в Петербурге. В отличие от многих должностных лиц, которым я рассказывал о финских егерях в столичном регионе, Брусилов отнесся к этому очень серьезно. Мы начали обсуждать вопрос – как бороться с такими подарками Германии. Тогда и возникла тема организации наших партизанских групп. По-видимому, Брусилов напряженно думал, как противодействовать контратакам противника, когда резервов практически нет, а стойкость войск при обороне неуклонно падала. Мой рассказ о финских егерях и о крайней опасности для напичканной войсками столицы направил его мысли на применение таких же методов для тылов противника. Я с Брусиловым согласился, что, введя в тыл начавшего наступление противника пускай и небольшое подразделение, можно сорвать даже тщательно подготовленную операцию. Целая дивизия в жесткой обороне не сделает то, что способен натворить в тылу противника всего лишь один эскадрон «Дикой» дивизии. Вся сложность заключалась в том, как забросить в тылы противника наши рейдовые группы. Вот это мы и начали обсуждать.

Я выдвинул идею, что при настойчивых атаках противника нашим передовым армейским частям не нужно вставать в жесткую оборону. Лучше отступить на заранее подготовленные позиции. Неприятель будет преследовать и наседать на отступающие русские подразделения, и, несомненно, в его боевых порядках появятся разрывы. Вот через эти щели в построении вражеских войск и должна проникнуть в тылы противника наша партизанская группа. Оказавшись в тылу у неприятеля, рейдовая группа, прежде всего, должна действовать на тыловых коммуникациях врага, нападать на штабы и склады противника, создавать хаос и распространять панику. При этом не нужно вступать в схватку с боеспособными подразделениями противника. Лучше применять тактику комариных укусов – укусил и отлетел, потом снова цапнул, но уже в другом месте.

Брусилов ненадолго задумался, а потом ответил:

– Идея интересная, но она требует хороших исполнителей. Где мы сейчас можем найти обученных солдат, чтобы сформировать такие подразделения? А рисковых и инициативных офицеров с железными нервами тоже практически нет.

На это замечание я ответил:

– Да любой эскадрон Туземной дивизии справится с этим делом. У моих джигитов в крови действовать самостоятельно, небольшими отрядами. Их предки всю историю так воевали – укусят, вырвут кусок добычи и в горы. Если они будут действовать так, как заложено у них с детства, то паника в тылах противника точно обеспечена. Помните, как действовал Ингушский полк, когда дивизия Деникина наступала на Луцк. Тогда произошло примерно то, что я сейчас предлагаю. Части 74-й пехотной дивизии штурмовали деревню Езераны и несли большие потери. Бой был страшный, ведь войскам генерала Деникина противостояла одна из лучших германских частей – 20-я Брауншвейгская дивизия, носившая имя «Стальная». Они своими контратаками оттеснили деникинцев и, по-видимому, в боевых порядках немцев образовалась брешь, и полковник Половцев (командовавший штурмом) решил, что теперь настало время действовать коннице, и скомандовал в атаку приданной кавалерии. Этот последний удар по неприятелю, оборонявшемуся в деревне Езераны, и предстояло нанести Ингушскому конному полку полковника Мерчуле. Всадники первой сотни штабс-ротмистра Баранова под убийственным ружейным и пулеметным огнем противника ворвались в Езераны, перескочив через вражеские окопы, которыми была окружена деревня. Бой за Езераны завершился блестящей победой всадников и офицеров Ингушского полка. В тот день было забрано ими в плен 134 немца при одном офицере, заколото свыше 230 и взято 5 тяжелых германских орудий. И тогда всадники действовали не в тылу противника, а на самой что ни на есть передовой, против вышколенных немецких солдат.

– Деникин, Луцк… да, да, вспомнил этот случай! Мне докладывали об этом эпизоде. За то дело я подписал много наградных листов. Дело было славное, и тогда я, помню, спустил на тормозах нарушение собственного приказа о соблюдении секретности. О недопущении передачи сведений о ходе операции в тыл. А такое нарушение ваш полковник Георгий Алексеевич Мерчуле допустил. Он отправил телеграмму о победе. Я даже запомнил текст этой телеграммы, копию которой показал мне полковник Меркулов, отвечающий за соблюдение секретности. Она была адресована начальнику Терской области генерал-лейтенанту Флейшеру. «Я и офицеры Ингушского конного полка, – сообщал Мерчуле, – горды и счастливы довести до сведения вашего превосходительства, и просят передать доблестному ингушскому народу о лихой конной атаке 15-го сего июля. Как горный обвал, обрушились ингуши на германцев и смяли их в грозной битве, усеяв поле сражения, телами убитых врагов, уводя с собой много пленных и взяв массу военной добычи. Славные всадники ингуши встретят ныне праздник Байрам, радостно вспоминая день своего геройского подвига, который навсегда останется в летописях народа, выславшего своих лучших сынов на защиту общей Родины».

Замолчав, Брусилов задумался, наверное, вспоминая прошлые бои частей своего фронта. Потом, посмотрев на меня, ответил на мое предложение:

– Хорошо, Михаил Александрович, я даю свое согласие на рейдовые действия подразделений ваших дивизий. Тем более выхода-то все равно нет, контрудары неизбежны, а локализовать их практически нечем. Ставка забрала у фронта резервы и направила их на усиление создающегося сейчас Румынского фронта. Боюсь, что и Туземную дивизию могут перебросить в Румынию, если дела там будут совсем плохи.

Из высказывания Брусилова мне стала понятна его спокойная реакция на приказ главнокомандующего о переброске сводного полка Туземной дивизии в Петроград. Наверное, командующий фронта уже знал, что у него заберут всю Туземную дивизию, так что возмущаться ее ослаблением он уже не посчитал нужным. Да и мое предложение на действия небольшими силами в тылу врага одобрил, исходя из мысли, что если у него забирают «Дикую» дивизию, так пускай она напоследок хоть как-то поможет фронту. Наверняка он как человек этого времени считал, что конную лаву остановит пулеметный огонь, а если к этому присоединится артиллерия, то потери станут чудовищными и прорыв в тыл врага захлебнется в крови. А пулеметов и артиллерии у австро-германцев было достаточно – гораздо больше, чем в Русской армии. И они были слишком хорошие вояки, чтобы оставить без огневого прикрытия разрывы в своем построении. Мне показалось, что пример атаки Ингушского полка его особо не убедил. А вот на меня, вернее на Михаила Александровича, эта атака ингушей произвела впечатление и заставила размышлять. Не зря факт атаки и кое-какие размышления о действиях кавалерии остались в долговременной памяти великого князя. Так как это были единственные знания по тактике кавалерии, которыми обладал, то их я и стал использовать в своих планах хоть как-то тормознуть немецкую военную машину.

Для меня было понятно, что после летнего отступления в ходе Брусиловского прорыва Австрия и Германия постараются вернуть утраченные территории и сбить наступательный порыв Русской армии. Об этом же говорил и тот небольшой багаж знаний о ходе Первой мировой войны, который я впитал на занятиях в школе XXI века. Нужно было не допустить отступления и больших потерь нашей армии. Если это произойдет, то внутренние деструктивные силы опять поднимут голову и начнут раскачивать основы империи. И в этом примут участие не только явные враги монархии, но даже и патриоты России. Такие, как тот же Гучков, князь Львов, Родзянко. Они искренне уверены, что все проблемы заключаются в Николае II. Будет другой монарх, а еще лучше Правительство народного доверия, и все наладится. Но как говорится – хотят как лучше, а получится как всегда. Я это знал, вот и выдумывал способы имеющимися силами не допустить ухудшения положения, хотя бы на Юго-Западном фронте. Мне, конечно, было понятно, что чтобы не допустить просадки фронта, нужны резервы и более-менее нормальное материально-техническое снабжение, да много чего нужно для успешного отражения атак неприятеля, но всего этого не было. Даже дисциплина в тылу и то хромала, особенно на железнодорожном транспорте. Что тут делать? Кидаться отлаживать гнилую систему? Бессмысленно, да и не успеть даже ее немного улучшить – через несколько месяцев, если положение на фронте не изменится, обязательно грянет череда революций, и история пойдет тем же путем. Конечно, можно ждать, когда появится новое оружие, которое мы с Кацем пытаемся внедрить в эту реальность. Но это не выход. Во-первых, даже опытный образец «Катюши» еще не изготовлен, а напалма произведено лишь несколько килограммов. Так что появление небольшого количества нового оружия можно ожидать как раз к началу февральской революции. А первый дивизион «Катюш» по закону подлости будет сформирован как раз к октябрьской революции 1917 года. И всё, можно готовиться к поездке в Пермь. Вот я судорожно и пытался найти доступные сейчас методы противодействия предстоящим в скором времени атакам переброшенных с запада свежих германских частей.

Успех Ингушского полка в атаке на «Стальную» дивизию немцев показал мне, что надеяться нужно не только на новое оружие, но и на собственных всадников. Вот так и родился план, который я доложил Брусилову – атака конной лавы во фланг контратакующему противнику. И цель этой атаки – не остановить конкретный полк или дивизию, а прорыв в глубокие тылы неприятеля. Этим, я считал, снимутся опасения Брусилова, что такая безрассудная кавалерийская атака захлебнется в результате пулеметного и артиллерийского огня. Немцы опытные вояки, и, несомненно, у них будут на флангах пулеметы, а артиллеристам отдан приказ отсекать фланговые удары русских. Но вот именно что немцы будут ожидать возможность фланговых контратак, направленных на наступающую часть, а мы сделаем ход конем. Не будем влезать в кровавую мясорубку, а направимся в тылы противника. Мои джигиты это могут – молнией проскакать мимо пулеметных гнезд и добраться до жирного мяса тыловиков. Горцы на своих неприхотливых лошадях привыкли скакать по пересеченной местности, и для них не станут преградой перепаханные артиллерией поля и перелески. Примером того, что это возможно, для меня послужила лихая атака Ингушского полка на порядки 20-й Брауншвейгской дивизии немцев. Как всадники, не снижая темпа наступления, перескакивали окопы и воронки и немецкие пулеметчики не успевали поймать в прицел несущихся в атаку джигитов. А пулеметов в боевых порядках «Стальной» дивизии было много, но их обслуга привыкла работать по классическим целям, а молниеносный бросок ингушей, не обращающих внимания на пулеметный огонь, привел их в замешательство. Когда они очухались, было поздно, немцы уже были в пределах досягаемости, пик и шашек лихих кавалеристов.

Пока я размышлял о возможности остановить намечающиеся атаки германских войск кавалерийскими ударами, Брусилов, увлекшись, вспоминал, как тяжело взламывалась оборона австрийских войск. Насколько серьезно противник относился к возможной атаке русских. Глядя на меня, Брусилов вздохнул и произнес:

– Михаил Александрович, вы еще раз проанализируйте возможность кавалерийского удара. Учтите опыт нашего весенне-летнего наступления. А он показывает, что неприятельские позиции были чрезвычайно сильно укреплены. По всему фронту они состояли из не менее трех укрепленных полос на расстоянии друг от друга приблизительно от трех до пяти верст. В свою очередь, каждая полоса состояла из нескольких линий окопов, не менее трех, и в расстоянии одна от другой от ста пятидесяти до трехсот шагов, в зависимости от конфигурации местности. Все окопы были полного профиля, выше роста человека, и везде в изобилии были построены тяжелые блиндажи, убежища, лисьи норы, гнезда для пулеметов, бойницы, козырьки и целая система многочисленных ходов сообщения для связи с тылом. Окопы были сооружены с таким расчетом, чтобы подступы к позициям обстреливались перекрестным ружейным и пулеметным огнем. Такие позиции без помощи тяжелой артиллерии прорвать невозможно. Это у австрийцев, а немцы-то наверняка при контрударах будут стараться на захваченной территории возводить укрепления. И где тогда окажется ваша конная лава?

– Алексей Алексеевич, я, конечно, согласен, что противник, скорее всего, будет ожидать ответных контратак русских подразделений. Но они будут предполагать, что последует ответ на их атаку, а не того, что русские начнут прорываться, имея целью глубокий тыл. На этом мы имеем большой шанс их поймать. Мои джигиты легко преодолеют недавно вырытые окопы и наспех оборудованные пулеметные гнезда и, не задерживаясь, поскачут к более выгодным целям. Надо знать психологию горца, чтобы понять, что даже плотный пулеметный огонь не остановит джигита, когда он знает, что отдает свою жизнь на благое дело. А Российская империя для многих горцев стала благим делом.

– Да… в вашем плане много минусов и допущений, остается надеяться только на то, что противник не станет прорабатывать в штабах каждую свою контратаку. Что у него не будет тесной и непрерывной связи пехоты с артиллерией. И то, что она не успеет произвести тщательную пристрелку по намеченным целям. Как бы то ни было других вариантов обуздать противника у нас нет. Значимые резервы отсутствуют, конечно, кроме 2-го кавалерийского корпуса, но и его ставка может передать в формирующийся Румынский фронт. Так что, господин генерал, действуйте – Бог вам в помощь!

На этом деловая часть беседы закончилась, началось прощупывание меня на предмет встречи с императором. Как я понял из разговора с этим, не побоюсь этого слова «великим» военачальником, того интересовал совершенно приземленный вопрос – отношение к нему царя. В последнее время он чувствовал его холодность и связывал это с отношением к нему императрицы, и это началось еще весной, во время посещения семьей императора Одессы. Брусилов, перебирая листки, лежащие на его письменном столе, рассказывал:

– В течение этих нескольких дней я неизменно завтракал за царским столом, между двумя великими княжнами, но царица к высочайшему столу не выходила, а ела отдельно, и на второй день пребывания в Одессе я был приглашен к ней в ее вагон. Она встретила меня довольно холодно и спросила, готов ли я к переходу в наступление. Я ответил, что еще не вполне, но рассчитываю, что мы в этом году разобьем врага. На это она ничего не ответила, а спросила, когда думаю я перейти в наступление. Я доложил, что мне это пока неизвестно, что это зависит от обстановки, которая быстро меняется, и что такие сведения настолько секретны, что я их и сам не помню. Она, помолчав немного, вручила мне образок св. Николая-чудотворца; последний ее вопрос был: приносят ли ее поезда-склады и поезда-бани какую-либо пользу на фронте? Я ей по совести ответил, что эти поезда приносят громадную пользу и что без этих поездов раненые во многих случаях не могли бы быть своевременно перевязаны, а следовательно, и спасены от смерти. На этом аудиенция и закончилась. В общем, должен признать, что встретила она меня довольно сухо и еще суше со мной простилась.

На этот монолог мой внутренний голос воскликнул: «Ни черта себе. Что же получается, Брусилов не назвал дату наступления и за это попал к императрице в немилость! Может быть, правы те, кто называет царицу немецкой шпионкой? Конечно, чушь, что в спальне царицы стоит телефон прямой связи с Вильгельмом, но кто ее знает, может быть, она курьером отправляет секретные сведения в Берлин? Умные и компетентные люди просто так сплетни не распространяют. Основания для таких страшных подозрений имеются. Раньше же были одно поражение за другим, а как только командующий фронтом сохранил секретность, то начались победы».

Между тем Брусилов, на секунду о чем-то задумавшись, продолжил:

– Странная вещь произошла с образком св. Николая, который она мне дала при этом последнем нашем свидании. Эмалевое изображение лика святого немедленно же стерлось, и так основательно, что осталась лишь одна серебряная пластинка. Суеверные люди были поражены, а нашлись и такие, которые заподозрили нежелание святого участвовать в этом лицемерном благословении. Одно твердо знаю, что нелюбовь этой глубоко несчастной, роковой для нашей родины женщины я ничем сознательно не заслужил.

Закончив сокрушаться, что его почему-то не любят в царской семье, Брусилов вздохнул и предложил:

– Вы как, Михаил Александрович, не хотите выпить со мной чаю?

Естественно, отказать Брусилову я не мог. Наоборот, сам предложил разнообразить это чаепитие, заявив:

– С удовольствием, Алексей Алексеевич. Я тут захватил из Петрограда вкуснейшие пряники и с большим удовольствием вас ими угощу. Сверток с ними хранится у моего денщика. Пока будет греться самовар, схожу, принесу эту вкуснотищу.

Брусилов согласно кивнул, и я направился за обещанной столичной вкуснятиной. Когда вернулся с пакетом в кабинет командующего фронта, там был и его начальник штаба Клембовский. Он тоже принял участие в чаепитии. Это было хорошо, так как сняло то напряжение, которое я испытывал, разговаривая с такой исторической личностью, как Брусилов. В процессе чаепития Алексея Алексеевича потянуло на воспоминания. И как я понял, своими воспоминаниями о недавнем наступлении он очень тонко и ненавязчиво поучал великого князя, как следует поступать при отражении контратак неприятеля. А говорил он действительно интересные вещи, которые для меня были удивительны. Не ожидал я, что в это время уже применялась такая вещь, как аэрофотосъемка. Клембовский иногда тоже вступал в разговор, поясняя цифрами некоторые воспоминания командующего фронтом. А Брусилов несколько монотонно, изредка отхлебывая чай, негромким голосом говорил:

– Успеху наступления фронта способствовала огромная работа, которую провела наша разведка. Выяснилось, что немцы сняли с нашего фронта несколько своих дивизий для переброски их на французский фронт. В свою очередь австрийцы, надеясь на свои значительно укрепленные позиции, также перебросили несколько дивизий на итальянский фронт в расчете, что мы больше не способны к наступлению, они же в течение этого лета раздавят итальянскую армию. Действительно, в начале мая на итальянском фронте они перешли в решительное успешное наступление. По совокупности собранных нами сведений мы считали, что перед нами находятся австро-германцы силою в 450 тысяч винтовок и 30 тысяч сабель. Преимущество противника над нами состояло в том, что его артиллерия была более многочисленна по сравнению с нашей. В особенности тяжелой. И, кроме того, пулеметов у него было несравнимо больше, чем у нас. Агентурная разведка, кроме того, сообщила нам, что в тылу у неприятеля резервов почти нет и что подкреплений к нему не подвозится. В свою очередь воздушная разведка с самолетов сфотографировала все неприятельские укрепленные позиции, как ее боевой линии, так и лежавшие в тылу. Эти фотографические снимки с помощью проекционного фонаря разворачивались в план и помещались на карте; фотографическим путем эти карты легко доводились до желаемого масштаба. Мною было приказано во всех армиях иметь планы в 250 саженей в дюйме с точным нанесением на них всех неприятельских позиций. Все офицеры и начальствующие лица из нижних чинов снабжались подобными планами своего участка.

Брусилов, глянув на меня, внимательно слушавшего эти откровения, продолжил:

– Очевидно, что осуществление прорыва таких сильных, столь основательно укрепленных позиций противника было почти невероятным. Все это мне было хорошо известно, и я отлично понимал всю затруднительность атаки. Но я был уверен, что все же есть возможность вполне успешно прорывать фронт и при таких тяжелых условиях. Я уже говорил об одном из главных условий успеха атаки – об элементе внезапности. И для сего мною было приказано подготовлять плацдармы для атаки не на одном каком-нибудь участке, a по всему фронту всех вверенных мне армий. Дабы противник никак не мог догадаться, где будет он атакован, и не мог собрать сильную войсковую группу для противодействия. Всякому понятно, что самые укрепления, как бы они ни были сильны, без надлежащей живой силы отбить атаку не могут, и в ослаблении неприятельских сил на моем фронте главным образом заключалась моя надежда на успех.

Чай в чашке Брусилова закончился, и, наверное, это заставило его прервать воспоминания о былом и сосредоточить свое сознание на настоящем. А в настоящем был я и нарастающая угроза ответных ударов противника. Вот Брусилов и спросил:

– Михаил Александрович, я понятно изложил определяющую причину в нашем успешном наступлении на противника?

– Так точно – главное условие успеха атаки элемент внезапности!

– Вот именно! В предстоящих боях для вашего корпуса это особенно важно. Если не будет элемента неожиданности, то атака на окопавшуюся пехоту противника закончится фатально даже для презирающих смерть кавалеристов. Преимущество в пулеметах и артиллерии так и осталось за австро-германцами. И следует обратить внимание на разведку и соблюдение секретности. Позаботьтесь о том, чтобы иметь планы с точным нанесением на них неприятельских позиций. Все офицеры и начальствующие лица из нижних чинов должны быть снабжены подобными планами своего участка атаки.

Да, точно, Брусилов начал вспоминать во время чаепития наступление фронта не просто так по потребности души, а ради того, чтобы дать указания командиру корпуса, как ему действовать. А то, что выбрал такую форму, то это из-за того, что командир корпуса великий князь и брат императора. Я хоть все это внимательно выслушал, в общем-то, командующий фронта говорил правильные вещи, но именно как командующий, отвечающий за громадный участок фронта. Свою задачу я видел не в том, чтобы контратакой смешать боевые порядки наступающих и заставить их остановиться, а в том, чтобы проколоть эти боевые порядки, выйти в глубокий тыл и уже там устроить неприятелю настоящую партизанскую войну. В стиле Ковпака, и туда добавить еще те идеи, которые усвоил, служа в армии XXI века. А наш командир, капитан Птичкин, был большой мастак устраивать во время маневров всевозможные каверзы условному противнику.

Сейчас, конечно, война другая, линейная, можно сказать, со сплошным фронтом, но это и хорошо, противник не будет ожидать авантюрных действий небольшой группы кавалеристов. Можно сказать, я собирался действовать по-брусиловски, а сам автор этой тактики убеждал меня действовать в парадигме принятых правил военных действий. Проведения тщательной разведки, подготовки к удару и прочее, прочее. Как будто у меня будет время все это делать. А я думал, что корпусу придется исполнять роль пожарной команды на огромной линии соприкосновения с противником нескольких армий Юго-Западного фронта. И не усиливать их в качестве резерва, становясь второй линией обороны в местах, где противник атакует, а силой, которая кардинально может изменить ситуацию. Секретность и внезапность удара будут обеспечиваться автоматически. Даже я не знаю, где ударит противник, поэтому секретность направления нашей атаки – абсолютная. А внезапность будет обеспечена целями нашей атаки, стремительностью передвижения кавалерии и в общем-то незначительными силами, которые будут принимать участие в операции. Если прямо сказать, я был даже заинтересован, чтобы подразделение, против которого предпринят удар, отступило как можно дальше, а в идеале побежало бы в панике. Тогда щель, через которую можно пробиться в тыл противника, стала бы больше.

Мои размышления были прерваны Брусиловым, который опять начал вспоминать уже не о боях, а о предыстории весеннего наступления:

– Знаете, какой мой взгляд на порядок атаки противника? Он расходится довольно крупно с тем порядком, который, по примеру немцев, считается к этому моменту войны исключительно пригодным для прорыва фронта противника в позиционной войне. До начала этой войны считалось аксиомой, что атаковать противника с фронта (в полевой войне) почти невозможно ввиду силы огня; во всяком случае, такие лобовые удары требовали больших жертв и должны были дать мало результатов; решения боя следовало искать на флангах, сковав войска противника на фронте огнем, резервы же сосредоточивать на одном или на обоих флангах, в зависимости от обстановки, для производства атаки, а в случае полной удачи – и окружения. Однако когда полевая война вскоре перешла в позиционную и благодаря миллионным армиям вылилась в сплошной фронт от моря до моря, только что описанный способ действий оказался невозможным. И вот немцы под названием фланги и разными другими наименованиями применили такой способ действий, при котором атака в лоб должна была иметь успех, так как флангов ни у одного из противников не было ввиду сплошного фронта. Собиралась огромная артиллерийская группа разных калибров, до 12-дюймовых включительно, и сильные пехотные резервы, которые сосредоточивались на избранном для прорыва противника боевом участке. Подготовка такой атаки должна была начаться сильнейшим артиллерийским огнем, который должен был смести проволочные заграждения и уничтожить неприятельские укрепления с их защитниками. И затем атака пехоты, поддержанная артиллерийским огнем, должна была неизменно увенчаться успехом, то есть прорывом фронта, и в дальнейшем расширением прорванного фронта. Очевидно, противник должен был уходить с тех участков, которые не были атакованы. Такой способ действий в 1915 году дал полную победу австро-германцам над русской армией, отбросив нас далеко на восток; противник занял чуть ли не четверть европейской части России, захватил около двух миллионов пленных, несколько крепостей и неисчислимый военный материал разного рода. Вот я и боюсь, чтобы подобное не произошло на нашем фронте. Резервов практически нет, а со стороны противника все прибывают и прибывают немецкие дивизии, перебрасываемые с Западного фронта, и австрийские соединения, снятые с Итальянского театра военных действий. Не нужно быть провидцем, чтобы прийти к выводу, что вскоре противник начнет атаки на наши позиции. Так что готовьтесь, генерал, вскоре вашему корпусу придется затыкать дыры в нашей обороне.

Ну что тут можно было сказать – по старой памяти поерничать (воскликнув, как пионер – всегда готов), но в этом времени не поймут. К тому же я теперь не Мишка-дембель, а великий князь Михаил Александрович. Вот я и поступил, как серьезный генерал, заявив:

– Понятно, Алексей Алексеевич, – будем стараться! Для отражения атак и успешных действий рейдовых групп кавалерии в тылах противника корпусу требуется техническая помощь.

– Какая?

– В первую очередь нужны саперы, обученные минно-взрывному делу. Если удача будет на нашей стороне и эскадроны корпуса прорвутся в тыл противника, то, несомненно, требуется уничтожить там всю военную и транспортную инфраструктуру. Самый надежный и быстрый способ для этого – взорвать все к чертовой бабушке.

– Будут у вас саперы, и динамитом снабдим без урезания вашей заявки. Какие еще военные припасы вам нужны?

– На этот вопрос смогу ответить только после совета со своим начальником штаба. Я длительное время отсутствовал в корпусе и не знаю, как сейчас у них обстоят дела с припасами. Но мне известно, что в корпусе нет грузовых автомобилей, а они в предстоящем деле очень бы пригодились. И не для перевозки припасов, а как своеобразные броневики. Обить борта котельным железом, и в кузовах, защищенных от осколков и шальных пуль, можно будет перебросить сквозь линию соприкосновения с противником тех же саперов и взрывчатку. Автомобили прошу не голые, а укомплектованные водителями и запасом бензина.

– Хм… трофейные автомобили-то есть, а вот с водителями сложнее.

В разговор вступил Клембовский, который заявил:

– Алексей Алексеевич, водители есть, вернее двадцать семь нижних чинов уже месяц обучаются этому ремеслу в школе, расположенной в Житомире. Туда же, по вашему приказу, перегнали автомобили, захваченные у противника в ходе наступления. Штаб 2-го кавалерийского корпуса дислоцирован недалеко от этой водительской школы, и великий князь может лично отобрать нужных ему специалистов.

– Подготовьте приказ о переподчинении этой школы 2-му кавалерийскому корпусу, все автомобили, сосредоточенные на складе в Житомире, передать туда же. Михаил Александрович, еще есть какие-нибудь пожелания?

– Никак нет!

– Хорошо! Через три дня состоится совещание всех командующих армиями с их начальниками штабов в Волочиске, как наиболее центральном для них пункте. Я тоже там буду, и вас попрошу явиться на это совещание. Там изложите свой план и согласуете действия корпуса с командующими армиями и их начальниками штабов.

На этом моя встреча с командующим фронта была завершена, и я вместе с Клембовским вышел из кабинета Брусилова. Но в свой корпус я сразу не поехал, пришлось ждать, пока Клембовский подготовит приказ, а потом в кабинете старинного товарища Михаила Александровича дегустировать разрекламированное вино.

Глава 9

В кабинете Клембовского я не только дегустировал мозельское вино, а и выслушивал информацию о планах действия Юго-Западного фронта. А еще дожидался, когда ординарец моего товарища разыщет и приведет в кабинет Клембовского командира Кабардинского полка князя Бековича-Черкасского, который еще вчера прибыл в штаб фронта и сейчас пробивал какой-то вопрос у генерал-квартирмейстера штаба армий фронта Духонина. Когда начальник штаба фронта с умным видом рассказывал и показывал мне на карте планируемые перемещения соединений, я, если прямо сказать, ничего не понимал, но согласно кивал головой, как будто для великого князя все ясно. Наконец, меня достал профессиональный жаргон военного специалиста этого времени, и я очень хитро и ненавязчиво вывел Клембовского на разговор о Туземной дивизии. А именно об офицерах, которые там служат. Для меня это было более важно, чем досужие рассуждения о действиях фронта с учетом событий, которые разворачиваются в Румынии.

Но Клембовский не сразу начал мне рассказывать о командном составе «Дикой» дивизии. Сначала его натура начальника штаба решила нарисовать общую картину тактики применения корпуса в предстоящих сражениях, и он заявил:

– Сейчас корпусу предстоит действовать немного не так, как летом 1916 года. Тогда дивизии не находились в первом эшелоне наступления, поскольку, согласно общей установке командования Девятой армии, кавалерия использовалась в качестве армейского резерва. Сейчас корпус является фронтовым резервом, и мы становимся в оборону. Значит, и задачи корпуса становятся другими. Ты, Миша, уже обсудил их с Алексеем Алексеевичем, а со своей стороны я хочу сказать, что теперь дивизии корпуса держать в кулаке уже не получится. Вам теперь придется действовать ситуативно в полосе всех четырех армий. И, к сожалению, силы придется распылить. Именно поэтому командующий фронта согласился с твоим предложением бить небольшими силами в местах вклинивания противника в нашу оборону. Твое предложение очень рискованное, но по большому счету делать больше нечего. Резервов нет и не предвидится. Качество личного состава ухудшается. А вот во 2-м кавалерийском корпусе люди хотят и могут воевать. Это казаки, а уж о горцах я и не говорю. Поставь задачу твоим джигитам атаковать позиции, напичканные пулеметами, они все кинутся в безумную атаку и с криками «Аллах Акбар» погибнут со светлыми мыслями о гуриях, ждущих их в раю. Так что я думаю, в отличие от скепсиса Брусилова, что подразделения Туземной дивизии могут прорваться в тылы противника. А если это произойдет, то паника в тылах и немцев и австрийцев будет обеспечена, а контратаки на этом участке фронта, однозначно захлебнутся. Даже больше того, противник начнет покидать свои позиции.

Мнение начальника штаба фронта, конечно, потешило мое самолюбие, но я не успокоился и продолжил выводить Клембовского на разговор об офицерах Туземной дивизии. Наконец мои усилия дали результат, правда, не тот, на который я рассчитывал. Я-то думал, что Клембовский не только назовет фамилии, но и охарактеризует каждого офицера, и, естественно, зная характеристику человека, мне будет легче устанавливать с ним контакт. А он на мои потуги сказал:

– Личность великого князя Михаила Александровича весьма популярна в среде аристократии, поэтому после назначения тебя командиром Туземной дивизии представители высшей российской знати, в том числе кавказской, потянулись туда на службу. И заняли в дивизии большинство командных постов. Здесь и грузинские князья Багратион, Чавчавадзе, Дадиани, Орбелиани, горские султаны Бекович-Черкасский, Хагандоков, ханы Эриванские, ханы Шамхалы-Тарковские, представители знатных княжеских и графских родов России – Гагариных, Святополк-Мирских, Келлеров, Воронцовых-Дашковых, Толстых, Лодыженских, Половцевых, Старосельских. В дивизию на командирские должности пробились и представители европейской, а также азиатской знати – польский князь Радзивилл, принцы Наполеон-Мюрат, Альбрехт, барон Врангель, персидский принц Фейзулла Мирза Каджар, его брат принц Идрис, Ага и представители других известных фамилий.

У меня от перечисления этих титулов и фамилий, даже в голове поплыл туман и возникла сумбурная мысль: «Куда же ты, парень, попал, как будешь командовать этим бомондом?» Но потом в мыслях возникла фамилия Бековича-Черкасского – командира Кабардинского полка, а воспоминания об этом храбром офицере сохранились в долговременной памяти великого князя. А именно запомнился эпизод, случившийся 10 сентября 1915 года у села Зарвыница. Отличились конные сотни кабардинцев, задачей которых была лишь разведка и содействие наступлению соседнего пехотного полка. Но руководивший конной группой командир Кабардинского полка князь Бекович-Черкасский взял инициативу на себя и повел кавалеристов в атаку на 9-й и 10-й полки мадьяр, изрубив клинками изрядную часть гонведов. Потери австрийцев были колоссальные – из двух полков в живых осталось только 17 венгерских офицеров и 276 солдат. А из 196 горцев-кавалеристов погибли два офицера и 16 всадников. Тогда я был очень доволен князем и охарактеризовал его в разговоре со своим начальником штаба как отчаянного рубаку и умного офицера. Который прочувствовал момент и нанес противнику смертельный удар. Тогда мы оба пришли к выводу, что Бекович-Черкасский отличный офицер. Так, может быть, аристократы, проходящие службу в «Дикой» дивизии, такие же инициативные и боевые, как князь, и я зря паникую. Ведь дивизия не раз участвовала в боях и проявила себя весьма неплохо. А в долговременной памяти великого князя нет ни одного эпизода невыполнения офицером дивизии приказа, а вот примеров выполнения весьма опасных поручений полно.

Мои тревожные размышления по поводу гладкого вхождения в среду воинов-аристократов были нарушены каким-то еле слышным лязганьем в коридоре. Я его услышал только из-за того, что вся моя сущность была настороже и готова к любому развитию ситуации. Только я услышал необычный звук, как дверь в кабинет Клембовского распахнулась и в проеме появилась фигура настоящего джигита, такая как в иллюстрированном журнале. В лохматой папахе, с шашкой и кинжалом. А лязгающий звук, источник которого я пытался определить, издавали шпоры, Еще в дверях джигит снял свою лохматую папаху, и только тогда долговременная память великого князя смогла его узнать – это был командир Кабардинского полка князь Бекович-Черкасский. А еще долговременная память показала, как обычно встречаются давно не видевшие друг друга джигиты – они обнимаются. Конечно, в памяти осталось, что так встречаются и прощаются только равные по положению джигиты, но пару раз так делал сам Михаил Александрович. А главнее и знатнее его в дивизии не было ни одного офицера. Вот я и решил поступить так же, тем более Бекович-Черкасский все-таки являлся князем.

Как только джигит переступил порог и с явным кавказским акцентом воскликнул:

– Командыр, ты прыбыл! Вай как хорошо! Вся дывызыя тыперь гулять будыт! Гырой, о котором пысали во всех газетах, тыперь снова с нами!

Бекович-Черкасский еще не договорил, как я, вскочив со стула, его обнял, при этом тоже воскликнув:

– А я-то как, князь, рад! Наконец-то увижу своих джигитов! А то эти столичные шпаки надоели со своими разговорами.

– А живот-то твой как, вылечыли кышкы дохтура?

– Нормально все! Пустим кровь германцам и австриякам, язва совсем зарубцуется. Теперь мое лечение зависит от действий всадников и казаков.

– Да воины моего полка за своего государя всю кровь выцыдят из этих презренных гуяров!

Мы еще несколько минут обменивались с князем пышными восточными выражениями. Потом я, посчитав, что восточные правила приличия соблюдены, уже обращаясь к Клембовскому, произнес:

– Владимир Николаевич, мы с князем не будем тебе мешать. Думаю, командир Кабардинского полка сопроводит меня до штаба корпуса в Житомире. Не так ли, дорогой князь?

– Конэшто, командыр! Моя отдаст тыбэ свой конь. Он быстр, как ветэр!

– Спасибо, князь, но я поеду в Житомир на автомобиле. Я из самого Петрограда вез его и не лишай меня удовольствия прибыть в свой штаб на этом железном коне, у которого под капотом находится целый табун. Понимаешь меня?

– Конэшто, командыр! Когда война кончытся, я тоже завэду сэбэ жэлэзного коня.

Этот разговор состоялся, когда мы уже вышли из кабинета Клембовского. А потом по моей просьбе Бекович-Черкасский стал рассказывать, как обстоят дела в дивизии. Отношение к великому князю в среде простых всадников дивизии я почувствовал, когда мы подошли к сопровождающим командира Кабардинского полка всадникам. Джигитов было человек пять, все они были одеты так же, как и их командир – в черкески, лохматые папахи и в мягкие кожаные сапоги со шпорами. Увидев меня, джигиты без всякой команды бросили заниматься своими лошадьми, построились в нечто напоминающее строй и сняли свои папахи. По-видимому, это обозначало крайнюю степень уважения к великому князю. Нужно было как-то на это среагировать. И я не нашел ничего лучше, чем разразиться пафосной речью о героях всадниках и их командирах, служащих в Туземной дивизии. О том, что даже в столице практически всему населению известны их подвиги. Услышав восторженные возгласы всадников и даже их командира князя Бековича-Черкасского, я посчитал, что сделал правильно, поддавшись своему ситуационному инстинкту.

Уделив должное внимание кабардинцам, я уже мог спокойно заняться насущными делами, а именно организацией поездки в Житомир. Организацией поездки это, конечно, громко сказано. Нужно-то было всего лишь дойти до автомобиля спецгруппы, скомандовать занимать места по боевому расписанию и выезжать в Житомир. Карту-план у Клембовского я взял, так что не заблудимся, и часа через полтора, даже по нынешним ужасным дорогам «Форд» все равно проползет эти тридцать верст, отделяющие меня от штаба корпуса, прибудем на место. Так что надо действовать, а не заниматься словоблудством, и я, взяв по-дружески за локоть Бековича-Черкасского, предложил ему:

– Ну что, князь, пойдемте, я покажу вам своего железного коня! Нет, лошадь не нужна. Автомобиль стоит тут недалеко – вон за той избой, саженей пятьдесят до него.

И мы под хвастливый рассказ Бековича-Черкасского о действиях его полка в последнем бою, направились к автомобилю спецгруппы. Пошли мы не одни, за нами, чуть приотстав, потянулись и подчиненные князя. Это, конечно, был непорядок, и в прошлой жизни никакой офицер бы не потерпел, чтобы его подчиненные бойцы так своевольничали. Но это были всадники «Дикой» дивизии и понятие о дисциплине у них были несколько иное, чем у обычной строевой части. Внутренний распорядок в дивизии значительно отличался от распорядка кадровых частей русской армии, поскольку горские полки почти полностью были мусульманскими, необходимо было сохранять традиционные для кавказцев обычаи, традиции и отношения. Здесь не существовало обращения на «вы», поскольку такого обращения не было и у горцев. Уважение всадников командиры-офицеры должны были заслужить храбростью на поле боя. Честь горцы отдавали только офицерам своего полка, офицерам дивизии – по «усмотрению», в связи с чем возникали разбирательства с командирами. Горцы решительно отказываются уступить кому-либо первенство под неприятельским огнем. Никто не должен получить права утверждать, что горец сражается за его спиной.

Начавшийся дождь, сопровождавшийся сильными порывами ветра, заставил Бекович-Черкасского приумолкнуть и сосредоточиться на ходьбе и удержании рукой своей лохматой папахи. А меня дождь и ветер заставил вспомнить рапорт полковника графа Воронцова-Дашкова, отложившийся в долговременной памяти. Он входил в свиту великого князя Михаила Александровича. Я все еще толком не понимал, что это такое входить в свиту, и для себя вывел, что это такие офицеры для особых поручений. Так вот в своем донесении великому князю полковник граф Воронцов-Дашков, восхищенный отвагой всадников Кабардинского и 2-го Дагестанского конных полков, писал: «С чувством особого удовлетворения должен отметить геройскую работу полков вверенной вашему императорскому высочеству дивизии. Промокшие от проливного дождя, идущего всю ночь, ослабевшие от четырехдневной «уразы», всадники по вязкой от дождя земле стойко и стройно шли вперед под градом пуль, почти не залегая. Трепет обнимал противника, не выдержавшего такого стремительного наступления. Некоторые всадники – дагестанцы, чтобы быстрее наступать, снимали сапоги и босиком бежали в атаку».

Конечно, все эти воспоминания возникли в голове не просто так. Сознание подбирало хоть какие-нибудь факты, которые поддержали бы мою безумную идею – прорыва линии наступления атакующей нас вражеской части и выхода рейдерской группы в тылы противника. Несомненно, для этой войны такой план остановки наступления противника любому мало-мальски грамотному специалисту покажется бредом дилетанта. А Брусилов согласился с ним по одной простой причине – его предложил великий князь, брат императора. Командующий фронта понимал, что мощные атаки австро-германцев обязательно последуют, резервов, чтобы купировать неизбежные прорывы линии обороны, нет, а значит, придется отступать. Несомненно, крайним при неудачах на фронте окажется он, Брусилов. А если командующий фронта сможет сослаться на то, что на таком методе обороны настоял великий князь Михаил Александрович, то гнев императора, вполне вероятно, его обойдет и он останется на своем посту. Брат брату глаз не выклюет, но зато великий князь оттянет гнев Николая II на себя. И он, Брусилов, реально сможет помочь России выдержать это испытание, тем более что после неизбежного отступления страна в очередной раз напряжется, и для Юго-Западного фронта все-таки выделят резервы.

Именно такими мне представлялись мысли Брусилова, когда он не особо противился довольно-таки странному предложению генерал-лейтенанта. Который, можно сказать, подставлял свой корпус под гигантские потери и вполне вероятному бегству его подчиненных с поля брани. Наверняка блестящий стратег Брусилов просчитал, что, пожертвовав корпус, он в конечном итоге сможет остановить наступление австро-германцев.

В общем-то, я тоже думал, что потери в корпусе при таком способе борьбы с атаками противника будут большими, но делать-то было нечего. Нельзя было допустить развала фронта. А безрассудная храбрость всадников Туземной дивизии, впрочем, как и казаков, давала хоть какой-то шанс противостоять широкому наступлению неприятеля. Если цинично рассуждать, то гибель даже всех кавалеристов корпуса будет оправданна, если удастся предотвратить будущие революции и гражданскую войну. Вот я и рассуждал цинично, в случае чего и сам был готов погибнуть, чтобы не допустить будущих многомиллионных жертв. При этом я был уверен, что Кац продолжит дело по недопущению сползания России в клоаку революций.

Конечно, просто так я подставляться не собирался и в общем-то подготовил кое-какие средства для того, чтобы действия корпуса имели шанс на успех. Из разговоров с офицерами, принимавшими участие в боевых действиях, я пришел к выводу, что самое узкое место в боевых частях это связь. Одним из важнейших видов продолжала оставаться так называемая живая связь. Реализацию такой связи осуществляла войсковая конница, а также применявшаяся система офицеров связи, ординарцев и вестовых. К средствам живой связи относилась и военно-голубиная почта. К началу войны существовали военно-голубиные станции, разделявшиеся на четыре разряда – в зависимости от количества обслуживаемых этой станцией направлений. Когда я узнал про такой анахронизм, то чуть не расхохотался в лицо полковника Петроградского гарнизона, с которым консультировался по поводу применяемых в войсках средств связи. А еще он мне рассказал, что ключевое значение имели телеграф и радиотелеграф (беспроводной телеграф). Наряду с аппаратом Бодо применялся аппарат Юза – с оригинальной клавиатурой (похожей на клавиши рояля), а также аппарат Морзе (наиболее широко известный из пишущих телеграфных аппаратов). Вот эти системы были ближе мне, как человеку из XXI века. Я и начал узнавать, какие системы связи самые компактные и легко перевозимые. Не аппарат же Юза (похожий на рояль) перевозить на автомобиле спецгруппы. После упорных поисков и обращения в Главное управление почт и телеграфов мне удалось раздобыть семь портативных искровых радиостанций РОБТиТ образца 1914 года. Я их перебрал, немного доработал, и теперь в «Форде» спецгруппы находилось семь пускай и допотопных, но все-таки радиостанций. Такая станция обеспечивала связь в телеграфном режиме в радиусе ста пятидесяти верст. Для моих задач этого было достаточно. Особой квалификации для работы на такой радиостанции не требовалось. Любой телеграфист легко справился бы с таким аппаратом. Об обслуживающем персонале я тоже позаботился, договорился с Клембовским, что штаб фронта пришлет в Житомир десять человек, прошедших обучение в телеграфной школе.

Эти радиостанции и подвигли меня разработать такой необычный способ борьбы с вражеским контрнаступлением. Идея была проста – рассредоточить грузовики с установленными на них радиостанциями по самым проблемным местам фронта, чтобы в случае атаки противника информация об этом тут же поступала в штаб. При этом не просто факт начала контратаки австро-германцев, а информация о силе и направлении этого удара. Для сбора такой информации и проведения тщательной разведки я собирался направить с каждой радиостанцией не менее сотни своих кавалеристов. Когда в штабе получат нужную информацию, к месту прорыва выступает кавалерийский полк с задачей – фланговым ударом проколоть линию наступления противника и уйти в его тылы. А уже там начинать настоящую партизанскую войну. Я предполагал, что после того как в тылах у неприятеля начнут буйствовать мои джигиты, то даже самое подготовленное наступление противника захлебнется. А если нет, то можно повторить наскок. У немцев и австрийцев проблемы с резервами тоже имеются, и солдаты не менее, чем русские, устали от войны. Но у них нет таких отчаянных рубак, как казаки или всадники Туземной дивизии. Бойцов, которые даже без надзора командиров готовы вести бой до конца. У джигитов, исходя из воспоминаний Михаила Александровича, отсутствует такое понятие, как страх, или мечты о будущей мирной, бюргерской жизни. Вот эти черты характера казаков и всадников давали надежду, что мой дилетантский в военном отношении замысел может в этих условиях и сработать.

Мои размышления закончились, как только мы подошли к «Форду» спецгруппы. Над кузовом грузовика был натянут брезентовый тент, и все бойцы спецгруппы пережидали холодный осенний дождь под ним. Но мое появление не осталось незамеченным, из кабины выбрался прапорщик Хватов и стал докладывать о положении дел во вверенном ему подразделении. Я прервал прапорщика и представил его командиру Кабардинского полка князю Бековичу-Черкасскому. А дальше началось цоканье языком, гортанные вскрики горцев, которые они издавали, когда подошли остальные подчиненные князя. Я кивком головы разрешил Бековичу-Черкасскому и его джигитам осмотреть боевую колесницу великого князя. Восхищение у детей гор вызвали два пулемета, установленные в кузове – один над кабиной, приспособленный стрелять по ходу движения, второй на специальной стойке у заднего борта. Бекович-Черкасский, заглянувший в кабину «Форда», был поражен бронелистом на двери. На мой взгляд, бронезащита кабины и двигательного отсека гляделась топорно и нелепо, но у князя было свое представление о красоте. Естественно, я не пытался высказать свое объективное мнение о боевой машине спецгруппы, а наоборот заявил:

– Видишь, князь, какая мощь в моей боевой машине. Находясь в ней, я смогу отбиться от большой банды абреков. И не просто отбиться, а и покарать главарей, отправив их на суд Аллаха.

Мои слова из риторики, принятой в Туземной дивизии, которые остались в долговременной памяти Михаила Александровича, попали на благодатную почву и возродили водопад хвастливых утверждений о геройских подвигах кабардинских всадников и лично их командира Бековича-Черкасского. О том, что джигиты его полка насадили на пики столько голов абреков, что вдоль забора из этих пик можно скакать несколько дней. Примерно такой реакции князя я и ожидал, можно сказать, специально раззадорил горца. Решил прямо здесь подготовить первого командира будущей рейдовой группы.

Моя задумка полностью удалась. Бекович-Черкасский загорелся этой идеей и начал мне излагать, какой шорох наведет его полк в тылах неприятеля. Князь даже и не сомневался, что кабардинцы с ходу проскочат боевые порядки австрийцев, и никакие пулеметы не остановят его джигитов. Особенно Бековичу-Черкасскому понравилось, что не нужно заниматься осадой укреплений противника, а затем удерживать занятые окопы. Минут десять мы обсуждали с князем возможные варианты действий при прорыве через боевые порядки австро-германцев. Разговаривая с этим, на войне собаку съевшим горцем, я все больше убеждался, что моя авантюрная задумка вполне реализуема. Конечно, если за нее возьмутся такие офицеры и всадники, как джигиты Кабардинского полка. Довольно длительной и серьезной беседе способствовало то, что мы сидели в кабине «Форда». Камерное, можно сказать, место, где не льет за шиворот дождь, а порывы ветра не норовят сдуть с тебя фуражку. Когда дождь на улице вроде бы прекратился, я предложил:

– Ну что, князь, давай теперь сравним скорости этого железного коня и лошадей твоего эскорта. Кто быстрее окажется в штабе корпуса – я, передвигаясь на «Форде», или ты, галопируя на своем жеребце?

Бекович-Черкасский был светский, образованный человек и понимал, что автомобиль лошадь не обгонит, но он был и кавказец, а значит, даже проигрышную позицию готов был отстаивать до конца. Он и согласился на это нелепое пари, правда, перед этим заявил:

– Я, конэшто, понимаю, что на таком большом расстоянии ты, государь, обгонишь нас, но зато мы не замерзнем. И надэюсь, что свою побэду ты отпразднуешь в моем полку. Мой Ахмед лучше всех в дивизии делает шашлык. Мамой клянусь!

– Хорошо, князь, договорились! Выступаем через полчаса – время пошло.

Бекович-Черкасский молча козырнул, распахнул дверь и буквально выпрыгнул из кабины «Форда». Через мгновение снаружи раздались гортанные выкрики князя, а через минуту джигиты быстрым шагом направились за удаляющимся командиром полка. Я тоже выбрался из кабины грузовика, подозвал к себе прапорщика Хватова и Максима и начал с ними обсуждать предстоящий автопробег Бердянск – Житомир. Все обсуждение свелось к изучению карты-схемы, которую я передал водителю, а также моих указаний прапорщику по действиям спецгруппы в экстремальной ситуации. Он это, конечно, знал, но я посчитал не лишним еще раз напомнить ему порядок действий спецгруппы в случае нападения на наш автомобиль. Хотел, чтобы прапорщик полностью осознал, что теперь мы в прифронтовой зоне и в любой момент можно ожидать нападения вражеской рейдовой группы. Это импровизированное совещание длилось минут пятнадцать, а затем началась реальная подготовка к выезду – с суетой, руганью и криками.

Только я в этом не участвовал, стоял метрах в семи от автомобиля и изредка поглядывал на часы. Было интересно, успеет ли прапорщик уложиться в десять минут, которые я ему назначил на полную готовность к выезду. Спецгруппа, несмотря на бардак, суету и крик, успела к назначенному времени занять места по боевому расписанию. Брезент был перетянут, пулеметы сняты со стоек и теперь их дула были еле видны в бойницах кузова. Я вспомнил, как мы с прапорщиком Хватовым подбирали эти пулеметы, чтобы установить их на «Форд» спецгруппы. А подбирать было из чего. После ликвидации финских егерей и подавления мятежа батальона латышских стрелков командир юнкеров поручик Симонов привез в Петроград почти два вагона трофейного оружия. Одних пулеметов там было пятнадцать единиц, а уж винтовками и патронами к ним один вагон был забит весьма плотно.

Одним словом, за десять минут «Форд» спецгруппы превратился из эпатажной боевой машины в унылое серо-зеленое чмо, ничем не отличавшееся от грузовиков, иногда используемых обычными снабженцами. Нет, пожалуй, я загнул, фронтовые снабженцы доставляли свои грузы гужевым транспортом, а на грузовиках перевозились элитарные вещи. Вроде генеральского имущества или продуктов для офицерского собрания. Вот в кабину этого ничем не примечательного грузовика я и забрался. Мне импонировал его вид. Теперь вряд ли кто-нибудь может предположить, что на нем передвигается брат императора. Это только на офицеров штаба фронта я хотел произвести впечатление грозностью средства передвижения великого князя. Нужно было сбить у них удивление тем, что командир кавалерийского корпуса передвигается не на лошади, а на автомобиле. По моему, мне это удалось, даже Бекович-Черкасский признал, что на таком грозном автомобиле великому князю ездить не зазорно.

Наш автопробег начался буднично. Точно, как договаривались, «Форд» подъехал к сидевшим уже в седлах кабардинцам, я переговорил, не вылезая из кабины, с их командиром князем Бековичем-Черкасским, и своеобразное соревнование началось. Автомобиль сразу же обогнал скачущих кабардинцев, и это было естественно. В галоп никто из них не пустился. Как мы и договаривались с Бековичем-Черкасским, кабардинцы не должны были во время этого состязания загнать своих лошадей. Соревнование между автомобилем и лошадьми были для Бековича-Черкасского по существу проформой, главная мысль у князя была – получить проигрыш, но за счет этого пригласить Михаила Александровича к себе в полк и устроить там празднование победы великого князя в этой гонке. Хитрый кабардинец не видел ничего зазорного уступить в споре с великим князем, даже наоборот, было почетно проиграть в споре с самим братом императора. Старейшины рода не будут интересоваться сутью, для них главное, что их родич спорил с самим братом императора. Мои размышления подтверждались тем, что даже на начальном этапе кабардинцы не пытались догнать «Форд», а скакали мерной рысью, экономя силы лошадей. Вскоре даже пыли, поднятой их скачкой, не стало видно в зеркале заднего вида.

Глава 10

Мерное покачивание на грунтовой дороге мягко меня убаюкивало, хотя я и давал себе обещание, что когда стану перемещаться по фронтовым дорогам, буду максимально бдителен. Но бдительным оказался не я, а водитель «Форда» Максим. Когда мы отъехали от Бердичева верст на пятнадцать, а я уже посапывал, Максим тронул меня за рукав и воскликнул:

– Государь, тревога – повозка перегородила дорогу, может быть засада!

Я тут же очнулся. Увидел в ста саженях от нас телегу, запряженную быками и загруженную уже начавшим зеленеть валежником, перегородившую дорогу. Глянул в зеркало заднего вида, там в двухстах саженях дорогу перегораживала кибитка, которую мы недавно обогнали. Однозначно нас блокируют, чтобы потом напасть. Я, уже не рассуждая, тут же нажал кнопку тревожной сигнализации и одновременно схватил трубку связи с кузовным отсеком. В работе этих систем я был уверен, все-таки сам все это монтировал. Тут же на другом конце провода прозвучал голос прапорщика Хватова:

– Слушаю, государь!

– Прапорщик, тревога! По-видимому, нас блокируют! Сейчас начнут обстрел и штурм!

– Мы готовы, государь, – дежурный наблюдатель засек телегу и кибитку, перегораживающие дорогу. Обстрела, по-видимому, не будет, бандиты хотят захватить автомобиль и груз в нем неповрежденным. Наблюдаю выбравшихся из перелеска кавалеристов, они направляются к нам. Скорее всего, это и есть группа захвата.

– Прапорщик, огня заранее не открывать. Подпустить бандитов ближе, чтобы гарантированно уничтожить.

– Понял, государь! Сейчас установим на штатное место курсовой пулемет, и тогда ни одна сволочь не уйдет!

– А не напугаем мы этим бандитов? Увидят «Форд» во всей красе и разбегутся. Ищи их потом по всей Малороссии!

– Никак нет, государь, не напугаем! Установленный пулемет будет укрыт тентом. В нужный момент мы его сдернем и откроем огонь. Массированный огонь из всех видов вооружения. Сидоров уже взял под прицел кибитку, он на раз-два перещелкает всех, кто там находится.

– Хорошо, я на вас надеюсь, прапорщик!

Пока я вел переговоры по внутреннему телефону, Максим готовился к противодействию нападения на автомобиль – остановился в саженях тридцати от телеги и устанавливал бронезащиту на передние стекла «Форда». Эти листы в спокойное время стояли на штатных местах за сиденьями. Непонятно, как за такое короткое время, пока я говорил с прапорщиком, Максим успел их достать. Теперь водитель и пассажир могли наблюдать за действиями, которые разворачиваются спереди, только через узкие щели. Я не успел посмотреть на кавалеристов, которые, по словам Хватова, начали атаку со стороны перелеска. Но я не стал приникать к смотровой щели, чтобы увидеть действия бандитов, вместо этого тоже занялся безопасностью – поднял на своей двери бронепластину, загородив ею ветровое стекло. Максим тоже сделал это, и теперь мы с ним оказались в бронированной капсуле. Хотя, конечно, это обезопасило от шальных пуль, но я почувствовал себя как в мышеловке. Бессильным куском сыра. Чтобы хоть как-то сбить этот настрой, я достал свой кольт, а потом прильнул к смотровой щели, чтобы что-нибудь увидеть. Ничего не увидел, но состояние полной беспомощности ушло, чему способствовала долбежка по крыше кабины. Начал работать пулемет, и на сердце сразу полегчало. Я попытался услышать выстрелы ружей-пулеметов и карабинов, которыми была вооружена спецгруппа, но кроме грохота «максима» ничего не было слышно. Так что я даже ход боя не мог представить, не то что пострелять из своего кольта.

Минуты через три долбежка по крыше прекратилась и раздался зуммер внутренней связи. Это прапорщик Хватов доложил, что нападавшие бандиты уничтожены, а бойцы спецгруппы направлены на зачистку прилегающей местности. Услышав это, я приказал Максиму снимать бронезащиту, а сам, опустив бронепластину, открыл дверь и выбрался из кабины «Форда». Еще стоя на подножке автомобиля, огляделся. Двое бойцов спецгруппы освобождали дорогу от перегородившей ее телеги, запряженной волами. Еще четверо бойцов и примкнувший к ним Первухин обходили пустырь рядом с дорогой, ставший огненной ловушкой для нападавших. Покосили их там знатно. Даже для опытных кавалеристов выжить под кинжальным огнем двух пулеметов проблематично, а тут по бандитам работали еще и ружья-пулеметы. Так что обход поля боя был чистой проформой, но вообще-то он служил и гуманистическим целям – добивались раненые лошади. Сердце рвалось от их пронзительного ржания. Я не выдержал и забрался обратно в кабину. Там эти пронзительные душераздирающие звуки были не так слышны. Наверное, я еще не настолько адаптировался к этому жестокому времени, чтобы выносить и мучения животных тоже. К бессмысленным смертям людей уже относился спокойно, а вот к мучениям животных нет. Конечно, мог себя перебороть, напрячься, надеть маску крутого вояки, истинного аристократа, командира корпуса, но нервы-то не железные. К тому же я посчитал, что не имеет смысла мучиться, чтобы проследить все действия бойцов спецгруппы. Все равно принять непосредственное участие в операции я не мог. Удел великого князя находиться в самом безопасном месте и ждать, ждать донесений от своих подчиненных. Вот я и занял самое безопасное место и с нетерпением ждал, когда все закончится. Видя мучения Максима, который не находил себе места от своей бесполезности, в то время когда остальные бойцы спецгруппы заняты делом, я разрешил ему присоединиться к другим ребятам.

Мучительное ожидание продлилось минут сорок. Наконец я увидел, что к «Форду» бойцы спецгруппы конвоируют пленных. На удивление их было довольно много – человек семь. Все-таки человек удивительно живучее существо – казалось бы, огонь был такой плотности, что пулями срубило даже несколько кустов, росших на пустыре, а несколько человек все равно выжили. И шедшие под конвоем бандиты на первый взгляд были не особо тяжело ранены. Окровавленные повязки присутствовали, но пережив такой обстрел, они все же могли передвигаться своим ходом.

Во всей этой истории с нападением на наш автомобиль меня интересовала, прежде всего, конспирологическая версия. Не растут ли ноги опять из германского генштаба, Не является ли это нападение очередной попыткой устранить великого князя. Пока я дожидался окончания действий бойцов спецгруппы, то основательно продумал эту версию и пришел к выводу, что это полный бред. Что операция проведена безобразно, ну что же, так бывает даже у гениальных стратегов. Исполнители подкачали. Но вот то, что германский генштаб так оперативно мог среагировать на мое появление в Бердичеве, поездку в Житомир, это было невероятным и полным бредом. Скорее всего, это обычный бандитский налет с целью завладения ценным имуществом. В правоте этого вывода я убедился после того, как начал допрашивать пленных. И убедили меня в этом не слова задержанных бандитов, а личность одного из них.

Это был сам батька Махно! Да-да – Нестор Иванович Махно, родившийся в селе Гуляйполе и оказавшийся здесь под Житомиром в результате побега из московской Бутырки. Сначала я не поверил словам мужика, которого начал допрашивать. Скользкий был тип, можно сказать карикатурный «хохол». Сначала юлил, утверждая, что его просто подрядили перевезти валежник, а дорогу он перегородил совершенно случайно. Быки испугались змеи, выползшей на дорогу, шарахнулись в сторону, ну и получился такой казус. Я рассвирепел от такой наглой лжи, выругался матом и приказал охраняющему задержанных Угрюмову расстрелять негодяя. Как только боец начал подталкивать мужика к кювету, чтобы выполнить приказание, этот хитрозадый селянин повалился на колени и начал умолять меня простить его, что он расскажет все как на духу. Ну что же, меня это устраивало и совсем не хотелось крови пускай хитрого и скользкого человека, но все-таки своего. После этого мужик рассказал все о себе и о своих соратниках. Вот так я и узнал все о мужике и о его подельниках. И то, что главным у них является Нестор Иванович, как они его звали – батька Махно.

Перед тем как ко мне привели Нестора Ивановича, я допросил еще двух человек, которых подобрали на пустыре, по которому работали пулеметы, – остальные пленные были местные крестьяне и их захватили возле повозок, перегородивших дорогу. А вот двое, которых я допросил, были подобраны на пустыре и входили в основной состав банды. Оба были дезертирами и очень неуютно себя чувствовали перед генерал-лейтенантом с георгиевским крестом. Речь одного из дезертиров была корявой, но мне все-таки удалось выяснить, что их командир Нестор Махно был приговорен к двадцати годам каторги и имел большой авторитет среди бандитов. Его любили и боялись, поскольку здоровых мужиков приводил в трепет взгляд батьки, холодный, расчетливый, пронизывающий. Банда образовалась недавно, меньше месяца назад. И это было не просто сборище дезертиров и уголовников, а целое политическое движение, члены которого обосновывали свои действия борьбой за народное счастье, называли они себя анархистами. Был и идеолог этого движения. С анархистом Аршиновым Махно сбежал из Бутырки. Этот Аршинов стал в банде, можно сказать, политруком. Проводил душевные беседы и всячески обелял самого батьку. Который представлялся не атаманом бандитской шайки, а борцом за народное счастье. Этаким малоросским Робин Гудом. Как-то одному из дезертиров, кстати, недоучившемуся студенту, Аршинов рассказал, что в Бутырке Нестор не терял времени даром: он не только впитывал основы идеологии, почерпнутые у старшего коллеги по борьбе, но и занимался самообразованием, прочитал множество книг по политэкономии, истории, изучал математику, грамматику, русскую литературу.

Политрук в этой вылазке участия не принимал, он остался в месте дислокации банды с несколькими десятками бойцов. Это были новички, и Аршинов остался промывать им мозги. Проводить, так сказать, курс молодого анархиста. Основной костяк банды состоял из 87 человек. Много было привлекаемых для разовых акций крестьян. Банда была дислоцирована в большом хуторе в двенадцати верстах от Житомира. Но это было временное место дислокации. Вскоре махновцы собирались перебираться на родину своего батьки в село Гуляйполе. Сейчас велась подготовка к этой передислокации. Готовились подводы и такая вещь, как тачанки с пулеметами. Кстати, грузовик потребовался Махно для этой передислокации. До этого банда даже не помышляла о захвате военного имущества. Нападала только на гражданские обозы и на имения помещиков. Может быть, поэтому армию он не интересовал. У Махно было много информаторов в среде чиновников, телеграфистов и железнодорожников.

Одним словом, Махно был предусмотрительным и умным атаманом. Не зря он прославился во времена Гражданской войны. С ним не могли справиться ни красные, ни белые. И он реально создал в своем Гуляйполе республику анархистов. То он воевал за красных, то за белых, а чаще всего сам за себя. Меня атаман бандитов заинтересовал по двум причинам. Во-первых, как легендарная личность – про батьку Махно знали все в моем времени. Во-вторых, у меня возник интерес по использованию этого атамана в своем плане. Почему бы этому явно талантливому командиру не побуйствовать в тылах у австрийцев. Судя по историческим данным, Махно обладал не только военными талантами, но и был хорошим организатором, разбирался в людях, к тому же инициативен и деятелен. Несомненно, забравшись в тыл неприятеля, он спокойно сидеть там не будет, а начнет щипать эту разлагающуюся империю. И людей найдет нужных и не только среди местного населения. Наверняка у австрийцев тоже имеются анархисты, которые будут помогать своим идейным братьям.

Обуреваемый этими мыслями, я приказал Угрюмову привести последнего захваченного на пустыре пленного. В отличие от остальных, он вообще не имел пулевых ранений. Конечно, предводитель хотя и находился в тылу своего воинства, но все равно получил травму и, можно сказать, серьезную – сломал руку при падении с лошади, сраженной пулеметными огнем с «Форда». Ребята наложили на его руку шину, и теперь Махно был вполне адекватен. Как доложил мне Угрюмов – пленная сволочь уже не орет и готова к допросу. Вот я и вызвал эту сволочь на допрос, а если прямо сказать, у меня было именно такое отношение к этому человеку, несмотря на мысли использовать его на пользу России. Но, несмотря на эти мысли, я был сама вежливость и даже попытался вызвать у Махно симпатию к себе.

Так как допросы происходили рядом с «Фордом» на дороге, а мое преимущество перед допрашиваемыми заключалось только в том, что я сидел на спущенной из кузова боевой машины спецгруппы скамейке, моя вежливость перед Махно заключалась в том, что его Угрюмов усадил на эту скамейку, ну а я уселся на подножку «Форда». Когда боец привел Нестора Махно, я поразился несоответствию моего представления об этой легендарной личности реальному человеку. Он был какой-то неказистый, невысокого роста, имел довольно-таки щуплую фигуру. Явно не герой. А как я знал из истории, женщины его любили и боялись. Хотя что такого страшного в этом шибздике, я не понимал, но с историей не поспоришь. Я и стал с ним обращаться, исходя из своих знаний об этой самой истории.

Так как я знал, что Махно в нужное для него время ладил то с красными, то с белыми, я и решил перетянуть его на этом этапе на свою сторону. Пускай повоюет пока на нашей стороне. Я же не собирался убеждать его отказаться от анархизма. Конечно, мужик обижен на царский режим и мечтает его свергнуть, но пока он в его власти, а значит, пойдет на сотрудничество. Махно будет думать, что это временно, и как только он обретет свободу, получит оружие и возглавит подобранных им людей, то опять возьмется за старое – создание анархической республики. Да и флаг ему в руки, только пускай создает эту республику в австрийской зоне. Естественно, австрийцы этого не потерпят и начнут прессовать это недоразумение. Махно мужик верткий, и просто так его не раздавят – вот и получим бои в австрийских тылах.

Эти мысли я начал высказывать, как только Махно расположился на скамейке. И начал с наезда, заявив:

– Ты что же творишь, сучий потрох, напал на боевого генерала, мать твою. Мало мне мочить всяких там тевтонов, так еще своя шелупонь лезет под руку. Грабил бы там всякую жидовню, так нет, его на служивых потянуло. Отвечать, сучий потрох, как до жизни такой дошел, а то на ближайшей осине вздерну!

– Так, ваше высокоблагородие, мы же не знали, что это армейский автомобиль. Военные поодиночке не ездят. Думали, что это купчишка какой-нибудь товар везет. А оно вон как вышло! Теперь ваше право меня повесить или там расстрелять. Только знайте, что я сам готов австрийцев зубами рвать!

– Готов он! А сам наверняка ни одного дня на фронте не был.

– Так каторжник я, а таких в армию не берут!

– Каторжник? А где тогда командовать научился? Опять же, владеть оружием и скакать на лошади? Или этому всему на каторге обучают?

– Там многому чему обучают!

– Ладно, шутник. Так что же все-таки с тобой делать? Расстрелять? Но ты был под обстрелом, и пули обошли тебя, а второй раз расстреливать – Бог не велит. Повесить? Но я солдат, а не палач! К тому же если Господь тебя сберег, значит, ты ему для чего-то нужен. Да… задал ты мне задачку! Вот если б ты грабил австрийцев, то ей-богу, отпустил бы я тебя! Но такие, как ты, пользуются нашей безалаберностью и бардаком и грабят своих. Действовать же во вражеском тылу у них кишка тонка.

– Ничего не тонка! Но линию фронта просто так не перейдешь! Там пехота, артиллерия нужна. А у моего отряда всего этого нет. К тому же сначала нужно нашу линию обороны пройти, а просто так солдаты нас не пропустят. Прорываться с боем не по мне. Одно дело купца или помещика-мироеда ограбить, а другое – со своим братом солдатом схлестнуться.

– Говоришь, кишка не тонка? И готов действовать в своем ключе на территории, занятой австрийцами, только проникнуть туда не можешь? Ну что же, в этом я тебе, наверное, смогу помочь. Я командир 2-го Кавалерийского корпуса, кстати, Романов, брат императора. И мне поручено в случае наступления противника контратаковать его. Вот во время контратаки, когда мы пробьем позиции австрийцев, и можно пропустить твой отряд в тыл неприятеля. И мне будет хорошо, что не взял кровь православного, которого сам Бог помиловал, отведя пулю, и ты отведешь свою душу, прищемив хвост австрийцам. И исполнишь то, за что Господь пощадил тебя. Что думаешь по этому поводу, ты согласен на такое предложение?

– А если я, попав на австрийскую сторону, сбегу и не буду воевать с ними? На кой черт мне помогать самодержавию, которое присудило мне двадцать лет каторги? Умотаю с ближайшими людьми куда-нибудь в Вену, по пути взяв, конечно, какой-нибудь банк, и ищи меня, царская охранка, до скончания века.

– Такое может, конечно, случиться, но тогда ты станешь не только моим врагом, но и Бога. Не просто так высшие силы сохранили в безнадежной ситуации твою жизнь. Значит, хотят, чтобы ты помог своей родине в войне против супостата. А так как ты станешь и моим врагом тоже, то я уж постараюсь тебе отомстить. В Вене, конечно, не достану, но Гуляйполе недалеко и твои родственники станут заложниками всадников «Дикой» дивизии. Любой джигит чтит закон кровной мести, а ты своим поступком нанесешь кровную обиду их командиру. Тогда я очень не завидую твоим родственникам до седьмого колена. Ты, конечно, можешь просто не согласиться идти в тыл к австрийцам, я это пойму, а вот твоя душа вряд ли. Сам понимаешь, что тогда придется возвращаться в Бутырку. А если все-таки решишься пройтись рейдом по тылам австрийцев, и все удачно сложится, то ты будешь помилован. И после войны вполне сможешь сделать удачную карьеру. Уж я об этом позабочусь. Глядишь, губернатором на освобожденных землях Малороссии станешь. Или банкиром каким-нибудь – денег у тебя будет море, ведь трофеи, отбитые у австрийцев, никто отбирать у тебя не будет.

Как бы в подтверждении моих слов о свирепых джигитах «Дикой» дивизии, показались кабардинцы. Вид у скачущих на взмыленных лошадях кавказцах, действительно, был впечатляющий. Можно даже сказать, пугающий, особенно когда они, заметив стоявший «Форд», пришпорив своих лошадей, с каким-то визгом понеслись вперед, в атаку. По-видимому, подумали, что на меня напали, и нужно выручать командира корпуса. Визг прекратился, как только я встал, вышел на середину дороги и поднял руку. Скорость, правда, кабардинцы не снизили, и через несколько минут я уже смог разговаривать с Бековичем-Черкасским. Успокоил его и объяснил, что произошло. Командир Кабардинского полка буквально взорвался угрозами в адрес негодяев, посмевших так подло напасть на великого князя. Я еле его успокоил и то только тем, что показал пустырь с валяющимися там павшими лошадьми и трупами бандитов, посмевших напасть на великого князя. Картина была впечатляющая, и князь, спросив у меня разрешение, направился подсчитывать, скольких бандитов мы отправили жариться на сковородках в аду. А я вернулся к Махно, внимательно наблюдавшему сцену появления кабардинцев. Проследив за его взглядом, провожающим удаляющихся кабардинцев, я, как будто ничего не произошло, будничным тоном спросил:

– Так что, Нестор, ты мне скажешь? Будешь служить России, или ну ее, неумытую?

Махно без промедления ответил:

– Умеете вы, господин генерал, убеждать. Конечно, я согласен действовать в тылу у австрийцев. Вот только людей у меня мало и с оружием негусто. Самые лучшие бойцы сегодня погибли.

После этих слов мы начали с Махно обсуждать, во-первых, сам процесс проникновения в тыл австрийцев, задачи, которые желательно там выполнить, и потребности отряда Махно в материально-техническом снабжении. Я посчитал это важным, так что не стал особо отвлекаться даже для разговора с Бековичем-Черкасским, который, осмотрев поле боя на пустыре, вернулся и попытался по-восточному пылко восхититься победой великого князя. Я прервал его цветистые выражения словами:

– Полно, князь! На войне, как на войне – удача сегодня была на нашей стороне. Вам тоже придется поучаствовать в этой операции – мои бойцы загрузили раненых в кибитку, и вам нужно как можно быстрей отконвоировать собранных на поле боя раненых к госпиталю в Житомире. Врачам скажите, чтобы они повнимательнее отнеслись к раненым бандитам, они нам еще пригодятся. Всё, князь, разговоры потом. Нужно спешить, а то не дай бог помрет кто!

Бекович-Черкасский согласно гукнул, изобразил нечто похожее на отдание чести и крикнул своим джигитам что-то по-кабардински. После чего вскочил на свою лошадь, стоящую рядом, и сопровождаемый остальными кабардинцами направился выполнять мое поручение. Ну а я вернулся к разговору с Махно. Разговор был трудный, вязкий какой-то. Махно уже адаптировался в своем положении и теперь старался выдавить с генерал-лейтенанта как можно больше обещаний по снабжению его отряда. Мне это надоело и я заявил:

– Нестор Иванович, ты прекращай тут требовать каких-то преференций – живой остался и радуйся этому. Я вообще-то командир корпуса, а не хозяин лабаза. Сам добудешь у австрийцев все, что тебе нужно. Моя помощь заключается только в том, что предоставляю тебе коридор для прохода в тыл неприятеля. Да и то там будут стрелять и могут находиться не подавленные пулеметные точки австрийцев. Поэтому если хочешь жить, твой отряд должен быстро проскочить линию фронта. Кто из твоих людей не успеет это сделать, вини себя – значит, плохих и неуклюжих бойцов набрал. А что оружие тебе нужно, ты мне не свисти. Трофим, которого я допрашивал до тебя, признался, что в Васькино находятся четыре тачанки с пулеметами и стоят два сарая, набитые винтовками, патронами и другим воинским имуществом. Там даже гранаты и динамит есть. Так что хватит из себя жлоба корчить, ты о деле думай, а не о том, как из генерала выдоить побольше оружия.

После моего монолога Махно перестал ныть о нехватке оружия, и мы сосредоточились на проработке плана проникновения в тыл австрийцам. Махно хотел попасть в тыл противника в районе Луцка, где-нибудь между городами Горохов и Владимир-Волынский. Мне, в общем-то, было все равно, и я согласился с его предложением. Нестор Иванович хорошо знал те места, много имел там знакомых. К тому же в Ковеле, расположенном чуть в стороне, была крепкая ячейка анархистов. С ними раньше тесно контактировал идейный вдохновитель Махно – Аршинов, который сейчас, по существу, был его заместителем. Часа два мы обсуждали все варианты проникновения в тылы австрийцев и дальнейшие действия там отряда Махно. Когда начали повторяться, я понял, что нужно заканчивать переговоры. Все равно все не предусмотришь, реальность сама покажет Махно, что нужно делать в нестандартной ситуации. Нестор Иванович, как показала история, талантливый командир и импровизатор.

Кстати об истории – она явно начала меняться. И дело даже не в факте моей встречи с Махно под Житомиром, а в том, что как я помнил из прочитанных книг, Нестор Иванович вышел из Бутырки только в 1917 году, после революции. Это я помнил точно, так как в юности прочитал много литературы о судьбах самых ярких представителей анархического движения. Наверное, поэтому я возился столько с Махно. Любой генерал, попади он в такую ситуацию, долго бы не разбирался с этим сбежавшим из тюрьмы бандитом, а тем более не предлагал бы ему сотрудничество. Приказал бы по законам военного времени расстрелять пойманного на месте преступления бандита. И не искал бы малейших зацепок, чтобы обойтись с пойманным беглым каторжанином помягче. Но память юности заставляла меня это делать. А школа взрослой жизни, когда каждый случай пытаешься использовать себе на пользу, заставила меня попытаться привлечь Батьку Махно к исполнению своего авантюрного плана. Он хорошо вписывался в мое представление о том, как должен действовать авантюрист, окруженный со всех сторон врагами.

Когда мы все-таки тронулись, Махно разместился в кузове «Форда», вместе с бойцами спецгруппы. И ехал он там уже не как пленный, а как будущий союзник. Я, в общем-то, опасался, что отношение к нему все равно будет негативное, но когда мы приехали в Житомир и я увидел вполне нормально общающихся Махно и прапорщика Хватова, то удивился. Несколько часов назад смертельные враги, а сейчас вели вполне приятельский разговор. Натуру прапорщика я знал, а значит, основную скрипку в примирении играл Махно. Мне стало понятнее, почему Махно стал лидером и его, в общем-то, любили люди, проживающие на той территории, которую контролировали отряды Батьки.

В штабе корпуса меня встречали как героя, не обнимали, конечно, а тем более не качали на руках, но по лицам офицеров и, что удивительно, нижних чинов это было видно. Только я вышел из автомобиля, как из здания штаба начали высыпать один за другим офицеры. И каждый со званием выше капитана пытался отдать мне рапорт о положении дел в его службе. Иногда появляющиеся нижние чины вытягивались в струнку, как только моя голова поворачивалась в их сторону. Глаза сияли, а на лицах появлялась тень доброжелательной улыбки. Несомненно, подчиненные были рады, что командир корпуса вернулся. Судя по долговременной памяти Михаила Александровича, такого раньше не наблюдалось. Конечно, подчиненные уважали великого князя, но обожания, смешанного с восхищением, у них к брату императора не было. Глядя на все это, я подумал, что вот так воздействует на людей грамотная пиар-кампания. Пару недель хвалебных статей во всех газетах – и великого князя уже обожают.

Что это не совсем так, я понял, когда на улице появился начальник штаба корпуса Юзефович. Этот литовский татарин магометанского вероисповедания служил с великим князем давно. Когда Михаил был назначен командиром только что сформированной Туземной дивизии, начальником штаба там был тогда еще полковник Юзефович. Образ начальника штаба присутствовал в долговременной памяти, поэтому я сразу узнал теперь уже начальника штаба корпуса и генерал-майора. Когда он подошел, я на автомате протянул ему руку, и наше рукопожатие было первым проявлением человеческих чувств после того, как я вылез из кабины «Форда». После того, как ко мне подошел Юзефович, возле нас образовался безлюдный круг – все офицеры отошли, чтобы не мешать общаться начальству.

И начали мы общение с поздравления, высказанного Яковом Давидовичем в связи с победой в недавнем бою. Он узнал о нападении большой банды на кортеж великого князя совсем недавно от Бековича-Черкасского. Тот ворвался в штаб и, нарушая регламент, не рапортуя генерал-майору, беседующему с несколькими офицерами, начал кричать, что нужно готовиться к встрече с великим героем – скоро в штаб прибудет сам Михаил Александрович. Кстати, Юзефович обсуждал с офицерами последнюю статью в газете, в которой рассказывалось о блестящих действиях великого князя по отражению атаки германской рейдерской группы, напавшей на санитарный поезд, а тут такое известие. Бекович-Черкасский, возбужденно жестикулируя, рассказал, что охрана великого князя в капусту покрошила больше сотни бандитов, а нескольких взяла в плен. И именно он привез этих пленных в Житомир и сдал в госпиталь. Главаря бандитов великий князь захватил лично, перерезав троим охранникам горло своим кинжалом. Этого страшного человека Михаил Александрович решил везти на автомобиле, под охраной своих нукеров. Да много еще чего нафантазировал командир Кабардинского полка. Но я не стал опровергать Бековича-Черкасского, приводя реальные факты. Что на самом деле уничтожено не более сотни, а всего тридцать пять бандитов, а с их главарем, страшным человеком, по словам князя, я заключил соглашение о сотрудничестве. И он теперь стал не бандитом, которого нужно уничтожить, а союзником, нуждающимся в некоторой помощи. Вот о необходимости оказать помощь отряду Махно я и начал говорить с Юзефовичем. Сложно было увести разговор от недавнего боя и других нападений на великого князя в Петрограде, но мне все-таки удалось вовлечь начальника штаба в обсуждение проблем фронта и готовность нашего корпуса оказывать действенную помощь армиям, атакованным неприятелем.

Начальник штаба понимал, что корпус отведен в резерв фронта не просто так. Что скоро предстоит драться с неприятелем и не так, как во время летнего наступления, когда корпус был по существу вторым эшелоном 7-й армии, а стать пожарной командой всего фронта, чтобы купировать мощные контратаки противника на любом участке противостояния с неприятелем. В меру своего разумения Юзефович готовил подразделения корпуса к предстоящим боям. Прежде всего, отрабатывалось перемещение крупной кавалерийской части на большие расстояния. Из трех кавалерийских дивизий корпуса две уже прошли такой марафон протяженностью в сто верст и вполне успешно. По словам Юзефовича, все офицеры управления корпуса работали не покладая рук, чтобы на марше не было отставших или заблудившихся подразделений. В боевых условиях удар по противнику не кулаком, а растопыренной ладонью привел бы к большим жертвам и поражению.

Юзефович не меньше получаса рассказывал о положении дел в корпусе, и какие гигантские усилия предприняты для слаженной деятельности дивизий и корпуса в целом. Начальник штаба отдувался и за себя и за заместителя великого князя, которого тот оставил вместо себя на хозяйстве. Образ генерал-лейтенанта Роопа Владимира Христофоровича тоже присутствовал в долговременной памяти Михаила Александровича. Правда, всего в одном эпизоде, из которого не поймешь, что тот за человек и как с ним себя вести. К сожалению, моего зама сейчас не было в штабе корпуса, он отправился с инспекцией в 9-ю кавалерийскую дивизию, она была дислоцирована в пяти верстах от Житомира. Очень жалко, что я не встретился со своим замом на пике ажиотажа от подвигов великого князя. В этот момент было бы проще утвердить несколько поменявшуюся сущность Михаила Александровича. Вон Юзефович после триумфального появления великого князя уже не обращает внимания на крепкие выражения, периодически слетающие с уст Михаила Александровича. Только первое мое матерное выражение вызвало удивление Юзефовича, а потом он начал воспринимать новый образ Михаила Александровича как нечто само собой разумеющееся. Я, в отличие от интеллигентного и воспитанного Михаила Александровича, повел себя довольно бесцеремонно. Когда меня уже достали перечисления дел, которыми занимался штаб корпуса в мое отсутствие, я, прервав монолог Юзефовича, заявил:

– Яков Давидович, а ведь в предстоящих боях мы не будем действовать крупными соединениями. Слишком много может быть прорывов линии обороны, а из значительных резервов у фронта остался только наш корпус. Значит, нужно думать, как такими небольшими силами не дать австро-германцам сбить с позиций армии Юго-Западного фронта. Брусилов поручил срочно разработать методы рейдовых операций подразделениями нашего корпуса. Идея проста, сродни действиям Дениса Давыдова во времена нашествия Наполеона. Когда австро-германцы прорвут в каком-нибудь месте линию нашей обороны, то не нужно пытаться заткнуть этот прорыв, чтобы держать сплошной фронт, а пользуясь неразберихой, кавалерийской атакой пробиться сквозь вышедших из окопов солдат противника и начинать партизанить в тылу у неприятеля. Естественно, такую операцию (прокол вражеской обороны) можно провести только небольшим подразделением – думаю, не больше полка. Но когда этот полк окажется в тылу у австро-германцев, он будет стоить целого корпуса на передовой. Побуянит на коммуникациях неприятеля, уничтожит пару-тройку складов с боеприпасами, нападет на какой-нибудь штаб противника, и те, несомненно, свернут свою наступательную операцию. Все силы бросят на ликвидацию этой занозы. А разгромить полк джигитов или казаков очень непросто. Это целая войсковая операция, а у противника просто нет мобильных сил, чтобы справиться с нашими лихими рубаками. Австро-германцы хорошо воюют в позиционной войне, а когда рядом нет артиллерии, окопов и пулеметных дзотов, то их можно брать голыми руками.

– Так что, господин генерал-лейтенант, мы зря готовили дивизии к длительным маршам?

– Почему же зря, этим вы отработали как у штабных, так и у линейных офицеров ответственность в четком и согласованном выполнении приказов. Теперь, даже действуя вдали от начальства и своих штабов, командиры будут четко исполнять поставленные задачи. А для выполнения задач, которые поставил командующий фронта, это будет иметь огромное значение.

– Но это же при современном вооружении безумие действовать так, как отряд Давыдова в Отечественную войну 1812 года. При наличии аэропланов и химического оружия, кавалеристов, хоть они и будут двигаться хаотично и стремительно, быстро обнаружат и уничтожат, с воздуха отстреливая всадников с аэростатов или самолетов. Или загонят такой одиночный полк ближе к артиллерийской батарее, и та химическими снарядами лишит кавалеристов их средств передвижения. На лошадь противогаз не наденешь. А потом подойдет вражеская пехота и поставит жирную точку в истории этого кавалерийского полка.

– Правильно мыслите, господин генерал-майор, – аэропланы представляют наибольшую опасность для наших кавалерийских рейдовых групп. Вот и подумайте, как действовать полкам при появлении вражеских аэропланов. Аэростаты не так опасны, их можно сбить винтовочным огнем с земли. В планах подготовки подразделений следует внести отработку залпового огня по воздушным целям. И такая тренировка в подразделениях должна начаться уже завтра. Решение о рейдовых группах Брусиловым уже принято, и нам нужно его выполнять, а не выискивать причины, мешающие выполнению этого распоряжения командующего фронтом.

Я, конечно, не стал распространяться, что это моя идея и что только таким способом при почти тотальном нежелании солдат воевать и идти в контратаки, я видел возможность остановить наступление австро-германцев. Наоборот, сделал все, чтобы показать, что это распоряжение самого Брусилова, авторитет которого после летнего успешного наступления был очень высок. И Юзефович тоже уважал полководческий талант Брусилова, поэтому принял поставленную задачу без особых пререканий. К тому же я несколько успокоил его беспокойство, заявив:

– Знаете, Яков Давидович, я в Петрограде нашел одного военного инженера, который разрабатывает методы борьбы с аэропланами. Он мне передал несколько простейших схем превращения обычного пулемета в зенитный. И это все можно изготовить в полевых условиях. Такой действующей установкой оснащен мой автомобиль. Ее нужно скопировать и установить на другие грузовики, которые будут действовать в составе рейдовых групп. Насчет автомобилей я в штабе фронта договорился – все трофейные грузовики, которые хранятся на территории житомирского депо, передаются корпусу. Кроме этого, Брусилов распорядился передать корпусу сорок немецких трофейных пулеметов, хранящихся на складе в Бердичеве. Вам следует их получить и перевезти в Житомир. Срок завтра. Понятно, господин генерал? За получение пулеметов и патронов к ним, а также за доставку этого груза в корпус, отвечаете вы.

– Так точно, господин генерал-лейтенант, – сделаем!

– Вот и хорошо, а я тогда займусь переоборудованием автомобилей под нужды рейдовых групп. И еще, я привез с собой из Петрограда семь портативных искровых радиостанций, они работают в телеграфном режиме на 150 верст. Специалистов по обслуживанию и работе на этих радиостанциях обещал выделить начальник штаба фронта Клембовский. Так что когда обоз поедет забирать пулеметы, направьте с этой интендантской группой грамотного офицера, который примет командование над выделенными специалистами. По прибытии их в штаб корпуса командование над ними возьмет прапорщик Хватов. Он и будет формировать мобильные радиофицированные группы. Они тоже будут на грузовиках.

За этим поручением были еще, и в конце концов Юзефович взмолился:

– Михаил Александрович, мне все это надо записать. Пойдемте в мой кабинет, заодно и чайком с дороги побалуетесь!

Действительно, наговорил я Юзефовичу, получившему столько поручений разом, столько, что можно было запутаться. Хотя на улице было хорошо, наверняка лучше, чем в душном кабинете, я согласился со своим начальником штаба. Но долго там засиживаться не собирался. Труба звала, и я хотел еще сегодня посетить «Дикую» дивизию. Нужно было, пользуясь пиаром Бекович-Черкасского, заместить своей личностью образ их бывшего командира Михаила Александровича. Наверняка в штабе дивизии Бекович-Черкасский разошелся по полной программе и описал возвращение великого князя с присущими кавказскому человеку эпитетами и преувеличениями. Думаю, в его рассказе Михаил Александрович выглядит настоящим героем, грех не воспользоваться таким пиаром.

В кабинете начальника штаба я находился где-то около часа – попил чаю, повторил свои поручения, выслушал рассказ о событиях в корпусе, случившихся за время отсутствия великого князя, а также поговорили о дальнейших планах. Когда интересующие меня темы начали истощаться, я заявил Юзефовичу, что день уже подходит к концу, а мне сегодня еще нужно посетить штаб Туземной дивизии. На этом наша беседа закончилась, и я, сопровождаемый адъютантом Юзефовича, направился к «Форду». Адъютант начальника штаба нужен был как проводник, чтобы мы не теряли время и самым коротким путем доехали до штаба дивизии.

Глава 11

Штаб Туземной дивизии располагался недалеко от штаба корпуса, на окраине Житомира, так что «Форд» преодолел это расстояние быстро, и через пятнадцать минут я уже выбрался из кабины и сразу же попал в объятия Марата Алханова. Своего бывшего адъютанта я сразу узнал, еще бы, в долговременной памяти Михаила Александровича осталось много сцен с участием этого преданного поручика. Сейчас он был уже капитаном и командиром разведки дивизии. Из-за этого нового звания, к которому сам и представлял, я не взял его с собой в Петроград, хотя он и просил оставить его служить при Михаиле Александровиче. В принципе, можно было великому князю и штабс-капитана оставить адъютантом, тем более отношения между ними были, можно сказать, родственными. Но Михаил Александрович посчитал, что такого человека с колоссальным даром предвидения и интуиции неразумно держать адъютантом. Гораздо больше он будет полезен для общего дела как разведчик. Да и карьеру нужно было делать парню, не всю же войну просидеть при великом князе. Хотя многие адъютанты делали блестящие карьеры, ублажая своих патронов, но Марат был не таков. Он, даже будучи адъютантом, так и норовил влезть в какую-нибудь заварушку. И за счет своей ловкости и какой-то запредельной интуиции выходил, казалось бы, из безнадежных ситуаций целым и здоровым. При этом всегда ссылался на счастливый случай, но Михаил Александрович считал, что Марат обладал поистине звериной интуицией.

Вот и сейчас он почему-то вышел из штабного здания именно в тот момент, когда туда подрулил наш «Форд». И я, выбравшись из кабины, тут же попал в руки штабс-капитана Алханова. Казалось бы, непорядок, штабс-капитан обнимает генерал-лейтенанта, да к тому же великого князя и брата царя. Такое невозможно было представить ни в какой нормальной части, но это была «Дикая» дивизия. И взаимоотношения между командирами и подчиненными тут регулировались не уставом, а древними обычаями, принятыми на Кавказе. Пусть ты будешь хоть командующий фронта, но если не заслужил уважения своей смелостью, лихостью или воинскими удачами, то джигитам наплевать на твои распоряжения или приказы. Формально, конечно, всадники будут вести себя корректно, но станут делать все спустя рукава. И, в конце концов, найдут причину, почему выполнить поручение невозможно. А если и выполнят, то ты от такого выполнения проклянешь все на свете. И совершенно по-другому подчиненные ведут себя, если уважают командира. Тут джигит жизнь положит, чтобы наилучшим образом выполнить приказ.

Михаила Александровича в дивизии уважали. И не только за то, что он брат императора, а в первую очередь за то, что не кланялся пулям и умело командовал дивизией в боях на Карпатах. Всадники даже легенду сложили, как великий князь со своим адъютантом порубали охрану штаба и захватили генерала. Нафантазировали, конечно, джигиты на девяносто девять процентов. Правда была только в том, что штаб австрийского полка был захвачен, и Михаил Александрович вместе со своим адъютантом принимали в этой операции участие. В атаку шел эскадрон Ингушского полка, а великий князь с адъютантом скакали позади конной лавы горцев. А когда подскакали к избе, в которой располагался штаб австрийского полка, ингуши уже вырезали всю охрану и на арканах подтащили к великому князю троих выживших офицеров этого штаба. Самый старший по званию был капитаном. А эпизод этот остался в долговременной памяти великого князя по простой причине: из-за истерики, которая приключилась с адъютантом, когда Михаил Александрович не пустил его в первые ряды атакующих. Марат в сердцах начал кричать:

– Как же так, государь, – что я смогу показать старейшинам моего тейпа, когда вернусь с войны? Вон мой родственник Шамиль, простой всадник Чеченского полка, уздечкой, на которую нанизаны уши уничтоженных австрияков, может обмотать холку своего жеребца три раза. А на моей уздечке нанизанных ушей врага даже на половину холки не хватит. А я старше Шамиля на целых четыре года.

Тогда великого князя даже передернуло, когда он представил, как нанизывают на уздечку только что отрезанное человеческое ухо. В памяти осталась его мысль: «Дети гор, они и есть дети гор. Баранов им пасти, а не участвовать в европейской войне». После этого случая Михаил Александрович выплеснул все свое влияние на всадников, чтобы они прекратили эту варварскую практику. Слава богу, что это еще не стало традицией. Поэтому в результате его усилий, работе служб полковника Попова и проповедей полковых мулл в дивизии удалось изжить эту варварскую практику – отрезание ушей у поверженных тобой врагов. Но вот еще одну дикость изжить никак не удавалось. И в первую очередь из-за того, что это была традиция. Исторически горцы отрезали головы у врагов, нанизывали их на шесты и устанавливали эти шесты в местах, где противник был повержен. Сколько командование дивизии ни работало, чтобы изжить эту варварскую традицию, но даже на третий год войны, когда Михаил Александрович стал уже командиром корпуса в местах, где принимала участие в боях «Дикая» дивизия, оставалась ее визитная карточка – отрезанные головы, нанизанные на пики, которые джигиты втыкали в землю на перекрестках дорог. Это были головы, как правило, офицеров австрийской или германской армии, в зависимости от того, с кем происходили бои. В памяти осталось, как Михаилу Александровичу стало жутко, как-то на исходе дня, когда солнце уже садилось, он въехал на перекресток, где на обочинах дорог были воткнуты пики с отрезанными головами. Особую жуть вызывала голова с какой-то кривой гримасой и с надетым пенсне, в стеклах которого зловеще краснел отблеск заката.

В отличие от Михаила, у меня эти воспоминания жути не вызывали. Не то чтобы психика была крепче, а просто тренированней. В свое время я столько кровавых фильмов насмотрелся, что по сравнению с ними отрезанная голова на колу была детской шалостью. Поэтому я спокойно относился к картинкам из долговременной памяти. Наоборот, они меня радовали, не головы, конечно, а то, что в результате этих диких поступков австро-германцы панически боялись, когда в бой вступала «Дикая» дивизия. А значит, если в тылы противника проникнут ее полки, паника там обеспечена и атаки на наши разлагающиеся части прекратятся. Можно будет в спокойном темпе заняться их реорганизацией. Демобилизовать самых буйных, а остальных загрузить учебой и боевыми тренировками, чтобы никаких агитаторов не было времени слушать. Впереди зима, и вполне можно сократить армию. Пускай немцы на Западном фронте развлекаются, а австрийцам и Италии с Румынией хватит. Вот такие у нынешнего великого князя были мысли – не тотально воевать, а напугать противника, затем забраться в укрепленные зимние квартиры и оттуда, попивая чаек, наблюдать, как бодаются англосаксы и французы с немцами. Если союзники достанут, то летом можно и вдарить, используя «Катюши» и напалм. Но это были именно мои мысли, человека из XXI века, а нужно было ориентироваться на местные реалии. На мысли человека из этого века, который непосредственно принимал участие в боях и обладал информацией, что происходит в тылу у неприятеля.

Марат Алханов, пожалуй, как никто другой подходил для зондирования реалий, которые происходили на фронте. По воспоминаниям Михаила Александровича, он искренне предан великому князю и не болтлив. А значит, ему можно откровенно задавать вопросы, не боясь каких-то громких разоблачений. Марат будет все держать при себе, если даже будет подозревать, что великий князь какой-то не такой. Конечно, я понимал, что капитан, тем более ставший недавно начальником разведки дивизии, обладает, конечно, гораздо меньшей информацией, чем, допустим, Клембовский, но откровенничать мне было гораздо проще с бывшим адъютантом великого князя, чем с его старым сослуживцем.

Вот я, отведя Марата в сторонку, начал задавать довольно странные для командира корпуса вопросы. Но предварительно, чтобы не вводить парня в транс незнанием великим князем элементарных вещей, рассказал Марату об ударе молнии, в результате чего частично потерял память, и о полученной контузии при нападении террористов. Выслушав и ответив на вопросы по этому поводу, я и приступил к выпытыванию у Марата реалий сегодняшнего дня, как в дивизии, так и на фронте. Конечно, знания его были неполны и ограничивались только положением и настроениями личного состава дивизии. А о противнике он знал только то, что положено командиру разведки дивизии. То есть практически ничего, что меня интересовало, Марат не знал. Тогда я ему рассказал идею проникновения в тылы противника небольших кавалерийских подразделений и действий их там как партизанских отрядов. Это его очень заинтересовало, да что там, он просто загорелся этой идеей. Начал упрашивать меня доверить ему командование одним из таких подразделений. На эту просьбу я тут же ответил:

– Да успокойся ты, Марат! Еще неизвестно, будем мы так действовать или нет. Тактика действий небольшими подразделениями в тылу у австро-германцев довольно опасная. Если там не возникнет все возрастающей паники, будет работать связь и сохранится немецкая дисциплина и порядок, то судьба проникших в тыл противника подразделений печальна. Превосходящими силами, используя артиллерию и аэропланы, их подавят как клопов. А скорее всего даже давить не будут – потравят газами и заставят местных крестьян собирать трупы всадников и павших лошадей. Сам знаешь, как обстоят дела в дивизии с противогазами. На лошадей их нет вообще, а для людей очень мало. Да и теми, которые есть, джигиты пользоваться не умеют. И главное, не хотят учиться – считают позором для мужчины воевать в резиновой маске. Ужас своими наскоками они внушить могут, но против обученных и хорошо вооруженных солдат у них шанса выиграть нет. Вот и требуется понять, стоит ли влезать в логово зверя или лучше не рисковать, а останавливать атаки неприятеля традиционными методами. Я бы раньше, несомненно, выбрал традиционный вариант борьбы с наступлением неприятеля – окопы, артиллерию и контратаки. Но солдат сейчас стал не тот – устал от войны, дисциплина, в том числе под воздействием агитаторов, упала до критического уровня, и в случае упорной атаки австро-германцев солдаты могут не выдержать и оставить свои позиции. А уж про контратаки я и не говорю. Мало осталось боеспособных частей в Русской армии. Слава богу, что Туземная дивизия укомплектована добровольцами и в ней нет агитаторов. Но это не спасет, если у противника дисциплинированные и обученные солдаты, умеющие воевать, охраняют и тыловые коммуникации.

– Государь, да австрийская армия разложилась еще больше, чем русская. Они как огня боятся наших всадников. Только Кавказский полк начинает атаку, как австрияки бросают окопы и прячутся в лесу или в каком-нибудь болоте. Германцы тоже боятся наших всадников. За примером далеко ходить не надо, достаточно вспомнить атаку Ингушского полка 15 июля на так называемую Стальную дивизию германцев. Один полк ингушей разбил дивизию, напичканную артиллерией и пулеметами. И все это на передовой. А в тылах у этих «индюков» сидят совсем трусливые «бараны» – только шашку вытащишь, как они уже в штаны наложат, да так, что бежать не могут. Так что, Михаил Александрович, вам пришла в голову очень дельная мысль – запустить в тылы противника полки нашей дивизии. Я уверен, что после нескольких дней действий в тылу у врага Туземной дивизии австрийцев мы догоним где-нибудь в районе Вены.

– Значит, считаешь, что нам нужно малыми силами влезать во вражье нутро. Что после прорыва в тыл противника всадников Туземной дивизии или казаков у австро-германцев все-таки начнется паника?

– Обязательно начнется, не знаю, как казаки, но джигиты точно наведут там шорох. И будут воевать в тылу у презренных гуяров с большим азартом и удовольствием, чем сидеть в окопах на переднем крае. А артиллерией, аэропланами и химическими бомбами джигитов не остановят. Слишком пушки неповоротливы, да к тому же практически все артиллерийские позиции располагаются недалеко от линии фронта, а мы будем резать бошки гуярам далеко в их тылу. Аэропланы, конечно, могут выследить и догнать кавалеристов, но их фанера не защитит от винтовочной пули. А джигиты хорошо стреляют, и кто-нибудь точно попадет в пилота. Химические бомбы хороши при позиционной войне. А когда несешься галопом, то отравленный газ не догонит такого всадника. А лошадь умная, она поскачет от такого газа туда, где он ее не настигнет.

– Умная, говоришь? А если поскачет прямо на пулеметное гнездо?

– Откуда у австрийцев глубоко в тылу пулеметные позиции? Они же не ждут появления русской кавалерии. А когда начнется паника, им будет не до рытья окопов и оборудования пулеметных позиций. Не дадут им джигиты на это времени. Тем более обозники и прочие тыловики и рыть окопов-то не умеют – хорошо, если знают, как заряжается винтовка.

– Ладно, Марат, пожалуй, пощиплем мы удачу за хвост – воспользуемся тем, что противник не ожидает от Русской армии действий в стиле партизанских наскоков войны 1812 года. Действовать будем стремительно и без всяких сантиментов. Пленными отягощать рейдовые отряды нельзя. Наших раненых придется размещать у местных жителей, которым давать гарантию, что после войны империя возместит с прибытком все их расходы по содержанию и лечению русских воинов. Так что, господин капитан, пора приниматься за работу. Подготовиться к этим рейдам нужно обязательно. И не только с точки зрения материально-технического обеспечения, но и детально продумать планы действий проникших в тылы противника рейдовых групп. А чтобы это сделать, требуется достоверная разведывательная информация. Подготовить несколько разведывательных групп я поручу начальнику разведки корпуса полковнику Плаксину, а твоя задача создать семь групп ближней разведки. В каждую такую группу будет входить, кроме всадников-разведчиков, автомобиль с отделением беспроводного телеграфа. Их формирование начнется завтра, как только в Житомир прибудут из Бердичева специалисты, закончившие школу телеграфистов. За формирование, тренировку и деятельность этих групп будешь отвечать ты, радиостанции возьмешь у начальника моей охраны, прапорщика Хватова.

– Как я?!. Я же ничего не смыслю в телеграфе!

– Ничего страшного! Ты образованный, имеешь организаторский талант, а самое главное, уже что-то смыслишь в разведке. А телеграфисты войдут в организованные тобой группы ближней разведки. Их задача оперативно сообщать в штаб корпуса зафиксированные кавалеристами-разведчиками попытки наступления австро-германцев на наши позиции. То есть сформированные тобой группы не должны лазить по тылам неприятеля, а находясь на нашей территории, отслеживать активность противника. Главное, вовремя сообщить в штаб корпуса, что неприятель начал наступление, и тогда рейдовый полк будет направлен в зону этого наступления. Почти наверняка противник прорвет линию нашей обороны и именно в районе этого прорыва во вражеский тыл должен проникнуть рейдовый полк. Не ввязываясь в бои, он должен как можно быстрее миновать сосредоточенные в месте прорыва вражеские части и, углубившись в тыл неприятеля верст на тридцать-сорок, начинать громить тыловые объекты австрийцев. Особое внимание следует обратить на коммуникации и телеграфные линии связи. Взрывать, сжигать к чертовой бабушки – мосты, железнодорожные станции, телеграфные столбы. Наступать мы сейчас не в состоянии, поэтому нам все это не нужно, можно не церемониться и постараться как можно больше уничтожить стратегических объектов. Австрийских и немецких солдат, как я уже и говорил, в плен не брать, но расстреливать их не нужно. Ранить тяжело, чтобы госпитали противника были максимально перегружены. Это все тебе я говорю как будущему командиру одной из рейдовых групп. Считай, что уговорил меня назначить тебя командиром одного из рейдовых подразделений. Не полка, конечно, но усиленным эскадроном ты вполне можешь командовать.

– Спасибо, государь, я оправдаю доверие!

– Я знаю, что оправдаешь. Но прежде чем ты пойдешь в рейд, должен наладить работу разведывательных групп. Подобрать туда не горячих джигитов, которые при появлении неприятеля кинутся на него с кинжалами, а хитрых и осторожных горцев. А такие мужчины есть среди кавказских воинов.

И я в очередной раз начал объяснять, что требуется от сформированных разведывательных групп – в первую очередь объективная информация о начале и ходе наступления австро-германцев. В идеале разведчики должны указать, в каком месте прибывший полк должен осуществить прокол линии вражеского наступления, чтобы проникнуть в их глубокий тыл. Когда я почувствовал, что Марат вроде бы понял, что от него требуется, мы перешли к бытовым вопросам. И поднял их Марат. Он все еще ощущал себя адъютантом великого князя и продолжал оказывать ему различные услуги, которые не входили в обязанности начальника разведки «Дикой» дивизии. Он меня даже несколько озадачил, заявив:

– Государь, заботу о вашем любимом жеребце Бесе и кобыле Дине я взял на себя. Они сейчас содержатся в штабной конюшне. Вы сами туда пойдете, или лошадей привести сюда?

Вот этого в долговременной памяти Михаила не было, и я не знал, как великий князь поступил бы в этом случае. А если не знаешь, то поступай, как тебе удобнее, поэтому я ответил:

– Давно я не видел Беса и Дину. Хотелось бы пуститься на Бесе вскачь и наконец-то ощутить себя настоящим кавалерийским генералом, а то все на автомобиле да на автомобиле. Знаешь, Марат, сейчас не хочется себя расстраивать, поэтому никуда я не пойду и приводить сюда лошадей не нужно. Пускай завтра конюх пригонит лошадей к штабу корпуса, вот тогда я с ними и пообщаюсь. Как говорится – вспомню былое. Содержаться они будут в конюшне того дома, где будет моя резиденция. Ее уже подобрали, и сейчас ее обустраивает Дмитрий. Кстати, ты знаешь, что у меня новый денщик, Василий геройски погиб, когда на меня в Петрограде покушались террористы. Слава богу, нашелся хороший парень, ефрейтор Дмитрий Первухин, его я и взял к себе в денщики.

– Да, я читал в газетах о злодейском нападении на великого князя и самоотверженном поступке Василия, который этим дал время брату императора обезвредить террористов. Эх, государь, зря вы меня с собой в Петроград не взяли! Василий, конечно, герой, но он все-таки не бывал в ситуациях, когда все решает мгновение. А я бывал и всем нутром чувствую, когда вам грозит опасность.

– Чувствует он! Это в бою ты чувствуешь, а тут мирный город и толпа гражданских людей, раскрыв рты слушающих, что говорит генерал, недавно прибывший из зоны боевых действий. Вокруг столько симпатичных женщин, что даже я, женатый человек, засмотрелся на этих красавиц. Что уж тут говорить про тебя, любая интуиция пропала бы под взором этих прелестных нимф. Так что правильно я сделал, что назначил тебя начальником разведки дивизии. Вот тут твоя интуиция и мгновенная реакция на опасность в самый раз. А Петроград ты скоро увидишь. Вот собьем наступательный порыв австро-германцев и двинем в столицу. Не гулять и засматриваться на красавиц, а заниматься делом. Тучи сгущаются над империей, и гром грянет не на фронте, а именно в Петрограде. Я это понял почти сразу после прибытия в столицу. Помнишь, я тебе говорил, что на следующий день после прибытия в Петроград я попал в грозу и меня зацепила молния. Кроме частичной потери памяти, я с неба, от Создателя, как бы в компенсацию за это, получил некоторые знания о ближайшем будущем. Так вот, вместо честной борьбы на полях сражений Германия начала работу в нашем глубоком тылу. И цели у нее не агентурная разведка, что, в общем-то, нормально, а разложение всей вертикали власти. Сам знаешь, в империи много недовольных, и, может быть, есть за что. Но это наше внутреннее дело, и мы обязательно будем проводить реформы, чтобы погасить недовольство подданных. Немцы знают про недовольство и решили обратить его себе на пользу. Набрали самых активных и языкастых бунтарей, которые еще до войны эмигрировали, и засылают их через Швецию к нам. Они, конечно, опасны и развращают тыловые части и население своей пропагандой. Но это еще не вся подлость, которую учиняет Германия. Они еще набрали сепаратистски настроенных финнов, обучили их в военных лагерях и переправили этих боевиков в Петроград для устройства крупных диверсий. Одним словом, столица сейчас представляет собой большой беззащитный город, заполненный ядовитыми змеями. Вот чуть-чуть станет полегче на фронте, придется ехать в Петроград, чтобы не допустить развития ситуации по германскому сценарию. Вот тогда я возьму тебя с собой, да еще и всадников из дивизии захвачу – будем разбираться с этой нечистью, собравшейся в столице.

– Это мы завсегда! Вот только боюсь, что фронт ослабнет. Австрийцы, когда узнают, что «Дикая» дивизия ушла, – обнаглеют и опять начнут дергаться.

– Вот и нужно нашими рейдами отбить у противника даже мысли о наступлении. Пускай смирно сидят и зализывают раны.

После еще нескольких бравурных заявлений я поручил Марату, кроме всей массы дел, которые свалились капитану на голову после моего появления, еще и подобрать людей для предстоящих действий в Петроград. По этому поводу сказал бывшему адъютанту великого князя:

– Целиком передислоцировать Туземную дивизию в столицу все-таки чревато осложнениями на фронте. Поэтому нужно отобрать во всей дивизии не более тысячи всадников и офицеров. Подбирать надо с запасом, так как возможны большие потери в ходе предстоящих операций в тылу у австрийцев. Кто в ходе этих боев выживет, направится в Петроград, людям, чтобы не было ненужных разговоров, можно сказать, что на отдых. Главное требование к отобранным всадникам и офицерам, чтобы это были дисциплинированные и цивилизованные люди. Все-таки едем в столицу, и совсем психов, готовых убить за косой взгляд, брать туда не нужно и маньяков, отрезающих головы у побежденного противника, тоже.

Закончив грузить Марата своими поручениями, я внутренне усмехнулся. Капитану стало не до своих старых привычек адъютанта проявлять заботу о генерал-лейтенанте. А я этого опасался. Слишком хорошо он знал Михаила Александровича, и изменение его привычек могло насторожить Марата. А после целого вала поручений, которые были несомненно важными, капитану стало уже не до того, чтобы предлагать великому князю увидеть его любимых лошадей. Вот на этой высокой мысли о своей хитрости я закончил общение с человеком, который очень хорошо знал Михаила. И по моему ощущению, хотя я и провел разговор не совсем так, как общался бы с Маратом настоящий Михаил Александрович, особо не напортачил.

Стараясь не потерять боевой настрой, я направился к только что вышедшему из здания штаба теперешнему командиру Туземной дивизии генерал-лейтенанту Багратиону. Его образ тоже имелся в долговременной памяти великого князя. Несколько эпизодов с его участием сохранились в памяти, а самый яркий отпечатался там недавно. В июле Багратиону присвоили звание генерал-лейтенанта, и, естественно, он его отметил. Михаил Александрович там хорошо поддал и вынудил Багратиона вместе с ним пойти на спор из револьверов стрелять ворон. Выиграл Дмитрий Петрович, и пришлось великому князю после этого выпить целый рог красного вина. А на старые дрожжи это было нелегко. В итоге это повышение в звании совершенно другого человека осталось в долговременной памяти как какой-нибудь важный и знаменательный эпизод личной жизни.

Как ни странно, этот эпизод из долговременной памяти Михаила расположил меня к нынешнему командиру «Дикой» дивизии. Захотелось повторить наше соревнование – я был уверен, что теперь-то я выиграю этот спор. Все-таки в армии я стрелял весьма неплохо, а в этом времени довольно много тренировался стрелять из своего кольта и из револьвера Нагана. Возникшее доброе отношение к Багратиону я выразил, как это было принято в дивизии. Не так, как это было принято по уставу, а обняв генерал-лейтенанта. Перед этим, конечно, была мысль, что это нарушение этикета, что командир корпуса не должен так вести себя с командиром дивизии. Но симпатия победила, к тому же мы с Багратионом носили одинаковые погоны – генерал-лейтенантов. А значит, к черту условности и то, что я принадлежу к дому Романовых. У Багратиона тоже нехилая родословная, да и фамилия громкая.

Мой жест стоящие чуть в отдалении многочисленные офицеры восприняли не просто нормально, а даже с одобрением, а сам Багратион был даже растроган. То есть получается, я инстинктивно сделал весьма правильную вещь. После ритуала приветствия, освященного горскими традициями, началась обстоятельная беседа с Дмитрием Петровичем. Начало разговора было стандартным – подлечили ли меня столичные доктора, расспросы о нападении на великого князя террористов и германского рейдерского отряда. Мои ответы уже стали для меня рутиной, я их повторял уже много раз, поэтому говорил даже не вдумываясь в слова. Думать начал, когда Багратион стал докладывать о положении в дивизии. В общем-то, многие вещи я уже слышал от Марата и Юзефовича, но все равно внимательно выслушал Багратиона. А затем неожиданно для генерал-лейтенанта спросил:

– Дмитрий Петрович, вы хорошо знаете историю войны 1812 года, рейды отряда Дениса Давыдова по французским тылам?

– Конечно, государь (именно так звали Михаила Александровича в дивизии).

– Так вот, нечто подобное предстоит совершить полкам Туземной дивизии.

И я повторил почти слово в слово то, что говорил начальнику штаба корпуса Юзефовичу. И опять сослался на распоряжение Брусилова. Авторитет командующего фронта подействовал и на Багратиона. Никаких сомнений в успехе этого, в общем-то, авантюрного предприятия он не высказал. Можно сказать, козырнул и ответил на это решение – будет сделано. Меня это вдохновило на развернутое разъяснение идеи рейдовых операций. Основное внимание уделил, каким образом подразделения будут попадать в тыл неприятеля.

Наш разговор прервался из-за появления адъютанта Багратиона. Спросив моего разрешения, он спросил у командира дивизии:

– Ваше высокоблагородие, может быть, сегодня отменить совещание командиров полков?

Вместо Багратиона ответил я:

– Ничего отменять не нужно, я тоже с удовольствием пообщаюсь с командирами полков.

Обращаясь уже к Багратиону, я спросил:

– Когда вы наметили провести совещание?

– В 20–00, то есть через сорок семь минут. Скоро прибудут командиры бригад и полков. Не желаете ли, государь, до того как офицеры прибудут, что-нибудь перекусить?

Я пожелал выпить чайку с какими-нибудь бутербродами и выпечкой. Дмитрий Петрович тут же отдал распоряжение адъютанту срочно все подготовить. Поручик козырнул, развернулся и кинулся выполнять поручение Багратиона. Ну а два генерал-лейтенанта неторопливо направились в кабинет командира дивизии. За то время, пока мы шли, я успел озадачить комдива распоряжением сформировать из всадников и офицеров дивизии сводный полк. Назначить командиром этого полка полковника Попова. Он и будет подбирать людей в этот полк. Что этим же вопросом будет заниматься Марат Алханов, я считал даже полезным. Пусть Марат составит список джигитов, которых он считает нужным зачислить в сводный полк, и я его сравню со списком, составленным Поповым. Если фамилии совпадают, то такого джигита нужно однозначно зачислять в этот полк. Если нет, то приоритет, конечно, будет за теми людьми, которых выберет Попов, но я тоже поучаствую в этом. Не то чтобы я не доверял Николаю Павловичу, но он слишком хорошо знал людей в дивизии и наверняка отберет в сводный полк самых лучших. А это приведет к потере дивизией боеспособности, а я этого не хотел. Поэтому собирался просмотреть список Попова и не просто ознакомиться, посоветоваться с тем же Багратионом на предмет, как повлияет на боеспособность дивизии откомандирование этих людей в сводный полк.

Совещание командиров бригад и полков в самом начале напоминало бенефис великого князя. Деловой разговор начался только через полчаса бурных выражений одобрения действиями Михаила Александровича в столице и во время недавнего нападения бандитов на автомобиль великого князя. Бекович-Черкасский, как я и думал, провел блестящую пиар-акцию по пропаганде героических действий великого князя среди офицеров дивизии. Даже серьезные, воюющие уже третий год офицеры были горды, что их бывший командир дивизии показал себя настоящим бойцом и героем. Через эти полчаса я понял, что задача гладкого вхождения в среду фронтовых офицеров, на которых я мог рассчитывать в дальнейшем, можно сказать, выполнена. И как говорил Кац – после того как у офицеров Туземной дивизии сложится впечатление, что в Петрограде великий князь проявил себя как настоящий мужчина, то примут они его всем сердцем и уже не будут обращать внимание на несоответствие нынешних привычек Михаила Александровича тем, которые имел генерал-лейтенант до отъезда в столицу. Была снята проблема, которая грызла мой мозг практически с момента вселения сущности технаря НИИ Мозга в тело Михаила Александровича. Что касается отсутствия навыков кавалериста, то теперь, после рассказов Бековича-Черкасского о том, как великий князь расправился с огромной бандой, напавшей на его автомобиль, ни один джигит не удивится тому, что командир корпуса предпочитает передвигаться на «Форде», а не на лошади. Теперь для всех джигитов «Форд» ассоциировался как боевая колесница великого князя. Передвигаться на ней было круче, чем на лучших кровей алхетинце. Сейчас каждый уважаемый воин дивизии поменял бы всех своих лошадей на подобный автомобиль.

Эти мысли скакали в голове, пока продолжались комплиментарные речи. А горцы умели говорить цветисто и образно, и как я заметил, в этом они начали соревноваться между собой. Говорили в основном только горцы, а такие офицеры, как полковник Попов, мнение которых меня очень интересовало, молчали, с интересом наблюдая за развернувшимся бенефисом великого князя. Но это было до того момента, когда я осознал, что теперь для большинства офицеров полностью ассоциируюсь с Михаилом Александровичем. Вот я и стал им, и, как настоящий великий князь, гаркнул:

– Прекратить балаган, это вам совещание командиров бригад и полков, а не бенефис великого князя. Вскоре предстоят жесточайшие бои с настоящим, хорошо обученным противником, а вы тут о победах над какими-то бандитами говорите!

Базар прекратился, и началось серьезное обсуждение подготовки подразделений дивизии к предстоящим боям. И теперь основную скрипку играли не говоруны, прославляющие геройства великого князя, а те офицеры, которые раньше молчали и не пытались выглядеть красиво перед Михаилом. А я с интересом слушал, чем дышит армия осенью 1916 года – какие трудности испытывают командиры полков и как собираются их преодолевать. После высказываний офицеров вниманием присутствующих опять завладел я, начав рассказывать о плане противоборства неизбежным ударам противника по позициям наших частей. И сославшись на указания командующего фронтом, поставил перед командирами задачу подготовки их подразделений к рейдовым действиям в тылу у противника. Затем, наверное, в течение получаса отвечал на вопросы о том, каким образом эти подразделения окажутся в тылу у неприятеля. Вопросов, как действовать в австрийском тылу, ни у кого не возникло. Ясно было, что джигиты будут воевать, как обычно – быстрые перемещения с вырезанием попавшихся на глаза гуяров. Мои слова, что во время рейда пленных не брать, чтобы не копить балласта, были встречены с большим воодушевлением. Одним словом, дивизия была готова ринуться в задуманную мной рискованную авантюру. В отличие от многих частей Русской армии, солдаты которой устали от войны и даже под страхом расстрела не пошли бы в атаку. А джигиты готовы были рисковать своими жизнями.

Глава 12

После знаменательного совещания в Туземной дивизии у меня как будто выросли крылья. Страх, что меня не воспримут истинным Михаилом Александровичем, ушел, и я уже смог погрузиться в дела, не стараясь выглядеть истинным аристократом и великим князем. Ввел в оборот привычные для XXI века выражения, в основном, конечно, ругательные и матерные. А как тут не ввести, когда постоянно приходилось ругаться. Все делалось через пень-колоду и настолько неуверенно и медленно, что нервы не выдерживали, и я срывался. В любой момент австро-германцы могли ударить, а у нас еще даже тревожные группы не были нормально подготовлены. Тревожными группами начали с подачи Хватова называть кавалерийские полусотни с приданной радиостанцией, которые должны были предупреждать штаб корпуса о начале наступления противника. И только после их сигнала начинался план «Троянский конь».

Это, конечно, с моей точки зрения тревожные группы были недостаточно подготовлены, а по мнению офицеров из штаба корпуса – все было отлично. Нижние чины опытные ветераны и хорошие кавалеристы, офицеры не раз участвовали в стычках с австрийцами и не растеряются, если противник начнет наступление, радиостанции работали и в штабе корпуса, аппаратами Морзе принимались их тестовые сообщения, посланные с расстояния ста верст. Вот этот этап подготовки рейдовых групп я хорошо знал, так как сам контролировал обучение прибывших телеграфистов работе на радиостанциях. А грузовики, на которых связисты должны были передвигаться, можно сказать, готовил сам. А что делать? Во всей фронтовой школе, готовившей водителей, не оказалось грамотных механиков, разбирающихся в трофейных немецких автомобилях. В грузовиках, которые поставляли союзники, кое-как могли, а в трофейных нет. Хотя, на мой взгляд, в этой допотопной технике не было ничего сложного. Так как я считал вопрос связи и мобильности главным в успехе предстоящей операции, то пришлось генерал-лейтенанту и великому князю стать главным механиком. Кстати, это не вызвало особого удивления – уже и до Житомира дошли слухи о великом князе, как о явлении перевоплощенного Петра I. А мое копание с автомобилями, замасленная спецовка и грязные руки только укрепляли эти слухи.

Имеющиеся трофейные автомобили я отладил, но вот подготовку личного состава тревожных групп упустил. Доверился Марату, который занимался их формированием. Даже похвалил его, когда через три дня после получения распоряжения он доложил мне, что тревожные группы готовы и можно выдвигать их в полосы армий. Про себя я, конечно, удивился такой оперативности, поэтому и решил проверить, что за чудо-отряды сформировал мой бывший ординарец. Проверил и ужаснулся – как летучие отряды для мелких укусов неприятеля они, может быть, и годились, но для отслеживания действий неприятеля не годились. Даже толком ползать по-пластунски не умели. Джигитов, конечно, Марат подобрал отважных и ловких, но выдержка отсутствовала даже у офицеров. Проверив подготовку тревожных групп, я понял, что джигитов на это дело ставить не нужно – их дело нападать и прорываться во вражеский тыл, а отслеживать намерения неприятеля горцы не годятся. Весь вечер думал, где же найти опытных и выдержанных бойцов, которые при этом могли бы быстро доставить информацию до радиостанции (на лошади, конечно).

В итоге мозгового штурма мне вспомнился эпизод из долговременной памяти Михаила Александровича о действиях пластунов 9-й кавалерийской дивизии. Этот эпизод произошел в начале Брусиловского прорыва. Тогда австрийцы были еще борзые и попытались контратакой остановить корпус. Били по флангу, на котором наступали казаки. Хорошо боевые порядки охраняли разъезды пластунов. Заметив неприятеля, пластуны не стали с ним сразу же вступать в перестрелку, а, затаившись, отследили направление наступления противника и силы, принимавшие участие в этой коварной задумке неприятеля. И лишь после этого направили посыльных, чтобы предупредить командира дивизии. Все было сделано грамотно и вовремя. Командир дивизии, генерал лейтенант князь Бегильдеев Константин Сергеевич успел развернуть 9-й конно-артиллерийский дивизион, организовать на острие удара силами 8-й роты самокатчиков узел обороны и направить на отражение атаки австрийцев свой резерв – 1-й Уральский казачий полк. И как итог, хитро задуманная операция противника провалилась. Тридцатая пехотная дивизия австрийцев даже не смогла сбить с высотки роту самокатчиков, усиленную четырьмя пулеметами. Хотя австрийцы, развернувшись, под артиллерийским огнем пытались занять высотку, но ничего у них не вышло. Закопались они, стараясь минимизировать потери, а в итоге умылись кровью, спасаясь от ударивших в тыл казаков. Рубка была страшная – у высотки, обороняемой самокатчиками, было похоронено 63 погибших австрийца, а зарубленных казаками больше семисот. Как бараны, в панике метались австрийцы и, заметив русского, тут же сдавались в плен. Итог того боя был внушителен – кроме захваченного обоза было пленено около пятисот австрийцев, а бежавшие враги распространили у неприятеля такую панику, что корпус продвинулся на 20 верст в глубь вражеской территории, не встречая никакого сопротивления. Вот что значит грамотно отследить движение неприятеля и своевременно сообщить об этом в штаб.

Сделав такой вывод, я на следующий день сам стал формировать тревожные группы из пластунов 9-й кавалерийской дивизии и 6-й Донской казачьей дивизии. Но работа моего бывшего ординарца не пропала – из джигитов тревожных групп я сформировал сводный эскадрон, назначив его командиром Марата Алханова. Этим я выполнял обещание, данное Марату, что он будет участвовать в рейде по тылам неприятеля как командир отдельной группы. При этом эту группу я хотел сделать эталонной. Самой мобильной и в то же время по огневой мощи сопоставимой с полком австрийской армии. Хотел я внедрить в это время механизированные подразделения. А что? Задача была, грузовые автомобили и пулеметы имелись. Оставалось все это скомпоновать в нечто подобное «Форду» спецгруппы, сформировать десантные отделения на каждый импровизированный бронетранспортер из солдат Осетинской пешей бригады, приданной Туземной дивизии, и вперед, наводить шорох в австрийском тылу. Вот под воздействием этой мысли я одновременно с формированием тревожных групп занялся организацией моторизованных сил корпуса.

К сожалению, исправных трофейных автомобилей оказалось мало, и невозможно было на них усадить даже один батальон Осетинской пешей бригады. Из всего скопища трофейной техники, собранной на громадной огороженной площадке напротив здания мастерских житомирского депо, я отобрал только 29 технически исправных грузовика. Конечно, если задаться целью, то из стоящего металлолома можно было сгоношить еще штук десять двигающихся колымаг – но это не имело смысла. Водителей на них не нашлось бы. В школе водителей, расположенной неподалеку от стоянки трофейной техники, обучалось шоферскому ремеслу 27 нижних чинов. Кроме них управлять автомобилем могли пятеро инструкторов, два механика и один офицер – командир этой школы. Их всех, согласно приказу командующего армией, перевели служить во 2-й кавалерийский корпус. А я своим приказом зачислил их в так называемую мехгруппу. Никто из офицеров штаба армии не понимал, что это за структура, какие задачи должно выполнять это новое подразделение. Но на всякий случай офицеры поддержали это нововведение великого князя. Они посчитали, что эту идею ему внушили столичные стратеги, а они заразились ею от союзников. В среде офицеров штаба были популярны разговоры о новинке вооружения – танках. С придыханием рассказывали, какое это страшное оружие и как оно себя показало в боях во Франции. В каком немцы были шоке, когда англичане применили свои сухопутные броненосцы. Почти все офицеры были уверены, что вскоре немцы догонят англичан и создадут свои танки. И тогда война, принявшая вялый позиционный характер, вспыхнет с новой силой. И кавалеристов тогда ждет печальная участь – бронированного монстра сабельным ударом или пикой не возьмешь. Даже пули отскакивают от его стальных боков. Беда, одним словом. Вот великий князь и отправился в столицу, чтобы проконсультироваться с самыми лучшими специалистами, как бороться с этой напастью. Ему и посоветовали сформировать мехгруппу. И будет она действовать на автомобилях, похожих на «Форд» великого князя. Броня, конечно, не сравнится с танковой, но зато автомобиль гораздо быстрее и маневреннее танка.

Вот как думали офицеры штаба корпуса. И я не опровергал этот бред. Зачем, если меня устраивала такая версия? Народ весьма опасался появления на нашем фронте немецких танков. Никто не знал, как с ними бороться, и боялся за судьбу кавалерии. Понимали, что если бронированные чудовища прорвут фронт, то на ликвидацию прорыва пошлют именно наш корпус. Больше некого. И даже если мы навалимся всем корпусом, то со стальными монстрами сделать ничего не сможем. И в создании мехгруппы многие видели не просто каприз великого князя, а способ выжить кавалерии. Наверно, поэтому идея создания нового подразделения была поддержана офицерами, и не просто на словах. Каждый помогал, чем может, новому подразделению встать на ноги. Например, один из офицеров выехал в Одессу по весьма трагичной причине – у него умер проживавший там отец. И каково же было мое удивление, когда, вернувшись с похорон, полковник Зимин доложил мне, что он достал нужный для мехгруппы бронелист и даже заплатил за него из своих собственных средств. А снабженцы корпуса в поисках хотя бы котельного железа облазили уже житомирское и бердичевское депо. Просмотрели бумаги и облазили склады, но так и не нашли нужного количества металла. А тут штабной офицер, а не снабженец поехал на похороны отца и привез, вложив семейные деньги, целый вагон идеального материала для превращения грузовиков в бронетранспортеры. Потраченные деньги Зимину, естественно, возместили. А привез полковник бронеполосы толщиной 0,6 и шириной 35 дюймов. То, что нужно для бронирования автомобиля – отрезай бронеполосу по длине кузова, делай отверстия для бойниц и прибивай ее к деревянным бортам.

Вот этой работой занимались рабочие депо, пока я из солдат Осетинского полка сколачивал десантные отделения для бронетранспортеров. Сколачивал это, конечно, громко сказано, на самом деле я просто приказал командиру Осетинской пешей бригады направить в распоряжение штаба корпуса 237 рядовых и 27 ефрейторов или младших унтер-офицеров, имевших опыт командования отделениями. И эти цифры были взяты не просто так, а после долгого размышления и расчетов грузоподъемности получающихся бронетранспортеров. Из этих расчетов выходило, что в бронеотсеке бывший грузовик мог перевозить не больше 12 человек с оружием и личными вещами. Это не считая, конечно, пулемета, запаса боеприпасов и топлива. Таким образом, не считая пулеметного расчета, состоящего из двух человек, можно было посадить в кузов еще десять человек. Но запас грузоподъемности у боевой машины должен быть, вот я и решил, что десантная группа должна состоять из девяти человек – восемь рядовых и один унтер или ефрейтор. Он являлся и командиром всего бронетранспортера. Обучение бойцов я поручил прапорщику Хватову. Он опытный военный, к тому же от меня нахватался методик обучения из XXI века, так что я решил, что человек из этого времени справится даже лучше, чем я сам. Но на всякий случай я ему посоветовал основное внимание уделить отработке боевого взаимодействия. Ребята из Осетинской бригады, может быть, уже притерлись друг к другу, но пулеметчики люди новые и будут смотреться среди осетин, как белые вороны. Тем более пулеметчики молодые ребята, не ветераны, и, как правило, пошли на войну добровольно, по зову своего сердца. Именно такими ребятами были укомплектованы корпусные пулеметные курсы. Между осетинами, которые уже давно воюют, и этими молодыми ребятами могут возникнуть конфликты. Нужно гасить их на корню – во-первых, тренировками, а также тем, что внушить людям, что каждый головой отвечает за поставленную задачу.

Пока прапорщик занимался тренировками экипажей боевых машин, я сформировал новые тревожные группы из пластунов. Слава богу, обучать их было не нужно, они лучше меня могли провести любую диверсионную или разведывательную операцию. Я просто несколько раз провел совещания с командирами этих групп, где детально объяснял, чего же ждет от них штаб корпуса. Но все это начало происходить после того, как я сам побывал на совещании командующих и начальников штабов армий входящих в Юго-Западный фронт.

На совещание в Волочиск я, естественно, отправился на «Форде», хотя и с уполовиненной спецгруппой. Ее командир и еще три бойца остались в Житомире. Именно на Хватова я возложил ответственность за подготовку личного состава мехгруппы. И кстати, подумывал назначить прапорщика командиром этого нового подразделения. Звание, конечно, у него было маловато, но это дело поправимое. Пока командиром мех-группы был бывший начальник водительской школы капитан Пригожин. Я наблюдал за тем, как он справляется с делом, и у меня по этому поводу возникали вопросы. Он был скорее хозяйственник, а не решительный командир и боец. Поэтому и родилась в голове мысль назначить командиром мехгруппы прапорщика Хватова, выбив для него звание хотя бы поручика. В общем-то, я и собирался на предстоящем совещании подписать у командующего фронтом приказ о присвоении Хватову звания поручика Русской армии.

Поездка по фронтовым дорогам предстояла дальняя, и, помня нападение на «Форд» банды Махно, я решил подстраховаться, тем более спецгруппа была не в полном составе. Я решил взять в эту поездку еще один уже переоборудованный трофейный автомобиль – это был «Опель». В общем-то, выбирать было не из чего. Только у «Опеля» успели реконструировать кузов, набив на доски кузова обычное котельное железо, так как бронеполосы появились позже. Пулемет установили, как было принято в это время, только вместо окопа на крышу автомобиля. К сожалению, в мастерских депо еще не успели скопировать пулеметный станок с автомобиля спецгруппы, который позволял вести огонь даже по воздушным целям. Время поджимало, поэтому я разрешил деповским умельцам установить пулемет по их разумению. Перед такой ответственной поездкой меня, конечно, беспокоили боевые качества новой команды – люди провели всего лишь одну тренировку по методике прапорщика Хватова. Оставалось надеяться, что если все-таки на нас нападут, то солдаты поведут себя достойно – все-таки осетины уже бывали в боях, а молодые пулеметчики добровольцы, как свойственно молодым ребятам, могут рисковать. Сначала я беспокоился, что трофейную матчасть пулеметный расчет еще не успел хорошо изучить, но меня успокоил начальник пулеметных курсов капитан Заслонов, сказав, что в связи с дефицитом «максимов», да и патронов, стрелковая подготовка проходила в основном на трофейной матчасти. А еще он заявил, что на первый бронетранспортер направлен лучший пулеметный расчет его курсов. В общем-то, вся эта перестраховка была затеяна только из-за одного – я ехал на совещание не один, а с начальником штаба. И было как-то не комильфо везти начальника штаба корпуса в кузове грузовика. К тому же с Юзефовичем на совещание в Волочиск отправлялись его адъютант и начальник оперативного отдела. Слишком много вопросов нужно было решить. Вот они должны были ехать на совещание в кузове грузовика. И не «Опеля», в кабине которого должен был ехать их непосредственный начальник, а «Форда», так как места там было больше.

На совещание в Волочиск мы отправились рано утром. Было еще темно, когда я в сопровождении Первухина направился к штабу корпуса, куда должны были прибыть автомобили, которые повезут нас в Волочиск. Конечно, Максим хотел подъехать прямо к дому, но я ему запретил. Нужно было хоть немного подвигаться перед дальней дорогой, в пути насижусь еще. По нынешним временам и ужасным дорогам преодолеть расстояние в 115 верст это было еще то испытание для психики бывшего работника НИИ Мозга. Слава богу, что задница Михаила Александровича привыкла к седлу, не так мучительно будет находиться долгое время на очень неудобном и жестком пассажирском сиденье «Форда». Вот для штабных задниц это путешествие будет настоящим адом. Особенно для тех, кто поедет в кузове и будет сидеть на дощатых скамейках. Я даже развеселился, представив, как штабные офицеры будут подпрыгивать на неровностях дороги и биться своим насиженным в мягких креслах задом о грубо струганные доски скамейки. Картинка путешествия штабных офицеров в Волочиск разогнала дурное настроение, вызванное ранним подъемом. И я подошел к штабу, где уже стояли «Опель» и «Форд», в прекрасном настроении. А вот Юзефович и его подчиненные, которые уже стояли у машин, были какие-то помятые и хмурые. По их виду сразу понятно, что мужики ночью, скорее всего, совсем не спали, Наверное, готовили вопросы, которые нужно будет согласовывать с командующими армий. Чтобы как-то поднять настроение у штабных офицеров, я очень по-доброму поговорил с ними. Проявил заботу, приказав Первухину выдать каждому офицеру, который поедет в кузове «Форда», по специальной подушке, на которой обычно сидели бойцы, когда у нас происходили дальние поездки. После разговора с Юзефовичем, который доложил мне, какие вопросы подготовлены для согласования с командующими и начальниками штабов армий, я скомандовал:

– По машинам!

И наша маленькая колонна тронулась. И первым двигался «Опель». Шофером там был бывший инструктор водительской школы, он уже ездил на автомобиле в Волочиск и знал дорогу.

Это путешествие ничем кроме периодического кашля от пыли, поднятой передним автомобилем, не запомнилось. Четыре часа тряски, жутких скрипов, издаваемых трущимися деталями «Форда», и пылевое облако, поднимаемое «Опелем», вот и все впечатления, которые я получил от поездки по дороге начала XX века. Даже крынка молока, которую купил в какой-то деревне с жалкими мазанками вместо добротных бревенчатых домов, которые видел в сельской местности под Петроградом, не добавила мне интереса к путешествию. Как считал минуты, которые остаются до окончания этого мучения, так и продолжал. Чуть ли не через каждые десять минут доставал свои часы-луковицу и с надеждой смотрел на циферблат, вычисляя, сколько верст мы уже проползли. По-другому нашу езду по одной из лучших дорог, расположенной в полосе фронта, я назвать и не мог.

Но все плохое когда-нибудь кончается, завершилось и это путешествие из Житомира в Волочиск. Для человека из XXI века эту поездку кроме как муторной и не назовешь, а для родившихся в XIX веке это было фантастически быстрая и комфортная поездка. Об этом мне сказал Юзефович, когда мы уже направлялись в здание дворянского собрания, где и должно было происходить совещание командующих и начальников штабов армий Юго-Западного фронта. На это совещание мы с Юзефовичем пошли вдвоем. Офицерам, которых взял себе в помощь мой начальник штаба, я приказал находиться возле автомобилей и ждать, когда Юзефович пригласит их со всеми материалами в здание. Кстати, офицеры после поездки в кузове «Форда» выглядели бодрыми и довольными жизнью. Гораздо лучше, чем рано утром, перед тем как забраться в кузов.

Направляясь на совещание командармов Юго-Западного фронта, я, если прямо сказать, весьма сильно волновался. Как обычно, когда встречался с важными с точки зрения истории людьми, боялся сделать что-нибудь не принятое в этом времени. Рассуждения это ладно – их можно было списать на великокняжеские причуды и длительное проживание в Англии, но вот ошибиться в личностях при встрече с командующими армиями я не имел права. Это я понимал еще в Житомире, поэтому готовился к встрече с командующими армиями довольно основательно. К сожалению, в долговременной памяти Михаила я не нашел эпизодов встреч с этими генералами. Так что, даже столкнувшись нос к носу с командующим 7-й армией генералом Щербачевым, я не узна́ю командарма, в армию которого входил 2-й кавалерийский корпус во время летнего наступления. Это было недопустимо. Вот я и решил собрать досье на каждого из командармов и их начальников штабов. С их фотографиями и другими данными, которые можно найти в открытом доступе. Естественно, у только что прибывшего на место службы командира корпуса времени на это совершенно не было. Но зато у меня появился адъютант, которому я и поручил подготовить нужные мне материалы. Адъютанта для меня подбирал Юзефович, и я не знал, как он поведет себя в бою, так что поручик Полетаев был, можно сказать, у меня на испытательном сроке. И составление справки о главных должностных лицах Юго-Западного фронта было первое мое ему поручение. Я хотел иметь представление, хотя бы зрительное, обо всех генералах Юго-Западного фронта. Чтобы при встрече, что было весьма вероятно, не оправдываться травмой, полученной в результате нападения террористов. Теперь я распространял именно эту версию забывчивости великого князя. Легенда об ударе молнии звучала как-то менее достоверно, чем травма, полученная в Петрограде во время нападения социалистов-революционеров на представителя дома Романовых. Об этом эпизоде знали все офицеры, так как в это время было принято просматривать газеты и иллюстрированные журналы. Где в деталях было изложено, как Михаил на кулаках бился с громадным боевиком и победил его в этой кулачной схватке, хотя сам и получил несколько сильнейших ударов. Вот когда я чувствовал, что попал впросак, не зная элементарных вещей, известных практически любому интеллигентному человеку из этого времени, то я свое незнание объяснял забывчивостью, которая стала преследовать меня после контузии, полученной в схватке с террористом. Это действовало безотказно – кроме извинений, я получал еще и полную информацию о том событии, которое якобы забыл. Вот и поручение своему новому адъютанту я обосновал частичной потерей памяти после схватки с террористом. Что будет очень некрасиво, если не узнаю товарища, с которым вместе воевал.

Поручик Полетаев отнесся к моему поручению ответственно, просмотрел все доступные средства массовой информации и вырезал оттуда фотографии генералов фронта. Набралась целая папка с изображениями генералитета Юго-Западного фронта. Он, кроме этого, написал по каждому генералу краткую справку. Так что после того как я просмотрел собранные материалы, то знал даже дни рождения командармов, не говоря уже об их боевом пути. Материалы по другим генералам фронта я просто просмотрел, а вот по командармам запоминал, особенно фотографии людей, с которыми мне вскоре предстоит общаться. Так что по идее бояться было особо нечего, совсем чужим я на совещании выглядеть не буду. Лица командармов запомнил, имена с отчествами выучил, но все равно шел на это совещание словно на Голгофу. Нервы были напряжены до предела, весь организм встал на боевой взвод. Может быть, поэтому я обратил внимание на поведение часового и вышедших из здания дворянского собрания трех офицеров. Перед нами в здание заходил какой-то генерал-майор, я все ждал, когда он обернется, чтобы попытаться определить, кто это и имеется ли его фотография в папке, которую передал мне мой адъютант. Что, я зря ее просматривал все то время, пока мы ехали в Волочиск. Но генерал так и не обернулся, он дежурно козырнул стоявшим офицерам и часовому, те тоже лениво и как-то нехотя поднесли свои руки к фуражкам. А вот когда мы с Юзефовичем подошли к двери, часовой и стоявшие в сторонке офицеры как будто переродились. Часовой вытянулся в струнку, поедая меня глазами, офицеры застыли по стойке смирно с поднесенными к фуражкам ладонями. Я даже вздрогнул в момент, когда офицеры гаркнули:

– Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!

Я машинально кивнул и взял под козырек. Один из офицеров вышел вперед и предложил:

– Государь, разрешите проводить вас в зал, где будет проходить совещание?

Я подумал, что это хорошее предложение, не нужно будет спрашивать, куда нам идти. К тому же можно будет у этого поручика узнать, кто из командармов уже здесь и когда планируется начать совещание. Сейчас без двадцати десять, Брусилов сказал, что совещание в здании дворянского собрания планируется начать в десять часов. Так что я приехал вовремя, конечно, не так как истинный аристократ – минута в минуту, но для генерал-лейтенанта, корпус которого дислоцирован в 115 верстах от места, где проводится совещание, нормально. А учитывая качество нынешних дорог и допотопные средства передвижения, то вообще отлично. Эта мысль пронеслась мгновенно, и я, благосклонно кивнув поручику, произнес:

– Да, голубчик, проводите нас. Я первый раз в этом месте, боюсь, мы можем заплутать.

Поручик, вытянувшись, снова козырнул и, как на строевом смотре, очередной раз гаркнул:

– Рад стараться, государь!

После чего, подойдя к двери, предупредительно распахнул ее передо мной.

«Да… – подумал я, – серьезная вещь пресса – слава уже докатилась и сюда. Наверное, эти штабные офицеры не вытягиваются так даже перед самим Брусиловым».

То, что великий князь стал весьма популярен в армии и даже в среде высшего командования, я убедился буквально через минуту, когда вошел в большой зал, где и должно было происходить совещание. Брусилова еще не было, но командующие армиями и их начальники штабов уже там присутствовали. Когда я вошел, генералы сразу же прекратили беседу между собой и с интересом начали меня рассматривать. А я соответственно их – вбивая в свою память не фотографические изображения, а образы живых людей. Первым нарушил молчание командующий 9-й армии Лечицкий, он заявил:

– Михаил Александрович, рад вас снова видеть. Вы после последней нашей встречи в ноябре пятнадцатого года совсем не изменились. Как были решительным и сильным человеком, гнувшим подковы руками, так и остались. Поэтому я и не удивился, читая в газетах, как вы разделались с террористами и защитили санитарный поезд.

Слова Лечицкого я посчитал удобным поводом снять недоумение присутствующих господ, если Михаил вдруг ляпнет что-нибудь несоответствующее представлению генералов о великом князе. Поэтому я ответил:

– Павел Александрович, конечно, террористов мне удалось обезвредить, но не все так лучезарно, как описывают в газетах. Буквально чудом мне удалось одолеть боевиков-социалистов. Погиб денщик, загораживая меня собой от пули. А один из бандитов, настоящая гора, так саданул по голове своим кулачищем, что я получил форменную контузию, как от близкого разрыва снаряда. Пару дней все плавало перед глазами, а с памятью и речью все еще проблемы. Из головы вылетели многие случаи из повседневной жизни, даже часть слов забыл. С женой после того случая вечером после покушения на английском языке начал беседовать. Даже сейчас, спустя много дней, иногда вместо русских слов употребляю английские. Никогда не предполагал, что в глубоком тылу можно заработать контузию. Порядок в Петрограде нужно наводить, а то социалисты скоро совсем обнаглеют. Боевому генералу в столице появиться нельзя будет.

Мои последние слова нашли живой отклик у командармов. Генералы начали вспоминать о безобразиях, учиняемых этими самыми социалистами. Опасная тема о памятных случаях в совместных боевых действиях затерялась в обсуждениях проблем негативного воздействия пропагандистов на боеспособность частей. Что внедрение марксизма в мечтательные головы молодежи – это коварная задумка Германии, чтобы вывести Россию из войны. Я расслабился, разговоры о политике могут продолжаться бесконечно. Тема гораздо интересней, чем выискивание несуразностей в поведении великого князя. Но вдруг мне пришлось напрячься, командир 7-й армии Щербачев вспомнил обо мне и спросил:

– Михаил Александрович, а как вы себя чувствуете – желудок не беспокоит? Ведь у вас в августе случился сильный приступ язвы, и вы поехали в Петроград лечиться, а не воевать с террористами.

Я заучил наизусть имена и отчества, поэтому смог сразу же ему ответить:

– Знаете, Дмитрий Григорьевич, кулак человека-горы выбил не только некоторые эпизоды из моей памяти, но и болезнь. Язва чудесным образом зарубцевалась – это подтвердили и петроградские доктора. Так что надеюсь, что до конца войны забуду об этой кошмарной язве. Тем более теперь знаю, как лечить эту болячку. В случае чего найду здоровенного австрийца и устрою с ним кулачный бой. Не зря я в Англии этой забаве обучался.

Мои слова несколько развеселили генералов, и разговор перекинулся на методы лечения разных болячек. Но развить эту тему не удалось, в зал в сопровождении Клембовского вошел Брусилов. Поздоровавшись со всеми, он начал свою речь анализом итогов летнего наступления фронта, перечисляя достижения каждой армии:

– Наибольшего успеха достигла 8-я армия (командующий генерал Каледин), наступавшая на луцком направлении. Прорвав фронт на шестнадцатикилометровом участке Носовичи– Корыто, она 25 мая заняла Луцк, а ко 2 июня разгромила 4-ю австро-венгерскую армию эрцгерцога Иосифа-Фердинанда и продвинулась на 65 километров. Однако затем 8-я армия, исчерпавшая свои и фронтовые резервы, встала. Она встретила упорное сопротивление в районе Киселин. В Берлине и Вене уяснили масштабы катастрофы, постигшей австро-венгерскую армию. Из-под Вердена, из Германии, с итальянского и даже салоникского фронта на помощь разбитым армиям стали спешно перебрасываться войска. Боясь потерять Ковель – важнейший центр коммуникаций, австро-германцы провели перегруппировку своих сил и начали мощные контратаки против нашей 8-й армии. 8-я армия отражала контрудары германских армейских групп генерала Марвица, Фалькенхайна и Бернгарди. 11 июня Юго-Западному фронту была передана 3-я армия (командующий генерал Леш) из Западного фронта. Попытка форсирования реки Стоход и овладения Ковелем силами 3-й и 8-й армий окончилась неудачей, так как германское командование перебросило сюда крупные силы и создало мощную оборону. В центре фронта бои были не менее ожесточенные. Так 11-я армия (командующий генерал Сахаров) в мае прорвала фронт у Сопанова. А 7-я армия (командующий генерал Щербачев) – у Язловца. Но на это направление противник тоже перебросил подкрепления. И последовали контрудары свежих частей австро-германцев. Наше наступление было приостановлено. 9-я армия (командующий генерал Лечицкий) прорвала фронт на одиннадцатикилометровом участке Онут – Доброноуц, разгромила 7-ю австро-венгерскую армию генерала Пфланцер-Бальтина и 5 июня заняла Черновицы, а в июне– июле очистила всю Буковину и 31 июля закрепилась на фронте Станислав – Делятин – Кимполунг. Как вы знаете, к концу июня на фронте наступило некоторое затишье. Мы, получив в подкрепление Особую армию, начали новое наступление с целью выйти на рубеж Ковель, Броды, Станислав. В июле – августе войска 3-й, 8-й и Особой армий вели ожесточенные бои на реке Стоход, безуспешно пытаясь прорвать фронт противника на ковельском направлении, пока большие потери не вынудили прекратить наступление. Теперь задача у фронта удерживать занятые позиции. А у австро-германцев вернуть потерянные стратегические позиции. Значит, наверняка неприятель снова начнет свои атаки. Значительных резервов у фронта нет, ставка тоже их не обещает. Остается надеяться на силы, которые имеются, и умелое их использование. Может быть, командующих армиями удивило, что на это совещание был приглашен всего лишь генерал-лейтенант и командир кавалерийского корпуса? И это не из-за того, что Михаил Александрович великий князь и брат императора, а потому что его корпус – это главный резерв фронта. Вот на этом совещании мы и будем думать, как с наибольшей пользой распорядиться этим резервом. Слушаю ваши предложения.

Я сидел и с интересом наблюдал за начавшейся после слов Брусилова перепалкой между командующими армиями. Каждый из них требовал направить корпус на отражение атак неприятеля на его участке фронта. И у каждого из командующих были веские аргументы этого требовать. Они все были люди весьма информированные, обладали разведывательной информацией о прибывших именно на их участок фронта свежих австро-германских соединениях. Некоторые даже утверждали, что к ним поступила информация об ожидаемом сроке начала атак неприятеля. И у них явно не хватает сил, чтобы сдержать наступление австро-германцев. Особенно большие проблемы в нехватке тяжелой артиллерии и инженерной подготовке позиций обороны. Указывали и на ухудшающиеся качества солдат, которые вряд ли выдержат крупное наступление противника. Одним словом, все было плохо, непонятно, каким образом с этими солдатами мы смогли всего лишь месяц назад надрать задницу австро-германцам. В плен было взято 9 тысяч офицеров и 450 тысяч солдат противника. Убитыми и ранеными австрийцы потеряли более 1,5 миллиона человек. Правда, и русские потеряли в этой операции более 500 тысяч человек. Русская армия, отвоевав 25 тысяч квадратных километров, вернула часть Галиции и всю Буковину. От ее победы Антанта получила неоценимые выгоды. Чтобы остановить наступление русских, с 30 июня по сентябрь 1916 года немцы перебросили с Западного фронта не менее 16 дивизий, австро-венгры свернули свое наступление против итальянцев и отправили в Галицию 7 дивизий, турки – 2 дивизии. Приводимые командармами цифры стимулировали мои глубинные воспоминания. Я когда-то в XXI веке читал об итогах Брусиловского прорыва, и сейчас эти сведения выплыли из подсознания и заняли свое место в ряду данных о Первой мировой войне, которые узнал уже в этой реальности. Так что я был, можно сказать, более информирован, чем командармы с их мощнейшими разведывательными и аналитическими структурами.

Мои размышления прервал командующий фронта. Брусилов прервал не только мои размышления, но и споры командармов. Сделал он это просто, не повышая голоса и не вступая в пререкания с командармами – взял со стола, у которого стоял, указку и постучал ею по графину с водой. Генералы на полуслове прервали свои споры, повернули головы к командующему фронтом. А он все так же монотонно произнес:

– Господа, о прибывающих подкреплениях неприятеля я осведомлен и понимаю, что силами, которыми сейчас располагают армии, остановить атаки свежих частей австро-германцев крайне затруднительно. Повторяю, что у фронта резервов, кроме одного кавалерийского корпуса, нет и каждой армии фронт по корпусу дать не может. Штаб фронта думал над этой проблемой, но решение предложил сам командир Второго кавалерийского корпуса. Прошу вас, Михаил Александрович, рассказать суть вашего предложения.

Пришлось мне в очередной раз изложить план проникновения во вражеские тылы и проведения там партизанских операций в духе легендарного Дениса Давыдова во времена нашествия Наполеона. Если бы я не был великим князем и не приплел к своим предложениям подвигов наших предков, меня бы генералы точно заклевали, а так просто выразили сомнения, что небольшим подразделениям, без поддержки артиллерии, вряд ли удастся прорвать австрийскую оборону. Но сомнения это ладно, попотеть мне пришлось, когда военные специалисты начали выяснять детали планируемых операций. Я бился как лев, защищая свою идею, но больших профессионалов мало убеждали мои доводы. Командармы продолжали сомневаться, что такими комариными укусами можно остановить германскую военную машину. Австрийцы, может быть, и запаникуют, но хорошо обученные немцы вряд ли. Все споры и наскоки на меня утихли, когда генерал Сахаров заявил:

– Да ладно вам, господа, мучить великого князя. Идея интересная, и пускай прорыв в тыл не удастся, но атаки на прорвавшиеся части австро-германцев будут. Это заставит их притормозить, а нам позволит перегруппироваться и занять новые позиции. Как я понял из этого плана, каждая армия в критической ситуации может надеяться на подход пары кавалерийских полков. Не бог есть что, но сейчас и это хорошо.

Эта простая мысль несколько успокоила командармов, и совещание перешло в спокойное, деловое русло. В беседу включились и начальники штабов армий. Инициативой завладел Клембовский, который подошел к висевшей на стене большой карте и начал сугубо профессиональный разговор с собравшимися генералами. Я половину из его слов не понимал, но делал умное лицо и согласно кивал головой, когда он что-то показывал на карте. В конечном итоге вся эта бодяга вылилась в выступление Брусилова, который начал ставить задачу каждой армии и указывать главные реперные точки, которые армии должны были удерживать любой ценой.

Когда совещание закончилось, наступило время Юзефовича. Именно он согласовывал с начальниками штабов армий взаимодействие армейских частей и подразделений нашего корпуса. Я только иногда прерывался от беседы с командармами, чтобы дать пояснения этим занудам, которые приставали к моему начальнику штаба. Они все еще полагали, что смогут использовать кавалеристов для контратак. Но в конечном счете удалось согласовать присутствие наших тревожных групп в местах, где по данным разведки противник готовится начать наступление. Договорились о связи и порядке движения подразделений корпуса в зоне армейской ответственности. Одним словом, все вопросы, которые наметил Юзефович, были закрыты. Анализом итогов совещания в Волочиске я занялся в кабине «Форда». Все время, пока мы возвращались в Житомир, обдумывал, правильно ли я себя вел в среде командармов, достиг ли поставленных целей. Когда мы въехали на окраины Житомира, я пришел к выводу, что мое поведение было не идеально, всех целей не достиг, но в целом не запорол вхождение в среду генералов, а основного все-таки добился. Пускай с оговорками, но мой план ведения боевых действий и противодействия возможному наступлению противника был принят. Так что по этому направлению нужно работать дальше. И если у меня хоть что-то получится, то история реально начнет меняться. Хорошо это или плохо – кто знает? Но, по крайней мере, Пермь Михаила минует.

Глава 13

После поездки в Волочиск жизнь как будто включила пятую скорость. Дела захлестнули с того самого момента, когда «Форд» остановился напротив здания штаба корпуса. И дело было даже не в ускорении подготовки тревожных групп, а в новой идее, которая пришла мне в голову по пути в Житомир. А первоначально она возникла в процессе разговора с командармом 8-й армии Калединым. Сначала это была мысль, а как идея она оформилась в кабине «Форда» Возникла эта мысль не на пустом месте, а из-за одной книжки, прочитанной еще в мою бытность работником НИИ Мозга. Книга была из серии «военной фантастики», действия происходят в 1941 году, и там попаданец придумал так называемые блиндобронепоезда. Как говорится – быстро, дешево и сердито. На железнодорожные платформы ставился деревянный сруб и обшивался бронелистами. Пули такую конструкцию не пробивали, а из этого блиндажа на колесах было очень удобно долбить фашистов. Боевая эффективность такой конструкции приближалась к нормальному бронепоезду, а изготавливалось это, казалось бы, убожество за пару суток. И использовалось в нем трофейное вооружение.

Каледин начал сетовать на то, что в его армии всего один бронепоезд, а было бы больше, то он бы плевать хотел на все атаки австро-германцев. Контролировал бы железную дорогу, и любое наступление противника было бы невозможно. Скоро осень вступит в свои права, зарядят дожди, и любое наступление завязнет в местной грязи. Только пользуясь железнодорожными насыпями, можно будет доставлять боеприпасы для действующих войск. А о перемещении артиллерии на фланги можно будет совсем забыть. Так что все атаки будут направлены вдоль железных дорог. Были бы у армии еще четыре бронепоезда, сидели бы австрийцы у себя на позициях и не дергались. Вот после тех слов Каледина у меня и возникла мысль о блиндобронепоездах. А что – трофейного вооружения было много, лесопилка была недалеко от Житомира, мы проезжали громадные стеллажи бревен, когда ехали на совещание. Проблема была только с нужным количеством бронелиста. То количество, которое привез полковник Зимин из Одессы, было недостаточно. Да что там недостаточно, оставшихся после бронирования кузовов грузовиков, бронеполос не хватило бы даже на бронирование одного вагона, а таких вагонов нужно было не один десяток. Хорошо, что было известно, где без всякой очереди и проблем можно было раздобыть нужные бронелисты. И этих бронелистов на складе в Одессе было много, об этом рассказал полковник Зимин. Только вот толщина и соответственно вес у этих бронелистов были гораздо больше, чем у тех, которые он привез. Самые тонкие и легкие бронеполосы с этого склада забрал полковник Зимин, а толстые бронелисты он посчитал для бронирования автомобилей непригодными (слишком тяжелыми), что было в общем-то правильным. Но вот для поезда они годились, даже были лучше, чем бронеполосы. Что немаловажно, на них уже были заготовлены отверстия для клепок. Просто идеальная обшивка для срубов, установленных на железнодорожные платформы. Просто берешь бронелист и прибиваешь его толстыми гвоздями к бревнам сруба. Даже сверлить отверстия в листе не надо – дырки для заклепок в нем уже имелись. Заготовлены эти бронелисты были еще до войны флотскими интендантами для бронирования кораблей, которые адмиралы думали мобилизовать в гражданском флоте. Но что-то у этих адмиралов пошло не так, и эти бронелисты не были использованы. Вот и нужно было, пока адмиралы не опомнились, вывезти эти бронелисты из Одессы.

Когда мы остановились у штаба корпуса, я выбрался из кабины «Форда» и стал этим заниматься. Подошел к Юзефовичу, который тоже уже покинул кабину автомобиля, и сразу же, не затягивая такое важное дело, распорядился:

– Яков Давидович, сегодня же командируйте полковника Зимина в Одессу с заданием доставить в Житомир все бронелисты, которые находятся на складе, где он брал бронеполосы. Я сейчас поеду в штаб фронта и договорюсь там, чтобы они дали телеграмму в Одессу с распоряжением передать эти бронелисты представителю Второго кавалерийского корпуса. Так что Зимину в этот раз не нужно будет тратить свои средства. Только если придется смазывать бюрократические шестеренки, чтобы бронелисты оказались быстрее в Житомире. На это обязательно выделите ему деньги, и не жалейте. Очень важно, чтобы эти листы оказались как можно быстрее в Житомире.

– Так у нас хватает же материала, чтобы бронировать все имеющиеся автомобили. А больше поступления грузовиков не предвидится.

– А мы теперь начнем бронировать и вагоны. Будут у нас собственные бронепоезда, вернее блиндобронепоезда.

И я рассказал Юзефовичу о своей идее создания дзотов на базе железнодорожных платформ. Рассказал начальнику штаба, как предполагаю использовать эти блиндобронепоезда в предстоящий период распутицы. По существу повторил мысли, высказанные командармом-8, Калединым. Этим заработал бонус в представлении Юзефовича о своем командире корпуса, как о генерале, который что-то понимает в стратегии. А еще я озадачил Юзефовича, поручив ему в трехдневный срок определить маршруты, по которым будут курсировать блиндобронепоезда. И даже не это задание его озадачило, а удивило количество маршрутов. Поручено было проработать маршруты из расчета, что блиндобронепоездов будет пять-шесть единиц и каждый оснащен не менее чем двумя пушками и четырьмя пулеметами.

Я действительно думал о создании пяти-шести блиндобронепоездов. Это количество родилось не на пустом месте. Просто знал, какое количество трофейных пушек хранилось на той же площадке, что и автомобили. Там стояло пять 10,4-см полевых гаубиц образца 1899 года и двенадцать скорострельных щитовых пушек 8-см FK M.5. Названия и технические характеристики пушек я узнал из документации, которая хранилась у смотрителя этого склада. Снаряды для этих пушек тоже имелись. Они хранились там же, где и патроны к трофейным пулеметам – на артскладе фронта в десяти верстах от Житомира. Так что я продумал все детали, чтобы начать изготовление блиндобронепоездов. Не знал только, сколько бронелистов привезет Зимин из Одессы, но в любом случае пять блиндобронепоездов я хотел поставить на вооружение фронта. Пускай не все вагоны будут бронированы, но от осколков и пуль спасут и бревна, обитые обычным трехмиллиметровым железным листом. А вагон с такими листами должен был прибыть в Житомир из Харькова. Этот заказ снабженцы корпуса сделали после того, как в депо Житомира и Бердичева не нашли нужного количества котельного железа для бронирования кузовов автомобилей мех-группы. Ближайшее место, где имелись листы толстого железа, был Харьков. Вот там снабженцы и заказали металлический лист. Если бы не полковник Зимин, мы все еще бы ждали эти железные листы.

Решив с Юзефовичем вопрос о направлении Зимина в Одессу, я обратил внимание на выбравшихся из кузова автомобиля моих спутников. Командир спецгруппы и водитель стояли неподалеку, им я и сказал:

– Прапорщик, прикажите не расходиться, пускай бойцы оправятся и через двадцать минут чтобы были у автомобиля. Поедем в штаб фронта, в Бердичев. Максим, а ты давай заправляй «Форд» и тоже можешь пойти оправиться.

После моих слов около автомобиля никого не осталось. Я тоже вслед за Юзефовичем и офицерами, помогавшими ему во время поездки в Волочиск, направился в здание штаба. Мне, как и другим, после такой длительной поездки следовало привести себя в порядок. Только, естественно, великий князь не направился, как все остальные, в уборную, расположенную во дворе штаба, а пошел в генеральский санузел, находящийся в самом здании. Там был водопровод и, что удивительно для таких городов, как Житомир начала XX века, даже ватерклозет.

Несмотря на то что я был довольно пунктуальным человеком, к «Форду» вышел только минут через тридцать. И дело не в том, что длительное время занимался собой, это далеко не так. Срочно пришлось решать вопросы с формированием мех-группы. Даже такого покладистого человека, как исполняющего обязанности командира формирующейся мехгруппы, капитана Пригожина возмутило поведение командира Осетинской пешей бригады генерал-майора Довлатова. Он должен был по моему приказу направить в формирующуюся мехгруппу опытных солдат, а прислал, можно сказать, отстой, собранный со всей бригады. Оба указанных командира как раз находились в штабе, вот и пришлось на повышенных тонах объяснить генерал-майору Довлатову, что он не прав. И поручить ему в течение 24 часов исправить свой замысел избавиться от плохих бойцов. И очень естественно в моем распоряжении (как наказание) количество солдат, которые должны прибыть на сборный пункт формирующейся мехгруппы, удвоилось. Очень удачно получилось, что для формирований экипажей блиндобронепоездов не пришлось издавать нового приказа, понижающего боеспособность Осетинской пешей бригады. Ясно, что Довлатов как лев бился бы против этого приказа и считал бы себя обиженным, когда великий князь настоял бы на его исполнении, а после раскрытого подлога все прошло как по маслу. Довлатов чувствовал себя виноватым за свой поступок и обиду, которую нанес великому князю, и теперь наверняка не будет хитрить и пришлет нормальных солдат. Конечно, не самых лучших, но по крайней мере бойцов, которые участвовали в боях и слышали свист пуль. А это какая-никакая гарантия, что солдат даже под огнем противника продолжит выполнять полученные приказы.

Прапорщик Хватов и бойцы спецгруппы восприняли как должное, что великий князь появился позже, чем они. Для меня это тоже оказалось удобным – все уже заняли свои места по боевому расписанию. Оставалось только устроиться на своем месте в кабине «Форда» и дать команду Максиму трогаться. В общем-то, я не особо спешил – хотел, чтобы к тому времени, когда мы доберемся до Бердичева, Клембовский уже был в штабе. Они с Брусиловым передвигались по железной дороге и, по логике, уже должны были прибыть в Бердичев. Но логика логикой, а я знал, как сейчас функционируют железные дороги. Хоть ты император или командующий фронта, поезд мог на каком-нибудь перегоне встать по непонятным причинам и простоять так несколько часов. Пока разъяренные офицеры не прибегали своим ходом на станцию и под угрозой расстрела железнодорожного начальства заставляли эту структуру хоть как-то функционировать. Так что на лошадях, а тем более на автомобиле, по нынешним временам передвигаться на небольшие расстояния было быстрее. Так что я ехал и прикидывал, как буду действовать, если Брусилов и Клембовский еще не добрались до Бердичева. К сожалению, других высокопоставленных офицеров из штаба фронта я не знал. Оставалось надеяться, что в штабе фронта читают газеты, и они узнают великого князя и постараются помочь решить его вопросы. Кроме содействия в получении в Одессе бронелистов, я хотел, чтобы корпусу передали складированное в Житомире и его окрестностях трофейное вооружение и боеприпасы. А на артскладе, как мне сказал смотритель, у которого я брал документацию на пушки, хранились еще тридцать восемь австрийских станковых пулеметов. Кроме вооружения для успешного функционирования блиндобронепоездов нужны были и специалисты. В корпусе взять их было негде. Я уже и так подчистил все резервы, чтобы хоть как-то обеспечить мехгруппу пулеметчиками и механиками. А тут новая авантюрная идея. Где брать для ее реализации кадры? В этом вопросе только фронт может оказать помощь. А именно Клембовский. Брусилов – командующий и стратег, и не всегда помнил, что у него в хозяйстве имелось, а его начальник штаба помнил всё. По крайней мере, знал, где это искать и кому требуется отдать приказ, чтобы нужные для дела вещи появились.

Мои опасения не подтвердились, Брусилов и Клембовский прибыли и находились в штабе. К командующему фронтом я не пошел, а все вопросы стал решать с начальником штаба. Хорошо быть великим князем и иметь в друзьях начальника штаба фронта. Казалось бы, бредовое предложение об изготовлении силами корпуса блиндобронепоездов после недолгого обсуждения было одобрено. И естественно, за этим последовало обещание оказать помощь – материалами, трофейным оружием и направлением в распоряжение корпуса артиллеристов, возвращающихся после лечения в госпиталях. А таких после летних боев было много. Подтверждение о безусловном выполнении этих обещаний я получил, когда находился еще в кабинете Клембовского. Практически под мою диктовку была написана телеграмма в Одессу, а когда мы пили чай, ординарец, принесший какую-то выпечку, чтобы генералы не гоняли пустой чай, доложил, что шифрограмма в Одессу отправлена, принял ее полковник Смирнов.

В штабе фронта я пробыл до самого вечера, и возвращались мы в Житомир уже в полной темноте. Жутко было ехать, можно сказать, по проселочной дороге, при свете так называемых фар, которые еле-еле пробивали мрак, опустившийся на землю. Сразу вспоминался Гоголь, а именно такие его персонажи, как Вий и мертвая паненка, летающая в гробу. Мы ехали, в общем-то, недалеко от тех мест, где разворачивались события, описанные великим писателем. Все волнения закончились часа через два, именно за столько мы преодолели сорок верст, разделявшие Бердичев и Житомир. В штаб не поехал, а приказал Максиму рулить к дому, в котором находились мои походные апартаменты. Вымотался сегодня капитально, но и дел было сделано немало. А главное, что вроде бы влился в местный бомонд, выступил вполне достойно перед командующими армиями и стал в их глазах своим. Сегодня можно уже сказать точно, что я выполнил главную цель, которую мы поставили с Кацем перед поездкой на фронт. Деятельность, которую я развил для удержания фронта и достойного ответа на предстоящие атаки противника, не более чем суета, которая вряд ли способна поменять исторический вектор развития России. А вот то, что великий князь понравился командующим армиями, может сыграть в историческом плане очень большую роль. Если Николай II все-таки не выдержит и отречется, то мнение командующих фронтами и армиями будет многое значить. Если они согласятся, что самодержцем станет Михаил Александрович, то так оно и будет. Хотя царем я быть не желал, но в критической ситуации стать придется – все-таки это лучше, чем Пермь для меня и гражданская война для страны. Но на это я был согласен, только если у нас с Кацем ничего не выйдет и история тупым бревном пойдет тем же путем, что и в моей реальности. То есть для себя я допускал принятие скипетра, если не удастся улучшить ситуацию на фронте. Вот и пытался своими действиями хоть как-то ее улучшить.

Конечно, все это происходило по-дилетантски, но что же вы хотите от бывшего сержанта. Зато наглости и бесшабашности в бывшем сотруднике НИИ Мозга было хоть отбавляй. А еще привычка, полученная в техотделе нашего института – приспосабливать любые имевшиеся ресурсы для выполнения полученного задания. Сейчас по большому счету я занимался тем же самым. Задание мы с Кацем сформулировали – не допустить сползание страны в ужасы революций и гражданской войны. И как я считал, самый действенный для этого способ – успехи на фронте. А как достичь этих успехов, если я не обладал даром стратега и полководца? Оружия XXI века тоже не было, а те средства вооружения из будущего («Катюши» и напалм), технологию производства которых мы все-таки выдавили из своей памяти, современная оборонная промышленность сможет начать производить не раньше чем месяца через два-три. А победы или, по крайней мере, внушение австро-германцам, чтобы не лезли, нужны сейчас. Вот и приходится как-то выкручиваться. По понятиям XXI века – креативить. А по понятиям техотдела НИИ Мозга сделать из ничего конфетку. Хорошо, что я великий князь и герой, разрекламированный в местной прессе, и даже такой стратег и полководец, как Брусилов, позволяет мне нелепые, по его мнению, действия. Но это по мнению профессионала начала двадцатого века нелепые, а я, много игравший в компьютерные игры, считал, что такими нестандартными действиями мы ошарашим противника, а значит, будем иметь шанс на успех. Как говорится, если хода нет, ходи с бубей. А в нашем случае – пролезай в тыл противника и действуй там так, как Ковпак против фашистов.

Вот такие мысли носились в голове после ночной дороги в Житомир. Часа два вертелся в постели, продумывая, как бы технологичнее наклепать блиндобронепоездов. Вспоминал, какое количество паровозов имеется в Житомирском узле, и думал, сколько можно безболезненно изъять локомотивов из депо, чтобы железная дорога продолжала функционировать. Перед тем как направиться отдыхать, у меня все-таки хватило сил заехать на станцию и у ответственного дежурного узнать, сколько в депо Житомира имеется паровозов. Оказывается, за житомирским депо числится 23 паровоза, из них два в ремонте, одиннадцать в рейсе, восемь маневровых и два в обслуживании – готовятся к дальним рейсам. Казалось бы, что вспоминать? Количество подвижного состава дежурный назвал. Но меня мучил вопрос, что за паровозы стоят на железнодорожной ветке, являющейся одной из границ площадки, где хранились трофейные автомобили и пушки. Путем анализа я пришел к выводу, что пять локомотивов, находящихся в этом отстойнике, это маневровые паровозы. Во-первых, эти паровозы были явно не металлолом – слишком ухоженные и с углем в тендерах. Во-вторых, это были не магистральные локомотивы – слишком маленькие, в народе у них было название «овечки». И, в-третьих, если они хранились в отстойнике, то житомирская станция вполне может без них обойтись. Можно их использовать в качестве локомотивов для блиндобронепоездов. Груз им тащить нужно будет не очень большой, и скорость особого значения не имеет. Так что эти пять паровозов я завтра предложу начальнику станции передать на нужды обороны в распоряжение Второго кавалерийского корпуса.

Решив для себя этот вопрос, я попытался уснуть, но эти блиндажи на колесах не давали это сделать. Я начал разрабатывать конфигурацию блиндобронепоезда. Исходя из того, что мобилизую на станции пять паровозов, вырисовывалось и распределение пушек. Каждый поезд оснащаем одной 10,4-см гаубицей и двумя 8-см скорострельными щитовыми пушками. При этом гаубицу размещаем в переднем вагоне, и она стреляет по ходу поезда. По-другому никак – пушка слишком массивная и ее невозможно повернуть для бокового выстрела. Ширина вагона слишком мала, чтобы установить станины такого орудия. Да и отдача весьма сильная. Перед вагоном, где располагается гаубица, нужно пустить контрольную платформу, загруженную рельсами и прочим имуществом, которое требуется для ремонта пути. Да и перед вагонами, где установлены скорострельные пушки, тоже стоит разместить платформы, загруженные рельсами или лучше бочками с водой. Наверняка вода понадобится тушить деревянные части блиндобронепоезда.

Мои размышления привели к выводу, что блиндобронепоезд получается не такой уж и маленький – поезд будет состоять из десяти вагонов и паровоза. Три платформы, загруженные рельсами и бочками с водой. Три артиллерийских вагона, два пулеметных и два плацкартных, обитых снаружи бронелистами. Плацкартные вагоны будут служить для размещения десантно-штурмовой группы и рабочей бригады, нужной в том случае, если железнодорожные пути будут разрушены. Когда я начал думать над численностью десантно-штурмовой группы, организм все-таки сдался, и я провалился в чудный сон, где блиндопроезда громят немев и австрийцев в хвост и гриву, да так, что ко мне во сне явился император Германии и умолял вывести из боев блиндажи на колесах. Говорил, что такая война не по правилам и дзоты должны располагаться в укрепрайонах, а не разъезжать по железным дорогам. Там могут передвигаться только настоящие бронепоезда, на производство которых потрачены большие деньги, и чтобы их изготовить, трудились многие тысячи высококвалифицированных рабочих и инженеров. Не имеют права срубленные на скорую руку избы на колесах убивать отличного немецкого солдата. Англичане на покрытых броней высокотехнологичных танках имеют право, а вот русские из деревянных ящиков, обитых железом, нет.

На следующее утро началась работа по новому направлению. Скептиков было много, но авторитет великого князя пересилил скептицизм офицеров, занятых в этом проекте. Между собой они, может быть, и смеялись над чудачеством великого князя, но авторитет героя был так велик, что люди работали над осуществлением этого плана с полной отдачей. Даже вносили предложения по улучшению разработанного мной проекта блиндобронепоезда. Так, например, поручик Смирнов, отвечающий за размещение пушек, предложил делать блиндобронезащиту только на половине артиллерийского вагона, чтобы скорострельную пушку можно было быстро разворачивать на фланговое ведение огня. Инженер Поляков, отвечающий за изготовление деревянных срубов, выдвинул предложение не перекрывать бревнами срубы, а для жесткости конструкции стянуть бревенчатые стены парой-тройкой швеллеров из рельсов. Всю эту конструкцию закрыть от осадков крышей из кровельного железа. Естественно, все разумные предложения принимались, и получалось лучше, чем если бы все делалось по моим рисункам.

Одним словом, в корпусе все бурлило. В последнее время я не замечал ни одного офицера, который вышел бы из здания штаба, чтобы спокойно выкурить папироску во дворе. А в первый день моего появления это была традиция – выйти покурить и обсудить с товарищами положение в тылу или ход военной кампании. И так было не только в штабе корпуса. В дивизиях офицеры тоже были все время при деле. Кроме участившихся учений, шло обучение нижних чинов действиям в тылу у неприятеля. С этим было все в порядке, но вот проникновению за линию обороны австро-германцев, по моемому мнению, уделялось недостаточно внимания. Когда я присутствовал на учениях, то замечал инстинктивное желание подчиненных подавить мешающие быстрому продвижению огневые точки, расположенные на флангах прорыва. Приходилось втолковывать многим офицерам идею прорыва в тыл неприятеля. Объяснять, что нельзя ввязываться в бои в месте прорыва для уменьшения своих потерь. Надлежит как можно быстрее миновать боевую линию неприятеля и затеряться в его тылах. Только отойдя от линии фронта верст тридцать-сорок, можно показать свое присутствие. И то не ввязываться в упорные бои с частями первой линии, а заняться уничтожением обозов, складов и инфраструктуры противника. Обращая особое внимание на железную дорогу, мосты и линии телеграфной связи. Чтобы как-то приучить подразделения к фланговому огню, я приказал тренировать бойцов преодолевать довольно широкие полосы под настильным огнем пулеметов. Расход боеприпасов при этом был колоссальным, но я посчитал, что дело того стоит. К тому же в Житомир в адрес корпуса прибыл целый эшелон с патронами 7,62 мм. Это Кац, выполняя наши договоренности и используя для взяток оперативные средства, организовал доставку боеприпасов из стратегического запаса Министерства обороны.

С Кацем мы обменивались зашифрованными телеграммами ежедневно. А вот подробное письмо о том, чем я здесь занимаюсь, и о дальнейших планах, написал всего одно. Не знаю, сколько отправил писем мой друг, но я не получил пока ни одного его послания. Почтовая служба в этом времени работала ужасно. Но это для меня, а рожденные в этой реальности считали нормальным, что письма из Петрограда в Житомир идут несколько недель. Слава богу, что телеграммы поступали в день отправления. Поэтому я в общих чертах знал, чем занимается Кац и как обстоят дела в столице. Пока было все тихо и больших выступлений рабочих не наблюдалось. Деньги из нашей оперативной кассы таяли с невообразимой скоростью. Когда я уезжал, в кассе было почти восемьсот тысяч рублей, а сейчас, как написал Кац, чуть больше двухсот тысяч. И это при том, что Кацу поступали деньги и от моего управляющего, и от наших спонсоров. Правда, и сделано было немало. Самые крупные суммы сожрал проект создания резервных складов продовольствия. И это при том, что самого этого продовольствия еще не было закуплено ни грамма. Но зато недалеко от столицы, в Шушарах, где был приобретен большой участок земли, уже сколочены громадные деревянные ангары для хранения продовольствия и позавчера был закончен элеватор для хранения зерна. То есть объект был готов принимать на хранение большие партии продовольствия. Кац его не приобретал, так как не было должной охраны, а также ждал, когда поступят денежные средства, обещанные английским послом.

Большие суммы уходили и на продвижение наших с Кацем предложений по изготовлению напалма и «Катюш». И это были деньги не только из нашей оперативной кассы, а в основном средства спонсоров. В частности, Земгор выделил большие средства на производство нового оружия. Князь Львов выполнял данное мне обещание. Выполнял обещания и великий князь Николай Николаевич. Он действительно содействовал Кацу в организации производства «Катюш». Благодаря его давлению Министерство финансов выделило деньги снарядному заводу, который по распоряжению Министерства обороны должен был начать производство ракетных снарядов для «Катюш». Так что дело двигалось и без моего непосредственного участия. И не только по линии внедрения в Русскую армию вооружений будущего, но и в политическом направлении.

Моему другу все-таки удалось организовать фейковую рабочую партию – с боевыми лозунгами и бешено растущей популярностью. Одним из ее лидеров был Семен, ребята которого помогли ликвидировать полковника Матюхинена. Парень оказался не только хорошим атаманом своей шайки, но, прекрасным организатором больших масс людей и при этом еще и очень неплохим оратором. Для него самое главное было, чтобы эта политическая деятельность оплачивалась и не преследовалась охранкой. Все это Кац ему обеспечил. А в жандармском управлении создали целую группу для связи с этой рабочей партией и даже осуществляли финансирование ее деятельности. Правда, скудное, и Кацу приходилось из нашей кассы давать деньги и на это направление. А куда деваться – издавать псевдоподпольную газету было нужно, оплачивать пропагандистов и хороших ораторов тоже необходимо. Конкуренты не спали – вовсю шло рекламирование марксистских постулатов. Рабочая партия, в общем-то, тоже была марксистской, и с призывами к народу у нее было все в порядке, она первая выдвинула лозунг «Заводы рабочим, землю крестьянам!». Семен (в уголовных кругах Сэмэн, в рабочих и партийных рядах Стойк) закатил перед рабочими Путиловского завода такую речь, что в только что образованную партию вступило почти сто человек, и он стал весьма популярным человеком среди пролетариев Петрограда. Удивительно, но за такое короткое время не только Семен стал популярен в среде рабочих, но и вся Рабочая партия заняла весьма заметное место, и туда даже стали поступать спонсорские деньги. Кац попытался отследить, кто же поддерживает Рабочую партию, но у него ничего не получилось, следы грамотно обрубались.

Лицо, от которого поступили деньги, при возможностях Охранного отделения найти было можно, но он служил только промежуточным звеном. Кац своей изощренной логикой пришел к мысли, что это немецкие деньги. И это тоже говорило об успехе Рабочей партии. Даже германские аналитики заметили эту Рабочую партию и в своей комбинации по развалу Российской империи решили сделать ставку в том числе и на этого троянского коня. Так что чем дальше, тем интереснее.

И получается, Кац влез по самые уши в политические игрища. А проанализировав тексты телеграмм, я пришел к выводу, что эта политическая суета Кацу даже нравилась. Скачок в численности членов Рабочей партии произошел после начала пропаганды в ее пользу Луначарского (рекомендованного и направленного для усиления Рабочей партии Бундом) и вызвал у Каца такую же радость, как выход лаборатории по синтезу пенициллина на проектную мощность. Теперь, применяя это лекарство, можно было спасти не одну сотню человеческих жизней. Так что мой друг разошелся в Петрограде не на шутку, и если дело пойдет так и дальше, то в 1917 году Рабочая партия сможет составить конкуренцию большевикам. Конечно, трудно представить, что политически Семен может стоять вровень с таким человеком, как Ленин. Калибры этих людей несоизмеримы. Но за Семеном стоял Кац, который знал историю, методы действия большевиков и их слабые стороны. Так что, возможно, мой друг занимался настоящим делом, которое может изменить историю, а я, пытаясь не допустить развала армии и нейтрализовать наступление австро-германцев, занимаюсь чушью и напрасно трачу время и ресурсы. История ведь показала, что слабое место – это Петроград, и требуется заниматься именно этой реперной точкой, а не пытаться изменить ход войны. Понятно же, что одному человеку, даже великому князю, знающему будущее, это сделать невозможно. А я затеваю изготовление каких-то блиндобронепоездов, партизанскую войну и прочую чушь, вместо того чтобы передислоцировать в столицу верные части, дождаться, когда внутренний нарыв империи вскроется, и постараться успокоить народные волнения. А если верные части в столице будут, то такой вакханалии, перешедшей в гражданскую войну, как в моей истории, в этой реальности уже не случится, а значит, Пермь мне, как и Кацу, уже грозить не будет. Цель будет выполнена, и можно будет вполне заслуженно наслаждаться положением великого князя.

Вот такие у меня были мысли, таким замысловатым путем я шел к их реализации. Мешающие этому обстоятельства пытался устранить доступными мне средствами. Я считал, что успешное наступление противника сможет помешать умиротворить народ. Для меня это было несомненно. Вот я и пытался не допустить ухудшения положения на фронте. Верные части нужны будут в столице? Конечно, будут нужны. А где их взять? Основываясь на долговременной памяти Михаила, надеяться, что «Дикая» дивизия, которой он длительное время командовал, ему предана и по первому зову прейдет на помощь. А что же не пришла тогда в моей истории? Значит, не все так просто, и Михаил запоминал только те моменты, которые были ему приятны, и не анализировал общего состояния дел. А я анализировал и пришел к выводу, что нельзя надеяться на доброе отношение к великому князю его подчиненных, нужно самому отобрать людей, которым ты доверяешь и уверен в их преданности как Михаилу, так и империи. К тому же эти люди должны быть реальными бойцами, а не балаболками, рассказывающими о своих геройствах ради продвижения по службе. А как найти таких людей? Только настоящим делом. А участие в рейде по тылам противника, кроме выявления настоящих бойцов, позволит найти инициативных и дисциплинированных воинов, которым можно будет доверить свою спину. Так что цели моих действий были, в общем-то, просты – подобрать надежных людей для действий в Петрограде и в ходе этого отбора нанести как можно больше вреда неприятелю. Цинично? Конечно, да, если представить, что в ходе операции погибнет много хороших ребят. Но с другой стороны, гражданская война унесет гораздо больше жизней. Тогда мои задумки и не настолько уж и циничны. Придя к такому выводу, я перестал считать свою деятельность никчемной по сравнению с достижениями Каца.

По существу, эти получающие жалованье люди из фейковой партии ненадежны и в критический момент разбегутся. Это тебе не профессиональные революционеры, проверенные временем, для которых смысл жизни – свержение самодержавия.

Они в своей борьбе получили такой опыт, что обведут вокруг пальца любого сидящего на жалованье чиновника. Успешно бороться с фанатиками могут только фанатики или люди, у которых в крови преданность своему сюзерену. Но сюзерены были в средние века, а сейчас присяга и чувство долга. Вот я и хотел найти таких подчиненных и считал, что рейд по тылам противника позволит отобрать таких людей.

Глава 14

Как всегда, беда приходит неожиданно. Вот и такой мощной атаки противника на позиции 8-й армии генерала Каледина штаб Юго-Западного фронта не ожидал. Командующий 8-й армии в разговоре со мной, конечно, предполагал, что в районе Ковеля австрийцы в ближайшее время попытаются начать контратаки, но что они будут такими мощными, он не ожидал. Говорил, что если его армии придадут два-три бронепоезда, то он не даст австрийцам даже носа высунуть из окопа, не то что атаковать русские позиции. И хотя 8-ю армию все-таки усилили бронепоездом, но он был один и не смог ликвидировать прорыв боевых порядков 8-й армии. Экипаж бронепоезда стоял до конца, но сдержать наступление тевтонов не смог. Именно на этом бронепоезде, командовал которым штабс-капитан Овчинников, я и приехал в Бердичев из Петрограда. Так что мне были известны возможности и боевые качества команды этого грозного поезда. И то, что бронепоезду, даже ценой своей гибели, не удалось остановить наступление противника, говорило о силе удара и боеспособности прорвавших оборону 8-й армии частей.

Как я выяснил, связавшись по телефонной линии с Клембовским в штабе фронта, уже были кое-какие данные о положении дел в районе Киселин, где и был нанесен удар, прорвавший оборону 8-й армии. Положение было невеселое – слишком большие силы участвовали в наступлении на наши позиции. И это были свежие части. Переброшенные из Франции германские армейские группы генералов Марвица, Фалькенхайна и Бернгарди. Положение было серьезным, и попахивало военной катастрофой.

Хотя мы и готовились к такому развитию ситуации, но как часто бывает, все структуры были в процессе подготовки. В частности, в моем корпусе подразделения только недавно начали учения по действиям в рейдовых группах. Даже не все штабные офицеры знали, как курируемые ими подразделения должны действовать в тылу у неприятеля. Мехгруппа провела всего лишь одно учение по отработке слаженности в боевых условиях. Но по сравнению с готовностью к боевым действиям блиндобронепоездов это было достижением. Это новое чудо-оружие находилось в процессе производства. Только день назад были привезены бронелисты, и сейчас на стапеле (так в шутку назвали железнодорожный тупик напротив отстойника трофейных автомобилей) происходил процесс бронирования срубов, установленных на железнодорожных платформах. Процесс шел ударными темпами, и, как доложил полковник Кутиков (отвечающий за изготовление мобильных дзотов), вскоре первый блиндобронепоезд будет готов. Практически все офицеры штаба корпуса называли блиндобронепоезда – мобильными дзотами или, иронично улыбаясь – срубами на колесах. Но это штабники, а вот офицеры, входящие в команды этих мобильных дзотов, гордо называли себя «блиндажниками». Так вот, сейчас те и те ходили понурые, в бессильной злобе матерились на германцев и с надеждой смотрели на меня. Всем офицерам было известно, что у великого князя есть какой-то секретный план, чтобы остановить наступление противника.

Действительно, в корпусе, кроме меня и, пожалуй, Юзефовича, никто не знал детали плана великого князя. Исполнители знали только свою задачу и считали ее маскировкой основного плана. Я, можно сказать, комплексовал разъяснять подчиненным в полном объеме свою задумку. Мне хватило иронии в словах Юзефовича, когда я ему объяснял все детали плана действий корпуса по отражению атак австро-германцев. От открытого смеха его удержало только то, что я ему сказал, что это предложение самого Брусилова. Командующий фронта посчитал, что развертыванием партизанской войны мы сможем сорвать наступление австро-германцев. Мой начальник штаба очень уважал Брусилова, и хотя считал непрофессиональным устраивать небольшими подразделениями рейды по тылам противника, но делал все, чтобы воплотить в жизнь идею великого стратега. А я, почувствовав реакцию военного специалиста из этого времени, больше никому не раскрывал свои представления о предстоящих действиях корпуса. Ссылался на секретность. Вот и думали офицеры, что план есть, но он очень секретный, а смешная конструкция из бревен на железнодорожной платформе служит для обмана противника. Чтобы те думали, что у русских много бронепоездов, и не пытались наступать, пользуясь железной дорогой.

И каким бы дилетантским мой план ни был, но он был, и после начала наступления противника план со скрипом стал проворачивать свои шестеренки. Тревожная группа, находящаяся в 8-й армии, отправила радиограмму о начале наступления германцев. После этого на помощь армии генерала Корнилова выступила 2-я бригада 9-й кавалерийской дивизии. И все это без моего конкретного приказа. Правда, я перед выступлением бригады переговорил с ее командиром генерал-майором Мошниным. Напомнил Владимиру Александровичу порядок действий во время проникновения в тыл противника. И то, что действовать в тылу у австрийцев нужно не всей бригадой, а отдельно каждому полку. После прохода между наступающих колонн противника пускай 9-й гусарский полк двигается направо, а 1-й Уральский казачий полк налево. Если германцы за двумя зайцами погонятся, то ни одного не поймают. Попрощавшись с Мошниным, я и направился в штаб звонить фронтовому начальству.

Переговорив с Клембовским и узнав, какими силами противник нанес удар, я даже обрадовался, что разрыв в нашей обороне такой большой и что германские части в некоторых местах уже прорвали нашу вторую линию обороны. Тем легче и практически без боев бригада Мошнина окажется в тылу у противника. Но это была моя первая реакция, а потом я уловил нотки паники в словах начальника штаба фронта и задумался. Клембовский боялся, что фронт из-за этого удара может начать разваливаться. Солдаты не хотели воевать, пропагандисты уже добрались до расшатывания устоев русской армии – дисциплины, уважения к командирам и даже к основам основ – православия и любви к родине. Конечно, островки дисциплины и уважения к командирам еще оставались, но их было мало.

Клембовский от имени командующего фронта потребовал от меня всем корпусом выступить на помощь 8-й армии и любым способом локализовать прорыв нашей обороны и не допустить дальнейшего продвижение неприятеля. То есть получалось, что мой план, согласованный с Брусиловым, накрылся медным тазом, и штаб фронта решил бороться с наступлением противника традиционными методами. Используя последние резервы, ударом в лоб попытаться остановить наступление германцев. Никто уже не думал о гигантских потерях, а они были неизбежны, и наверняка этот наскок кавалерии на напичканные пулеметами и артиллерией передовые части немцев закончится полным разгромом моего корпуса. А сейчас это, пожалуй, единственная на фронте крупная часть, которую не затронул тлен разложения. Не получалось у пропагандистов воздействовать на джигитов. Для казаков идеи всяких там очкариков и жидов тоже были чужды. Противников царя и продолжения войны быстро выявляли, объявляли шпионами и арестовывали. Нет, нельзя бросать корпус в эту мясорубку. Немцев все равно этим самопожертвованием не остановить.

Разговаривая с Клембовским по телефону, я напряженно думал, как похитрее избежать выполнения этого нелепого распоряжения. Если встать в позу перед Клембовским, то следом последует приказ командующего фронта, и я буду вынужден исполнять это прямое распоряжение. Поэтому заверил начальника штаба фронта, что лично поведу корпус в атаку на прорвавших фронт германцев. Вот только все дивизии корпуса перебросить быстро к месту прорыва германцев не получится. Две дивизии находятся на учениях, и потребуется не менее суток, чтобы подготовить их к маршу – передать приказ и снабдить необходимыми боеприпасами. Но я лично и находящиеся рядом с Житомиром подразделения 9-й кавалерийской дивизии выступим на помощь 8-й армии через несколько часов. Сформируем обоз с запасом боеприпасов и тут же выступаем. Разведчиков я направлю в сторону Ковеля сразу после разговора с начальником штаба фронта.

Клембовский даже несколько растерялся от того, как легко ему удалось убедить меня отказаться от идеи остановки наступления противника путем проведения рейдов по его тылам. Видно, плохи были дела у командующего 8-й армией генерала Каледина, если Клембовский согласился, что корпус будет контратаковать германцев разрозненно, а не мощным кулаком. Пусть даже полками, но лишь бы не дать метастазам паники проникнуть в глубь нашей территории и поразить личный состав частей фронта. Вот с этим я был согласен. Бессилие недавних победителей очень плохо скажется на моральном духе всех военных, да и гражданских тоже. По-видимому, решив, что он добился от командира корпуса согласия контратаковать прорвавшихся германцев, Клембовский начал сворачивать разговор. Тем более я ему сказал, что начну действовать, как только наша беседа завершится.

Я и начал действовать, только не так, как думал Клембовский. Из того, что пообещал начальнику штаба фронта, я собирался выполнить только одно – лично выехать в 8-ю армию и уже там решить, как использовать дивизии корпуса. А формально я уже наполовину выполнял обещание, данное Клембовскому, – 2-я бригада 9-й кавалерийской дивизии уже была на пути к месту прорыва германцев. Оставалось собраться самому и во главе оставшихся подразделений дивизии тоже выступить в район Киселин, где и был нанесен удар, прорвавший оборону 8-й армии.

Первое, что я сделал после разговора с Клембовским, это вызвал в штаб прапорщика Хватова и в присутствии Юзефовича присвоил ему звание поручика и назначил командиром мехгруппы. После чего вместе с новоявленным поручиком направился в штаб этой самой мехгруппы, где, поставив всех офицеров в шеренгу, зачитал приказ, подписанный мною и начальником штаба корпуса, о назначении поручика Хватова командиром этого подразделения. Бывший командир мехгруппы капитан Пригожин назначался зампотехом. Это было новое для этого времени наименование, поэтому даже сам капитан не понял – это повышение или понижение в должности. Как бы то ни было, зато звучит красиво – зампотех мехруппы. К тому же после оглашения приказа я с Пригожиным провел беседу, и капитан понял, что ему лучше быть зампотехом, чем командиром мехгруппы. Во время беседы с Пригожиным я думал: «Что же ты творишь, Мишка? Наверняка ведь генерал-лейтенант и командир корпуса не имеет права присваивать звания, тем более перескакивать в этом деле через ступеньку. Получается, веду себя, как хочу – чистый самодержец, мать твою!» Но потом я сам себя начал убеждать, что все это не самодурство, а необходимая вещь, чтобы не допустить падения страны в пропасть гражданской войны. Если мы сейчас не допустим большого отступления Русской армии, то и просадки настроения народа не будет. Глядишь, и армия поверит в себя, что она может противостоять лучшим частям германцев. А тогда любые пропагандисты будут выметены из частей, как это происходит в моем корпусе. Тогда и царь пойдет навстречу, утвердив мои кадровые решения. А чтобы это произошло, нужны победы – с Хватовым это возможно, а с Пригожиным никак. Командира спецгруппы я хорошо знал и доверял ему. Хватов кремень-мужик, выполнит любое приказание, даже положив за это свою жизнь, а капитан Пригожин, хотя и хорошо разбирается в автомобилях, но в людях не очень. Провести его подчиненному ничего не стоит, а если капитан об этом даже узнает, то в силу мягкости своего характера он это спустит на тормозах. Постарается не заметить, как его обвели вокруг пальца, а если нарушение невозможно утаить, то Пригожин обычно ограничивался воспитательной беседой с подчиненным.

Конечно, меня беспокоило допущенное нарушение регламента, и я ждал, что начальник штаба укажет мне на это. Но либо его выбил из колеи разговор с Клембовским (Юзефович говорил с ним перед тем, как меня вызвали в штаб), либо начальник штаба корпуса находился полностью под влиянием великого князя и считает истиной все, что бы ни делал брат императора. Меня бы устраивал второй вариант. Но я не стал забивать голову этим вопросом – принял как данность, что Юзефович без всякого нажима тоже подписал приказ о присвоении Хватову звания поручика и назначении его командиром мехгруппы. Для меня это было важно. Я давно хотел сменить Пригожина на надежного человека. И резкое обострение ситуации заставило меня пойти на нарушение устоявшихся правил присвоения чинов. Не до этого было – промедлишь сейчас, умоешься кровью в 1917 году. Не мог я идти в бой, имея за спиной подразделение под командой мямли Пригожина. А я хотел, отправляясь в 8-ю армию, взять с собой и мехгруппу. Конечно, не для того, чтобы с ходу атаковать прорвавшихся немцев, а скорее для разведки. В настоящее время реальных фактов не было – только слухи о большом наступлении германцев и агентурные данные разведки, какие силы могут осуществлять это наступление.

Перечисленные Клембовским свежие, недавно прибывшие с Западного фронта армейские группы германских войск внушали, конечно, уважение, но не факт, что все они приняли участие в этом наступлении. Вполне вероятно, что за этим ударом последует еще один. Немцы еще те затейники, и вполне вероятно, что удар по 8-й армии рассчитан на то, чтобы русские бросили все свои резервы, чтобы купировать прорыв фронта 8-й армии. Только свежие силы Русской армии завязнут в боях в полосе 8-й армии, последует не менее сильный удар в другом месте. И крыть его уже будет нечем. Мне вспомнилась беседа с командующим 11-й армией генералом Сахаровым. Его армия располагалась в центре фронта. Делясь воспоминаниями о былых сражениях, он рассказал, как в мае его армия успешно наступала, но потом под контрударами противника (из состава армейской группы генерал Бем-Эрмолли и Южной армии генерал Ботмера) наступление было приостановлено. Сейчас по данным армейской разведки стало известно о прибытии нескольких эшелонов со свежими германскими частями. И Сахаров мне заявил, что, несомненно, вскоре последуют новые мощные удары противника. Генерал предположил, что к противнику подошло не менее двух германских дивизий и вскоре они ринутся на позиции его армии.

Так что вполне вероятно, что как только корпус завязнет в боях в месте прорыва германцев, противник нанесет не менее мощный удар в полосе 11-й армии. А я обещал Сахарову, что в случае наступления противника в полосе его армии в штаб корпуса сообщат об этом по радиотелеграфу, и не менее бригады кавалерии тут же выступит ему на помощь. Подводить командующего 11-й армией было нельзя. Кровь из носа, а бригаду в 11-ю армию послать было необходимо. Вот я и начал выполнять это обещание. И решил послать не бригаду, а целую дивизию, а именно Туземную. Не поверил я Клембовскому, что противник бросил все силы на прорыв обороны 8-й армии. У немцев хорошо поставлена агентурная разведка, и они хорошо знают, что тот район буквально напичкан русскими войсками, и успешное наступление с далеко идущими целями вряд ли возможно. На относительно небольшом участке фронта сосредоточено три армии (3-я, 8-я и Особая армия). И в случае крупного прорыва армии будут друг другу помогать. Это Клембовский знал о разложении наших солдат, что они стали нестойкими и могут, выдержав пару-тройку атак, потом, плюнув на всё, дезертировать, оголив фронт. А немецкие генералы наверняка получали доклады о моральном состоянии противостоящих им войск, но будучи военными профессионалами, они не могли все яйца складывать в одну корзину. Тем более германские генералы знали, с каким ожесточением всего пару месяцев назад русские солдаты атаковали Ковель, да так, что этот важный стратегический пункт еле-еле удалось удержать. С чего бы этим хорошим воинам суметь за два месяца так разложиться, что при виде немецких солдат броситься наутек, оставив свои позиции. Эти соображения и заставили меня направить Туземную дивизию в полосу 11-й армии. С Сахаровым было согласовано место, где 2-й кавалерийский корпус мог концентрировать свои силы в ожидании массированных атак неприятеля.

Решение о передислокации Туземной дивизии было связано с тем, что я хотел продолжать осуществлять свой план, несмотря на желание командования фронта. Может быть, я был неправ, и такие профессионалы, как начальник штаба фронта и его командующий, знали лучше об опасности мощного удара германцев в районе Ковеля, но я все-таки жил в будущем и знал, что никакого грандиозного наступления противника не будет. К сожалению, история Первой мировой войны прошла мимо меня. Сейчас я об этом очень жалел. Но как бы то ни было, о событиях, повлиявших на историю, я знал больше Клембовского и военного гения Брусилова. А успешное наступление германских войск на юго-западном направлении однозначно осталось бы в истории. Я своим решением не направлять весь корпус на ликвидацию прорыва линии обороны 8-й армии в районе Киселин не нарушил историю, ведь мне было известно, что полнокровная Туземная дивизия через месяц будет направлена на помощь Румынскому фронту. А если бы она приняла участие в контратаках в районе Киселин, то потери бы не позволили направить ее на другой фронт. Так что у меня было обоснование частичного игнорирования распоряжений, исходящих из штаба фронта. Направляя Туземную дивизию в полосу 11-й армии, я действовал не просто так. Это была своеобразная перестраховка, на случай если разум совсем покинет руководство фронта. Если в штабе фронта узнают, что на отражение наступления германцев вышел не целиком 2-й кавалерийский корпус, а только небольшая часть его, то наверняка последует уже жесткий приказ направить все силы на отражение наступления германцев в полосе 8-й армии. Если я собираюсь на место боев, то противодействовать этому приказу не смогу, а Юзефович однозначно выполнит это распоряжение штаба фронта. А если Туземной дивизии не будет в Житомире, то немедленно направить ее на явно проигрышную операцию не получится. Так же, как не получится быстро собрать 6-ю Донскую казачью дивизию. Даже если бы я пожелал, не смог бы это сделать. Только вчера дивизия приступила к разработанной мной программе обучения. Смысл ее заключался в отработке полками самостоятельных действий. То есть полки должны были скрытно совершать стоверстные марши, а потом учебный бой по захвату охраняемого объекта. Думаю, даже сам командир Донской дивизии вряд ли бы нашел свои полки, совершающие скрытный марш. Когда учения закончатся, полки, конечно, найдутся, но я надеялся, что к этому времени паника по поводу наступления противника в полосе 8-й армии закончится и решения штаба фронта станут более разумными. И снова вступит в действие мой план, согласованный с Брусиловым.

Успокоив таким образом свою натуру, привыкшую в НИИ Мозга к подчинению начальству, я со спокойной совестью начал выполнять поставленные перед собой задачи. Можно было не терять времени на вызов командира Туземной дивизии к себе в кабинет. Юзефович, после разговора с Клембовским, пригласил генерала Багратиона в штаб корпуса. Знал мой начальник штаба, что я после разговора с Клембовским начну ставить задачи, и в первую очередь командирам дивизий. Прибыл в штаб и командир 9-й кавалерийской дивизии генерал-лейтенант князь Бегильдеев. Не было только командира 6-й Донской казачьей дивизии. И думаю, в ближайшие сутки его найти будет проблематично. Слава богу, дончаки соблюдать скрытность умеют, и вестовой с докладом о ходе учений должен был прибыть завтра. Правда, в экстренном случае я мог связаться с командиром дивизии в течение двадцати минут – искровая радиостанция имелась в полевом штабе генерал-лейтенанта Пономарева. Но я не собирался этого делать, а сам Георгий Логгинович ни за что не будет нарушать легенду учения. Дивизия должна исчезнуть для всех и объявиться только через сутки, захватив пять условно охраняемых объектов. Условно, так как там кроме наблюдателей, направленных штабом корпуса, естественно, не было никакой охраны. Но зато наблюдатели были опытные, и нужно было постараться, чтобы операция по захвату объектов прошла гладко.

Следующие полчаса у меня заняли беседы с командирами дивизий. Хорошо, что они опытные генералы, не приходилось разжевывать им каждую мысль. Багратион все понял с полуслова, обещал выступить через два часа и до прибытия в 11-ю армию для всех исчезнуть. И позже выполнять только мои приказы, поступающие по радиотелеграфу. Если они не поступят, то действовать согласно планам рейдовых операций, не обращая внимания на прорывы позиций 11-й армии. С Бегильдеевым разговор получился более обстоятельный и длинный. Ведь оставшиеся после ухода бригады Мошнина части дивизии я хотел брать с собой. И нужно было обговорить порядок движения. Договорились, что первыми через час выступит 5-я рота самокатчиков, она займется разведкой и боевым охранением. Через час выступит 9-й кавалерийский стрелковый полк, затем 1-я бригада генерал-майора Кузьмина-Короваева. Вместе с бригадой будет двигаться и штаб дивизии. За бригадой пойдет 9-й конно-артиллерийский дивизион и обозы. Замыкать и охранять обозников будет 8-я рота самокатчиков. Я буду двигаться в колонне мехгруппы, сразу за разведчиками. Обговорив все это, мы с Константином Сергеевичем расстались. Князь направился в свою дивизию, ну а я, сопровождаемый Первухиным, в место расположения мехгруппы. Естественно, не пешком, а с шиком на «Форде» спецгруппы. По пути поставил задачу ставшему командиром спецгруппы и одновременно водителем Максиму. А когда приехали на место, поручил ему доставить Первухина ко мне в особняк, чтобы тот забрал там все продукты, оружие и кое-какие личные вещи.

Подготовка к выезду мехгруппы заняла гораздо больше времени, чем я думал. Как ни матерился на подчиненных новый командир мехгруппы поручик Хватов, но какая-то причина мешала выступить, как подобает главному резерву великого князя. То автомобили не заводились, а если заводились, то быстро глохли. Либо интенданты что-то напутали и вместо патронов для трофейных пулеметов (М. 07/12), которые в основном и стояли в кузовах грузовиков, почему-то загрузили патроны калибра 7.62 мм, для пулеметов Кольта-Браунинга, а их имелось в наличии всего три единицы. И таких просчетов, влияющих на боеспособность мехгруппы, было много. Правильно я сместил с должности командира мехгруппы капитана Пригожина. Думаю, Хватов за несколько дней наведет в мехгруппе должный порядок. Но наконец-то вся нервотрепка, как для поручика Хватова, его подчиненных, так и для меня, закончилась – колонна была сформирована и автомобили один за другим тронулись. И это произошло через три часа после того, как я прибыл в расположение мехгруппы. Так что моя договоренность с командиром 9-й кавалерийской дивизии о порядке следования на помощь 8-й армии сорвалась. Но железный конь выносливее и быстрее даже самой лучшей лошади, и эту истину прогресса мехгруппа довольно быстро доказала. Сначала мы догнали 9-й уланский Бугский полк, который шел замыкающим в колонне 1-й бригады. Затем позади оказался и двигающийся первым 9-й драгунский полк. В его порядках я увидел скачущих рядом на лошадях командира 1-й бригады – генерал-майора КузьминаКороваева и комдива – генерал-лейтенанта князя Бегильдеева. Внутренне усмехаясь, когда мы их проезжали, я помахал рукой этим детям девятнадцатого и начала двадцатого века. Было символично, что рожденный в XXI веке оставил позади этих заслуженных генералов. При этом я вольготно расположился на пассажирском сиденье автомобиля, а эти бедолаги были вынуждены трястись на неудобных седлах и глотать дорожную пыль. Таким образом, я был олицетворением прогресса, а они, пускай и заслуженные, но ретрограды. Вскоре мы перегнали и 9-й кавалерийский стрелковый полк. Таким образом, диспозиция, о которой договаривались с командиром 9-й кавалерийской дивизии, была восстановлена. Но это было ненадолго. Примерно через полчаса мы перегнали боевое охранение дивизии и стали лидерами этого марафонского броска. Пятая рота самокатчиков уже подыскивала место, где дивизия сможет остановиться на ночь. Об этом я узнал у ее командира. Приказал Максиму затормозить, когда увидел поручика Макушкина. Поговорил с ним минут пять, а потом, немного подумав, приказал двигаться дальше. Кавалеристы, конечно, не смогут преодолеть почти 150 верст без отдыха, а мехгруппа может. С ходу в бой с противником, конечно, вступать не нужно, даже если наша тревожная группа все разведала, но вот добраться до штаба 8-й армии и переговорить с Калединым очень даже нужно. А завтра, когда прибудут части 9-й кавалерийской дивизии, можно будет уже осмысленно наносить удары по прорвавшимся германцам.

В штаб 8-й армии я попал только поздно вечером. Каледина там уже не было. Начальника штаба тоже. Из офицеров, которые могли ответить на мои вопросы, на месте был только начальник оперативного отдела штаба армии, полковник Масленников. Хотя я его и не знал, но особо представляться не пришлось. Во-первых, Петр Ильич был в курсе, что на помощь армии для купирования прорыва должны прибыть части 2-го кавалерийского корпуса во главе с генерал-лейтенантом, великим князем Михаилом Александровичем. Во-вторых, полковник меня узнал по фотографиям, напечатанным практически во всех газетах империи с описанием подвигов, совершенных братом императора. Наверное, поэтому полковник говорил со мной искренне и ничего не скрывал. Положение было действительно серьезное, но не более того. Германцы, конечно, прорвали фронт в районе Киселин, но продвижение их в глубь нашей территории было остановлено своевременно подошедшими частями Особой армии. Драгоценное время вырвал у судьбы бронепоезд штабс-капитана Овчинникова. Пока германцы долбали его, подошли части Особой армии, а именно из XXXI армейского корпуса. Они успели окопаться и создать узлы обороны на направлении наступления противника. Сейчас у этих узлов обороны происходят самые тяжелые и кровопролитные бои. Несмотря на то что германцы продолжают наседать, ребята из Особой армии держатся и отражают атаки противника. Я слышал об этой Особой армии. Полевое управление (штаб) образовано совсем недавно на базе армейской группы генерала от кавалерии Безобразова. Как мне рассказывали, наименование «Особая» армия получила по причине того, что формировали ее в основном из гвардии. Вот в ставке и решили выделить ее хотя бы по названию из безликого ряда полевых армий. Формировали ее из гвардии по причине того, что нужно было создать крепкую армию для овладения Ковелем. В июле – августе войска 3-й, 8-й и Особой армий вели ожесточенные бои на реке Стоход, безуспешно пытаясь прорвать фронт противника на ковельском направлении, пока большие потери не вынудили прекратить наступление. Так что даже гвардейцы не смогли помочь решить главную задачу Юго-Западного фронта – захватить важный в стратегическом отношении город Ковель. Но зато сейчас XXXI армейский корпус, можно сказать, сорвал операцию германского командования.

Высказав все это, полковник Масленников еще раз предложил мне вызвать в штаб хотя бы его начальника. Но я снова отказался, заявив:

– Полковник, не гони лошадей! Сам же говоришь, что никакой катастрофы нет. Так что не нужно будить Каледина или начальника штаба армии. Завтра с ними переговорю. К тому же со мной только пулеметная рота на автомобилях, кавалеристы прибудут завтра к вечеру. А значит, корпус сможет контратаковать противника только послезавтра. Ну, а если произойдет обострение ситуации, то завтра ночью. Ты лучше на постой определи меня и моих людей. И с бензином для автомобилей реши вопрос. Конечно, у нас есть небольшой запас, но чувствую, бои предстоят серьезные и потребуется часто перебрасывать пулеметы, установленные на грузовиках.

Я специально не произносил перед полковником слово «мехгруппа» – все равно не поймет, для этого времени это незнакомое название боевого подразделения. Оперировал знакомыми ему понятиями – пулеметная рота, автомобили. Наверное, я это делал правильно, по крайней мере, полковник меня понял и обещал озадачить армейских интендантов заданием найти бензин. А по поводу определения на постой прибывшего подразделения 2-го кавалерийского корпуса он даже не обещал, а вызвал в кабинет какого-то штабс-капитана (по-видимому, квартирмейстера) и поручил ему проводить прибывшую роту в казармы, освободившиеся после убытия учебного батальона. Мне Масленников предложил переночевать в гостевом домике и тоже выделил человека для сопровождения туда. Так что вопрос с отдыхом решился быстро. И так же быстро Первухин обжил этот гостевой домик. Как только нас туда проводили, денщик быстро сориентировался в этом домике – нашел кухню, затопил печку для приготовления горячего ужина великому князю и поставил самовар. А я в это время просматривал карты и сводки, которые дал мне с собой полковник Масленников.

Глава 15

Утро было хмурым. Под стать настроению. А с чего ему быть хорошим? Спал всего часа четыре, не больше. Хотя документы, переданные мне полковником Масленниковым, просматривал недолго. Они мне и испортили настроение. Судя по ним, оборона 8-й армии была прорвана в двух местах, и если бы не пришедший на помощь XXXI армейский корпус Особой армии, случилось бы непоправимое – северный фланг нашего фронта рассыпался бы как елочная игрушка, брошенная на бетонный пол. Я даже не представлял, как бы мой корпус смог остановить такое массированное вторжение. Вон даже пехотинцы из XXXI армейского корпуса, засев в окопах опорных пунктов, еле-еле сдерживают атаки свежих германских частей, а тут кавалеристы, не приученные стоять в обороне. Да-а… все-таки я правильно думал, что остановить наступление противника можно только нестандартными действиями. А что такое в это время для австрийцев и немцев нестандартные действия? Конечно, мобильные силы в их тылу. Партизанские действия были болезненны для вермахта даже во Вторую мировую войну, когда гитлеровцами широко применялась бронетехника, а в это время, когда нет танков и бронетранспортеров, кавалерия может многое. По крайней мере, повторить рейды Ковпака. Так что изучение материалов, переданных полковником Масленниковым, только укрепило мое убеждение действовать согласно своему плану. Тем более я даже и не представлял, как можно действовать по-другому, когда основная масса солдат воевать не желала. Не все же являются добровольцами, как джигиты Туземной дивизии или казаки, для которых война это часть жизни.

Невеселые мысли развеялись только после чашки кофе, сваренного Первухиным. Процесс приготовления этого напитка денщиком и прогнал тяжелые думы и хандру. Я специально пошел в кухню завтракать, чтобы не перемешать разложенные ночью на столе карты и сводки, переданные мне полковником Масленниковым. А понаблюдав за неловкими действиями денщика, развеселился. А когда выпил приготовленный с большим трудом и матюгами (четыре раза убегал из турки) кофе, то настроение повысилось. Я уже был готов действовать. Но как обычно бывает, действовать желание есть, а вот возможностей нет. Кроме мехгруппы, подразделений у меня не было, значит, для того, чтобы что-нибудь предпринять, нужно было ждать подхода перегнанных мною частей дивизии князя Бегильдеева. В любом случае, есть у меня силовая составляющая или нет, нужно было встретиться с Калединым и его начальником штаба.

Через час я встретился с командармом-8, и, что удивительно, наш разговор пошел не по тому сценарию, который я нарисовал в своем воображении. Я думал, Каледин назначит мне участок, где прибывшие подразделения корпуса должны будут контратаковать прорвавшиеся германские части, но разговор пошел совсем по другому поводу. Конечно, про отражение германского наступления, но не методом контратак, а такими же действиями, которые продемонстрировала 2-я бригада 9-й кавалерийской дивизии. Оказывается, ночью эта бригада проникла в тыл наступающих германских войск, завязала там бой, и как итог – немцы прекратили наступление и начали отводить свои войска на этом участке. Эффективность действий бригады была колоссальная. В результате ее действий одна германская дивизия была разбита, а другая, наступающая на этом же направлении, бросив тяжелое вооружение, буквально бежала на свои старые позиции. Каледин был восхищен действиями кавалеристов и просил меня ходатайствовать о награждении командира 2-й бригады – генерал-майора Мошнина – самой высокой наградой. Можно сказать, одним ударом бригада восстановила статус-кво 8-й армии.

Информация, полученная от Каледина, удивила, но не поразила меня. Удивила она целеустремленностью командира 2-й бригады Мошнина. Все-таки он сумел проскочить с людьми и лошадьми почти 150 верст, которые отделяли его бригаду от места прорыва в обороне 8-й армии. И инициатива воспользоваться для этого железной дорогой исходила от генерал-майора Мошнина. Я, наученный опытом передвижений по нынешней железной дороге, когда человек на лошади зачастую опережал железнодорожный состав, сомневался, что бригада окажется быстрее в расположении 8-й армии, чем если она будет двигаться своим ходом. Но генерал-майор Мошнин убедил меня, что сейчас по прифронтовой железной дороге движения практически нет, все семафоры открыты, и двигаться железнодорожным маршрутом получится гораздо быстрее, чем на лошадях. Тогда я подумал, что если и не быстрее, то лошади и люди вымотаются гораздо меньше, чем если бы к месту прорыва бригада добиралась своим ходом. А во время рейда, когда нужна быстрота, свежие, не уставшие лошади очень важны. Вот я и согласился с предложением генерал-майора Мошнина воспользоваться железной дорогой. И дал разрешение использовать приготовленные для перевозки зерна в Петроград вагоны и паровозы, предназначенные для блиндобронепоездов.

Да, я уже начал подготовку к отправке в Петроград зерна и других продуктов. По крайней мере, большие крытые вагоны, из которых можно было сформировать три эшелона, были подготовлены и стояли на запасных путях станции Житомир в ожидании, когда крестьяне повезут продавать свой урожай.

С несколькими приказчиками, которые будут скупать зерно, я уже переговорил, даже выдал им аванс. В один выгон начали загружать продукты длительного хранения – семь бочек, заполненных соленым салом, несколько десятков бочек с квашеной капустой и немереное количество связок с вяленой азовской рыбой. Но ради того, чтобы остановить германские части. я решил наступить на горло своей песне. Если сейчас отобьемся без большого отступления, то я вполне успею набить несколько эшелонов первосортными малоросскими продуктами и отправить их в Петроград. Денег для этого я захватил достаточно, а если не будет хватать, возьму из кассы корпуса. Взять государственные деньги я считал допустимым – если сейчас не возьму, это государство погибнет. Родившемуся в этой реальности трудно предположить, глядя на заваленные продуктами малоросские базары, даже несмотря на войну, что уже в феврале в Петрограде начнутся голодные бунты. А я из истории это знал, поэтому готов был брать деньги из любых источников, чтобы не допустить этого, а соответственно и гражданской войны. Но безмерно денег я тратить не мог – слишком много было затратных задач, поэтому приходилось экономить. Вот даже срыв наступления германцев я рассматривал как экономию денег, предназначенных на продукты. А что? Если у противника наступление получится, то хитрые крестьяне припрячут продукты в ожидании плохих времен. Цены взлетят, и придется покупать продукты даже по этой стоимости. Делать нечего – революция выйдет еще дороже. Если же нам удастся нанести такие удары по германцам, что у неприятеля пропадет всякая охота атаковать русских, то крестьяне не будут задирать цен и постараются даже со скидками продать свои излишки такому оптовому покупателю, как великий князь. Так что проблемы закупки продовольствия и успешные действия против германских войск, по моему мнению, были взаимосвязаны. Вот я и пошел на то, что разрешил генерал-майору Мошнину использовать подготовленные для загрузки продуктов вагоны для переброски бригады к месту прорыва германских войск. И судя по результатам действий бригады, очень даже не зря.

По информации, озвученной генералом Калединым, бригада Мошнина, прибыла на станцию Цуканово на трех эшелонах, разгрузилась там и уже под вечер атаковала германцев, осаждающих один из опорных пунктов XXXI армейского корпуса Особой армии. Удар был нанесен по флангу германцев. Окопов и средств обороны там практически не было, поэтому конная лава быстро оказалась в тылу у немцев. Отсечной огонь артиллерией немцы начали слишком поздно. Лишь тогда, когда в прорыв, пробитый кавалерией, пошел обоз бригады. Результатом этого огня было попадание в две телеги бригады. Но за это германские артиллеристы были очень сильно наказаны. Кавалеристы добрались до двух батарей противника, вырезали артиллеристов и взорвали пушки. После чего пошли дальше в тыл германцев. Следующим объектом их атаки стал штаб германской дивизии.

Рассказ Каледина изобиловал деталями, а их мог знать только информированный офицер, участник этого боя, к которому стекается информация о действиях подразделений. Неужели сам Мошнин рассказывал генералу о той атаке? Но этого не может быть! По отданному мной приказу бригада должна углубиться в тыл неприятеля и начать там партизанские действия. Мошнин не тот человек, чтобы проигнорировать полученный приказ. Этот вопрос так меня взволновал, что я, нарушая субординацию, непроизвольно спросил:

– Господин генерал, вы так много знаете об атаке бригады, не иначе беседовали с генерал-майором Мошниным? Почему он все еще не доложился своему командиру корпуса?

– Да нет, Михаил Александрович, с Мошниным я не говорил. Он еще в тылу у неприятеля со своей бригадой. А сведения, которыми я располагаю, доложил мне офицер из моего штаба. Он участвовал в том бою и сейчас составляет письменный рапорт.

– Каким же образом он оказался в бригаде Мошнина?

– Когда бригада прибыла на станцию Цуканово, Мошнин телеграфировал в штаб армии о своем прибытии. И что он приступает к исполнению плана, согласованного великим князем и командармом-восемь. Мой начальник штаба срочно, на автомобиле, направил на станцию офицера связи, штабс-капитана Трифонова. Тот прибыл вовремя и принял участие в атаке бригады. При этом находился все время рядом с генерал-майором и так же, как Мошнин, был информирован о ходе боя. После того как был разгромлен штаб германской дивизии, Трифонов во главе полусотни с пленными и документами был направлен в штаб армии. Он-то и доложил мне о героических действиях бригады Мошнина. Понимаю ваш интерес к действиям подчиненных. Давайте я вызову Трифонова, чтобы непосредственный участник рассказал вам все перипетии боя, который так блестяще провела бригада вашего корпуса.

Естественно, я согласился. Каледин нажал кнопку звонка, вызывая адъютанта. Когда тот вошел, генерал приказал срочно пригласить к нему в кабинет штабс-капитана Трифонова и принести самовар с чаем. Мы не успели с Калединым допить по чашке чая, как явился приглашенный штабс-капитан. После небольшой вводной речи Каледин отдал мне этого офицера на растерзание. А это было именно растерзание, словесное, конечно. Я завалил штабс-капитана вопросами и требовал детально рассказать о каждом бое, который вела бригада до того, как он убыл из нее. Лучше всего штабс-капитан запомнил детали захвата штаба германской дивизии. Об этом эпизоде Трифонов рассказал следующее:

– Штаб германской дивизии располагался в большом имении. На это имение вышел 1-й Уральский казачий полк, я как раз в этот момент вместе с Мошниным находился там. Казаки приблизились к имению, бесшумно сняв часовых. Ничего не ожидавшие часовые приняли кавалеристов в темноте за своих. В помещичьем доме размещались офицеры штаба дивизии, столовая, канцелярия и телеграфисты. Все подробности размещения штаба были казакам известны из допроса пленного. Крадучись они приблизились к галерее барского дома и, без выстрелов ворвавшись в галерею, захватили врасплох телеграфистов. Не задерживаясь, казаки побежали в приемную, через которую шел с подносом солдат-вестовой. Он не успел вскрикнуть, как был заколот шашкой. Подбежав к дверям офицерской столовой, казаки увидели сидевших после ужина офицеров. В это время кто-то через окно бросил гранату, и офицеры стали отстреливаться. Некоторые из них попытались выскочить в окна или выбежать в двери, но всюду натыкались на казаков и уничтожались. К сожалению, был убит и командир этой дивизии, но начальник штаба был захвачен в плен. Его, а также начальника связи и шифровальщика я доставил на допрос в штаб армии. Кроме пленных, привезено более ста килограммов секретных германских документов. После того как я отбыл из второй бригады, она осталась выполнять поставленные задачи в тылу у неприятеля. Генерал-майор Мошнин обещал периодически связываться со штабом 8-й армии.

Я сразу напрягся и тут же спросил:

– Как он собирался связываться со штабом армии?

– В бригаде имеется искровая радиостанция. К сожалению, в штабе 8-й армии нет шифровальных таблиц. Поэтому Мошнин и не пытался установить связь со штабом 8-армиии. Он просил меня передать, чтобы штаб запросил у 2-го кавалерийского корпуса шифровальные таблицы для связи с бригадой. Как сказал мне Мошнин, у него сейчас нет возможности связаться со штабом корпуса, чтобы передать им эту просьбу. Расстояние до Житомира слишком большое, и у искровой радиостанции не хватает мощности, чтобы пробиться через такую толщу эфира.

– Хм… спасибо, штабс-капитан, вы мне очень помогли. Теперь я хоть знаю, что вторая бригада продолжает выполнять план.

Обращаясь уже к командующему армией, я заявил:

– Господин генерал, у меня имеются шифровальная таблица и коды вызова тревожной группы, которая, захватив радиостанцию, ушла в рейд вместе со второй бригадой. Я с удовольствием предоставлю вашим связистам все коды и шифр. И прошу вашего позволения разрешить мне воспользоваться штабным аппаратом Морзе, для установления связи с бригадой Мошнина. Бригада действительно сильно отдалилась от моего штаба и не может с ним связаться, чтобы получить дальнейшие указания. Компактная искровая радиостанция, которая имеется в бригаде Мошнина, эффективна на расстоянии до ста пятидесяти верст. Если она находится дальше, то связь возможна с очень большими искажениями. А иногда связисты совсем не слышат морзянки искровой радиостанции.

– Хорошо, Михаил Александрович, я предупрежу начальника штаба и связистов. Вы в любой момент можете воспользоваться армейским узлом связи. А за шифровальные таблицы спасибо. Наверняка у генерал-майора Мошнина имеется важная разведывательная информация. И мой штаб заинтересован как можно быстрее ее получить. Да и вообще нужно с бригадой быть постоянно на связи, глядишь, и устроим хорошую трепку германцам. Мы ударим по фронту, а они с тыла.

Сказав это, Каледин замолчал, рассматривая штабс-капитана, застывшего посередине кабинета. Затем сообразив, что нечего офицеру слушать разговор двух генералов, распорядился:

– Спасибо, капитан! Можете идти дальше составлять рапорт. Опишите в нем как можно подробнее захват штаба германской дивизии. И укажите основных фигурантов этого мероприятия. Материалы пойдут в мое представление на награждение участников этого весьма лихого дела.

Когда штабс-капитан ушел, мы продолжили чаевничать, между делом намечая очередные каверзы, которые нужно устроить пришедшим на помощь австрийцам германским войскам. Разговор вертелся вокруг предстоящей распутицы. Как в таких условиях будут вести себя германцы. С австрийцами было все ясно – они уже ученые и будут сидеть у себя на позициях тихо до самого лета. А вот немцы, те борзые, мало их учили французы с англичанами.

Я рассказал Каледину о строящихся на базе железнодорожных платформ блиндобронепоездах. Особого впечатления эта новость на генерала не произвела. Это меня раззадорило, и я начал в красках рассказывать, как можно с их помощью во время распутицы атаковать германцев. Начал издалека, сказав:

– Малороссийский чернозем вскоре превратится в сплошную грязь, даже телега с большим трудом сможет проехать по местным дорогам, не говоря о том, чтобы протащить по ним пушку. Только по железным дорогам можно будет маневрировать тяжелой техникой. На этом участке у противника имеется только один устаревший австрийский бронепоезд. И если его устранить, то на железных дорогах будут царствовать наши блиндобронепоезда. Бригада Мошнина имеет одной из целей уничтожить австрийский бронепоезд. Пластуны 1-го Уральского казачьего полка отрабатывали методы незаметного проникновения к хорошо охраняемому железнодорожному эшелону. Вот им и поставлена задача по уничтожению бронепоезда. А я знаю натуру командира полка – полковник Бородин всегда выполняет поставленную боевую задачу. Я верю, что бронепоезд будет уничтожен. А вскоре нашим блиндобронепоездам не будет равных. Конечно, только на железных дорогах, расположенных в полосе вашей армии. Вот это и явится настоящим ударом по прибывшим из Франции свежим германским частям. Они будут вынуждены из-за расползшихся от грязи местных дорог сидеть в местах, занятых до наступления настоящей осени. И вынуждены будут сидеть там до первых морозов. Когда грязь замерзнет, но это не принесет облегчения немцам. Станет холодно, а у них обмундирование не подходящее даже для небольших малоросских морозов. Так что если отобьемся сейчас от германцев, то потом жить станет гораздо легче.

Закончив свой монолог, я взял чашку с порядком остывшим чаем, но все равно отхлебнул из нее. Каледин, слушавший меня с интересом, заметил:

– Дай-то бог! Хотя сейчас, после блестящего удара бригады генерал-майора Мошнина, я начинаю верить, что армия удержится на своих позициях даже после ухудшения личных качеств наших солдат. Пара таких побед, и солдаты воспрянут духом и сами выдадут тех пропагандистов, которые разрушают армию.

– Корпус готов нанести еще удары германцам. Завтра прибывают основные силы 9-й кавалерийской дивизии – генерал-лейтенанта князя Бегильдеева. Именно ее вторая бригада нанесла удар по германцам. Думаю, остальные кавалеристы дивизии не хуже тех, которые служат в бригаде Мошнина.

– Думаете, германское командование наступит на те же грабли – позволит и другой бригаде проникнуть в свои тылы?

– Не знаю, но попытаться стоит – если не прорвемся, то хотя бы разомнемся!

– Узнаю юмор бесшабашных гвардейцев. Но сейчас мы не имеем права на ошибку и на разминку. Вы сами знаете, что резервы к нам уже не подойдут, и при ошибке и больших потерях возможны эксцессы в тыловых частях.

– Знаю, поэтому ошибок допускать нельзя. И ничего не делать тоже нельзя. Большой ошибкой будет не воспользоваться растерянностью германцев. У них сейчас нет сплошной и многоуровневой линии обороны, которую можно прогрызть только посредством мощного артиллерийского огня. А напуганные прорывом бригады Мошнина, они начнут ее создавать, даже приостановив свое наступление. Одновременно попытаются уничтожить прорвавшихся в их тыл русских. А сил у них для этого достаточно. Если мы им дадим возможность все это сделать, то грош нам цена. Нужно как можно быстрее пробиваться в тылы германцев, другим частям дивизии. Вот тогда у противника не хватит сил заблокировать такое количество кавалеристов. У кавалеристов в слякоть будет явное преимущество перед пехотой германцев. И не только в скорости передвижения, но и в том, что конь пройдет по любой грязи, а немцы со своими пушками и тяжелыми пулеметами завязнут на первой же проселочной дороге. А на железной дороге их будут ждать наши блиндобронепоезда.

– Да… увлекательно и красиво вы рассказываете, как мы будем громить германцев. Но только как обычно забываем про овраги, а по ним ходить. И самый первый овраг, который приходит в голову – это германская тяжелая артиллерия. Эти пушки по грязи таскать не нужно, они как стояли, так и будут стоять на своих местах, и долбить на десять-двенадцать верст по вашим гарцующим кавалеристам. Куда не дотянутся пушки, достанут бомбы аэропланов. Что касается ваших блиндажей на железнодорожных платформах, то царить они будут совсем недолго. Если даже пластуны и уничтожат австрийский бронепоезд, то к вашему сведению, у них в районе Львова находится вполне современный бронепоезд, который в течение нескольких часов способен добраться до Ковеля. А когда он появится на театре военных действий, то все ваши блиндобронепоезда превратятся просто в мишени. Один нормальный бронепоезд способен справиться со всей когортой, которую срубили ваши дровосеки.

– Не факт, что бронепоезд сможет уничтожить все наши блиндобронепоезда – они тоже могут больно кусаться. По ходу движения наше изделие может вести огонь из крупнокалиберной трофейной пушки. Один удачно попавший снаряд из такого орудия подпишет смертный приговор любому бронепоезду. Впрочем, кое в чем я с вами согласен. Если дуэль будет один на один, то шансов выиграть ее у настоящего бронепоезда больше. Но у нас-то будет пять блиндобронепоездов, и их я планирую направить на ваш участок фронта. Думаю, именно здесь будет решаться исход всей осенне-зимней кампании 1916–1917 годов. Что касается тяжелых орудий, установленных на стационарных позициях, то их огонь не так уж и эффективен по быстро перемещающейся цели. А обнаружив себя огнем, они сами станут легкой добычей кавалеристов. Не будут же германцы создавать укрепрайон возле каждой своей батареи. А если будут, то флаг им в руки – значит, даже думать о наступлении они не будут. И можно считать, что мы добились своей основной цели. Из всего, что вы перечислили, я считаю самое опасное, это если противник начнет широко применять аэропланы. Поэтому в моем корпусе каждый всадник обучался стрельбе по воздушным целям – как одиночной, так и залповой. По низко летящим целям результаты отличные. А если аэропланы начнут бомбить с большой высоты, то результаты такого бомбометания, так же как и огня из пулеметов, будут малорезультативными.

– Дай-то бог, чтобы вы были правы. И заметьте, я уже не первый раз это говорю. Кроме как надеяться на Господа нашего нам ничего не остается. Помочь дерущимся в тылу у неприятеля подразделениям мы ничем не можем. Сил нет. Как говорится, кости брошены, остается надеяться на выигрыш.

– С нашей стороны еще не все кости брошены. Надеяться на хоть какой-то выигрыш можно, когда в тылу у германцев окажется вся 9-я кавалерийская дивизия. Вот если им тоже удастся пробиться в тыл германцев, то это и будет самая большая помощь бригаде Мошнина. Успех этого прорыва очень зависит от структур вашей армии. В первую очередь от разведки.

И мы с Калединым приступили к обсуждению мер, которые должны предпринять структуры его армии, чтобы повторить прорыв довольно значительных сил в тыл германцев. Естественно, без специалистов мы не обошлись. И вскоре командарм пригласил в кабинет своего начальника штаба и уже знакомого мне полковника Масленникова. А минут через пять и начальника разведки армии. Так что обмен мнениями двух генералов, как оказать помощь бригаде Мошнина, перерос в довольно серьезное совещание. Как сказал бы мой начальник в НИИ – мозговой штурм, с конкретно поставленными задачами техническому персоналу (в нашем случае это были начальник разведки армии и полковник Масленников).

В процессе этого мозгового штурма я понял, что военные специалисты этого времени зациклены на линейном построении обороны и соответственно на преодолении вражеских оборонительных позиций. У них в голове не укладывалось, как можно оставлять у себя в тылу мощные силы противника. Мобильная война, переходящая в партизанские действия, воспринималась этими воюющими уже несколько лет профессионалами как нечто несерьезное. К сожалению, у командира 9-й кавалерийской дивизии – генерал-лейтенанта князя Бегильдеева было такое же отношение к предстоящей миссии. Не воспринимал он рейд как нечто серьезное. Вот если бы дивизии поручили штурмовать укрепленные позиции неприятеля, тогда да, он жизнь бы положил для выполнения такой важной задачи. А рейд по тылам неприятеля Константин Сергеевич считал не княжеским делом. Славы тут особой не получишь и императорский флаг над разрушенными укреплениями противника не водрузишь. Рейд по тылам неприятеля, по его словам, походил на поведение стаи шакалов – сильного противника они не трогали, а нападали только на слабого. Как я его ни убеждал, что в этом и состоит доблесть командира – найти слабое место у противника и ударить именно туда, но княжеское представление о чести мне преодолеть так и не удалось. Даже после проведенной разъяснительной работы с Бегильдеевым я продолжал опасаться, что натура князя возьмет верх, и он ввергнет дивизию в зубодробительные бои с какой-нибудь сильной германской частью. А тут еще наше импровизированное совещание тоже склонялось к проведению операции по прорыву боевых порядков германцев с привлечением XXXI армейского корпуса Особой армии.

Одним словом, все было печально и не так, как я представлял это совещание. Мне казалось, что командование 8-й армии, под впечатлением успехов бригады генерал-майора Мошнина, несколько поменяет свои представления о современной войне. Или, по крайней мере, пойдет на мои предложения по организации прорыва в тыл германцев остальных частей 9-й кавалерийской дивизии. Все-таки я инициатор прорыва в тыл неприятеля 2-й кавалерийской бригады. И соответственно к моим идеям, принесшим успех, нужно прислушиваться. А прислушивались собравшиеся на совещание зубры Первой мировой войны только к перечислению сил, которыми обладали прибывающие в 8-ю армию части 9-й кавалерийской дивизии. И мысли, даже у начальника разведки 8-й армии, были заточены на вопрос проведения контратак на вклинившиеся в оборону их армии германские части. Моего интеллекта и знаний не хватало, чтобы убедить собравшихся действовать не традиционно, а неожиданно для германцев. Примерно так же, как генерал-майор Мошнин. Но старые вояки считали его прорыв невероятной удачей и рисковать не хотели. Хотя непонятно, в чем тут был риск? Действовать-то будет пришлая дивизия, а собственные армейские подразделения участвовать будут только на начальном этапе – контратакуя противника. Все мои предложения забалтывались какими-то военными терминами. Пришлось применить тяжелую артиллерию. А именно напомнив, что идея рейдов по тылам противника принадлежит самому Брусилову. И соответственно это не я придумал, не штурмовать, а обтекать узлы обороны противника. Как считает командующий фронта, нужно, не ввязываясь в длительные бои, проткнуть линию обороны германцев и оказаться у них глубоко в тылу. Там и начинать действовать партизанскими методами. Введение в споры такой фигуры, как Брусилов, оказалось верным решением. Разговор сразу повернул в нужную мне сторону, и начали вырисовываться необходимые решения.

А еще я, пришибленный множеством незнакомых военных терминов, решил показать, что тоже не лыком шит. А доказать это я мог только на одном-единственном примере. На хорошо запомнившейся мне беседе с начальником штаба дивизиона, в котором я был сержантом. Не помню уже по какой причине, я оказался рядом со штабом дивизиона. А там прохаживался начальник штаба дивизиона капитан Пименов. Он готовился поступать в академию Генштаба и, прогуливаясь рядом со штабом, проветривал свои мозги, перегруженные информацией, полученной от прочтения трудов военных теоретиков. Наверное, ему захотелось еще кому-нибудь загрузить мозг этой информацией, а тут на свою беду мимо капитана проходил я. Вот и стал жертвой тянущегося к военным знаниям капитана. Остановив меня и усадив на стоящую неподалеку лавочку, он стал, прохаживаясь, рассказывать мне некоторые постулаты военной науки. И в частности, весьма подробно – тактику прямой или непрямой защиты. Я эту лекцию хорошо запомнил и сейчас перед крутыми профессионалами блеснул своей эрудицией, заявив:

– Я все гадаю, какую тактику выберут кайзеровские генералы после удара бригады Мошнина – тактику прямой или непрямой защиты. Ведь прямая означает занятие границы области обороны для защиты всей ее территории. Такого рода защита предполагает отказ от построения шверпунктов, ведет к равномерному распределению сил и дает нам возможность прорвать оборону в любой точке и, особо не беспокоясь, двигаться в глубокий тыл германцев. Непрямая защита предполагает в глубине позиции накопить «массу», которая может быть оперативно использована, чтобы нейтрализовать прорыв. Правда, в таком случае германцам нужно считаться с временной потерей территории. Вот эта тактика будет для нас весьма опасна, так как резервов нет и выставить достойные силы для ликвидации или блокировки этих опорных пунктов не представляется возможным.

Глянув на Каледина и сидящего рядом с ним начальника штаба армии, чтобы проверить впечатление, произведенное моими знаниями, я продолжил:

– Ну ладно, будем предполагать худшее, что «фоны» хорошо обучены и будут действовать тактикой непрямой защиты. Соответственно нужно действовать нестандартно – нелинейно, так сказать. Обтекать опорные пункты противника и двигаться вперед, не обращая внимания на свои тылы.

Мои познания в военной теории не произвели на окружающих никакого впечатления. Наверное, все думали, что великий князь и должен разбираться в военном деле. Единственным, на кого подействовало выступление, был я сам. После него решил, что теперь не выгляжу белой вороной среди профессионалов военного дела. И еще я заметил, что окружающие реже стали вставлять в свою речь специфические военные термины. Конечно, это может быть не из-за того, что я тоже блеснул знанием военного жаргона, которым владели только профессионалы, а потому что мы начали обсуждать не общую стратегию, а конкретные планы действий частей армии в момент, когда подразделения 9-й кавалерийской дивизии будут прокалывать линию фронта германцев.

Мой разум, даже во время обсуждения вероятных трудностей, не погружался полностью в эти вопросы, а параллельно продолжал думать – справится ли Бегильдеев с такой массой нетрадиционных задач. Потом решил, что вряд ли. Не мобильная у него психика. Он по натуре, конечно, боец, но слишком прямолинеен. И я решил, что сам буду командовать этим рейдом. Слишком многое зависело от его успеха. Опасно, конечно, и могут убить, но зато история наверняка поменяется, ведь два раза не убивают, а значит, в Перми меня не застрелят. Да и Кац останется жив. Решив для себя этот вопрос, я в удобный момент высказал это решение. Это произошло после того, как Каледин заявил:

– Несмотря на занятость, я лично завтра посещу 9-ю кавалерийскую дивизию. Когда встречусь с генерал-лейтенантом Бегильдеевым, то проинструктирую его и доведу до князя все мысли, которые высказаны на этом совещании.

Я на это заявление командарма-8 сказал:

– Господин генерал, не нужно на это тратить свое время, тем более армия находится сейчас в таком тяжелом положении. Командовать рейдом буду я. А все планы, которые мы наметили на совещании, я хорошо запомнил.

Каледин особо не удивился моим словам, да и другие тоже. У окружающих уже сложилось убеждение, что великий князь не трус, весьма ответственный человек и поручение командующего фронта он будет выполнять любой ценой. На этом совещание было закончено, но участники не разошлись по своим делам. А как тут пойдешь заниматься своими делами, если командующий армией предложил почаевничать.

Глава 16

Следующий день запомнился нескончаемой чередой встреч с офицерами, которым Каледин поручил обеспечить проход 9-й кавалерийской дивизии в тыл германцев. Хотя, что там было обеспечивать – прорехи в боевых порядках прорвавших нашу оборону германских частей были огромны. По данным разведки, германцы вырыли окопы только возле опорных пунктов нашей обороны, которые и тормознули их наступление. Вот там реально были сосредоточены мощные силы кайзеровской армии. А между этими сгустками силы была редкая сеть дозорных и изредка встречающихся пулеметных точек и наблюдательных пунктов артиллерийских корректировщиков. На старых позициях австрийской армии, окопов, дзотов и проволочных заграждений было много, и шли они на большую глубину, но вот солдат, которые должны были стоять на этих позициях, было мало. И они были расслаблены тем, что русские далеко и с ними сейчас воюют их союзники. Самые боеспособные части с этих бывших передовых участков фронта австрийское командование направило на блокировку и ликвидацию бригады генерал-майора Мошнина. То есть получалось, мы шли Мошнину на помощь, а бригада сама обеспечивала коридор для подхода этой помощи. Так что коридор для прохода частей дивизии в тыл неприятеля можно было обеспечить совсем небольшими силами. Команда пластунов, без всякой поддержки артиллерии, могла справиться с этой задачей. Не нужно было проводить большую войсковую операцию. Как говорится, без шума и пыли дивизия оказалась бы в глубине вражеской территории. А там здравствуй лавры Ковпака и Дениса Давыдова.

Для дела были полезными только встречи с двумя офицерами разведчиками, ну и, пожалуй, с полковником, который отвечал за тяжелую артиллерию армии. При прорыве отсечной артиллерийский огонь был необходим. С другими офицерами штаба армии я встречался из уважения к Каледину и его начальнику штаба, которые для согласования совместных действий присылали своих подчиненных. Конечно, для проформы я что-то там согласовывал, но больше просто знакомился с офицерами, а они со мной. Наконец к 11 часам поток посетителей в мой временный кабинет иссяк, и можно было наконец-то заняться делом. А дело у меня сейчас было одно – подготовка к предстоящему рейду. Но основная работа была уже проведена. Карты районов предстоящих действий лежали у меня в планшетке, приказ готовиться командиру мехгруппы поручику Хватову отдан. Оставалось прибыть в место, где состоится встреча мех-группы с частями дивизии Бегильдеева, дать вводную комдиву, начальнику штаба, командирам полков и 1-й бригады, и можно начинать наш рейд. Части Бегильдеева должны были подойти в район сосредоточения перед прорывом в два часа дня, начало операции было намечено на 18–30 (как раз в это время начинало темнеть). Информация о районе сосредоточения и времени начала операции была передана в штаб 9-й кавалерийской дивизии шифрограммой, посредством аппарата Морзе. Так как подразделения дивизии после дневного марша, преодолев большое расстояние, расположились на ночлег не очень далеко от штаба армии, связь была хорошая. Даже маломощная дивизионная искровая радиостанция приняла без помех шифрограмму из штаба 8-й армии. Утром мне доложили, что радиограмма отправлена, и подтверждение о ее приеме получено.

В 12–30 я зашел попрощаться в кабинет Каледина, в тот момент там находился и начальник штаба армии. Но пожатием рук дело не обошлось. Генералы, демонстрируя исключительное уважение к великому князю, пошли вместе со мной на улицу, провожая до самого «Форда». После того как я забрался в кабину, мне даже ничего не пришлось командовать Максиму. Он и так знал, что делать – ехать в место дислокации мехгруппы. Там уже все было готово к началу операции. Самое главное, на чем я особо настаивал – чтобы в доступном месте хранились цепи на колеса автомобилей. В этом времени еще не были изобретены приспособления, позволяющие автомобилям двигаться по грязи. По крайней мере, Максим и Пригожин об этом ничего не знали. Пришлось самому (ссылаясь на англичан) это внедрять. Нарисовать эскиз, а после изготовления цепей в мастерских житомирского депо с водителями и техническим персоналом мехгруппы проводить занятия по их применению. Сейчас дороги и без цепей были вполне проходимы, но вскоре, судя по погоде, даже гужевой транспорт проехать по этим ослиным тропам сможет с большим трудом. Время распутицы неумолимо приближалось.

Вот с такими мыслями я приехал в расположение мехгруппы. Сразу же, как поручик Хватов доложил о положении дел и о пятиминутной готовности его подразделения выехать на боевое задание, я стал пытать его о подготовленности оснастки для движения боевых машин по бездорожью и грязи. И в первую очередь меня интересовало положение дел с цепями на колеса – все ли автомобили ими укомплектованы и сколько цепей имеется в резерве. Даже после того как поручик отрапортовал, что каждый автомобиль обеспечен комплектом цепей, а в резерве имеется двенадцать единиц, я все равно не успокоился и, сопровождаемый Хватовым, подошел к стоявшему неподалеку грузовику и приказал вытянувшемуся по стойке смирно рядом с кабиной ефрейтору (наверняка водителя этой колымаги) показать мне комплект цепей на колеса. Я думал, что водитель будет долго искать эти бесполезные с его точки зрения железки, но на удивление, он их довольно быстро достал. А как докладывал мой осведомитель в мехгруппе, водители в беседах между собой называли цепи бесполезными железяками, которые занимают место и все время мешаются. Видать, не застревали новоиспеченные водители в грязи и, по уши забрызганные холодной жижей, не подкладывали под колеса найденные подручные материалы. И это для того, чтобы автомобиль прополз саженей пять. Одним словом, я был удивлен скрупулезным выполнением распоряжения великого князя – чтобы цепи на колеса были всегда под рукой и их можно было достать в течение двух-трех минут. Мое удивление вылилось в объявление благодарности водителю и поручику Хватову. А после этого последовал приказ выступать. Поручик Хватов, зная место назначения, уже со своим штабом разработал маршрут движения. Так что терять на это времени не пришлось. Я просто отдал приказ начинать движение, забрался в кабину «Форда» и постарался поудобнее устроиться, пока Максим встраивался в середину колонны мехгруппы.

Операция началась в 19–00, задержка в полчаса была вызвана плохой работой служб армии. Недостаточно четко были согласованы совместные действия с привлеченными к операции подразделениями Особой армии. Позже чем нужно началась ложная атака на германские позиции. Но зато потом все пошло как по писаному. Видно, атака, начатая одним из полков XXXI армейского корпуса, развивалась весьма успешно, так как противник снял часть сил, выполняющих роль боевого охранения на нашем участке фронта. Мне об этом доложили разведчики в 18–55, а в семь часов вечера к оставшимся вражеским опорным пунктам выдвинулись пластуны. Ребята сработали быстро, качественно и практически бесшумно. Во время работы пластунов прозвучало всего несколько винтовочных выстрелов и пулеметная очередь. Но это для передовой естественный фон и никакой тревоги в стоящих невдалеке германских подразделениях эти звуки не вызвали. В очищенный от германцев коридор пошли сначала кавалеристы, а за ними и автомобили мехгруппы. «Форд», кабина которого стала для меня уже родной, следовал в общей колонне автомобилей и, в общем-то, ничем от них не отличался.

Армейские саперы поработали хорошо – через колючку и линию вражеских, да и наших окопов была проложена, можно сказать, дорога. По моим ощущением, пассажира, сидящего в кабине «Форда», она особо не отличалась от местных проселочных дорог. Подвеска автомобиля так же скрипела и гремела, а кабину болтало, как будто я ехал на пьяном осле. Когда закончилась дорога, наведенная саперами, ехать стало совсем плохо. Почва уже успела пропитаться водой, и автомобили начали в ней вязнуть. Пришлось в полной темноте ставить на колеса цепи. Сначала это помогло, но через пару верст попался такой участок проселочной дороги, что автомобили начали вязнуть так, что садились на оси. Хорошо народу было много и тяжеленные, с бронированными бортами кузовов, автомобили вытаскивали на руках. Так как передние автомобили нашей колонны благополучно миновали этот кошмарный участок дороги, я понял причину, почему двигающиеся позади нашего «Форда» автомобили вязнут. Конечно, тут играла роль неопытность водителей, но главная причина была в том, что автомобили двигались один за другим и цепями на колесах пробивали глубокую колею. После приказа не ехать по следу переднего автомобиля дело пошло. И мы начали, пускай медленно, но двигаться. За все время движения мехгруппа ни разу не вступала в бой, даже когда преодолевали старую линию обороны австрийцев. Кавалеристы, двигающиеся впереди и в этих условиях быстрее, чем автомобили, частым гребнем прочесали коридор, по которому ползла мехгруппа. Да так, что даже в дзотах на бывшей передовой линии не осталось австрийцев. Проходы в минных полях и проволочных заграждениях, а также мостики над окопами, австрийцы сделали сами, чтобы пропустить идущие в наступление германские дивизии. Их-то они пропустили, но не ожидали, что из ниоткуда появятся русские и с большим удовольствием воспользуются трудами австрийских саперов. Дорога сквозь бывшую линию обороны была даже лучше, чем та, которую соорудили саперы 8-й армии. В том коридоре, который пробили пластуны 9-й кавалерийской дивизии в линии боевого охранения наступающих германцев, мехгруппа, не снижая скорости, проскочила линию обороны австрийцев, которую месяц назад с громадными потерями пытались штурмовать части 8-й и Особой армий.

Дивизию генерал-лейтенанта Бегильдеева мехгруппа догнала недалеко от брода на реке Стоход. Да и то только потому, что на этом месте было запланировано встать на отдых перед следующим этапом операции. Утром по своим маршрутам должны были уходить 1-я бригада и 9-й кавалерийский стрелковый полк. Сам командир дивизии со своим штабом, охранной сотней казаков, командой пластунов, 9-м конно-артиллерийским дивизионом и 5-й ротой самокатчиков оставался во временном лагере. Это был своеобразный резерв, так сказать засадный полк. В деле резерв мог быть использован либо в критической ситуации, или если обстановка сложится так, что нужно будет брать крупный населенный пункт с использованием артиллерии. Конечно, пушки в артиллерийском дивизионе были маломощные, они и рядом не стояли с германской «Большой Бертой». Горные орудия, они и есть горные орудия. Но зато пушки были не очень тяжелыми и в разобранном состоянии перевозились вьючными лошадьми. А здесь, в тылу у противника, где нет развернутых артиллерийских батарей, эти пушки станут господствовать на поле боя. Вот только снарядов к ним не очень много. А куда тут деваться – дивизия пошла в рейд без всякого обоза. Все боеприпасы, пушки и пулеметы перевозили только на вьючных лошадях. Зато кавалеристы двигались быстро и не вязли в грязи. Мы на автомобилях, не отвлекаясь на перестрелки и бои, по этой грязи так и не смогли догнать кавалеристов. Встретились, только когда те встали на привал. Конечно, кавалеристы пошли в прорыв первыми, а мехгруппа через час сорок, но все-таки у каждого автомобиля под капотом был целый табун лошадей, и по логике мы должны были прибыть к реке Стоход первыми. Но при таких дорогах и в темноте вся логика отступает. Кавалеристы двигались без всяких дорог, по стерне, и в этой гонке кони выиграли.

Как только мехгруппа прибыла в лагерь, я сразу же направился в палатку штаба дивизии. И там меня застала новость, которую получили дивизионные радисты из штаба 8-й армии. Известие меня не удивило, но все равно эта новость заставляла корректировать планы рейдов. Германские войска начали наступление и в полосе 11-й армии. Силы противника там были задействованы весьма значительные. Нет, все-таки не зря я направил в полосу 11-й армии Туземную дивизию. К моменту начала германского наступления джигиты уже должны были добраться до зоны ответственности 11-й армии, а значит вполне вероятно, дивизия тоже сейчас находится в тылу у неприятеля. Я подумал, что придется завтра затормозить выход подразделений в рейд, по крайней мере до того момента, пока не свяжусь со штабом Туземной дивизии. С антенной, которую использует дивизионный радиоузел, связаться со штабом Багратиона не получится. Нужно доставать из кузова «Форда» антенну, которую сам сгоношил. С ней-то точно эти убогие искровые радиостанции смогут работать верст на триста. Слава богу, что я успел и для радиостанции Туземной дивизии изготовить такую же антенну.

Остаток ночи провел не просто в ожидании сеанса связи с дивизией Багратиона. Сначала непосредственно участвовал в установке антенны, но не физически, конечно, это было недопустимо для великого князя, а давал руководящие указания. Затем направился в место дислокации мехгруппы, но не отдыхать, а продолжать заниматься прогрессорской деятельностью. А именно еще одним новшеством, которое, по моему мнению, можно было внедрить в этом веке. Задумал я ни больше ни меньше, как сделать из грузовика настоящий бронеавтомобиль. Приснился мне немецкий бронетранспортер «Ханомаг», времен ВОВ. А когда я проснулся, в голове уже сформировалась идея, как изготовить легкие гусеницы и какие грузовики можно будет переделать в бронетранспортеры. В наличии имелось четыре трехосных грузовика. Все они были выпущены германской фирмой «Опель». И, по моему мнению, вполне годились для переделки их в бронетранспортеры. Двигатели у них были самые мощные, грузоподъемность самая большая из всех автомобилей, которые имелись в мехгруппе. На задние колеса можно было надеть своеобразные легкие гусеницы, изготовленные из брезента. Естественно, это не стальные гусеницы и служить они будут очень недолго, но нам и не нужно долго. Я не собирался затягивать рейд мехгруппы надолго, Через пару дней местные дороги станут совсем непроходимыми для нашей техники, даже оснащенной цепями на колесах. Кавалеристы пускай побуянят в тылу у неприятеля, а на мехгруппу у меня надежда пропала. Хватило ночного марша по этим кошмарным дорогам. Даже с цепями автомобили приходилось очень часто вытаскивать из грязевых ловушек вручную. Теперь я рассчитывал, используя наши самодельные броневики, провести один бой и выходить на нашу территорию. Так что моя задумка о лихих рейдах на оснащенных пулеметами и броней автомобилях разбилась о реалии. Только используя лошадей, можно было добиться мобильности. А это было, пожалуй, главным условием успешного проведения рейда по тылам противника.

В общем-то, судя по зарядившему дождю, мехгруппу стоит выводить из рейда немедленно. Но две причины мешали мне отдать такой приказ. Первая это то, что ночь уже заканчивалась, а днем вступать в схватку с немецкой пехотой, когда наши автомобили не могут двигаться, это сродни самоубийству. А вторая причина то, что ужасно хотелось испытать в боевых условиях свое изобретение. Что я называл брезентовые гусеницы своим изобретением, может быть, на данный момент так и было. А на самом деле в XXI веке я видел нечто подобное по телевизору в какой-то программе, посвященной научно-техническому творчеству молодежи. Вот то, что я точно придумал, это поставить в кузова «Опелей» горные пушки и, двигаясь задним ходом на противника, провести первую в Русской армии танковую атаку на германцев. А что? На кузовах «Опелей» стояли самые толстые из имеющихся бронелистов (20 мм). Горная пушка свободно размещалась в большом кузове «Опеля». Расчеты этих пушек состояли всего из четырех человек, воевали не первый год, а значит, были весьма опытные. Расчет пушки не испугают близкие взрывы и долбежка пуль по броневым бортам их боевой колесницы. Я, конечно, видел минусы такого применения «Опелей» – низкую скорость, которую могли развить автомобили, двигаясь задним ходом; плохую управляемость и соответственно низкую маневренность. Но разве английские танки этого времени были намного лучше? Тоже двигались еле-еле, маневренность ниже плинтуса, броня спасала только от пуль, но даже несмотря на это, они оказались весьма эффективными. В мясорубке на реке Сомме англичане бросили против немцев 49 танков модели Mk.1. Из-за низкой технической надежности на исходные позиции выдвинулось только 32 машины (17 танков вышли из строя из-за неполадок). А из этих тридцати двух, начавших атаку, пять застряли в болоте и девять вышли из строя по техническим причинам. Тем не менее даже оставшиеся восемнадцать танков смогли продвинуться в глубь обороны на четыре версты, причем потери в этой наступательной операции оказались в 20 раз меньше обычных. А в условиях, когда противник уже врос в оборону и имеет в глубине ее мощную артиллерию, продвижение на четыре версты это очень много. Значит, у оборонявшихся была паника, и передовые окопы просто-напросто были брошены. Поняв, что стрелковое оружие бессильно против стальных монстров, пехота бежала под защиту артиллерийских батарей. В нашем случае стрелковое оружие против автомобилей с бронированными кузовами, в общем-то, эффективно. Если даже они будут двигаться задним ходом, подставляя под пули кузова от обшивки, от которых те будут отскакивать, то остаются колеса, которые подвержены повреждениям даже от маленького осколка.

Все время, пока устанавливали антенну, я ломал голову над вопросом, как решить проблему защиты колес от пуль и осколков. И не придумал ничего лучшего, как подвесить на проволоке перед колесами тонкие бронелисты. Небольшой запас их имелся в наличии. Только закончили ставить антенну, как, собрав самых мастеровитых ребят, объяснил им свою задумку, для наглядности нарисовав придуманную конструкцию на блокнотном листе, и приказал к утру обеспечить бронезащиту колес «Опелей». К этому времени сами «Опели» подняли. Их поставили осями на специально сколоченные козлы. Это было сделано для того, чтобы надеть на задние пары колес изготовленные еще в Житомире брезентовые рукава с приклепанными к ним металлическими грунтозацепами. В общем-то, надевать эти импровизированные гусеницы было не сложнее, чем цепи, вот только нужно было вывесить задние колеса так, чтобы они не прижимались к земле.

Еще при формировании мехгруппы «Опели», как самые тяжелые и сложные для вождения автомобили, закрепили за опытными и знающими водителями. Они раньше все были инструкторами «водительской школы». Поэтому я был уверен, что движение задним ходом автомобиля для них не будет трудной задачей. Если водители опытные, то смогут при этом и маневрировать, объезжая препятствия. Правда, как я заметил в этом времени, если водитель подавал назад, то, как правило, высовывался из окна чуть ли не по пояс. А вот это нужно было исключить. Можно смотреть только в зеркала заднего вида (слава богу, на «Опелях» они были лучше, чем на других автомобилях). Еще можно было смотреть в щель бронелиста, защищавшего спину водителя. Привычка высовываться из окна, когда подаешь назад, меня очень беспокоила. Это считай уже инстинкт, и приказом от него не избавишься. И я решил, что водительские двери придется вообще заблокировать, а вместо бокового стекла вставить опять же тонкий бронелист. Пускай водитель смотрит в зеркало заднего вида через узкое ветровое стекло. Решив все это, я направился в образовавшийся на поляне импровизированный техцентр. Там при свете костров механики мехгруппы устанавливали на «Опели» самодельные гусеницы и бронезащиту колес. Там же суетились и водители будущих танков. Остальной состав мехгруппы отдыхал в своих грузовиках под тентами. Только водители и младшие командиры спали в палатках. Подойдя к месту работ, я в первую очередь переговорил с водителями. Затем отослал их отдыхать в палатки. В предстоящем бою основная нагрузка ляжет на этих ребят, и нужно было, чтобы они нормально отдохнули. Затем поручил бригаде, занятой установкой бронзащиты колес, заменить стекло водительской двери на бронелист, а саму дверь заблокировать. Водителей я уже предупредил, что забираться в кабину им придется через пассажирскую дверь.

Поговорить с механиками не получилось. Прибежал вестовой из штаба Бегильдеева с сообщением, что сеанс связи с Туземной дивизией состоялся и расшифрованная радиограмма приготовлена для прочтения великим князем. Это была важная весть, от сведений, полученных из радиограммы, зависела вся стратегия проведения рейдов группой генерал-лейтенанта Бегильдеева. Мехгруппу я уже решил выводить из рейда. Один наскок на противника, и, пользуясь неразберихой и шумихой, поднятой действиями частей Бегильдеева, мехгруппа вместе со мной вырывается из тыловых районов неприятеля. Объект для атаки я уже выбрал. Он располагался недалеко от этого места и был важен для противника, и кавалерией взять его было чревато большими потерями. По данным, которые имелись у разведки 8-й армии, железнодорожная станция, примыкающая с запада к городу Ковелю, охранялась очень хорошо. Кроме того, что там был дислоцирован пехотный батальон австрийской армии, имелась охрана многочисленных складов, которые располагались на этой станции. Например, там находился самый большой продовольственный склад австро-венгерской армии. Все громадные ангары на левой стороне железнодорожных путей относились к этому складскому монстру и под завязку были набиты продовольствием. Но австрийский батальон и многочисленную охрану складов смогли бы без особых потерь нейтрализовать и кавалеристы генерал-лейтенанта Бегильдеева. Не в этом батальоне была основная проблема, а в том, что на окраине станции, дальней от Ковеля, был мощный оборонительный узел, включающий восемь пулеметных дзотов. Страшная вещь – конная лава, атакующая станцию с запада или с севера, была бы скошена в течение нескольких минут. Станцию можно было взять со стороны Ковеля, но это было нереально, слишком большой гарнизон.

Дзоты и остальные укрепления возведены были еще в июле, когда наши три армии пытались штурмом взять Ковель. Потери были ужасающими. В крови и захлебнулось наступление русских армий. Получив подкрепление с западного театра военных действий, австро-германским войскам удалось удержать Ковель и даже оттеснить армии Юго-Западного фронта. Артиллерию и пехотные подразделения, которые занимали позиции на окраине станции, перебросили в другое место. А вот гарнизоны дзотов остались, и сейчас их пулеметы контролировали всю местность с запада и севера станции. Из-за этих проклятых дзотов станция практически была недоступна для наскока кавалерии, да и пехоты без мощной артиллерийской поддержки тоже. Но вот если в атаку пойдут наши импровизированные танки, то подавить эти дзоты вариант был. А затем в дело вступят кавалеристы генерал-лейтенанта Бегильдеева, и противник может попрощаться со своими запасами, сконцентрированными на этой станции. Вот какая мотивация была у меня, когда я заставлял своих, вернее, подчиненных великого князя заниматься не совсем понятным им делом. Слава богу, авторитет великого князя был высок, и люди делали дело не для каких-то преференций, а ради своего кумира. Вот какие у меня были мысли, пока я шел в штаб дивизии, который расположился по-походному, в большой палатке.

Из радиограммы, подписанной Багратионом, можно было понять только одно – Туземная дивизия начала действовать по плану Р. А значит, она уже в тылу у противника и начинает свой рейд. Потери во время прорыва в тыл австрийцев совсем небольшие. Ну, что же, это было очень хорошо – мой план начинал осуществляться. Вместе с Туземной дивизией в тыл неприятеля должен был войти и отряд Нестора Махно. Так что вскоре можно было ожидать возникновения на территории, контролируемой австрийцами, анархической республики. Конечно, это было не главное. Гораздо важнее то, что «Дикая» дивизия теперь в тылу у неприятеля, и вскоре джигиты начнут заниматься любимым своим делом – грабежами и вырезанием «гуяров». Сдерживающего влияния великого князя и служб полковника Попова нет, а даже наоборот, Михаил Александрович требует навести больше ужаса на австро-германцев. Мирные жители, по логике джигитов, были пособниками «гуяров», а значит, с ними можно было обращаться, как с вражескими вассалами. Даже бывший мой ординарец Марат Алханов считал, что только подданные Российской империи имеют право на его защиту, остальные являются законной добычей настоящего мужчины. Переубеждать его было бесполезно, да и, по моему мнению, не нужно. Родовые обычаи и делали «Дикую» дивизию тем, чем она сейчас являлась – страшной для врагов и, пожалуй, единственной крупной военной частью, которую не поразили метастазы разложения и усталости нижних чинов от войны. Не особо сильно метастазы разложения поразили и казацкие дивизии, но там все-таки попадались распропагандированные в госпиталях нижние чины, настроенные против войны и преступной власти. А вот в «Дикой» дивизии таких не было. По крайней мере, мне о таких фактах не было известно. Полковник Попов почти ежедневно докладывал мне о настроениях в среде джигитов. А уж если бы в дивизии были антивоенные, а тем более антиправительственные настроения, его служба этого бы не пропустила. Правда, уже четыре дня я не разговаривал с Николаем Павловичем, но вряд ли за такой срок зараза могла проникнуть в среду всадников. А не разговаривал я с полковником Поповым по простой причине – отправил его и набранную им команду в Петроград в распоряжение Каца. Так что пускай и не в полном объеме, но я действовал согласно плану, разработанному с моим другом. Конечно, главные пункты плана не выполнены. Не отгружено в Петроград ни одного эшелона с продовольствием, да и надежных солдат я туда не отправил. С полковником Поповым в столицу поехало только тридцать два человека, и половина из них даже стрелять толком не умела. Задержка с исполнением главных пунктов плана меня мучила, и, может быть, это была одна из причин решения вывести мех-группу из рейда. Я собирался все подразделение сразу же, когда мы вернемся в Житомир, направить в Петроград. И уж об этом мне не надо ни с кем договариваться. Официально такого подразделения, как мехгруппа, нет. Автомобили и пулеметы – все трофейное. Осталось отладить боевое взаимодействие бойцов, и подразделение для самых разных дел по спасению государства готово. Если на фронте ситуация сильно ухудшится и Николай II запретит забирать с фронта даже сводный полк, о чем я в общем-то с императором договорился, то о мехгруппе никто из большого начальства не знает, и она-то точно окажется в Петрограде. А это будет очень весомый аргумент в переговорах со всякими там революционными матросами и запасными частями, окопавшимися в столице.

Эти мысли витали в голове, пока я ждал расшифровки только что поступившей радиограммы штаба фронта. Да, после установки усовершенствованной антенны наша искровая радиостанция могла связаться и с Бердичевом. Расшифровкой радиограммы специалист занимался довольно долго, слишком текст был длинный. А когда мне его принесли, я понял, что он не только большой, но и весьма информативный. А самое главное – чуть ли не ставит крест на нашей операции. Тут уж не до рейдов. Ситуация пошла по наихудшему сценарию. Фронт, можно сказать, рухнул. После начала наступления германцев на 11-ю армию там начались волнения среди солдат. Не хотели они умирать сидя в окопах. Несколько самых разложившихся подразделений, расстреляв большинство офицеров, покинули свои позиции. Это дало возможность германским дивизиям продвинуться далеко вперед. Но это позволило и Туземной дивизии практически без боев проникнуть в глубокий тыл противника. Проникла-то она проникла, но вот фронт рухнул. Не намного лучше дело обстояло и в 8-й армии. Уже когда мы были в тылу у неприятеля, поздно вечером германцы применили химическое оружие против частей XXXI армейского корпуса Особой армии. Бывшие гвардейцы в это позднее время уже отдыхали, и спросонья в темноте только небольшое количество этих хороших солдат смогли воспользоваться противогазами. Потери были очень большими, и, в общем-то, теперь фронт держать было некому. Клембовский, который подписал радиограмму, требовал от командира 2-го кавалерийского корпуса предпринять контратаки, чтобы не допустить отступление и 8-й армии. Боялся начальник штаба фронта, что и некоторые подразделения 8-й армии начнут бунтовать и откроют фронт германским дивизиям.

Да, положение сложилось реально тяжелое, но паника, которая проскакивала в радиограмме Клембовского, нам не нужна. Я задумался, анализируя сложившееся положение. Ударить в тыл наступавшим германским дивизиям я приказать, конечно, мог, но не хотел. Считал, что эффект от такого удара будет не такой уж и большой. Слишком силы были неравные, а добиться паники среди солдат и офицеров германской дивизии первой линии было нереально. Это тебе не австрийская, порядком уже разложившаяся армия. Думал я в своей палатке, а так как процесс затягивался, я согласился с предложением Первухина хотя бы немного перекусить и попить чаю. Усталость и желание хотя бы немного поспать нужно было перебить хотя бы этим.

Глава 17

Активная мозговая деятельность прогнала желание спать. А каждый глоток обжигающе горячего чая приносил идею, как можно нарушить планы германского командования. Во-первых, следовало позаботиться, чтобы фронт совсем не развалился. А как это сделать, если я нахожусь здесь? Но имеется радиостанция, а в Житомире наверняка уже готовы и стоят под парами пять блиндобронепоездов, а также прекрасно обученная 6-я Донская казачья дивизия. Казаков миловал тот маразм, который поразил солдат некоторых подразделений 11-й армии. Малоросская распутица, судя по всему, скоро вступит в свои права, и если мы не отдадим контроль над железными дорогами, то через неделю вышколенные германские дивизии захлебнутся в раскисшем черноземе. А имея блиндобронепоезда, или, как их презрительно называли некоторые офицеры – сараи на колесах, мы вряд ли потеряем контроль над железными дорогами. Так что нужно посылать радиограмму с приказом Юзефовичу, чтобы тот немедленно начинал план Б. К действиям по этому плану подключить и 6-ю Донскую казачью дивизию. План Б предусматривал действия блиндобронепоездов по контролю железнодорожной сети в том случае, если в войсках фронта начнется разброд, а неприятель, пользуясь этим, постарается захватить важные стратегические пункты. Недовольство войной было всеобщим. Напряжение между офицерами и нижними чинами ощущалось повсеместно. При ухудшении военной обстановки можно было ожидать взрыва. По крайней мере, я этого ожидал, вот и приказал начальнику штаба подготовить план действий, на случай если части станут неуправляемыми, а противник начнет наступление. В плане А значилась только 8-я армия, а в плане Б задача усложнялась, и проблемы возникали и у 11-й армии. Так что, слава богу, подчиненные знали, что им делать. Несколько подразделений Донской дивизии даже проводили учения по противоборству неприятелю, в случае если тот пытается захватить наши железные дороги.

Как действовать Юзефовичу, Донской дивизии и блиндобронепоездам, было ясно. А вот что делать частям корпуса, которые находились в тылу у неприятеля? В этом и заключался главный вопрос, который меня мучил. Прекращать рейд и выходить на нашу территорию, чтобы грудью встать на пути наступающих германцев? Полная чушь! Нас слишком мало, и даже одна хорошо вооруженная германская дивизия первой линии сметет обороняющихся кавалеристов в первую же атаку. Так что, проводя рейды в тылу у неприятеля, кавалеристы хоть какую-то силу из себя представляют. Да что там какую-то – если нарушим коммуникации и уничтожим крупные склады с боеприпасами, то это будет серьезнее для противника, чем если бы на передовой появилась свежая армия. Но проводить рейды небольшими частями (не больше бригады) в сложившейся ситуации не стоит. Эффект, конечно, будет, но отложенный. Даже если австрийский тыл будет трястись, германские дивизии продолжат выполнять приказ. А тогда затрясется и развалится уже наш тыл. Эхо донесется до Петрограда, и революций, несмотря на наши с Кацем потуги, не избежать. Значит, нужно провести громкую и болезненную для противника операцию. Чтобы даже генералы в германском генштабе схватились за голову и приказали своим дивизиям развернуться и наказать наглецов.

И такой объект для нападения был. Это, конечно, город Ковель – настоящая стратегическая жемчужина в австрийско-германской обороне. В штурме обороны этого города обломали зубы три наши армии. После тех боев смешно, конечно, говорить о взятии такой цитадели какими-то кавалеристами, но это на первый взгляд. В городе и его окрестностях, конечно, много австрийских солдат и офицеров, но именно что австрийских и, как правило, все они «тыловые крысы». Служат либо в штабах, либо в охране многочисленных складов и прочих тыловых структурах. Военнослужащих, которые принимали участие в боевых действиях, можно найти только в госпиталях. Но у них даже оружия нет, не говоря уже о едином командовании. Только ленивый трус не справится с такими вояками. Так что контингент, находящийся в городе, очень даже подходящий для нашего нападения. Части, способные драться, находятся довольно далеко от города, так же как и артиллерия. А по нынешним дорогам даже пехота сможет прибыть на помощь, только часов через тридцать-сорок. А этого времени моим ребятам хватит, чтобы зачистить город и уничтожить все склады. После этого можно отойти на удобные позиции, а при подходе германских дивизий заняться партизанскими действиями. И я буду долго смеяться, когда вражеской артиллерии нечем будет стрелять, а пехота будет голодать из-за отсутствия продуктов, так как основные запасы были сосредоточены на складах, расположенных в Ковеле и его окрестностях. Начнут грабить местных крестьян и соответственно получат народные волнения и партизанскую борьбу. Тут уж не до наступлений, а значит, мы получим передышку, и можно будет заняться умиротворением населения империи и в первую очередь жителей Петрограда и Москвы.

Когда денщик принес второй стакан чая в подстаканнике, я понял, что больше ничего придумать не смогу. И сидеть, выдавливая из себя гениальные стратегические решения, бесполезно. Нужно довольствоваться тем, что есть, главное это действовать. Под лежачий, пусть даже гениальный камень удача не течет. И я начал писать приказы, которые дивизионный радист должен был передать в своих радиограммах в штаб корпуса и Туземную дивизию. Только вернувшись из радиоузла в свою палатку, я немного успокоился. Нервы стали ни к черту, пока сидел в палатке радиста, ожидая, когда мои приказы будут отправлены в штаб корпуса и Туземную дивизию, весь издергался. Волнение слегка схлынуло, когда радист доложил, что пришло подтверждение, что адресаты шифрограммы получили. А совсем стал самим собой, когда добрался до палатки и улегся на сооруженный Первухиным топчан.

Утро началось поздно, часов в девять с доклада командира пластунов. Его люди с самого рассвета проверяли информацию, полученную от армейских разведчиков еще в штабе Каледина. Не всю, конечно, а конкретно по станции. Распоряжение о подготовке ее штурма я не отменил. Это действие хорошо вписывалось в более амбициозную идею захвата Ковеля. По этому плану пластуны тоже работали, и не только они. Несколько разведгрупп было направлено к городу, да и в сам город с заданием собрать конкретную информацию, а если будет возможно, то взять «языков». И не кабы каких, а офицеров. Только делать все это тихо, чтобы не насторожить австрийцев. Терять преимущества внезапности я не желал. Станция находилась в десяти верстах от Ковеля, а я хотел подвести нашу кавалерию ближе к городу, чтобы еще во время штурма станции первые конные разъезды появились на окраинах этого центра австрийской оккупации. Разведгруппы, направленные в Ковель, состояли в основном из сербов и словаков. Все они служили раньше в австро-венгерской армии и добровольно сдались русским. Использовать в рейдах бывших военнослужащих австро-венгерской армии предложил Клембовский. Не знал он, куда определить бывших австрийских солдат, предложивших свои услуги в войне против поработителей славян. Сначала я без всякого энтузиазма выслушал предложение старого знакомого великого князя. Но когда Клембовский назвал фамилию старшего этой команды перебежчиков, я сразу согласился взять добровольцев под свое крыло. Еще бы не согласиться, ведь командовал бывшими австро-венгерскими солдатами Иосиф Броз Тито. Будущий основатель Югославии наверняка был хороший организатор и стратег, понимал толк в тайных операциях. А во время рейда по вражеским тылам такие специалисты были на вес золота. Вот сейчас он сам и его люди были направлены в Ковель. Одеты они были в привычную австрийскую форму, документы имели подлинные, захваченные в ходе Брусиловского прорыва, так что наши разведчики прошли бы любую проверку на улицах Ковеля. Кроме разведданных и захвата ценного «языка» им было рекомендовано попытаться из своих земляков организовать «пятую колонну». Конечно, только рекомендовано, ведь времени на настоящую подрывную работу среди славян, служащих в австро-венгерской армии, практически не было.

Я запланировал начать операцию через три дня. Как раз к этому времени должна подойти Туземная дивизия. И, в конце концов, подготовят к операции «Опели». Да и водители потренируются управлять тяжелым грузовиком, двигаться задним ходом. Эти дни нужны были и для отдыха. Кавалеристы вымотались, преодолевая большое расстояние от Житомира до полосы 8-й армии, а потом еще прорыв во вражеский тыл. На их лошадей было жалко смотреть, а несколько пало во время этих изнурительных маршей. Солдаты мехгруппы вымотались, вытаскивая автомобили из грязи. Слава богу, дорога к станции была более-менее проезжей. Некоторые участки даже были посыпаны гравием. Единственным проблемным местом был брод через реку, рядом с которым мы и разбили лагерь. Поэтому, дав сутки отдохнуть солдатам мехгруппы, я приказал поручику Хватову перебираться на другую сторону реки и в лесочке рядом с гравийной дорогой разбивать лагерь мехгруппы. От этого места до станции было чуть больше четырех верст. Пока мехгруппа перебиралась на новое место дислокации, я с офицерами дивизии по картам проводил штабные учения. Притом со всеми офицерами 9-й кавалерийской дивизии. Ночью в лагерь прибыла, после своего героического рейда, 2-я бригада генерал-майора Мошнина. Происходила концентрация всех сил для исполнения моей очередной бредовой идеи. Пусть она была и бредовой, но ее готовились осуществлять весьма здравомыслящие и опытные люди. Я прислушивался к словам таких офицеров и даже на одно из предложений потратил несколько золотых червонцев. Местные крестьяне очень их уважали, гораздо больше чем бумажные рубли. А дело было вот в чем. Начальник дивизионной разведки, после того как закончили допрашивать одного из австрийских офицеров, захваченного в Ковеле, начал рассказывать мне о действиях его службы по контролю за обстановкой в ближайших к лагерю хуторах и деревнях. Вопрос был важный, и ему уделялось большое внимание. Требовалось сохранять скрытность, а без установления хороших отношений с местным населением сделать это было невозможно. Если крестьяне будут хоть чем-то недовольны, то доведут до австрийцев, что недалеко от станции разбила лагерь большая воинская часть русских. Хотя местное население очень не любило периодически грабивших их австро-венгров и хорошо относилось к Русской армии, солдаты которой были тоже православными, но кто знает этих мирных жителей – хохлы они и есть хохлы. Так вот, полковник Кузякин заявил:

– Мои разведчики установили очень теплые отношения с местными жителями. Староста ближнего села даже самогонки ребятам презентовал. Я вот что предлагаю, Михаил Александрович, – нужно, чтобы селяне презентовали горилку австрийским солдатам, сидящим в дзотах. Тогда мы эти огневые точки возьмем вообще без одного выстрела. Добавим для крепости в это пойло отвар из мухоморов, и жуткое похмелье австриякам обеспечено. Даже если они по-благородному выпьют всего пару маленьких рюмок. Прецедент получения ими самогонки от местных жителей имеется. Пашка-кузнец часто меняется с австрийцами местной горилкой на нужные ему железки.

Предложение меня заинтересовало, и не только в отношении дзотов. Хотелось бы и полк венгерских улан так же нейтрализовать. В Ковеле это была единственная опасная часть, которая была обстреляна и умела воевать. Моя заинтересованность вылилась в конкретное поручение:

– Андрей Кузьмич, ваше предложение очень своевременное. Нужно закупить весь самогон, который имеется в селе, разбавить его предложенным вами отваром и не только всучить его гарнизонам дзотов, но и отвезти его в Ковель и постараться, чтобы его конфисковали венгерские уланы. А они это обязательно сделают, если остановят для досмотра повозку, в которой стоят бутыли с самогонкой. Могут и по шее вознице дать, чтобы не возмущался и быстрее улепетывал. Разъезды улан контролируют въезды в город, так что специально их искать не нужно. Сами найдут отправленную нами повозку с самогоном. Андрей Кузьмич, а этот отвар не насторожит венгров? Не случится так, что какой-нибудь любитель выпить махнет сразу стакан и упадет замертво.

– Да нет, самогонка по цвету и вкусу такая же, только пьянеешь немного быстрее, а вот похмелье от нее тяжелое и длится дольше. Те, кто вечерком ее принял, на следующий день уже не вояки.

– Хорошо, полковник! Тогда вы и возьметесь за претворение этого плана в жизнь. Надеюсь, Андрей Кузьмич, все у вас получится. А чтобы местные винокурни передали нам свои запасы самогонки с радостью, вот вам золотые империалы. Думаю, за золото селяне не только продадут вам весь самогон, но и втюхают его хоть самому черту.

Я достал из кармана монеты из оперативного запаса и протянул их полковнику Кузякину.

А еще мне понравилось предложение ротмистра Хохлова. Он занимался стрелковой подготовкой в дивизии Бегильдеева. Соответственно, был ответственен за залповую стрельбу по аэропланам противника. Да, в общем-то, за весь комплекс мероприятий по прикрытию дивизии от нападения и обнаружения с воздуха. Правда, мероприятий было всего два – это залповая стрельба по вражеским аэропланам и огонь по ним же специально отобранных, самых метких стрелков. В это время о снайперах не было слышно, и все их называли просто меткими стрелками. Это я называл стрелковую команду Хохлова снайперами и хотел в других дивизиях корпуса организовать нечто подобное. Так вот, во время отчета ротмистра об организации на высотке, расположенной неподалеку от лагеря, телефонизированного поста для наблюдения и предупреждения кавалеристов о приближении вражеских аэропланов, Хохлов дрожащим от волнения голосом предложил:

– Господин генерал-лейтенант, разрешите моим стрелкам принять участие в штурме станции. Я знаю, перед станцией укрепрайон с пулеметными дзотами, взять их непросто. У меня под командованием есть отличные стрелки. Например, ефрейтор Артюхов с расстояния в двести саженей в глаз австрийцу попадет. А в амбразуру дзота он с гораздо большего расстояния легко всадит пулю. Если перед атакой мои ребята подберутся к этим дзотам, хотя бы саженей на пятьсот, то обещаю, что мы сможем заставить пулеметы молчать во время нашей атаки.

Я не стал говорить ротмистру, что к этим дзотам даже на версту подобраться незамеченным сложно. Секторы стрельбы пулеметов были подчищены капитально. Вопрос незаметного приближения к дзотам меня очень интересовал, и я специально поручил пластунам изучить все возможные подходы к австрийским дзотам. Полученные доклады ничем меня не порадовали – пехотной атакой, без помощи крупнокалиберной артиллерии, взять эти дзоты было невозможно. Оставался единственный вариант: приблизиться к этим дзотам на бросок гранат, прикрываясь броней, набитой на кузова наших автомобилей. Но вариант снайперской стрельбы по амбразурам дзотов из бронированных кузовов автомобилей был очень интересен. И я, благожелательно глядя на возбудившегося от своей смелости Хохлова (все-таки свое предложение он сделал командиру корпуса и брату императора), сказал:

– Вы молодец, ротмистр. Ваших стрелков нужно обязательно использовать при штурме укреплений. Но только пробираться к дзотам не нужно. У нас есть автомобили с бронированными кузовами и проделанными в них бойницами. Пулеметные пули для стрелков, лежащих и ведущих огонь из бойниц, не страшны. Эти бронеавтомобили смогут приблизиться к пулеметным дзотам даже ближе, чем на двести саженей. К самым проволочным заграждениям. Вот там нужно подавить пулеметный огонь, чтобы саперы смогли сделать проходы для автомобилей. Понятно, ротмистр?

– Так точно, господин генерал-лейтенант!

– Тогда готовьте людей. Я предупрежу командира мехгруппы поручика Хватова, чтобы он подготовил бронеавтомобили для ваших людей. А вы отберите самых метких стрелков и следуйте в лагерь мехгруппы. Сегодня же следует приступить к тренировкам. Требуется отобрать восемнадцать стрелков, по два человека на один бронеавтомобиль. Все, ротмистр, начинайте действовать.

Глядя на спину удаляющегося ротмистра, я подумал: «Эх, жалко, что имеющихся бронелистов хватило на защиту колес только двенадцати автомобилей. А если бы хватило на все, то на каждый бронеавтомобиль мехгруппы, можно было посадить в кузова снайперов. Вот здорово бы было, глядишь, и пушки в кузовах “Опелей” не пригодились бы. И картина была бы впечатляющая, покруче, чем в голливудских боевиках – извергающие огонь и еле ползущие задним ходом 32 грузовика».

Мои мечты нарушил поручик Хватов. Он специально прибыл с места дислокации мехгруппы, чтобы переговорить со мной. Это было кстати, мне тоже нужно было переговорить с ним об использовании при штурме станции снайперов ротмистра Хохлова. Свое распоряжение по включению снайперов в десантные команды, оборудованные защитой колес автомобилей, я собирался передать командиру мехгруппы после обеда, когда по плану должен был объезжать лагеря, в которых сосредоточились подразделения корпуса, прорвавшиеся в австрийский тыл. А таких лагерей было уже пять. Наконец прибыла Туземная дивизия и разбила два лагеря – один в полутора верстах от брода, второй в трех. Дивизия выполнила распоряжение, переданное по радиостанции. Места для лагерей были весьма удобные и выбраны не только по рекомендации нашей разведки, но и местные жители, которые хорошо знали местность, посоветовали разбить лагеря именно в этих местах. Да что там посоветовали, старосты рядом расположенных деревень даже просили меня, чтобы воины великого князя разбили свои лагеря рядом с их поселениями. За любое содействие и за продукты я платил крестьянам очень хорошие деньги, иногда даже и золотыми монетами. Уже все местные жители знали, что предводитель (командир) Русской армии, сосредотачиваемой около их хуторов, сам брат императора России. Они этим гордились и растерзали бы иуду, который сообщил бы об этом австрийцам. Вот за сохранение секретности нашего присутствия рядом с Ковелем и приходилось платить, как из дивизионных касс, так и из своего оперативного резерва.

Правда, я опасался, что всадники Туземной дивизии все-таки, несмотря на приказы, проявят свой буйный нрав. Кто-нибудь не удержится и будет грабить крестьян, а скорее всего лавочников, или поскандалит (устроит поножовщину) с местными мужиками из-за какой-нибудь разбитной бабы. И так обидит человека, что тот может донести австрийцам, что недалеко от его дома появилось много русских солдат. Но командир дивизии Багратион, когда явился доложить командиру корпуса, что дивизия прибыла, уверил меня, что конфликтов с местным населением у всадников не будет. Что каждый джигит знает, что сейчас они находятся не на передовой, а в тылу у противника, и следует вести себя подобающим образом. Как доказательство этого, командир «Дикой» дивизии рассказал, как джигиты, после получения приказа по рации, продвигались по тылам неприятеля к Ковелю. Семь тысяч кавалеристов, не поднимая никакого шума, прошмыгнули тихо, как мыши, мимо многочисленных гарнизонов австрийцев. Те, наверное, все еще прочесывали местность, где дивизия немножко пошумела после прорыва в глубокий тыл австро-венгерской армии. Я ему поверил, хотя в долговременной памяти Михаила не было ни одного эпизода за всю историю его командованием «Дикой» дивизией, чтобы джигиты вели себя тихо и незаметно, как мыши. Но все-таки Михаил командовал дивизией только на передовой и ни разу не возглавлял ее в рейдовых операциях в тылу неприятеля. А все-таки всадники Туземной дивизии воюют уже не первый год, а значит, военная хитрость вошла в их натуру. Дисциплина тоже. Любой джигит уже знает, когда свою натуру нужно взять в кулак, а когда можно расслабиться и вести себя как настоящий воин. А все почему? Да жизнь на войне такая – будешь высовываться и похваляться своей удалью и бесстрашием, погибнешь в первом же бою. Рассудительные и осторожные солдаты живут на войне гораздо дольше. Вот и джигиты, воевавшие уже третий год, стали гораздо осторожней и тише. Я мог сравнивать между тем, что отложилось в долговременной памяти Михаила, и тем, как вели себя джигиты на учениях под Житомиром. В долговременной памяти Михаила отложились дикие выходки необузданных горцев, а на учениях я видел вполне себе дисциплинированных кавалеристов. Я надеялся, а больше ничего и не оставалось, что Багратион прав и всадники перед большой битвой будут вести себя тихо и незаметно.

А вообще я понимал джигитов, у меня у самого нервы были на пределе. Хотелось бить и крушить, а тут приходилось притаиться и ждать. Хорошо, что я был из другого времени и воспитан компьютерными играми, где стратегия это всё, а преждевременные действия разрушают все твои предыдущие наработки. Если бы не опыт жизни в XXI веке, то точно бы сорвался. А как тут не сорваться, если информация, получаемая из радиограмм, просила срочно что-нибудь сделать, чтобы остановить германское наступление. Германцы, как гигантский металлический молох, перемалывали одну за другой брошенные против них части и шли вперед. В сложившейся ситуации даже ставка отдала Юго-Западному фронту свои последние резервы, но германский молох продолжал их перемалывать. Эффект от передачи фронту двух корпусов был небольшой – они лишь слегка затормозили продвижение германских дивизий. Корпуса загнали в ставший уже непролазным чернозем, и сейчас они несли большие потери от химических бомбардировок германцами. На железной дороге действовали три бронепоезда противника, и они били как хотели наши блиндобронепоезда, тем более один из них был уже уничтожен. Пускай блиндобронепоезда были слабее, чем нормальный бронепоезд, тем более германской постройки, но они в настоящее время являлись единственной силой, не позволяющей противнику полностью царить на железных дорогах. И, в общем-то, хоть как-то помогали Юго-Западному фронту не развалиться. Одним словом, дела на фронте были плохи, а мы сидели тихо, как мыши, занимаясь только разведкой, тренировкой личного состава и планированием молниеносной операции по взятию Ковеля. Может быть, я не прав и нужно было действовать, как первоначально планировал? Кто знает? Но я не вычислительная машина, а человек, и, когда замаячила перспектива одним ударом решить все проблемы, я сдался. Взяв Ковель, чего не смогли сделать три армии Брусилова, мы автоматически останавливаем наступление германцев. Да что там останавливаем! Заставляем их, бросив тяжелую технику, бежать, пока остались хоть какие ресурсы. Взяв Ковель, мы перекрываем снабжение не только германским дивизиям, но и австро-венгерским войскам. Именно ради этого город пытались взять штурмом целых три русские армии. А теперь этот важный стратегический пункт практически никем не обороняется. Конечно, австро-германские войска, оборонявшие город, никуда не делись и продолжают сражаться, но теперь уже вдали от города и на других направлениях. На всякий случай австрийское командование оставило на подступах к городу в бывших укрепрайонах небольшие гарнизоны, но они могли остановить только тупой, не подготовленный штурм. Если бы прорвавшиеся русские, спеша овладеть городом до подхода подкреплений к австрийцам, пошли в психическую атаку на пулеметные дзоты без всякой разведки и артподготовки. Австрийские генералы, пускай и теоретически, но допускали, что русские способны пойти на убой, как лемминги.

Мне вся эта задумка обороны Ковеля была смешна. Хотя я и дилетант в военном деле, но штурмовать укрепрайоны с дзотами и класть своих людей не собирался. Пускай артиллерия и пехотные части из этих укрепрайонов и были выведены, но часть дзотов с пулеметами остались. Стратегическим комбинациям я не был обучен, но зато был нагл и азартен. Поэтому и не мог пропустить такую ставку, как взятие города Ковель. Поставил, можно сказать, все на это, даже мелкие нападения на австрийцев были прекращены. И несмотря на то что немцы перли, убивая моих братьев, я, сжав зубы, заставлял людей готовиться к боям в городских условиях. Многие задумки буксовали, так же как и надлежащая подготовка людей к предстоящему штурму. Даже карт города и тех не хватало, пришлось все штабы загрузить работой по рисованию планов города. Из-за преследовавших нас неувязок и неготовности кавалеристов действовать в городе как пехота пришлось в очередной раз отложить штурм города.

Это я сделал с болью в сердце, но на ура штурмовать такой город, как Ковель, не имел права. Хотя и думал, что даже с недостаточной подготовкой моих кавалеристов нам это по силам. Но думать – одно, а быть уверенным – другое. А я должен быть уверенным, ведь от этой операции слишком многое зависело. И в этом я убеждался каждый раз, когда читал полученные из штаба фронта радиограммы. Положение становилось все хуже и хуже – начались проблемы с нижними чинами, не желающими продолжать войну, даже в тыловых частях. И в Петрограде акции неповиновения властям усилились. По-видимому, в столице случилось что-то экстраординарное, если штаб фронта решил сообщить нам о негативном развитии ситуации в Петрограде. Так что я понимал, что ситуация пошла вразнос и только громкая победа сможет хоть как-то успокоить народ. И склеить разваливающийся Юго-Западный фронт. Напряжение нарастало не только у меня, практически все подчиненные стали нервные и многие готовы были пойти хоть в пешую атаку на дзоты, лишь бы прервать это мучительное стояние на реке Стоход. Народ мог перегореть, и я решил больше не откладывать начало операции.

Глава 18

Утро начала операции, в отличие от предыдущих пасмурных дней, выдалось ясным и солнечным. В такое утро хорошо прогуливаться по лесу, наслаждаясь природой, или, если ты еще не встал, томно потянувшись, обнять лежащую рядом жену. А мы, чертыхаясь и матерясь, готовились нести смерть. Пускай врагам, желающим захватить нашу землю, но все-таки людям, у которых тоже были матери, а у некоторых дети и жены. Вот о чем я думал, обходя колонны автомобилей мехгруппы, готовящейся к прыжку. Кавалеристы тронулись в путь еще затемно. Им нужно было добраться до намеченных позиций в окрестностях Ковеля до 8-00. То есть до того момента, когда начнет свою арию мехгруппа. Восемь часов были выбраны не случайно. Именно в это время австрийцы были наиболее расслаблены, у них начинался завтрак. Конечно, если бы знать точно, что наша задумка по спаиванию пулеметчиков удалась, то можно было начать операцию и раньше. Не в темноте, конечно, ведь водители в мехгруппе были далеко не асы и в темноте управлять автомобилем, двигающимся задним ходом, они не смогли бы. Да даже я не смог бы в темноте объезжать препятствия, ведь в это время у автомобилей не было задней подсветки. Сделать задние фары у нескольких автомобилей я бы смог, но не стал. Ведь даже очень пьяный пулеметчик попадет в такую выделяющуюся в темноте цель. А скорее всего, если австрийцы не закоренелые трезвенники, они приняли на грудь нашу адскую смесь. А как не принять, если окрестные мужики уже неделю привозят отличный самогон и меняют его на всякую хрень, которой полно во всякой воинской части. Дураком надо быть, чтобы не поменять паршивые гильзы на четверть отличного самогона. Видите ли, у местных крестьян пошла мода на медные украшения из патронных гильз и светильники из снарядных. Да даже самый последний солдат австрийской армии за самогонку сможет удовлетворить эту потребность местного населения. Да и местные крестьяне начали с удовольствием заниматься этими бартерными операциями. А что? Выменял у австрийцев гильзы на самогон, а потом отдал эти самые гильзы русским. Вот только один минус – русские берут гильзы только с укрепрайона (говорят, у них металл особенный). А так им можно было гильзы с Кулиги принести, после недавних боев там этим добром вся земля устлана. Именно так мне описал ход операции «Самогон» полковник Кузякин, который не только предложил спаивать австрийских солдат, но и отвечал за это направление деятельности. А вчера вечером полковник Кузякин доложил, что операция вошла в завершающую фазу. Самогон, разбавленный отваром из мухоморов, отдали австрийским солдатам из гарнизонов дзотов. А телегу, перевозившую это пойло в Ковель, как мы и планировали, конфисковали венгерские уланы. Так что в Ковеле во время нападения моих кавалеристов тоже будет полно мучающихся похмельем и больной головой австрийских солдат. Кроме улан, эту адскую смесь должны были испить многие австрияки. Об этом обещал позаботиться командир наших сербских диверсионно-разведывательных групп – Иосиф Броз Тито.

Штурм укрепрайона, расположенного рядом со станцией, начался буднично и тихо. Не было никакой артподготовки и даже ружейно-пулеметной стрельбы. Пластуны по-тихому выползли на полосу перед дзотами и начали проделывать проходы в проволочных заграждениях. В это время на дороге, по которой в укрепрайон на телегах завозилась самогонка, появилась колонна наших бронеавтомобилей. Австрийские часовые растерялись и подпустили автомобили слишком близко, за это и были жестоко наказаны – заколоты штыками бойцами десантных групп. Эти бывшие солдаты Осетинской пешей бригады были натренированы на такую ситуацию и уничтожили часовых быстро и бесшумно. Но все равно первые выстрелы прозвучали именно с этого поста. Осетины уничтожили не всех австрийских солдат. Один из них, скорее всего командир поста, находился в это время в будке охраны. Он и начал стрелять, при этом ранил двоих наших бойцов. Этого австрийца быстро обезвредили, расстреляв из пулеметов. Будка после этого начала напоминать решето. Затем, оставив раненых на попечение санитара, автомобили, сильно газуя, ринулись к штабу укрепрайона. Я все это видел и слышал, так как двигался на «Форде» спецгруппы в хвосте колонны. Я не сразу скомандовал Максиму следовать за автомобилями мех-группы, сначала мы подъехали к раненым, я лично осмотрел их и решил, что раны не настолько серьезные, чтобы делать ребятам инъекцию пенициллина, несколько доз которого мне выделил Кац. Этот драгоценный антибиотик я берег на крайний случай, когда мне стало бы ясно, что медицина начала двадцатого века не смогла бы справиться с инфекцией, полученной в результате ранения. А тут раны были чистые, уже продезинфицированы самогоном. Санитар знал дело и четко следовал инструкции – не жалеть самогон при обработке ран.

Исполнив роль отца-командира, я забрался обратно в кабину «Форда», приказав Максиму следовать за автомобилями мехгруппы. Они, по-видимому, уже добрались до своей цели – штаба укрепрайона. Так как слышалась сильная стрельба и в основном работали пулеметы. Надеюсь, наши, установленные на каждом автомобиле мехгруппы. Конечно, не дело было командиру корпуса не то что принимать участия в боях, но даже находиться в боевых порядках передовой линии наступления. Но я же не настоящий великий князь, а в своем времени был всего лишь сержантом. К тому же я уверовал, что Михаила не заденет никакая пуля или осколок – история не даст, по ее сценарию свой конец великий князь должен найти в Перми. Конечно, я видел начало изменения той истории, которую знал, но она вещь инертная, и думаю, на какое-то время иммунитет от ее воздействия у меня есть. Вот я и пошел на риск попасть под обстрел австрийских вояк и по этой же причине лично возглавил операцию по проникновению во вражеский тыл. Не то чтобы был такой смельчак, который балдел от чувства опасности. Нет и еще раз нет, никакой я не герой – скорее практичный человек, который все просчитал и решил, что участие в рискованной операции должно дать бонусы к имиджу великого князя. Потом будет гораздо легче общаться с местной элитой и выбивать ресурсы для корректировки истории. Нельзя было допустить, чтобы нас с Кацем отправили в Пермь. То есть получается, что рискуя сейчас, я спасал жизнь великому князю и Кацу.

Вот так я думал, направляясь в очаг перестрелки. Но когда мы подъехали к месту, где недавно шел бой, стрельба уже стихла. И из какого-то бункера бойцы мехгруппы выводили оставшихся в живых австрийцев. Штаб укрепрайона был наш. Только я собирался начинать допрашивать пленных, как со стороны передовых позиций укрепрайона, с восточной стороны раздался треск пулеметных очередей. Потом этот треск разбавили несколько винтовочных выстрелов, и пулемет смолк. Я догадался, что там произошло, но все равно не удержался и скомандовал Максиму трогаться и, лавируя между окопами и проволочными заграждениями, постараться въехать на небольшую высотку, расположенную саженях в двухстах от нас. До точки, где я задумал устроить свой НП, «Форд» доехать не смог. Окопы шли по периметру этого холма. Пришлось выбираться из кабины и в сопровождении бойцов спецгруппы по окопам добираться до самой высокой точки холма. По пути бойцы спецгруппы скрутили двоих задохликов. Когда я к ним приблизился, то меня чуть не вырвало. От этих австрийских вояк разило перегаром, как от заслуженных бомжей московских помоек. «Наверное, это последствия приема нашей амброзии», – подумал я. В конце окопа, который привел нас к НП австрийцев, расположенному практически в самом центре холма на самой высокой его точке, нам встретился еще один страдалец. Судя по форме, это был офицер, и пахло от него так же мерзко. Его связали, как и встреченных ранее солдат, только обращались с ним мои ребята более жестко, чем до этого с рядовыми.

Когда я вошел в блиндаж, оборудованный как наблюдательный пункт, то был приятно удивлен. Во-первых, количеством амбразур, которые шли практически по всему периметру. Во-вторых, огромными биноклями на специальных штативах, их было три и они были установлены так, что через них можно было обозревать весь фронт, контролируемый этим укрепрайоном. Конечно, я сразу кинулся к биноклю, через который можно было обозревать сектор, где находился источник стрельбы. Сейчас, конечно, трудно было обнаружить дзот, из которого велся пулеметный огонь. Но автомобиль, из кузова которого по дзоту стреляли снайперы, я наверняка увижу. Я даже не сомневался, что дзот заставили замолчать снайпера. Получается, не все пулеметчики попробовали нашей амброзии с добавлением отвара из мухоморов. Какой-то австриец оказался трезвенником, но за это он и получил пулю в лоб. Остальные сегодня помучаются, а завтра будут уже здоровы, хотя и в русском плену.

После наступления тишины понять, в какой бинокль следует смотреть, было сложно. И я принял соломоново решение – подошел к среднему биноклю. Оптика была отличная, фирмы «Цейс». Даже знаки различия отдельного человека можно было разглядеть на большом расстоянии. По крайней мере, я разглядел унтер-офицера из мехгруппы, по фамилии Пименов. И он был не за броней кузова автомобиля, а находился по эту сторону проволочных заграждений и пинал какого-то австрияка. Автомобиль, командиром которого он был, стоял неподалеку. Вскоре появились и бойцы его десантной группы. Они примерно таким же образом, как их командир, обращались с австрийскими солдатами, выталкивая их, как я понял, из дзота. Вывели из этого оборонительного сооружения четверых австрийских солдат. Видно было, что австрийцы еле стоят на ногах. По-видимому, они и с утра приняли дозу нашей амброзии. За процессом, как австрийских горе-вояк гонят к унтер-офицеру, я смотреть не стал. Меня больше интересовал вопрос – все ли дзоты взяты и не появится еще один пулеметчик-трезвенник. Месторасположение дзотов я представлял, помнил и ориентиры, по которым их можно было найти. Правда, ракурс был не тот, к которому я привык, изучая укрепрайон из рощи, расположенной в двух верстах от этого НП. Но искать ориентиры не пришлось – в этот бинокль я увидел шесть наших штурмовых автомобилей, стоящих рядом с поверженными четырьмя пулеметными дзотами. Два других бинокля тоже порадовали меня – остальные четыре дзота тоже были взяты. Я просто обалдел от такой картины. Этот укрепрайон пытался взять армейский корпус Особой армии, но из-за больших потерь был вынужден отойти, а тут меньше батальона, на трофейных колымагах, за три часа эту, казалось бы, неприступную твердыню взломали. Я про себя хмыкнул и подумал, что правильное, оказывается, высказывание – то, что хорошо русскому, то немцу смерть. Полковник Кузякин, предложивший споить гарнизон укрепрайона, когда я узнавал у него о последствиях разбавления самогона отваром мухомора, сказал:

– Да в моем уезде запойные мужики нередко добавляют в свое пойло отвар из мухомора. После этого так разойдутся, что вся округа дрожит. Зато после такой пьянки их несколько дней не видно и не слышно. Валяются где-нибудь на сеновале и даже встать не могут. Средство верное, если хочешь отключить человека на пару дней. Бывает, конечно, что внутренности человека не выдерживают, и отправляется он на вечный покой. Если такое с австрийцем случится, так и черт с ним.

Вспомнив слова полковника, я подумал, что хорошо бы фишка с самогоном сработала и в Ковеле. Точно бы свечу в церкви поставил. Между тем кино по загрузке пленных заканчивалось. Автомобили начали один за другим трогаться. Благо им не нужно было разворачиваться – до дзотов они добирались задним ходом. Увидев это, я тоже решил возвращаться к штабу укрепрайона. Нужно было здесь заканчивать и выдвигаться на станцию. Хотя на самой станции линейных войск не было, но всяких тыловых формирований австро-венгерской армии было полно, а я из-за нехватки боевых подразделений направил для взятия станции только 5-ю роту самокатчиков и всю штабную группу 9-й кавалерийской дивизии. Включая писарей, поваров и прочий штабной люд. Основной силой этого воинства была конвойная сотня. Командовал всей операцией по взятию станции генерал-лейтенант князь Бегильдеев. А главным координатором действий по взятию Ковеля я назначил генерал-лейтенанта князя Багратиона, Дмитрия Петровича. А общее руководство, естественно, было за великим князем Михаилом Александровичем. Про себя я думал, что неплохая компашка собралась. Сплошные князья да графы. Но моя ироничность не имела к делу никакого отношения. Бегильдеев и Багратион были грамотными генералами и хорошо командовали своими дивизиями. И не были они изнеженными аристократами и трудности испытывали такие же, как простые кавалеристы.

У штаба укрепрайона уже собрали довольно большую толпу австрийских солдат. Свою лепту в формирование этой толпы дурно пахнущих австрийцев внесли и бойцы спецгруппы, загнав туда пленных, захваченных рядом с НП. Я подивился количеству захваченных практически без единого выстрела вражеских солдат. Поднялась и моя самооценка своего стратегического планирования. Еще бы, ведь в результате спланированной мной операции захвачен сильнейший с этой стороны Ковеля укрепрайон, о который обломал зубы полностью укомплектованный армейский корпус. А потери мехгруппы в ходе этой операции составили всего двое раненых. Пленных уже набралось больше, чем личного состава мехгруппы. Вопрос, где размещать пленных, решился довольно быстро. И помог в этом важном деле мой денщик. Димыч не пошел с нами искать точку, откуда можно было следить за ходом операции. Так как офицеров не хватало, и все они были заняты зачисткой территории, я направил Первухина поискать в штабном бункере помещение, где могли храниться секретные документы. Я знал таланты своего денщика. Он черную кошку в темной комнате поймает, не то что найдет в австрийском бункере помещение, где хранятся документы. Там же наверняка стоит сейф, где лежат секретные бумаги. Вот он и должен их оттуда достать. И это, пожалуй, главная причина, почему я именно ему поручил это дело. Наверняка любой солдат в конечном итоге нашел бы помещение, где стоит сейф, но вскрыть его вряд ли бы смог. А вот Первухин откроет. Не то чтобы он «медвежатник» – специалист по открытию сейфов. Но он мог обращаться со взрывчаткой, и в его хозяйстве взрывника имелись динамитные шашки и бикфордов шнур. Меня взрывное дело тоже интересовало, и на досуге я даже изготовил три простейших электрических взрывателя. И они действовали – экспериментально проверено. Я и Диму научил использовать взрыв-машинку (которую тоже сам смастерил) и электрические детонаторы. Так что он сможет использовать достижения XXI века. Я ему объяснил и как крепить взрывчатку, чтобы документы, лежащие в сейфе, оказались более-менее целые. Так вот, когда мы вернулись, Первухин встречал меня с двумя мешками. В одном были секретные документы, а в другом вытащенные из сейфа командира укрепрайона деньги, в основном это были фунты стерлингов. Я, конечно, поразился содержанию денежного мешка. Все никак не мог привыкнуть к нравам этого времени, что у многих окружающих меня людей отсутствовали меркантильные интересы. Они реально были люди чести и долга. Как обычно, чтобы не клеймить себя за отсутствие таких черт, я подумал, что, наверное, Димыч даже и не догадывается, какую сумму он вытащил из сейфа. Думает, достал какие-то фантики, как он говорит. Славу богу, что парень ни разу не видел фунты стерлингов, да и вообще не представляет, что такое валюта. Объяснив для себя, почему Первухин не соблазнился где-нибудь припрятать для себя такое богатство, я объявил парню благодарность. А для себя решил, что если все благополучно закончится, то сделаю все, чтобы Дмитрий после войны реально стал богатым и уважаемым человеком. Поручив денщику и дальше сохранять эти мешки, я поинтересовался:

– Как прошла операция? Ты, смотрю, Дима, хороший взрывник. Так взорвал сейф, что все документы и, как ты сказал, «фантики» целы – ни один листок не обгорел. Молодец, умеешь дела делать!

– Да не взрывал я никакой сейф. Австрияк, которого взяла группа ефрейтора Никонова, сам его открыл. Слабаком этот австрийский слизняк оказался, хоть и командиром укрепрайона являлся. Так трясся за свою никчемную жизнь, что сам предложил Никонову передать в руки русского командования секретные документы, хранящиеся у него в сейфе.

Эта информация меня заинтересовала, и я подумал: «Интересная картина вырисовывается – когда Русская армия большими силами атаковала этот укрепрайон, командир держался хорошо, а попал в плен и поплыл. Да уж, получается, австро-венгерские войска разложились еще больше Русской армии. По крайней мере, наши офицеры так себя не ведут. Если на таком важном объекте командир слабак, то в тыловом Ковеле австрийские офицеры вообще отстой. И наша безумная операция имеет все шансы окончиться большой победой».

До рассказа Первухина о поступке австрийского офицера я планировал просто совершить наскок на стратегически важный город. Покуролесить там немного, чтобы оттянуть на себя наступающие германские дивизии, и, не вступая с ними в большое сражение, раствориться в австрийском тылу. И уже там перейти к первоначальному плану – рейды небольшими подразделениями. После наскока на Ковель я собирался вместе с мехгруппой вернуться в Житомир и конкретно заняться отправкой эшелонов с продовольствием в Петроград.

С рейдами кавалеристы справятся и без меня, а координировать все это дело можно и по радиосвязи. А сейчас у меня возникла мысль, что если у австрийцев такие офицеры, то грех этим не воспользоваться. Если удастся взять Ковель, то нужно попытаться его удержать, дав бой германцам. Сил, конечно, маловато, но они будут атаковать узкими клиньями, вдоль железных дорог. Жалко, пехотных подразделений и артиллерии очень мало, чтобы наглухо перекрыть эти коридоры. По существу, из пехоты имелись только подразделения Осетинской пешей бригады, а из артиллерии 9-й конноартиллерийский дивизион и 8-й Донской казачий артиллерийский дивизион, входящий в состав Туземной дивизии. А этих сил очень мало, чтобы остановить хотя бы одну германскую пехотную дивизию. Остается импровизировать. Постараться сформировать из русских пленных, содержащихся в обнаруженных нашей разведкой австрийских лагерях, хотя бы несколько пехотных батальонов. Таких лагерей разведчики обнаружили два. Один совсем у нас под боком – на станции, второй, где содержалось несколько тысяч человек, на северной окраине Ковеля. Когда разведчики обнаружили лагеря военнопленных, у меня еще тогда возникли мысли непременно освободить попавших в плен русских военнослужащих и попробовать некоторых из них вовлечь в партизанские действия против австро-венгров. Должны же быть люди, которых плен и ужасные условия содержания в нем не сломали, а настроили резко негативно к захватчикам. Они готовы мстить австрийцам за те унижения, которые испытали в плену. Исходя из этого, я из офицеров штабов обеих дивизий создал особую группу, которая занималась только этими лагерями. Планировала операцию по освобождению пленных, а также дальнейшие мероприятия по их реабилитации. До сегодняшнего дня я не думал использовать пленных как обычных солдат пехотных подразделений. Как партизан, нападающих на противника неожиданно и не ведущих с ним продолжительного и упорного боя, вот это в моих мыслях было, а надеяться на стойкость солдат, уже один раз сдавшихся в плен, не было в моем подсознании. Не было полного доверия к подразделению, состоящему из бывших пленных. Но обстоятельства заставляли и бывших пленных привлечь к делу спасения родины. А я именно так начал воспринимать вопрос взятия Ковеля. Если мы его возьмем и удержим до подхода войск Юго-Западного фронта, то военная ситуация резко поменяется. Уже австро-венгерская армия начнет разваливаться, а германские войска, лишившись подвоза боеприпасов и продовольствия, попадут в очень тяжелую ситуацию. Придется им по слякоти и бездорожью пробираться на запад. Вот тут мои кавалеристы порезвятся, превратив отступление тевтонов в нечто похожее на бегство французов из Москвы в 1812 году. Одним словом, нужно формировать из пленных пехотные батальоны, а чтобы повысить их стойкость к атакам германцев, разбавить личный состав перешедшими на нашу сторону сербами и чехами. В добровольческой бригаде Тито уже почти пятьсот бойцов, вот на ее основе и сформировать пехотную дивизию. Когда захватим станцию, трофейного вооружения и боеприпасов будет полно – хватит хоть на три полнокровные дивизии. Сербы и чехи ненавидят Австро-Венгрию, умрут, но не сдадутся, ведь каждый из них знает, что если он попадет в плен, то его однозначно повесят как предателя.

Пока я размышлял о первоочередных действиях, чтобы реализовать возникшую идею по формированию пехотной дивизии, Первухин продолжал рассказывать, о том, что он делал после вскрытия сейфа. Мой денщик не стал ожидать меня, сидя на набитых документами и деньгами мешках, а, попросив ефрейтора Никонова посмотреть за имуществом великого князя, направился осматривать территорию, примыкавшую к штабному бункеру. В основном речь Первухина служила лишь фоном для моих размышлений о будущих действиях, но я всецело сосредоточился на словах Димы, когда он предложил:

– Михаил Александрович, а что, пленные будут всю ночь на этой площади стоять? Половина ведь передохнет – холодно, да и дождь опять намечается. Тут недалеко стоят казармы – можно пленных там разместить. И им хорошо, да и охрана может расположиться с удобствами. Там даже гальюны имеются в каждой казарме. И не простые, а с водяным смывом. Казармы большие, двухэтажные – в одну можно всех пленных согнать и еще место останется.

– В пустой казарме, говоришь, пленных содержать? Идея, конечно, интересная, но в казармах окон полно, и австрияки, когда очухаются от неожиданности, могут через них убежать. Слишком много людей придется отвлекать на охрану пленных.

– Так заколотить окна толстыми досками и все. Окна открываются наружу, и без большого шума эти доски не выбьешь. Тогда всех пленных смогут охранять два-три человека.

– Хм… досками, говоришь? А где ты столько досок возьмешь? В соседнем хуторе вряд ли найдешь такой стройматериал. Станцию еще не взяли. Да и людей отвлекать на строительные работы времени нет.

– Михаил Александрович, досок около казарм полно. Австрияки там еще одну казарму начали строить, но бросили это дело. А окна сами пленные пускай заколачивают, наше дело только проверить, как крепко они их набили.

Предложение Первухина было дельное, и, не откладывая дела в долгий ящик, я ему и поручил организовать подготовку пары казарм для содержания пленных. Для этого временно переподчинил своему денщику отделение Никонова и разрешил отобрать необходимое количество пленных, чтобы они как можно быстрее набили доски на окна бывших австрийских казарм. Предложение Первухина мне настолько понравилось, что про себя я подумал, что, пожалуй, здесь нужно организовать лагерь для всех сдавшихся в плен вражеских солдат и офицеров. Инфраструктура позволяет это сделать. Окружить эти казармы колючкой, поставить пулеметы на вышках и можно тысяч десять австрийцев сюда согнать. Охранять пленных поставить посидевших в австрийских лагерях наших солдат. Дополнительно нанять для этого местных жителей, имеющих злобных собак. Желающих будет немало. Во-первых, местные жители австрийцев не любят, а во-вторых, охраняя пленных, можно неплохо подзаработать. Конечно, по крестьянским меркам неплохо, а по моим сущие копейки. Совершенно непонятно, куда девать австро-венгерские кроны, составляющие больше половины купюр, добытых моим денщиком. Фунты стерлингов пригодятся в деле недопущения сползания России в клоаку революций, а вот кроны пойдут на содержание австрийских пленных.

Такая постановка вопроса привела меня в хорошее расположение духа. А что же вы хотите – содержать пленных за счет самих же австрийцев. Это был высший класс, и до этого мог додуматься только выходец из XXI века. По крайней мере, мне так хотелось думать, представляя себя «великим комбинатором». А еще мое настроение подняло появление в пределах видимости «Опеля». Этот наш импровизированный БМП двигался впереди большой колонны автомобилей мехгруппы, принимавших участие во фронтальной атаке на дзоты противника. Автомобили передвигались медленно, но все равно ползли, снова перемешивая грязь этой ужасной дороги. Примерно через полчаса я уже слушал доклад командира мехгруппы об итогах операции. Я не стал говорить поручику Хватову, что наблюдал за тем, как его ребята захватывали дзоты. Этим можно было нарушить боевой кураж, который охватил поручика. Он гордился, когда докладывал о том, как его ребята захватывали дзоты. А теперь ему не терпелось атаковать и неприятеля, засевшего на станции. Так что нельзя было сбивать у командира мехгруппы этот боевой настрой. А скажи я ему, что видел, как его десантники пинками выгоняли из дзотов полуживых от пьянства австрийских солдат, свершения мехгруппы по взятию вражеских дзотов вызовут только улыбку. Боевой настрой поручика пропадет, а мех-группе, вполне вероятно, вскоре предстоит вступать в бой на станции. Если Бегильдееву не удастся ошеломить австрийцев на станции внезапной атакой, то там разгорится настоящий бой. Сил у князя мало, и придется мехгруппе прийти ему на помощь. Тут уж будет не до моих наполеоновских планов как можно скорее направить подразделение Хватова на восточную окраину Ковеля.

Выслушав доклад поручика, я вынес благодарность за отличные действия его подразделения. Затем приказал выделить из состава мехгруппы три десантных отделения для охраны пленных и через двадцать минут выдвигаться в сторону станции. Как я и думал, поручик с энтузиазмом отнесся к этому приказу – адреналин еще гулял в его крови, и организм требовал продолжения боя. Он козырнул и чуть ли не бегом кинулся ко все еще прибывающим автомобилям мехгруппы. Пока он бегал, что-то приказывая своим подчиненным, я давал наставления по организации лагеря Первухину и ефрейтору Никонову. Команду пленных австрийцев, умеющих работать пилами и молотками, уже выстроили чуть в отдалении, и мои ефрейторы ждали только команды, чтобы приступить к исполнению задания великого князя. Высказав свои пожелания по организации места содержания пленных, я дал эту команду.

Старшим назначил Первухина. Нечего ему в такой напряженный момент, когда не хватает деятельных людей, ходить за мной хвостом. Пусть лучше займется настоящим делом. Я чуть не рассмеялся над важным видом своего денщика, когда он, встав перед шеренгой пленных, знакомых с плотницким делом, начал им что-то внушать. Насладиться этой картиной мне помещал поручик Хватов, доложивший, что все готово и можно выступать. Посмотрев на свои часы-луковицу, я похвалил его за оперативность и выполнение моего распоряжения. Отпустив поручика, я направился к «Форду» – опять предстояла борьба за километраж с этой ужасной дорогой. Я шел и в общем-то не думал о предстоящем деле. Голова была забита какой-то чушью. Я думал, как в этом времени корректно сказать – километраж или верстаж. Эта мысль меня мучила и в кабине «Форда». Хотелось спросить об этом Максима, но, слава богу, вбитая в нутро осторожность победила идиотизм.

А вскоре стало не до таких тупых мыслей, все внимание сосредоточилось на дороге.

Глава 19

На центральную дорогу пристанционного поселка мех-группа въехала, можно сказать, в парадном строю – соблюдая интервалы между автомобилями и грозно ощетинившись стволами пулеметов, установленных в кузовах. По нынешним временам это было весьма солидное зрелище – длинная колонна громыхающих железом самодвижущихся повозок, распугивающая гусей и гавкающих собак, вползающая в маленький и тихий малоросский городок. Но тихим и ленивым он показался мне только в первые минуты нашего появления. А затем сквозь скрип рессор и долбежку двигателя я расслышал винтовочные выстрелы. Стреляли не очень часто. На бой стрельба не была похожа, скорее на проведение зачистки – когда винтовочным огнем старались окончательно деморализовать уже поверженного противника.

То, что боя нет, я убедился уже через несколько минут, когда мы, как и было запланировано, прибыли на площадь перед зданием железнодорожной станции. Площадь была огромная, такая, что здание станции казалось маленькой халупой на ее окраине. В общем-то, из-за размеров привокзальной площади она и была выбрана для сосредоточения всех подразделений группы Бегильдеева. А также для автомобилей мехгруппы, высвободившихся после ликвидации угрозы, могущей исходить из укрепрайона. Так вот, когда «Форд» въехал на эту площадь, она вся была забита пленными австрийскими солдатами. Их было в несколько раз больше, чем солдат в группе Бегильдеева. Такого я не ожидал. По данным разведки, гарнизон станции состоял из 2-й роты 31-го линейного пехотного полка, а также охраны складов. Как мне доложили, охраны было человек двести-триста. Всего получалось, что на станции было австрийских солдат, умеющих держать в руках винтовку, не более чем пятьсот человек. Основываясь на этих сведениях, и была сформирована группа Бегильдеева. В ней, если учитывать офицеров штаба дивизии, писарей и кашеваров, было всего 520 сабель и штыков. Хотя, конечно, по боевым качествам казаков охранной сотни можно было приравнять ко всем пятистам австрийским воякам, находящимся, по данным разведки, на станции.

Эти мысли пронеслись в голове, когда я увидел, какое количество пленных австрийцев было собрано на площади. Тысячи три, не меньше. Если бы я знал, то наверняка направил бы половину дивизии Бегильдеева на взятие этой станции. Мысль о собственной непредусмотрительности и о том, что я практически чуть не провалил всю операцию, преследовала меня до того момента, пока я не встретился с Бегильдеевым. Константин Сергеевич вышел из станционного здания, как только «Форд», описав полукруг по периметру площади, подъехал к местному вокзалу. Автомобили мехгруппы не следовали, как раньше, за «Фордом» – я запретил. Слишком мало места оставалось на площади, чтобы там, не соприкасаясь, разместились и пленные, и вся техника мехгруппы. Поэтому я дал команду поручику Хватову оставить автомобили на обочине улицы, по которой мехгруппа следовала к вокзалу.

Под воздействием навязчивой мысли об огромном количестве пленных я не дал князю даже рта раскрыть для доклада о ходе операции, а сразу, как только пожал руку генерал-лейтенанту, спросил:

– Князь, неужели на станции был такой большой гарнизон австрийцев? Судя по форме и нашивкам, на площади собраны пленные, служившие в Тирольском стрелковом полку, и пехота венгерского гонведа. У вас же в группе всего пятьсот активных бойцов – не понимаю, как такими незначительными силами можно нанести поражение, в общем-то, неплохим австрийским полкам?

– Государь, мы взяли этих субчиков еще тепленькими в эшелонах. По-видимому, австрийское командование перебрасывало на русский фронт два своих полка с итальянского театра военных действий. Не знаю куда именно, но эшелоны прибыли на станцию ночью, и мои казаки, когда проверяли запасные пути этого железнодорожного узла, наткнулись на четыре эшелона, набитые австрийскими вояками. Как рассказывал есаул, вышли на эти эшелоны по запаху – вагоны пропахли сивухой, как последний кабак Хитрова рынка. Наверное, австрийцы хорошо загрузились дешевым итальянским пойлом и всю дорогу его потребляли. Даже часовых около этих эшелонов не было. Вот мои станичники и устроили любителям бесплатной выпивки настоящую русскую побудку. Не дав опохмелиться, подгоняя нагайками, погнали доблестных австрийских солдат и офицеров проветриться на привокзальную площадь. Я по доброте душевной, так как австрийцы не сопротивлялись моим ребятам, приказал местному кабатчику выкатить на площадь бочку пива и отдал пленным весь оставшийся самогон.

– Хм, получается, что пленные австрийцы должны быть благодарны начальнику вашей разведки полковнику Кузякину за его план использовать самогон в нашей операции. Великолепная идея, и если она поможет захватить и Ковель, то Кузякину нужно памятник при жизни поставить. Но уже сейчас он «Георгия» точно заслужил. Операция «Самогон» спасла многие жизни наших солдат и офицеров. Готовьте представление на награждение полковника Кузякина.

– Так точно, государь – сделаем.

– Да, и еще, Константин Сергеевич, пленных держать на площади нельзя. Недалеко от штаба укрепрайона расположены пустые австрийские казармы. Я поручил своему денщику и отделению мехгруппы подготовить две казармы для содержания пленных, но теперь понимаю, что этого мало. Нужно использовать все казармы. Придется заняться организацией лагеря для военнопленных вам, князь. Думаю, много времени это не займет – окружите казармы колючей проволокой, поставите охрану, и лагерь для содержания военнопленных готов. Пищеблок там есть, да и склад необходимых продуктов тоже.

– Михаил Александрович, а как же мои полки, которые сейчас штурмуют Ковель? Не дело командиру дивизии находиться вдали от своих воюющих подразделений.

– Полно, Константин Сергеевич, ваша задача очень важна – вы со своей группой будете прикрывать с запада действия корпуса в Ковеле. Сил, конечно, маловато, но я очень, князь, на вас надеюсь. Взять в плен более трех тысяч австрийцев это нечто. При этом не каких-то там тыловиков, а настоящих солдат, которые не раз принимали участие в боевых действиях. Вы герой, князь, и это я говорю не ради красного словца. Только вам я могу доверить свою спину. Я вместе с мехгруппой отправляюсь в Ковель, а вы будете держать фронт на западе.

Поняв, что великий князь уже принял решение, Бегильдеев прекратил убеждать меня в том, что подразделения 9-й кавалерийской дивизии не могут вести бои без своего командира. Генерал-лейтенант начал вполне грамотно излагать свои мысли об устройстве лагеря для военнопленных. Затем мы согласовали порядок взаимодействия, если все-таки австрийцы предпримут попытку прорваться к Ковелю с запада. Естественно, группа Бегильдеева не в состоянии отразить атаку даже одного пехотного полка. Конечно, дзоты с оставшимися там пулеметами самокатчики генерал-лейтенанта займут, и казачьи разъезды будут контролировать прилегающую территорию, но фронт слишком широк, и более-менее крупное и боеспособное подразделение противника без труда может прорваться к станции. На этот случай нужно было прислать подкрепление из Ковеля. Австрийцы поймут, что в Ковеле происходит что-то не то, не раньше чем через сутки, а снять с фронта и направить в город боеспособные части у них займет гораздо больше времени. Так что дня три-четыре у нас будет, чтобы зачистить Ковель и сконцентрировать силы на самых опасных направлениях. Глядишь, за это время и Брусилов организует контрудар в направлении Ковеля. Он понимает, что значит для фронта овладение этим стратегически важным городом. Последние силы отдаст, чтобы его мечта осуществилась.

Я описал Бегильдееву свой план и этой задумкой, несомненно, воодушевил его. Раньше он знал только детали, а теперь перед ним открылись такие горизонты, что захватывало дух. Генерал-лейтенант был профессионалом и понимал, что таким апперкотом мы можем поставить Австро-Венгрию на колени. Когда я понял, что Бегильдеев сделает все, чтобы наша операция по взятию Ковеля удалась, я прекратил давить на князя, чтобы он перестал думать как комдив, а сосредоточился на конкретной задаче по обеспечению безопасности западного фланга корпуса. Наша беседа сразу же обрела конкретное содержание. И дольше всего мы обсуждали, как будем связываться между собой. В общем-то, проблем со связью не должно было возникнуть. Австрийская инфраструктура не была разрушена – телефонная и телеграфная связь, и не только с Ковелем, продолжала функционировать, правда уже под нашим контролем. Кроме проводных линий связи имелись и искровые радиостанции. Расстояние до Ковеля было небольшое, так что связь можно было поддерживать, пользуясь даже штатными антеннами. А дивизионная радиостанция в распоряжении Бегильдеева оставалась. Радиоузел не поменял своей дислокации, после отбытия на боевую операцию всех подразделений и большинства штабного люда он так и располагался в бывшем лагере 9-й кавалерийской дивизии. Кроме вопросов связи, мы с комдивом-9 наметили и пути отхода его группы, в случае если на этом направлении австро-германцы будут наступать большими силами. И тут замедлить наступление противника должны были пленные австрийцы. Не бросят же наступающие своих попавших в плен собратьев на произвол судьбы. А значит, передовые наступающие части потеряют темп, а может быть, и мотивацию к наступлению. Если небольшое количество русских захватило такой сильный укрепрайон и большое количество пленных, то они очень опасны, и наступать нужно с осторожностью и мощной огневой поддержкой. А в такую слякоть по местным дорогам протащить даже одну тяжелую батарею очень непростая задача.

В конце концов, наше импровизированное совещание подошло к концу, и я, попрощавшись с генерал-лейтенантом, больше не отвлекаясь, направился к своему командирскому «Форду». С Бегильдеевым мы говорили не только о стратегических проблемах, но и решали, казалось бы, мелкие вопросы. Но некоторые из них меня сильно волновали. Вот, например, я себя чувствовал как-то неуютно, когда не ощущал за своей спиной присутствие Первухина. Я уже настолько привык к денщику и его ненавязчивой, а иногда и навязчивой заботе, что сейчас бывший работник обслуживающего персонала НИИ Мозга себя и накормить бы не смог. Тем более в этом времени не существовало супермаркетов и прочих изысков XXI века. А еще я знал, что Дима прикроет мою спину в любом случае, если даже ему самому будет грозить гибель. Вот я и поручил Бегильдееву направить своих людей к казармам укрепрайона и заняться там организацией лагеря военнопленных. Десантное отделение ефрейтора Никонова и моего денщика немедленно отправить догонять автомобили мехгруппы, следующие в Ковель. Когда шел к «Форду», ужасно хотелось забраться в кузов и поискать в мешках денщика чего-нибудь калорийного. Я знал, что у запасливого Первухина имеется фунта два черной икры, пирог с визигой, да и много других вкусностей. А организм великого князя только рано утром потребил чашку чая и один бутерброд. А была уже середина дня, и брату императора очень хотелось хоть что-нибудь перекусить. Но, конечно, я преодолел себя и не стал рыться в вещах денщика, а забравшись в кабину, достал из стоящего там портфеля с бумагами припрятанный пакет с монпансье. Только после этого приказал Максиму разворачиваться и выбираться с площади. Я думал, что мы остановимся около командирского автомобиля поручика Хватова не больше чем на минуту, именно на то время, которое потребуется, чтобы приказать командиру мехгруппы начинать движение в сторону Ковеля, но идеальный ход операции остался только в моих мыслях. На самом деле мехгруппа была не готова к немедленному выступлению. И дело было не в людях, а в технике. Вернее в цепях на колесах. А если сказать точнее, в задержке выступления мехгруппы был виноват я – предложенная мной конструкция оказалась не очень надежной, многие цепи, установленные на задние колеса автомобилей, были повреждены. И сейчас в мастерских станции и во всех кузнях поселка шел ремонт тех цепей, которые можно было восстановить, и изготовление новых взамен утерянных. Сначала я подумал, что моя память дала сбой, когда рисовал чертеж злосчастной цепи, или я что-то напутал, когда показывал, как они устанавливаются на колеса. Но когда я посмотрел на одну из самых поврежденных цепей, то понял, что моя память ни в чем не виновата, все дело было в некачественном металле. Мало было в этом времени качественного металла, а тем более в деревенских кузнях. А в основном мы заказывали цепи в деревенских кузнях, вот они и разваливались, даже при не очень большой нагрузке. Вот, например, для «Форда» цепи были изготовлены в Петрограде, на Путиловском заводе из хорошей стали, так на них нет ни одного повреждения или признаков усталости металла.

Задержка имела лично для меня и свой плюс, я наконец-то смог утолить свой животный голод. И никакими-то там монпансье, а настоящим горячим обедом. Мы с поручиком Хватовым посетили расположенную невдалеке харчевню. А потом появился и Первухин, но я не стал его загружать своими поручениями. А узнав, что мой денщик так и не обедал, занятый подготовкой боксов для содержания пленных, дал ему сто крон, добытых им же, и отправил обедать в ту же харчевню, где недавно был с Хватовым. При этом заявил:

– Дима, на эти деньги ты должен накормить всех, кто вместе с тобой занимался моим поручением в казармах. И не экономь, накорми людей по высшему классу. Тут цены не кусаются, и сто крон на это хватит. Местные торговцы все еще с удовольствием принимают австрийские деньги. Их нужно быстрей тратить, а то через неделю они превратятся в цветные фантики. И еще, долго в харчевне не сидите. Через час чтобы все были здесь. Поручик обещает, что через час все цепи будут установлены на колеса. А ты знаешь, что господин Хватов болтать не любит.

Первухину повторять не пришлось, он воскликнув:

– Благодарствую, государь!

Схватил сотенную купюру и чуть ли не бегом направился к автомобилю десантного отделения ефрейтора Никонова, а я с чувством, что сделал что-то хорошее, забрался в кабину «Форда». Устал я, и хотелось просто отдохнуть, ни о чем не думая, а тем более не изображать из себя великого князя, генерал-лейтенанта и великого стратега.

Максима в кабине не было, и, слава богу, не нужно было что-нибудь приказывать, командовать или просто разговаривать. Можно было сбросить с себя маску великого князя, помолчать и даже подремать. Лепота, одним словом. Но отключить мозг и как-то забыться не удалось. Правда, мысли были не о деле, а о всякой чуши – о том, какое же я произвожу впечатление на окружающих меня людей начала двадцатого века. Веду ведь себя не так, как должен вести себя аристократ, представитель дома Романовых. Общаюсь с нижними чинами не так, как генерал, а как какой-нибудь подпрапорщик, выгнанный из университета. И как заводской мастер лезу со своими поучениями, как что-нибудь наладить или отремонтировать. Вон даже руки стали как у мастерового – ободранные, с намечающимися мозолями. Не такие, как были в момент моего вселения в тело Михаила Александровича. Так я и продолжал бы себя грызть, если бы в голове не всплыла фраза, как-то брошенная водителем Максимом:

– Вы, Михаил Александрович, чисто Петр Первый. Не гнушаетесь грязи и работы простолюдина. При этом еще и в боях пулям не кланяетесь. Я когда учился в университете, состоял в антимонархическом кружке. А после того как посмотрел, как вы ведете себя в боевой обстановке, да и просто в жизни, стал сторонником самодержавия. Да за вас любой боец спецгруппы готов свою жизнь положить!

Тогда я посчитал это высказывание реакцией эмоционального пацана на события, случившиеся на станции Лазаревская под Нарвой, а вот сейчас они помогли мне восстановить душевное равновесие. Мысли, первоначально бродившие в голове как попало, описав круг, все-таки вернулись на магистральную линию. А именно на действия корпуса, начавшего выполнять авантюрный план, возникший в голове дилетанта в военном деле, бывшего сержанта. Как уже не раз бывало, сущность Михаила, воевавшего много лет и получившего громадный военный опыт, опять попыталась воздействовать на сущность сержанта. Опять обозвала основную сущность идиотом и безответственным авантюристом из будущего, который загубит жизни подчиненных ему людей. Одним словом, всячески мешала главной сущности размышлять над возможными опасностями, которые могут ожидать корпус, когда он займет Ковель. Кстати, вредоносная боковая сущность теперь не сомневалась, что корпус все-таки возьмет Ковель. А совсем недавно весь мозг проела своими гнусными прогнозами. Вот и пришлось ей об этом напомнить. А еще то, что она – такая грамотная и образованная – профукала империю, и Бог ее за это покарал пулей, которая снесла полчерепа славного генерал-лейтенанта. И приходится идти на авантюры, чтобы хоть как-то нормализовать ту ситуацию, до которой довела страну вся эта «голубая кровь».

Всю эту интеллектуальную перебранку внутри головы прекратило появление Первухина. Мой денщик явился, чтобы доложить, что распоряжение великого князя выполнено и сто крон потрачены. По выражению его довольной физиономии можно было предположить, что деньги потрачены не только на еду. Но я не стал проводить расследование, а кивнув, приказал:

– Ну, давай тогда занимай свое боевое место в кузове. И кстати, ты взрывчатку в железный ящик положил? Не будут динамитные шашки по кузову болтаться?

– Как можно, Михаил Александрович! Я же до ранения сапером служил и знаю, как с взрывчаткой обращаться.

– А я знаю, что у тебя свербит что-нибудь взорвать. Вон в сарае у нашего дома в Житомире поручик Хватов обнаружил пять динамитных шашек. Я пошел в баню, а его послал за приготовленными тобой березовыми вениками, так вот под ними он нашел твою динамитную заначку. Я уже не стал тогда тебе за это вставлять, а вообще нужно было. Матренины пацаны могли найти динамит и устроить в резиденции великого князя неплохой фейерверк. Ладно, Бог миловал, но ты заруби себе на носу – больше никаких заначек. Весь динамит должен храниться в одном месте – в железном ящике, в кузове.

– Так тогда я приготовил динамит для выполнения вашего задания – устроить бутафорские взрывы во время учений 9-й дивизии. Выезжать нужно было рано, вот я и положил динамит в сарае. Но обещаю, государь – больше я так делать не буду.

Первухин попытался еще что-то сказать, но не успел. Появился Хватов и что-то буркнул моему денщику, и тот мгновенно испарился. Поручик доложил, что цепи на колеса установлены и мехгруппа готова начинать движение. Ну что же, мне оставалось только сказать:

– Командуй, поручик! «Форд» будет двигаться, как обычно, за четвертым автомобилем. Все, действуй, увидимся в Ковеле.

Хватов козырнул и направился к своей командирской «Шкоде». Как только он отошел, в кабину забрался Максим, и через несколько минут мы тронулись.

На удивление дорога в Ковель была вполне приличная. Конечно, по меркам этого времени. Не полоса грязи, а хоть и разбитая, но зато гравийная. И по ней можно было двигаться без всяких цепей. Я когда это увидел, сразу же приказал Максиму подать сигнал клаксоном – это была команда колонне остановиться. Когда к «Форду» подбежал ничего не понимающий Хватов, я заявил:

– Поручик, не волнуйся, все нормально. Вот только я смотрю на этот ковельский тракт и думаю, что цепи нам на такой дороге не нужны, да и гусеницы на «Опелях» тоже. Нужно поберечь эти приспособления для настоящей грязи. Опыт показал, что цепи весьма недолговечны и, зацепляя этот гравий, они через несколько верст развалятся. И придется в Ковеле опять искать мастеров, чтобы чинить цепи. А в боевой обстановке задержка может нам многого стоить. Лучше потерять время сейчас, чем во время боя оказаться коровой на льду. Так что давай, поручик, командуй, чтобы цепи и гусеницы с колес снимали. Прокатимся до Ковеля с ветерком!

Задержались мы где-то на час, и то из-за гусениц на «Опелях». Пришлось поднимать задние колеса этих тяжелых трехосников. Но зато потом действительно ехали с ветерком – до окраин Ковеля добрались за 38 минут. И въехали в город как победители. Все было уже кончено – враги либо пленены, либо уничтожены. Это мне доложил есаул 1-го Уральского казачьего полка. Его сотня охраняла западные предместья Ковеля, куда и привела колонну мехгруппы гравийная дорога. Естественно, я начал расспрашивать есаула, как проходил штурм города. Когда он услышал слово штурм, то чуть не рассмеялся, удержало только то, что он стоял перед генерал-лейтенантом, командиром его корпуса. Оказывается, его сотня, применяя только нагайки, взяла в плен почти триста австрийцев. Многие буквально умоляли взять их в плен. В основном это были те, кому повезло вырваться из центра Ковеля и из казарменного городка. Там действовали полки Туземной дивизии, а джигиты, ступившие на тропу войны, – это страшное зрелище. Особенно если им оказывают сопротивление. А перестрелка в городе произошла только возле казарм. В ходе этого боя Ингушский полк потерял шесть человек, ну и горцы пришли в ярость. Из австрийцев уцелели только те, у кого получилось добраться до казаков и сдаться в плен. У Ингушского и Чеченского полков пленных не было. А еще, как было известно есаулу, во время взятия Ковеля бои и потери были и у 9-го уланского Бугского полка. Во время того боя применялась даже артиллерия. 9-й конно-артиллерийский дивизион полковника Кантакузена, наконец-то дорвавшись до дела, буквально разнес здание гимназии, где австрийцы организовали свой опорный пункт. Австрийский полковник, организовавший этот узел обороны, думал, что двумя пулеметами, установленными на втором этаже гимназии, ему удастся отбиться от неизвестно откуда взявшейся русской кавалерии. Но лавой на пулеметы даже лихие уланы не пошли, а вызвали для устранения пулеметов артиллерию. Артиллеристы, соскучившиеся по работе, взялись за дело основательно и не успокоились, пока гимназия не загорелась и практически из всех окон не начали вырываться языки пламени. Неизвестно, скольких австрийских солдат полковник смог организовать для исполнения своего долга – ни один человек не спасся из объятой пламенем гимназии.

Конечно, для своего звания есаул был информированный человек, но мне было ясно, что все сведения о боях в Ковеле он получил только по слухам. Когда моя эйфория от столь удачно проведенной операции несколько схлынула и я начал логично думать, то сразу понял всю нелепость ситуации. Командир корпуса пытается узнать о ходе операции у обычного сотника, хотя имеется командир операции по взятию Ковеля – генерал-лейтенант, князь Багратион. Да, именно командира Туземной дивизии я назначил командовать силами корпуса, направленными на взятие Ковеля. И получается, не ошибся – операция была проведена блестяще. А ведь у меня была мысль самому возглавить операцию по взятию Ковеля, и остановило это желание то, что я все-таки плохо держался в седле, и наверняка это бы заметили подчиненные. Передвигаясь на чуде двадцатого века – автомобиле, я не нарушал представления подчиненных о командире корпуса как о лихом кавалеристе. Даже этим фактом внушал гордость своим подчиненным, что их командир объездил даже железного коня. Кроме боязни нелепо выглядеть на лошади, я посчитал, что взятие станции и укрепрайона не менее важная задача. А без участия мехгруппы это было бы весьма затруднительно. Вот я и выбрал командовать новинкой этого времени – моторизованным подразделением. И судя по результатам, тоже не ошибся.

Поняв, что на слухах нельзя делать выводы о результатах операции, я приказал есаулу выделить нескольких казаков, чтобы те сопроводили нашу колонну до места, где сейчас располагается штаб Багратиона. Есаул, изобразив нечто похожее на отдание чести, повернулся и что-то гаркнул разговаривающим с бойцами спецгруппы четырем казакам. Те тут же вскочили на своих лошадей и приблизились к той стороне кабины «Форда», где сидел я, к стоящему напротив есаулу. Эти казаки и стали нашими проводниками.

Штаб Багратиона был в центре города в бывшей резиденции командующего Южной армии австрийцев, генерала Бот-мера. Конечно, я этого не знал, но Дмитрий Петрович сказал это практически в первую минуту нашей встречи. Видно, Багратион реально гордился, что он как командир дивизии сделал то, что пытались сделать три русские армии – захватил Ковель. К тому же всадники Туземной дивизии взяли в плен командующего Южной армии австрийцев, которая противостояла русским войскам на этом направлении. И как символ этого, его штаб обосновался в резиденции генерала Ботмера, хотя были и гораздо более приспособленные для этого здания. Но я не стал Дмитрию Петровичу на это указывать, наоборот выдал пафосную и хвалебную речь в адрес Багратиона. Он действительно был молодец и действовал лучше, чем если бы операцией командовал я сам. Моя речь раззадорила командира Туземной дивизии, и он, иногда тараторя, начал перечислять геройские свершения его джигитов и кавалеристов 9-й дивизии. Многие эпизоды я уже слышал от казацкого есаула, но все равно с удовольствием слушал Багратиона. Сердце пело и плясало от этого доклада командира такой грандиозной операции.

Упивался я перипетиями захвата Ковеля больше часа, даже забыл о чае, принесенном адъютантом. К разговору о дальнейших действиях мы приступили, после того как я отказался увидеть плененного командующего Южной армии австрийцев. Не хотелось устраивать допрос австрийскому генералу – тянуть из него жилы, чтобы выяснить, какими реальными силами располагает противник. А я на это обязательно бы сорвался. Пусть лучше профессионалы его трясут, а я буду делать выводы, читая протоколы этого допроса. Сейчас меня интересовал вопрос установления связи со штабом Юго-Западного фронта. Мне было понятно, что когда австрийское командование узнает, что русская рейдовая группа захватила Ковель, то они бросят все имеющиеся силы, чтобы отбить обратно этот стратегически важный город. Привлекут для этого и германские дивизии. Чтобы удержать город, требуется помощь фронта. Вот я и задал Багратиону вопрос:

– Слушай, Дмитрий Петрович, вы уже оборудовали радиоузел?

– Конечно, Михаил Александрович. Как заняли это здание, так сразу мои специалисты начали ставить антенну и установили радиостанцию. И докладываю, как только провели пробное соединение с дивизией Бегильдеева, сразу приступили к выполнению поставленной вами задачи – установлению связи со штабом Юго-Западного фронта или 8-й армии. К сожалению, связь установить никак не удается.

– М-да, это очень плохо, господин генерал-лейтенант. Вот что, Дмитрий Петрович, готовьте группу всадников и офицера связи. Придется дедовским способом доставить депешу командующему фронта. И группу требуется отправить как можно быстрее. Пока австрийцы и германцы в шоке. Когда они опомнятся и начнут отбивать Ковель обратно, нам без помощи фронта удержать город будет невозможно.

– Я тоже так думаю, государь. И уже сформировал не одну, а две команды. Они пойдут по разным маршрутам, и какая-нибудь группа точно доберется до наших. Сейчас идет проработка маршрутов.

– Вот это, Дмитрий Петрович, правильные действия. Только не тяните с отправлением связников.

– Как начнет темнеть, они и отправятся в рейд. Думаю, за ночь доберутся до линии обороны фронта.

– Хорошо, с этим вопрос решили. А теперь, Дмитрий Петрович, давай подумаем, какие первоочередные шаги нужно сделать, чтобы удержать Ковель до подхода подкреплений.

И мы с Багратионом подошли к огромной громадной карте Ковеля и его окрестностей, висевшей на стене. Карта была трофейной, а значит, все было написано латиницей. Но это нисколько не мешало ориентироваться по ней и намечать наши действия. Даже наоборот помогало планировать, где будем устраивать засады и в каком направлении проводить контратаки. Ведь на этой карте были отмечены все созданные австрийцами оборонительные рубежи и размещение австрийских подразделений. Даже очень эффективная разведка не смогла бы предоставить таких подробных и свежих данных о противнике. Одно удовольствие было работать с такой картой.

Еще в процессе работы двух генерал-лейтенантов пошли распоряжения о передислокации некоторых подразделений корпуса. Нужно было, пользуясь сумерками и темным временем суток, занять самые выгодные для обороны города узловые точки. Отжать у австрийцев их бывшие укрепрайоны, уничтожить имеющиеся артиллерийские батареи и как можно дальше вдоль железных дорог, выходящих из города, выдвинуть летучие отряды. Было понятно, что в нынешнюю распутицу, только пользуясь железной дорогой, противник может подтянуть резервы, чтобы организовать штурм Ковеля. Подразделения австрийцев, которые были дислоцированы недалеко от города, были абсолютно небоеспособны. На карте их количество смотрелось устрашающе и обещало страшные последствия нашей операции, но на самом деле это были мыльные пузыри, один из которых мы уже проткнули булавочным уколом. И это было не просто моим домыслом, все данные разведки и протоколы допросов пленных подтверждали этот вывод.

Сил было мало, и вся наша мыслительная деятельность заключалась не в разработке грамотных в военном отношении мер отражения вражеских ударов, а в планировании хитроумных засад и растягивании немногочисленных подразделений по громадному фронту. Задача была неподъемная, поэтому главная цель кавалеристов, выдвинутых вперед вдоль железных дорог, была разведка и разрушение железнодорожных путей в том случае, если всадники заметят приближение эшелонов с воинскими формированиями. Первоначально возникшая мысль уже сегодня начинать разрушать железнодорожные пути и мосты на дорогах, ведущих из Ковеля, нами была отвергнута. Ведь только по железной дороге могли прибывать подкрепления, направленные нам Брусиловым. Да много было естественных вещей, которые стоило бы сделать, если требуется встать в глухую оборону – например, взорвать к чертовой бабушке все мосты на подходах к Ковелю. Но мы это даже не рассматривали – никто не хотел сидеть в глухой обороне, не для этого мы брали Ковель. Я и Багратион рассматривали город как прекрасную возможность перехвата стратегической инициативы у противника. Обладая этим стратегически важным городом, русские войска могли реально вонзить нож в сердце Австрии и Германии и изменить этим всю историю мира. Наша работа с перерывом на ужин продолжалась до поздней ночи. Пока не отработали все варианты действий, мы не разошлись. Тем более мне не нужно было искать себе резиденцию. Шикарная спальня, которую уже обихаживал Первухин, находилась в этом же доме, выше этажом.

Глава 20

Утро не принесло хороших новостей, а именно того, что, несмотря на бушующие в электромагнитном поле возмущения, удалось провести хотя бы коротенький сеанс связи со штабом фронта. Да и штаб 8-й армии, который находился гораздо ближе, был недоступен для нашей маломощной искровой радиостанции. Оставалось надеяться на дедовский способ – на офицеров связи, направленных ночью в штаб Каледина, с моим отчетом Брусилову и просьбой срочно оказать помощь в обороне Ковеля. А дошла ли хоть одна группа до штаба 8-й армии, было неизвестно. Я на всякий случай предположил, что ни одной группе не удалось выйти в расположение русских войск. И корпусу в одиночку придется отстаивать Ковель. Из-за этого развил бурную деятельность. Во-первых, по формированию из пленных русских солдат пехотных подразделений. Конечно, я непосредственно не занимался формированием новых полков или проверкой лояльности бывших военнопленных. Но пропагандой с призывом добровольно вступать в формирующиеся полки занимался именно я. Кто еще, кроме брата императора мог просить солдат, уже пострадавших в этой проклятой войне, послужить России-матушке. Мы на своеобразном военном совете с Багратионом решили, что формировать новые полки нужно только из добровольцев. Вот я и старался, чтобы из этих добровольцев сформировать хотя бы три полка. И как ни странно, почти каждый второй бывший военнопленный вступал в эти новые формирования. Не знаю уж почему – или отношение австрийской охраны к пленным побуждало их мстить своим мучителям; или то, что сам брат Николая II призывает помочь родине в эту лихую годину. А может быть, имел место и материальный интерес – каждый доброволец получал подъемные и обещание великого князя после войны помочь каждому добровольцу обустроить свою жизнь. На обещания многим людям было, может быть, и наплевать – им многие что-то обещали, но вот выдача подъемных придавала моим словам большую силу. Практически все кроны, добытые Первухиным из сейфа командира австрийского укрепрайона, пошли на эти самые подъемные. Кроме агитационной работы я занялся не менее затратным делом – по старой памяти инициировал строительство в депо Ковеля двух блиндобронепоездов. Деньги на создание этого выхлопа мысли человека из XXI века я взял из средств, которые отбили у австрийцев джигиты Туземной дивизии.

Мой бывший адъютант Марат Алханов командовал операцией по взятию здания филиала крупного австрийского банка. Естественно, он действовал по заранее разработанному плану. И этот филиал банка я лично включил в первоочередные объекты, которые нужно захватить. И все из-за разговоров, которые ходили в среде всадников, да и офицеров Туземной дивизии. Многие джигиты надеялись, что по традиции Ковель должны отдать им на разграбление на три дня.

Наверное, это сидело у кавказцев в крови. У них-то сидело, а мне такая дикость была совершенно не нужна. Требовалось после овладения Ковелем обеспечить лояльность местного населения и доброе отношение к Русской армии. Наверняка, если дать волю джигитам, будут многочисленные жертвы среди мирных жителей и масса изнасилованных женщин. Как этого избежать? Мне пришла мысль, что требуется заплатить нашим бойцам, участвующим в штурме Ковеля такие деньги, чтобы у них даже мысли не возникало кого-нибудь ограбить.

Чтобы денег было в избытке и на продажных женщин, и на покупку подарков для своих родственников. А у кого эти деньги взять? Естественно, у побежденных австрийцев. Поручить эту ответственную миссию Марату Алханову у меня не было сомнения. В долговременной памяти Михаила образ его бывшего адъютанта был овеян абсолютным доверием, и великий князь был уверен в исключительной честности и исполнительности этого человека. Одним словом, великий князь поставил на денежные дела своего человека и не прогадал. После взятия Ковеля не только всадники Туземной дивизии, но и любой кашевар корпуса начал получать довольно значительные суммы. Правда, они были в австрийских кронах, но в городе и его окрестностях местные торговцы и прочий люд с большим удовольствием принимали эти денежные знаки. Как человек, родившийся в XXI веке, я понимал, что вскоре крона будет обесценена, но три дня-то мои подчиненные могут чувствовать себя богачами. В долговременной памяти Михаила были картинки улиц городов, недавно взятых русскими войсками в ходе Брусиловского прорыва – пустые улицы, закрытые рынки и даже кабаки.

А в Ковеле все было по-другому – как будто в городе шел карнавал. Толпы лотошников кидались со своим товаром к любому русскому солдату – даже джигитов в лохматых папахах не боялись. Да и барышень на улицах было много. А если ты видел остановившего свою лошадь джигита, то наверняка рядом находилась какая-нибудь мамзель. Так что жизнь в захваченном городе кипела, и мне это нравилось. Особенно то, что это происходило по существу за счет австрийцев. После нескольких таких дней местные куркули сами в окопы пойдут, чтобы не дать австрийцам выгнать из города таких замечательных клиентов.

На следующий день активность торговцев несколько увяла – клиентов стало гораздо меньше. Многие подразделения были выведены из города и направлены на намеченные мной и Багратионом позиции. В городе остались только охранная сотня, штаб Туземной дивизии, Ингушский полк в качестве резерва и мехгруппа. Радиосвязь так и не была установлена. Мы ничего не знали о положении дел на фронте. Тревогу в своей душе я гасил лихорадочной деятельностью по формированию полков из бывших военнопленных и строительству блиндобронепоездов. Кстати, экипажи их были сформированы тоже из бывших военнопленных. Командные должности, конечно, занимали офицеры корпуса. Офицеров на три полка и два блиндобронепоезда тотально не хватало. Тем более пехотных офицеров. И нередки были случаи, когда командиром роты назначался фельдфебель. А офицеры из артиллерийских дивизионов становились командирами батальонов или блиндобронепоездов.

Третий день после взятия Ковеля начался, как и предыдущий – с посещения радиоузла Туземной дивизии, расположенного в том же здании, где я и ночевал, но только на первом этаже. Как и прежде, ничем меня это посещение не порадовало. Радиостанция была как будто заколдована и не желала устанавливать связь со штабами Русской армии. Хотя морзянку австро-германцев радиостанция иногда улавливала. К сожалению, специалистов по дешифровке у нас не было, и о чем там договаривались австрийцы или германцы между собой, так и осталось военной тайной.

Узнав печальную весть, что связь с нашими так и не была установлена, я направился обратно в свою резиденцию. А по нынешним временам это и была резиденция. Две большие комнаты в хорошо охраняемом особняке, находящемся в тылу у неприятеля, это не хухры-мухры. Сегодня, впрочем, как и обычно Первухин меня порадовал – в комнате, служащей и столовой, кухней и спальней денщика, уже был накрыт стол с завтраком великого князя. И это была не какая-нибудь чушь вроде перловки или похожей ерунды, принятой среди английских аристократов, а нормальная малоросская еда. Вот только я успел навернуть полпорции галушек со сметаной, как явился посыльный из узла связи. И не с долгожданным известием, что удалось установить радиосвязь со штабом фронта, а с информацией о том, что Кабардинский полк, осуществляющий контроль северной ветки железной дороги, вступил в бой с двигающимися в сторону Ковеля германскими частями. Командир полка Бекович-Черкасский направил эту информацию в штаб дивизии по телеграфу.

Когда я это услышал, стало уже не до завтрака. Слава богу, что, несмотря на раннее утро, я уже встал и имел надлежащий для генерал-лейтенанта вид и мог появиться перед подчиненными как истинный командир корпуса. Поэтому после доклада посыльного я тут же вскочил, бросил тому:

– Пошли!

И быстрым шагом направился на узел связи.

Я уже был там полчаса назад – проверял, был ли сеанс связи со штабом фронта, или хотя бы с 8-й армией. Радисты находились в подчинении командира узла связи, а радиостанция была установлена в том же помещении, что и телеграфный аппарат. Поэтому взмахом руки я усадил обратно на свои рабочие места вскочивших было связистов, а командиру узла связи, подбежавшему ко мне, приказал:

– Давай, поручик, показывай телеграмму, поступившую от полковника Бековича-Черкасского. Да нет, лучше сам ее зачитай. Ты человек привычный и лучше справишься с этой длиннющей бумажной лентой.

Поручик козырнул и повернулся к стоящему позади фельдфебелю. Тот протянул поручику сложенную телетайпную ленту.

Офицер еще не закончил зачитывать полученное сообщение, когда появился Багратион, и тоже в сопровождении посыльного. Вот по его виду можно было догадаться, что командира дивизии подняли с кровати – он так торопился, что не успел побриться. Я приказал повторно зачитать полученный телетайп, чтобы генерал-лейтенант тоже смог его прослушать. Это и для меня было полезно. Уже в процессе читки я начал размышлять о действиях, которые требуется срочно предпринять. Мы, конечно, с Багратионом предполагали, что противник обязательно попытается отбить Ковель обратно, но думали, что вражеские войска начнут свои действия позже. Что мы успеем подготовиться и сформировать пехотные полки из бывших военнопленных. Распутица же, а находящиеся неподалеку две австрийские дивизии, по данным разведки, деморализованы и имеют низкую боеспособность. Германские боеспособные части завязли в наступлении на 8-ю армию, а чтобы они появились на нашем театре боевых действий, должно пройти не меньше пяти-семи дней. И вступать в бой они должны были постепенно, а не большой массой давить корпус. В ходе наших боев на дальних подступах к Ковелю, по нашему плану, должны были подтянуться и части Юго-Западного фронта. Действуя таким образом, мы вполне были способны накостылять и первоклассным дивизиям Германии. Пусть наша армия уже находится в процессе разложения, но немцы как обычно проиграют, воюя на два фронта, тем более когда они связаны слякотью и невозможностью маневрировать. Теперь только железная дорога пригодна для переброски их тяжелой артиллерии.

Вот как мы думали с командиром Туземной дивизии Багратионом, а тут такая незадача – германские войска оказались гораздо мобильнее, чем мы предполагали. И что самое неприятное – на нас надвигались весьма мощные силы. Как указал в своей телеграмме Бекович-Черкасский, на Ковель двигалось шесть воинских эшелонов, набитых германскими солдатами. И что ни в какие ворота не лезло, во главе этих весьма немалых сил следовал мощный бронепоезд. А я думал, что все это германское исчадье ада сейчас отбивается от наскоков наших блиндобронепоездов. Немцы оказались гораздо хитрее и грамотнее, чем я о них думал. В решающий момент они все-таки смогли направить в нужное место самый весомый аргумент этой войны – бронепоезд. А мы как обычно щелкаем клювом – на строящиеся блиндобронепоезда еще даже орудия не установили, не говоря уже о бронировании срубов котельным железом.

Все эти мысли пронеслись, пока поручик повторно зачитывал телетайп командира Кабардинского полка. Когда поручик, закончив читать, отошел к своему столу, Багратион заявил:

– Государь, я отдаю приказ резервному полку, чтобы они «аллюр три креста» выступали на помощь Кабардинскому полку. Надеюсь, что два полка хотя бы на сутки смогут задержать германцев. Пока один полк будет наскакивать на противника, другой займется разбором железнодорожного полотна.

На этот возглас я ответил:

– Не имеет смысла, князь! Как вы слышали из сообщения Бековича-Черкасского, его полк пытается таким образом задержать германские эшелоны, но успехи минимальны. Хотя полковник и привлекает к снятию рельсов местных крестьян. Его всадники не в силах атаковать и удержать бронепоезд, а под его защитой двигающийся впереди вереницы германских эшелонов ремонтный поезд сводит на нет все попытки испортить железнодорожный путь. Нет, без уничтожения бронепоезда нам германцев не остановить.

– С этим я согласен, но кавалерийская атака на бронированного монстра бесполезна. Хотя Кабардинскому полку и придана батарея из 8-го Донского казачьего артиллерийского дивизиона, но трехдюймовки против такого мощного бронепоезда сделать ничего не смогут. Его толстенную броню могут пробить только шестидюймовки, да и то если они стреляют прямой наводкой. А если прямой наводкой по бронепоезду начнут гвоздить имеющиеся у нас трехдюймовки, то бронепоезд смешает их с навозом в первую же минуту боя.

– Правильно говорите, Дмитрий Петрович, имеющейся у нас артиллерией германский бронепоезд мы даже повредить не сможем. И кавалерия против него бессильна. Значит, нужно устроить диверсию – пустить этого монстра под откос.

– Под какой такой откос?

– Князь, вы, наверное, знаете о покушении на моего отца Александра Третьего в 1888 году. Согласно одной из версий, крушение было вызвано взрывом бомбы, которую заложил помощник повара императорского поезда, связанный с революционными организациями. Заложив бомбу с часовым механизмом в вагон-столовую, рассчитав момент взрыва ко времени завтрака царской семьи, он сошел с поезда на остановке перед взрывом и скрылся за границу. Божьей милостью император и моя семья не пострадали. Но вагоны и даже два паровоза, тянувшие царский поезд, превратились в утиль. Многие вагоны перевернулись. Тогда тоже шел дождь, повсюду была слякоть. Состав спускался с небольшого уклона – и тут взрыв. Опытные машинисты ничего не смогли сделать, и произошла катастрофа – царский поезд сполз под откос. И это, заметьте, от взрыва не очень большой бомбы, взорвавшейся внутри поезда. А если заряд гораздо большей мощности будет установлен под рельсами и сработает за несколько саженей от приближающегося поезда, то поезд обязательно пойдет под откос, будь он хоть царских кровей или бронепоездом. Тут уж никакая броня не спасет. Вот и нужно устроить такую диверсию.

– Но это же не по правилам. Никто так не делает.

– А по правилам травить людей ипритом, как, например, немцы сделали в крепости Осовец. Или содержать наших пленных в таких скотских условиях, как в расположенном рядом с Ковелем лагере. Вы же туда заезжали и знаете, как обращались с нашими пленными. Недаром больше половины из них записались добровольцами в формируемые нами полки. И среди этих добровольцев агитаторам уже ловить нечего. Эти солдаты готовы хоть голыми руками придушить немцев, венгров и их приспешников. И заметьте, диверсию мы хотим устроить не против гражданских поездов, а пустить под откос вражеский бронепоезд.

– Хорошо, допустим, железнодорожный путь мои саперы взорвут, но как сообщил командир Кабардинского полка, перед бронепоездом следует ремонтный поезд. Он-то и пострадает – как вы говорите, сползет под откос. А скорее всего, под откос свалится дрезина с разведчиками, которая проверяет безопасность пути. Чтобы взорвать динамит перед самим бронепоездом – у нас нет таких специалистов.

– Зато у меня есть специалист и электрические детонаторы имеются. Так что, князь, останавливать бронепоезд выдвинется мехгруппа под моим командованием. Впрочем, и ваш резервный полк в этой операции тоже задействуем. После нейтрализации бронепоезда автомобили мехгруппы атакуют германские эшелоны с одной стороны, а Ингушский полк с другой. Устроим тевтонам русские клещи! Думаю, немцы не усидят в обстреливаемых пулеметами вагонах. Когда, кому повезет не погибнуть под пулями, выберутся из вагонов и побегут в сторону от пулеметов, тогда в дело и должны вступить клинки. Насчет места, где можно устроить наши клещи, мысль есть. Помните, Дмитрий Петрович, когда мы изучали трофейную австрийскую карту окрестностей Ковеля, я обратил ваше внимание на высоту, расположенную рядом с железной дорогой. Так вот после этой высоты железная дорога начинает идти под уклон до моста через речку. Идеальное место диверсии, и добираться до туда недалеко, всего одиннадцать верст. Мехгруппа доберется до моста за полчаса, на лошадях это расстояние полк преодолеет тоже быстро.

– Государь, вам нельзя так рисковать! Разрешите, я возглавлю эту операцию. Ваш специалист необходим, он и будет руководить дивизионными саперами.

– Нет, господин генерал-лейтенант, – вопрос решен. И это не риск, а осознанная необходимость. Специалист-взрывник хорошо умеет обращаться с динамитом, но ничего не понимает в электрических детонаторах. А я обучился обращаться с ними еще в Англии. Так что мое участие в операции необходимо. Всё, Дмитрий Петрович, прекращаем дискуссию, время идет, враг приближается и нужно действовать. Ваша задача в данной ситуации – подготовиться к боям в городе. Используйте для этого бывших пленных, намеренных добровольно вступить в формирующиеся полки, и трофейное оружие. Особое внимание обратите на организацию пулеметных гнезд. Не натыкать их куда попало, а поставить на самых важных участках обороны и чтобы они могли контролировать местность перекрестным огнем. Всё, князь, время пошло – давайте команду вашему резервному полку, а я через двадцать минут выступаю с мехгруппой.

Сборы мехгруппы, инструктаж поручика Хватова, ревизия запасов динамита и проверка изготовленных мной еще в Житомире взрыв-машины и электродетонаторов заняли по времени больше чем двадцать минут. Но все-таки через сорок минут мехгруппа, выстроившись колонной, отбыла на очередную безумную операцию. Конечно, я понимал всю безумность этой операции – четырьмя сотнями людей, на чихающих кучах металлолома, остановить вышколенную германскую дивизию, к тому же усиленную мощным шестиорудийным бронепоездом. А на шести набитых германскими солдатами эшелонах, наверное, и находилась целая дивизия кайзеровских солдат. Может, конечно, и не так, но совершенно точно германцев было больше полка. А значит, остановить их, начав обычный бой, было невозможно. Раздолбят и мехгруппу, и кавалерийский полк на счет раз-два. А остановить их необходимо, а то вся столь блестяще проведенная операция по взятию Ковеля шла коту под хвост. Вот и приходится в очередной раз идти на авантюру. Если прямо сказать, у меня была надежда, что эта авантюра выгорит. Что в этом времени немцы даже не догадываются о «рельсовой» войне и не думают, что на пути их бронепоезда русские заложат фугас. Надежда была и на то, что автомобили мехгруппы смогут выехать на удобные позиции, чтобы в упор расстреливать эти проклятые эшелоны. Верил я и в свою звезду, а именно, что погибнуть в этом бою мне не суждено – история инертна и цель у нее, чтобы Михаил Александрович погиб в Перми.

Вот эти мысли я и крутил в голове, пока мы не добрались до железнодорожного моста через реку Стоход. Перебираться по железнодорожному мосту на противоположную сторону реки на наших колымагах это была еще та задача. Вопрос движения автомобилей по железнодорожному полотну прорабатывался мною уже давно. И он возник не просто так, а из-за того что в распутицу единственным путем, который был свободен от толстого слоя грязи, была только железнодорожная насыпь. Вот я и придумал, как двигаться по шпалам железной дороги, не разбивая ходовую часть автомобилей. «Все гениальное просто», – именно так я пел себе дифирамбы, когда придумал, как автомобили могут двигаться по шпалам, не разбивая себе подвеску. А именно по доскам, прибитым к этим шпалам. Доски в Ковеле мы нашли и прибили их к шпалам на этом мосту, но вот подъем на насыпь автомобилей был мной не продуман. И как обычно бывает, выполнение гениального плана генерала пало на мускулистые руки солдат. Я со службы в армии в двадцать первом веке не слышал таких крепких выражений, какие услышал, пока автомобили мехгруппы не оказались на другом берегу реки. Может быть, я услышал бы и какие-нибудь незнакомые мне выверты, но после преодоления моста и разбора досочной дороги мы с мехгруппой разделились.

Подразделение поручика Хватова направилось маскироваться в рощицах вдоль железнодорожного полотна, а «Форд» спецгруппы, спустившись с насыпи, замаскировался в трехстах саженях от моста. Спецгруппе, а именно мне и Первухину, предстояло пустить под откос бронепоезд. Конечно, великий князь не рыл насыпь, чтобы заложить фугас под рельсы, но выбор места, где установить этот фугас, и контроль за прокладкой кабеля от фугаса до вырытого окопа был за мной. Так как никто, кроме Первухина, даже и не представлял себе, как можно без бикфордова шнура взорвать в нужный момент заряд динамита. Первухин, обученный мной, конечно, мог обращаться с электрическими детонаторами и взрыв-машинкой, но то, что он сможет грамотно воспользоваться теми знаниями, которые я в него вложил, я как-то сомневался. Неопытный он диверсант. Я, конечно, тоже не имел практического опыта, но читал книги о действиях партизан в Великую Отечественную войну, а самое главное, смотрел фильмы о том, как пускают под откос фашистские поезда. К тому же в своем времени прошел хорошую армейскую школу, будучи сержантом разведывательного взвода. Дело было серьезное, и тут уже не до работы на образ великого князя, поэтому я решил лично участвовать в этой диверсии. Но это решение не отменило моего поведения как истинного представителя дома Романовых – я не рыл щебень под рельсами, не укладывал динамит. Единственное мое участие в ходе подготовки диверсии это контроль укладки кабеля от установленного фугаса до вырытого окопа, где и буду лично нажимать кнопку взрыв-машинки. Одним словом, вел себя не как настоящий партизан, а как белоручка. Все бойцы спецгруппы, включая и ее командира, вывозились в грязи по самые уши, а я, в чистом мундире и шинели, периодически поторапливал их и далеко не благородными словами, а в основном матерными. Нервничал и боялся, что германцы появятся раньше, чем мы установим фугас. Ведь в верстах трех-четырех от нас уже шел бой, ухали пушки, и наверняка этот бронепоезд вел огонь по всадникам Кабардинского полка.

Еще до отбытия мехгруппы из Ковеля я отправил Бековичу-Черкасскому посыльного, с приказом и просьбой любым способом не дать германским эшелонам до двух часов дня добраться до станции Степная, расположенной за три версты от моста. А сейчас уже было 14–00 – героический Карачаровский полк четко выполнял приказ. Но я понимал, что даже герои не в состоянии сдержать напор такого мощного противника, и со страхом ждал прекращения артиллерийской канонады. Страх прекращения канонады был у меня до того момента, пока я вместе с Первухиным не забрался в окоп, вырытый для взрывников, а потом, наоборот, стал ждать прекращения артиллерийской канонады. Как по заказу она вскоре прекратилась. Потом началось не менее мучительное ожидание появления противника. Первухин как мог скрашивал ожидание – поняв, что меня интересуют рассказы о жизни простых людей, начал рассказывать разные бытовые истории, которые случались в их деревне. Этих историй хватило ненадолго, потом пошел рассказ о фронтовой жизни. Я, устроившись на специально вырубленном для меня в окопе сиденье, вроде бы слушал денщика, но мысли были далеко от историй, рассказываемых Первухиным. Думал я как обычно о том, правильные ли действия я делаю, что с головой окунулся в эту войну. Ведь по большому счету все решается в Петрограде. Ну, допустим, достигнет Русская армия с моим участием на Юго-Западном фронте локального успеха, а в Петрограде за это время среди элиты продолжится ругань и разложение простого народа в угоду своим амбициям. По большому счету этот пожар и нужно тушить, а не устраивать рейды в тыл противника. Если в столице грохнет, то не спасет даже громкая победа.

Надо заканчивать геройствовать и нужно заняться рутинной работой. Действовать, как Кац – без всякой помпы, методично делать дело, которое мы наметили еще в первые дни появления в этой реальности. Дав себе такую установку, я сразу же начал оправдывать поступки великого князя, которые шли вразрез с планами, намеченными нами. Свои авантюрные действия на фронте я начал оправдывать тем, что в ходе рейда можно подобрать людей для силовой поддержки и недопущению развития истории в том же ключе, как в моей бывшей реальности. А захват и удержание Ковеля, кроме положительного психологического воздействия на подданных российского императора, даст и ресурсы, чтобы обеспечить дополнительными продуктами население Петрограда. Если это удастся сделать, то все мои авантюры оправданы, и нечего грызть себе мозг. А если удастся сейчас отбиться от германцев, то, несомненно, Ковель мы удержим, и можно будет начинать формировать продуктовые эшелоны для отправки их в Петроград. А на складах, сосредоточенных в Ковеле и ближайших станциях, хранится столько продовольствия, что им можно несколько месяцев кормить такой город, как Петроград. Я начал планировать, как осуществить эту операцию. Кому из подчиненных поручить это важнейшее дело. Эти мысли, можно сказать, отключили меня от реальности. Но славу богу, рядом был Первухин, контролирующий реальность, он и крикнул:

– Государь, в нашу сторону движется дрезина!

Посторонние мысли сразу же вылетели из головы, осталась только задача, которую необходимо выполнить. А еще к голове прилила кровь, а сердце учащенно застучало.

Я тоже выглянул из окопа и увидел быстро приближающуюся мотодрезину. Она проскочила место, где был заложен фугас, доехала до моста и на нем остановилась. Из дрезины выбралось четыре немца в военной форме. Двое начали осматривать рельсы на мосту, а двое спустились вниз, наверное, осматривали опоры. Не меньше получаса продолжался осмотр моста, а я в это время хвалил себя за предусмотрительность и за то, что не послушал имевшего саперный опыт Первухина. Вот немцы, по-видимому, тоже имевшие саперный опыт, и осмотрели мост как самое выгодное место с точки зрения устройства диверсии. Так что дилетант оказался хитрее, чем опытные военные. Да это и понятно, эти немцы еще не имели опыта ведения против их армии «рельсовой войны» и действовали так, как было принято в начале XX века. А я действовал по принципам XXI века и так, как меня учили в армии – главное действовать неожиданно и не по шаблону. Немцы четко выполняли установленный кем-то график, так как только осматривающие мост забрались снова на дрезину, показался поезд, в составе которого было четыре пассажирских вагона и множество платформ, загруженных рельсами и шпалами. «Вот и ремонтный поезд, – подумал я, – следом должен двигаться бронепоезд». Мы тоже действовали по разработанному мной плану – как только дрезина и ремонтный поезд скрылись за изгибом железной дороги, началась пулеметная стрельба. Это вступил в бой оставленный в засаде бронеавтомобиль мехгруппы. Он должен был остановить дрезину и ремонтный поезд, чтобы бронепоезд поспешил им на помощь и не притормаживал перед мостом.

Я верил в хорошее техническое оснащение немцев – что между передовым отрядом и бронепоездом имеется радиосвязь. И что на бронепоезд сообщили об очередном узле обороны русских. Поэтому для меня не было неожиданностью появление бронепоезда, несущегося на всех парах к мосту. Я собрался и саженей за триста начал крутить ручку конденсатора взрыв-машинки. А за несколько саженей до установленного фугаса нажал кнопку сброса электрического заряда, активирующего детонатор. Прозвучавший взрыв был тише, чем грохот, начавшийся после него. Это был рукотворный коллапс. Броневагоны летали, как кегли, и, соприкасаясь с землей, сминались, как пустые пивные банки. А потом эти смятые банки под звуки внутренних взрывов начали исторгать из себя вонючий дым, а иногда даже подпрыгивать. Я успел увидеть только начало катастрофы, когда в вагонах бывшего бронепоезда начались взрывы, пришлось вжаться в окоп и не показывать из него даже носа. Еще бы – окоп накрыло как шрапнелью осколками от взрывающихся броневагонов, да и уголь из паровозного тендера тоже разлетелся по округе.

Из окопа мы с Первухиным выбрались, когда взрывы прекратились. Картина разбросанных и искореженных броневагонов впечатлила даже меня, насмотревшегося в свое время фильмов-катастроф. Может быть, открывшаяся панорама и была менее яркая, чем в голливудских блокбастерах, но зато таких запахов не ощутишь, смотря даже самый реалистичный фильм. Подходить и осматривать разбитый бронепоезд я бойцам спецгруппы запретил. Время было дорого – нужно было поторапливаться к финалу этой эпической саги. Уже стали слышны звуки стрельбы – наверняка это из автомобилей мех-группы ведут огонь по германским эшелонам, следующим за бронепоездом.

Пока мы ехали, звуки стрельбы прекратились, а я все гадал, что же все-таки вышло из задуманной мной очередной авантюры. Судя по прекращению стрельбы, немцы не обороняются, а значит, кайзеровские солдаты разбежались из эшелонов. Дай-то бог, о таком варианте развития операции можно только мечтать. Пусть многие немцы и убегут от пуль пулеметов и снарядов горных пушек, установленных на двух наших импровизированных танках, но их достанут ингуши. Лучше немцам сдаться в плен солдатам мехгруппы, чем их головы будут болтаться на пиках детей горного Кавказа. Что умных немцев оказалось много, я понял, когда «Форд» добрался до первого эшелона. Сердце радостно забилось, когда увидел перед стоящим поездом громадную толпу одетых в германскую военную форму людей и без оружия. С оружием были люди, одетые в русскую военную форму, которых было ничтожно мало по сравнению с морем серых германских шинелей. А еще в эту серую массу хищно смотрели пулеметные дула с нескольких автомобилей мехруппы, стоявших несколько в стороне от серой массы. Одним словом, сразу было понятно, что пленных охраняют весьма плотно, а бывших кайзеровских солдат очень много, не меньше тысячи человек.

Вопрос, что делать с пленными, пришлось решать мне. Поручика Хватова в группе, принявшей участие в засаде на этот эшелон, не было, а прапорщик Бураковский, возглавлявший эту операцию, все еще не пришел в себя от ошеломляющего успеха своей группы и не знал, что же теперь ему делать. Пришлось помочь молодому офицеру – приказать очистить эшелон от любого вида оружия, загнать пленных в вагоны, выставить часовых и ждать дальнейших приказаний от командира мехгруппы. Я не стал дожидаться, пока прапорщик начнет выполнять мои распоряжения, а поблагодарив Бураковского за отлично проведенную операцию, направился к своему генеральскому лимузину. Забравшись на ставшее уже родным пассажирское место в грузовом «Форде», скомандовал Максиму трогаться и двигаться по дороге, идущей параллельно железнодорожному пути. Второй атакованный мехгруппой германский эшелон находился в пределах видимости, и как мы медленно ни ползли, через десять минут оказались рядом с ним. Пленных около этого эшелона было несколько меньше. Командовал засадой на второй эшелон бывший командир мегруппы капитан Пригожин. Я был не очень высокого мнения о его даре командира, но может быть, я и ошибался. По крайней мере, в этой операции его группа сработала хорошо. Действовала стремительно, и не вина капитана, что часть немцев не пожелала сдаться, а под пулеметным огнем попыталась скрыться. По словам Пригожина, таких было человек триста-четыреста. Ими командовал длиннющий полковник в пенсне. Хотя убежавшие были в панике и практически без оружия, но полковник сумел остановить германских солдат, и они даже начали группироваться в полуверсте от покинутого эшелона. Капитан наблюдал за ними в бинокль, но не уследил, откуда вылетели на этих немцев наши кавалеристы. Резня там началась страшная, а голову германского полковника Пригожин увидел нанизанной на пику, которая была воткнута в середине горы трупов немецких солдат. Особое впечатление на капитана, в первый раз увидевшего, как кавказцы воюют, произвела голова полковника с пенсне. Я понимал капитана, потрясенного увиденным, у меня тоже мурашки по коже ползали, когда я в долговременной памяти Михаила увидел несколько эпизодов подобного рода. Но это понимание все равно не заставило меня дать поблажки капитану. По старой памяти я его отчитал за допущенные недочеты. Так же, как при посещении группы прапорщика Бураковского, приказал пленных загнать в вагоны, выставить охрану и ждать, пока операция полностью не завершится. Затем, попрощавшись с капитаном, я продолжил свою инспекционную поездку.

Приподнятое настроение от столь удачных операций, которые провели группы прапорщика Бураковского и капитана Пригожина, у меня сменилось тревогой. Я увидел вдали клубы дыма и услышал звуки взрывов. Сразу же приказал Максиму постараться увеличить скорость. Слава богу, мы ехали не по низине, как от реки к первому эшелону, и дорога позволяла это сделать. До третьего эшелона мы добрались довольно быстро. Там ничто не горело и взрывов не было. Бой закончился уже давно, и пленных было примерно такое же количество, как и у первого эшелона. Я не стал узнавать у командира третьей группы, как прошла операция – волнение толкало вперед к следующему эшелону. Только приказал прапорщику Полунину загонять пленных обратно в эшелон и ждать дальнейших приказаний. У двух последующих эшелонов я вел себя точно так же. Общался с командирами групп не более пяти минут. Затем давал ставшие уже привычными распоряжения и гнал дальше к видневшимся на горизонте клубам дыма. Взрывов уже не было слышно, но дым продолжал подниматься. Уже когда показался пятый эшелон, я понял, что дым шел скорее всего от места, где проводила операцию группа Хватова. Это меня несколько успокоило. Я полностью доверял поручику и знал, что он выкрутится из самой тяжелой ситуации. Но полностью тревога пропала, когда из кабины «Форда» я увидел источник поднимающихся клубов дыма и стоящие от него где-то в полуверсте автомобили мехгруппы. Пока мы двигались к автомобилям мехгруппы, я в бинокль разглядывал то, что когда-то было германским воинским эшелоном. Именно эти груды мусора, растянутые вдоль железной дороги саженей на триста, исторгали из себя тот дым, который я видел. Панорама этого Армагеддона была достойна картины того, что случилось с германским бронепоездом после взрыва фугаса. Как этого достигла группа Хватова, я узнал от самого поручика, когда он доложил о деталях проведенной операции.

При планировании операции главной задачей было не только остановить германцев на подходе к Ковелю, пустив под откос бронепоезд, но и рассеять живую силу, перевозимую воинскими эшелонами, следующими за бронированным тараном. Засады, организованные силами мехгруппы, и служили этому. Логика была проста – под огнем пулеметов не отсидишься в вагонах, насквозь пробиваемых пулями. И если поезд остановится, даже ветераны покинут вагоны и постараются покинуть зону огня. Тяжелого вооружения у противника не будет – под пулеметным огнем не снимешь с платформ пушки, а стрелковое вооружение для наших бронированных автомобилей (если они, конечно, стояли кузовами к эшелону) было не опасно. Стоишь себе кузовом к германскому эшелону и в упор расстреливаешь гансов – лепота. Главное, чтобы цель никуда не укатила. Для этого один из пулеметов имел целью паровоз и его кабину. А группа поручика Хватова имела в своем составе два «Опеля», в кузове которых были установлены по горной пушке. Для боя с бронепоездом они были слабоваты, а вот остановить обычный поезд такая трехдюймовая пушка могла спокойно и гарантированно. Так как группа Хватова устраивала засаду на последний германский эшелон, то у поручика был мой приказ обстрелять этот поезд из орудий и нанести ему такие повреждения, чтобы закупорить железнодорожную магистраль. Вдруг обстрел паровозов не приведет к остановке эшелона, и машинист или какой-нибудь отчаянный и мужественный немец сможет направить поезд назад, а тут путь перегорожен и его встретят артиллерийским огнем. Так что действия группы Хватова были продолжением плана, разработанного мной и Багратионом. Но мы даже и не предполагали, что в результате артиллерийского огня эшелон не просто будет поврежден, а практически полностью уничтожен со всеми солдатами, техникой и прочим имуществом. И все это произошло всего лишь от трех пушечных выстрелов и нескольких пулеметных очередей. При обстреле эшелона произошла детонация перевозимых им в нескольких вагонах снарядов и взрывчатого вещества. Как доложил поручик, детонировали и химические снаряды, а через некоторое время взрывающийся и объятый пламенем эшелон был окутан облаком иприта. Так что шансов выжить у пассажиров этого эшелона не было никаких.

В общем-то я не очень горевал о гибели германцев, но вот то, что не удалось допросить некоторых пассажиров этого поезда, меня расстроило. Ведь именно на этом эшелоне следовал на операцию по зачистке Ковеля генерал фон Марвиц, командующий армейской группой, которой и было поручено взять город. В операции должны были принять участие несколько частей, в спешке надерганных из разных германских дивизий, но мозговой центр двигался именно в этом эшелоне. Об этом сообщил пленный кайзеровский полковник, когда я не особо гнал вперед и все-таки провел экспресс-допрос в присутствии прапорщика Бураковского. Тогда узнав, какого леща может поймать поручик Хватов, и начал спешить, чтобы быстрее допросить германского генерала. А когда увидел дым и отдаленные взрывы, то вступил в настоящую гонку с расстоянием, отделяющим «Форд» от шестого эшелона. И бессмысленность этой гонки меня весьма разочаровала.

Неудача с получением данных о намерениях противника обострила беспокойство о положении дел как на фронте, так и в стране. Уже долгое время ничего не известно о положении дел в большом мире, и, может быть, находясь здесь, я упускаю главное – ради чего вся эта бодяга и была затеяна. Выслушав доклад Хватова, я подумал, что парень здесь сделал все, что мог, в Ковеле с делами справится Багратион, и может быть, лучше, чем ты. Нужно пробиваться к линии фронта и начинать действовать по разработанному с Кацем плану. Тогда и решил, что возвращаться в Ковель не буду, смысла нет, сейчас я ближе к фронту, чем буду в городе. Боеспособные подразделения, которые смогут пробить коридор в боевых порядках противника, имеются. Всадники Ингушского полка и бойцы мехгруппы сейчас в эйфории от побед и любые трудности и опасности преодолеют на ура. А затянешь с решительными действиями, у людей накопится усталость и присущая сейчас им лихость победителей пропадет. Да и я закопаюсь, казалось бы, в необходимых делах обороны Ковеля и могу упустить узловые моменты, воздействуя на которые, можно не допустить сползания России в клоаку революций.

Глава 21

Решив не ждать у моря погоды, а пробиваться в расположение наших войск, я начал действовать. Во-первых, сел писать послание Багратиону с инструкцией его действий в мое отсутствие. Во-вторых, написал письменное распоряжение командирам групп, охранявших пленных, с приказом перегонять поезда на станцию к Бегильдееву. Пленных сдать в организованный генерал-лейтенантом лагерь, а затем следовать в Ковель в распоряжение Багратиона. В приказе я также указал, чтобы каждая группа направила по одному автомобилю с десантниками в мое распоряжение. Командиром оставшейся в Ковеле части мехгруппы я назначил капитана Пригожина. Самого поручика Хватова с входящими в его группу пятью автомобилями и пятью, которые должны были прибыть, я включил в боевой кулак, который должен был пробить коридор в боевых порядках австрийцев. Основной силой этого кулака должен был стать Ингушский конный полк. Я надеялся, что весь полк прибудет к месту сосредоточения не позже, чем туда доползут затребованные мной автомобили с десантниками. Одна сотня Ингушского полка после начала взрывов в эшелоне уже присоединилась к группе поручика Хватова. Именно ей было поручено вносить панику и не давать сгруппироваться покинувшим эшелон германцам. Пожар и взрывы в эшелоне сняли эту задачу, и всадники присоединились к автомобилям поручика Хватова. Я, перед тем как сел писать послание Багратиону, направил несколько групп всадников, чтобы они довели до остальных подразделений мой приказ как можно быстрее прибыть к месту, где продолжает коптить германский воинский эшелон. Оставшихся всадников я направил проводить разведку по маршруту нашего будущего движения.

Вымотался я за этот день страшно. Свои распоряжения писал только на гигантской дозе адреналина, который поступил в кровь после удачной диверсии и уничтожения бронепоезда. Поэтому отправив посыльных, забрался в кабину «Форда» и буквально отключился. Первухин оказался более крепким и, несмотря на мое предложение забраться в кузов под тент и там хоть немного перед дорогой поспать, он направился к костру, который разожгли бойцы спецгруппы, и стал на нем что-то кашеварить. Оставшиеся после отъезда автомобиля с моим приказом заняли позиции немного в отдалении. Хватов оставался верен себе – как мог, охранял покой великого князя. Или как теперь все говорили – государя. Даже когда я отключился, мозг продолжал накручивать меня на скорейший выход на территорию, контролируемую русской армией. Мучился я без телеграмм Каца, и хотя все время был окружен, в общем-то, приятными мне людьми, но без общения со своим старым другом чувствовал себя потерянным и одиноким.

Разбудил меня, распахнув двери кабины «Форда» и ненавязчиво покашливая, Максим. Все было готово для начала операции – автомобили и всадники Ингушского конного полка прибыли. От разведчиков прискакал вестовой с информацией о свободном от противника маршруте следования до фронтовых позиций австрийцев. Что было интересно, он сообщил, что по этим позициям с русской стороны ведется массированный артиллерийский огонь. И наконец, что начинает темнеть, как раз то время, когда государь приказал его будить. Правильно, именно пользуясь темным временем суток, я был намерен добраться до линии фронта, а с первыми лучами солнца пробить коридор в эшелонированной линии фронта австрийцев. Правда, сейчас меня несколько смущал артиллерийский огонь, ведущийся со стороны Особой армии по австрийцам, да так, что даже подумал изменить маршрут. Ведь я хотел свалиться как снег на голову противника и, пользуясь неразберихой, прорваться на русскую сторону. А тут австрийцы уже поставлены на уши артиллерией Особой армии и будут настороже. Но сделать крюк и выйти в тыл австрийским позициям, сдерживающим армию Каледина, это значит потеря темпа и времени. Ведь придется заново высылать разведку и ждать, пока всадники проверят на безопасность маршрут следования автоколонны. И не факт, что если мы незаметно подкрадемся к линии фронта, нам удастся без большого боя пробиться через австрийские позиции. На фронте соприкосновения австрийцев с 8-й армией противник наверняка настороже, ведь именно с позиций армии генерала Каледина в район Ковеля прорвались мои две дивизии. Продумав вопрос с изменением маршрута, я решил действовать по задуманному ранее плану. Поэтому выбравшись из кабины «Форда», направился к стоявшим неподалеку и, по-видимому, ожидавшим меня полковнику Мерчуле и поручику Хватову. Кивнув поручику и пожав руку командиру Ингушского полка, которого видел последний раз еще до взятия Ковеля, я сказал:

– Георгий Александрович, рад вас видеть! Ингушский полк действовал сегодня великолепно и оперативно. Вашему командиру дивизии генерал-лейтенанту Багратиону я это обязательно доведу. Сейчас нужно сделать последний рывок и выйти в расположение Особой армии. Основная тяжесть этого рейда будет лежать на Ингушском полку. Автомобили мехгруппы будут двигаться за вашими всадниками. Вам, наверное, уже доложили данные разведки, вот прибывшие вестовые из сотни Евкурова и будут проводниками. Ладно, господа, времени до полной темноты мало – выступаем.

После этих слов я козырнул офицерам и направился к «Форду». Уже из кабины наблюдал за поднявшейся во временном лагере суматохой. Это продолжалось где-то минут двадцать, а затем всадники начали покидать поляну и многие даже не закончили свой ужин. Зато я, когда «Форд» тронулся, приступил к своему ужину. Конечно, он был далек от великокняжеского, но для технаря из НИИ Мозга очень даже ничего. Бутылка молока и краюха хлеба, заботливо переданные мне Первухиным, весьма благотворно подействовали на организм.

Темнота друг не только молодежи, но и попаданцев – так я подкалывал себя, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в черном мареве. От фар, конечно, свет был, но даже водителям его явно не хватало. И не только из-за маломощных ламп в фарах, но и из-за того, что великий князь приложил к этому руку. Как говорится, хотел как лучше, а получилось как всегда. Хотел, чтобы автомобили с включенными фарами были менее заметны, и вынудил командование мехгруппы еще в Житомире бегать, выискивая фабрику, где можно поместить заказ по изготовлению насадок на фары по моему рисунку. Насадки все-таки изготовили, но сейчас я думал, что лучше бы их и не делали, это тебе не армейские автомобили XXI века с мощными фарами, а колымаги начала века, а свет их так называемых прожекторов трудно увидеть в такую промозглую погоду уже с двухсот саженей. И если мы и наткнемся на вражеского наблюдателя, то его внимание привлечет не свет, а звук – тарахтение десятка движков. Только я подумал про звук, могущий нас выдать, так в голову полезла очередная чушь – тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать. Вот такие перлы XXI века и развлекали меня, пока «Форд» еле полз за впереди идущим «Опелем». В конце концов память выдала все шутки, которые помнила, и мозг не нашел ничего лучшего как задремать. Поэтому я даже не почувствовал, когда автомобиль остановился. Очнулся только, когда в дверь «Форда» тихонько постучали.

Все-таки странный организм у Михаила Александровича – то спокойно спал при кошмарных звуках, которые издавали двигатель и подвеска ретро-автомобиля. Когда громкое тарахтение и скрипы прекратились, продолжал спать, а вот когда тихонько и деликатно постучали в дверь кабины, тут же проснулся. Я даже удивился, как не почувствовал, что автомобиль стоял, двигатель выключен, а Максима нет в кабине. Но это удивление было легкое, житейское, так сказать, гораздо больше меня поразило другое – когда я распахнул дверь кабины, то увидел рядом с Хватовым незнакомого поручика в полевой форме. Такого не могло быть, но напротив, вытянувшись по стойке смирно, стоял здоровенный такой поручик и как на каком-нибудь смотре пожирал начальника глазами. Рядом стоял Хватов и тоже как-то странно на меня смотрел. Наверное, во мне взыграли гены Романовых, и я бесцеремонно гаркнул:

– Кто таков? Доложить!

– Ваше величество, поручик Рожков. Как только стало известно, что группа под вашим командованием вышла на территорию, отбитую только сегодня нашим полком, командир приказал, чтобы я проводил ваше величество в штаб Особой армии. Я горд, что именно мне это поручено. Полковник сам бы вас проводил, но он в сегодняшнем бою ранен.

– Подожди, поручик, – что же получается, Особая армия начала наступление?

– Так точно, ваше величество! Приказ от командующего фронта поступил еще позавчера вечером, а утром армия начала наступательную операцию. И это несмотря на невеселые вести, поступающие из тыла. Но известие о том, что армии поставлена задача пробиться к корпусу, взявшему Ковель, которым командует сам Михаил Александрович, воодушевило людей.

Я не особо вслушивался в слова поручика, меня придавило обращение ко мне поручика – ваше величество. Конечно, я привык на фронте к обращению ко мне – государь, которое вначале меня пугало (не хотел быть самодержцем), но потом, разобравшись, успокоился. Государем великого князя многие называли по привычке, ведь раньше, до рождения цесаревича Алексея, Михаил был официальным наследником престола и титул государь принадлежал ему по праву престолонаследия. После рождения природного наследника Михаила официально начали именовать великий князь – он стал как бы вровень с другими членами семьи Романовых мужского пола. Таких великих князей было несколько десятков, и меня такое положение полностью устраивало. А то, что на фронте многие офицеры и нижние чины обращались ко мне как государь, было понятно – во-первых, короче, чем великий князь или высокопревосходительство, а во-вторых, обращение более емкое и почтительное и как бы придает значимость самому обратившемуся к такому важному генералу. Но вот обращение «ваше величество», это далеко не то же самое, что государь, и навевает весьма нехорошую мысль, что с Николаем II и цесаревичем Алексеем что-то случилось трагическое.

Эта мысль пронеслась в голове, пока поручик говорил о наступлении Особой армии. Вопрос помощи подразделениям, оставшимся оборонять Ковель, интересовал меня очень сильно, и буквально пять минут назад я об этом только и думал, но вопрос о монархе требовал немедленного выяснения. И я, перебив поручика, начавшего говорить о подъеме в среде нижних чинов и офицеров, спросил:

– Поручик, что случилось с Николаем II и цесаревичем? Почему вы обращаетесь ко мне как ваше величество? Что, в конце концов, случилось, пока мы брали Ковель?

– Ваше величество, теперь вы наш император! Николай II три дня назад отрекся от престола, за себя и своего сына, который смертельно болен. Сначала это отречение потрясло армию, и не только ее одну – в тылу начало твориться черт знает что. Монарх отрекся, наследник смертельно болен, брат императора, которому Николай II передал скипетр, в рейде в тылу у неприятеля и неизвестно, что с ним. Но слава богу, из Ковеля прорвались ваши посланники, и армия воодушевилась. Если неделю назад практически все нижние чины не желали воевать, а в атаку поднять их было просто невозможно, то сейчас даже кашевары готовы идти в штыковую атаку на пулеметы, лишь бы прийти на помощь герою Ковеля, нашему императору.

После слов поручика я пораженно замер, следующий вопрос на интересующую меня тему, как развивается наступление и когда можно ожидать подхода частей Особой армии к Ковелю, завис в моем воспаленном от полученной информации рассудке. Слава богу, внешне это было не очень заметно, тем более поручик продолжал свой рассказ о боях против австрийцев. А они были весьма успешные, несмотря на то что армия пошла в наступление практически без подготовки. Поручик, видя, что я молчу, а значит, внимательно слушаю его рассказ, продолжил:

– Артподготовка, по сравнению с наступлением на Ковель месяц назад, была слабой, но австрийцы даже от такого огня впали в ступор и после начала пехотной атаки начали сдаваться целыми подразделениями. Австрийцы, даже немцы и венгры, после взятия русскими Ковеля, считают войну проигранной. И теперь желание жить превалирует у них над долгом перед Австро-Венгрией. Сейчас одни германцы готовы воевать. Но, слава богу, кайзеровских подразделений в полосе наступления Особой армии мало. Нижние чины да и многие офицеры связывают легкость слома обороны австрийцев с вашей личностью. Как императором стал настоящий богопомазанник, так силы ада бегут в жутком смятении, бросая своих адептов.

Я, конечно, слышал речь поручика и кое-какие высказывания усваивал, но в мыслях творилось черт знает что. Как будто в голове существовало несколько сущностей, одна истерически кричала, что все пропало, история хоть и сдвинулась, но вышла на свою магистральную линию, и вскоре нам с Кацем придется познакомиться с достопримечательностями Перми. Другая сущность не верила, что Николай II окончательно принял решение отречься от престола. Ведь я с ним недавно распивал его любимый портвейн и душевно общался – ничто не говорило, что он слетел с катушек и повторит свой кульбит 1917 года. Положение еще не настолько плачевное, как в феврале 1917-го, как в стране и на фронте, так и цесаревич, которого я тоже недавно видел, был вроде бы здоров. Может быть, это фейк, запущенный многочисленными недругами императора. Третья сущность допускала, что Николай II действительно сломался. Что-то произошло, и психика, подорванная политическими дрязгами и положением на фронтах, не выдержала, и императору услужливые советники предложили снять груз с души и отречься. И получается, что мой визит в ставку и душевный разговор с императором явился тем спусковым крючком его решения об отречении. Николай II всегда считал своего младшего брата бестолочью и неспособным к серьезной деятельности, а после разговора со мной, обновленным, он понял, что это не так. И есть человек, на которого можно переложить весь груз, который он нести уже не в состоянии. Об этом же ему, наверное, напели – начальник Генерального штаба Алексеев, председатель Госдумы Родзянко и многие другие видные политические деятели. В общем, те же самые господа, что и в моей истории, вынудили Николая II отречься.

Из всего водопада различных предположений я склонялся к самому по-моему реалистичному – третьему. В общем-то, что делать, было ясно – мы с Кацем и на такой случай разработали план. Он шел у нас под номером три. Заключался этот план в одном – если ситуация пойдет по сценарию нашей реальности, то, чтобы не допустить революций и гражданской войны, великий князь Михаил Александрович обязан принять скипетр. Для меня такой вариант был нежелателен, а вот Кац считал такое развитие событий самым лучшим. В этом случае реально можно изменить вектор исторического развития. Я подумал: «Вот попал! Саня-то – человек-функция, научный работник, мать твою! А мне-то пахать придется, как рабу на галере! Николашка, сволочь такая, все-таки подставил! Да, очищать эти авгиевы конюшни, работка еще та! Вот хрен тебе, Кац, научная деятельность и Нобелевская премия – со мной будешь заниматься этим трудом титанов! Загнал по-дружески в это тело, так я тебя по-дружески заставлю работать помощником ассенизатора. Вот черт, так и не пришлось пожить беззаботной жизнью аристократа. Эх, с чего начинать-то свою жизнь монарха?»

Эти размышления базировались только на словах поручика. И информацию о том, что Николай II отрекся, следовало перепроверить, а уже потом начинать действовать по плану номер три. Требовалось получить доступ к телеграфу и посмотреть телеграммы, посланные Кацем. Мой друг наверняка отслеживал весь ход событий. И кто, кроме того, может посоветовать, как действовать. Так что поручик уже выдал доступную ему информацию, больше он вряд ли что знает. Срочно нужно в Петроград, но предварительно, конечно, следует заехать в штаб Особой армии. Он вроде бы дислоцирован в Луцке, с ее командармом я общался на совещании, так что узнаю этого генерала от кавалерии. Конечно, при отбытии с фронта в Петроград следовало бы заехать в штаб Юго-Западного фронта и пообщаться с его командующим Брусиловым. Но это крюк и потеря времени, так что к черту. Да и вообще я теперь монарх – что хочу, то и ворочу. И как монарх, я, бесцеремонно перебив прапорщика, описывающего героический бросок воинов его XXXIX армейского корпуса, заявил:

– Полно, поручик! Я не сомневаюсь, что в вашем корпусе служат героические воины. И они помогут отбиться от врагов не менее героическим воинам, взявшим Ковель. А сейчас мне действительно нужно добраться до штаба Особой армии. Как это быстрее сделать?

– Ваше величество, тут недалеко проходит железнодорожная ветка, на ней у ближайшей станции стоит бронепоезд, присланный за вами, – он за пару часов домчит до Луцка.

– Так что же мы стоим? Садитесь рядом с поручиком Хватовым в его автомобиль и показывайте, как проехать к этой вашей станции.

Поручик козырнул, и они вместе с Хватовым направились к командирскому автомобилю поручика. А я, повернувшись к превратившемуся в одно большое ухо Максиму, пошутил в духе XXI века:

– Ну что, студент, гордись, императора возишь!

И сам заржал, в смехе выплескивая всю горечь, которая накатила после таких новостей. Максим испуганно на меня посмотрел и как-то сжался. Пришлось приводить его в чувство матерным выражением, а затем, как обычно, скомандовать:

– Давай, Макс держись за «Шкодой» командира мехгруппы. Едем в тыл, но расслабляться ни тебе, ни бойцам спецгруппы нельзя. От германского генштаба можно ожидать чего угодно, и организации покушения на русского царя в первую очередь. Австро-Венгрия уже сдувается, и у Германии остается единственный шанс остаться на плаву, вывести из игры Россию. А легче всего это сделать, устранив императора. Слишком много в нашей стране разных интересов и без всеми признанного лидера, сначала передерется элита, а затем народ. Особенно сейчас, когда люди освоили убийство себе подобных, и лишить жизни человека это как выкурить понюшку табака. Жизнь человека в глазах миллионов солдат ничего не стоит.

Я так разошелся, что пока мы добирались до станции, устроил для водителя и одновременно командира спецгруппы целую политинформацию с элементами сведений, известных только людям из XXI века. Максим, конечно, об этом не догадывался, парень думал, что ему доверяют информацию, известную только генералам. Добирались до станции мы больше часа, и это на автомобилях, при этом буксовали не очень-то часто. Так что всадники Ингушского полка довольно сильно отстали. Но я не беспокоился, что они не сразу найдут станцию, проводниками у них были казаки, входившие в команду прапорщика. Оказывается, эта команда была сформирована командованием специально, чтобы отыскать Михаила Александровича и проводить его до бронепоезда, подготовленного для эвакуации императора из зоны боев. Предполагалось, что как только Особая армия пробьется к Ковелю, Михаила срочно перевезут на бронепоезде в Луцк, а затем в Петербург. Я, можно сказать, поломал эти планы. Во-первых, был не в Ковеле, а во главе мобильной группы, сам вышел в боевые порядки XXXIX армейского корпуса. А во-вторых, добравшись до присланного за мной бронепоезда, не поспешил срочно покинуть на нем зону боев, а задержавшись, развил бурную деятельность.

Я не собирался появляться в Петрограде, как бедный родственник, которому повезло, что он сорвал банк в рулетку. Если я собирался внушить уважение говорливым политиканам, то должен был появиться во главе своих нукеров. Которые, если надо, по щелчку императора язык отрежут особо говорливым господам. А всадники Ингушского конного полка для этой роли подходили идеально. Брутальные горцы в бурках и лохматых папахах, обвешанные оружием, имели страшную репутацию для столичных обывателей и депутатов Госдумы. Конечно, она была раздута прессой, но для моих целей это было даже хорошо. Не будет таких уж охов да ахов, если эти дикие горцы порежут пару сотен каких-то там социалистов, писак и пропагандистов, выступающих за смену режима. Списки опасных для будущего России людей Кац должен был уже составить. В каторги, да и вообще в судебную систему ни я, ни Кац не верили. Больше доверяли словам Сталина – нет человека, нет проблемы. Возможно, это не гуманно, не демократично и не по-божески, но жесткость, проявленная сейчас к самым энергичным и говорливым противникам режима, спасет миллионы жизней обычных людей.

Так что когда мы добрались до бронепоезда, я не сел в специально прицепленный к нему бронированный пассажирский вагон, а приказал занимавшему должность начальника станции капитану с перебинтованной рукой изыскать три эшелона, чтобы можно было перевезти конный полк и десять автомобилей. Если их нет на станции, то телеграфировать в Луцк, чтобы эшелоны как можно быстрее прислали. Да, к моей радости, на станции был телеграф. И я направил телеграмму в Житомир, военному коменданту станции, чтобы срочно переслали сюда все телеграммы, приходившие на мое имя, которые я не получал. Служба связи в штабе корпуса была отлажена хорошо, и я надеялся, что скоро смогу прочитать все неполученные телеграммы Каца. На этой же станции, еще со времени отступления от Ковеля, дислоцировался и штаб XXXIX армейского корпуса, и через полчаса, после того как отправил телеграмму в Житомир, я познакомился и с его командиром генерал-лейтенантом Вербицким. И этот генерал подтвердил факт того, что Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила Александровича. Но окончательно я понял, что придется действовать по плану № 3, когда этот генерал дал мне прочитать имевшуюся у него размноженную на гектографе копию этого отречения, подписанного в присутствии генерала Алексеева и представителей Думы – Гучкова и Шульгина. Текст этого отречения я прочитал несколько раз, и один абзац буквально врезался в мою память, вот он: «…Мы передаем наследие Наше Брату Нашему Великому Князю Михаилу Александровичу и благословляем Его на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату Нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу».

Хорошо, что я читал это отречение, сидя в кресле в кабинете у командира корпуса, а то точно бы не устоял на ногах. Когда рушатся твои мечты о спокойной беззаботной жизни, трудно оставаться бесстрастным. По крайней мере, у меня после прочтения этого приговора моей аристократической свободе закололо сердце, и я перестал чувствовать свои ноги. Только кружка горячего чая вернула жизнь и энергию в тело русского самодержца. Да, именно так я иронически стал себя называть.

Вот после этого я и позволил себе некоторые действия как истинный император. А именно начал повышать в звании некоторых своих, так сказать, приближенных. В первую очередь, конечно, Первухина. Во-первых, он был самым приближенным, во-вторых, недавно он мне дал изумительно вкусные пирожки. Это шутка, конечно, но монарх я или как, а значит, имею право на слабости. Но конечно, не в пирожках дело, а в том, что я не хотел отдалять от себя Диму – а в ближайшем кругу императора ефрейторам не место. Вот и пришлось продиктовать вызванному в кабинет Вербицкому несколько распоряжений нового императора. Конечно, я еще официально не принял на себя этот сан и коронацию в первопрестольной. Но указы и распоряжения диктовать начал, при этом подписывался как Михаил II. Со званиями не мелочился – присвоил своему денщику сразу чин поручика, Максиму – капитана, а Хватов стал полковником. И многих наградил Георгием 4-й степени. По совету Вербицкого в указе было написано – за геройские действия при взятии Ковеля. Какие фамилии помнил по предыдущим боям, тех писарь и вписал в этот указ. Конечно, достойных быть награжденными было гораздо больше, но фамилии всех я физически не мог помнить. Решил, что их будут награждать по принятой процедуре. В общем-то, вопрос о награждениях и присвоениях новых званий всплыл из-за Хватова, Максима и Первухина. Без ощущения, что где-то рядом находится Дима, а также Максим, я уже не мог, а вот Хватову я хотел поручить очень важное дело. А полковнику все это будет гораздо легче осуществить. Конечно, генералу будет еще легче, но до такого самодурства я еще не дошел. Генерал-майоров я присвоил командирам Ингушского и Кабардинского полков, так как было за что, и они подросли всего на одно звание. А Хватов всего два месяца назад был прапорщиком, затем, перепрыгнув несколько званий, стал поручиком, а теперь я присваивал ему звание полковника. И опять парень в своей карьере скакнул через несколько ступеней. Может быть, это неправильно и самодурство монарха, но я доверял Хватову и знал его обязательность и честность. А ему я собирался поручить сделать то, что не успел сам.

А именно направить несколько эшелонов с продовольствием в Петроград. А это я считал очень важным. Конечно, после того как монархия в России не самоликвидируется, история однозначно поменяет свой вектор. И революции вряд ли будут возможны, даже при сегодняшней полной деградации элит. Но все равно напряжение в обществе существовало, и вряд ли оно исчезнет после смены монарха. Значит, новый монарх должен хоть как-то задобрить народ. Слова, политические уступки, пропаганда в духе XXI века, фейковые партии и прочие изыски моего времени это, конечно, хорошо, но людям нужно дать нечто материальное. А раздача рабочим Петрограда и Москвы продуктовых наборов – это будет очень сильный ход нового царя. Продуктов в Ковеле много, наверняка хватит кормить рабочих обеих столиц месяца два, не меньше. И отобьет охоту у спекулянтов создавать дефицит товаров первой необходимости. А там, глядишь, и до организаторов сбоя работы транспорта и прочих фактов саботажа доберемся. А они есть даже сейчас, а в феврале 1917 года возрастут многократно. Так что нежданно-негаданно я оказался в очень непростой ситуации, утешало только одно, все-таки это лучше, чем оказаться в ссылке в Перми. Здесь можно хоть как-то побарахтаться, а там полный абзац и вслед за этим смерти многих миллионов моих соотечественников. Нет уж, как ни будет трудно, но барахтаться буду.

Так я думал, попивая чай в огромном купе бронированного вагона, прицепленного к бронепоезду. Все дела, которые наметил, с грехом пополам были сделаны. И самое главное, вслед за бронепоездом следовало три эшелона с силовой поддержкой. По всем доступным мне данным вскоре XXXIX армейский корпус Особой армии пробьется к Ковелю и соединится с частями 2-го кавалерийского корпуса Багратиона. Да, я своим распоряжением назначил Дмитрия Петровича Багратиона командиром корпуса вместо себя. Как только Особая армия соединится с корпусом Багратиона, в дело вступит полковник Хватов, и эшелоны с продовольствием начнут гнать в Петроград и Москву. Я был уверен, что бывший командир спецгруппы этого добьется. Ведь, кроме железного характера и хватки, он обладал высочайшими полномочиями. Времени, пока мы ожидали подхода эшелонов под загрузку Ингушского полка и автомобилей мехгруппы, было много, и я долго думал, в какой форме наделить полномочиями Хватова, чтобы он мог пробить все препоны, которые несомненно вырастут на пути эшелонов с продовольствием. Злонамеренных действий германского генштаба никто не отменял. И я вспомнил о такой форме, как мандат. Вот и написал Хватову такой мандат, где полковнику было разрешено без всякого суда и следствия расстреливать саботажников, мешающих или тормозящих движение эшелонов с продовольствием. А еще я сейчас жалел, что не оставил с Хватовым спецгруппу. Это была бы реальная помощь Хватову в столь многотрудном и ответственном деле. Но тогда пересилила забота о собственной безопасности, а сейчас было уже поздно. Да и привык я к Максиму, не хотел его отпускать даже для важного дела.

Не допив даже чашки чая, я опять достал пачку листов бумаги, на которых были наклеены телетайпные ленты с телеграммами, которые посылал Кац в мое отсутствие. Из них можно было понять, почему Николай II все же пошел на такой шаг, как отречение от престола. Телеграмма, которая пришла в тот же день, когда я с мехгруппой пробился в тыл австрийцев, была почти что истеричной. В ней мой друг сообщал, что все принятые меры оказались бесполезны и Распутина все-таки убили.

Хотя Кац знал, что я отправляюсь в рейд по тылам неприятеля и нахожусь далеко от телеграфа, но он как маньяк присылал телеграммы с призывом бросить все и срочно приезжать в Петроград. Там после убийства Распутина начало творится нечто подобное, что и в нашей истории. После смерти Распутина ухудшилось состояние цесаревича. Все-таки старец реально положительно воздействовал на здоровье наследника. Предупредил Кац и о подозрительном копошении в Думе. И опять призывал срочно приезжать в Петроград. В день, когда Николай II отрекся, Кац направил телеграмму – все катится в тартарары, ты обязан, чтобы не допустить самого страшного, действовать по плану № 3. Пойми, Михась, никто кроме тебя не сможет остановить этот Армагеддон. Так что мой друг думал так же, как и я, и это была единственная положительная эмоция, которую получил, прочитав телеграммы Каца. Да и стук колес навевал невеселые мысли. Было так грустно, что я не выдержал и достал бутылку шустовского коньяка. После третьей рюмки настроение повысилось. И я начал ассоциировать то, что будет, с тем, что было. А что? На фронт я ехал в вагоне, также прицепленном к бронепоезду. Первухин тоже сидел в купе-кухне, как и сейчас.

Спецгруппа находилась тоже в том же вагоне. Все было так же, как тогда, только звания у людей поменялись, да и наград стало намного больше. Никто не погиб, хотя дел наворотили много, так и в Петрограде таких дел наворочаем, что история точно станет более милостива к России. С этой мыслью я решительно отодвинул бутылку и начал доставать из пухлого портфеля документы. Нужно было работать, а не коньяк пить. До приезда в Петроград требовалось вникнуть в огромное количество документов. И в конце концов определиться с тем, кто же будет главнокомандующим Русской армии.

Конец второй книги

Император

Глава 1

Император!.. Неужели я стал императором, царём, мать твою! Всё это никак не укладывалось в мозгах. Ну ладно, пусть я попаданец, человек из двадцать первого века, но не монарх же, не помазанник Божий, и вообще демократ и против любого диктата. Вот же ситуация! Загнала в такой угол, что сделать ничего нельзя – только принимать корону и становиться монархом! Простой технарь из НИИ мозга становится самодержцем России, это нонсенс – идиотизм какой-то. А всё Кац с его непомерными научными амбициями виноват. Правда, я сам хорош – согласился поучаствовать в, казалось бы, безобидном эксперименте своего друга и в итоге оказался в теле брата Николая Второго, Михаила Александровича, в 1916 году. Сначала я балдел, оказавшись в теле брата императора. Ещё бы – из мальчика на побегушках оказаться в теле аристократа, у которого куча прислуги, к тому же генерал-лейтенанта. Да я мог есть чёрную икру ложками, а запивать её выдержанным французским коньяком. Вот только знание истории, вложенное в меня учёбой в школе двадцать первого века, мешало насладиться своим положением. Ещё бы, я знал, что в России скоро произойдут революции, и после Октябрьской великого князя Михаила Александровича шлёпнут в Перми. Как тут радоваться жизни и тому, что ты стал «голубой кровью», если знаешь, что это очень ненадолго. Ведь мне было из истории известно, что через год Михаила Александровича сошлют в Пермь. А там местные чекисты по-тихому шлёпнут великого князя и его секретаря Джонсона. А именно меня и Каца. Да, мой друг, заваривший всю эту кашу, спасающийся от начавшей меняться истории, тоже кинулся в этот водоворот. Меня он внедрил в тело Михаила Александровича в силу случайных обстоятельств, а сам нырнул в разум Джонсона, полностью осознавая, что он делает. Выхода у парня не было – история после моего исчезновения из хронографа начала меняться.

Да, сначала было чудно и непривычно. Ещё бы – стать таким значительным человеком, как брат самого императора, это было для обычного человека ударом по психике. Ну а потом, как ни странно, мне эта ситуация понравилась. И немалую роль в этом сыграла жена Михаила Александровича – Наталья. Большой искусницей в любовных утехах оказалась эта проказница. Теперь я понимал великого князя, который нарушил правила семьи Романовых – брат императора не имел права венчаться с девушкой не королевских кровей. А Михаил это сделал – бесшабашный был человек, настоящий гвардеец Кирасирского полка. В 1907 году у флигель-адъютанта, штабс-ротмистра, командира лейб-эскадрона, случился роман с женой его подчиненного, поручика Вульферта – Натальей. Роман был бурный, а в 1910 году у них родился сын Георгий. Михаил был благородный человек, верный своим обещаниям, и он тайно вступил с Натальей в морганатический брак в Вене в 1912 году, обвенчавшись в сербской православной церкви Св. Саввы. Этим он нарушил все устои семьи Романовых и попал в опалу. Михаил был уволен со всех должностей и постов, ему было запрещено возвращаться в Россию, и он жил с женой в Европе. Даже имения великого князя находились под секвестром. Одним словом, наказали великого князя за венчание с простолюдинкой Натальей Сергеевной (урождённой Шереметьевской) по полной программе. Но когда грянула война, Михаил забыл про обиду и, верный долгу перед родиной, написал письмо своему брату Николаю Второму с просьбой зачислить его в действующую армию, чтобы он встал на защиту родины. Николай Второй пошёл ему навстречу, но назначил Михаила командиром самой проблемной в русской армии Туземной кавалерийской дивизии. В дальнейшем в ходе войны за нрав её всадников прозванной в народе «дикой». Вот так блестящий гвардейский офицер и генерал оказался в России в самой гуще Первой мировой войны. Несмотря на всю тяжесть этой войны, на бесконечные бои и отступление 1915 года, он не сбежал обратно в Англию, а продолжал нести тяжёлую ношу русского офицера. Дрался с неприятелем храбро и заслужил за бои в Карпатах орден Святого Георгия 4-й степени. То есть стал георгиевским кавалером, а это многое значило в глазах фронтовиков. И не только для них, на императора Николая Второго это тоже подействовало, и он назначил Михаила Александровича командиром 2-го кавалерийского корпуса.

Непрерывные бои, недосып, питание чёрт знает чем негативно подействовали на здоровье великого князя – у него начала развиваться язва желудка. Да у любого бы человека от такой жизни начались сбои в организме. А тем более у аристократа, привыкшего к хорошей кухне. Когда приступы язвы стали уже нестерпимы, а бои после самой острой фазы, «Брусиловского прорыва», в котором корпус под командованием Михаила активно участвовал, несколько стихли, великий князь направился на лечение в Петроград, к лучшим докторам империи. Вот там, в загородной резиденции царской семьи в Гатчине, и произошёл перенос моей сущности в тело великого князя. Виновник этого события, мой друг м. н. с. Института мозга Кац (Кацман), тоже оказался в этом времени. Его сущность вселилась в тело секретаря великого князя – Джонсона. Но если я попал в тело Михаила Александровича случайно – в ходе неправильно пошедшего эксперимента, затеянного моим другом, то сам Кац целенаправленно вселил в тело Джонсона свою сущность. Испугался парень, когда моё тело куда-то испарилось из хронографа, а из ниоткуда рядом со зданием Института мозга возникли громадные небоскрёбы. Мой друг начал догадываться, что произошло, когда у него самого исчезла часть руки. Кац понял, что история, а значит, его родная реальность изменилась, он сам не родился из-за того, что родители, скорее всего, не встретились. Да и вообще, вполне вероятно, из-за смены истории они могли и сами не родиться. После того как мой друг появился в теле Джонсона и рассказал мне о своих выводах, я, естественно, испытал сильнейший шок, потом отчаянье, а затем жажда жизни всё-таки взяла верх. И мы с Кацем начали думать, как бы исхитриться обмануть историю и не допустить, чтобы наши сосуды жизни, а именно тела великого князя и его секретаря Джонсона, закончили свои дни так же, как в нашей бывшей реальности – с простреленными черепами, закопанными на пустыре недалеко от Перми. Вот выполняя эти планы, после череды событий и колоссальных усилий как моих, так и со стороны Каца, я и оказался в этом бронированном вагоне в качестве самодержца Российской империи. Не хотел этого, всё делал, чтобы Николай Второй остался на троне, но не смог: история вещь неповоротливая и упрямая, её с кондачка и на ура не повернёшь. Вот и пришлось, чтобы история не пошла той же дорогой, что и в моей реальности, подставиться и взвалить на свои плечи тяжеленный груз ответственности – стать монархом Российской империи.

Груз ответственности придавил меня основательно – всю дорогу до Петрограда я судорожно рылся в захваченных из штаба Особой армии документах, пытаясь понять, что же мне теперь делать. Ещё раз перечитал компромат на элиту Российской империи, переданный Кацу, а значит, мне бундовцами. Аналитическая служба этой еврейской организации провела гигантскую работу, не хуже Моссада двадцать первого века, но подсказки я так и не нашёл. Наоборот, пришёл в полное уныние – не нашёл ни одного человека из всей элиты Российской империи, которому можно было доверять. Сплошная гниль и разложение. Каждый плёл свои узоры в политике, наверное, эти люди думали жить вечно, и как будто их представление о развитии страны было единственно верным. А я-то знал, что это не так. Что через пару лет эти политиканы окажутся сметены народным гневом. И все их благие намерения, у кого они, конечно, были, не более чем пшик перед расстрельным взводом пролетарского трибунала. Безумно было жалко народ, идущий на заклание под предводительством этой практически выродившейся и сгнившей элиты. Нужно было сделать нечто такое, чтобы растрясти это гнилое дерево Российской империи. Но не так, как это было сделано большевиками, а аккуратно, чтобы не повредить корневую систему империи. Море крови, выпущенной из народа после Октябрьской революции, первоначально дало обновление элиты и вдохнуло жизнь в трухлявую основу империи, и это дало возможность выиграть ВОВ, но затем без подпитки от корневой системы, которую основательно повредили свалившиеся на Россию невзгоды, страна в моей реальности снова попала в полосу стагнации. Вот и нужно было продумать свои шаги, чтобы не попасть в поток истории, повторяющий прежнее течение реки времени. Умом я всё это понимал, но, как собака Павлова, мог только гавкать на подсунутые историей реалии.

А как, спрашивается, можно коренным образом изменить историю, если для этого практически ничего нет? Ни знаний, ни кадров, ни ресурсов, одно только желание. Нет, вру, было знание, принесенное из моей бывшей реальности – туда не ходи, будет больно. Но этот ресурс я уже использовал – принял скипетр, не позволив развалиться монархическому режиму в России. По крайней мере, избавил себя и Каца от ссылки в Пермь. Но вот что делать дальше, я не знал. Ведь положение в стране так и оставалось катастрофическим – война продолжалась, солдатские бунты готовы были начаться от малейшей неудачи на фронте или демонстрации рабочих в тылу. А рабочих продолжали подзуживать всё та же элита и германские агенты влияния. И чёрт ногу сломит, вычисляя, кто там иностранный агент, а кто искренне желает, чтобы родина, наконец, начала процветать. Многие думают, что именно самодержавие тянет Россию на дно зловонного болота. А скинув цепи самодержавия, она как сокол устремится ввысь к солнцу, к демократии. Но я-то знал, что этими благими намерениями выстлана дорога в ад.

Вот я и сидел, продумывая, как бы исхитриться и не попасть в выбитую историей колею. Но как ни напрягался, никаких новых путей для развития страны не видел. От войны никуда не деться, а она, как гигантская гиря, тянула страну на дно. Попытаться заключить сепаратный мир? Но это плохой выход. В истории, которую я знал, коммунисты по существу заключили такой мир с Германией, а в итоге страна получила кровавый кошмар – гражданскую войну и обструкцию союзников. Когда они делили репарации, мы с азартом убивали друг друга. Нет, такой хоккей нам не нужен. Остаётся, истекая кровью и соплями, нести тяжеленную ношу войны до конца. Слава богу, осталось продержаться не так долго. Если исходить из истории, которую я помнил, Первая мировая война закончится в 1918 году. Осталось достойно продержаться ещё 1917 год, и можно будет перевести дух. 1916 год, можно сказать, уже продержались. Австрийцы после потери Ковеля теперь вряд ли будут дёргаться, Германия, конечно, может ещё попытаться провести какую-нибудь наступательную операцию, но не раньше весны следующего года. Во-первых, потому что получила по мозгам на Юго-Западном фронте, да и союзники в битве на реке Сомме сильно прищемили хвост тевтонам. Теперь немцы категорически не могут ослабить свои силы на Западном фронте, и даже в том случае, если армия Австро-Венгрии начнёт разваливаться. Как я узнал в штабе Особой армии, по предварительным данным, потери германской армии в ходе этой битвы составили более четырехсот тысяч человек. Пускай союзники потеряли и больше, но и людской потенциал у них выше. К тому же в войну скоро вступит и Америка – вот разберётся с Мексикой и влезет в европейскую войну. По крайней мере в моей реальности так оно и было. А ещё на моё имя в штаб Особой армии пришла шифрограмма от начальника Генштаба генерала Алексеева, который сейчас исполнял обязанности главнокомандующего. Так вот, кроме краткого доклада о положении на фронтах, он сообщил, что французами готовится наступление между Мезом и Вевре Плейн. И что крайний срок его начала – декабрь. Германская агентурная разведка работает хорошо, и если это доведено до наших генералов, то германский Генштаб наверняка тоже обладает этими сведениями. Исходя из этой мысли, можно сделать вывод, что до лета Германия не в состоянии будет перебросить свои войска с Западного фронта на наш. Тем более боеспособные дивизии. А их у немцев не так уж и много. Те, которые они умудрились направить на помощь Австро-Венгрии, мы здорово потрепали, и они потеряли свою боеспособность.

Да, вот именно так, моя безумная затея с захватом Ковеля не просто удалась, а буквально вдохнула жизнь в начинающийся разваливаться Юго-Западный фронт. Германцы подтянули свежие дивизии и организовали очень грамотные атаки на две наши армии – 8-ю генерала Каледина и 11-ю генерала Сахарова. Под их ударами эти армии начали разваливаться – русские солдаты не желали воевать, и при сильном нажиме противника некоторые части даже бросали свои позиции и бежали в тыл. Хорошо, рядом с армией Каледина была дислоцирована сформированная из гвардейских частей Особая армия, она была ещё не особо затронута тленом разложения. Вот её корпуса и встали на пути германских дивизий. А 11-й армии было некому помочь, и она дрогнула. Если бы в это время 2-й кавалерийский корпус под моим командованием не совершал рейд в тылу противника и не затеял операцию по взятию важнейшего стратегического пункта – города Ковеля, то операция германской армии оказалась бы успешной. Русская армия оказалась бы разбитой, и ей не помог бы стратегический гений Брусилова. В тот момент казалось, что ничто не могло мотивировать солдат держать оборону. Хорошо с ними поработали революционеры-пропагандисты и не только они – сама власть вела себя безобразно, тут и пропагандировать против неё особо было не нужно. Защищать страну с такой властью большинство солдат не хотело. Но тут случилось чудо – город Ковель, на подступах к которому полегли многие тысячи солдат, был взят 2-м кавалерийским корпусом. Солдаты воодушевились, а когда узнали, что взятием Ковеля командовал брат императора, вера в верховную власть укрепилась. Тем более полковые священники объясняли, что это чудо есть промысел Божий. Как только Николай Второй отдал корону Михаилу, Господь помог тому разбить супостата, показывая – вот кто истинный помазанник Божий. И не повиноваться ему есть большой грех, и допустившему это преступление гореть в геенне огненной. Одним словом, после взятия Ковеля многое в психологии русского солдата изменилось. И когда новость о взятии Ковеля стала известна в войсках, солдат как будто подменили. Они уже не паниковали при германских атаках и стойко сносили все тяготы войны. Даже жёсткий артиллерийский огонь неприятеля не вносил в души сумятицу, а заставлял думать о подвиге великого князя, когда он лично повёл полки на штурм укреплений Ковеля. В первый штурм укреплений Ковеля сложили головы многие тысячи простых солдат. Даже корпуса гвардейцев из Особой армии не смогли взять эти твердыни, напичканные пулемётами и пушками, а всего лишь две дивизии под предводительством Михаила разбили неприятеля в пух и прах.

Именно такие слухи ходили среди солдат Юго-Западного фронта. Я за время, которое провёл в Луцке, даже систематизировал их по принципу «совершенно невероятные, связанные с божественной сущностью Михаила» и «слухи более-менее реалистичные». Вот те, которые реалистичные, соответствующие моим представлениям о причинах возрождения боевого духа армии, и остались в памяти. А времени собрать слухи, ходившие среди солдат, и систематизировать их у меня было. Шесть дней я находился в Луцке. И хотя на сердце скребли кошки и хотелось как можно скорее оказаться в Петрограде, уехать, не дождавшись результата операции Особой армии по прорыву к Ковелю и нормализации положения в полосе 11-й армии, я не мог. Хотя 39-й армейский корпус Особой армии пробился к Ковелю и соединился с частями 2-го кавалерийского корпуса Багратиона на следующий день, после того как новый император добрался до Луцка, но я всё равно не тронулся с места.

Чувствовал, что нельзя сейчас покидать фронт. Именно здесь и сейчас решалась задача, которую мы с Кацем поставили перед собой – по недопущению сползания России в выгребную яму истории. Конечно, я мог ошибаться, и эта задача решалась в столице, где требовалось успокоить рабочих и какими-нибудь политическими уступками умиротворить депутатов Госдумы. Но я посчитал, что задачи умиротворения пойдут гораздо легче, если обстановка на фронте хотя бы нормализуется. А если будут явные победы, то и умиротворять никого не придётся. К тому же когда прибыл в Луцк, то получил телеграмму от Каца, в которой уже не сквозило паническое настроение, что всё пропало, срочно приезжай в Петроград. Конечно, может быть, это я его успокоил телеграммой, которую направил своему другу после того, как попал в расположение 39-го армейского корпуса. А скорее всего, обстановка в столице не настолько уж критическая. Хотя Кац и призывал меня как можно быстрее приезжать в Петроград, но сообщал он прежде всего о нехватке финансов на наши проекты. Это меня и успокоило – если парень начал свои вечные жалобы на нехватку денег, значит, не всё так плохо и дела худо-бедно, но идут. Сообщил Кац и о растерянности, которая наблюдается сейчас в Петрограде, как в среде чиновников, так и среди простого населения. Никто не знает, что делать, даже горлопаны политиканы и те примолкли. Гавкать на Михаила – боевого генерала, взявшего Ковель, как-то не с руки. Тем более ещё свежи воспоминания о кулачном бое великого князя с человеком-горой, спасение санитарного поезда и действиях во время мятежа латышских стрелков. Рабочие надеются на щедрость нового императора. Ведь рассказы о том, как Михаил одаривал золотыми империалами юнкеров, сейчас очень популярны в народе. А интеллигенция надеется на то, что новый царь установит правовые нормы, как в Европе, не зря же он жил и имеет замок в Англии. Его европейский менталитет проявился и в том, что Михаил после бунта латышских стрелков на станции Лазаревская не перестрелял мятежников, как настоящий сатрап, а организовал по процедуре, принятой в Англии, цивилизованный, демократический суд. И не его вина, что этот суд приговорил мятежников к расстрелу. Демократия, особенно во время войны, обязана уметь защищаться. Так что народ довольно благожелательно был настроен к новому царю, и никаких эксцессов против монархии пока не наблюдалось.

Вот я и посчитал, что нужно сделать паузу и появиться перед столичной публикой уже зная, как обстоят дела на Юго-Западном фронте. Если не удастся стабилизировать фронт и войска будут вынуждены отойти, то это негативная ситуация, и Михаилу придётся действовать по сценарию предреволюционного положения в стране. Мы долго с Кацем разрабатывали такой сценарий, и, в общем-то, львиная доля нашей деятельности была подготовкой к развитию ситуации по негативному сюжету. А он предусматривал, кроме раздачи продовольствия рабочим, силовые действия. Именно для этого присланная мной ещё из Житомира группа полковника Попова с участием Каца составляла списки самых опасных и энергичных противников самодержавия. После моего приезда в Петроград должна была начаться большая чистка. Для этого и вёз туда Ингушский конный полк и бойцов мехгруппы. А вот если 11-я армия генерала Сахарова сможет остановить германцев, то вся ситуация на Юго-Западном фронте менялась. А учитывая то, что Ковель был взят, то немцы попадали в очень неприятную ситуацию – снабжение нарушено, подкреплений ждать бесполезно, австрийская армия дезорганизована и потеряла боеспособность. У германцев остаётся единственный выход из такой ситуации – бросить тяжёлое вооружение и по грязи пробиваться на спасительный запад. Явная победа русского оружия. И главным героем, несомненно, станет генерал, корпус которого взял Ковель, а то, что он стал императором, народ будет однозначно считать Божьей волей. А главное, при развитии ситуации по такому сценарию любая пропаганда против монархии будет бесполезной, по крайней мере несколько месяцев. На таком фоне никакие революции в России в 1917 году не произойдут. А там и война закончится победой союзников. Репарации, а главное, освобождение святынь Царьграда от владычества Турции окончательно забьют гвоздь в крышку гроба плана насильственного смещения императора. Договорённость с союзниками о присоединении к России Константинополя и проливов имеется. И получается, что миссия, которую мы с Кацем взяли на себя, будет полностью выполнена. И нам уже не будет грозить ссылка в Пермь – можно будет наслаждаться жизнью. Мне, конечно, под таким грузом ответственности вряд ли надолго удастся расслабиться, а вот мой друг вполне может насладиться жизнью в двадцатом веке.

И главное, эти мечты вполне реальные. Все источники говорили, что паника и дезорганизация частей 11-й армии сошла на нет. Солдаты встали в жёсткую оборону. И даже без подхода свежих частей, первоначально предназначенных для переброски на Румынский фронт, остановили германцев. А местами даже начали контратаковать неприятеля. Об этом мне доложил сам Брусилов, спешно прибывший на встречу со мной в Луцк. Да вот именно, сам командующий Юго-Западного фронтом теперь докладывает мне о положении дел в вверенных ему армиях. И о моём бывшем корпусе он доложил. Полковник Хватов развил такую бурную деятельность, что его снабженческие операции попали даже в доклад командующего фронтом. Конечно, это может быть и потому, что бывший командир спецгруппы не ограничивался только ресурсами, которые имелись в Ковеле. Пользуясь мандатом, который я подписал, он уже начал прессовать снабженцев не только 8-й и Особой армий, но его эмиссары уже добрались до штаба фронта. И везде они требовали железнодорожные вагоны и охрану для важных грузов, отправляемых в Петроград по распоряжению самого Михаила Второго. Информацию об обстановке в полосе армии Сахарова я получил не только от Брусилова, но и от своих людей, направленных в расположение 11-й армии сразу после прочтения в штабе 39-го армейского корпуса манифеста об отречении Николая Второго. Время до подхода эшелонов из Луцка было, и я смог, основываясь на рекомендациях Хватова, отобрать людей из состава мехгруппы для сбора сведений о положении дел в полосе 11-й армии. Очень меня этот вопрос волновал. Конечно, отобранные бойцы были далеко не разведчики и не тайные агенты, но люди они были коммуникабельные и проверенные предыдущими боями мехгруппы. А значит, как заявил полковник Хватов:

– Названные мной бойцы выполнят поставленный приказ и обязательно доложат о любых, ставших им известными фактах. А прапорщик Тиборг, кроме того что хорошо разбирается в автомобилях, знает и немецкий язык. Так что если ваше величество назначит его командиром этой группы, сможет и допросить пленных. Как австрийцев, так и германцев. Хотя прапорщик и сам немец, но он православный и является истинным патриотом России. Что не раз доказывал в боях с германцами.

Что же, других людей у меня не было. Я согласился с новоиспечённым полковником и направил отобранных бойцов с весьма специфическим заданием в расположение 11-й армии. И потом, когда находился в Луцке, просматривая телеграммы, а иногда и радиограммы, поступающие от этой группы, ни разу не пожалел, что направил именно этих людей с весьма специфическим заданием. Ежедневно на имя Михаила стала поступать независимая от фронтового начальства информация о настроениях солдат и реальном положении дел в 11-й армии. И не только короткие телеграммы, но и довольно объёмные шифрованные радиограммы. Ведь эта группа моих информаторов имела даже искровую радиостанцию. Одним словом, сформирована по образу тревожных групп, которые были созданы перед рейдом по тылам австрийцев. Кстати, прапорщик Тиборг был командиром одной из этих групп. Когда я вспомнил об этом, то подумал: заслуженный офицер, а значит, не долго ему ходить прапорщиком. Когда миссия этой тревожной группы будет завершена, присвою ему поручика. Надёжных, не развращённых близостью к власти людей катастрофически не хватает, а нужно весьма основательно прочистить весь гнилой бомонд империи. Если этот Тиборг хорошо себя проявит как информатор императора, то, пожалуй, зачислю его в команду полковника Попова. Николай Павлович, как сообщает Кац, разошёлся в Петрограде не на шутку. Его агенты, непонятно каким образом, влезли во многие значимые общественные организации. Только нехватка людей не дала возможности накрыть всю столицу паутиной агентуры полковника. Сейчас, как написал Кац, уже никакая революция невозможна. Любые серьёзные выступления на корню будут задушены людьми Николая Павловича.

Мысль о проделанной работе полковником подстегнула размышление о собственном непрофессионализме. Вон, люди, не имея практически никаких ресурсов, за короткое время сделали работу, с которой мы с Кацем возились столько времени. Слава богу, что я хотя бы разглядел талант полковника Попова ликвидировать вспышки недовольства и агрессивного поведения подчинённых. Это надо же, служба полковника Попова сделала из Туземной дивизии не скопище диких абреков, а отличную кавалерийскую дивизию. В настоящее время о диких нравах её джигитов напоминает только ярость, которая охватывает всадников во время боя. Михаила в его бытность командиром Туземной дивизии коробила традиция отрезать головы офицерам поверженных врагов. Мне, насмотревшемуся в двадцать первом веке кровавых фильмов, на это было наплевать. Даже радовало то, что у Туземной кавалерийской дивизии была репутация дикой и необузданной. Противника начинал охватывать ужас, когда они узнавали, что на их участок фронта прибыла «дикая» дивизия. Из-за этой репутации, которая достигла и Петрограда, я и тащу с собой с фронта в столицу Ингушский полк. Может быть, зря, когда в дело вступил такой специалист, как Николай Павлович. Он-то сделает всё тихо, как говорится, без шума и пыли, а джигиты, эти неуёмные дети гор, зальют столицу кровью. В голове зазвучала мысль: эх, знать бы прикуп, жил бы в Сочи. Кто знает, как всё выйдет? Может быть, именно джигиты вытащат неумех-попаданцев из этой непонятной ситуации. В которой мне всё ещё неясно, как действовать. История сделала кульбит, и Россия пошла по не ведомому мне пути. Будучи великим князем, я худо-бедно, но всё-таки знал вектор исторического развития моей родины. А став императором, был в полной прострации от ощущения нереальности происходящего и незнания, что же теперь мне делать.

Поклевав себя за растерянность и признав, что первое лицо государства не имеет права на такие слабости, я нажал кнопку звонка, вызывая в этот бронированный кабинет Первухина. Вот у кого не было и капли растерянности, несмотря на то что его судьба полностью изменилась. Теперь он стал не Димка «сукин сын», а их благородие господин поручик. Поручиком-то он стал, но вид его мало изменился. Даже стал ещё нелепее. К тельняшке, громадным синим галифе и сапогам со скрипом добавились погоны поручика. Дима их просто пришил на чёрную кожаную лётную куртку. К ней же был пришпилен Георгиевский крест. Особую пикантность этому наряду порученца императора придавала болтающаяся громадная деревянная кобура маузера. Сам Дима очень трепетно относился к своему наряду. Считал, что как только он начал носить тельняшку, кожаную куртку и галифе, то жизнь простого деревенского парня пошла резко в гору. Я не возражал против изысков новоявленного модника, и на это было две причины. Одна – сугубо меркантильная: своим петушиным видом Первухин приковывал всё внимание окружающих людей, включая и террористов, а я в этот момент мог оградить себя от многих опасностей. Вторая причина была связана со всё ещё присутствующей во мне неуверенностью. Всё-таки я человек из другого времени, а вдруг в этом времени такие наряды в пределах допустимого? Вон, Хватов только улыбался, глядя на наряды Первухина. Да и у самого великого князя в его особняке в Петрограде в гардеробе висели такие наряды, что я, осматривая их, всё удивлялся, как может серьёзный человек надеть такой петушиный наряд. То ли дело полевая форма цвета хаки – пускай и неудобная для человека двадцать первого века, но зато выглядевшая солидно и как-то привычнее для меня.

Хмыкнув над Первухиным, который даже в хорошо протопленном вагоне оставался в кожаной куртке, я потребовал чаю с давешними пирожками. Я был уверен, что в Луцке Дима ими запасся – знал парень, чем порадовать своего босса. И действительно, через несколько минут дверь, как это бывает в обычных поездах, сдвинулась, и в мой теперешний кабинет вступила целая процессия из трёх усатых мужиков. Первым важно вышагивал Первухин, неся на вытянутых руках кастрюлю, замотанную полотенцем, затем шёл боец спецгруппы, теперь уже прапорщик Угрюмов с самоваром, а замыкал процессию пулемётчик спецгруппы, пару дней назад бывший ефрейтором, а теперь подпрапорщик – Лукин. Он нёс большой поднос, заставленный вазочками с вареньем и большой фарфоровой кружкой. Я в очередной раз хмыкнул и подумал: во как происходит чаепитие императора всея Руси. Даже подносы офицеры таскают. А со званием ниже унтер-офицера скоро будут доверять только задницу императору подтирать. Ладно, сам виноват, что позволяешь «рыжей бестии» так измываться над боевыми ребятами. Георгиевскими кавалерами, между прочим. Как Димыч получил поручика, так важный стал, всё норовит другими командовать. Но все эти мысли о зарвавшемся Первухине не помешали мне благосклонно кивнуть «рыжей бестии» и указать на малый стол, который нужно было освободить для предстоящего чаепития. Этот ритуал, скорее всего, был завершающим в этом путешествии из Луцка в Петроград. Как доложил Максим, часа через три мы должны были прибыть в столицу. Вот и требовалось привести мысли в порядок и поставить точку в сумбурных метаниях своего во всём сомневающегося рассудка. В конце концов, я победитель и место императора занял законно, по всем канонам престолонаследия.

Глава 2

Всё время, пока пил чай, вспоминал слова барона Штакельберга. Барон специально прибыл из Могилёва для встречи со мной. Он состоял при ставке и был главным церемониймейстером. Именно Рудольфу Александровичу Николаем Вторым было поручено провести процедуру законного восхождения на трон императора Михаила Второго. А там было всё непросто. Из почти трёхчасового разговора мне запомнились следующие слова барона:

– Следует отметить, что отречение царя как юридическая процедура не прописано в законах Российской империи. Тем не менее император самодержец, как источник власти в России, своим решением может изменить законы Российской империи или сделать из них исключение, в том числе и в вопросе сложения с себя полномочий, передачи власти или определения порядка престолонаследия. То, что один государь-император установил, другой может изменить. Император Петр Первый установил в 1722 году Закон о престолонаследии, отменивший установление великого князя Димитрия Донского о передаче престола старшему сыну, и определил, что наследника назначает правящий император.

А ещё Штакельберг меня озадачил, сказав:

– Передав престол брату, великому князю Михаилу, император Николай Второй сделал исключение из законов Российской империи, но не отменял их. В соответствии с этими законами, сын великого князя Михаила Георгий, рожденный вне брака, не может наследовать отцу, поэтому наследником по-прежнему должен оставаться цесаревич Алексей.

Водопадом слов и юридической казуистикой Рудольф Александрович совсем меня запутал, но я всё равно нашёл логическую неувязку и спросил церемониймейстера:

– Но как я прочитал в манифесте, Николай Второй отрёкся не только за себя, но и за цесаревича Алексея?

На что тут же последовал ответ:

– Ваше право, после того как вступите в права императора, выпустить свой манифест, где наследником провозгласите своего сына Георгия. То, что на момент его рождения вы ещё не были в браке, усложняет дело, но не более того. Всё-таки вы с графиней Брасовой венчались по православным канонам, и в конечном счёте семья Романовых признала этот брак и то, что Георгий ваш сын.

Ну что тут скажешь, без литра шустовского коньяка в этой казуистике не разберёшься. Вот я и не стал углубляться в вопросы престолонаследия. А стал выпытывать у барона, что же делать мне, чтобы соблюсти все правила восхождения на престол. И лекция по казуистическим коридорам престолонаследия продолжилась, барон заявил:

– Документ, свидетельствующий о сложении государем своих полномочий и передаче их наследнику престола, должен называться манифестом и обладать всеми необходимыми в этой ситуации реквизитами. По законам Российской империи, любой манифест императора вступает в силу только тогда, когда был оглашен и утвержден в Сенате и опубликован по поручению императора в правительственной газете. Только после публикации манифеста императора о передаче власти одновременно с публикацией манифеста нового государя о вступлении на престол, оба документа обретают силу.

Из этой лекции я понял, что мне, чтобы обрести легитимность, ещё нужно выпустить манифест и утвердить его в Сенате. Только после этого я становлюсь настоящим императором и могу именовать себя Михаилом Вторым. Так что получается, что я неправомерно подписывал документы под именем Михаила Второго. В частности, приказы командующим армиям, наградные листы и повышал в званиях своих соратников. Но почему-то весьма высокопоставленные генералы, вроде Брусилова или там Безобразова, без разговоров брали эти приказы для исполнения. А обычные офицеры делали всё возможное, чтобы наилучшим образом исполнить волю нового императора. Ни у одного генерала или офицера не возникало даже мысли, что царь не настоящий, что чтобы стать настоящим владыкой, ему нужно ещё утвердить какой-то там манифест в Сенате. Традиционную коронацию в Первопрестольной, люди считали, провести нужно, но только тогда, когда обстановка на фронте нормализуется. А сейчас, после отречения Николая Второго за себя и цесаревича и согласия брата его Михаила принять скипетр, все считали, что Михаил – истинный помазанник Божий и легитимный император. И никто даже и не думал об утверждении этого решения Сенатом, опубликовании манифеста о смене монарха в прессе и прочей чуши. Народ считал смену монархов Божьей волей, и не дело смертных влезать в промысел Господа нашего. Ну, а я, как законопослушный человек из двадцать первого века, посчитал, что регламент нарушать нельзя и нужно действовать, как считает правильным главный церемониймейстер. Вот ему я и поручил проведение всей работы по легитимной передаче скипетра из рук Николая Второго в мои.

Рудольф Александрович, как и многие другие генералы и чиновники, которые как навозные мухи слетелись в Луцк, чтобы засвидетельствовать Михаилу своё почтение, ехали в первом поезде моей, так сказать, железнодорожной кавалькады. Следом двигались три эшелона, загруженные продуктами. Которые всё-таки умудрился направить из Ковеля полковник Хватов. Затем шли эшелоны, перевозившие мою силовую поддержку – Ингушский конный полк, автомобили и десантников мехгруппы и пехотный полк бывших гвардейцев, который я взял в Особой армии. Этим, конечно, уменьшил небольшие резервы Особой армии, но посчитал в сложившейся ситуации это оправданным. После потери Ковеля и отбитых атак германских дивизий противник будет ещё долго зализывать свои раны. А для Австро-Венгерской империи эти раны, может быть, и смертельные.

Так что я не зря провёл все эти дни в Луцке. И теперь ехал в столицу подготовленный к любому развитию ситуации. Больше всего грели душу три эшелона, под завязку загруженные продовольствием. Это был главный аргумент, чтобы сбить социальное напряжение уставшего от войны народа. Нет, конечно, сладкие речи и пропаганда в пользу монархии должны присутствовать, но материальное подтверждение того, что царь заботится о своём народе, будет очень кстати. Все продукты я собирался безвозмездно раздать населению Петрограда. Правда, боялся, что во время раздачи продуктовых наборов может повториться трагедия Ходынского поля. Это когда в Москве после коронации начали бесплатно раздавать памятные кружки, так этот процесс был организован настолько безобразно, что в давке за копеечными кружками погибло и было покалечено очень много людей. Поговаривали о нескольких сотнях трупов. Очень нехороший был знак начала царствования Николая Второго. Я такого начала царствования Михаила допустить не мог. Ради этого даже отложил на сутки отъезд императора в столицу. Нужно было отпечатать открытку с обращением Михаила Второго и с отрывными талонами на получение продуктов, а также обучить бывших гвардейцев сдерживать толпу, рвущуюся, чтобы получить вожделенную открытку. По моему рисунку в железнодорожных мастерских изготовили и несколько десятков металлических волнорезов, чтобы сдерживать и направлять толпу к месту, где гвардейцы будут выдавать любому обратившемуся открытку с отрывными талонами. Сами талоны будут отовариваться в продуктовых лавках на окраинах города. Отоваривать их будут в течение трёх дней, и не персонал продуктовых лавок, а всё те же гвардейцы. Продукты туда будут завозиться автомобилями мехгруппы. Какие лавки будут участвовать в этой акции, должен был определить Кац. Я ему отправил по этому поводу телеграмму. Отпечатано было сто тысяч открыток. Их количество было определено очень просто: из расчёта полпуда продуктов на открытку. Именно столько по весу продуктов было загружено в вагоны.

Конечно, для такого громадного города, как Петроград, сто тысяч продуктовых наборов было чертовски мало. Тем более, и это почти наверняка, продукты в большинстве своём попадут не на столы обездоленных людей, а их хапнут самые энергичные и наглые жители столицы. Как это часто бывает в людском водовороте, самые ушлые и наглые успеют перекрутиться и получить не одну открытку, а несколько. Так что можно ожидать на продуктовом рынке у барыг продукты, привезённые из Ковеля, которые жители Петрограда должны были получить бесплатно. Всё это я понимал, но бороться с шустрыми пройдохами было бесполезно, да и незачем. Мы их задавим объёмами поставок из Ковеля. Устанут дёргаться, тем более следующие талоны на продуктовые наборы я планировал раздавать работникам оборонных предприятий Петрограда. И не только столицы. Эшелоны с трофейным продовольствием должны будут отправляться в самые значимые города европейской части империи. Туда, где значительную силу набрал пролетариат. То есть по существу выполнять разработанную с Кацем стратегию. Казалось бы, вектор истории изменился, и теперь после смены монарха России не грозили революции и гражданская война, но я всё равно боялся, что, даже пожертвовав своей свободой и загрузив себя разлагающейся тушей империи, не смогу соответствовать сану императора. Терпящий унижение и нужду и уже заражённый бациллой неповиновения правящему классу, пролетариат не почувствует изменения отношения к нему. А разного рода пропагандисты внушат людям, что царь ведёт страну по старому пути, и сметут такого правителя. Чтобы избежать такого развития событий, я и хотел этому пролетариату хоть немного облегчить жизнь и показать, что император думает о простом человеке. Может быть, это и наивно, но именно такие у меня были представления.

Я совершенно не думал о каких-то политических преференциях и считал – сейчас не время ослаблять центральную власть. Вот выиграем войну, тогда можно пойти на политические нововведения. Сделаю конституционную монархию и буду жить как белый человек – как в двадцать первом веке живёт английская королева. Пускай себе лоб расшибают премьер-министры, а я, загорая где-нибудь в Крыму, буду иногда грозить им пальчиком, если они уж очень зарываются. Вот такие у меня были мечты в нынешней реальности. Но мечты мечтами, а проклятая реальность всё ещё угрожала, что если расслаблюсь, то история сползёт в прежнюю колею своего развития, и придётся мне всё-таки знакомиться с достопримечательностями Перми. Вернее, нет, на этот этап история уже не выйдет. Я уже Пермь перерос теперь, если буду вести себя так же, как Николай Второй, мне грозит уже расстрельная комната в Екатеринбурге. Представив такой вариант событий, я даже вздрогнул и подумал: ну уж нет, такого не будет! Это у Николая Второго был комплекс божественной сущности своего места, а у меня нет такого. Буду биться до конца и не дам чёрным силам изгадить мою мечту. Пускай она и мелкая и не возвышенная, но моя.

Всплеск эмоций заставил с силой сжать кисть руки, в которой держал кружку с чаем. Фарфор не выдержал, и я получил прочищающий мозг чайный душ. Хорошо, что чай был уже еле теплый, и я получил только мокрое пятно на бриджах, ну и кучу фарфоровых осколков на ковре. Да, вот именно, я путешествовал как падишах, в самом большом отсеке этого броневагона на полу лежал персидский ковёр. Да что там ковёр, любая мелочь кричала о том, что здесь находится очень крутой чувак. Если бы я в двадцать первом веке имел хотя бы часть этих вещей, то мог бы вообще никогда в жизни не работать. Да один письменный прибор с серебряными медведями, работы Фаберже, наверное, стоил больше, чем я мог бы заработать в НИИ мозга за много лет. Мокрые штаны и окружающая меня роскошь заставили очнуться, вспомнить, кем я сейчас являюсь и что мне предстоит менее чем через два часа. Предстоит первое появление нового императора на публике и обнародование манифеста о том, что Михаил принимает из рук брата своего скипетр, ну и разные другие слова, которые я так и не заучил. Если прямо сказать, то и не старался, А зачем? Имеется текст манифеста на бумаге, его и зачитаю. Всё равно ведь публика не будет особо видеть нового императора – ожидалось присутствие массы народа на большой площади возле Николаевского (Московского) вокзала.

Я пару дней готовился к этому мероприятию, не в смысле написания манифеста и его разучивания, а как технический специалист НИИ мозга. Занялся тем, к чему меня всё время тянуло – к работе над какой-нибудь проблемой с электрическими устройствами. А проблема в предстоящей встрече с подданными у Михаила явно намечалась – нужно было при большом скоплении людей прокричать не просто призывы и лозунги, а произнести, громко и внятно, свой манифест как будущего правителя России. И не дай бог там что-нибудь напутать – заклюют и справа, и слева, и из-за границы. Вот я и решил ошеломить публику установкой громкоговорителей перед трибуной и по периметру площади. В этом времени это была невозможная вещь. Даже в Англии, Германии и Соединённых Штатах Америки, самых передовых странах этого времени, большой радиофицированный митинг вряд ли был бы возможен. Просто-напросто не было нормальных микрофонов, усилителей хотя бы ватт на пятьдесят, и мощных громкоговорителей. Из микрофонов имелись паршивенькие угольные, усилители если и были, то очень слабенькие, ну а из имеющихся в быту громкоговорителей можно было слушать только патефон, да и то в небольшой комнате. Вот я и задумал решить эту проблему и утереть нос всяким там Эдисонам. Усовершенствовать уже имеющиеся угольные микрофоны я не стал – слишком муторно и требовалось нормальное производственное помещение, оборудование, а самое главное, квалифицированные помощники. Всего этого не было, а из помощников было только трое бойцов мехгруппы. Правда, ребята были рукастые и не раз мне помогали в усовершенствовании существующей в этом времени техники. Именно им я поручил изготовить новые антенны искровых радиостанций. Идея и рабочие чертежи были мои, а ребята претворяли всё это в жизнь. Вот и в Луцке я нарисовал схему и объяснил технологию изготовления изделия, а мотал катушку из медного тонкого провода Михалыч, паял Юрик Глазов. Очень хорошо у него это получалось. Изготовили мы совместными усилиями ни много ни мало, а конденсаторный микрофон, прообраза которого в этом времени ещё не было. В нем преобразование звука в электрический сигнал происходило не за счет изменения сопротивления, а в результате изменения емкости. Следом уже при моём непосредственном участии был изготовлен невообразимый в этом времени мощный (в районе трехсот ватт) ламповый усилитель. И микрофон, и усилитель мы сгоношили всего за один день. Громкоговорители по моей схеме ребята делали ещё один день. Я только проверил их на работоспособность. Как ни странно, эти динамики, изготовленные из обрезанных граммофонных труб, работали вполне нормально. Искажение голоса было, но не критичное. Всё-таки неплохо я в своё время натренировался на изготовлении крысопугалок. Именно на доход от этой деятельности приобрёл самую ценную свою вещь – мотоцикл. И не абы какой, а «Харлей». Крутым пацаном хотел быть, чтобы девчонки млели, когда видят, как я рассекаю по единственной в Пущино приличной дороге на дорогущем мотике. А теперь вон самодержцем собираются сделать, а я мандражирую даже прилюдно объявить об этом.

Вот так я подготовился к бенефису с выходом к почтенной и не очень публике. Для радикальных элементов и террористов было подготовлено ещё одно ноу-хау этого времени – снайпера на крышах вокзала и близлежащих к привокзальной площади домов. Такая команда снайперов, очень хорошо себя зарекомендовавшая при штурме укрепрайона, была. Проверенные в деле стрелки, и должны были занять позиции на крышах домов и вокзала. Я продолжал опасаться действий агентуры Германии. Наверняка ведь у германского Генштаба остались активные штыки в Петрограде. Аналитики столь мощного вражеского ведомства наверняка просчитали, сколь опасен для их страны новый император России. И они пойдут на всё, чтобы устранить такую угрозу для Германии. Финские егеря ещё остались в столице, а они стреляют очень хорошо. Ладно, сейчас я справлюсь с угрозой, но вообще-то нужно что-то делать с финскими патриотами. А их там полно, вон немцы набрали целый батальон финских добровольцев и это только тех, которые сорвались с тёплых мест и через шведскую границу, неся крупные финансовые затраты, смогли добраться до Германии, чтобы умереть за освобождение от русского гнёта горячо любимой родной Финляндии. Даже крупной войсковой операцией не зачистишь княжество от таких людей, только обозлишь всё население Финляндии и получишь полноценную партизанскую войну.

В общем-то, меня вопрос подрывных действий финских националистов мучил давно. Ещё с той поры, когда спецгруппа под командованием тогда ещё прапорщика Хватова в имении Липки ликвидировала добровольцев финнов из Прусского Королевского батальона егерей № 27. Тогда я и начал думать, как бы избавиться от радикально настроенных финнов, родина которых находилась в опасной близости от столицы. Я узнал, что по данным Департамента полиции, в Финляндии активно вела деятельность сепаратистская организация «Войма», насчитывавшая до десяти тысяч человек, и так называемая Красная гвардия. У одного из наших с Кацем информаторов, работающего в охранном отделении, я узнал, что к их ликвидации принимались только формальные меры. Одновременно в княжестве активно действовали русские революционеры. Поскольку на финскую полицию в борьбе с подрывными элементами рассчитывать не приходилось, было предложено ввести жандармский надзор. Но это оставалось только в намерениях. В реальности же всё было отдано на откуп генерал-губернатору Зейну, занявшему этот пост ещё в 1909 году. В общем-то, генерал-губернатор Зейн был предан монархии и не помышлял об отделении великого княжества от Российской империи. Важной проблемой для генерал-губернатора оставался вопрос о борьбе с революционным движением на территории Финляндии. И у него никак не получалось с этой задачей справиться. Я тоже не знал, как, особенно во время войны, решить такую, можно сказать, неподъёмную задачу.

Когда Николай Второй отрёкся, проблемы с безопасностью столицы вышли у меня на первый план. Положение на фронте, после взятия Ковеля и нанесения поражения пришедшим на помощь австрийцам германским дивизиям, принесло спокойствие на всех фронтах, а не только Юго-Западном. Получили германцы по мозгам хорошо, и сейчас притихли. И это несмотря даже на непростую обстановку в самой Российской империи. Об этом мне доложил исполняющий обязанности главнокомандующего после отречения Николая Второго генерал Алексеев. Но я не верил, что наш основной противник успокоился. Наверняка германский Генштаб готовит новую каверзу против моей родины. И в ней основной упор делается не на действия полевых армий, а на пятую колонну. А значит, будут активизировать свою агентуру и усугублять все проблемы, которые имеются в России. Недовольство рабочих можно притушить поставкой продовольствия из Ковеля. Не бог весть что, но этим я надеялся сломать инспирированную врагами волну слухов о нехватке продовольствия. На самом деле продовольствия в Сибири и на Кубани было полно. Проблема была только в доставке этих продуктов в промышленные центры. Акты саботажа начали разрастаться на железных дорогах. За короткое время навести порядок на железных дорогах не представлялось возможным. Мы с Кацем долго думали над этим вопросом, но пришли к выводу, что, не имея квалифицированных кадров и времени, не имеет смысла силами уже довольно прогнивших силовых ведомств бороться со случаями, в общем-то, не очень заметного саботажа. С заметными и крупными жандармерия боролась, а на мелкие практически всё начальство смотрело как на безалаберность и разгильдяйство. Зачастую так оно и было, на это и был расчёт у истинных организаторов саботажа. Эти люди, пользуясь тем, что они сидели на высоких должностях, злонамеренно попустительствовали разгильдяйству и мелким нарушениям. Даже финансово стимулировали такое поведение работников железной дороги. Основываясь на данных, полученных от Родзянко, Кац пришёл к неожиданному выводу, что следы такого поведения руководителей железной дороги ведут к великому князю Николаю Николаевичу. Когда тот был главнокомандующим, железные дороги функционировали более-менее нормально, а когда Николай взял на себя эту роль, работа железнодорожного транспорта начала ухудшаться. На фронте положение улучшилось, а вот в тылу настроения стали ухудшаться. Парадокс, но Кац, автор этого вывода, сам состоял из сплошных парадоксов. Может быть, поэтому его выводы, как правило, оправдывались. Например, отношения между сотрудниками нашего НИИ мозга были весьма запутанные. Мне абсолютно было непонятно, кто кого уважает, а кого терпеть не может. На словах и в личных отношениях люди были милые и приветливые, а на самом деле в нашей богадельне кипели поистине шекспировские страсти. Кто-то кого-то подсиживал, пытался любым способом извести соперника, некоторые крутили любовные романы, и не с одним партнёром. Встречались и упыри, питающиеся чужими страданиями и бедами. И всё это присутствовало в, в общем-то, небольшом коллективе, а тут громадная страна с интересами многих групп людей. Сам чёрт ногу сломит, не говоря уже обо мне. А вот Кацу с его парадоксальным мышлением всё было нипочём. Он так же, как в нашем НИИ, высвечивал мне самые запутанные и тёмные стороны жизни. И я ему верил, как и в той реальности. По поводу теории, что это великий князь Николай Николаевич, а не какие-то германцы, является вдохновителем и крышей чиновников, занимающихся саботажем, я спросил своего друга:

– Как же так, ведь Николай Николаевич сам является представителем дома Романовых и кровно заинтересован в победе России в войне? К тому же превозносящий его полководческие таланты Родзянко реально пытается наладить работу железных дорог. Если бы Николай Николаевич действительно был вдохновителем бардака на железных дорогах, то Родзянко бы помалкивал. По существу председатель Госдумы и великий князь дуют в одну дуду и не будут вредить друг другу.

На это моё замечание Кац ответил:

– Сразу видно, Михась, что не крутился ты в академических кругах, а так бы знал, что, казалось бы, очень интеллигентные люди роют друг другу такие ямы, что даже Макиавелли позавидовал бы. В нашем случае речь ведётся об очень большом куше, о монархии. Что значит для великого князя судьбы миллионов людей, когда он почувствовал, что Николай Второй не держится за трон и тот качается? Немного подтолкнуть процесс, и скипетр сам упадёт в руки, как перезревший плод. Он и его сторонники даже не представляют, что они запускают такой процесс, который их самих сотрёт в порошок. Так что, Михась, нужно остерегаться великого князя Николая Николаевича и не искать союза с ним. Он один из главных виновников того кошмара, в который попала Россия в двадцатом веке.

– Да ладно, Кац, что-то тебя не туда заносит. Приравнять великого князя к агенту Вильгельма – это полный маразм. Он, считай, с начала войны до лета шестнадцатого года был главнокомандующим, и многие победы русской армии достигнуты при нём. Конечно, провал пятнадцатого года висит на нём чёрным пятном, но не забывай, что именно он не допустил полной катастрофы и остановил отступление русской армии. А от провалов не застрахован ни один, даже великий военачальник – это тебе не игра, а настоящая война.

– Да никто и не говорит, что он работает на Германию. Николай Николаевич прежде всего служит себе любимому и думает о своём величии. Но так получается, что его намерения идут вразрез с нашими целями. Пока расходятся только цели, но скоро он станет большим препятствием для недопущения сползания России в выгребную яму истории. Его нужно устранить.

– Да ты что, с дуба рухнул? Как, интересно, мы можем ликвидировать великого князя? Ты или я участвовать в покушении априори не можем. Подключить бандитов Сэмэна тоже не вариант, к следствию будут подключены самые лучшие сыщики жандармерии, и они быстро выйдут на заказчиков этого экса. В жандармерии ещё остались очень крутые профессионалы, и вычислить тебя им будет по силам. А Михаила ни в коем случае светить нельзя, это будет катастрофа для всего нашего дела.

– В этом я с тобой полностью согласен. Но свет клином не сошёлся на бойцах Сэмэна, имеются ещё радикально настроенные финны. Задание уничтожить великого князя будет для них понятно и встречено одобрительно. К тому же они хорошо подготовлены немцами именно для устранения видных русских политических деятелей. Не зря я настоял, после того как ликвидировали полковника Матюхинена, чтобы ты не трогал его боевую группу, сведения о которой нашёл в бумагах германского резидента Сэмэн. Пароль, адрес и телефон связного у меня есть. Вот я с ним и встречусь, чтобы поручить группе провести этот экс. Когда дело будет сделано, ребята Сэмэна при очередной нашей встрече со связником устранят его. После этого какими бы гениальными сыщики ни были, на нас они не выйдут.

– Хм, устранить великого князя Николая Николаевича было бы неплохо. Воздух станет чище вокруг императора. Глядишь, Николай Второй не пойдёт на отречение. Да и другие великие князья подожмут хвосты и не решатся на убийство Распутина. Ну что же, Кац, я согласен на твоё предложение. Но только всё должно быть сделано чисто, и даже намёк на то, что какой-нибудь след ведёт в сторону Михаила, должен быть исключён.

– Ясен пень, следы будут указывать на финских националистов-радикалов.

– Что, на месте экса они свои визитные карточки оставят?

– Ну, если ты говоришь, что дело будут вести гении сыска, то для них оставят. Там гильз будет море, не исключено, что могут быть убитые и раненые террористы.

– С чего бы это? Нападать-то будут обученные люди – хорошие стрелки. Отстреляются по-быстрому и свалят куда подальше.

– Так Николай Николаевич передвигается сейчас даже по городу с охраной. Иногда его сопровождают до десяти казаков. В этом, кстати, ты виноват. Именно после того, как на великого князя Михаила Александровича было совершено нападение у Исаакиевского собора, Николай Николаевич начал ездить с такой большой охраной.

– Десять казаков – это серьёзная охрана, тем более если они бывали в боях. А по информации, которой я располагаю, все казацкие подразделения, дислоцированные сейчас в Петрограде, сформированы из ветеранов. А смогут ли тогда финские егеря достать великого князя? Просто пострелять по его экипажу – это ерунда, нужно гарантированно уничтожить такую серьёзную помеху нашим планам.

– Думаю, подготовленные немцами финны справятся. К тому же состав группы Матюхинена не маленький и состоит из девяти побывавших в переделках бойцов. И вооружены они прилично, имеется даже пулемёт.

– Ладно, Кац, работаем – обнуляем вариант с противодействием Николая Николаевича. Как говорил незабвенный Коба: нет человека, нет проблем. Кстати, нужно найти Иосифа Виссарионовича, он сейчас в ссылке где-то в Туруханском крае. Глядишь, удастся его убедить поработать на новое правительство. А нет, тогда тоже обнулить – не нужны нам в тылу такие монстры. И вообще, нужно составить список наиболее деятельных людей, оставивших свой след в истории, которые сейчас еще молодые и никому не известные. С каждым из них нужно провести беседу и постараться переманить на нашу сторону. Это будет наш кадровый резерв. Если они смогли вытащить Советский Союз из той кошмарной ситуации, которая образовалась после революции, провести индустриализацию и выиграть войну с Германией, то такие люди нам нужны. Не имеем мы права разбрасываться такими людьми. И этим вопросом должен будет заняться твой Комитет по национальной политике. Вот какая у него на самом деле будет задача. А утряска межнациональных отношений – это дело будущего, если победим, конечно.

– Что-то ты сильно размахнулся, Михась. Привлечь на нашу сторону людей, которые в большинстве своём ненавидят монархию, это полный бред. Да к тому же мы не специалисты-историки и знаем очень небольшое количество таких людей.

– Вот и давай переманивать под знамя реального, мирного изменения России тех людей, которых мы сможем вспомнить из нашей истории. Я, например, был бы не против привлечь на нашу сторону таких людей, как Будённый, Чапаев и других будущих командиров Красной Армии. Даже Тухачевского, к которому много вопросов, готов принять. Звания у них сейчас маленькие, политические убеждения неустойчивые, и думаю, упираться в том, чтобы служить императору, имея в перспективе хорошую карьеру, никто из них не будет. Вот жалко, что Фрунзе, являющегося в настоящий момент профессиональным революционером и не удастся привлечь на службу в царскую армию.

– Ты что, готов принять на службу даже Ленина и Троцкого?

– Ну, эти ребята за границей, и если бы даже мы смогли до них дотянуться, я сомневаюсь, что такую личность, как Ленин, можно убедить, что монархия принесёт благо людям и государству. Фанат он и, по-видимому, дал клятву, не знаю какую и на чём, что уничтожит монархию, которая повесила его брата. Троцкий несколько другой. Умный и хитрый, думаю, с ним можно было бы договориться, но за очень большие деньги, которые, полагаю, лучше пустить на производство «Катюш» и напалма. Всё равно ведь этот деятель будет думать о своём величии и смотреть налево. По крайней мере, новое оружие поможет продержаться России до капитуляции Германии. А будущие великие деятели большевиков – нет. После победы России в этой войне, присоединения Константинополя и начала поступления репараций всякие там Ленины и Троцкие не будут иметь значения. Пускай создают социал-демократическую фракцию большевиков в Госдуме и борются там за права пролетариата. Я мешать этому не буду, ради бога, имеют право.

– Ты готов позволить им это, даже зная историю нашего времени? Это же монстры, из-за них погибли миллионы людей.

– Монстры, монстры… а деятели «белого» движения – святые, что ли? Все по уши в крови. Гражданская война – это брат против брата, да ещё замешанная на классовой борьбе. Жуткий замес получился. Вот и нужно не допустить этого безумия. Самых энергичных и удачливых красных постараться привлечь на сторону Михаила, а наиболее одиозных белых взять на заметку и контролировать, чтобы они не издевались над нижними чинами. Жёстко приструнить, одним словом, вплоть до отдачи под трибунал или разжалования за такие проступки. Ладно, Кац, я на фронт уезжаю, и именно тебе и вновь созданной конторе придётся заниматься этими делами. Постараюсь помочь кадрами. Прислать человека, гениально разруливающего конфликты. По крайней мере, в моей долговременной памяти зафиксировано мнение Михаила об этом человеке. Вот его я пошлю для налаживания эффективной работы Комитета по национальной политике. Записывай – полковник Попов Николай Павлович. Если он сможет поставить работу Комитета так же, как обстоит дело с кадрами и межнациональными отношениями в Туземной дивизии, то у нас половина головной боли пропадёт. Твоя задача – встретить его, поставить задачу, выделить финансы и больше не вмешиваться. Николай Павлович дальше будет действовать сам и решит все вопросы. Цени, парень, лучшие свои кадры тебе отдаю.

После этого возгласа и обоюдных смешков серьёзный разговор закончился, и началось обычно принятые у нас с Кацем шуточки по поводу ситуации, в которую мы попали. Пожалуй, это было единственное средство в нашей ситуации против уныния и психоза, который наверняка бы охватил людей из двадцать первого века, оказавшихся в начале двадцатого.

Вспомнив о той хохме, которую тогда выдал Кац, я чуть снова не засмеялся. Только мысль о том, что мне предстоит буквально через три часа, и опасности, которые могут подстерегать, когда практически всё высшее руководство воюющей страны соберётся на привокзальной площади. Самое время вылезти различным радикалам и засланным в Петроград агентам и боевым отрядам германского Генштаба. В этой ситуации несколько успокаивали снайпера ротмистра Хохлова, которые должны были разместиться на крышах близлежащих домов и вокзала. А также весьма боевой настрой полиции и жандармерии. Эти ведомства уже десять дней буквально стояли на ушах в поисках террористических групп. И всё это было связано с убийством великого князя Николая Николаевича.

Да, наш с Кацем план по устранению великого князя полностью удался. Все следы вели к финским террористам, прошедшим обучение в Германии. Эту информацию охранное отделение смогло выдавить в процессе допросов двух захваченных ранеными финских добровольцах, прошедших обучение в германской армии. У великого князя Николая Николаевича не было шанса выжить под градом пуль, обрушившихся на его экипаж. Практически все казаки, охранявшие великого князя, тоже погибли. К счастью для правосудия, в дело вмешались юнкера под командованием поручика Симонова, которые неподалёку проводили свои учения. Ведь Николай Николаевич направлялся в Офицерскую стрелковую школу, расположенную в окрестностях Ораниенбаума, и именно на подъезде к ней террористы устроили засаду. В завязавшейся перестрелке юнкера положили большинство напавших на великого князя террористов, двоих ранили и арестовали. Самого Николая Николаевича спасти не удалось. Всю эту информацию я почерпнул из газет, которые приказал принести мне, после того как прибыл в Луцк.

Эта новость, которая занимала первые полосы газет, не то чтобы меня обрадовала, а принесла удовлетворение качеством нашего с Кацем планирования. А ещё я почувствовал облегчение, во-первых, что такая непростая акция удалась, а также понял смысл одной из телеграмм, присланных Кацем в моё отсутствие. Я, когда просматривал телеграммы, долго гадал, что означает текст одной из них: «Обнуление прошло, как задумывали». А ещё я понял, читая газеты, что ликвидация великого князя Николая Николаевича сплотила элиту империи. После смерти Николая Николаевича и отречения Николая Второго Михаил остался единственным претендентом на престол. Ведь достаточно большая прослойка военной и политической элиты была настроена короновать Николая Николаевича, да и сам он хотел стать императором. Для этого и инспирировались различные трудности и возмущения, как среди населения, так и в Госдуме. Копали под Николая Второго качественно и практически достигли своих целей – императора всё-таки морально сломали, Госдума фактически была под контролем Родзянко, весьма позитивно настроенного к Николаю Николаевичу, цесаревич не жилец, а следующий по очереди легитимный наследник престола, Михаил, вряд ли согласится стать императором. Гуляка он и балбес: шашкой помахать и подраться – это он может, а заняться серьёзной государственной работой – нет. И это знала вся элита. Конечно, война его немного обтесала, но всё равно с опытным Николаем Николаевичем Михаил не сравнится. Ведь Николай Николаевич был главнокомандующим и снят с должности только в результате дворцовых интриг и того, что он выступал против немки-царицы.

Вот какую информацию я прочитал в некоторых, пускай и «жёлтых», газетах. Но даже они, поругивая Михаила, признавали, что теперь, после гибели Николая Николаевича, только Михаил может стать императором. Многие боялись резких движений нового императора, но признавали воинскую удачу Михаила, это показало взятие его кавалеристами неприступных укреплений Ковеля. По поводу операции по взятию Ковеля было много статей, и имперская пропаганда хорошо поработала с этим материалом. В них Михаил представал былинным героем, поразившим своим мечом нечисть, вторгнувшуюся на нашу землю, с которой не смогли совладать целых три полевых армии. А Михаил во главе всего лишь двух кавалерийских дивизий смог. Одним словом, вся российская, да и международная, включая оппозиционную, пресса была настроена к Михаилу, в общем-то, благожелательно и приветствовала вступление его на престол. Даже немецкие (те, которые были мне предоставлены) положительно писали о Михаиле. Приводили воспоминания встречавшихся с ним людей и самого Вильгельма Второго, о том времени, когда великий князь был в гостях у германского императора. В каких хороших отношениях он был с прусским кронпринцем. Высказывалась надежда, что после воцарения Михаила возможны переговоры и примирение двух великих империй. Если эти статьи в газетах выражали мнение германской элиты, то мне не стоило опасаться покушения германских боевых групп. Но мнения политиков – это одно, а действия генералов, по уши втянутых в тайные операции германского Генштаба, – это другое. Я был уверен, что профессионалы тайных операций не будут менять своих планов в угоду болтовне «штафирок». Вот и я, начитавшись вражеских газет, ни на йоту не уменьшил усилий по обеспечению безопасности предстоящей встречи нового императора с народом.

Глава 3

Когда показались пригороды Петрограда, в голову пришла мысль: после того, как финские радикалы убили великого князя Николая Николаевича, вполне естественно будет, если новый император заменит финского генерал-губернатора. Провинцию рядом со столицей нужно было умиротворять. У нынешнего генерал-губернатора Зейна это никак не получалось. Хотя, казалось бы, он многое делал для борьбы с революционным движением на территории Финляндии. Но это только на взгляд царя и политического бомонда. На мой взгляд, а я заинтересовался этим вопросом после столкновения с финскими егерями, обученными Германией, вся борьба генерал-губернатора с радикалами велась чисто формально. Однозначно финского генерал-губернатора нужно было менять на деятельного человека. В этом была трудность и не только та, что он должен был удовлетворять русскую элиту. Как раз после убийства Николая Николаевича элита согласилась бы на любого боевого генерала. Вот только принял бы народ Финляндии такого царского назначенца? Скорее всего, нет, и количество радикалов Финляндии только увеличилось бы. Изощрённый ум человека из двадцать первого века, перебрав множество вариантов, вроде бы нашёл выход из этой, казалось бы, безвыходной ситуации. Я рассуждал, как обычно, несколько парадоксально, но эта парадоксальность иногда приносила ошеломляющие результаты. Я задал себе вопрос: кто из финнов нанёс наибольший ущерб Советскому Союзу? И тут же на него сам ответил: конечно, Маннергейм. Вот и нужно на него возложить обязанности генерал-губернатора Финляндии – пускай в этой истории поработает на благо Российской империи. Вряд ли Маннергейм откажется от предложения нового императора. Ведь он сейчас хоть и проходит лечение, но всё равно боевой генерал, присягнувший на верность российскому императору. Тем более если его попросит послужить России новый император – в недавнем прошлом его боевой товарищ.

Великий князь Михаил Александрович был хорошо знаком с Маннергеймом, и не только по службе, но и лично – участвовал вместе с рассудительным скандинавом в нескольких застольях. Ведь они ещё в 1915 году, оба были командирами кавалерийских дивизий и служили в одном корпусе – незабвенном 2-м кавалерийском. Маннергейм тогда был командиром 12-й кавалерийской дивизии, а Михаил – Туземной. Затем, после контузии командира корпуса генерала Хан Нахичеванского, Михаил был назначен командиром 2-го кавалерийского корпуса, а Маннергейм служил под его началом. В начале 1916 года у командира 12-й кавалерийской дивизии заявили о себе старые раны и болячки, Маннергейм был вынужден уехать на лечение в Одессу. В течение последующих месяцев улучшения так и не наступило, и генерала было решено отправить в резерв. Михаил интересовался судьбой своего подчиненного, даже в долговременной памяти великого князя отложилось, как он тянул с назначением нового командира 12-й кавалерийской дивизии, надеясь на выздоровление Маннергейма. Но война ждать не хотела, готовилась новая большая операция, впоследствии названная Брусиловским прорывом, к тому же 12-я кавалерийская дивизия была передана другому корпусу, и новые беспокойства и заботы захлестнули мозг Михаила. Несмотря на то что 12-я кавалерийская дивизия ушла из корпуса, а старый товарищ по оружию сейчас в резерве, в долговременной памяти Михаила отложилось, что Маннергейм перебрался жить в Петербург. Основываясь на воспоминаниях Михаила, хорошо знавшего Маннергейма, я не сомневался, что он будет встречать нового императора на вокзале, и как генерала, служившего вместе с новым императором, его обязательно приведут ко мне, и тогда, не заостряя внимания окружающих людей, я смогу с ним поговорить и предложить стать генерал-губернатором Финляндии.

Неотвратимость прибытия на Николаевский вокзал и обязанность вести себя как монарх всё-таки угнетала. В этом времени я уже входил в роль и боевого офицера, и капризного аристократа, и даже героя любовника (правда, с женой), но вот чтобы изображать из себя царя я даже и помыслить не мог. А вот приходится влезать и в эту шкуру. Пока надевал парадный костюм генерал-лейтенанта, в голове вертелась песенка из мультфильма моего времени: «Эх, жизнь моя жестянка, ну её в болото!..» Бронепоезд уже притормаживал, подъезжая к главному перрону вокзала, а Первухин всё ещё суетился вокруг меня с небольшой щёточкой, смахивая пылинки с белого мундира. Он так бы и занимался этим до полной остановки вагона, если бы я, порядком раздражённый предстоящей ролью марионетки, не скомандовал:

– Дима, заканчивай! Иди сам оденься, будешь стоять рядом со мной и, как договаривались, внимательно наблюдаешь за окружающими, чтобы своевременно среагировать на опасность. И смотри, оденься сейчас как положено по уставу.

Я знал, что в Луцке Первухин получил комплект парадной формы поручика русской армии. Форму он и должен был надеть, а не веселить почтенную публику своей безразмерной тельняшкой и синими галифе. То, что отправил Первухина переодеваться, было показателем моей нервозности. На самом деле новоявленный офицер мог не торопиться, ведь из вагона мы должны выходить не сразу после остановки бронепоезда, а гораздо позже. Я ставшим уже привычным движением достал свои часы-луковицу. До запланированной торжественной встречи и последующего за ней митинга оставалось чуть более двух часов. За это время Дима вполне мог испачкать парадный мундир, ему ещё предстояло исполнять роль денщика. Ведь меня в этом бронированном купе перед выходом к публике должны были посетить Кац и обер-прокурор Святейшего Синода Раев. А также главный распорядитель всего мероприятия генерал Кондзеровский. Я с ним уже встречался, именно этот генерал провожал меня после визита к Николаю Второму в Могилёв. Только тогда его должность называлась генерал при Верховном главнокомандующем. Так что программа встреч была обширнейшая. Но долгожданная была только одна – с Кацем, конечно. Только с ним я мог сбросить маску и стать тем же самым Мишкой из двадцать первого века. И хоть впервые за долгое время поржать от души и не строить из себя важного и серьёзного господина.

Моя мечта исполнилась через несколько секунд после остановки броневагона. Раздвижная дверь отъехала в сторону, и в проёме показалась фигура секретаря Джонсона. Вот до чего себя довел тотальным самоконтролем – своего ближайшего друга, собутыльника и выходца из того же времени, что и я, даже про себя назвал Джонсоном. Чтобы снять это наваждение, я ухмыльнулся и воскликнул:

– Ты что это, зараза, пришёл с одним портфельчиком! Почему не принес с собой опахало? Сам обещал, что если я приму скипетр, будешь ублажать меня по полной программе. Обмахивать хоть всю ночь опахалом. Чтобы ни одна назойливая муха не могла приблизиться к священному челу императора. На гильотину захотел, смерд презренный?

Сказав это, я тут же громко расхохотался. Мой смех только усилился, когда я детальнее рассмотрел недоумевающую физиономию Каца. Напряжение, которое охватило меня после того, как бронепоезд достиг пригородов столицы, несколько спало, выплеснувшись вместе с гоготом, недостойным императора. А совсем напряжение ушло, когда я, даже неожиданно для себя, порывисто обнял своего друга и соратника. Похлопывая его по спине, спросил:

– Ну как ты тут живёшь-можешь, Кац? Так рад тебя видеть, что ты даже не представляешь! Как обстоят дела с нашим планом производства «Катюш» и напалма? Я тут на фронте осмотрелся и понял, что если Германия возьмётся за нас всерьёз, то наполовину разложившиеся части не остановят германцев. Только ошеломив их применением нового оружия можно остановить железную поступь кайзеровских солдат. Они превосходят нас практически во всех видах военной техники – в артиллерии, пулемётах, бронепоездах. А если у немцев появятся танки, то станет совсем плохо.

– Хватит прибедняться, Михась, уже всем известно, как Юго-Западный фронт остановил наступление свежих германских дивизий. Так наподдал, что у немцев только пятки сверкали. А взятие твоим корпусом Ковеля – это вообще нечто запредельное. Уже сказки детям рассказывают, как могучий воин Михаил наказал неразумных австрийцев.

– Эх, парень! Не знаешь ты то, что я видел и чувствовал. Армия и в самом деле находится в периоде полураспада, не врали историки из нашего времени. Большинство солдат ненавидят гонящих их на убой офицеров, особенно генералов. Для открытого неповиновения не хватает только вожаков. Но это дело времени, как только положение на фронте и в тылу ухудшится, вожаки найдутся. А с чего ему улучшаться? У немцев пушек становится только больше, да ещё плюс к этому аэропланы и газовые атаки, от которых не отсидишься в окопе – достаточное количество противогазов имеется не во всех частях. В вестях из дома тоже ничего хорошего – купцы и благородные жируют, а крестьяне и простые работяги кукиш нюхают. Именно так говорили простые солдаты Первухину, принимая его за своего. Они же не знали, что он денщик генерала, к тому же брата Николая Второго. У меня с Димой отношения хорошие, и он часто выполнял мои поручения по сбору информации о настроениях простых солдат. А что касается успешного отражения наступления германских дивизий, то это локальный успех, связанный со всплеском патриотизма и самоуважения. С желанием быть не хуже, чем кавалеристы, взявшие неприступный до этого Ковель. То есть это минутный порыв, который сегодня есть, а завтра его нет.

– Что же, ты считаешь, что вся имперская пропаганда работает впустую? Да ты знаешь, сколько добровольцев записалось в армию после взятия Ковеля и описания этого события в прессе? Несколько сотен, и это только за один день, сразу после публикации материалов из освобождённого Ковеля.

– Ну и что? Эти добровольцы, попав в учебку, допустим в столице, будут ругать себя последними словами за свой порыв. Через месяц нахождения в перенаселённой казарме, недоедая, глядя на разжиревших снабженцев и слушая пропагандистов, они будут ненавидеть и самодержавие с его гнилым офицерским корпусом, и эту проклятую войну. Заколдованный круг какой-то. Начнёшь энергично, а значит, жёстко наводить порядок в тылу, посыплется фронт, а если тронешь полевые части, случится буча в тылу. Сейчас после Ковеля и отречения Николая Второго Россия вырвала у судьбы несколько месяцев спокойствия. Как на фронте, так и в тылу. Нужно успеть за это время хоть как-то переформатировать властную вертикаль, а также сформировать несколько дивизионов «Катюш». Да хотя бы два-три, чтобы они смогли продемонстрировать Германии мощь русского оружия. Вон на Центральном фронте, по предоставленным мне данным, немцы готовятся провести локальную наступательную операцию – хотят спрямить фронт. Наклёвывается идеальная ситуация для применения «Катюш» и напалма. Рельеф там такой, что при наступлении германцы попадут в лощину, которая станет долиной смерти, если по ней начнут работать пара дивизионов «Катюш». Наверняка наши обычные части не выдержат атаки германцев и оставят позиции. Побегут, как зайцы от стаи собак. Для цели операции эта паника нашей передовой части будет благо – чем больше паника, тем быстрее германцы бросятся занимать намеченные позиции. А перед их вожделенной целью и возникнет долина смерти. Ну а потом классика – удар кавалерии по попавшим в западню германцам. Если всё пойдёт идеально, то кавалеристы сметут не только прорвавшихся немцев, но и зачистят от артиллерии и тыловых частей все бывшие позиции германцев. Для страны такая операция может принести ещё пару месяцев спокойствия. А там, если вспомнить историю из нашего времени, Германия в 1918 году капитулирует.

– Да ты из простого технаря превратился в стратега! Растёшь, Михась! Шапка Мономаха и гены Романовых хорошо на тебя действуют.

– Будут действовать, когда твоя родина стоит перед громадной выгребной ямой истории. Стоит сейчас успокоиться, посчитав, что дело сделано, корона спасена, и эта махина рухнет в выкопанную нами самими яму. А тут ещё ты успокаиваешь, знаешь же, какое положение в стране. Что от малейшего чиха, если в государстве ничего не поменяется, Россия войдёт в неуправляемое пике. Так что, Кац, давай информируй императора, как обстоят дела с новым оружием, да и с другими нашими задумками. Я же считай ничего не знаю. По твоим телеграммам невозможно вникнуть в суть вопроса.

– Хм, ты не свисти своим ребятам – царь-то ты пока не настоящий. Каждый думец знает, что без утверждения Сенатом Михаил не имеет полномочий императора. Ну, это ладно, не бери это в голову, наши думские друзья протащат этот вопрос через Сенат, если даже Николай Второй откажется от своего отречения. Это сейчас пытаются провернуть некоторые силы среди аристократии.

– Какие такие силы? Я с ними солидарен! Это же мечта, чтобы Николай Второй продолжил заниматься этой адовой работой. Выиграть войну мы бы ему помогли, а потом пускай уж сам ковыряется в этом навозе. Сводит сальдо с бульдо, занимается кадровой работой и воюет с Думой. А мы бы с тобой, Саня, оттягивались где-нибудь на Лазурном берегу.

– Хватит мечтать, нужный выбор для блага России уже сделан! Теперь, как говорят одесситы, слушай сюда! Работа по изготовлению «Катюш» и 132-мм осколочно-фугасных снарядов к ним идёт. Это изделие во всех отчётах для конспирации указывается под литерой М-13, то есть такой же, как в нашем времени. Денег, как обычно, не хватает, но сейчас, думаю, ты сможешь потрясти Министерство финансов, и бабло пойдёт. Так же обстоит дело и с напалмом. Кстати, если бы Николай Второй не отрёкся, то все запущенные нами проекты вообще бы встали из-за проблем с финансированием. А так, как пошёл слух, что Михаил станет монархом, англичане перечислили обещанные послом деньги, да и французы начали раскошеливаться на программы создания нового оружия. Не зря ты их посла обихаживал. Американцы, как мне сообщил их посол, направили в незамерзающий порт Романов-на-Мурмане три парохода, загруженных продовольствием и грузовыми автомобилями с повышенной проходимостью «Студебеккер».

– Романов-на-Мурмане – что-то я не знаю такого порта. На каком море он находится, и как будем перевозить этот груз в Петроград?

– В двадцать первом веке этот город называют Мурманск. Позавчера открыто железнодорожное сообщение по линии Петроград – Романов-на-Мурмане. Кстати, несмотря на тяжелейшие условия, дорога была создана всего за двадцать месяцев.

– Видишь, умеют железнодорожники работать, когда припрёт. Вот и нужно их так припереть, чтобы железные дороги начали нормально функционировать. Это что же получается, Кац, у тебя теперь денег куры не клюют, а ты предлагаешь мне трясти Министерство финансов? Где же твоё англо-саксонское благородство? Или еврейская натура перебила английскую кровь?

– Да иди ты, Михась! Деньги на наши проекты расходуются с катастрофической быстротой. Одно финансирование Сэмэна с его фейковой партией чего стоит. Он за то, чтобы обрубить хвост (ликвидацию связного с финскими террористами связного), двадцать пять тысяч рублей взял, а это чуть ли не десятая часть того, что перечислили англичане. Сэмэн этот по внешнему виду чистый русак, а ведёт себя хуже еврея-ростовщика. Уже начал брать деньги за каждое своё выступление на митинге. Да и каждый тираж газеты фейковой партии стоит как залп дивизиона «Катюш». Одним словом, деньги тают с ужасающей быстротой, и что делать, я не знаю. Отказаться от сотрудничества с Сэмэном нельзя – он реально самородок, к которому тянутся люди. И именно те, которые могут действовать. Если не будет его, эти люди будут вступать в боевые группы противников режима. Хорошо сэкономить можно ещё на производстве ракетных снарядов для «Катюш» – производство сейчас одного такого боеприпаса стоит как два снаряда для шестидюймовой гаубицы. Но сам понимаешь, такая экономия нам не нужна. Большие деньги сейчас приходится вкладывать в фабрику по производству пенициллина. Но на этом тоже нельзя экономить.

– Понял тебя, Кац, буду трясти Минфин, да и олигархат этого времени не мешает немного подоить на благо России. А то, сволочи, бабки гребут на военных поставках, а прибыль, как и в нашем времени, стараются сплавить в Лондон. Ладно, Кац, с нашими задумками более-менее ясно, теперь поведай мне, друг ситный, какого чёрта Николай Второй отрёкся. Я с ним встречался два месяца назад, и ничто не предвещало такого развития событий. Как-то неожиданно Николай Второй сдулся. Неужели это связано с убийством Распутина?

– А чёрт его знает! Чужая душа потёмки! В народе говорят, что это генералы его вынудили отречься от престола. И где-то в этом есть доля истины. Я знаю, что начальник Генштаба генерал Алексеев по телеграфу опрашивал всех командующих фронтами, и они все заявили, что хотят, чтобы Николай Второй отрёкся от престола. Особое мнение было только у командующего Черноморским флотом, адмирала Колчака. Так что получается, это классический дворцовый переворот. Только при нашем бардаке и качестве элиты дворцовые интриги переросли в пролетарскую революцию. Ты сам узнаешь причины отречения, когда встретишься с Николаем Вторым. Долго ждать не придётся. Николай Второй прибыл на вокзал, чтобы с тобой встретиться. Только я выйду из вагона, Николая Второго пригласят на аудиенцию к новому императору. Командует всем полковник Попов, а ты знаешь, как он работает, так что всё будет по графику и без всяких срывов.

– Да, а я думал, процессом встречи Михаила и дальнейшими ритуальными по своему смыслу действиями руководит генерал Кондзеровский. Именно за его подписью приходили телеграммы о ходе подготовки мероприятий по коронации Михаила.

– Формально да. Гражданскими мероприятиями, по воле Николая Второго, руководит генерал Кондзеровский, а церковными – обер-прокурор Святейшего Синода Раев. Но ты знаешь Николая Павловича, он считает именно себя ответственным за обеспечение безопасности Михаила. Вот и подмял под себя все службы, отвечающие за это. Главное, сделал это тихо и как-то незаметно, но все посчитали такое положение естественным и закономерным. Так как уверены, что Попова прислал сам Михаил, для гладкого прохождения коронации. Сейчас все важные вопросы решают с полковником, а не с генералом Кондзеровским. Кстати, с недавнего времени я тоже стал весьма важной и влиятельной фигурой. Для наших задач это очень хорошо, благодаря этому удалось решить несколько неподъёмных ранее вопросов. Это и размещение заказов на производство ракетных снарядов для «Катюш», и организация фабрики для промышленного синтеза пенициллина.

– Да ты, Кац, орёл, придется тебя назначить серым кардиналом императора. Надо же, фабрику по синтезу пенициллина организовал. Так, глядишь, Россия на передовые позиции в области лекарственных препаратов выдвинется. Ещё бы разработать хотя бы простенькие компьютеры, так Западу нас вообще не догнать будет. Ладно, хватит мечтать, рассказывай свою информацию, почему Николай Второй отрёкся? Это важно – может быть, удастся, сравнивая побудительные причины самого Николая Второго и твой анализ, выйти на раковую опухоль Российской империи. Глядишь, разработаем действенные методы лечения.

– В общем-то, мой анализ причин отречения Николая Второго строится на открытых источниках. Ты их тоже знаешь. Во-первых, это, конечно, убийство Распутина; во-вторых, ухудшение состояния смертельно больного цесаревича Алексея; в-третьих, не очень хорошее положение на фронтах, грозящее ещё ухудшиться; в-четвёртых, нарастание недовольства в тылу, в Думе открыто начали обвинять во всех бедах царя и его семью. Лидер кадетов Милюков выступил в Думе, где обвинил правительство в измене. Павел Милюков в своей речи обвинил в измене императрицу Александру Федоровну. Можно сказать, эта речь стала началом активной фазы подготовки оппозицией государственного переворота и одним из идеологических обоснований смещения Николая Второго. Речь Милюкова напечатана во всех крупных газетах и даже вышла отдельной брошюрой. И сейчас миллионами экземпляров распространяется в Петрограде, в Москве и на фронтах. Генералы, окружающие Николая Второго, и командующие фронтами забеспокоились и вынудили его отречься в пользу брата. Надо сказать, ты пользуешься популярностью в армии, и не только среди офицеров, а вот Николай Второй – нет. По моему далеко не объективному мнению, стойкая нелюбовь подданных к своему царю и заставила того уйти. Слишком слабая у монарха оказалась психика, сломали его как семейные, так и общественные неурядицы. Был бы Николай Второй держимордой, то, сделав кое-кому кровопускание, продолжал бы царствовать. Подручных в этом кровопускании у него нашлось бы много.

– Так ты что, предлагаешь мне стать держимордой?

– Да ты что, Михась, ошизел? Мы же люди из двадцать первого века, а значит, сталкивались с элегантными политическими технологиями и пропагандой нашего времени. Так что нужно действовать как настоящие попаданцы в прошлое с учётом исторического опыта. Вместо рек крови – тотальная пропаганда, а где она не справляется, в ход пустим нужные нам фейковые новости. Их, может быть, через какое-то время опровергнут, но дело-то будет сделано – нужный результат достигнут.

После этих слов мы начали с Кацем обсуждать, какими же политическими технологиями из двадцать первого века мы можем воспользоваться в нашем случае. Но так как в этом вопросе и я, и мой друг были полными профанами, то эти технологии понимали своеобразно. По крайней мере Кац, я-то вообще в этом вопросе ничего не понимал. А мой друг понимал этот вопрос несколько специфично. Он считал одной из задач подведомственного ему Комитета по национальной политике распространение слухов, выгодных нам. Даже создал в этой структуре целый отдел, занимающийся только этим. Одним из продуктов этого, можно сказать, министерства лжи был слух, что жена у нового императора – простая русская баба, которую Михаил спас, отбив в жестоком кулачном бою у лютеранского нехристя. После чего увёз за границу, преследуемый пособниками лютеран, и обвенчался с красавицей в братской сербской церкви, по всем канонам православия. Пока Николай Второй не присвоил его избраннице графский титул, Михаил не возвращался на родину. За этот богоугодный поступок Господь даровал чете совершенно здорового, в отличие от сына Николая Второго, наследника. Который уже сейчас в столь малом возрасте может, если захочет, конечно, гнуть подковы – так же, как и его отец. Истинный наследник царя, отмеченный Божьей дланью.

Услышав этот бред, я расхохотался. А как ещё можно было реагировать на творчество маразматиков, собранных Кацем? А мой друг, ничуть не смутившись, заявил:

– Ты зря смеёшься. Этот слух разошёлся мгновенно по всей стране и работает на имидж нового императора лучше, чем массированная пропагандистская кампания через прессу. Для простого народа теперь не только император свой, но и императрица, настоящая русачка. Не то что прежняя императрица Мария Федоровна, у которой немецкая кровь и, по слухам, в спальне стоит телефон прямой связи с её родственником, кайзером Германии Вильгельмом. Все планы русской армии она сообщает германцам, вот поэтому наша армия и несёт такие потери. Вот Брусилов не сообщил немке о плане наступления, мы и надрали задницу австрийцам. Михаил тоже настоящий генерал и не делится военными планами с бабами, тем более немками, вот и совершил героический рывок по взятию Ковеля. Вот что говорят простые люди, а ты смеёшься над работой КНП (Комитета по национальной политике).

– Да нелепый же этот слух. Сделали из Натальи простую русскую бабу, а из меня какого-то кулачного бойца. Бред сивой кобылы, какой же нормальный человек в это поверит?

– А слух, что в спальне у императрицы Марии Федоровны стоит телефон для связи с германским кайзером, не бред? А этот слух ходит даже среди образованных людей и распространяется некоторыми депутатами в Думе. Слух, который запустило в общество КНП, снимает много проблем для Михаила. Во-первых, легализует рождённого вне брака сына великого князя, Георгия. Юристы КНП изучили закон о престолонаследии и пришли к выводу, что в соответствии с ним сын великого князя Михаила Георгий, рожденный вне брака, не может наследовать отцу. А это удар по всей конструкции власти, которую КНП разрабатывал после отречения Николая Второго. В КНП подобраны ещё те крючкотворы, вот они и придумали распустить такой слух, чтобы он со стороны общественного мнения подточил эту норму закона. Теперь они уверяют, что через некоторое время Михаил может издать свой манифест, где цесаревичем будет провозглашен Георгий. Никакой полемики, а тем более критики не будет даже среди юристов. Норма закона была изменена монархом в силу желания народа. Общественность возмутилась бы, если бы император не определился с наследником.

– Ну, это ладно, но вот зачем в этой белиберде Наталью делают простой русской бабой, а Михаила драчуном? Несолидно как-то: представитель дома Романовых – кулачный боец, а его жена – простая русская баба. Ведь многим известно, что Наталья дворянка, хоть и из захудалого рода Шереметьевских, и что она содержит престижный в столице салон, который посещают самые влиятельные и образованные люди империи.

– Так этот слух и не рассчитан на посетителей салона Натальи или хорошо образованных людей. Тех, которых нужно убеждать с цифрами и фактами в руке. Он рассчитан на людей, которые и читать-то толком не умеют, а газеты берут в руки только для похода в туалет – задницу подтереть. А это большинство населения России. Новости они узнают только из слухов и посредством сарафанного радио. Так вот, информаторы КНП сообщают, что после того, как слух о претенденте на престол и его жене начал гулять по стране, население очень ждёт коронации нового царя и новой императрицы. Многие знают о том, как Михаил в кулачном поединке победил человека-гору, когда социалисты устроили на него покушение. Поэтому и верят, что таким же образом он отбился от безбожников-лютеран, когда спасал свою избранницу. Верят и тому, что Наталья-красавица вышла из народа и влюбилась в богатыря земли русской Михаила. Информаторы в своих отчётах пишут о том, что к слуху, запущенному КНП, неизвестно откуда добавилась история о том, как Михаил, находясь после венчания в неметчине, бился с псами-рыцарями, пробиваясь в Англию со своей суженой. Образ Михаила начал врастать в русский фольклор. А это много значит, если положительный персонаж, герой сказки, то, получается, он родной для народа и за него они любому пасть порвут. А ты смеёшься над работой КНП. Да там сейчас собраны самые креативно мыслящие люди России.

– Успокойся, Кац, уже и посмеяться нельзя. Да пускай твоё КНП распускает любые слухи, лишь бы гражданской войны в России не было. Я вот ради этого своей свободой пожертвовал, так что имею право на некоторые слабости. Ты лучше скажи мне, добрались ли Наталья с Георгием до Англии? Телеграмму от неё с сообщением, что они выезжают из Петрограда, я получил перед самым началом германского наступления, а потом жизнь так закрутила, что не смог узнать, как обстоит дело с их путешествием.

– Я тоже не в курсе. Она телеграмм секретарю своего Мишеньки не посылает. Опосредованно, через британского посла Джорджа Бьюкенена, знаю только, что Наталья с сыном Георгием прибыла в Великобританию. В Лондоне она присутствовала на ужине королевской четы. Больше информации нет. Зная Наталью, уверен, что она сейчас собирается обратно в Россию. Не усидит она в Лондоне, когда узнает, что Михаил стал императором. А она теперь императрица и мать цесаревича. Её мечта стать императрицей, о которой она, скорее всего, тебе не говорила, исполнена. А я чувствовал всеми фибрами души желание Натальи стать царицей.

Я хмыкнул и, как в старые добрые времена общения с Кацем в Пущино, заявил:

– Императрицей, говоришь, мечтала стать, ну и бог с ней. А я не против разложить Наталью где-нибудь в палатах Зимнего дворца. Даже на рояль согласен. После фронтовых стрессов нужно как-то снимать напряжение. Но сделай всё, чтобы удержать Наталью в Лондоне до конца войны. Пока опасность для наследника престола осталась. Лучше наложницу завести, я же теперь сюзерен и просто обязан иметь много баб, а то подданные разочаруются в своём царе. Слушай, Кац, до меня только дошло, что это твоя обязанность, как серого кардинала, поставлять мне куртизанок.

– Ну тебя, Михась! Ты же теперь не пущинский мачо, переспавший с половиной баб НИИ мозга, а серьёзный государственный деятель, без пяти минут император России. У тебя серьёзнейшее дело намечается, а ты стебаться начинаешь, как сексуально озабоченный подросток какой-нибудь.

– Ишь какой поборник нравственности выискался. Тебе-то наплевать на сексуальную неудовлетворённость. У тебя Настя под боком. Когда, кстати, у вас свадьба будет?

– Да тут такие дела накатили, что вздохнуть некогда. Настя это всё видит и понимает, поэтому особо мне мозги не компостирует. Тем более я её загрузил весьма важным делом. Обучил делать инъекции пенициллином, и теперь многие больные (раньше считающиеся безнадёжными) чуть ли не молятся на неё. Мэтры медицины поражены и всё ещё не верят, что чудо-лекарство создали русские и это мощнейшее средство против воспалений производится только в России. После убийства Распутина, когда цесаревичу Алексею стало совсем плохо, Настя колола ему антибиотик больше недели. Приступ сняли, но проведенный после этого консилиум врачей ничем не обнадёжил Николая Второго и императрицу Марию Фёдоровну. Так что Настя тоже вся в делах, и мы договорились венчаться, когда всё хоть немного успокоится.

– Ну и жизнь пошла! Казалось бы, по сравнению с нашим временем, здесь всё размеренно и никто никуда не торопится, а личную жизнь некогда устроить. Да ладно – сами эту гонку устроили, так что нечего плакаться. Давай-ка тоже ускоримся, нужно хотя бы главные моменты обговорить, а потом приглашать Николая Второго. Его-то не поторопишь, а обговорить с ним много чего нужно. Тут ещё обер-прокурор Раев желает перед митингом переговорить с Михаилом. Его тоже не поторопишь – с церковью в моём положении не шутят.

После моего заявления шуточки и разговоры на отвлечённые темы прекратились. Пошёл конкретный разговор: о мерах, которые предпринял Кац, по гладкому прохождению процесса передачи власти от Николая Второго к Михаилу Второму. Прежде всего это касалось Думы и работы с послами союзных стран. Расстановка сил в Думе и кто дирижирует в этой шараде, совсем меня запутали. Чтобы понять, какие центры влияния и их переплетения, я взял цветные карандаши и начал рисовать схему политического переплетения сил в Думе. После того как нарисовал, у меня даже в глазах зарябило от клубка разноцветных линий, а в голове возникла мысль: с ума сойти можно, нужно Кацу памятник поставить за то, что он ежедневно варится в этом адском котле.

Лично меня спас от начавшего проникать в мозг безумия стук в дверь. Я облегчённо воскликнул:

– Что там?

Раздвижная дверь откатилась, и появившийся в этом проёме ротмистр Хохлов, ставший моим вторым порученцем (первым, естественно, был Максим), доложил:

– Ваше величество, обер-прокурор Раев уже прибыл. Прикажете передать ему, чтобы подождал в приёмной, или изволите его принять немедленно?

– Изволю принять немедленно!

Потом, обращаясь к Кацу, сказал:

– Господин Джонсон, вроде бы мы всё обговорили. После встречи с народом нам ещё нужно будет уточнить некоторые детали. Поэтому сегодня вы ужинаете со мной. Всё, господин Джонсон, больше я вас не задерживаю.

Обращаясь уже к ротмистру, я скомандовал:

– Сергей, предупреди охрану, что господин Джонсон сегодня вместе с нами едет в Гатчину. И ещё, скоро сюда прибудет Николай Второй, ты его сразу веди в кабинет. Не заставляй ждать в приёмной, пока ты мне доложишь о его приходе. Если здесь ещё будет обер-прокурор, то не стесняйся, открывай дверь и без всякого доклада, громко говори: «Его высочество Николай Второй». Понял?

– Так точно!

– Хорошо! И помни, что господин Джонсон – мой ближайший советник. Для него приём всегда открыт в любой час дня или ночи, без всякого согласования визита с кем бы то ни было. Уяснил?

– Так точно, ваше величество!

– Тогда давай, ротмистр, проводи господина Джонсона и приглашай обер-прокурора.

Хохлов козырнул, вытянувшись по стойке смирно, затем посторонился, выпуская из кабинета Каца. Когда раздвижная дверь закрылась, я спрятал нарисованную под диктовку Каца схему в стопку лежащих на столе бумаг. Не хватало, чтобы обер-прокурор смог прочитать, что там было написано. А фамилия Раев там присутствовала. И написана она была красным карандашом. От его фамилии красные линии тянулись к некоторым депутатам Думы и создавали общий запутанный клубок непростых связей среди депутатов Думы.

Глава 4

Пока ждал прихода обер-прокурора Раева, всё гадал причину его стремления встретиться со мной. В голову пришла только одна мысль – император являлся главой православной церкви России, а обер-прокурор всего лишь при нём управляющий имуществом и следит за соблюдением православных традиций и догм. А значит, Раев хочет получить руководящие указания от будущего главы русской православной церкви. И вполне вероятно, стремится проверить свежеиспечённого монарха на предмет передачи хлопотной функции главы церкви духовным иерархам. По крайней мере, мне, человеку, далёкому от церкви и часто имевшему дело с человеческими амбициями, казалось, что обер-прокурор желал бы стать патриархом русской православной церкви. Логика у меня была простая и включала две непреложных для меня мысли. Во-первых, плох тот солдат, который не хочет стать генералом. А во-вторых, Михаил получает скипетр с некоторыми нарушениями устоявшихся законов престолонаследия, а значит, именно сейчас его можно потрясти, чтобы выбить для церкви сан патриарха. Хотя бы обещание в дальнейшем рассмотреть этот вопрос. Зачем обер-прокурор добивался встречи с Михаилом именно первым перед его публичным выступлением, я узнал буквально через минуту.

Перед тем как Раев вошёл в бронекапсулу, ставшую на время путешествия моим кабинетом, я наметил линию поведения, которой собирался придерживаться. По-другому с обер-прокурором было нельзя – вмиг обведёт вокруг пальца и уговорит подписать какую-нибудь бумажку, которая впоследствии окажется судьбоносным для всей России указом. Слишком уж Раев был хитрым, умным и опытным царедворцем. Такого провести и заставить делать то, что нужно тебе, невозможно. Но как я уяснил из прошлой нашей встречи, его можно ошеломить. Загрузить мозг обер-прокурора какой-нибудь проблемой, не связанной с проводимой встречей, и этим заставить его потерять нить своего замысла, а значит, дать мне необходимую передышку.

А если его ещё при этом вынудить оправдываться, то это значит, что этот раунд с могущественным церковным аппаратом я выиграл. И никаких казуистических препон этот самый аппарат уже просто-напросто не успеет подготовить. Напрямую вставать в оппозицию к императору церковь, естественно, не будет.

Верхушка церкви просто хочет под шумок выцарапать себе дополнительные права и привилегии. А озадачив в сегодняшнем разговоре Раева и заставив его оправдываться, я, получается, ставлю обер-прокурора на место. И оставляю взаимоотношения между верховной властью и церковью на том же уровне, что был и до меня. Не то чтобы я был против патриаршества, скорее за. Но менять уже прижившиеся устои власти не хотел. Нужно сначала разобраться, а уже потом приниматься за реформы.

А то так нареформирую, что революции 1917 года покажутся цветочками. Тема, которая может заставить Раева сбиться с намеченного плана в разговоре с Михаилом, была. И это, конечно, убийство Сибирского старца, Григория Распутина. Из материалов, которые я прочитал в папке Бунда, и из прошлого разговора с обер-прокурором я пришёл к выводу, что Раев и практически всё руководство Священного Синода поддерживали Распутина.

В папке Бунда я нашёл бумагу внутрицерковной переписки. Там протопресвитер Шавельский жаловался одному из иерархов:

«Ставленники Распутина уже фактически держат в своих руках управление. Обер-прокурор Священного Синода Раев, его товарищ Жевахов, управляющий канцелярией Священного Синода Гурьев и его помощник Мудролюбов являются распутинцами.

Эту же веру исповедуют митрополиты Питирим и Макарий.

Целый ряд епископов епархиальных и викарных были клиентами Распутина». В своём первом разговоре с обер-прокурором я воспользовался почтительным отношением Раева к Распутину и добился тёплого отношения к боевому генералу со стороны обер-прокурора Священного Синода, так почему бы сейчас не добиться своей цели, пользуясь тем же методом?

Вот с такими мыслями я дожидался обер-прокурора. Когда Раев вошёл с портфелем, наверное, набитым бумагами, которые обер-прокурор думал у меня подписать, я тепло поздоровался с ним, заметив при этом, что он хорошо выглядит. Затем тем же елейным голосом, но, правда, с подковыркой, принятой в наших разговорах с Кацем, произнёс:

– Николай Павлович, выглядите вы действительно прекрасно, как и должен выглядеть один из высших государственных чиновников. Чего не скажешь о душе русского народа – Сибирском старце Григории Распутине. Убили его прихожане нашей церкви. Я уверен, что это злодеяние они замыслили давно, и наверняка на исповедях кое-какие замыслы доходили до ушей священников. Ведомство православного исповедания находится в вашем введенье. Я знаю, что не только вы почитали Сибирского старца, но и ваш товарищ Жевахов, управляющий канцелярией Священного Синода Гурьев и его помощник Мудролюбов тоже считали появление Распутина Божьим промыслом. Да и епархиальный архиерей Петрограда митрополит Питирим является сторонником Сибирского старца. Как же Священный Синод допустил такое святотатство – убийство Григория Распутина? Даже я, на войне привыкший терять близких мне людей, был потрясён злодейским убийством Распутина. Что уж тут говорить о тонкой душевной организации Николая Второго. Он как любящий отец страдал от гибели его сыновей на фронте, а тут такой подлый удар в спину.

– Ваше величество, ну какая вина в этом злодеянии Священного Синода? Мы же не Министерство внутренних дел, а тем более не жандармерия. И не можем следить за прихожанами церквей. К тому же существует тайна исповеди. Ведомство православного исповедания строго следит за этим.

– Вот именно, Синод следит только за соблюдением православных канонов, а общество между тем развивается, и у него появляются новые устремления. Эти веяния, привнесённые безбожниками социалистами и прочими деструктивными элементами, нужно, во-первых, отслеживать, а во-вторых, противодействовать экстремизму. И не только полиции и жандармерии, а всем структурам государства Российского.

Моя речь сделала своё дело, Раев забыл про свой портфель и начал выгораживать работу Священного Синода. Я с удовлетворением от своего иезуитского замысла слушал многословное описание работы его ведомства по укреплению православия в России. Как священники своими проповедями ограждают прихожан от тлетворного влияния агентов дьявольских учений. Своими репликами я подзуживал обер-прокурора к новым словесным излияниям. Это продолжалось до тех пор, пока в дверном проёме не возник ротмистр Хохлов, который громко объявил:

– Его высочество Николай Второй!

Раев осёкся на полуслове, несколько побледнел, вскочил с кресла и повернулся к раздвинутой двери. А как только там показалась фигура Николая Второго, посеменил к бывшему царю, при этом что-то объясняя. Я тоже встал и вышел из-за письменного стола, но не кинулся, как Раев, к бывшему императору. Словесный понос обер-прокурора дал мне время внутренне подготовиться к встрече с братом. А ещё похвалить себя за столь умелую тактику проведения встречи с обер-прокурором Священного Синода. Проговорил почти полчаса со столь опытным и опасным для меня человеком и не сдал ни одной позиции. При этом заставил Раева оправдываться и обещать, что Священный Синод приложит все силы, чтобы царствование Михаила проходило безоблачно, а враги православия были повержены.

Разговор Николая Второго с обер-прокурором продолжался не больше минуты, после чего Раев, повернувшись ко мне, поклонился и произнёс:

– Ваше величество, не смею мешать вашей встрече. Церковная процедура принятия вами сана императора будет проведена послезавтра в двенадцать часов дня в Исаакиевском соборе. Я там обязательно буду. По первому вашему зову готов явиться с отчётом о деятельности Священного Синода.

Я кивнул Раеву и коротко ответил:

– Хорошо, господин обер-прокурор. До встречи!

После чего подошёл к Николаю Второму и обнял своего брата. Как только Раев удалился и кабинетная дверь закрылась, я отстранился от брата и срывающимся голосом выдохнул:

– Как же так, Ники? Ты же знаешь, я не готов к роли императора! Какой из меня монарх, если я даже корпусом толком командовать не могу? Давай всё вернём назад. Ты останешься на троне, а я буду выполнять любое твоё пожелание. Если хочешь, стану наместником в Петрограде и передушу тут всех крикунов и пораженцев. Подданным скажем, что это всё козни германских агентов.

Николай Второй пристально взглянул на меня, в его каменных, как мне казалось раньше, глазах зажглось две искорки, а сквозь жёлто-табачные усы и бороду пробилась улыбка, и он каким-то усталым голосом произнёс:

– Эх, Миша, если бы всё было так просто! Я склоняюсь лишь перед стихийным, иррациональным, а иногда и противным разуму, все возрастающим мистицизмом. А он буквально окутал пространство вокруг меня. Нужно было как-то вырываться из этого кошмара. Мне давно хотелось всё бросить и зажить нормальной человеческой жизнью. Но я был воспитан в убеждении о божественном происхождении самодержавной власти. Считал, что самодержавное правление – лучший способ обуздать стихию саморазрушения, и был полон решимости, сохранить все прерогативы монарха. Хотя даже самые доверенные генералы вели свои игры, одним словом – «кругом измена, и трусость, и обман!» Но даже несмотря на измену генерала Алексеева и командующих фронтами, высказавшихся за моё отречение, я остался бы верен долгу самодержца, если бы не последнее пророчество божьего человека Григория Распутина. Ты как относился к Сибирскому старцу? Читал ли его предсказания?

– Хорошо относился. У Натальи было одно из предсказаний Распутина. Я когда с ним ознакомился, то внутри всё аж похолодело. Жутко стало и захотелось как-то не допустить такого будущего России.

– Видишь! Даже тебя зацепили откровения Сибирского старца. А я с ним общался очень много и убеждался в истинности его суждений и божественного откровения в предсказаниях Григория. Сейчас кляну себя за то, что не внял твоему предупреждению об опасности, грозящей Григорию Распутину. Хотя по твоему совету и вызвал его к себе в Могилёв, но не стал там удерживать. Цесаревичу стало худо, и императрица Мария Фёдоровна телеграфировала, чтобы я срочно направил Распутина в Царское Село. Перед тем как отправиться в Петроград, Сибирский старец сделал своё последнее предсказание. Вернее, дал мне совет, как спасти империю. Он заявил: «Вижу я чёрную тучу, окутывающую нашу землю. Ничто не может ей противостоять. Она пожирает весь род Романовых. Но вдруг у самого края пропасти, на дне которой горит адский огонь и прыгают черти, возник луч света и лик твоего брата Михаила. Сгусток тьмы метнулся к нему, но из очей Михаила вырвались кинжалы света и развеяли наступавшую тьму. А потом в его руке появился факел, и Михаил, освещая путь, повёл родичей и тебя с детьми прочь от этой адской пропасти. Передай брату империю, и он выведет всю Россию из тьмы».

Николай Второй замолчал, а у меня от этого мистического бреда даже мороз по коже пошёл. Ну как тут бороться с таким настроением Николая Второго, тут нужен психиатр высшей квалификации, а не технарь из НИИ мозга. Даже Кац в этом случае вряд ли что-нибудь мог посоветовать. Оставалось брать знамя из ослабевших рук Николая Второго и постараться пронести его сквозь наступающий на страну бардак. Хорошо, у нас с Кацем был план, как действовать в самой безнадёжной ситуации. Да и помощники теперь появились. Даст бог, прорвёмся и не окажемся в ссылке в Перми. Мгновенно прокрутив в голове эту мысль, я всё-таки постарался вывести Николая Второго из мистицизма, заявив:

– Ники, да какая, к чёрту, тьма, это германский Генштаб балует – засылая к нам деструктивные элементы и разжигая непомерные амбиции политиканов и некоторых генералов. Вместе возьмёмся и подавим всю эту шушеру!

– Эх, если бы всё было так просто! Я пытался чистить эти авгиевы конюшни. После поражения в Русско-японской войне и бунтов 1905 года, по моему повелению была развернута и должна была закончиться в 1917 году большая военная реформа. Но грянула война, и действия по реформированию армии пришлось отложить. Не была доведена до конца и столыпинская реформа – её автора и движущую силу убили заговорщики. А затем всё та же война не дала возможности продолжить замысел Столыпина. И в других делах происходило подобное, как только я пытался что-то делать на благо России, происходило нечто необъяснимое и дело срывалось. Как тут не поверишь в стихийную иррациональную силу (тьму), которая не хочет моего царствования. Предсказания Сибирского старца показывают единственно достойный выход, чтобы Россия избежала ада. Я верю предсказаниям Распутина, поэтому принял бесповоротное решение отречься в пользу своего брата. И знаешь, Миша, после того как я подписал отречение, дела в государстве Российском и в моей личной жизни начали налаживаться. Был взят Ковель, и без больших жертв, хотя перед этим три сильнейшие русские армии штурмовали его больше месяца, понеся при этом колоссальные потери. А тут кавалерийский корпус наскоком занял его за один день. При этом потери корпуса составили меньше ста человек, а одних пленных, включая хорошо обученных и обстрелянных германских солдат, насчитали больше ста тысяч человек. Исправных пушек и пулемётов захвачено больше, чем за предыдущие военные действия. Победа грандиозная, почище, чем Брусиловский прорыв. Военные специалисты, с которыми я беседовал, за сердце хватаются, когда узнают про твои блиндажи на железнодорожных платформах. Сначала-то их смех охватывал, когда узнавали про поделки малорусских плотников. А когда узнавали, что именно благодаря этим блиндобронепоездам Юго-Западному фронту удалось сохранить контроль над железной дорогой и нейтрализовать мощные бронепоезда противника, у генералов начинались сердечные колики. Такие результаты действий кавалерийского корпуса в современной войне не имеют логического обоснования. Подобных результатов можно достичь только при божественной помощи. То что Бог смилостивился над моей судьбой после того, как я подписал манифест об отречении от престола за себя и своего сына, самочувствие Алексея нормализовалось. А перед этим был страшнейший приступ, усугублённый простудой. Лечащий доктор давал самые неутешительные прогнозы. Медицина в случае моего сына была бессильна. Такие приступы уже бывали, но их снимал Сибирский старец, а теперь помочь цесаревичу было некому – Распутина убили. И не чужие люди, а, можно сказать, свои, среди них был Дмитрий, мой приёмный сын. Я относился к нему как к родному сыну, а он вонзил кинжал в сердце своего отца. Как тут не думать о происках дьявола! Ну, это ладно, оставим всю эту дьявольщину, будем вспоминать только светлые моменты, связанные с тобой. Так вот, когда Алексей находился уже при смерти, пришла докторша, присланная твоим секретарём Джонсоном. Её сначала не допустили до цесаревича, когда эта Настя заявила, что направлена по поручению великого князя Михаила Александровича и у неё имеется новейшее лекарство, присланное тому из Англии. Но Мария Фёдоровна была в таком отчаянье! Императрица, услышав, что это Михаил так заботится о своём племяннике, разрешила этой Насте заняться лечением цесаревича. После твоего последнего посещения Царского Села Мария Фёдоровна очень тепло о тебе отзывалась. И в той непростой ситуации доверилась твоей посланнице. И не прогадала – после недельного применения чудо-лекарства Алексей пошёл на поправку. Твоя посланница не только помогла встать на ноги цесаревичу, она вылечила и княжну Ольгу, которая лежала простуженная с очень высокой температурой. Так что, Миша, я был прав, что отрёкся от престола – страшное проклятие начало отступать как от моей семьи, так и от России. Теперь я от своего решения ни за что не отрекусь. Прекращай меня уговаривать вернуть прошлое. Лучше давай обсудим процесс передачи власти и прочих атрибутов монарха.

После таких слов Николая Второго я понял, что уговаривать брата отозвать своё отречение совершенно бесполезно и, делать нечего, придётся впрягаться в этот воз под названием Российская империя. Вот я и начал впрягаться – начал обсуждать с Николаем Вторым непонятные мне действия некоторых высших сановников империи. Это обсуждение плавно перешло в вопросы кадровой политики. Николай Второй кратко характеризовал чиновников, занимавших узловые места в имперской паутине, где главным пауком был именно он. А теперь, соответственно, главным кровососом, именно так называли царя в своих прокламациях многочисленные левацкие партии, становился я – Михаил Второй. Хотелось выть от отчаянья, но я продолжал обсуждать с Николаем Вторым главный вопрос, который меня интересовал в кадровой политике – кто, по его мнению, достоин сейчас быть главнокомандующим. Сам Николай Второй наотрез отказался продолжать занимать этот важнейший на данный момент пост. Как ни странно, несмотря на то что генерал Алексеев по существу предал главнокомандующего, Николай Второй предлагал на этот пост именно его. Для меня это предложение выглядело неожиданно и ещё больше запутало в голове этот вопрос. Ещё в дороге я перебирал разные варианты и склонялся назначить главнокомандующим генерала Брусилова. Но кандидатура генерала Алексеева тоже присутствовала. А ещё в голове присутствовала мысль самому занять пост главнокомандующего. И возникла она не из-за моих амбиций, а из слов командующего Особой армией генерала Безобразова. У него я тоже спрашивал, кого хотел бы видеть главнокомандующим сам командующий армией. Во время этого разговора генерал Безобразов заявил: «Нельзя из короны государя вырывать перья и раздавать их направо и налево. Верховный главнокомандующий, верховный эвакуационный, верховный совет – все верховный, один государь ничего. Подождите, это еще даст свои плоды. Один государь – верховный, ничто не может быть, кроме него». В словах генерала Безобразова имелась здравая мысль – в это тяжёлое время нельзя было распыляться и допускать в среде генералов тёрок и склок.

После предложения Николая Второго в подсознании снова началась перетасовка претендентов на этот важнейший пост, а внешне я продолжал разговаривать с братом. Хотя перетасовывать, в общем-то, было нечего. Кроме Брусилова и Алексеева в моей колоде был ещё нынешний военный министр генерал от инфантерии Шуваев. Этого министра я рассматривал по нескольким причинам. Во-первых, он лично был честным и неподкупным человеком, практически искоренившим коррупцию в интендантском ведомстве. А в нынешней России это было нечто. Во-вторых, с 1909 по 1914 год Шуваев был начальником Главного интендантского управления Военного министерства, а это значит, что он умел договариваться, как с генералами, так и с промышленниками. В настоящее время это было важно, чтобы в среде высшего военного руководства не возникло вредящих делу противоречий. С различной степенью недовольства, Шуваева приняли бы все командующие фронтами. Он был своим, его знал весь генералитет, ведь больше года он был военным министром. И именно при нём начались победы русского оружия. Операция Брусилова была бы невозможна без тесного взаимодействия командующего Юго-Западным фронтом и военного министра. И наконец, когда Шуваев был начальником Главного интендантского управления Военного министерства, его деятельность проходила в условиях военной реформы. А тогда при реорганизации интендантского управления особое внимание было обращено на усиление технического комитета за счёт введения в его состав представителей гражданских ведомств (министерств финансов, торговли, промышленности и других), а также профессоров ряда институтов. То есть этот генерал умел мыслить нестандартно и добиваться поставленных целей. А нам предстояло внедрять в армию новые виды вооружения («Катюши», напалм). Да и тактические приёмы нужно было менять (переходить к мобильным, зачастую партизанским действиям). Рейд 2-го кавалерийского корпуса показал, насколько такая тактика эффективна.

Когда Николай Второй закончил перечислять достоинства генерала Алексеева, я уже про себя решил назначить главнокомандующим генерала от инфантерии Шуваева. А военным министром вместо него назначить Гучкова, а премьер-министром – князя Львова. Местный бомонд наверняка будет биться в истерике от таких неожиданных назначений. Да я и сам не думал назначать видных думских деятелей на какие-либо государственные должности. Князь Львов, в общем-то, являлся сторонником Михаила, а ослаблять фракцию в Думе, выступающую за самодержавие, я не собирался. Но это до разговора с Николаем Вторым не собирался, а сейчас идея назначить князя Львова премьер-министром показалась мне очень даже правильной и своевременной. Князь Львов, по мнению многих людей, с которыми я встречался, да и моей жены Натальи, был безупречным в нравственном отношении человеком. Жена, общаясь в своём салоне со множеством значимых в обществе людей, передавала мне настроения, царящие в среде политизированной интеллигенции. Так вот, по словам Натальи, имя Львова стало фигурировать во многих списках членов «ответственного министерства» или «министерства доверия», которое должно было заменить существующее «правительство бюрократов». Эти списки возникали в кругах либеральной оппозиции, которая не останавливалась перед опасностью «перемены коней на переправе», а имя Львова более всего нужно было как «символ» чистоты будущей власти, ее освобождения от пленения «темными силами». Вот я и хотел этим светочем либерализма усилить царский режим. При этом знал, что князь Львов – весьма энергичный и амбициозный человек, и что он потянет даже такую тяжёлую телегу, как Россия. Что касается Гучкова, то главным аргументом, чтобы назначить его военным министром, было то, что он оказывал Кацу немалое содействие в финансировании и в размещении заказов на его производство на заводах Военного министерства. Его не только там знали и уважали, но и боялись. И при нём, так же как и при Шувалове, чиновники будут делать дело, а не повышать своё материальное благополучие. А надежда на то, что князь Львов станет хорошим премьером, строилась не на рассказах Натальи об отношении к нему со стороны интеллигенции, а на конкретных вещах. Например, борьба Львова с коррумпированностью и политизацией Земгора. Некоторое сомнение у меня вызывало только согласие самого князя Львова стать главой правительства. Одно дело быть главой, пускай и громадной, но общественной организации, а другое – стать высокопоставленным чиновником. Но мысль предложить Львову стать премьер-министром возникла в голове не просто так. Во-первых, из истории я знал, что после Февральской революции именно князь Львов стал первым председателем Совета министров. А значит, князь не полностью замкнулся на своём Земгоре, а готов на благо России работать и чиновником. Во-вторых, как-то в личной беседе, когда князь ругал правительство за недостатки, а именно за недостаточный выпуск снарядов для артиллерии, он обмолвился, что если бы он был главным, то навёл бы порядок. Вот за этот разговор я и хотел зацепиться, если буду предлагать Львову занять пост главы правительства. А, пожалуй, основная причина, почему я хотел, чтобы князь занял пост премьер-министра, было то, что Львов, так же как и Гучков, был заинтересован в производстве «Катюш» и напалма. Этому он финансово помогал, будучи главой Земгора, и не только средствами, имеющимися на счетах этой общественной организации, но и собственными деньгами. Так что если князь Львов станет главой правительства, он рогом упрётся, но обеспечит выпуск «Катюш», снарядов к ним и напалма.

Между тем Николай Второй продолжал делиться своими впечатлениями о деловых качествах основных действующих лиц правительства Российской империи. Мнение бывшего царя о членах его команды очень часто было нелицеприятным. Слова Николая Второго чем-то напоминали информацию, которую я узнавал, читая бумаги, составленные аналитической службой Бунда. Но там-то собирался компромат на важных чиновников, а Николай Второй работал с этими людьми. Каково это – никому не доверять, а пожимая руку очередному лизоблюду, знать при этом, какой он мерзкий тип и предаст при первой же возможности? Тут никакие железные нервы не выдержат, по-любому станешь мистиком и поверишь в самое невероятное предсказание. Слушая Николая Второго, я уяснил для себя, что нельзя руководствоваться его рекомендациями – воспользуешься и в итоге получишь ту же самую гнилую элиту. Если даже удастся избежать революций, гражданской войны и прочих потрясений для страны, двадцатый век готовит для России не менее жуткие испытания. Германия, проиграв войну, затаит злобу против победителей, а возродившись, начнёт мстить странам Антанты. Извечные наши враги англосаксы будут способствовать росту германского милитаризма, хотя в этой войне они наши союзники. Но Франция и Россия – исторические конкуренты Англии, вот она и будет пестовать германских милитаристов, чтобы те, возродив Германию, направили её против этих стран. И не факт, что если в России у власти останется прежняя гнилая элита, она выдержит противоборство. Получается, что если я ввязался в эту безумную затею, то мне следует перетрясти всю эту разжиревшую нечисть, пристроившуюся на хлебных государственных должностях. В очередной раз в моей голове начала звучать песенка из мультфильма моего времени: «Эх, жизнь моя жестянка, ну её в болото». А это означало, что психика настолько перегружена, что ещё чуть-чуть, и я могу что-нибудь сделать Николаю Второму – завалил меня информацией, заставляющей мозг перегреваться. Но, слава богу, забили напольные часы, стоявшие между окон-бойниц моего нынешнего передвижного бронированного кабинета. Я специально установил в них время, чтобы бой этих кабинетных курантов начался за десять минут до начала предстоящего мероприятия. Я понимал, что разговор с Николаем Вторым затянется и требуется какое-нибудь постороннее воздействие, чтобы завершить эту беседу. Появление адъютанта сразу отмёл, самому прекратить беседу было тоже «не комильфо». Вот я и придумал, как ненавязчиво закончить беседу и не опоздать с выходом нового императора к народу.

Моя задумка оправдалась, Николай Второй, услышав бой часов, оборвал свою речь на полуслове. А я, пользуясь этим, смог, не обижая своего собеседника, прервать его пространные рассуждения, заявив:

– Ну что, Ники, пора! Если ты так убеждён в правильности своего отречения, то нужно будет произнести это перед народом. Кроме многочисленных подданных на вокзальной площади нас ожидают послы не только союзных стран, но и других аккредитованных в Петрограде. Кроме фотосъёмки будет вестись и киносъёмка, так что опаздывать на это мероприятие не стоит.

– Миша, ты же знаешь, я не оратор и голос у меня не настолько громкий, чтобы выступать на площади перед массой народа. Да звуки, издаваемые фотовспышками, заглушат даже пронзительные вопли площадного глашатая. Зря ты затеял такое массовое мероприятие. Пригласил бы послов и часть депутатов Думы в Зимний дворец, и я там бы зачитал им своё отречение.

– Дорогой мой, кричать не придётся. Можно спокойно говорить в небольшой микрофон, а голос многократно усилится и будет слышен по всей площади. Это устройство, называемое усилителем, придумали те же люди, которые разработали «Катюши» и создали напалм. Система абсолютно уникальна. Такой даже в Англии и Германии нет.

Успокоив своими словами Николая Второго, я, больше ничего не объясняя, сам снял с вешалки шинель брата и, как простой дворецкий, помог бывшему императору в неё облачиться. Затем быстро надел свою парадную шинель, нахлобучил фуражку и, даже не посмотревши в зеркало, открыл раздвижную дверь.

Никого подзывать не пришлось, в коридоре, охраняя покой своего императора, стоял ротмистр Хохлов. Увидев нас, он вытянулся и, обращаясь именно ко мне, доложил:

– Ваше величество, всё подготовлено, охрана выставлена, снайпера заняли позиции. Разрешите мне проводить вас до трибуны?

Я невольно посмотрел на Николая Второго. Тот явно был растерян. Не привык бывший император, что теперь не он самый главный и обращаются не к нему. Про себя хмыкнув, я подумал: «Привыкай, братишка, и радуйся, что теперь тебя не этапируют в Екатеринбург». Моя внутренняя ирония внешне никак не выразилась. С каменным выражением лица я ответил Хохлову:

– Давай, ротмистр, показывай, куда нам идти.

Козырнув, Хохлов повернулся и направился к тамбуру. Я, пропустив Николая Второго вперёд, зашагал вслед за ним.

На перроне, прохаживаясь вдоль цепи солдат охраны, нас ожидал Максим. Пропустив начальство вперёд, он пристроился за мной. Вот такой процессией вдоль расставленных через каждые пять метров солдат мы направились к трибуне на привокзальной площади, сколоченной нанятыми Кацем плотниками. Практически всю работу по организации достойной встречи Михаила Второго в Петрограде взял на себя мой друг. Даже финансовую составляющую, и это несмотря на то, что наш фонд на оперативные расходы, как обычно, испытывал недостаток средств. Как обычно, если за дело брался м. н. с. НИИ мозга Кацман, всё вроде бы было хорошо, но какая-нибудь деталь нарушала общую благостную картину. В этот раз мне не понравилась высота трибуны. Она была недостаточной высоты. Джигиты из оцепления, которые по замыслу Каца должны были сдерживать толпу, располагались перед самой трибуной и своими лохматыми папахами загораживали выступавших ораторов. Да и вообще, это был полный идиотизм – выставить перед трибуной джигитов на горячих конях, не привыкших к людским толпам. Конечно, перед трибуной образовалась пустота – никто из присутствующих не рисковал приблизиться к фыркающим и стоящим очень беспокойно лошадям ближе, чем шагов на десять. Для выступающих это, может быть, и было комфортно, но для фотографов и операторов двух замеченных мной больших кинокамер это был кошмар. Да и стоящие в первых рядах иностранные послы, наверное, чувствовали себя обиженными. Конечно, союзные послы стояли на трибуне отдельной группкой рядом с верхушкой Думы, но всё равно требовалось позаботиться о других участниках этого мероприятия и, несомненно, о прессе и фотографах. Все эти мысли прокрутились в сознании еще у подножия трибуны, и я, повернувшись к своему старшему адъютанту (Хохлов считался младшим), приказал:

– Макс, давай быстро снимай ребят мехгруппы с оцепления вокруг бронепоезда и ставь их вместо джигитов. Кавалеристы пускай сосредоточатся в сквере у вокзала.

Максим, не говоря ни слова, козырнул и тут же исчез. А я вслед за Николаем Вторым поднялся на трибуну. Пока раскланивался с присутствующими и обменивался с ними любезностями, перед трибуной происходила суета. Всадники Ингушского полка как-то быстро испарились, а вокруг трибуны выстроились в две шеренги десантники мехгруппы. Сначала меня волновал вопрос конских испражнений, но это быстро прошло. В это время наличие конского навоза на улицах было привычно, и никого не смущала такая мелочь, как наступить на конский кругляш. Поэтому толпа быстро заняла освободившееся место. Ближайшая ко мне фотокамера находилась саженях в четырех-пяти от меня. Гул голосов тоже приблизился и даже стал мешать общаться с окружающими, приходилось повышать голос. К тому же толпу перед выступлением Михаила стали разогревать подобранные Раевым ораторы. А кого мог подобрать обер-прокурор – естественно, священников с лужёными глотками, слова которых разносились по площади без всяких микрофонов. С ужасом подумав о своём скором выступлении перед народом, я локтём подтолкнул стоящего рядом Джонсона и спросил, чуть ли не в полный голос:

– Кац, мать твою, ты проверял работу усилителя? А то после того, как ты расставил перед трибуной всадников, я уже во всём сомневаюсь!

Мой друг, как показалось мне, издевательски усмехнулся, потом встал на носки своих модных английских ботинок и, таким образом приблизившись к моему уху, полушепотом заявил:

– Не ссы, Михась, всё проверено! Микрофон я специально не включил во время этого разогрева толпы. Включу, когда ты начнёшь говорить, чтобы народ подумал, что только Божий избранник может обладать таким громким голосом. Поэтому тебе нужно первому выступить, а уже потом допускать до микрофона Николашку. Знаю, что оратор ты хреновый, поэтому можешь особо не усердствовать, народ не будет особо вслушиваться в твою речь – даже образованные люди будут в шоке от грохота громкоговорителей.

От доводов Каца я несколько успокоился, а затем стало уже не до собственных нервов. Распорядитель регламента всего этого митинга обер-прокурор Раев, обращаясь ко мне, спросил:

– Ваше величество, кто первый выступит перед народом – вы или Николай Второй?

Помня слова Каца, я ответил:

– Конечно, я, тем более сейчас ваш человек славит нового императора. Негоже, если после такой здравницы, выступать сложившему с себя полномочия императору.

Раев кивнул и отошёл в сторону, освобождая путь к поручням трибуны. Я сделал шаг к торчащему из этого поручня микрофону. Толстый поп, разогревавший публику своей здравицей в честь Михаила, стоял чуть в стороне от микрофона. За мной к перилам трибуны шагнул Кац. Как только поп закончил свою проповедь-здравицу, мой друг нажал спрятанный в балясине перил тумблер включения микрофона. Моя первая фраза:

– Православные, радуйтесь, Бог услышал ваши молитвы!.. – громом разнеслась по всей площади и привела в экстаз добрую половину присутствующих. Даже стоящие в первых рядах дипломатические работники, журналисты и фотографы получили удар по психике. Я это увидел, наблюдая за выражением их лиц и дальнейшими действиями. Вернее, бездействием – журналисты тупо стояли, выпучив на меня глаза, забыв про свои блокноты, в которые должны были стенографировать выступление Михаила Второго. Даже фотографы, а тут были собраны самые опытные, снимавшие даже во фронтовых условиях, во время атак и артиллерийских налётов, и те растерялись. По крайней мере, шиканья фотовспышек в начале моей речи не было. Только когда уже заканчивал, народ начал приходить в себя, а фотографы стали озарять трибуну нестерпимо яркими вспышками. Ощущение было, как будто без маски занимаешься сварочными работами. Хорошо, я в НИИ мозга много занимался сваркой и научился так прищуриваться, что мог переносить такие вспышки. А вот рядом стоящие господа, кроме Каца, конечно, получили удар по психике в конце моего выступления. Чему, если прямо сказать, я был очень рад. Потому что говорил такими штампами, что никакой своей мысли или идеи не высказал. Бери любую газетёнку, и из её передовиц, выходящих в течение пары недель, вполне можно составить речь нового императора. Но главное, моя речь была патриотичная, уверенная и громкая, такая, что своими рявкающими звуками вбивала гвозди идеологических штампов в мозг по самую шляпку.

Когда к микрофону подошёл Николай Второй, хитрый Кац уменьшил мощность усилителя. Я это видел, так как после выступления смотрел на своего друга, ожидая хоть какой-то оценки своей речи. Но не увидел ни малейшего жеста, только заметил, как он, воровато озираясь, подкручивает ручку гетеродина. Естественно, после этого слова Николая Второго разносились по площади гораздо тише и не с такой убедительной силой. Хотя сама речь была на порядок лучше, чем моя, гораздо осмысленней и звучала более эмоционально. Текст отречения от сана монарха я уже читал, а вот обращение к народу слушал с большим вниманием. Когда Николай Второй, откашлявшись, начал читать заранее подготовленное обращение к подданным, я превратился в одно большое ухо. Было интересно и в память врезались слова Николая Второго: «К вам, горячо любимый мною народ, обращаюсь с настоятельным призывом отстоять нашу родную землю от злого противника. Россия связана со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе. Нынешняя небывалая война должна быть доведена до полного поражения врагов. Кто думает теперь о мире и желает его, тот изменник своего Отечества – предатель его. Знаю, что каждый честный воин так понимает и так мыслит. Исполняйте ваш долг, как до сих пор. Защищайте нашу великую Россию изо всех сил. Слушайте ваших начальников. Всякое ослабление порядка службы только на руку врагу. Твердо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Родине. Да благословит вас Господь Бог на дальнейшие подвиги и да ведет вас от победы к победе Святой великомученик и Победоносец Георгий!»

После Николая Второго выступили ещё два думца – Родзянко и Милюков, и два командующих фронтами – генералы Рузкий и Брусилов. И все они приветствовали такое знаменательное событие, как вступление на престол нового императора Михаила Второго. Выступивший последним обер-прокурор, по существу, благословил меня на престол. А затем к микрофону был допущен генерал Кондзеровский, именно он начал сворачивать митинг и объявлять о подарках нового императора. Информацию о системе выдачи талонов и порядке получения продуктовых наборов я уже не слушал, занимался другим – раздавал присутствующим приглашения на завтрашний праздничный ужин в Зимний дворец. Да, вот именно, Кац позаботился и о банкете в честь нового императора России. Когда генерал Кондзеровский закончил и подошёл ко мне, я похвалил его за чёткость и краткость, а также за организацию встречи императора. Выразил надежду, что и завтрашние мероприятия, за которые отвечал генерал, пройдут так же организованно. Генерал Кондзеровский попытался начать разговор о предстоящих мероприятиях, но я оборвал его, заявив:

– Сейчас не место, перекрикивая толпу, обговаривать эти вопросы. Приглашаю вас в мою резиденцию в Гатчине, там и обсудим эти вопросы. У вас есть на чём туда добраться? Если нет, то прошу в любую карету моего кортежа. Сейчас раздам приглашения на завтрашний банкет, переговорю с союзными послами, и можно выезжать.

– Спасибо, ваше величество, меня ожидает автомобиль, на нём и доберусь до вашего дворца в Гатчине.

– Автомобиль – это хорошо, поддерживаю. Не нужно трястись больше трех часов, пускай и в роскошных, но телегах. Ладно, генерал, больше я вас не задерживаю, поговорим в Гатчине.

Глава 5

Раздача приглашений на банкет оказалась муторным делом, пришлось много улыбаться и говорить. Хорошо, что я занимался только послами союзных России государств, ну и ещё присутствующим на смотровых местах трибуны Дэвидом Френсисом. США хоть и не была в настоящее время союзником России, но мы-то с Кацем знали, что это вот-вот случится, к тому же у Михаила были очень хорошие личные отношения с Дэвидом. Вот Кац и включил его в число допущенных на трибуну лиц. Перед тем как заняться иностранцами, я попытался Николая Второго пригласить на этот банкет, но получил вежливый и многословный отказ. Уговаривать брата я не стал, во-первых, понимал состояние его души, а во-вторых, как уговаривать человека, у которого сын находится между жизнью и смертью, а жена и две дочки разболелись? Поэтому я вошёл в положение Николая Второго и тепло с ним попрощался. Затем занялся послами. Вот у них я нашёл полное понимание и согласие прибыть на праздничный ужин. При этом я согласился с предложением послов Франции, Англии и США на встречу с каждым из них конфиденциально. Дату и время они должны были согласовать с господином Джонсоном, которого я назвал министром двора. Подложил, так сказать, свинью Кацу – пусть не один я отдуваюсь за пост царя. Конечно, я и сам бы мог согласовать дату и время визитов послов, но вот ежедневник, где был расписан график предстоящих дел Михаила, был у моего второго адъютанта, а Хохлова я отослал с весьма важным для меня делом – рядом с трибуной на месте для почётных гостей заметил генерала Маннергейма. Вот я и отправил ротмистра договориться с Маннергеймом о встрече с Михаилом Вторым. И чем раньше, тем лучше. Так что пришлось мне поступать как истинному монарху – отсылать всех страждущих встречи с Михаилом Вторым договариваться о времени и дате встречи к министру двора.

Когда вся эта дипломатическая бодяга закончилась и последний посол покинул трибуну, я наконец смог подозвать к себе Хохлова, который, по закону подлости, появился, когда я уже прощался с послами. Ротмистр доложил, что он нашёл генерала Маннергейма и договорился с ним, что тот явится на аудиенцию с Михаилом Вторым послезавтра в десять часов утра в резиденцию государя в Гатчине. Да, теперь мой загородный дом в Гатчине назывался резиденцией. Единственное, что изменилось в бытовом плане после того, как я ознакомился с текстом отречения Николая Второго и по существу стал императором, это то, что Кац, признанный всеми как самое доверенное лицо нового императора, перебазировал госпиталь, занимающий больше половины дома и практически все хозяйственные постройки. Госпиталь со всем персоналом был перебазирован в имение Липки. То есть получалось, что мой друг ещё больший авантюрист, чем я. Ведь если рассуждать формально, я ещё не настоящий император. (Осталась юридическая формальность – принятие присяги и прохождение манифеста через Сенат.) Но страна была в таком состоянии, что никто уже не обращал внимания на выполнение всех формальных процедур коронации нового императора. Если прямо сказать, народ устал от правления Николая Второго. Даже убеждённых монархистов трясло от имени Николая Второго. Вот поэтому, наверное, все препоны в деле коронации Михаила Второго так быстро преодолевались. Даже по поведению иностранных послов чувствовалось, что они рады приходу к власти Михаила Второго. Про себя я думал, общаясь с иностранцами: радуйтесь, радуйтесь, что, по вашему мнению, к власти пришёл дуболом, которого интересует только всласть повоевать и чтобы его абреки отрезали больше голов. Скоро выть начнёте от своей наивности. Кац вас сначала купит, а потом продаст, но уже дороже. И все ваши ноу-хау и новейшие технологии высосет, не зря его в нашем НИИ мозга всё время приставляли к иностранным делегациям. А потом вдруг в институте появлялись прорывные методики, при этом у партнёров ничего нового не появлялось. Хотя, как правило, западные делегации приезжали с визитом, чтобы получить последние разработки нашего НИИ. Итоги экспериментов получали, а технологию, как этого достигнуть, – шиш.

Когда все приглашения на завтрашний торжественный ужин были розданы и я думал, что на сегодня все переговоры и разговоры о политике и положении в стране наконец закончены, Кац опять меня в этом разочаровал. Наверное, этот злодей мстил за то, что я его произвёл, по крайней мере на словах, в министры двора. Вот он и постарался соответствовать этой вредоносной должности – не давать монарху спокойно посидеть в одиночестве и опрокинуть для успокоения нервов пару рюмашек пятилетнего шустовского коньяка. Почему именно шустовского и пятилетнего – да потому, что две такие бутылки имелись в заначке Первухина, и именно о них я думал, когда дипломаты начали спускаться по ступенькам трибуны. Но вот Кац спутал весь мой план по успокоению нервов, заявив:

– Ну что, Михась, первый этап вроде бы прошёл хорошо, без срывов. Теперь требуется мягко взять реальную власть, а это будет намного труднее. Я и твой полковник Попов определённую работу проводим, но без тебя многие вещи невозможны. Николай Павлович уже несколько дней обрабатывает начальника Петроградского охранного отделения генерала Константина Глобачева, но чтобы он стал полностью подконтрольным, нужно, чтобы ты встретился с этим жандармом. Он, конечно, особо не мешает деятельности КНП, но и о поддержке работы представителей комитета говорить не приходится. А, допустим, службе Берзиньша охранное отделение чинит различные препятствия. Сегодня этот генерал Глобачев вызван в Гатчину, нужно ему вставить по первое число за то, что охранное отделение не даёт развернуться в полную силу людям КНП.

– Хм, так они на то и охранное отделение, чтобы тормозить всякие там КНП и прочие общественные организации, если даже их деятельность направлена на укрепление существующей власти. Они же не прессуют и не арестовывают людей из возглавляемого Берзиньшем ЧК?

– Нет, но мешают его оперативным разработкам. И даже попытались направить жандармского офицера проверить внутреннюю тюрьму в Смольном.

– Надеюсь, охрана его туда не допустила? А то там же сидит финский лесоторговец, у которого я конфисковал довольно много денег после нападения опекаемых им соплеменников на санитарный поезд. Если этот лесоторговец попадёт в жандармерию, то конфискация у него денег Михаилом наверняка выплывет наружу. К тому же этот явный и непримиримый враг России может выйти на свободу. Кстати, сколько сейчас в подвалах Смольного содержится задержанных?

– С твоим финским лесоторговцем – пятьдесят семь человек. Скоро пригодные для содержания опасных экстремистов камеры будут переполнены. Всё-таки подвальные помещения Смольного не приспособлены для тюрьмы. А отпускать таких фанатически настроенных людей нельзя – это чревато разрастанием революционной борьбы с самодержавием. Задержанные – настоящие дрожжи для люмпенов, собранных в Петрограде. Образованные, наглые и энергичные. Если передадим их охранному отделению, то эти личности уже через неделю будут на свободе, об этом позаботятся их спонсоры и адвокаты. Если хотим, чтобы революций не было, нужно этих бестий ликвидировать. Ведь даже если их засудить и отправить на каторгу, а тем более в ссылку, то беды с ними всё равно не оберёмся. А количество этих пламенных революционеров всё растёт. Ребята полковника Попова ежедневно привозят в Смольный человека три-четыре. А тут ещё и служба Берзиньша начала работать. Они пока чистят латышских стрелков, но всё равно по паре человек в день арестовывают. Так что, Михась, нужно думать, что делать с задержанными.

– А что тут думать? Нужно поступать по законам военного времени и предреволюционного положения. Покажем гнилой и болтливой интеллигенции звериный оскал царизма. Я, когда возвращался в Питер, всё думал, на каком примере показать говорливым политиканам, что лафа кончилась и что Михаил – это не мямля Николай Второй. А ещё обещал всадникам из ингушского полка, что в столице скучать им не придётся – врагов у командира корпуса много, и их нужно будет проредить. Наказать по горским обычаям. А это значит – отсечение голов, нанизывание их на шесты и установка их вдоль дорог. Последнее, конечно, лишнее для европейской страны, но если мы скифы, как писал Блок, то и нужно вести себя, как эти свирепые воины. Проскакать нукерам императора по улицам столицы с головами врагов владыки, нанизанными на пики. Вот это будет шоу так шоу – кровавое и соответствующее этой бессмысленной войне.

– Так что, так просто – пятьдесят семь человек под нож?

– Конечно нет, мы же интеллигентные люди. Гуманисты, так сказать. Проведём, как положено, суд, и ингуши только после его приговора начнут отрезать головы у твоих заключённых.

– Михась, да ты что, белены объелся, какой суд? Доказательств же их подрывной работы считай что нет. Практически все эти люди задержаны на основании оперативной разработки, и даже царский суд будет вынужден их отпустить.

– Нам царский суд не нужен, и европейский тоже. Воспользуемся прецедентом – организуем такой же трибунал, как над мятежниками на станции Лазаревская. Ты, кстати, взял на работу юристом Владимира Венедиктовича?

– Естественно, выбирать-то было особо не из кого. И плачу ему бешеное жалованье, сейчас аж девятьсот рублей в месяц. И, кстати, не жалею об этом. Он стоит этих денег. Большего прохиндея я в жизни не видел. Не еврей, но так закрутит дело, что любой сионский мудрец себе полбороды выщиплет, пока поймёт задумку этого бывшего адвоката.

– Это хорошо, что ты прислушался к моему совету. Вот Владимир Венедиктович и организует суд над узниками твоей тюрьмы. Всё сделает с юридической стороны чисто и быстро. В нашей истории, наверное, он был учителем Вышинского. А в этой истории, пожалуй, я его сделаю главным судьёй империи. Можешь так ему и передать. И то, что суд над задержанными врагами императора является проверкой его годности к такому высокому званию, тоже скажи. Людей, которые станут судебными заседателями, подберёшь сам. Задание всем одно – приговоры должны быть оформлены на следующий день после утверждения Сенатом нового императора. Вот тогда и можно будет начинать наводить порядок.

– А не боишься прослыть Михаилом Кровавым и закончить свои дни, как Николай Второй в нашей истории? Не лучше ли всё делать по-тихому, как присланный тобой полковник Попов?

– Так и будем действовать, но сейчас нужно показать, что пришёл настоящий царь, который будет подавлять смуту самым жёстким образом. И опричники у него есть, которых только он может сдержать. Всадники Туземной дивизии весьма для этого подходят. И никаким социалистам их не распропагандировать. Общаясь с людьми этого времени, я понял – разложение идет прежде всего в головах. Я говорю об образованных людях, начитавшихся книжек о счастливой жизни в справедливом обществе. Они видят зажравшихся чиновников. Свинское положение крестьян и рабочих. Видят и ненужную народу войну, уносящую миллионы жизней, на потребу беснующейся от крови аристократии. Естественно, эти люди хотят прекратить всю эту вакханалию. А как это сделать, им объясняют зачастую люди, получающие весьма неплохие дивиденды от роста бардака в стране. Как правило, основная масса солдат, вечно брюзжащих интеллигентов и квалифицированных рабочих ещё не совсем ожесточены, и инстинкт самосохранения у них ещё не атрофировался. Так как в настоящее время мы не в состоянии хоть как-то улучшить ситуацию в стране и на фронте, остаётся воздействовать на инстинкты самосохранения. Вот акция быстрого суда по упрощённой схеме и немедленной казни осуждённых и направлена к инстинкту самосохранения более-менее адекватных людей. А антураж, который обеспечат джигиты, заставит этот урок намертво врезаться в память любого подданного Российской империи. Понял, Кац, мою идею?

– Хорошо всё на бумаге, а в реальной жизни сплошные овраги. И первый из них – отношение союзников к такому правосудию. Факт зверской и массовой казни врагов нового императора не пройдёт мимо общественности таких стран, как Франция и Англия. Если сейчас там отношение к Михаилу и к России хорошее, то после такой казни будут считать нового императора исчадием зла, и отношение к стране будет соответствующее. Никаких новых кредитов после этого Россия не получит, а значит, наш план полетит в тартарары. Продукты мы не закупим и не наладим производство нового вооружения. А вслед за ухудшением жизни простых людей будет расти их ожесточение к власти. Тот же инстинкт самосохранения толкнёт людей уничтожить такую власть, которая ведёт их к гибели.

– Думаешь, не стоит устраивать показное кровавое шоу? Может быть, ты и прав. Если сказать прямо, у меня тоже к этому душа не лежит. Хотя описанные тобой овраги можно сгладить – сослаться на дикий нрав горцев, которым поручили охранять осуждённых, а они учинили самосуд над врагами императора. Я думаю, либеральное общество Запада скушает это объяснение. Ведь если почитать их газеты, то складывается убеждение, что туземцы – это неуправляемые звери, инстинкты которых может сдержать только белый человек. Так что обычный человек на Западе не будет шокирован тем, что всадники Туземной дивизии таким образом расправились с осуждёнными. Для него ключевыми словами будут «осуждённые» и «Туземная дивизия». Простому обывателю ведь невдомёк, что кавказцы такие же европейцы, что и он. Ну, это ладно, ты, наверное, прав – из цивилизованных рамок выходить не стоит. Но что же делать – как остановить разложение общества в те сжатые сроки, которые нам отпущены историей?

– Плавней надо, Михась, работать. Не допускать истеричных поступков. Посоветуйся с Николаем Павловичем. Полковник Попов и его люди делают такие дела, что твоим джигитам и не снились, и всё это тихо и незаметно. При этом поставленных целей они добиваются. Сегодня полковник Попов с начальником Петроградского охранного отделения генералом Глобачевым прибудут к тебе на аудиенцию в Гатчину, вот после неё ты и сможешь переговорить с Николаем Павловичем.

– Вместе переговорим, ты тоже будешь присутствовать. И, кстати, не с полковником Поповым, а с генерал-майором Поповым. Я ему это звание присвоил ещё в Луцке, так что есть повод распить бутылочку шустовского. Да и на встрече с жандармским генералом ты тоже будешь присутствовать. У меня много вопросов по обстановке в Петрограде. Снова поработаешь секретарём, хотя представлю тебя опять министром двора и называть тебя буду граф Джонсон. Можешь считать, что я даровал тебе этот титул, и ты можешь теперь парить мозг своей невесте, что задержка с венчанием связана с тем, что ты хотел, чтобы она стала графиней Джонсон. Ха-ха-ха.

Отсмеявшись, я закончил:

– Да, и имение Липки тебе жалую. Только юридическую чистоту этого дарения должен обеспечить Владимир Венедиктович. Думаю, с его талантами и моей поддержкой это будет сделать не трудно.

После этого моего символичного подарка началась наша обычная словесная перепалка. В этот раз я нападал, а Кац оборонялся, периодически выдавая едкие эпитеты в мой адрес. Эта дуэль языков продолжалась недолго, максимум минут пять, так как на трибуне появился посторонний человек – мой адъютант ротмистр Хохлов. Ещё находясь на ступеньках трибуны, он вытянулся в свой немалый рост и громким голосом доложил:

– Ваше величество, карета подана, можно отправляться в вашу резиденцию в Гатчину.

Еле сдерживая смех и от этой киношной фразы и от предыдущей весёлой перепалки с Кацем, я вспомнил свои мысли, когда разговаривал с генералом Кондзеровским, и ответил:

– Нет, ротмистр, я поеду на автомобиле с господином Джонсоном. Мы ещё не договорили, к тому же на автомобиле гораздо быстрее. А барону Штакельбергу, отвечающему за церемонии, передайте, что сегодня не день коронации. Вот завтра, когда направлюсь в Сенат, я буду полностью выполнять все рекомендации мастера церемоний императорского двора. Сегодня сам прокатись на этой карете до Гатчины. Заодно проверишь, мягка ли она на ходу и поведение джигитов конвойной полусотни. Я приказал командиру Ингушского полка подобрать в мою охрану самых спокойных всадников. Вот и посмотришь, как это приказание выполнено.

Хохлов опять вытянулся и, как на строевом смотре, гаркнул:

– Слушаюсь, ваше величество!

И умудрившись с гвардейским шиком развернуться на узенькой ступеньке, ротмистр спустился на мостовую. Мы тоже с Кацем спустились на брусчатку. Пока шли к старому доброму «Роллс-ройсу» Михаила, я сделал ещё один подарок своему другу, заявив:

– А, пожалуй, Кац, я тебе и «Роллс-ройс» подарю. А то ты всё-таки серый кардинал императора, а автомобиля или даже дешёвой пролётки не имеешь. Вот только водителя Гришку заберу. Будет возить меня на «Паккарде». Американский посол сегодня заявил, что народ Соединенных Штатов в знак глубокого уважения к Михаилу Второму дарит этот представительский автомобиль с надеждой, что тот продолжит своё великое начинание по созданию еврейского государства. Я ему, естественно, подтвердил, что являюсь сторонником создания еврейского государства в Палестине. И как только мы освободим проливы и судоходство через Дарданеллы станет безопасным, Россия начнёт направлять транспорты с еврейскими переселенцами в Палестину. Ответственным за это великое переселение я назвал тебя. Так что, Кац, гордись, ты становишься для евреев новым Моисеем.

– Хм, лишь бы эта затея не вылилась в сорокалетнее блуждание по кабинетам ответственных и не очень чиновников.

– А это уже, парень, зависит от тебя, так же как и финансирование этого переселения. Что касается преодоления бюрократических заслонов, то в этом я, естественно, буду тебе помогать. Ну а с финансами, думаю, помогут богатые евреи. И прежде всего нужно пощипать еврейскую диаспору в Америке. Думаю, у них денег куры не клюют. Вон, подарили же мне «Паккард», и это только за то, что я обозначил эту тему. А когда начнутся реальные действия по созданию еврейского государства, то за осуществление этой мечты всех сионистов еврейские банкиры отвалят весьма солидные бабки. За них можно будет не только всех желающих переселить в Палестину, но и построить в России несколько крупных инфраструктурных объектов. Например, мне не даёт покоя план ГОЭЛРО и такие сталинские свершения, как Беломоро-Балтийский канал, Турксиб или там канал Волга – Дон.

– Ну, ты и разошелся, Михась, уже лавры Сталина не дают покоя. Ещё даже трон официально не занял, а уже поднимаешь цунами. У Сталина люди были – умел он специалистов подбирать и заставлять их творить чудеса. А мы дилетанты по сравнению с ним и ориентируемся на людей, которые сами к нам летят в надежде что-нибудь урвать для себя любимых.

– Пускай наша интуиция и таланты управленцев не дотягивают до «вождя народов», но зато мы жили в двадцать первом веке и знаем, какие проекты действительно нужны. Известны нам и самые яркие представители команды Сталина. Сейчас они все живы, и нужно их привлечь в нашу команду. Да и сам Сталин жив и сейчас отбывает ссылку в Туруханском крае. Нужно его оттуда выдёргивать и сделать всё, чтобы привлечь в нашу команду. Не жалеть ни денег ни должностей, чтобы перетащить этого самородка на нашу сторону. Ленина хрен переубедишь, что царь приведёт народ к процветанию, к сожалению, он на генетическом уровне ненавидит царизм. А вот Сталина, судя по его действиям, приведшим к тому, что он сам стал «красным императором», убедить в том, что самодержавие для России хороший выбор, можно. Впрочем, мы об этом уже не раз говорили.

Даже усевшись в кабину «Роллс-ройса», мы продолжали с Кацем дискутировать по моему предложению. И только на середине пути пришли к согласию и снова стали вспоминать, кто же из выдающихся людей, выдернувших Советскую Россию из клоаки, в которую она попала после революций и гражданской войны, сейчас находится в дееспособном возрасте. Фамилии и известные нам факты биографии Кац тут же записывал в свой блокнот. Эти данные я хотел сегодня же передать Попову, чтобы его начавшаяся формироваться кадровая служба разыскала их и постаралась нанять на работу в КНП. Если они начнут артачиться, то пригласить их в Петроград на беседу с самим императором. По мнению Каца, ни один нормальный человек от такого предложения не откажется. А тут уж, пользуясь методами двадцать первого века (нейропрограммирования и прочими подобными), в которых Кац кое-что понимал, убедить клиента, что работа на императора полностью соответствует его убеждениям.

Добравшись до особняка в Гатчине, мы с моим другом разделились – я направился в мой старый кабинет окончательно подготовить список нужных для выполнения наших целей людей, а Кац пошёл в свою комнату. У него там были кое-какие документы, которые можно было использовать в разговоре с начальником Петроградского охранного отделения. Конечно, не полный архив всех тёрок КНП с жандармами, но наиболее важные документы он хранил в доме брата Николая Второго, а не в Смольном. В нижнем холле дворца находился недавно приехавший генерал Кондзеровский. Он весьма удивился моему появлению. Это я понял по выражению его лица. Меня это развеселило, и я, ухмыляясь, заявил:

– Что, генерал, не ожидал? Думал, что твой император такой ретроград и не воспользуется прогрессом? Да я даже на фронте больше передвигался на автомобиле, чем верхом на лошади, а уж в Петрограде сам бог это велел. Тем более трястись тридцать вёрст в душной карете. К чёрту условности – вперёд к прогрессу! Ладно, господин Кондзеровский, пойдём обсуждать, какие условности мне предстоит выполнить завтра.

И мы с генералом Кондзеровским направились в мой кабинет, где довольно быстро утрясли завтрашний регламент. Видно, генерал сам торопился и не влезал в церемониальные тонкости. А может быть, он по натуре чёток и краток, без всякой аристократической мишуры. Мне его деловой стиль импонировал.

В Гатчину я приехал как настоящий император, в сопровождении целой кавалькады автомобилей. «Роллс-ройс» сопровождал не только «Форд» спецгруппы, но и остальные автомобили мехгруппы. Так как госпиталь, который раньше занимал флигель и все подсобные помещения имения, был передислоцирован в Липки, я посчитал возможным разместить мехгруппу рядом с собой. Времена сейчас мутные, и вполне вероятно, что германский Генштаб вновь предпримет попытку уничтожить Михаила. И проверенное подразделение под боком может спасти жизнь императору. От покушений я, как мог, страховался – снайпера, агентура и прочие примочки двадцать первого века, а вот на войсковую операцию противника можно было ответить, только имея под рукой мобильное обстрелянное подразделение. А мехгруппа и была именно таким. Правда, был один минус – исполняющий обязанности её командира капитан Пригожин был не очень решительным человеком. Как его охарактеризовал Первухин, интуитивно хорошо разбирающийся в людях, – ни рыба ни мясо. А мнению этого простого и необразованного человека я доверял. Пускай он деревенщина и прост как репа, но зато преданный мне лично и, несомненно, интуитивно чувствует опасность и людей, которые могут её приблизить. Так что после того, как присвоил звание полковника бывшему командиру мех-группы Хватову, я подбирал человека на эту должность. Вернее, не подбирал, а присматривался, и кандидат у меня был один – это ротмистр Хохлов. Понравился мне этот бывший гвардеец. Я его специально взял вторым адъютантом, что было, в общем-то, беспрецедентным случаем, чтобы присмотреться к этому офицеру. Эти несколько дней, которые боевой офицер являлся адъютантом высокого начальника, убедили меня, что Хохлов годится быть командиром мехгруппы. Его характер и повадки чем-то напоминали Хватова. А значит, можно надеяться, что ротмистр такой же смелый, решительный и предусмотрительный человек. Не зря именно Хохлова назначили командиром группы, направленной генералом Безобразовым для поиска, а если потребуется, и спасения Михаила.

А мысль о втором адъютанте и командире мехгруппы возникла не на пустом месте. Именно сейчас мне бы очень пригодился грамотный человек, умеющий писать каллиграфическим почерком. У меня почерк ужасный, я же не учился в школе каллиграфии. А в этом времени любой, кто окончил гимназию, мог писать красиво и без помарок. Нужно было переписывать список, который составлял Кац, а никого с навыками каллиграфа рядом не было. Хохлову я зачем-то поручил перегонять в Гатчину кареты, а Максим в настоящий момент размещал бойцов мехгруппы и организовывал малый круг охраны. То есть непосредственно особняк и выезд из имения.

Слава богу, моё раздражение с задержкой составления списка сумел погасить Первухин. И не только тем, что, как только мы вошли в кабинет, он начал из своего бездонного портфеля доставать разные вкусности. А самой нелепостью ситуации, когда поручик в парадном белом мундире с загадочным видом достаёт из портфеля, в котором по законам жанра должны лежать секретные документы, сначала весь замасленный пакет с жареными пирожками, затем одну за другой несколько больших груш, а последней – бутылку шустовского коньяка. Очень колоритно это всё смотрелось на маленьком столе рядом с диваном. Уже это действо вызвало у меня внутренний смех, а когда Первухин сказал, что в кузове его броневика имеется ещё большой кофр с продуктами, я чуть не расхохотался в полный голос. Надо же, на полном серьёзе Первухин рассуждает о своём броневике, ведь негоже ему теперь – офицеру, денщику, вернее порученцу самого императора – передвигаться в кузове с другими солдатами. Теперь его место в кабине, а на жёсткое кресло можно положить и подушку, имеющуюся у любого бойца десантной группы. Одним словом, Первухин отжал у капитана Пригожина грузовик, где командиром десантной группы был его приятель, бывший ефрейтор, а теперь унтер-офицер, Никонов. И сейчас, разъезжая в кабине этой боевой машины, Дима понимал, что такое возможно только до назначения командиром мехгруппы офицера, подобного Хватову. Поэтому он в последнее время стал часто капать мне на мозг с предложением усилить спецгруппу броневиком ефрейтора Никонова. Если прямо сказать, занудство Первухина меня достало, и только по одной причине я его не осаживал: так как сам подумывал об усилении своей охраны. А десантная группа ефрейтора Никонова ничем не хуже других отделений мехгруппы.

Натюрморт, который создал Первухин на круглом столе кабинета, смотрелся колоритно и снял у меня раздражение, вызванное задержкой выполнения поставленной перед собой задачи, но это смотрелось нелепо в кабинете императора. Тем более вскоре сюда должен был явиться начальник Петроградского охранного отделения. Поэтому, насладившись произведением Первухина, позитивно подействовавшего на мой настрой, я распорядился:

– А теперь, бестолочь, складывай всё обратно в свой баул. Нечего мой кабинет превращать в дешёвую харчевню. Дай тебе волю, ты ещё миску со щами на письменный стол поставишь! Давай, давай, шевели своими загребущими лапами. И не забудь стол после своих выкрутасов протереть, чтобы на нём не осталось жирных пятен от пакета с пирожками. Сейчас сюда придет жандармский генерал, а ты устраиваешь тут чёрт знает что. Может, попросить его на сутки арестовать наглеца, пачкающего мою мебель, и розгами поучить его уму-разуму?

Пока я разглагольствовал, Первухин очистил стол, побросав всё ранее выставленное обратно в свой портфель. И что меня снова развеселило, достал из него небольшое полотенце, поплевал на стол и стал его тщательно протирать. Ну как можно было обижаться на это рыжее чмо? Я бы так долго внутренне иронизировал по поводу рыжей деревенщины, если бы дверь кабинета не раскрылась и в проёме не возникла фигура старика дворецкого Пахома. Он голосом, отработанным за долгое время службы дворецким, объявил:

– Ваше величество, прибыли генерал Глобачев и полковник Попов. Пригласить их на аудиенцию?

– Да, Пахом, зови. И передай господину Джонсону, чтобы он тоже шёл сюда.

Дверь за дворецким ещё не закрылась, как я, обращаясь к Первухину, сказал:

– Всё, Дима, заканчивай! И пока не появился Максим, посидишь в приёмной. Если ты будешь нужен, в приёмной прозвенит звонок. Тогда без всякого стука и просьб заходишь в кабинет. Понял?

– Так точно!

Первухин вышел, и почти сразу дверь снова распахнулась и в кабинет вошло два человека. Генерала жандармерии я видел в первый раз, а начинающий седеть человек был мне очень близок. Николай Павлович был в полковничьей форме. Весть о том, что он произведён в генерал-майоры, до Петрограда ещё не дошла.

Так как я ещё не успел занять место за письменным столом, то вполне естественно шагнул к генералу и пожал ему руку, а вот Николая Павловича обнял и, похлопывая его по спине, произнёс:

– Рад, рад снова тебя видеть! Джигиты Туземной дивизии тоже тебя часто вспоминали.

А потом, отстранившись от полковника, заявил:

– Ты что же, Николай Павлович, не по форме одет? Три дня назад тебе присвоено звание генерал-майора, а ты носишь ещё полковничьи погоны. Нехорошо! Чтобы завтра же надел генеральскую форму. Если заслужил, то и скромничать не нужно.

Мои действия и слова о генеральском чине Попова были не просто душевным порывом Михаила. Этим я хотел придать больший вес Николаю Павловичу в глазах жандармского генерала. А когда без всякого объявления дворецким в кабинет вошел Кац, я, чтобы придать значительность своему другу, лично представил его жандармскому генералу. При этом знал, что они знакомы и обращаются друг к другу на ты. Но одно дело, когда ты знаешь человека как главу КНП, а другое – когда император представляет этого человека как своего секретаря и министра двора. После ритуала представления я предложил генералам занимать места на стульях у стола. Это был столик для посетителей, совмещённый с письменным. Кац, как обычно, занял место с левого торца письменного стола. Так же, как всегда, когда в кабинете присутствовали посетители, он разложил на столе свой блокнот, готовясь фиксировать основные мысли ведущегося разговора. У меня было много вопросов как к начальнику Петроградского охранного отделения, так и к Николаю Павловичу. И все они касались почти повсеместного недовольства населения Российской столицы. Участились случаи разграбления голодными людьми продуктовых лавок. Вот я и пытался понять причины таких, можно сказать, голодных бунтов. В Малороссии на арене непосредственных боёв, откуда я приехал, с продуктами было всё хорошо, голодающих я что-то там не видел. А вот в тыловом Петрограде начал ощущаться даже дефицит хлеба. Мы с Кацем, зная историю возникновения революционной ситуации, конечно, взяли этот вопрос на контроль, но почему-то эта проблема начала обостряться раньше, чем в известной нам истории. Там хлебные бунты начались в конце декабря и январе, а тут народ начал громить продуктовые лавки уже в ноябре.

Наши знания о причинах первой революции были, конечно, дилетантскими и основывались на убеждении, что это была никакая не революция, а обычный дворцовый переворот. В ходе которого новая буржуазная элита потеснила старую – аристократическую. Исходя из этого, мы считали, что нехватка хлеба была инспирирована специально, чтобы вызвать недовольство населения крупных городов центральной России и прежде всего столицы. Организаторами этой комбинации были верхушка Думы и самые большие денежные мешки. А из объективных факторов нехватки хлеба мы признавали два. Один выдвинул Кац, прочитавший в своё время работу Солженицына – в «Размышлениях над Февральской революцией» он писал: «Установлено, что часть петроградских пекарей продавала муку в уезд, где она дороже, а немало петроградских пекарей вскоре станет большевиками». А также упоминал об организации хлебной блокады Петрограда силами пробольшевистски настроенных железнодорожников. Я тоже кое-что читал по этому поводу и в копилку объективных причин нехватки в столице хлеба добавил и свои сведения. А именно то, что вычитал в какой-то статье. В ней писалось, что игумен Серафим (Кузнецов) в книге «Православный царь-мученик» (издана в 20-е годы в Пекине) утверждал: «Зимой 1917 года сильные снежные заносы замедлили движение поездов, что создало угрозу снабжению столицы». Но всё это были наши с Кацем знания, почерпнутые из книжек, а начальник Петроградского охранного отделения, несомненно, обладал более объективными сведениями.

На мой прямой вопрос о причинах нехватки хлеба в Петрограде начальник охранного отделения ответил: муки меньше не стало, а вот население Петрограда резко выросло из-за мобилизации и беженцев. К тому же случился призыв в армию «очередного возраста хлебопеков», из-за чего «не стало хватать очагов для выпечки достаточного количества хлеба». Это заявление начальника Петроградского охранного отделения генерала Глобачева подстегнуло Каца, до этого молчащего. Видно, задел тот своим заявлением какую-то струнку души моего друга. Как же, кто-то знал больше, чем великий аналитик Кац. По традиции двадцать первого века, он сразу же стал троллить представителя реальной власти империи – засыпать того вопросами, зачастую не связанными с темой нашей беседы. Тот, естественно, поплыл – начал путаться и повторяться. Я уже хотел прийти на помощь генералу, но троллинг прервался сам собой. Дверь кабинета внезапно распахнулась, в проёме возникла фигура Первухина и трагичным голосом воскликнула:

– Государь, беда! Ротмистр убит, карета обстреляна из пулемётов, много погибших всадников вашей охраны!

Глава 6

Выкрик Первухина был как ушат холодной воды. Только сел поговорить с умными людьми о том, как будем ненасильственными методами преодолевать сложившуюся ситуацию, так бац тебе – снова жизнь подсовывает смерть и события, далёкие от гуманизма и мирного города. Где-то в глубине души надеялся, что, ликвидировав финских егерей, я обескровил заброшенную в Петроград германскую агентуру. И, по крайней мере до весны, она будет не в состоянии проводить крупные операции. Отдельные теракты и покушения на императора возможны, но, чтобы их сорвать, достаточно небольших сил и стандартных мер предосторожности. Но нападение на кортеж императора, сопровождаемый сотней джигитов, это крупная операция, в которой задействовано не менее роты хорошо подготовленных бойцов и к тому же пулемёты. Спланировано тоже неплохо, ведь, по существу, поставленная цель достигнута – пассажир кареты убит. Организаторы теракта ведь не знали, что император предпочтёт автомобиль роскошной карете, сопровождаемой брутальными всадниками. Эти мысли промелькнули молниеносно, а затем в душе начала разрастаться тоска и жалость к погибшему Хохлову. «Эх, Генка, Генка, получается, подставил я тебя, – возникла в голове сумбурная мысль. – Хотел как лучше, а получилось очень гнусно и трагично. Думал, прокатишься на шикарной царской карете, отдохнёшь душой от фронтовых будней, перед тем как получишь приказ о назначении командиром мехгруппы. Эх, ротмистр, остановили тебя враги на взлёте, но обещаю, что легче им от этого не станет».

Как я себя ни клял за распоряжение Хохлову перегнать царские кареты в Гатчину, но понимал, что по-другому сделать не мог. Если бы не ротмистр, то командиру Ингушского полка приказал бы занять место в карете и сделать пробный прогон царского кортежа до Гатчины. А причиной этому была настоятельная рекомендация барона Штакельберга. Рудольф Александрович, будучи главным церемониймейстером императорского двора, детально расписал порядок действий Михаила на завтра. Событие предстояло неординарное – официальное утверждение Сенатом нового российского царя. И в этой церемонии Михаил должен был прибыть на царской карете, на ней же должен был подъехать на службу в Исаакиевский собор, а затем в сопровождении церковных иерархов направиться в Зимний дворец. Где на Дворцовой площади будет происходить торжественная часть – небольшой парад юнкеров и некоторых частей Петроградского гарнизона, фейерверк, выступления общественных деятелей, и всё это завершали народные гуляния.

Не знаю, как после такого теракта народ будет гулять, но отменять мероприятие ни в коем случае нельзя. Если отменю мероприятия в честь официального вступления на престол нового императора, то это будет частичной победой тех сил, которые организовали это преступление. В этот момент у меня окончательно вызрела идея отменить к чёртовой бабушке сухой закон. Не время сейчас думать о здоровье населения. Вопрос сейчас стоит вообще о существовании русской нации. Допустим, Октябрьская революция произойдёт, то сухой закон всё равно накроется медным тазом. А в ходе Гражданской войны и ВОВ народ начнёт потреблять водку не меньше финнов или ирландцев. А это известные выпивохи, многие из которых настоящие алкоголики. Эта идея родилась не на пустом месте. Мы с Кацем много раз обсуждали вопрос отмены сухого закона. По логике жизни, его нужно было отменить, но очень этого не хотелось. Такое благое дело – и поганить своими руками. Но сейчас, когда подумал о настроении людей, которые соберутся на Дворцовой площади, я пожалел, что в стране введён сухой закон. Пускай он особо не соблюдался, но на официальном мероприятии его нельзя было нарушать. Так бы распорядился поставить на площади несколько больших палаток-рюмочных, и праздник для народа был бы обеспечен.

Несмотря на то что в голове носилось масса мыслей, внешне я не выражал никаких чувств на выкрики ворвавшегося в кабинет Первухина. Присутствующие, глядя на меня, тоже молчали. Не принято было в этом времени в присутствии императора первым выражать своё мнение. А тем более что-то предлагать. Кац уже вжился в это время, поэтому тоже молчал. Пришлось мне нарушать тяжкое молчание. А так как я уже прошёл некоторую школу жизни, командуя корпусом, то стенать, сокрушаться о гибели Хохлова и искать виноватых я не стал, а сразу же начал распоряжаться. Сначала, обращаясь к Первухину, выкрикнул:

– Заткнись, поручик! Хватит паниковать. Доложить по форме – кто сообщил о нападении, где оно произошло и какие меры предпринимаются, чтобы изловить нападавших бандитов?

Первухин ещё не начал отвечать, как я сделал новое распоряжение, но уже присутствующим гостям, заявив:

– Всё, господа, на сегодня разговор наш закончен. Господин Глобачев, вы лично отвечаете за расследование этого бандитского нападения.

После моего пассажа уже более спокойно и информативно Первухин доложил:

– Ваше величество, несколько минут назад прискакал всадник Ингушского полка с известием, что в пяти верстах от Гатчины было совершено нападение на охраняемые ими кареты. В результате этого неожиданного и подлого нападения имеются многочисленные жертвы. В том числе погиб ваш адъютант ротмистр Хохлов. Выжившие джигиты под командованием командира конвоя штабс-ротмистра Султана Бек-Борова вступили с бандитами в бой.

– Прискакавший вестовой далеко?

– Никак нет! Ожидает вашего вызова в приёмной.

– Давай зови сюда. Может быть, он сможет более внятно обрисовать ситуацию? И наверняка, отправляя вестового в Гатчину, Бек-Боров хотел сообщить мне не только о факте нападения на конвой.

Первухин козырнул и практически мгновенно испарился, а через пару секунд на его месте возник бородатый джигит с взлохмаченными волосами. Да-да, это было редкое зрелище – воин Туземной дивизии без лохматой папахи. Что это именно джигит «дикой» дивизии, а не, допустим, казак, можно было определить только по наличию обязательного для каждого кавказского воина кинжалу. И говор его не особо отличался от южнорусского. Без особого акцента и цветистой похвальбы геройскими действиями его собратьев. Это было хорошо, не отвлекало мозг на фильтрацию поступающей информации. Поэтому доклад джигита, унтер-офицера по званию, сразу же можно было анализировать и принимать решения. А унтер-офицер, слегка путаясь в словах, сказал:

– Государь, на кареты, которые охраняла третья сотня Ингушского полка, совершено нападение.

Чтобы не перегружать мозг лишними подробностями, я перебил унтера, спросив:

– Где это случилось, и какими силами обладали напавшие на кортеж бандиты?

На секунду задумавшись, всадник ответил:

– Перед мостом через реку Ижора нам навстречу выехал броневик и два грузовика с сидевшими в них солдатами. На требование встать на обочину и пропустить императорские кареты, броневик ринулся вперёд и открыл пулемётный огонь из обеих башенок по всем трём двигающимся одна за другой каретам. А солдаты, покинув автомобили и растянувшись в цепь, открыли ружейный огонь по всадникам конвоя. Нападение было неожиданным, и в первые минуты погибло много всадников. Но джигиты, несмотря на пулемёты броневика, не бросили на растерзание бандитов царские кареты. Ахмет, хоть и был ранен, а его лошадь убита, бросился к изрешеченной пулями карете и вытащил истекавшего кровью вашего адъютанта. Но, к сожалению, ротмистр умер на руках нашего командира Султана Бек-Борова. Мы знали, что броневик не получится поразить ни шашкой, ни пулей из карабина. Но не зря вы нас учили ещё в Житомире, как можно справиться с броневиком или даже танком. И у каждого всадника со времён ещё житомирских учений имелись в седельной сумке по две бомбы, которые вы назвали гранатами. Штабс-ротмистр приказал тем, кто был ещё в седле, стремительно приблизиться к броневику и закидать его этими гранатами. Бандиты не ожидали, что кавалеристы атакуют броневик, поэтому сначала растерялись, а потом было поздно. Штук пять гранат попало в броневик, а когда он задымился, подскакавший вплотную к нему Марат сунул в пулемётную бойницу гранату. Я не знаю, выжил ли кто-нибудь в этом броневике и результат боя с солдатами из автомобилей, так как сразу после атаки на броневик штабс-ротмистр направил меня к вам доложить о нападении.

Что же, картина случившегося стала для меня более-менее ясна, и как теперь поступать, тоже. Нужно немедленно действовать. В смысле не дать джигитам перерезать горло всем захваченным в плен бандитам. А что они будут, я был уверен. Ингушские всадники, прошедшие мясорубку реальных боёв с превосходящими силами противника, были не по зубам даже хорошо обученным немцами финским егерям. А я был уверен, что это опять вылезли недобитые финские егеря. Или, вполне возможно, через дырявую русско-шведскую границу Германия продолжает забрасывать в Петроград обученных ими финских добровольцев. Уже третий раз их силами германский Генштаб пытается нейтрализовать Михаила и неизменно обламывает свои зубы. И как я думал, это не просто так и не связано с плохим планированием или слабой подготовкой операции. Всё гораздо глубже и находится вне человеческой логики. Если в нашей истории Михаила убили в Перми, то сама судьба будет хранить его, по крайней мере до 1918 года. Конечно, история, несомненно, начала меняться (чего стоит только такое событие, как взятие Ковеля), но всё-таки определённой инерцией в судьбах людей она обладала. Из этой теории выбивалось убийство Распутина в ноябре, а не в декабре. Это трагическое событие нанесло удар по моей теории, но не разбило её полностью. Просто в своей вере в судьбу я сделал сноску – каждое правило имеет исключения.

Теоретические изыскания не мой сильный конёк, это скорее прерогатива Каца, но что касается скорости принятия решений и реактивности действий, то в этом я несомненный лидер. Это мой друг, прежде чем начинать действовать, долго думает и всё выискивает какие-то подводные камни. Иногда это хорошо, а чаще упускает возможность вовремя среагировать на ситуацию. Вот и сейчас я посчитал, что тянуть и ждать доклада штабс-ротмистра Бек-Борова о ликвидации бандитов, напавших на парадные экипажи императора, нельзя. Можно упустить главное – не узнать, кто дирижировал этим нападением и где могут находиться пособники боевиков. А они, несомненно, были и занимали высокие посты. А как, спрашивается, без этого можно было привлечь к операции броневик и автомобили? Если удастся растрясти всю эту схему, то можно реально нанести смертельный удар по главным виновникам всего того кошмара, который произошёл в 1917 году в моей бывшей реальности. По всей логике монарха, я уже сделал реальный шаг по недопущению в дальнейшем подобных инцидентов. Поручил начальнику Петроградского охранного отделения лично заняться расследованием нападения террористов на царские экипажи. Но пускай генерал Глобачев опытный жандарм, давно работающий в охранном отделении, но он наверняка завязнет в этом расследовании. Он привык заниматься происками внутренних врагов империи, а тут наверняка замешаны внешние силы. И тех же задержанных следует допрашивать не в кабинетах охранного отделения, а тут же на месте преступления. И развязывать им язык нужно по-фронтовому – рядом с убитым террористами моим адъютантом. При этом можно на несколько секунд допустить к террористу несколько разъяренных джигитов, чтобы те помахали перед его носом своими кинжалами. Если пленных будет несколько, то можно устроить экспресс-допрос с элементами ужастика. Задавать свои вопросы при всех пленных, а того, кто будет молчать или идти в несознанку, отдать джигитам. Пускай они при всех отрежут тому, допустим, палец, а если пленный опять ничего не скажет, то разрешить джигитам поступить с врагом, убившим твоих братьев, по горскому обычаю. То есть отрезать гаду голову в назидание другим пленным, что молчать нельзя и играть по цивилизованным правилам с террористами никто не будет.

Так как я по натуре человек дела и где-то даже импульсивный, то сейчас, получив импульс, начал действовать. И такому образу действий способствовало появление в кабинете Максима. Он закончил размещать по периметру имения охрану, состоящую из бойцов мехгруппы, и явился к своему командиру продолжать исполнять обязанности адъютанта. Парень уже знал, что на кареты совершено нападение и его напарник, а также хороший приятель ротмистр Хохлов убит. Наверное, поэтому обычно жизнерадостный и позитивный Максим сейчас был мрачен и неулыбчив. Чувствовалось, что сейчас ему хотелось бить и крушить врагов, а не заниматься перебиранием бумажек и прочей адъютантской деятельностью. Вот его лицо и оживилось, когда я без всяких вопросов о размещении охраны распорядился:

– Максим, давай быстро дуй в расположение мехгруппы с моим приказом – тревожной группе в ружье, через пять минут выезд на боевое задание. Выезжаем на помощь сотне Султана Бек-Борова, на которую напали в пяти верстах от дворца. Я тоже поеду и, как обычно, в боевой обстановке на автомобиле спецгруппы. Водителем «Форда» будешь ты. В общем, действуем, как в старое доброе время на фронте. Новый шофёр пускай пока покатается в кузове – привыкает к новой службе. Спецгруппа поедет на задание в расширенном составе. Я принял решение усилить её «Опелем» ефрейтора Никонова. И ещё предупреди водителя «Роллс-ройса», чтобы он подогнал автомобиль к центральному входу. На нём вслед за «Фордом» спецгруппы к месту нападения поедет господин генерал. Министр Джонсон и господин Попов остаются здесь. Предупреди Пахома, чтобы обеспечил господам достойный ужин. Всё, Максим, действуй!

Максим с просветлевшим лицом вытянулся, отдал честь, по-уставному развернулся и, чеканя шаг, вышел из кабинета. Затем я чуть вслух не рассмеялся, по крайней мере про себя по-доброму усмехнулся, когда из открытой двери донёсся частый стук каблуков. Это ординарец, облачённый по случаю торжественного момента в парадные сапоги с набойками, побежал по паркету коридора, спеша как можно быстрее выполнить моё распоряжение. В голове тут же мелькнула самодовольная мысль: ну ты растёшь, парень. Бывшего антимонархически настроенного студента превратил в фаната императора. Который именно по своей воле, а не на публику бежит выполнять распоряжение монарха. Обалдеть можно! Неужели я действительно любим народом? А значит, хватит комплексовать по поводу того, что стал царём. Самовосхваление прервал, как обычно, Кац. Эта зараза, не стесняясь присутствующих генералов, позволила себе усомниться в решении помазанника Божьего, заявив:

– Как же так, государь, у вас завтра очень важное мероприятие – посещение Сената и официальное принятие скипетра императора. Не нужно тратить ваше время на расследование, в общем-то, незначительного происшествия. Конечно, очень жалко, что погиб ваш адъютант, но с расследованием и наказанием виновных справится и генерал Глобачев.

Больше даже играя на публику, чем рассердившись на своего друга, я, подражая Ивану Грозному из кинокомедии нашего с Кацем времени, гаркнул:

– Молчать, пёсья кровь! Как смеешь возражать царю? Будешь перечить, сгною твою англосаксонскую харю на Соловках!

От неожиданности у Каца даже челюсть отвисла. Генералы вжались в свои стулья и отводили глаза, когда я на них глянул. Несомненно, эффект был достигнут. Теперь, по крайней мере, генерал Глобачев не посмеет мне перечить. Ну, а Кац если сейчас и обиделся, то это ненадолго. До разговора один на один. Обзовёт меня за эту выходку каким-нибудь непотребным словом, и на этом его обида кончится. Потом вместе будем смеяться над тем, как я играл роль грозного царя. А у Николая Павловича своё ко мне отношение. Ещё в Житомире он не раз был свидетелем моих нелепых с точки зрения профессионального военного поступков и распоряжений. Казалось бы, после них всё должно было пойти вразнос, но необъяснимым образом противнику было нанесено такое поражение, о котором только могли мечтать такие блестящие военные профессионалы, как Брусилов или начальник Генштаба генерал Алексеев. Один кавалерийский корпус выполнил задачу, которая была поставлена всему Юго-Западному фронту в ходе кампании 1916 года. А так как Попов был умный человек и мало доверял поступкам, выставляемым напоказ, то он и меня считал «великим комбинатором», который нестандартными действиями добивается намеченных целей. А такому человеку указывать на то, что он должен делать, ни в коем случае нельзя. Можно только, если ты заинтересован в тех же целях, помогать и стоять на подстраховке. Вот Николай Павлович и помогал мягким образом нормализовать обстановку в стране. Умно так и ненавязчиво.

Я, как настоящий монарх, который разделяет и властвует, обратился к Попову, в отличие от выкрика в сторону Каца, нарочито дружелюбным и спокойным голосом:

– Николай Павлович, пока мы с генералом Глобачевым будем разбираться с нападением бандитов на царский кортеж, вы дадите совет господину Джонсону.

Глянув с некоторым сомнением и опаской на начальника охранного отделения, я продолжил всё тем же спокойным тихим голосом:

– Ну, это сам Джонсон расскажет, в чём у него возникли затруднения. Со своей стороны даю карт-бланш и добро на любые методы решения проблем министра двора. Главное, чтобы эти проблемы не стали достоянием общественности. Одним словом, Николай Павлович, всё должно быть тихо, как в «дикой» дивизии.

Попов понимающе кивнул, а генерал Глобачев недоумённо посмотрел на меня. Как бы спрашивая – о чём это говорит император. А я подумал: да кто тебя знает, жандарм, как ты отнесёшься к идее без всякого суда и следствия ликвидировать врагов империи. Название твоей конторы, конечно, говорит о том, что вы там расправлялись с революционерами без суда и следствия, но всё это известно от тех же людей, которых якобы замучила жандармерия. Да и революции произошли в том числе от плохой работы охранного отделения. И скорее всего, из-за того, что руководство жандармерии рассуждало так же, как либеральные адвокаты. Все хотят выглядеть красиво – белыми и пушистыми. А страна из-за этого погрузилась в ад, в пучину революций и гражданской войны. Всё это говорило о недоверии к кадрам, доставшимся мне от Николая Второго. А самая, казалось бы, надёжная служба имперской власти – охранное отделение, допустила развал этой самой империи.

Внутренние рассуждения о том, что полагаться на охранное отделение чревато большими проблемами, не помешало мне очень доверительно с генералом Глобачевым поговорить, пока мы шли, а потом несколько минут ждали, пока не сформируется колонна автомобилей, выезжающая на помощь сотне Султана Бек-Борова. Темой беседы была проблема, которая меня сейчас больше всего волновала. И это отнюдь не финские егеря, проникшие в столицу, а поднятый самим генералом Глобачевым вопрос с переизбытком беженцев и мобилизованных, но всё ещё не направленных в войска солдат. Также я считал ненормальным дислокацию в столице и пригороде такого количество учебных частей. Вот я и пытал генерала Глобачева о работе, которую проводит охранное отделение среди этого контингента.

Анализируя разговор с жандармом, я и забрался на своё обычное место в кабине «Форда» спецгруппы. Казалось бы, оно должно было стать привычным и удобным, исходя из того, сколько времени я в нём провёл, передвигаясь по фронтовым дорогам. Но сейчас, после того как стал императором, сидеть в кабине грузовика мне стало как-то неуютно и неудобно. Анализировать причину этого долго не пришлось, ответ возник в голове мгновенно. Конечно же, парадный генеральский мундир и шинель – с галунами и прочими прибамбасами, которым я даже названия не знал. Всё это смотрелось красиво и по делу на картинах и фотографиях, а в повседневной жизни быть облачённым в эту, можно сказать, карнавальную одежду было мучительно неудобно. А куда деваться? Времени для переодевания в привычную полевую форму не было. Сожаление о нехватке времени мучило меня недолго. Его прогнала злорадная мысль, что страдаю не я один. Генерал Глобачев прибыл на аудиенцию с императором тоже в парадной форме. Да что там гости, вон Максим вертит баранку, несмотря на мешающие этому аксельбанты. А мысль о белой парадной форме, в которую был облачён Первухин, вообще вызвала у меня внутренний смех.

Такими мыслями я развлекал себя те несколько минут, которые мы добирались до места нападения на кареты. Уже никто не стрелял. А когда мы переехали мост, я увидел знак, что стычка закончилась победой джигитов – на обочине дороги рядом с покрытым сажей броневиком стояла воткнутая в землю пика с нанизанной на неё человеческой головой. Увидев это, я в сердцах выругался матом, заставив вздрогнуть даже Максима, сидевшего рядом на водительском кресле. Такого оборота он, наверное, ещё не слышал, хотя и возил меня по фронтовым дорогам. Всплеск негодования был вызван мыслью о том, что поездка на место боя оказалась напрасной. Никаких пленных нет. И допрашивать по горячим следам некого. Ингуши в ярости от того, что погибло много их собратьев, порубали шашками всех бандитов, а у главаря отрезали голову и нанизали её на пику. В долговременной памяти Михаила такие эпизоды присутствовали. И сопровождались они пояснениями, что так джигиты поступали, если в ходе боя погибало много их соплеменников. Сейчас именно так и произошло, но я не тот Михаил, который такие случаи списывал на дикость кавказцев, во мне всё ещё сидел сержант, которого учили наводить порядок среди распущенных на гражданке новобранцев. И главное в этом деле было не психовать и, как бы тебя ни глушила злоба, не срываться на матерные выражения. То, что выругался матом при Максиме, это ладно, а вот при джигите поминать мать нельзя ни в коем случае. Вот с такими мыслями я выбрался из кабины «Форда». Увидев императора, гарцующие рядом с автомобилем спецгруппы джигиты были поражены, что выразилось в спешивании с лошадей и снятии лохматых папах. Я не успел даже поприветствовать встречающих меня всадников, как появился их командир штабс-ротмистр Султан Бек-Боров. Вот его я и хотел пропесочить за низкую дисциплину его подчиненных. Зря я, что ли, ещё с Житомира на каждой встрече с офицерами Туземной дивизии говорил им о необходимости взятия в плен хотя бы нескольких солдат противника, даже если потери всадников огромны!

Весь мой пыл воспитателя и поборника дисциплины был скомкан, а затем испарился после второй фразы штабс-ротмистра. В первой он приветствовал императора, а во второй доложил:

– Ваше величество, учебный прогон церемониальных карет был нарушен нападением хорошо вооружённой банды террористов. Третья сотня Ингушского полка дала достойный отпор бандитам. Уничтожен вражеский броневик и большая часть пехоты противника. Взято в плен пятеро бандитов. Правда, они все раненые, но отвечать на вопросы способны. Наши потери – двадцать три всадника и два офицера. Из них убиты девять нижних чинов и один офицер.

Эта информация в очередной раз заставила пересмотреть свои взгляды на кавказцев. Не такие они и дикие, а вполне дисциплинированные солдаты и чётко следуют приказу. Хотя нанизанная голова на пике продолжала меня смущать и заставляла несколько не доверять словам штабс-ротмистра. Ведь я знал, что джигиты Туземной дивизии не отрезают головы у уже мёртвых врагов. Чтобы прояснить для себя эту неувязку, я спросил:

– Султан, а как понимать вот это?

И пальцем показал на пику с отрезанной головой. Бек-Боров тут же ответил:

– Этого бандита в форме подпрапорщика, джигиты достали из начавшего гореть броневика. Он был еле жив и бесполезен для допроса, и я разрешил своим джигитам провести победный ритуал. Из броневика достали ещё одного живого бандита. Он был только оглушён взрывом гранаты и сейчас ожидает своей участи с другими пленными. Аллах помог твоим нукерам, и мы принесли ему в жертву тех шайтанов, которые по причине ранений уже были бесполезны для допросов. Всем перерезали глотки, а голова самого старшего по званию шайтана теперь служит предупреждением злым духам сторониться правоверных и тех, кому они преданы. Аллах акбар!

Ну что тут можно было сказать? Оставалось поблагодарить штабс-ротмистра за службу. А так как в долговременной памяти Михаила имелись воспоминания о том, какими словами великий князь благодарит горцев, то я и воспользовался этим опытом. Получилось несколько напыщенно, но по лицу Султана Бек-Борова я понял, что произнёс именно те слова, которые были нужны.

Спрашивать, где находятся захваченные пленные, я не стал, и так понял. Недалеко от расстрелянных карет заметил трёх всадников, они никуда не спешили, а их кони мирно щипали траву. Остальные джигиты собрались позади своего командира и пытались расслышать, о чём штабс-ротмистр беседует с самим императором. А я специально говорил громко, чтобы как можно больше джигитов услышали слова императора о том, какие они герои. Как царь, узнав, что на его нукеров напали бандиты, бросился их выручать, но оказалось, что джигиты такие воины, что никакая помощь им не нужна. Порубали всех коварных врагов, да ещё и броневик уничтожили. То, что джигиты слышат и понимают, о чём я говорю их командиру, и то, что мои слова им по душе, было понятно по нарастающему гулу со стороны собравшихся за спиной штабс-ротмистра джигитов. Поняв, что настроение всадников поднято, я, обращаясь к Бек-Борову, сказал:

– Ну что, штабс-ротмистр, давай приказывай своим всадникам, чтобы пригнали захваченных бандитов к подбитому броневику. Хочу глянуть на этих подонков, посмевших напасть на царские кареты. Заодно и допросим этих уродов. А нанизанная на пику голова одного из них, думаю, будет способствовать откровенности. Да, и ещё, Султан, включи в охрану этих задержанных шайтанов какого-нибудь джигита пострашней, и чтобы он был готов по моему приказу отрезать голову тому бандиту, который не даёт показаний. Задача ясна?

– Так точно, ваше величество! Сейчас схваченных бандитов доставят в указанное вами место.

Бек-Боров повернулся к джигитам и начал отдавать приказания. А я, пригласив начальника Петроградского охранного отделения следовать за собой, направился к остову броневика. При этом приказал Максиму выдвинуть «Форд» спецгруппы на полверсты вперёд и задерживать там всех направляющихся в Гатчину людей. Заслон перед мостом через реку Ижора я поручил организовать Первухину. Нужно было обеспечить спокойную обстановку в ходе ведения допроса. Посторонним даже знать не нужно было, что на царские кареты было совершено нападение. В Петрограде и так было неспокойно, и не стоило, чтобы информация о нападении террористов на царский кортеж присутствовала в городских сплетнях. Конечно, полностью эту информацию не утаишь, но её нужно подать грамотно, в правильном русле. Об этом служба Каца позаботится – не зря же у КНП было несколько прикормленных газет. Я посчитал этот вопрос настолько важным, что дал задание Максиму и Первухину и, пока шёл к броневику, формулировал для себя послание, которое собирался направить оставшемуся в Гатчине Кацу. Вот как высоко я оценивал общественное мнение, что посчитал нужным, чтобы мой друг начинал пропагандистскую работу, не дожидаясь того, когда всё закончу и вернусь в свою резиденцию. Нужно было опередить волну слухов, которые в силу трудностей, испытываемых империей, наверняка будут паническими. В Гатчине имелась телефонная связь с Петроградом, и Кац сможет связаться с КНП и поручить штатным пропагандистам подготовить и распустить нужные нам слухи о нападении бандитов на кортеж императора. Зная своего друга, могу предположить, что слух будет наверняка фантастическим. Что враги (скорее всего, это будут социалисты), подкупленные германскими генералами (проигрывающими Михаилу в открытых схватках), подло напали на ничего не подозревающего царя. Но в очередной раз помазанник Божий с помощью преданных ему воинов одолел тёмные силы. Воины света так любят Михаил, что не раздумывая загораживают его своими телами от пуль врагов. Так было два месяца назад, когда простой казак Василий пожертвовал жизнью, загораживая своим телом тогда ещё великого князя Михаила Александровича. А сейчас так же сделал ротмистр Хохлов. Вот такой слух, скорее всего, запустят в народ специалисты из КНП. А в газеты отдел печати Смольного направит более официозную информацию, но идея, заложенная в ней, будет такая же, как и в слухах – сам Бог хранит императора. А значит, победа будет за ним. Эти выводы о действиях КНП возникли не на пустом месте. Кац как-то рассказал мне, какие задачи поставлены перед пропагандистскими службами КНП. И как они методично и последовательно выполняют эти задачи.

Когда мы с генералом Глобачевым подошли к сгоревшему броневику, солдаты уже заканчивали оборудование площадки для допроса. Присутствовал и унтер-офицер Угрюмов. Этот боец спецгруппы был, можно сказать, моим персональным специалистом по допросам. Меня впечатлило, как он развязывал языки финским егерям, да и поднявшим мятеж на станции Лазаревская латышским стрелкам. Вот я и приказал, перед тем как спецгруппа уехала на задание, чтобы унтер-офицер остался для проведения допросов. Он и выгружал из «Форда» спецгруппы скамейки и походный столик, которые сейчас устанавливали солдаты. И естественно, под руководством Угрюмова. Я не стал ждать, пока площадку полностью подготовят, а собственноручно пододвинул одну из скамеек к столу и уселся писать послание Кацу. Слава богу, писал карандашом и в блокноте, поэтому дело шло – не нужно было мучиться с перьевой ручкой, чернильницей и промокашкой. Закончив, отправил это послание с одним из джигитов Бек-Борова в Гатчину. До императорской резиденции было недалеко, и не имело смысла гонять туда автомобиль. В последнее время я стал расчётлив и после заклинивания двигателей двух автомобилей стал беречь моторесурс и довольно дефицитный в нынешнее время бензин.

Только я отослал депешу Кацу, как конвойные джигиты пригнали пленных. Именно пригнали, стимулируя их ходьбу нагайками. Любой правозащитник двадцать первого века упал бы в обморок, видя такое обращение с окровавленными, еле идущими людьми. Практически все они были ранены, а идти могли только придерживая друг друга. Без содрогания смотреть на эту процессию было трудно. К счастью, я не был правозащитником и большим гуманистом, а после того, как увидел трупы убитых этими бандитами джигитов и многочисленные кровавые пятна на дороге, в моей душе при появлении еле ковыляющих террористов, подгоняемых плетками джигитов, возникло только чувство торжества. А ещё злости на уродов, убивших таких ребят, как мои всадники. А ярость на ковыляющих гадов, лишивших жизни Хохлова, вообще зашкаливала.

Вот с таким чувством я смотрел на пленных бандитов, выбирая сакральную жертву, которую принесу за своего ординарца. Так думало сердце, а холодный рассудок, соглашаясь с этим, готовил логическое обоснование для такого, можно сказать, жертвоприношения. Логика говорила, что нужно выбрать самого упёртого, не сломленного своим пленением бандита, задать ему пару вопросов об организаторе этого подлого нападения, на которые террорист, естественно, не ответит, после чего отдать его джигитам. И чтобы пленные бандиты видели, как тому отрезают голову. После этого следует допросить самого неуверенного бандита, у которого бегают глаза и он с содроганием смотрит на отрезанную голову своего бывшего подельника.

Вот такой я наметил план допроса, но всё пошло не так. Вроде бы я выбрал самого упёртого бандита, но когда он оказался передо мной, этот, казалось бы, внешне крепкий характером парень поплыл. Когда он сел на скамейку напротив меня и я посмотрел на него, то понял, что плохой из меня психолог. На лице парня, от которого я ожидал мужества и преданности идее, сквозил ужас, глаза бегали, а губы что-то шептали на финском языке. У меня сразу же выпали из головы те вопросы, которые я собирался задать, вместо этого я выкрикнул:

– Что трясёшься, сука? Как убивать из-за угла, ты смелый, а как отвечать, так за молитвами пытаешься скрыться! По-русски говори, мразь!

Стоявший рядом с бандитом заплечных дел мастер Угрюмов после моего выкрика отвесил тому хорошую затрещину. Это привело бандита в более-менее адекватное состояние. По крайней мере, он начал говорить по-русски. Но всё равно, чтобы его понять, приходилось прислушиваться. А сказал он следующее:

– Не может быть – русский царь жив! Господи, почему ты не любишь Суоми?

Этот стон души задержанного экстремиста для меня объяснял многое. Во-первых, подтвердил, что, как я и предполагал, нападение совершили недобитые мной в прошлый раз финские егеря. А значит, за очередной попыткой устранить Михаила стоит всё тот же германский Генштаб. Во-вторых, германский агент имеет очень хорошие связи в комитете по организации коронации Михаила. Только члены этого комитета знали о том, что Михаил направится в Гатчину на карете. Главным церемониймейстером императорского двора было расписано, что сегодня и завтра Михаил должен передвигаться, как издревле было принято на Руси, на карете в сопровождении многочисленной охраны. Если бы я был настоящим Романовым, выходцем из этого времени, то обязательно поехал бы в карете, как предусматривал регламент проведения церемонии. Но я же не тутошний, и мне претила медленная езда на карете. Столько предстояло сделать, и я посчитал, что не имею права тратить время на бессмысленное времяпровождение в карете. Вот ехать в Сенат я собирался точно на карете. Тут уж никуда не деться, традиция есть традиция. Куратор боевиков такой вариант, по-видимому, даже не рассматривал. Чтобы вступающий на престол нарушил установленный порядок, было невероятно. Тем более когда за скрупулёзным исполнением всех положенных церемоний выступает вся семья Романовых. Не зря же ко мне был приставлен барон Штакельберг – главный церемониймейстер императорского двора. А я взял и нарушил установленный порядок, что вряд ли бы мне простили настоящие ревнители традиций, если бы не нападение на кареты. Так что теперь могу приехать в Сенат и на броневике и вообще вести себя более свободно. Это нападение развязывает руки Михаилу во многих вещах. Либералы в Думе теперь вряд ли начнут громко кричать, если новый царь начнёт жёстко наводить порядок. Да и Маннергейма теперь легко смогу назначить генерал-губернатором Финляндии. Нынешний генерал-губернатор Зейн хотя и имеет мощных покровителей в элите империи, но при нём финские радикалы совсем распоясались. Сначала устроили покушение на великого князя Николая Николаевича, а теперь на самого императора. Да, теперь вряд ли кто подаст голос в поддержку генерал-лейтенанта Зейна. Если бы бандиты не убили ротмистра Хохлова, на которого у меня были большие планы, то я был бы даже рад этому нападению. В очередной раз германский Генштаб прокололся и потерял хорошо обученных и внедрённых в сердце Российской империи бойцов. А если ещё удастся растрясти пленных и узнать у них, кто куратор этого нападения и место дислокации других боевых групп финских егерей, то это будет мощнейший удар по вражеской агентуре.

Пока эти мысли мелькали в голове, я молча глядел в глаза захваченного финского боевика. Очень неуютно ему было от этого взгляда человека, которого он считал убитым. А я, очнувшись от своих дум и увидев бегающие глаза и ручейки пота, стекающего со лба допрашиваемого бандита, злорадно усмехнулся и спросил:

– Ну что, гад, не ожидал увидеть русского императора живым? А Бог, он видит, чья правда, и не даст пропасть своему избраннику! Ты раньше служил дьяволу и сейчас имеешь единственный шанс избежать участи вечно мучиться в аду. Расскажи, кто тебя послал и где скрываются остальные обманутые дьяволом финские парни, которых он заманил на добровольную службу Германии.

После этого монолога я замолчал, зато пришлось начинать работать генералу Глобачеву, который сидел рядом за столом и должен был писать протокол допроса. Генерал был опытным жандармом, у него в портфеле нашлась и бумага, и перьевая ручка, и даже чернильница-непроливайка. Если бы я занимался протоколом, то даже карандашом вряд ли бы успевал записывать все данные, которые сообщал разговорившийся финн. А вот генерал Глобачев успевал всё записывать, даже перьевой ручкой. Записывать показания захваченных финских боевиков ему пришлось больше часа. Именно столько времени я допрашивал бандитов. Никто из задержанных финских националистов не молчал, и все отвечали на вопросы без всякого нажима. Вполне можно было обойтись без мастера развязывать языки – Угрюмова. В этих допросах работало не мастерство палача, а мистицизм, а именно – чудесное воскрешение русского императора. Ведь первоначально каждый из финских егерей был уверен, что они выполнили свою миссию, за выполнение которой им не жалко было своих жизней. Смерть русского царя приближала освобождение их родины от азиатского ига. Они ведь видели, правда издалека, как из царской кареты вытаскивали труп человека, одетого в парадный белый мундир. Появление Михаила, живого и здорового, подтверждало всё то, что писала о будущем императоре не только русская, но и финская пресса – что Бог его хранит, и большой грех поднять на него руку или задумать что-нибудь плохое. Вечно гореть такому грешнику в адском огне.

Именно такой вывод я сделал по итогам этих допросов. А какой, спрашивается, делать вывод, когда готовые на смерть фанатики выкладывают тебе сведения о своих командирах, местах лёжки и маршруты, по которым они проникли в столицу Российской империи? Такого материала набралось много – несколько листов, заполненных убористым почерком Глобачева. Когда допросы были закончены, генерал Глобачев попытался выразить своё восхищение тем, как я вёл допросы, но я его прервал, заявив:

– Полно, генерал! На фронте и не таких субчиков раскручивал! Тут главное не выдавить из пленного сведения, а быстро на них среагировать. Этим займётесь вы. Нужно сегодня же зачистить все места, где прятались бандиты. Арестовать тех деятелей, которых назвали финны. А самое главное – заняться Кексгольмским полком. Именно их броневик принял участие в операции финских егерей. Да я и до этого слышал о неблагонадёжности солдат из этого полка. В его расположении всякие там социалисты-пропагандисты чувствуют себя как дома. Понимаю, генерал, что всех сил жандармерии не хватит, чтобы справиться с этим полком, поэтому придаю вам свой резерв – мехгруппу и три сотни всадников Ингушского полка. Думаю, пользуясь фактором неожиданности, удастся даже малыми силами разоружить солдат. Пока вы доберётесь до Петрограда, я из своего дворца по телефону свяжусь с командиром Ингушского полка и отдам нужные распоряжения. Непосредственно командовать операцией по нейтрализации Кексгольмского полка будет мой адъютант. Вы поедете в Петроград с ним на автомобиле моей спецгруппы, там и согласуете необходимые детали. Всё, генерал, время пошло, сейчас вызываю из дозора автомобиль спецгруппы, и можете отправляться.

Я подозвал одного из джигитов, охранявших пленных, и отправил его к автомобилю спецгруппы с приказом немедленно прибыть к месту, где стоит сожженный броневик.

Глава 7

Отправив посыльного к Максиму, я хотел поговорить с генералом Глобачевым о действиях, которые тот предпримет в Петрограде для того, чтобы обезвредить вражескую агентуру, выявленную в ходе допросов. Но не успел, пришлось давать указания медикам и санитарам, прибывшим с обозом. А затем подъехали автомобили мехгруппы. Обоз для эвакуации раненых и перевозки убитых в Гатчину я вызвал в своём послании к Кацу. Мехгруппу тоже, так как был уверен, что какие-то сведения от пленных я получу, и нужны были мобильные группы, чтобы задержать пособников бандитов. А когда подъехал Максим на «Форде» спецгруппы, вдумчивая беседа с генералом Глобачевым априори стала невозможна. Я и не стал тормозить начало операции ради обстоятельной беседы с жандармским генералом. Что-то тому указывать было неправильно, начальник охранного отделения был гораздо опытнее меня и прекрасно знал, что делать в сложившейся ситуации. Поэтому вместо жандарма я стал давать указания Максиму. И то не детальные, а то, чего нужно добиться в этой операции. Детали задержания солдат и офицеров Кексгольмского полка Максим должен был обсудить с генералом Глобачевым. Само следствие и фильтрацию задержанных будет проводить служба генерала Попова. Не замешанных в действиях террористов на фронт, ну а кого уличат в связях с экстремистами – в подвалы Смольного. Моего красноречия хватило минут на семь, из них минуты две я ставил задачу врио командира мехруппы капитану Пригожину.

Попрощавшись с генералом и офицерами я, сидя уже в «Роллс-ройсе», подумал: интересно, что подумает жандармский генерал о Михаиле, да и о его адъютанте? Не прокололся ли я перед начальником Петроградского охранного отделения? Сам кидаюсь расследовать чрезвычайное происшествие, лично веду допросы бандитов. Как-то странно для царя. И адъютант у Михаила странный – мало того что послан командовать боевой операцией, так ещё и сам управляет грузовиком. Это беспокойство по поводу того, что подумает один из реальных защитников существующей власти о своём императоре, я успокоил старой отговоркой – Михаил боевой генерал, только что с фронта, и привык там к реальным делам, а не к придворному жеманству и интригам. И в адъютанты себе взял не лизоблюда, а боевого офицера. А ещё я размышлял, что, может быть, зря распорядился пока просто разоружить солдат и офицеров Кексгольмского полка и охранять их силами десантных групп мехгруппы. Поставить часовых в казармах, в штабе, оружейных комнатах и на территории дислокации Кексгольмского полка. Может быть, стоило перегнать личный состав этого полка куда-нибудь за город и уже там проводить следствие и выявлять реальных пособников революционеров. Но если их погонят как арестованных, то по городу пойдут очень нехорошие слухи. А сейчас, когда пошёл процесс передачи власти, слух о бунте целого полка допускать не стоит. Уже идут слухи об арестах социалистов и анархистов во 2-м Балтийском флотском экипаже. И о подвалах Смольного, забитых страдающими узниками, по городу начали ходить разные страшилки. Эти слухи ещё не получили широкого распространения, но народ ими уже начали пугать. И мысли опять вернулись к сегодняшнему разговору с Кацем, о том, что нужно как можно быстрей освобождать подвалы Смольного от предполагаемых революционеров. Как обычно, Кац задницей чувствовал, что нужно делать. Я доверял интуиции своего друга, а после того, как отправил Максима взять под контроль солдат и офицеров Кексгольмского полка, сам ощутил необходимость срочно освободить от заключённых подвалы Смольного. Вдруг следствие выявит много сотрудничающих с экстремистами солдат и офицеров? А это вполне может быть. Я запомнил конспирологическую концепцию причин победы Октябрьской революции в России, которую как-то во время очередного загула рассказал мне приятель ещё в той, моей бывшей реальности. Естественно, тогда мне было это смешно, хотя мой собутыльник и закончил исторический факультет МГУ. Как доказательство своей теории заговора германского Генштаба по разрушению управляемости в Российской империи, он приводил примеры как общеизвестные, так и найденные им в исторических архивах. То, что Германия в опломбированном пассажирском вагоне позволила профессиональным революционерам пересечь её территорию, все знают. Но вот о подготовленном в Восточной Пруссии батальоне финских добровольцев, никто ничего не знал. А, по словам Жеки, этот Прусский Королевский батальон егерей № 27 состоял из ненавидящих Россию финнов, готовых сделать всё для ослабления империи, которая угнетала их бедную Финляндию. Немцы их обучили, спланировали операцию, вот так и произошёл октябрьский переворот 1917 года. Но не только обученные немцами финны сковырнули временное правительство. Жека ещё говорил о революционных солдатах Кексгольмского полка и матросах Гвардейского экипажа. Ещё почему-то мне запомнились не совсем типичные военные части, дислоцированные в Петрограде – запасной саперный и учебный пулемётный батальоны. Вот эта запомнившаяся информация и заставила меня сделать такой, может быть, не совсем продуманный и правильный ход – небольшими силами попытаться разоружить целый полк.

Логика была проста – сейчас ведь ноябрь 1916 года, и солдат Кексгольмского полка вряд ли ещё успели настолько разложить, что они не подчинятся приказу самого императора. К тому же большинство этих тыловых крыс даже пороха ещё не нюхали, а бойцы мехгруппы, по сравнению с этими дворнягами, настоящие волкодавы. Так что нужно сейчас нейтрализовать этот полк, пока солдаты совсем не озверели от скотской жизни и бойцы мехгруппы убеждены, что солдаты гарнизона Петрограда с комфортом жируют в тылу. Одним словом, я действовал по-царски – разделяй и властвуй. А ещё по присказке из двадцать первого века – кто не успел, тот опоздал. А в этой реальности такого рода опоздания стоят очень дорого – смерти миллионов людей, а для Михаила – путешествие в Пермь. К тому же после нападения на царский выезд, в котором принял непосредственное участие броневик Кексгольмского полка, Михаил просто обязан был принять меры. Даже солдаты и офицеры Кексгольмского полка поймут реакцию императора, который приказал их разоружить, и особо упираться не будут. А так как на дворе всё-таки не 1917 год, то основная масса солдат и офицеров полка будет сотрудничать со следствием. А кто не будет, тот уже конченый революционер, которого бесполезно перевоспитывать, и его место в подвалах Смольного.

Именно с такой мыслью я подъехал к дворцу в Гатчине, и она не оставляла меня, пока я поднимался в свой кабинет. Прорабатывал этот вопрос и когда звонил в Смольный, где в настоящий момент располагался штаб Ингушского полка. В преддверии завтрашнего заседания Сената я приказал поместить полк на территории бывшего института благородных девиц. Конечно, двор для нормального содержания такого количества лошадей был маловат, но зато в самом здании КНП оставались ещё помещения для размещения личного состава и штаба полка. Горские лошади были неприхотливы и вполне могли выдержать несколько дней содержания в стесненных условиях. А после официальных мероприятий, где брутальные кавалеристы были необходимы для придания значительности новому императору, я планировал передислоцировать Ингушский полк в ближайший пригород Петрограда. В уже практически построенные в Шушарах склады и казармы. Наша с Кацем задумка по строительству складского комплекса, пускай и со скрипом и с большими финансовыми вливаниями, практически осуществилась. А когда в Шушарах будет размещён Ингушский полк и обеспечена надлежащая охрана, можно будет завозить туда продовольствие из Ковеля и Житомира. Так что я планировал использовать Ингушский полк скорее как охрану складов, а не боевую часть для подавления мятежников, но хотелки – одно, а реальная жизнь – другое.

Командира Ингушского полка Мерчуле после звонка практически сразу подозвали к телефону. Пока я ставил задачу генерал-майору, в кабинет вошли Кац и Николай Павлович. Они всё это время в кабинете моего друга думали, каким образом очистить подвалы Смольного от задержанных революционеров. После разговора с Мерчуле я не стал рассказывать о выезде к месту нападения на кареты, а таким же жёстким голосом, каким ставил задачу командиру Ингушского полка, спросил:

– Ну что, придумали, что делать с задержанными?

На мой вопрос ответил генерал-майор Попов:

– Ваше величество, отпускать этих людей нельзя, в тюрьмы без суда не посадишь, а доказательства для предъявления обвинений отсутствуют. Остаётся по законам военного времени их всех по-тихому ликвидировать. Если бы задержанных было немного, человек пять, то проблемы бы не было. У меня есть специалисты, которые сломали бы им шею и вывезли трупы куда-нибудь на окраину в злачный район. Пьяные разборки сейчас не редкость, и любая либеральная общественность и пресса к таким случаям отнеслась бы спокойно. Но в подвалах Смольного задержанных смутьянов слишком много, и такая ликвидация не пройдёт незаметно. Поднимется такой вой, что ваша репутация просвещённого монарха будет замарана.

– Так что же делать, не держать же их вечно в подвалах Смольного? Предстоят новые аресты, и места там просто-напросто не хватит!

– Понятно, ваше величество, но нерешаемых задач не бывает. Предлагаю задержанных смутьянов загружать на какой-нибудь пароход с надёжной и не болтливой командой и в пустынном месте Финского залива утопить их к чёртовой бабушке. Камень на шею, и за борт. Исполнителей я подберу, только им нужно будет хорошо заплатить.

Я задумался. Эх, так хотелось быть белым и пушистым, а не получалось. Не то чтобы я большой гуманист, но вот так без суда и следствия обрекать людей на смерть было как-то не комильфо. Но на бушующую в голове гневную речь белого и пушистого человека из двадцать первого века о недопустимости произвола царя-сатрапа у меня зачесалось то место головы, которое было снесено коварным выстрелом сзади пензенского чекиста. Вспомнилось и поведение бывших революционеров под предводительством Землячки после взятия красными Крыма. Как она приказала сдавшихся в плен белых офицеров загружать на пароходы и топить в Чёрном море. Технология убийства никем не осуждённых людей там была такая же, какая предлагалась генерал-майором. Груз на шею, и за борт со связанными руками. Да, времена нынче суровые, не располагающие к сантиментам. Если ты проявишь гуманизм, то противники режима и германский Генштаб своего не упустят – устроят кровавую кашу на твоей родине. Как говорится, на войне как на войне. А ты находишься именно на войне, а значит, хватит миндальничать. Хорошим для всех ты всё равно не будешь, поэтому нужно думать не о том, чтобы понравиться крикливым либералам, а о стране. Демократы и социалисты если что-то пронюхают, то, конечно, завоют о кровавом царском режиме, ну и чёрт с ними, Россия-то останется. Вон если вспомнить моё время, то Пиночет в Чили скольких угробил? Несколько лет вся мировая либеральная общественность орала о зверствах режима Пиночета, о его эскадронах смерти, а в итоге страна расцвела под управлением этого жуткого диктатора.

Как обычно в судьбоносные моменты, мозги работали как компьютер, и вся внутренняя борьба пушистого гуманиста и реалиста произошла молниеносно. Генерал-майор Попов заметил только небольшую заминку в разговоре, но она объяснялась тем, что я перевёл разговор на Каца, спросив:

– Господин Джонсон, а вы что думаете по этому поводу?

Кац тут же ответил, не испытывая, на мой взгляд, никаких внутренних терзаний:

– Я согласен с Николаем Павловичем, что отпускать на свободу этих людей нельзя, и держать в заключении в подвалах Смольного – тоже. Вот если бы было возможно перевезти их на какой-нибудь островной форт и оставить там под охраной до окончания войны, то этот вариант был бы самым лучшим. Топить самых непримиримых заговорщиков в море на данный момент, может быть, единственный выход.

Я ещё раз глянул на демонстративно бесстрастную физиономию своего друга и, как бы подводя итог нашего разговора, сказал:

– Ну что же, господа, я с вами согласен. Выхода у нас действительно нет, и придётся действовать решительно – как на фронте в настоящем бою. Николай Павлович, поручаю вам в течение двух-трёх дней организовать пароход смерти. Также нужно подобрать людей для проведения этих акций. Финансирование операции «Зачистка» будет осуществлять КНП из секретного фонда. Кстати, господин генерал-майор, у меня есть на примете несколько человек из состава мехгруппы, которые могут стать костяком «эскадрона смерти», тьфу, простите старого кавалериста – «парохода смерти».

На мою оговорку Кац еле заметно даже для меня ухмыльнулся. Мой друг понял, что оговорку «эскадрон смерти» я сделал специально для него, чтобы отослать его разум в нашу бывшую реальность, в которой Пиночет своими жёсткими действиями всё-таки вытащил Чили из той клоаки, в которую страна провалилась после победы социалиста Альенде на демократических выборах. Понимание Кацем моих действительных побуждений несколько успокоило мои чувства гуманиста. Всё-таки легче принимать самые жуткие решения, когда тебя понимает и поддерживает твой друг. Я решил, что и ему не помешает укрепить своё моральное состояние информацией о том, что решение о ликвидации непримиримых противников режима – это вынужденная мера, а никакая не кровожадность царя и его ближайших сподвижников. Информация, которой я начал делиться с Кацем и генерал-майором Поповым, касалась того, что в нападении на царский кортеж участвовали не только засланные Германией в Петроград финские егеря, но и броневик регулярной части русской армии. То, что в нападении участвовали засланные противником диверсанты, было уже привычным, но вот то, что в нападении на императора приняли участие солдаты и бронетехника регулярной армии, ни в какие ворота не лезло. Реагировать на такие вещи нужно было быстро, и наказывать военнослужащих, нарушивших присягу, требовалось без юридических проволочек и жестоко. Сообщив своим собеседникам, какие действия в отношении Кексгольмского полка предпринял, я заявил:

– Так что, господин генерал-майор, когда солдат Кексгольмского полка обезоружат, нужно быстро провести следствие и выявить смутьянов и полностью разложившихся солдат. Работы много, поэтому я и дал вам два-три дня, чтобы вы подготовили «пароход смерти». Следствие нужно провести быстро и без всяких сантиментов. Даже если имеются только подозрения в нелояльности к власти солдата или офицера Кексгольмского полка, такой человек должен стать пассажиром адского парохода. Если мы не хотим развала империи, то миндальничать в этом деле нельзя. Вам понятна задача, господин генерал-майор?

– Так точно, ваше величество! Разрешите выполнять?

– Да, господин генерал-майор, выполняйте! Кстати, Николай Павлович, вы всё-таки запишите фамилии бойцов мехгруппы, которых можно привлечь к выполнению этой деликатной миссии. Они не болтливы и выполнят любой приказ, тем более если будут знать, что получат за это вознаграждение. Все эти люди в составе мехгруппы выехали разоружать Кексгольмский полк, и вы легко их там найдёте.

Генерал понимающе кивнул, а Кац подал Николаю Павловичу бумагу и карандаш. Я продиктовал Попову фамилии, которые тот старательно записал. За время рейда я хорошо узнал бойцов мехгруппы, а фамилии пятнадцати из них специально запомнил как людей надёжных и готовых выполнить любой приказ. В свете предстоящих событий в 1917 году я специально примечал таких людей. А вот пришлось доверять им ответственное задание намного раньше. После того как генерал-майор записал фамилии, я заметил:

– Искать пароход и подбирать на него надёжную команду придётся вам самому.

На моё замечание Попов ответил:

– Да, в общем-то, такое судно уже найдено. Я с командой этой паровой яхты сотрудничал в подобном деле. Это когда мои люди по вашей рекомендации зачищали политический бомонд Петрограда. А дело о пропаже Шутова было громкое, лучшие сыщики страны пытались его найти или хотя бы понять причину пропажи видного политического деятеля. Вышел из дома со своим помощником и двумя охранниками – и пропал. Уже почти месяц лучшие силы полиции и жандармерии пытаются найти хотя бы тела этих четверых человек, но всё безрезультатно. А они находятся на дне Финского залива в семи милях от Петрограда. Так что экипаж этого судна проверен на деле. Несмотря на то что за любую информацию о пропаже Керенского обещано вознаграждение, но ни один из моряков не подвёл своего капитана. У этих ребят с этим строго, болтливые долго не живут. До войны капитан и матросы занимались контрабандой, вот экипаж и повязан между собой намертво. Сейчас из-за войны работы нет. Наступает зима, и моряки понимают, что скоро им даже купить хлеба будет не на что, поэтому соглашаются на любую работу. А если им ещё доплатить, то они сами будут сталкивать в воду кого угодно.

– Вот и нужно им хорошо заплатить, чтобы операция стала по-настоящему тайной. Кстати, сколько заговорщиков можно загрузить на это судно?

– Чтобы арестованных не было видно при выходе в море, можно в трюм загнать человек пятьдесят. Есть небольшая проблема по их тайной доставке на судно. Паровая яхта стоит на одном из причалов Петергофа. Очень сложно незаметно перегнать туда заключённых из Смольного, не привлекая к ним всеобщего внимания. Ну, это ладно, придётся работать ночью.

– Не нужно никого гнать и работать ночью – сделаем всё проще, используя достижения научно-технического прогресса. Загрузим террористов во дворе Смольного в автомобили с установленными на кузова тентами и с шиком отвезём их прямо к трапу «парохода смерти». Я сегодня же доведу до капитана Пригожина приказ – откомандировать в ваше распоряжение пять грузовиков с надёжными водителями, а также пятнадцать нижних чинов, фамилии которых вы записали. Акцию начинаем через два дня, думаю, к этому времени вы разберётесь с людьми в Кексгольмском полку.

– Так точно! Разрешите сделать звонок в Смольный и выезжать в расположение Кексгольмского полка?

– Да, генерал, звоните своим подчиненным и выезжайте заниматься делом, от которого много что зависит. Если быстро не задавим такие вопиющие проявления предательства, то грош нам цена. Пускай даже наши действия не останутся в тайне и в либеральной прессе будем по локоть в крови, но зато консолидируем вокруг царя державников. Вы не знаете, но мне поступили сведения из надёжного источника, что в германском Генштабе на следующий год планируется инспирировать в Петрограде и Москве революционные выступления. Для этого через нейтральную Швецию в империю просачиваются хорошо обученные немцами боевые группы, а также профессиональные революционеры. Вот одна из таких групп, состоящая из финских националистов, и напала на кортеж императора. Допрошенные мной финские егеря были полностью уверены, что их акция удалась и Михаил убит, а когда я возник живой и здоровый, пленные террористы поплыли и рассказали мне многие секреты. Ну, это ладно, ничего действительно важного захваченные финны не знали. Слишком мелкие сошки нам попались. Важно то, что появились сведения, что в планах германцев задействована и часть подразделений русской армии. В частности, Кексгольмский полк. И, скорее всего, не только это подразделение. Ваша задача не только выявить радикальных противников режима среди нижних чинов, но и постараться найти человека, через которого немцы манипулируют этими солдатами. Скорее всего, он офицер, и вполне вероятно, ему известны и другие военные части, которые германцы планируют использовать в своих гнусных планах. И ещё, Николай Павлович, по моему разумению, на него можно выйти по несоответствию его расходов и денежного содержания офицера обычного полка. Немцы хорошо финансируют свою операцию. Я даже, пожалуй, знаю, через кого осуществляется финансирование всей этой операции германского Генштаба. По крайней мере, фамилия Парвус фигурирует в записке моего информатора. Сам план дестабилизации русской империи изложен в «Меморандуме доктора Гельфанда», который и хочет осуществить германский Генштаб. Я вам всё сказал, что мне известно по этому вопросу. Теперь я жду, что вы мне сможете рассказать после вашего расследования. Конечно, планов германского Генштаба вы раскрыть не сможете, но нужно нарыть хоть что-нибудь, за что можно зацепить германскую агентуру. Чувствую, что теперь победа будет коваться не на полях сражений, а в ходе грязных шпионских игр. Германия на Восточном фронте сделала ставку именно на тайные операции по разложению внутренних устоев Российской империи. Ладно, Николай Павлович, эта проблема требует длительного, серьёзного разговора. Обсудим это в следующий раз. А сейчас нужно раскрутить Кексгольмский полк и решить вопрос с экстремистами, содержащимися в Смольном. Я вам дал пищу для размышления, и может быть, некоторые факты помогут распутать весь клубок причин, почему Кексгольмский полк стал прибежищем экстремистов. По существу, экипаж сгоревшего броневика встал на путь предательства своей родины. Всё, Николай Павлович, звоните своему помощнику подполковнику Проклову в Смольный и приступайте к работе.

Генерал козырнул и направился к письменному столу, на котором стоял смотрящийся весьма стильно рогатый телефон. Такого крутого гаджета в ту пору, когда я был великим князем, у меня в кабинете не было. А я, дождавшись, когда Попов начал звонить, уселся на диван рядом со своим другом. Пихнув Каца локтем и кивнув в сторону разговаривающего по телефону генерал-майора, я шутливо заметил:

– Ничего себе, какое богатство тут появилось. Сразу видно, что здесь обитает весьма статусный человек. Растём, брат, растём! Нужно будет ещё распорядиться, чтобы челядь и дворовые мужики обрядились в ливреи. Тогда даже ты скажешь, что трепещешь перед хозяином земли Русской.

После этих слов я изобразил, что укатываюсь от хохота. Кац сначала тоже фыркнул, но через секунду стал серьёзным и зашипел мне в ответ:

– Михась, прекрати ёрничать, положение очень серьёзное. Все институты власти сгнили. Мы пытаемся что-то выстроить на трухе. Такое впечатление, что элита государства выродилась. Крупные чины в первую очередь думают не о благе государства, а о том, как бы половчее набить себе карман. Наплевать им на будущее, что страна в результате их действий или бездействия начинает валиться в бездну. Деятельных людей, поддерживающих существующую власть, практически не осталось. Николай Павлович – один из этих людей. Мы с ним сегодня долго беседовали, и я его озадачил поручением найти людей, список которых мы с тобой набросали. Вот именно это сейчас самое главное – создание новой элиты государства. А люди, которых мы с тобой вспомнили из школьных уроков истории нашего времени, и создали тот великий Советский Союз, который мы знаем, и должны составлять элиту обновлённой России. Они вытащили страну из клоаки истории в той реальности, вытащат и сейчас. Мы с тобой должны дуть в одну дуду и не метаться в выборе первоочередных приоритетов, а своим заданием ты отвлекаешь Николая Павловича от решения важнейшей нашей задачи – недопущения сваливания России в штопор истории. Окстись, Мишка, главное в нашем деле – это найти людей, на которых можно реально опереться. А все эти Гучковы, Львовы, Родзянки и прочие деятели подобного плана – это балаболы, на которых нельзя опираться.

Неожиданно возмущённое шипение Каца прервалось – Николай Павлович закончил говорить по телефону и повернулся к нам. Обращаясь ко мне, он спросил:

– Ваше величество, разрешите приступить к выполнению вашего задания?

Я, не обращая внимания на умоляющий взгляд моего друга, ответил:

– Да, Николай Павлович, действуйте! Передайте командиру конвойной сотни Ингушского полка, что всадники, у которых лошади не пострадали, переходят в ваше распоряжение. Для охраны моей персоны и дворца вполне хватит безлошадных джигитов. И, пожалуйста, не тяните с расследованием. Пару-тройку дней, а потом нужно приступать к поиску людей, список которых вам передал господин Джонсон.

Когда генерал-майор вышел, я, уже не маскируясь под монарха, воскликнул:

– Вот видишь, какой у тебя послушный царь! Только серый кардинал намекнул, как самодержец уже всё делает по его желанию. Цени, зараза!

Кац, уже не шипя, а нормальным голосом заявил:

– Ты опять ёрничаешь, а положение реально серьёзное. Думаешь, элита действительно хочет, чтобы Михаил вступил на престол? Да как бы не так. У многих, и даже высших чиновников имеется желание раскачать лодку, чтобы половить своих золотых рыбок в мутной воде. Тебе доверять никому нельзя – предадут так же, как Николая Второго в нашей истории. Выход один: нужно каким-то образом создавать новую элиту. А ты затягиваешь это дело.

– Затягиваешь? Это ты только осуждать можешь, а я делом занимаюсь. Разгребаю всякое дерьмо, чтобы ты мог реализовывать свои прожекты.

– Какие такие прожекты? Что ты чушь порешь!

– Да с той же самой элитой – дураку ведь понятно, что это чушь! Идея понятная, и я её поддерживаю, но надеяться на то, что вот найдём людей, которые отметились в нашей истории, сделаем их новой элитой, и дело в шляпе – это полная чушь. Во-первых, многие из тех выдающихся деятелей, которых мы вспомнили, в настоящий момент ещё салаги. И если даже вышли из детского возраста, то опыта у них ноль. Вряд ли они смогут грамотно руководить другими людьми. А во-вторых, те деятели, которые имеют жизненный опыт, как правило, люди идейные и не пойдут на сотрудничество с царским режимом. А если даже и пойдут, то с мыслью развалить его изнутри. Работать в подполье они умеют, и хрен ты таких вычислишь, даже при личном собеседовании. Нет, не получится таким методом сформировать дееспособную элиту.

– А что же тогда делать? Ты же сам понимаешь, что не удастся нам вдвоём сдвинуть такую гору, как Россия.

– Кто тебе сказал, что вдвоём? Я тебе навскидку могу назвать несколько человек, которых ты знаешь. Они весьма деятельны, честные и любят свою родину. А если к ним добавить тех, которых ты не знаешь, а я знаю очень хорошо, так как стоял с ними плечом к плечу в боях на Юго-Западном фронте, то количество этих грамотных, смелых и ответственных людей будет превышать тех, которых мы вспомнили из нашей истории. Если им дать возможность, то они проявят себя не хуже тех государственных деятелей, которых помнят в двадцать первом веке.

– И кто же эти люди? Вояки вряд ли смогут управлять народным хозяйством, двигать вперёд науку и поднимать сельское хозяйство.

– Быть председателями каких-нибудь корпораций, банков или, допустим, агрохолдингов эти боевые генералы и офицеры вряд ли способны, но заставить хозяйствующие структуры проводить политику центральной власти – вполне. И я не представляю, как можно коррумпировать таких людей, как полковник Хватов, генерал Попов или, наконец, мой адъютант Максим. Они, конечно, не против денег, но это люди чести и ни за какие бабки не подставят своего императора. Вот из каких людей нужно формировать элиту страны, а не надеяться на кандидатуры из нашей памяти. Конечно, такими людьми не разбрасываются, их нужно найти и предложить работать на государство, но надеяться только на них нельзя.

– Что, обаяли тебя дети гор, отрезающие бошки у австрияков? Да им в мирное время только баранов пасти, а не поднимать экономику страны.

– Да некоторые из этих, как ты назвал, детей гор интеллигентней тебя на порядок, при этом энергичные и обязательные. Вон, например, у генерала Багратиона такое образование, что ему любой думец должен завидовать. При этом он после Михаила командовал «дикой» дивизией, где не каждый джигит умеет читать и нормально объясняться на русском.

– Какой такой Багратион? Это что, потомок легендарного героя войны с Наполеоном?

– Да вот именно, Багратион – представитель славного и древнего грузинского рода. И он по своим качествам организатора и волевого человека превосходит большинство так называемых деловых людей Америки. Уступает им только в любви к деньгам и к красивой жизни. Багратион – человек чести и никогда не предаст своего соратника, и я уверен, что он потянет любой проект, который перед ним поставить. Так что, Кац, есть люди, которые помогут нам не допустить того кошмара, который произошёл в нашей прошлой реальности в 1917 году.

– Так нужно отзывать этих людей с Юго-Западного фронта в Петроград и назначать на ключевые должности. Что тянуть-то? После твоей коронации это пройдёт легко. Всем понятно, что новый император подтягивает к власти своих людей, с которыми он воевал.

– Ага, здесь-то легко, а на фронте тяжело. Именно эти люди цементируют Юго-Западный фронт – уберёшь их, и всё может начать сыпаться, даже с учётом достигнутых побед. Те же самые австрийцы вполне могут подтянуть боеспособные части из Италии и устроить нам сатисфакцию. Так что нельзя сейчас ослаблять фронт. Вот немного устаканится, и где-нибудь в декабре начнём постепенно отзывать нужных нам людей с фронта. Например, у меня большие планы на командующего 9-й армией Каледина. Вполне может стать градоначальником в Москве. Мужик он тёртый и способен договориться и держать в узде любые политические силы. Даже большевиков и эсеров сможет умиротворить, не прибегая к большой крови и репрессиям. У него в армии полно солдат, настроенных против войны, но генерал умудряется сохранять армию более-менее боеспособной и управляемой.

– А главнокомандующим кого ты планируешь ставить? Сейчас это ключевой пост, и нельзя на эту должность назначать непроверенного человека. Или думаешь сам, как Николай Второй, занять этот пост? Кстати, не советую. Император, как рефери, должен оставаться над схваткой.

– Что я, больной на всю голову, чтобы лезть в главнокомандующие? Это тебе не отделением командовать! Быстро растеряешь весь авторитет, который получил благодаря взятию Ковеля. Нет, я думаю на пост главнокомандующего назначить нынешнего военного министра Шуваева.

– Как Шуваева? Он же скорее хозяйственник, чем стратег, хоть и имеет генеральский чин. Если и назначать нового главнокомандующего, то Брусилова, к тому же ты его знаешь. После летнего наступления авторитет командующего Юго-Западным фронтом очень высок, как в среде военных, так и гражданских. В прессе только и читаешь: Брусиловский прорыв да Брусиловский прорыв. Вот если его назначишь главнокомандующим, то это поймут все, а если Шуваева, то народ будет крутить пальцем у виска и говорить, что Михаила, наверное, здорово контузило во время операции по взятию Ковеля. Злобно ругать, конечно, не будут, но поговаривать о том, что царь несколько неадекватен, точно начнут.

– Я думал над этим вопросом и даже говорил по этому поводу с самим Брусиловым, когда он приезжал ко мне в Луцк. Конечно, не предлагал ему стать главнокомандующим, но исподволь зондировал вопрос, кто, по мнению командующего фронтом, достоин занять этот высокий пост. Конечно, великий стратег первым назвал меня, но я же хитрый и всё-таки выпытал у него, что любой из командующих фронтами будет крайне недоволен, если император назначит главнокомандующим кого-нибудь из них. Или даже нынешнего исполняющего обязанности главнокомандующего, генерала Алексеева. Не то что они не любят друг друга, но конкуренция среди высшего генералитета высочайшая. Каждый мнит себя великим стратегом. А доказавшего это генерала Брусилова они не любят больше всего и при любом удобном случае готовы ему хоть как-то навредить. А подставить главнокомандующего при нынешнем положении дел довольно легко. А это кровь солдат, неудачи на фронте и, как следствие этого, рост напряжённости в тылу. Скорее всего, именно поэтому Николай Второй взвалил на себя ношу главнокомандующего. Под императора никто из командующих фронтами не копал, хотя Николай Второй ничего не понимал, как в стратегии, так и в тактике. Но помазаннику Божьему стратегом быть не обязательно, за него рулил и разрабатывал все планы генерал Алексеев. Из разговора с генералом Брусиловым я понял, что командующие фронтами безоговорочно примут нового главнокомандующего, если это будет Михаил Второй. То есть они согласны с повторением старого сценария, когда главнокомандующим был Николай Второй. Хотя сами высказались недавно и практически единогласно, чтобы Николай Второй отрёкся. Против этого был только командующий Черноморским флотом адмирал Колчак. Мне вписываться в старый сценарий и быть подобием Николая Второго совершенно не хочется. И вроде бы в разговоре с Брусиловым я нашёл лазейку. А именно то, что все командующие фронтов уважают военного министра Шуваева, они постоянно просили у него увеличить поставки на их фронт, снарядов, патрон и прочего военного имущества. Некоторых вещей можно было добиться не у Николая Второго, а именно у Шуваева. В самой ставке его тоже уважают, ведь до назначения на пост военного министра генерал от инфантерии Шуваев был главным полевым интендантом Ставки Верховного главнокомандующего. Именно во время разговора с командующим Юго-Западным фронтом в моих размышлениях по поводу кандидата на пост главнокомандующего и возникла фамилия Шуваева. Первоначально в мыслях была, естественно, фамилия Брусилова. Во-первых, он блестящий стратег и военный организатор, историческая, можно сказать, фигура. Во-вторых, я его знал лично и представлял, что от него можно ожидать. И ещё я понял, что если назначу главнокомандующим Брусилова, то это спровоцирует разброд в среде высшего генералитета, а это в нынешней шаткой ситуации допускать нельзя. Стратегические операции с полуразложившейся армией допускать нельзя, а с рутинной работой Ставки Шуваев справится.

– Как же так, Михась, ты же являлся апологетом смены прогнившей элиты. Сам говорил, что оставлять на своих должностях можно только боевых генералов, исторически доказавших свою компетентность, а гражданских высших чиновников нужно поголовно гнать к чёртовой бабушке. А Шуваев министр, а значит, он тоже виноват в развале империи и ужасах гражданской войны.

– Я же тебе говорил, братан, что растём, а значит, умнеем. Наверное, сущность и возраст Михаила Александровича на меня всё-таки воздействует. Становлюсь уже не так категоричен и резок. Одним словом, стал хитрее и осторожнее – превращаюсь в настоящего правителя. Что касается Шуваева, то он, конечно, министр, но, в общем-то, справляется со своей задачей. В бундовской папке компромата, которую ты мне передал, о нём не написано ничего плохого. Только биография и то, что в 1878 году окончил академию Генерального штаба по второму разряду. Несмотря на то что с 1909 по 1914 год он занимал весьма хлебную должность, был начальником Главного интендантского управления Военного министерства, Шуваев не испачкал свои руки взятками. Даже бундовцы отметили, что Шуваев, будучи лично честным и неподкупным человеком, практически искоренил коррупцию в интендантском ведомстве. И кстати, до своего интендантства Шуваев служил в строевых частях. Например, с 6 декабря 1906 года командир 5-й пехотной дивизией, а с мая 1908 года – командир 2-го Кавказского армейского корпуса. Так что Шуваев заслуженный человек и достоин быть главнокомандующим русской армией.

– Ну, смотри, Миха, тебе с ним работать. Служака он, может быть, честный и хороший, но, в отличие от Брусилова, звёзд с неба не хватает.

– Какие, к чёрту, звёзды с таким состоянием русской армии – нам бы 1917 год простоять да до капитуляции Германии продержаться. А с главнокомандующим Шуваевым это возможно. Он ни на какие авантюры не пойдёт и другим не даст, и будет обращать прежде всего внимание не на планы грандиозных операций, а на снабжение частей всем необходимым. Ладно, Кац, с главнокомандующим я вроде бы определился, теперь нужно навести порядок в столице, и можно уже без страха ждать 1917 год. А ты не даёшь навести этот самый порядок.

– Как не даю? Сейчас только этим и занимаюсь. Всю научную работу по новым образцам антибиотиков и напалма забросил до лучших времён. Сейчас только конкретная работа в КНП, а она и заключается в наведении хоть какого-то порядка и помощи тебе без проблем взойти на престол.

– А что же ты тогда возмущался тому, что я отрываю Николая Павловича от более важных дел, чем наведение порядка? Да твоя идея по формированию новой элиты невыполнима, если сейчас мы не вскроем гнойники, поразившие Петроград в 1917 году. Ещё в нашей реальности мой приятель Жека, когда в наших разговорах садился на свою любимую тему – о реальной истории Октябрьской революции, несколько раз упоминал о Кексгольмском полке. Наименование полка довольно необычное, и я его запомнил. Жека утверждал, что подразделения этого полка участвовали практически во всех силовых акциях Октябрьской революции в Петрограде. Я сегодня, когда услышал о броневике, входящем в броневое отделение Кексгольмского полка, и его участии в подлом нападении на царский кортеж, сразу вспомнил, какую роль сыграл полк в успехе Октябрьской революции. Вот из-за информации из нашего времени я и решил кардинально разобраться с этим полком. И сделать это срочно, пока информация о провале операции по устранению Михаила не достигла ушей организаторов этого нападения. Брать врагов нужно тёпленькими, пока они находятся в неведении о результатах своей гнусной операции.

Я начал излагать Кацу и другую информацию из похожих на настоящие лекции рассказов своего приятеля – аспиранта исторического факультета МГУ. Но минут через пять мою, можно сказать, просветительскую деятельность прервал стук в дверь кабинета.

Глава 8

Вошедший дворецкий Пахом, в отсутствие Максима исполняющий роль адъютанта, доложил:

– Ваше величество, прибыл поручик Силин, начальник команды разведчиков. Говорит, что задание выполнено и команда, согласно вашему распоряжению, прибыла. Просит аудиенции для получения дальнейших приказаний.

Фамилия Силин сразу же резанула по сознанию. Вспомнился погибший ротмистр Хохлов. Ведь поручик Силин стал начальником команды разведчиков после того, как я взял Хохлова к себе в адъютанты. Если бы не наши с Кацем грандиозные планы, требующие людей определённого склада, и то, что ротмистр понравился мне пренебрежением к опасностям, а в то же время рассудительностью и обязательностью, то служил бы он в своём 39-м армейском корпусе Особой армии начальником команды разведчиков. Продолжал бы ходить по тылам противника, уничтожать самые вредоносные огневые точки и, может быть, несмотря на все риски, оставался бы живой. А вот попал, казалось бы, на безопасную службу адъютантом, и нет больше ротмистра. А ещё за эти доли секунды промелькнуло не только сожаление по поводу гибели Хохлова, но и воспоминание того, что я действительно распорядился команде разведчиков прибыть во дворец в Гатчине. Посчитал, что солдат в полку хватит, чтобы организовать раздачу продовольствия, а мне иметь в резерве роту хорошо обученных солдат не помешает. И, получается, был прав – после отправки мехгруппы дворец охраняли только ингуши. Как кавалеристы они были хороши, но вот стоять в секретах и часами наблюдать за обстановкой вокруг охраняемого объекта они были не обучены. А вот разведчики были обучены таким воинским премудростям. К тому же, как я тогда думал, мой адъютант Хохлов был раньше их командир и хорошо знал возможности своих бывших подчиненных.

Всё-таки здорово на мою психику воздействовало нападение боевиков на царский кортеж и гибель адъютанта. Даже вылетели из головы некоторые собственные же распоряжения. Но этот огрех памяти я сразу же нивелировал, похвалив себя за предусмотрительность. Что даже в тот момент, когда, казалось бы, нет никакой угрозы, я всё-таки направил в Гатчину роту настоящих бойцов, способных отразить нападение большой группы засланных немцами финских егерей. После того как сам себя похвалил, начала разрастаться необъяснимая злость на других. И в частности, на начальника команды разведчиков поручика Силина. Я подумал: вот же тормоз, не мог свою команду привести раньше. Я бы разведчиков поставил на охрану территории резиденции, а команду связи придал бы мехгруппе. Доверять нынешней проводной связи нельзя – моментально через телефонисток вся информация, которую будет докладывать генерал Попов, станет известна половине Петрограда. Эта беспричинная злость на Силина вылилась в раздражённый выкрик Пахому, доложившему о прибытии поручика:

– Давай сюда этого сукина сына!

Дворецкий, впервые услышавший от меня грубое слово, суетливо вышел, даже забыв закрыть за собой дверь. А на меня его суетливость произвела положительное воздействие, заставив выругать себя матом и прекратить психовать. В голове возник образ моего бывшего начальника из НИИ мозга Витька: он, стуча кулаком по монтажному столу, проорал: «Ты что, мать твою, звёздную болезнь подцепил? Сатрап долбаный! Паять сначала научись, а потом вякай!»

Следом за этим внушением в голову пришла логика и здравая мысль: «Силин молодец и чётко исполнил приказ прибыть в загородную резиденцию императора. Ты на автомобиле до Гатчины добирался больше часа, а его команда на повозках преодолела тридцать вёрст менее чем за пять часов. Да за этот бросок от Николаевского вокзала до Гатчины, имея из средств передвижения только несколько двуколок, хвалить нужно, а не вымещать раздражение на поручике».

Притушив такими мыслями своё раздражение и беспокойство за судьбу операции, я уже встретил вошедшего поручика вполне доброжелательно. Начал интересоваться, как после отъезда Михаила народ воспринял раздачу продуктовых талонов. Потом, правда, не удержался и сообщил Силину трагическую весть о гибели его бывшего командира ротмистра Хохлова. Поручик уже знал эту печальную новость, а также то, что на императорские кареты было совершено нападение. Он даже знал в деталях, как это произошло и сколько всадников при этом погибло. Поэтому очень серьёзно отнесся к моему поручению организовать охрану дворца. И начал детально узнавать, где ему следует установить посты охраны. У меня от этих вопросов опять начало подниматься раздражение в отношении Силина. Поручик серьёзно полагал, что враги не успокоятся и нападут на дворец императора, а это полностью выбивалось из моих умозаключений. Не настолько же германская агентура сильна, чтобы глубоко в нашем тылу организовать подряд две серьёзные операции. Они свой авантюрный ход сделали, теперь постараются залечь на дно. Поручик человек неопытный и мыслит слишком линейно. Узнал про нападение, мозги зациклились, теперь и думает только про это. Чтобы закончить этот, по моему мнению, бесполезный разговор, я довольно раздражённо буркнул:

– Ты же фронтовик, поручик, к тому же начальник команды разведчиков, а значит, знаешь, как обеспечить охрану важного объекта. В общем, так, Силин, расставляй людей так, чтобы мышь к царской резиденции не пробралась. Понял, поручик?

– Так точно, ваше величество! Вот только неясно, где установить пулемёт?

– Какой ещё пулемёт? Что-то я не слышал, чтобы в команду разведчиков включали пулеметный расчет. Или в Особой армии особый принцип комплектации команды разведчиков? Не такой, как в других армиях, где в команду разведчиков подбираются наиболее храбрые и находчивые солдаты из всех рот полка (по пять-шесть человек с роты).

– Ваше величество, первоначально команда разведчиков так и формировалась. А когда её подчинили штабу 39-го армейского корпуса Особой армии, то включили в состав команду связи и пулеметный расчет.

– Какая же численность сейчас вашего подразделения?

– Сама команда разведчиков включает трёх офицеров, восемьдесят пять человек нижних чинов (старшего унтер-офицера, четырех младших унтер-офицеров и восемьдесят рядовых). Для быстрой переброски имеется восемнадцать рессорных бричек с ездовыми, Что касается команды связи, то в ее состав входят два офицера, тринадцать конных ординарцев и четыре самокатчика для доставки приказаний и донесений, а также двенадцать телефонистов. Кроме этого, в штат команды связи входят надсмотрщик для выполнения ремонтных работ и четыре прокладчика кабеля. Оборудование и кабель перевозится пятью повозками, личный состав перебрасывается на шести рессорных бричках. В пулемётный расчёт входят семь строевых нижних чинов и два ездовых. Командует расчетом унтер-офицер. Вооружение – пулемёт «Максим».

Я с интересом выслушал эту информацию, пополняя свой запас знаний об устройстве русской армии в это время. О командах разведчиков я уже слышал на фронте, но не знал их состав и численность. То же самое касалось и команд связи. Да вообще об устройстве армии, а именно пехоты, я недопустимо мало знал. Главным источником информации для меня были разговоры с командиром спецгруппы Хватовым. Но, к сожалению, знания этого лектора были поверхностны и ограниченны. А в долговременной памяти Михаила информации по структуре и тактике пехотных подразделений не было вообще ничего. Только кавалерия и совсем немного про артиллерию. Конечно, от разоблачения выручала в разговорах с военными профессионалами моя наглость и высокое происхождение, но я понимал, что это до поры до времени и нужно нахватываться положенных для генерал-лейтенанта знаний. Использовал для этого любую возможность. Вон даже во время застолья с сокурсником Михаила по Академии Клембовским, ставшим к этому времени уже начальником штаба Юго-Западного фронта, всё время переводил разговоры на тактику и структуру пехотных частей. Ему хотелось говорить о бабах и наших гулянках в молодые годы, а я, зануда, втягивал его в разговор о совершенно неинтересных вещах. Но всё-таки воспользовался тем, что я брат императора, и вынудил Клембовского кое-что рассказать. Например, то, что в состав полка русской армии кроме пехотных батальонов входит пулеметная команда, включавшая от двух до четырех взводов, по два пулеметных расчета в каждом. Они и являются основной тактической единицей на поле боя. Вспомнив слова настоящего военного профессионала, я мгновенно прикинул, где, с тактической точки зрения сержанта русской армии двадцать первого века, следует установить пулемёт. Получалось, что в отключенном сейчас фонтане. Во-первых, с этой точки можно было держать под пулемётным огнём площадку перед дворцом, а также подъездную дорогу вплоть до самых ворот. Во-вторых, забетонированный приямок фонтана (отключенный в связи со скорым наступлением холодов) являлся прекрасным капониром для пулемётного расчёта. Даже применяя нынешнюю артиллерию, его очень трудно было уничтожить. Миномётов ещё не было, а если вести обстрел гаубицами, то вероятность попадания приближалась к нулю. Кроме этих достоинств, приямок фонтана обладал ещё одним – если противник обойдёт пулемётную позицию и попытается атаковать с тыла, то «максим» легко переставить в нужное место.

Пока Силин перечислял состав его подразделения, я продумал вопрос с пулемётной позицией. А когда поручик закончил свой доклад, я уверенным тоном распорядился:

– Пулемёт установишь в приямке фонтана. Он расположен в двухстах саженях от центрального входа во дворец. Часового перед центральным входом хватит и одного, а вот секреты по периметру ставь парные. Перед воротами поставь пост с унтер-офицером во главе. И протяни к этому посту телефонную линию связи с дежурным офицером. Людей размещай в большом кирпичном флигеле, там места полно и кроватей тоже. Остались от недавно дислоцированного там госпиталя. Лошадей, естественно, в конюшню, она большая, на всё поголовье хватит. Если всё-таки лошадям будет очень тесно, можешь использовать под конюшню каретный сарай. Там осталась всего одна карета, её можно выкатить и оставить на улице. Всё понятно, поручик?

– Так точно, ваше величество! Разрешите выполнять?

– Давай, поручик, действуй.

Когда дверь за Силиным закрылась, я вернулся к прерванному разговору с Кацем. Правда, моя возобновлённая лекция, заключающаяся в пересказе информации, полученной в двадцать первом веке от моего приятеля, продлилась не больше пяти минут. Хотя я пересказал практически всё, чем со мной поделился Жека. Видно, мало тогда было вина, вот и мой приятель разговорился не на полную катушку.

Ответил на все последующие за моей лекцией вопросы Каца, главным и повторяющимся из которых был: ты точно всё помнишь? Как будто мой друг не знал о моей исключительной памяти. Мы, периодически ругаясь, начали анализировать информацию из двадцать первого века. А именно в который раз подсчитывать, скольких боевиков мы уже выбили из этого чёртова Прусского Королевского батальона егерей № 27, заброшенного германцами через нейтральную Швецию в российскую столицу. Получалось немало, но всё равно в Петрограде и его окрестностях находилось не менее роты хорошо обученных к ведению боёв в городских условиях вражеских солдат. Так что успокаиваться рано, но перевести дух было можно. А когда Николай Павлович выявит экстремистов и германских агентов в Кексгольмском полку, то можно, наконец, заняться настоящим делом – наведением порядка в Российской империи.

Обсуждение и выработка стратегии решения этих, как выразился Кац, архиважных вопросов у нас забуксовала. Как всегда, всё упиралось в нехватку кадров и денег. Креативили мы, наверное, с полчаса, при этом мой друг замучил меня ставшим модным в Петрограде выражением – архиважный. Любое действие, которое предлагал Кац, было архиважное. Меня это достало, и я решил бороться с очередным заскоком своего друга проверенным способом – упоить Каца, чтобы его светлая голова очистилась. Несколько рюмок и мне не помешает, чтобы хоть ненадолго сбросить с себя гигантский груз ответственности перед историей. Эта долбаная ответственность так придавила, что мешает разрабатывать дальнейшие шаги. Боишься нарушить вроде бы стабильно идущий процесс государственной жизни. Получается, мы начинаем дёргаться, когда всё начинает сыпаться. Действуем по принципу – не буди лихо, пока тихо. А поддержать это «тихо» можем только при помощи огромных денег и преданных кадров. Всего этого нет, и в ближайшее время не предвидится. А имеется разваливающаяся армия, гниющая элита и почти доведённое до отчаянья население. Действовать по апробированному методу большевиков не получится. Во-первых, мы с Кацем всё-таки недотягиваем до уровня Ленина и его ближайших сподвижников. Во-вторых, у нас нет партии с людьми, фанатически преданными идее всеобщего равенства. По существу, мы контрреволюционеры, но у нас имеется одно преимущество перед умнейшими и деятельными вождями этого времени – мы знаем, чем кончится эксперимент по созданию счастливого будущего дорвавшимися до власти марксистами. Так что получался порочный круг. Мы не могли действовать как большевики, а повысить благосостояние народа до приемлемого уровня, чтобы люди прекратили себя чувствовать униженными и оскорблёнными, не было средств. Вот я и решил нарушить охватывающую нас безнадёгу, заявив:

– Ну что, серый кардинал, не тянем мы с тобой, чтобы решать такие задачи. А всё потому, что ты в Шушенском не зимовал и, когда произносишь архиважные задачи, не проглатываешь букву «р». Далеки мы с тобой от народа, как говаривал наш вечно молодой Владимир Ильич. Давай с горя напьёмся, что ли? Глядишь, в голову какая-нибудь умная мысля заскочит.

Кац хмыкнул, но не возразил. Я посчитал это согласием, встал с дивана, на котором мы сидели, выглянул из кабинета и крикнул Пахому, чтобы он принёс что-нибудь перекусить. Бутылка шустовского коньяка была, можно сказать, под рукой, я припрятал её в секретере, еще до отъезда на фронт. Когда Пахом зашёл в кабинет с подносом, заставленным разными чашками со съестным, я чуть не плюнул в этот поднос и в очередной раз пожалел, что позволил Первухину отправиться на операцию с десантным отделением ефрейтора Никонова. Упросил меня рыжий злодей. А кто он, спрашивается, если лишил своего императора привычного закусона. Страшно ругаясь про себя матом, я всё-таки тщательно осмотрел то, что принёс Пахом на подносе. Там были блюда для чаепития, но не для закуски. Ждать, пока дворецкий, исполняющий сейчас роль и ординарца и денщика, принесёт настоящую закуску, совершенно не хотелось. Поэтому я сквозь зубы недовольно бросил:

– Ладно, Пахом, ставь поднос на маленький стол возле дивана и иди, продолжай дежурить возле телефона.

Во дворце было два телефона – один в кабинете, а второй стоял в большом холле, сейчас выполнявшем функцию приёмной. Я мог куда-нибудь выйти или, в конце концов, пойти спать, а у телефона в приёмной всегда был человек. Или адъютант, или Первухин, а сейчас вот Пахом. Так что Михаил Второй, если был в своей резиденции, всегда был на связи. Хотя если прямо сказать, меня эта связь уже стала раздражать. Когда был в тылу у австрийцев, то мечтал хоть о какой-нибудь связи, а уже в Луцке с ностальгией вспоминал, какое это счастье – быть далеко от телефона и телеграфа. Тогда хоть действовал, а когда попал к своим, большую часть времени занимался разговорами по телефону или общением с телеграфистами. Но в Луцке я хоть не шифровался, вернее шифровкой телеграмм занимались другие люди, а сейчас, находясь в собственном доме, в разговорах с доверенными людьми нужно было говорить условными фразами. Как будто я не царь, а какой-нибудь заговорщик.

Именно такая у меня возникла мысль, когда после ухода Пахома зазвонил телефон. На другом конце провода был Николай Павлович. Искажения были кошмарные, и генерала Попова я узнал по его обычной присказке – мать-перемать. Если линия связи была под контролем германских спецслужб, то их куратор наверняка бы выпал в осадок, услышав такой разговор: «Докладываю, шеф: объект трясём, мать-перемать, по полной программе. Выяснил, что трёх огурцов, мать-перемать, и сорока семечек в кошёлке не хватает. Когда прессовал фасоль, узнал, что два огурца потерялись совсем недавно». Мой ответ был не менее загадочен: «Палыч, продолжай трясти грушу и дальше, молодого и рыжего на их телегах отсылай обратно. Всё, пока». Из этого разговора я понял, что Николай Павлович приступил к разработке Кексгольмского полка. Пока всё идёт ровно и без применения вооружённой силы со стороны прибывшего с генералом воинского контингента. Это и позволило дать команду, чтобы мой адъютант и Первухин возвращались в Гатчину. Несколько беспокоило отсутствие в расположении Кексгольмского полка трёх броневиков и сорока солдат и то, что об этом ничего не знало командование полка. Генерал Попов в первую очередь должен был выяснить управляемость полка. Знает ли командование, чем заняты подразделения, вплоть до отделений, а тем более броневиков, в настоящий момент времени. Если броневики и четыре отделения отсутствуют на территории военной части без ведома её командира, то о какой управляемости можно говорить? Мне известно, что один из этих броневиков был уничтожен при нападении на царский кортеж. Остаётся выяснить, где в ближайшее время могут появиться оставшиеся броневики и сорок солдат. В голове прозвучал ответ на свой же вопрос: конечно, здесь, в Гатчине. Германский резидент, узнав, что Михаил избежал устроенного им капкана, бросит все силы, чтобы выполнить задание и уничтожить русского императора.

Нахлынувшие после звонка генерала Попова мысли отбили всякую охоту расслабляться, распивая шустовский коньяк. Какое тут, к чёрту, пьянство, когда придут убивать меня с Кацем. Естественно, я сразу же поделился своими мыслями с другом, тем более он тоже стал мишенью. Всё-таки Кац был истинным аналитиком, а не практиком, как я, которого полученное известие подстёгивало к организации противодействия гнусным замыслам врагов. Мой друг сразу же копнул вглубь, спросив:

– Михась, почему ты уверен, что броневики и солдаты из Кексгольмского полка направлены именно на наше устранение? Конечно, после участия броневика Кексгольмского полка в нападении на кортеж, в котором, по предположению штаба экстремистов, находился император, этого исключать нельзя, но всё-таки нелогично это. Не мог германский резидент узнать, что император жив и операция провалилась. Ведь у напавших финских егерей радиостанции не было, и сообщить о провале операции они сообщить не могли. Ведь так же?

– Ну, допустим, так! Но броневики и солдаты из расположения Кексгольмского полка убыли практически перед приездом генерала Попова. Конечно, я не знаю, когда расположение полка покинули солдаты – может быть, и не вместе с броневиками, а уже после того, как Николай Павлович приступил к допросам, а территория была оцеплена ингушами и десантниками мех-группы. Но факт остаётся фактом – из расположения Кексгольмского полка убыли в неизвестном направлении две единицы бронетехники и довольно большая группа вооружённых солдат. И это случилось после неудавшегося нападения на императора. Согласись, что это очень подозрительно и настораживает.

– Конечно, подозрительно. Если ты прав, то вся эта ситуация навевает очень нехорошие мысли, если, конечно, суета в Кексгольмском полку связана с неудачным покушением на императора. Значит, главному координатору было сообщено о неудаче операции. И это сообщение было сделано по телефону из царской резиденции. То есть отсюда, и человеком, который мог без всякого опасения воспользоваться телефоном. Телефонных аппаратов во дворце только два – один в твоём кабинете, а второй в холле, где обычно сидит твой адъютант. Отсюда вывод – предатель тот, кто имеет доступ к телефону в холле.

– Ты что, на Максима намекаешь? Это исключено! С парнем я многие сотни километров намотал по фронтовым дорогам, и случалось многое. Несколько раз он мне жизнь спасал, так что не может он быть предателем. О Первухине я и не говорю – он собой меня от пули прикроет. Так что ребят можно смело исключить из числа подозреваемых в работе на германцев. Пахома тоже – это старый, проверенный кадр Михаила. К тому же он практически не покидает территорию усадьбы. Да и телефон для него исчадье ада.

– Да я и не имею в виду Максима, рыжую бестию или Пахома, но какой-то высокопоставленный гость, кого твои доверенные лица допустили до телефонного аппарата, и есть германский агент. А таких гостей, которые знали о неудавшемся покушении, было всего трое. Генерала Попова я сразу убираю из подозреваемых. Жандармского генерала, пожалуй, тоже – я за ним наблюдал (любопытно было лицезреть настоящего жандарма), и он ни разу не выходил из кабинета. А после того, как ты уехал на место нападения на кортеж, он убыл вместе с тобой. Остаётся один человек, которого можно подозревать в связях с германским резидентом, и это генерал Кондзеровский.

Пока Кац говорил, я прокручивал в голове все факты, и они показывали, что только генерал Кондзеровский мог беспрепятственно воспользоваться телефоном. Да и то только тогда, когда за телефон отвечали Первухин или Пахом. Не то чтобы Максим не допустил бы генерала к телефону, но мой адъютант прошёл хорошую школу в спецгруппе, не верил никому и в любой момент готов был отреагировать на угрозу. А ведущийся при нем телефонный разговор намёками и условными словами обязательно насторожил бы моего адъютанта. Генералу Кондзеровскому он, конечно, ничего бы не сказал, но меня о странном телефонном разговоре проинформировал бы точно. Простодушным Первухину или дворецкому Пахому генерал Кондзеровский легко заморочил бы голову, а вот Максиму нет. А ещё вспомнилась непонятная мне настойчивость, с которой генерал Кондзеровский пытался уехать с Николаевского вокзала позже меня. Тогда я думал, что это принятое среди приближённых к Николаю Второму генералов своеобразное чинопочитание – убедиться, что твой босс благополучно отбыл, а потом, опередив его кортеж, встретить прямо у кареты. Сейчас, после расстрела царской кареты, я думал совсем по-другому – генералу Кондзеровскому нужно было убедиться, что птичка в клетке, а в Гатчине получить подтверждение, что операция удалась. Поэтому, когда я приехал живой и здоровый, он и был такой суетливый и несколько ошарашенный. «Вот же жизнь монарха, – подумал я, – вообще никому нельзя доверять. В банке с ядовитыми тарантулами и то, наверное, безопаснее, чем сейчас быть русским самодержцем». Генерал по особым поручениям Ставки Верховного главнокомандующего, которому Николай Второй полностью доверял и рекомендовал мне с наилучшими характеристиками, оказался германским шпионом. Да и я плохо разбираюсь в людях – ведь мне генерал Кондзеровский тоже понравился. Была в нём какая-то внутренняя сила, немногословность, военная грамотность и исполнительность. Да, опасный враг. И вреда он, наверное, нанёс много. Генерал наверняка был допущен ко многим секретам Ставки и сообщал их в германский Генштаб. Вот только с Юго-Западным фронтом у него произошёл облом. Вернее, с его командующим, генералом Брусиловым. Старый лис никому не доверял и детали плана наступления держал в тайне до самого последнего момента. Скрывал дату наступления даже от членов императорской семьи. Все генералы ставки полагали, что Николай Второй всё-таки прикажет Брусилову не распылять силы и наступать одним клином. В этом, наверное, был уверен и германский Генштаб. А старый лис всех обманул – удар, который ожидал противник на одном участке фронта, произошел одновременно во многих местах. Не начал наступление по лекалу германского Генштаба Юго-Западный фронт, вот и получился такой ошеломляющий успех.

Все эти мысли не помешали мне начать действовать. Сопровождаемый Кацем, я вышел из кабинета и устроил форменный допрос Пахому. Этим я довёл верного дворецкого чуть ли не до слёз. Не понял мужик, какую провинность он совершил. Мой запал и жёсткие вопросы кончились, когда Пахом признался, что допустил до хозяйского телефона генерала Кондзеровского. Это случилось вскоре после того, как его величество вернулся очень расстроенный гибелью ротмистра и всадников из охранной сотни. Когда ребус сошёлся, я прекратил мучить Пахома вопросами и отдал совершенно конкретный приказ:

– Ладно, Пахом, успокойся, ты ни в чём не виноват. Но впредь никого без моего или господина Джонсона разрешения до телефонного аппарата не допускай. А сейчас быстро найди командира прибывшего подразделения поручика Силина и передай, чтобы он срочно явился к императору.

Дворецкий попытался себя повести как гвардеец – вытянуться по стойке смирно и отдать честь, и выглядело это нелепо, трогательно и смешно. А когда он после всех этих манипуляций посеменил к выходу из приёмной, я еле-еле удержался от хохота. Даже Кац, несмотря на свою выдержку, отчётливо фыркнул.

Когда мы вернулись в кабинет, то о планируемом отдыхе за бокалом с коньяком уже никто и не вспоминал. У меня было боевое настроение, а у Каца философское. Мне хотелось немедленно действовать – самому выехать арестовывать генерала Кондзеровского, о чём я и начал говорить. А мой соратник молчал и о чём-то размышлял. А когда иссяк мой словесный поток угроз и измышлений о том, как я лично на допросе буду пытать предателя, Кац ожил и заявил:

– Успокойся, Михась, не стоит гнать пургу, головой надо думать, а не кулаками действовать. Предателя, конечно, нужно задержать, но по крайней мере не тебе. Ты будущий император, и негоже повелителю такой великой державы размениваться на месть какому-то там агенту вражеского государства. Пошли какого-нибудь унтера из роты поручика Силина арестовать этого гада и не забивай свой мозг такой ерундой. Думай лучше о том что будешь говорить в Сенате после того, как он одобрит восхождение Михаила Второго на трон императора. Заучивать речь нового императора нужно, а не гоняться за германскими агентами.

– Ага, красноречивый ты наш, иди, свисти это кому-нибудь другому. Если довериться твоему отношению к случившемуся событию, то завтра не наступит никогда. Враги, в отличие от тебя, не философствуют, а действуют. Может быть, уже сейчас броневики и солдаты Кексгольмского полка готовят штурм резиденции императора.

– Да ладно чушь пороть! Сорок тыловиков и два еле ползающих броневика будут атаковать роту разведчиков, только что прибывших с фронта? Что же ты так плохо думаешь о германской агентуре? Там люди умные и расчётливые. Не будут просто так жертвовать своими людьми. Если у резидента жесткий приказ любым способом устранить Михаила, то он наверняка не будет гнать своих людей в пасть дракона, а организует засаду на дороге из Гатчины в Петроград. Сам понимаешь, что сейчас, зная о таком замысле, засада легко обнаруживается и уничтожается. Вот и нужно создать у немецкого резидента убеждение, что Михаил не догадывается о предательстве генерала Кондзеровского и убытии из обработанного его людьми Кексгольмского полка людей и броневиков. Так что нельзя сейчас арестовывать генерала Кондзеровского и подымать большую бучу по поводу дезертирства солдат и исчезновения броневиков из Кексгольмского полка. Сейчас случаи дезертирства не редкость, а с пропажей броневиков пока можно принять объяснение командира Кексгольмского полка, что они на полигоне и, по-видимому, случилась поломка двигателя (как это в последнее время часто случается) и они не смогли прибыть в расположение. Механики в полку неопытные и не могут достойно обслуживать сложную технику.

– Так-то оно так, и твоя логика понятна. Но вспомни, когда звонил по телефону генерал Кондзеровский? Как сказал Пахом, ещё до прибытия в резиденцию команды разведчиков поручика Силина. Так что генерал Кондзеровский о ней ничего не знает. Думает, что дворец охраняют только семеро боеспособных джигитов, оставшиеся без лошадей в результате нападения на царский выезд. Остальных Михаил отослал в Петроград. Получается, что ночью дворец в Гатчине практически беззащитен. Даже сорок плохо обученных пехотинцев должны справиться с семью безлошадными кавалеристами. К тому же их будут поддерживать два броневика. Так что вывод ясен – нужно давить Михаила ночью во дворце. Устраивать засаду на дороге чревато – наверняка утром во дворец прибудут джигиты из «дикой» дивизии, чтобы сопровождать Михаила в Сенат. Наверняка они обнаружат броневики засады и ликвидируют их. После нападения на царские кареты охрана Михаила настороже и при малейшем подозрении будет открывать огонь на поражение. Броневики и даже хорошо замаскировавшихся вооружённых людей от всадников-ветеранов не спрячешь. У настоящих джигитов даже кони чуют засаду.

Мне так и не удалось полностью досказать свою мысль Кацу. Раздался стук в дверь, и появившийся Пахом доложил:

– Ваше величество, как вы и приказывали, поручик Силин прибыл. Разрешите пригласить его в кабинет?

– Давай, Пахом, зови!

Вошедший поручик попытался что-то доложить. Но я остановил Силина вопросом:

– Поручик, в твоей команде гранаты есть?

Удивлённо вытаращив на меня глаза, Силин ответил:

– Так точно, имеются!

– Хорошо! Сегодня ночью на резиденцию ожидается нападение. Со стороны нападающих будут использоваться броневики. Так что против них твои ребята должны будут применить гранаты. Твои разведчики обучались отражению атаки противника на бронетехнике?

– Так точно, каждый зачисленный в команду разведчиков в обязательном порядке проходил обучение незаметному подходу к бронетехнике противника и её уничтожению. Вот нижние чины команды связи таких навыков не имеют.

– Тогда гранаты раздашь только разведчикам. Связисты при появлении броневиков пускай не дёргаются и ведут огонь только по пехоте противника. Слушай, поручик, если у тебя люди обучены незаметно подкрадываться к бронетехнике противника, то сформируй группу из самых ловких ребят для уничтожения броневиков. Их, скорее всего, будет две единицы. Пехоты до пары взводов. Для твоих орлов уничтожить этих террористов будет лёгкой разминкой. В плен обычных бойцов можно не брать – меньше мороки их содержать и охранять. Меня интересуют только люди, отдающие команды рядовым бандитам. Да, и ещё: телефонизированный пост перед воротами в резиденцию ты уже поставил?

– Команду дал, и сейчас туда тянут кабель.

– Поставить его дальше и замаскироваться. При появлении противника себя не обнаруживать, а только сообщить в штаб об их появлении. Когда бой начнётся, их задача – уничтожать пытающихся скрыться террористов. Вроде всё. В ходе боя задачи могут меняться, поэтому пускай связисты протянут линию связи из вашего штаба сюда в кабинет. Выполняйте, поручик, время пошло. На дворе уже темно, и незваные гости скоро могут начать хулиганить.

Когда за поручиком закрылась дверь, мы продолжили с Кацем спор о возможности нападения на дворец именно сегодня ночью. Приведённые мной факты как-то не убедили моего друга. Если раньше он утверждал, что засаду организуют где-нибудь в укромном месте дороги между Гатчиной и Петроградом, то теперь занял позицию, что нападение произойдёт в самом городе. Пехотинцы будут стрелять и метать гранаты с верхних этажей ближайших к месту нападения зданий, а броневики выкатятся из какой-нибудь подворотни и откроют массированный пулемётный огонь по императорскому кортежу. И не важно, в карете будет сидеть Михаил или в автомобиле – от такого огня четырёх пулемётов с близкого расстояния спасения нет. Кац говорил убедительно. К тому же он постоянно намекал, что если бы моя идея была правильна, то противник уже предпринял бы действия по штурму дворца. Любой тихоходный броневик уже докатил бы до Гатчины, а пехоту перебросили бы на автомобилях. У куратора операции по ликвидации Михаила, судя по предыдущему нападению на царские кареты, проблем с нахождением грузовиков для проведения акций нет. Его убедительные, в общем-то, слова несколько снизили мой боевой настрой на немедленное отражение нападения заговорщиков. Вместе с Кацем мы начали думать, что предпринять по отражению такого нападения в условиях города. Мыслей было много, и с полчаса мы планировали, как безопасно Михаил будет добираться до Сената. В основном разрабатывали маршруты движения, но не забыли и о действиях увеличенного контингента охраны. А затем пришло время телефонных переговоров. Ведь к операции «Сенат» было решено привлечь не только джигитов Ингушского полка и солдат из полка Особой армии, прибывших со мной из Луцка, но и юнкеров офицерской школы. Я замучился, ожидая, когда меня соединят со штабами подразделений и начальником Офицерской школы.

Дело было сделано, и так как я уже не ожидал нападения на дворец, то предложил своему другу:

– Ну что, Кац, вроде бы на завтра всё организовали, можно и успокоиться. Давай по пятьдесят грамм шустовского, и по койкам. Завтра тяжелый день, и нужно быть в форме на все сто. Эх, подсуропил ты мне, Кац, уговорив принять эту долбаную корону. Теперь даже выпить с устатку нельзя, приходится себя даже в этом ограничивать.

Продолжая жаловаться на жизнь самодержца, я между тем достал припрятанный коньяк, подошёл к маленькому столику, где уже давно стояло две рюмки, и до краёв их наполнил. Глянув на Каца, ухмыльнулся и подмигнул, после чего без тоста и не чокаясь опустошил рюмку. Затем от греха подальше и под воздействием сущности Михаила (бывшего гвардейца и гуляки) с силой бросил опустошённую рюмку в камин. Кац, принимающий в это время свою дозу, даже поперхнулся. Откашлявшись, он возмущённо воскликнул:

– Ты что, Михась, творишь – осколки теперь замучаешься вытаскивать! Ведёшь себя как дешевый барыга, которому наплевать на работу прислуги.

– Но-но, карась, с царём разговариваешь! Ты ещё не видел, как гусары поступают, когда завершают гулянку. Это знак тебе, что на сегодня наша пьянка закончилась. Пора в койку, господин министр.

Я хохотнул, а Кац, продолжая покашливать, молча показал мне кулак и направился к выходу из кабинета. Меня эта жизнь, когда нужно соблюдать кучу условностей, уже так достала, что я, плюнув на всё, прямо в мундире завалился на диван. Потом всё-таки встал, снял ремень и портупею, вытащил из потайной кобуры маленький «вальтер», засунул его под небольшую подушку-«думку», и только после этого выключил свет и уже цивильно улёгся на диван. Идти в спальню и ночевать там в одиночестве на огромной кровати я не хотел. Лучше уж так, по-фронтовому, – завтра злее буду и целеустремлённее. И ещё одна причина была, почему я не пошёл в спальню. И это именно императорские обязанности, которые я на себя взвалил. Как я мог уйти из кабинета, когда сам распорядился протянуть сюда линию связи и установить полевой телефон? Ничего страшного, если связисты ночью увидят своего императора без ремня, гораздо хуже, если он забывает свои же распоряжения. Вот я и улегся, ожидая стука в дверь пришедших связистов. Я понимал, что ждать придётся долго. Ведь в первую очередь распорядился протянуть линию связи к замаскированному посту, а уже потом заниматься новой линией связи.

Глава 9

Ход моих мыслей прервал не стук в дверь кабинета, а целая серия гранатных взрывов и звуки беспорядочной стрельбы. Как ни странно, я почувствовал не беспокойство, а облегчение и даже некоторое торжество. Моё предположение, что германский резидент всё-таки не станет ждать завтрашнего выезда Михаила в Сенат, а, располагая информацией о ничтожной охране дворца в Гатчине, скомандует ликвидировать русского императора ночью. Зачем прилагать колоссальные усилия с организацией засады на дороге, а тем более в городе, где у любого дворника вооружённые люди вызовут подозрения? И он обязательно сообщит об этом городовому. Система ещё не совсем сгнила – это всё-таки 1916 год, а не октябрь 1917-го. Гораздо проще уничтожить Михаила в его дворце в Гатчине, тем более когда известно о малочисленной охране. А торжество я почувствовал, когда представил, как вытянется физиономия у этого, несомненно, умного и опасного врага, когда я прошествую в зал заседания Сената. Обязательно нужно, чтобы Кац отслеживал реакцию присутствующих высокопоставленных людей. Наверняка кто-то из них – доверенное лицо германского резидента, если не он сам.

Вот так я думал, неторопливо надевая портупею под звуки винтовочной пальбы. Неожиданно раздалась пулемётная очередь, и я несколько заволновался. А когда пулемёт начал выдавать очереди одну за другой, я достал из кобуры свой табельный револьвер. Дело начинало мне активно не нравиться. Коль ведётся такая активная перестрелка, то дворец атакует далеко не сорок тыловиков. Только я оголил ствол, как дверь в кабинет распахнулась, и в комнату ворвался весь всклокоченный Кац, тоже с револьвером в руке. У меня его вид чуть не вызвал истерический хохот. И дело даже не в его причёске, затравленном взгляде и револьвере в руке. А в его одежде – серый кардинал ворвался к своему императору в голубоватых кальсонах, в напоминающей толстовку майке жёлтого цвета с завязками на рукавах и тапочках с ярко-красными помпонами.

Истерический хохот я силой воли подавил, но только с помощью язвительного возгласа:

– Кац, ты просто жжёшь! Всех привидений во дворце распугал своим видом. Да тебя можно использовать как секретное оружие против нападающих – от смеха они потеряют способность стрелять и что-то соображать.

Своего друга я, может быть, и не успокоил, но по крайней мере привёл в чувство – взгляд его приобрёл более нормальный ракурс, и Кац стал способен говорить осмысленные вещи. И первое, что он выкрикнул:

– Михась, нас атакуют гораздо более мощные силы, чем мы предполагали. Мы здесь как в мышеловке. Нужно быстрее сваливать!

– Ага, а тебя пустим вместо тарана! Не суетись, парнишка. Иди лучше к себе и оденься, как подобает министру двора. А я спущусь и разберусь, что там происходит.

Не слушая больше лопотание м. н. с., который, будучи студентом, умудрился даже пропустить сборы на военной кафедре, я вышел в коридор, подталкивая перед собой Каца. После чего, усмехнувшись, сказал:

– Давай, иди переодевайся, я тебя буду ждать внизу в холле. И с револьвером будь аккуратней, а то не дай бог отстрелишь себе что-нибудь нужное. Настя тебя бросит, а меня лишишь удовольствия погулять на твоей свадьбе. Учись, студент, обращению с оружием у старших товарищей, то есть у меня. Видишь, я уже свою пушку вложил в кобуру. Да не волнуйся, Кац, в любом случае мы отобьёмся. Здание каменное, гарнизон даже без учёта команды поручика Силина достаточный. Забыл, что ли, о джигитах-ингушах? Когда прибыли разведчики, я приказал Рустаму, командиру ингушей, чтобы он снимал наружную охрану и всех джигитов сосредоточил на первом этаже. Отвёл комнату для отдыха незадействованных в охране джигитов. И даже больше того: распорядился, чтобы пищу для них повара готовили без использования свинины. Так что, Кац, сидим мы в здании крепко, и чтобы нас отсюда выковырять, пехоты мало, требуется артиллерия. К тому же скоро должна прибыть спецгруппа. Ты сам слышал, какие распоряжения я давал генералу Попову. Всё, Кац, иди, переодевайся. Нечего смешить джигитов, обороняющихся на первом этаже.

В этот раз мои слова подействовали на Каца – он послушно направился в свою комнату, ну а я, настороженно прислушивающийся к усиливающейся перестрелке, пошел на первый этаж. По пути посмотрел в окно, но ничего не смог разглядеть. Деревья было видно, да и то потому, что была полная луна и недавно выпал первый снег. То есть картина на этой стороне дворца была такой же, как из окон в моём кабинете. Из этих наблюдений я сделал вывод, что нападающие ещё далеко от дворца и ребята поручика Силина сдерживают их своим огнём. Если бы было не так, то из окон второго этажа я бы точно заметил нападающих, даже несмотря на темноту. Заметил же я прыгающего на привязи Рекса. А собака была привязана метрах в сорока от дворца у каретного сарая и прекрасно была видна на свежем снегу. Основываясь на этом выводе, я уже спокойно, не вынимая револьвера, стал спускаться на первый этаж.

Проходя мимо кухни, я почувствовал струю холодного воздуха, бьющую из её открытой двери. Всегда, когда дверь кухни была открыта, оттуда шёл жар и запах жареного лука, а сейчас сквозило холодом и запахом сгоревшего пороха. Естественно, я туда заглянул и увидел брошенные на пол большие кастрюли, распахнутое окно, джигита, стоящего у него и целящегося из своего карабина куда-то на улицу. Рядом стоял Рустам, командир ингушей, охранявших дворец, и почему-то в бинокль вглядывался в это распахнутое окно.

Меня заинтересовало, что же там, в темноте, заметил Рустам. И я, даже не поприветствовав джигитов, спросил:

– Что там творится? Какие силы нас атакуют?

Оглянулись на мой голос оба джигита. И первым ответил ингуш с карабином. Ответ его был лаконичен и затронул ностальгические воспоминания о прошлой реальности. Он сказал:

– Стрыляют, командыр!

И я сразу же себя почувствовал красноармейцем Суховым, отражающим нападение банды басмачей. В реальность меня вернул голос Рустама, который по-русски говорил без всякого акцента и обратился ко мне как подобает верноподданному. Он заявил:

– Ваше величество, нападающих положил пулемёт недалеко от ворот. Они попытались окопаться, но там утрамбованная галька и песок, и под огнём у них это не получилось. Вот они и бросились под деревья, где сейчас и окапываются. Это получается у них не очень хорошо – земля мёрзлая, и сменившие нас пехотинцы хорошо стреляют. При таком огне ребята поручика выбьют большинство напавших абреков где-то через полчаса. И можно будет зачищать территорию вашей резиденции от бандитов.

Я выслушал слова Рустама с большим вниманием, ведь это была первая информация, которую я получил о творящемся в резиденции беспределе. Мне понравилось, как держится в этой ситуации командир ингушей. Да и его подчиненный был парень хоть куда. Надо же, в такую напряжённую минуту все его объяснения свелись только к бесстрастному «стреляют», и всё. Но мне мало было такого объяснения. Рустам, конечно, более развёрнуто объяснил сложившуюся ситуацию, но мне и этого было мало. К тому же если Рустам говорит, что основные события разворачиваются недалеко от ворот, то почему сам смотрел в бинокль в сторону флигеля? Вот я и спросил:

– Рустам, если ты говоришь, что противник сосредоточен возле ворот, то почему смотришь не туда? Что, бандиты начали окружать здание дворца?

– Никак нет, ваше величество, к нам пробираются не бандиты, а связисты поручика Силина. Я заметил, как они разматывают кабель. Наверное, получили задание провести линию связи во дворец. Связистов двое, и, видно, они на передовой, под огнём противника, не бывали. Делают всё неловко и в основном ползком, хотя в нашу сторону считай и не стреляют. Одиночные пули, конечно, пролетают, но плотного огня в сторону дворца противник не ведёт.

То, что Силин, несмотря на нападение, выполняет моё приказание протянуть линию связи, меня порадовало, наконец-то у меня будет информация о действиях команды разведчиков. Хотелось лично поруководить ведением боя. После доклада наблюдательного Рустама мне казалось, что поручику нужно быть более активным. Не втягиваться в перестрелку с бандитами, а атаковать их с тыла. Ведь в подразделении поручика имелись мобильные силы, это тринадцать конных ординарцев и четыре самокатчика. А это опытные и лихие ребята. Ведь для доставки важных сообщений в места, куда невозможно протянуть проводную связь, посылали именно этих бойцов. Отбирали их из самых смелых, быстро соображающих и обстрелянных солдат. Которые кроме этих качеств должны были хорошо скакать на лошади. Я посчитал, что было бы правильным вывести незаметно эти мобильные силы через дальнюю калитку. А затем неожиданно ударить в тыл нападающим. Конечно, я не такой уж гениальный тактик, но сидеть и ждать у моря погоды не мой стиль. А фронтовик, к тому же разведчик, должен понимать, что победы без решительных и нестандартных действий не бывает. Нужно посоветовать поручику, как действовать. Скорее всего, Силин не знает, что в сплошном заборе возле часовенки имеется калитка. Вот его бойцы и продолжают тупую перестрелку, в надежде выбить как можно больше бандитов, а потом пойти в штыковую атаку. Сейчас такая атака невозможна – слишком небольшими силами располагает поручик Силин.

Такие мысли пронеслись у меня в голове после слов Рустама о ползущих к дворцу связистах. А ещё у меня в голове возник вопрос – если никто, кроме Рустама, не знает, что сюда двигаются наши связисты, то стоит им попытаться войти внутрь, как ребята поручика Силина наверняка получат добрую порцию свинца. Ингуши не наивные салаги, и обязательно кто-нибудь из них контролирует входную дверь. Во время боя, особенно когда охраняют какой-нибудь объект, джигиты сначала стреляют, а только потом проверяют, в кого же попали. Рустам, конечно, должен предупредить своих людей о скором появлении наших связистов, но чтобы исключить даже гипотетическую возможность того, что командир ингушей не сделает это, я приказал:

– Рустам, заканчивай глазеть в бинокль, пойдём со мной встречать связистов. По телефону больше узнаем о ходе боя, чем ты сможешь рассмотреть в бинокль.

Связисты появились минут через пять, после того как мы пришли в большую и роскошно обставленную прихожую. Такими темпами, какими двигались эти необстрелянные специалисты по связи, они бы добирались дольше, но даже без моего приказания Рустам, крикнув что-то дежурившему в прихожей ингушу, открыл запертую на засов дверь и быстрым шагом отправился за горе-связистами. Я думал, что линию связи тянут молодые ребята, только-только перед отправкой на фронт прошедшие обучение где-нибудь глубоко в тылу, но Рустам привёл вполне себе взрослых дядек. Шинели и сапоги у них были очень грязные, и хотя они отряхнулись на крыльце, но на шинелях и сапогах ещё оставались комки грязи. Но этих горе-вояк это не смущало, и когда они увидели меня, один бросил катушку с кабелем, а второй – мешок с налипшими на него комьями земли, и, хлюпая своими грязными сапогами по паркету, чуть ли не парадным шагом направились к дивану, на котором сидел их император. Ну что тут скажешь – на войне как на войне. Под Ковелем ребята мехгруппы после вытаскивания грузовиков из грязи выглядели не лучше, но задачи выполняли на все сто. Эти связисты, конечно, не тянут на тех орлов, но пускай ползком, а поставленную задачу считай выполнили. Сейчас подключат полевой телефон к кабелю, и можно, наконец, будет переговорить со штабом обороны. А может быть, во флигеле присутствует и поручик Силин, и тогда предложить ему ударить по неприятелю с тыла. Бандиты же тоже не знают про калитку, а значит, удар со стороны леса для них будет неожиданным. Наверняка наблюдателей на дороге нападающие поставили, а вот со стороны леса вряд ли. Конечно, от леса до ворот довольно далеко – саженей триста, но если контрудар будут наносить кавалеристы, то бандиты не успеют среагировать, и вполне вероятно нанести смертельный удар по образовавшемуся узлу обороны бандитов.

Так что я старался не смущать связистов своим недовольством их внешним видом. Начнут оправдываться, а тем более испугаются недовольства царя, и что-нибудь напутают. Кабель уже протянут, и я сам смогу быстро подключить эти древние полевые телефоны, но зачем это делать? Нельзя показывать себя технически продвинутым специалистом – не монаршее это дело. Поэтому я продолжал сидеть и наблюдать, как два мужика затаптывают чистый паркет прихожей своими грязными сапогами. Слава богу, они топтались только у стола, на котором вскоре и был подключён полевой телефон с нелепо торчащей из него ручкой. Чисто взрывмашинка, которой я пользовался, пуская под откос германский бронепоезд, только эта конструкция была раза в три больше и имела переговорную трубку. Нелепая вещь, и в моем мозгу сразу же возникли мысли, как упростить неудобную конструкцию. Но мысли мыслями, а противник наседал сейчас, и я, наплевав на удобства аппарата и качество связи, стал орать в телефонную трубку, как обычный офицер русской армии в полевых условиях.

Поручика Силина рядом с телефонным аппаратом не было, и пока за ним бегали, я оттачивал в своей голове план предстоящей атаки. Идея была хороша, но минуты через три от неё пришлось отказаться. Ситуация резко поменялась, по крайней мере в моём представлении. Звуки перестрелки изменились. К выстрелам винтовок и изредка звучавшим очередям трёх пулемётов – как я думал, один из них был наш и установлен в чаше фонтана, – ставших уже привычными, добавился злой лай ещё двух пулемётов. И то, что меня обрадовало – трескотня нескольких ружей-пулемётов. Звук их выстрелов я слышал не раз и не сомневался, что в бой вступили бойцы спецгруппы. А кто ещё мог быть вооружён ружьями-пулемётами? К тому же по времени уже можно было ожидать возвращение спецгруппы из Петрограда. Я попытался по звукам перестрелки понять действия спецгруппы. Понял только, что наши давят – одиночных винтовочных выстрелов становилось всё меньше, и исчез звук работы дальнего пулемёта. Этот мой вывод совпал по времени с подходом к телефону поручика Силина.

Я ещё ничего не сказал, как поручик начал свой доклад, и прежде всего это касалось сил напавших на резиденцию императора. Он как бы опровергал мои слова о том, что возможна террористическая акция, в которой будут участвовать, скорее всего, два броневика и усиленный взвод пехоты. Несколько волнуясь, что приходится уточнять слова императора, он доложил:

– Ваше величество, территория резиденции подверглась нападению большой банды террористов. Я оцениваю силы напавшего на нас противника человек в триста-четыреста. Слава богу, мы знали, что резиденцию будут атаковать броневики. Поэтому появление их не было неожиданностью, и подготовленная группа гранатомётчиков уничтожила их ещё до атаки резиденции пехотой противника. Кроме броневиков гранатомётчики поразили и три грузовых автомобиля с пехотой противника. Напавших слишком много, поэтому пока удалось их только локализовать, а не уничтожить. Для этого задействованы все силы, включая связистов. Поэтому и линия связи во дворец проложена с задержкой.

– Это ладно. Ты слышишь только что возникшую перестрелку, и мне кажется, она происходит в тылу у неприятеля на подъезде к воротам. Скорее всего, это спецгруппа пробивается в резиденцию на помощь императору. Она уже должна возвращаться с задания, на которое я направлял спецгруппу. Твоя задача – довести до подчинённых, что к нам подошла помощь и чтобы они вели огонь аккуратно. Ни в коем случае не стрелять в людей, одетых в кожаные куртки, и в бронированные грузовики. Понятно?

– Так точно, ваше величество. Все офицеры и нижние чины моей команды не раз видели бойцов и бронеавтомобили спецгруппы, так что дружественного огня по ним не допустят даже без приказа. Но я всё равно доведу до подчинённых, что к нам подошла помощь и нужно вести огонь аккуратнее. Разрешите выслать связников к спецгруппе?

– Давай, поручик, высылай! Сообщи пароль своему посланнику: «Антилопа Гну». Бойцы спецгруппы знают этот пароль и не примут связника за террориста.

Эта мысль пришла в голову неожиданно, а сам пароль возник спонтанно. Я был уверен, что любой человек из спецгруппы помнил случай, когда я после посиделки с Николаем Вторым стал не совсем адекватен и распорядился срочно гнать к бронепоезду и грузить «Антилопу Гну» на платформу. А потом, уже в Житомире, не раз слышал от бойцов спецгруппы, как они называли свой «Форд» «Антилопой Гну». А так как в голове всё еще сидела мысль зайти противнику в тыл, используя калитку у часовенки, то я предложил Силину воспользоваться ей для незаметного проникновения в тылы террористов. На это моё предложение поручик ответил:

– Ваше величество, за забором в тылу у напавших террористов уже есть мои разведчики, и с ними имеется телефонная связь. Её протянули ещё до нападения террористов. Когда вы приказали организовать за воротами опорный пункт и там встретить броневики. Хотя гранатомётчики, уничтожившие броневики, не вернулись на опорный пункт, но на нём продолжают дежурить связисты – Пименов и Уткин. Я приказал им в бой не вступать, а только наблюдать и докладывать мне о продвижении террористов. Так что для установления связи со спецгруппой эти нижние чины вполне подойдут.

– Ну, так действуй, поручик! Устанавливай связь со спецгруппой. И ещё, тебе всё-таки нужно будет воспользоваться калиткой, и не для проникновения в тыл напавших бандитов, а для организации отсечной позиции. После вступления в бой спецгруппы командиру террористов наверняка стало понятно, что задача, поставленная перед ним, неосуществима. И понятно, что он даст команду на сворачивание операции. А отступать его бойцам по дороге уже невозможно – её перекрыли бронеавтомобили спецгруппы. У террористов для отступления остаётся только один путь – через лес. Потом затеряться среди многочисленных воинских формирований, расквартированных в окрестностях Петрограда, не составит труда. Вот тебе, поручик, нужно не допустить этого – устроить огненный мешок для отступающих террористов.

– Ваше величество, оперативно организовать надёжную засаду я не смогу – слишком мало людей под рукой. В настоящее время практически весь личный состав ведёт бой с неприятелем. А собрать значимую группу опытных стрелков займет много времени.

– Понятно! Но пулемёт-то у тебя есть, вот его и установи на окраине леса. Судя по темпу его стрельбы, противник затаился и не рискует идти в атаку. В начале боя, когда террористы были борзые и пытались прорваться к дворцу, пулемёт работал практически непрерывно. А сейчас только изредка слышны его очереди. То есть его можно безболезненно для обороны дворца перебросить на другое направление. Чтобы усилить огневую мощь нового рубежа, я направлю четверых хороших стрелков. Джигиты из ближней охраны просто рвутся в бой – уже начинают палить из окон дворца, даже не видя неприятеля.

– Ваше величество, разрешите мне тоже принять участие в этой засаде. Я хорошо стреляю и буду там не лишний.

– А кто тогда останется в штабе и будет координировать действия вашей команды?

– Прапорщик Белецкий. Он с начала боя в штабе и в курсе всех перемещений и манёвров. А когда ситуация на правом фланге осложнилась и мне пришлось лично наводить там порядок, прапорщик был стержнем всей обороны. Очень грамотно ввёл в бой второе отделение связистов и заставил противника перебросить до взвода пехоты с правого фланга в центр.

– Ну, если есть уверенность в компетенции Белецкого, то я не возражаю, что ты возглавишь операцию. Пулемётную позицию нужно оборудовать как можно быстрее. Я чувствую, что вот-вот террористы оставят свои позиции и побегут в сторону леса. Всё, поручик, я высылаю к фонтану джигитов, ты тоже двигай туда. Давай, поручик, время пошло, шевели булками.

Закончив говорить с поручиком Силиным, я тут же приказал стоявшему напротив меня командиру ингушей:

– Рустам, бери троих самых метких джигитов и срочно следуйте к нашей пулемётной позиции. Знаешь, где она расположена?

– Так точно, под каменной бабой с рыбьим хвостом.

– Правильно, только это не баба, а русалка, а летом вокруг неё вода. У русских это называется фонтаном. В Петрограде же нет водопадов, которые встречаются у вас в горах, вот и приходится создавать такие вещи. Ну, это ладно, просто к слову пришлось. Так вот у фонтана вас встретит поручик Силин, поступаешь в его распоряжение. Ваша задача – в выбранном им месте занять оборону и не дать возможности бандитам сбежать в лес. Постарайтесь их всех не убивать, нужно хотя бы парочку оставить для допроса. Лучше, конечно, командиров, ну это уж как получится. Всё, Рустам, действуй, поручик уже, наверное, ждёт вас у фонтана.

Рустам, как это было принято в «дикой» дивизии при получении приказа, когда ты не в седле, притопнул ногой, развернулся и чуть ли не строевым шагом отошёл от стола, сидя за которым я только что закончил телефонный разговор с Силиным. Правда, через два строевых шага Рустам превратился в стремительного горного барса. При этом он что-то выкрикивал, отдавая приказания. Я в это не вслушивался, вся поднявшаяся суета проходила мимо моего рассудка. В голове шла напряжённая работа – я перебирал все свои слова в разговоре с поручиком Силиным. Мне казалось, что я пропустил что-то важное. Когда джигиты, которых собрал Рустам, собрались в прихожей и начали проверять оружие перед выходом, меня озарило. Чёрт возьми, джигиты, впрочем, как и поручик, не знают, где находится калитка. В голове тут же созрел ответ, как решить эту коллизию. В прихожей, как обычно, сидел привратник Сидор, его обязанностью было принимать у гостей шляпы, трости, верхнюю одежду и другие вещи, могущие мешать аудиенции с императором. Вот я недолго думая решил использовать в деле противостояния бандитам этого сугубо мирного человека. Глянув на забившегося в угол привратника, я приказал:

– Сидор, пойдёшь с джигитами. После того как они встретятся у фонтана с поручиком Силиным, проводишь всех к калитке у часовни. Если поручику нужно будет чем-то помочь, поможешь. Понятно задание?

Привратник подскочил со своей табуретки и, не особо соблюдая дворцовый этикет, произнёс так же, как раньше:

– Не сумлевайся, Михал Лексеевич, провожу до самой калитки. Я вот сам ружжо взял, да стар стал гонять басурман.

Говоря всё это, Сидор пристраивал у себя на плече устрашающего вида берданку. На мой непросвещённый взгляд, это оружие вполне могли использовать ещё в Крымской войне, а глядишь, и в отражении нашествия Наполеона. Ситуация была комичная, я внутренне захохотал, ну а внешне серьёзным голосом сказал:

– Вот видишь, Рустам, даже ветеран давних войн готов сразиться с неприятелем. Так что гордые ингуши просто обязаны надрать задницу бандитам, посмевшим напасть на дворец императора. Давайте, ребята, действуйте, жду вас с победой.

Когда люди Рустама и Сидор вышли, в прихожей сразу же стало тихо и безлюдно. На страже у двери остался только один джигит, четверо других занимали позиции в комнатах первого этажа по периметру дворца. Так что на самом деле охрана оставалась серьёзная. В горах такое количество джигитов могло остановить полк, а тут всего лишь не допустить в здание каких-то там бандитов. Так что вполне можно было особо не волноваться, идти в свой кабинет и заняться достойным императора делом – подготовкой к завтрашней, так сказать, инаугурации. Я взглянул на Каца, на его обеспокоенное лицо и понял, что этот парень мне в этом деле не помощник – его голова занята анализом звуков перестрелки, и больше он ни о чем думать не в состоянии. Я прислушался к своим ощущениям и пришёл к выводу, что я тоже сейчас ничего умного придумать не смогу. В голове только крутилась мысль: «Вот бы сюда снайперское ружьё и прибор ночного видения. Я бы этим гадам показал – перещёлкал бы эту сволоту со второго этажа, к чёртовой бабушке». А когда в голове возникла идея установить на крыше большую рогатку и гранатами забрасывать закрепившихся у ворот бандитов, я понял, что срочно нужно идти в кабинет допивать оставшийся коньяк. А то такого на завтра запланирую, что весь Петроград будет надрываться от хохота. Уж лучше предстать перед сенаторами и народом слегка поддатым, чем смешным. Ещё раз посмотрев на своего друга, убедился, что мой вывод о снятии напряжения правилен, я предложил:

– Ну что, господин Джонсон, пойдём наверх и продолжим нашу беседу. У телефона и Ваха подежурит.

А джигиту, стоявшему у окна с карабином, приказал:

– Ваха, отвечаешь на все телефонные вызовы. Если поступит важная информация, пошлёшь за мной кого-нибудь из поварих. Они все сейчас собрались в столовой.

После этого приказа кивнул Кацу и быстрым шагом направился к лестнице. В кабинет вошёл первым и, пока Кац добирался, подготовил нужный антураж – достал недопитую бутылку, новые рюмки и поставил всё это на стол возле дивана. Это я сделал стремительно, а мой собутыльник что-то не спешил. «Сам император готовит стол, а сволочь Кац что-то не торопится», – с иронией подумал я и сделал так, как поступал в своём времени: налил рюмку и опрокинул её в себя. При этом злорадно подумал: «Тормози, тормози, дилетант, интересно, куда побежишь, когда коньяк кончится, а организм будет требовать продолжения банкета. Это тебе не двадцать первый век, тут, мать твою, Первая мировая война и сухой закон в стране», Хотя я и ждал появления Каца, но мой друг возник в тот самый момент, когда я, можно сказать, скрысятничал – выпил в одиночку рюмку коньяка. За это и был наказан – коньяк пошёл не в то горло, я поперхнулся и начал покашливать. Тут же раздался ехидный комментарий Каца:

– Если щекочет в горле… потереби и поцарапай своё ухо. Когда стимулируются ушные нервы, в горле рефлексивно возникает мышечный спазм. Он облегчит неприятную щекотку. А вообще-то, если позвал, то жрать в одну харю неприлично даже царю.

Сделав вид, что не расслышал, что сказал мой друг, я воскликнул:

– Ты что там щебечешь себе под нос? Цени, парень, пока ты ползёшь как улитка, император тебе уже стол накрыл.

На мою попытку увести разговор в другое русло Кац невозмутимо продолжил свои наставления таким же ехидным голосом:

– Если тебе плохо слышно, что бормочет собеседник, к нему нужно повернуться правым ухом. Правое ухо лучше улавливает быстрые речевые ритмы. А если хочется расслышать, что за мелодия играет тихо-тихо, повернись к источнику звука левым ухом. Оно лучше правого различает музыкальные тона.

Меня издевательская лекция специалиста по ухо и горлу достала, и я таким же менторским тоном заявил:

– А каким ухом лучше слушать перестрелку, чтобы понять, кто побеждает? Вот скажи мне, ушной специалист, из какого оружия сейчас бьют очередями?

– Если очередями, то, значит, из пулемёта. В это время ещё же нет автоматов.

– Да, глубина твоих познаний просто поражает! Ты же вместе со мной был на полигоне, где пристреливали ружьё-пулемёт Фёдорова. Неужели не запомнил специфического звука стрельбы этого проавтомата? Наверное, у тебя уши из жопы растут. Интересно, а из чего у тебя мозги растут? Что означает стрельба из ружей-пулемётов?

– Я тебе что – военный? Откуда мне это знать?

– Ты больше чем военный – ты мой серый кардинал! И должен задницей чувствовать, что творится во внешнем мире. А то научные теории ты знаешь, а в практической жизни ни бе ни ме ни кукареку. Учись, студент: присутствие на поле боя ружей-пулемётов означает, что в дело вступила спецгруппа. Только у бойцов спецгруппы могут быть на вооружении ружья-пулемёты.

Оседлав конёк вооружений, в котором хоть что-то понимал, в отличие от профана Каца, я с удовольствием под шустовский коньяк начал мазать гражданской штафирке основы тактики. До стратегии не дошёл, первая рюмка коньяка была выпита, и Кац, получив алкогольную накачку, воспрянул. Перебив меня, он начал восславлять мирный созидательный труд. И что наша задача и заключается в открытии шлюзов, чтобы народ занялся созиданием, а не накачкой мускулов для завоевания других стран. Что знания из будущего не должны быть пущены на милитаризацию страны, прежде всего их нужно внедрять в мирную жизнь. Одним словом, после первой рюмки у нас, как обычно, с Кацем разгорелся спор о том, как жить дальше. Но несмотря на жаркую дискуссию, я продолжал прислушиваться к звукам выстрелов. Любой нормальный человек вряд ли бы мог полностью углубиться даже в очень важный и принципиальный спор, если во дворе его дома идёт бой.

Когда начал интенсивно работать пулемёт «максим», я резко оборвал разошедшегося Каца на полуслове, заявив:

– Всё, вроде бы ловушка захлопнулась. Заканчиваем бухать, Кац, пора делом заниматься.

– Каким ещё делом? Что, император будет лично поднимать солдат в атаку? Мы здесь должны сидеть и ждать доклада поручика Силина.

– Вот ты какой? Настоящий, мать твою, министр двора. А я вот император и сам знаю, что делать. Если ты, как большой начальник, даже в горящем деле будешь ожидать доклада подчиненного, то хрен доберёшься до сути чрезвычайного происшествия. Самому нужно действовать, а не ждать, что кто-то решит проблему. Если всё получилось так, как я планировал, то напавшие на дворец заговорщики (назвать их бандитами слишком мелко для такой диверсионной операции) при отступлении попали в огневой мешок. Выжившие сейчас находятся в трансе, и самое время их трясти. Вполне вероятно, что в нападении принимали участие финские егеря, а они ребята крепкие и упёртые, если не допросить их в первые минуты после пленения, то, когда шок пройдёт, многие из них замкнутся. Практически нет таких следователей среди жандармов, которые смогли бы разговорить идейного финского националиста, тем более быстро, пока есть шанс выйти на людей, отдающих им приказы. А я уже допрашивал финских егерей и знаю, как с ними обращаться. Самое главное, понял, что разговорить этих отобранных немецкими специалистами финнов можно только после того, как они получили сильный эмоциональный шок. Когда думают, что сам Всевышний помогает русскому императору. Так что, Кац, нужно ковать железо, пока оно горячо. Если хотим придавить подполье, то нужно взять за жабры координирующий центр. Глядишь, удастся допросить такого пленного, который даст ниточку, по которой можно будет добраться до германского резидента. Эх, допросить бы генерала Конзеровского, он-то точно знает германского резидента, но этот гад хитрый и наверняка уже свалил и находится на полпути к окну в шведской границе. Хотя по телефону я и дал команду его найти и арестовать, но это маловероятно. Так что будем работать с тем материалом, который добудет спецгруппа и команда поручика Силина.

Закончив свой монолог, я встал, взял свою пустую рюмку со стола и уже отработанным движением отправил её в камин. Как бы говоря своему другу, что разговоры закончились – пора действовать. В этот раз Кац не возмутился моим поступком. Правильно, а что возмущаться, если в камине уже валяются осколки от первой рюмки. И для прислуги нет разницы, убирать осколки от одной или двух рюмок. К тому же сервиз, по крайней мере в наборе рюмок, уже нарушен.

Мы вышли из кабинета под аккомпанемент ожесточённой перестрелки, а когда дошли до прихожей, за окном раздавались только отдельные выстрелы. Пока я расспрашивал дежурившего в прихожей джигита, как обстоят дела на вверенной ему территории и не было ли телефонных звонков, звуки выстрелов вообще прекратились. И мой расспрос джигита вылился в приказ:

– Ваха, иди разведай, что там творится возле ворот. Сильно не рискуй. Если сопротивление бандитов сломлено, найди поручика Силина и передай ему, что император ждёт доклада. И если есть пленные, пускай гонят их в каретный сарай. Император лично будет допрашивать пленных бандитов.

Джигит изобразил нечто похожее на отдание чести, произнёс, как это было принято в «дикой» дивизии:

– Да, командыр!

Потом повернулся, чтобы выйти из прихожей, и в этот момент дверь сначала дёрнули, а когда она не открылась, начали по ней дубасить, и явно не голой рукой. Ваха, как истинный ночной привратник, сначала глянул в смотровое окошко, а затем, что-то бурча себе под нос, отодвинул засов и распахнул дверь.

В дверном проёме стоял Максим. Первый раз я видел своего адъютанта в таком виде. Он по жизни был чистюля и очень аккуратный человек. А тут передо мной стоял офицер с какими-то бешеными глазами, с ободранной щекой, на его сапогах и шинели бугрились комья грязи, а в правой руке был револьвер. Его рукояткой он и колотил по двери. Ну что тут скажешь – сразу видно, что человек только что вышел из боя. Что же это был за бой, если офицер, участвовавший во множестве боёв и поднимавший людей в атаки в ходе Ковельской операции, сейчас так возбуждён. Хоть я и был удивлён видом Максима, но внешне это никак не показал. Наоборот, улыбнулся адъютанту и добродушно произнёс:

– Вовремя вы подъехали, и ударили в тыл противника тоже своевременно. Сейчас остаётся только зачистить территорию, и можно забыть об этом инциденте. Как прошла операция в Петрограде? Надеюсь, там-то всё обошлось без стрельбы?

Максим, вложив револьвер в кобуру, стал докладывать о действиях спецгруппы в Петрограде. За стоявшим в проеме двери Максимом я увидел и довольную физиономию Первухина. Когда его увидел, на душе потеплело и стало как-то спокойнее. А ещё я увидел топчущегося Ваху. Он никак не мог выйти, не растолкав Максима и Первухина, чтобы идти выполнять моё распоряжение. Приказ отдал сам царь, а расталкивать нужно офицеров, про которых он знал, что это ближайшие нукеры императора. Неразрешимая задача для простого всадника. Поняв, что помочь джигиту сможет только император, я, не дослушав доклада Максима, сказал:

– Максим, ты что докладываешь стоя на пороге? Проходи в прихожую, там и расскажешь нам с господином Джонсоном, как прошла операция по нейтрализации Кексгольмского полка. И пускай Первухин проходит, нечего прятаться за твою спину.

А стоящему в готовности бежать выполнять полученное ранее распоряжение джигиту я приказал:

– Ваха, распоряжение, отданное ранее, я отменяю. Сейчас просто охраняй снаружи входную дверь во дворец. Вот выслушаю офицеров, и скажу, что тебе делать дальше. Порядок знаешь, пропускать только тех, кого знаешь. Если во дворец попытается попасть незнакомец, пусть даже офицер – огонь на поражение.

Когда Максим и Первухин вошли, я опять поменял свои намерения – решил выслушать доклад Максима в своём кабинете. В прихожей даже думать не хотелось. А информация, которой располагает Максим, наверняка требовала анализа. К тому же появился Первухин, а значит, самовар чая обеспечен. Раньше требовать чай было как-то не с руки, не привык я к такому барству. А вот сказать об этом Димычу было по-нашему, по-генеральски. Я всё ещё себя ощущал не царём, а генерал-лейтенантом – командиром корпуса. А ощущения того, что я есть обычный работник НИИ мозга, почти совсем пропали. Влезть ещё в шкуру просвещённого и деятельного русского монарха, и миссия, можно сказать, выполнена. Эта мысль возникла в голове, пока Максим с Первухиным входили в прихожую. А когда они вошли, я вполне естественно, как будто забочусь об офицерах, заявил:

– Ну что, господа, здесь как-то неудобно, даже присесть вам некуда. Пойдём в кабинет, там, Максим, и доложишь подробно о выезде в Петроград и о недавнем бое. А ты, Дима, сообразишь чаю на всех.

После этих слов повернулся, приглашающе кивнул Кацу и направился в свой кабинет.

Глава 10

В кабинете было всё привычно, поэтому доклад Максима перерос в беседу, как в старое доброе время в кабине «Форда». И Максим не напрягался, пытаясь сжато доложить о действиях спецгруппы и себя лично, да и я помогал ему, задавая уточняющие вопросы. И не только я, Кац тоже принял участие – задав несколько вопросов. А ещё одним плюсом был то, что Первухин, кроме того что устроил для нас чайную церемонию, осуществлял и важную адъютантскую функцию – он должен был брать телефонную трубку. Императору это делать не полагалось. Не только государственная, но и частная жизнь императора и членов его семьи была сильно регламентирована. Меня это сильно раздражало – чихнуть без соблюдения определённого ритуала было нельзя. Из длительной беседы с бароном Штакельбергом, обер-церемониймейстером двора, я понял, в какой омут ныряю. Раньше у меня было представление, что если я царь, то что хочу, то и ворочу, а после беседы с обер-церемониймейстером двора я впал в жуткую депрессию. Даже каторжники были более свободны в своих поступках, чем помазанник Божий. Тогда я и понял, почему в истории, которую изучал в двадцать первом веке, брат Николая Второго не стал принимать на себя обязанности монарха. Умный был Михаил Александрович, вот и постарался избежать такой судьбы. Отказался от короны, сославшись на формальные причины – поддержку Думы и прочую ерунду. А я вот, идиот, влезаю в этот кошмар. А всё потому, что знаю, в какую клоаку провалится моя родина, если останется без царя. Тут же политиканы начнут драться за власть, а закончится всё большой кровью и жутким обнищанием населения России. Предстоящие завтра, вернее, уже сегодня (часы только что пробили двенадцать часов) церемонии вызывали у меня мороз по коже. Я ждал и боялся предстоящей коронации. Только жизнь в образе великого князя начала налаживаться, появились мечты и перспективы интересной жизни, как бац – Николай Второй отрекается. И вновь замаячила ссылка в Пермь и пролетарий, пускающий тебе пулю в затылок из занюханного нагана. А в Пермь категорически не хотелось, уж лучше мучиться царём, чем гнить в выгребной яме. Так как я страшился предстоящей церемонии, то, можно сказать, наслаждался настоящим моментом. Опять нападение, снова я должен действовать не как самодержец, а как обычный офицер, защищая не только свою жизнь, но и судьбу страны. Вот я и вёл себя как командир корпуса, штаб которого подвергся нападению рейдовой группы неприятеля.

Эта рейдовая группа действовала вполне профессионально, и бойцы там были хороши. Хоть и попали в клещи, когда в бой вступила спецгруппа, но сражались вполне достойно. Не похожи они были на солдат тылового Кексгольмского полка и дезертиров, нанятых противниками императора. И если бы не опытные бойцы поручика Силина, прошедшие огонь и воду, враг бы точно ворвался во дворец. Слава богу, что я отказался от охраны дворца в Гатчине лейб-гвардейцами, которых мне хотел навязать барон Штакельберг. Обер-церемониймейстера двора я смог убедить, что лейб-гвардейцев сейчас не очень много и их нужно использовать исключительно в церемониальных целях. Для создания антуража мужественности и силы русского солдата они были хороши – здоровяки, хорошо маршировали и часами могли стоять по стойке смирно, а вот до хороших бойцов не дотягивали. Хорошо обученные солдаты противника в течение нескольких минут смяли бы в ночном бою даже намного превосходящих их по численности лейб-гвардейцев. А вот против провоевавших больше года разведчиков, как раз привыкших действовать ночью, небольшими группами против превосходящего их противника, вражеское диверсионное подразделение оказалось бессильным. О хорошей подготовке и неплохих воинских качествах солдат противника мне рассказывал как поручик Силин, так и Максим. Не знаю, как уж мой адъютант может судить о качестве солдат противника, а вот фронтовик, не раз участвовавший в боях, к тому же командир команды разведчиков, на сто процентов способен определить боеспособность вражеского подразделения. Я доверял его оценке, и сейчас, слушая Максима, всё больше убеждался, что напавшие на дворец не могут быть нарушившими присягу солдатами, дезертировавшими из Кексгольмского полка. Слишком просто генерал Попов взял под контроль казармы и штаб полка. А по словам Максима, принявшего участие в этой операции, он был удивлён захламлённостью казарм и расхлябанностью нижних чинов Кексгольмского полка. Такое впечатление, что офицеры полка даже не заходят в казармы, пустили всё на самотёк и заняты только своими личными делами. Разложение в полку полное, а его командира нужно отстранять от должности и отдавать под суд. И не только его, а практически всех офицеров Кексгольмского полка.

Выслушав Максима, я понял, что для собственного спокойствия всё-таки нужно допросить пленных, даже несмотря на то, что придётся пожертвовать сном. Что же, буду завтра на коронации как варёная креветка. А если всё же наплюю на всё и лягу отдыхать перед завтрашним судьбоносным событием, то всё равно не смогу заснуть. Буду всю ночь мучиться, размышляя, кто же стоит за чередой попыток устранить императора. Вариантов было два – или это опять мутит германский Генштаб, или это внутренняя оппозиция, не желающая, чтобы Михаил Александрович стал новым императором. Это тоже возможно – нашлись же силы в моей старой реальности скинуть царя и ввергнуть страну в революционную смуту. Одна германская агентура сделать бы этого не смогла, какие-то силы из верхних эшелонов власти этому весьма сильно способствовали. Понять, кто стоит за этим нападением на дворец императора, можно было только допросив пленных. Если это всё те же финские егеря, то за ними стоит Германия и след ведёт в их Генеральный штаб. По выучке нападавших можно сделать именно такой вывод. А если всё-таки напали не финские егеря, то дело ещё больше запутывается. Значит, кроме немцев, каким-то могущественным силам самодержавие и порядок в России активно не нравятся. И эти силы настолько могущественны, что в воюющей стране смогли в обход существующей власти сформировать и обучить целое воинское подразделение. Если это выяснится, то нашу с Кацем концепцию придётся срочно менять. Какая тут, к черту, стратегия постепенной смены элиты в стране – придётся поступать так, как сделали большевики после своей победы. Только это будет называться не красный, а царский террор. А по-другому этого паука, изничтожающего страну, не победить.

Все эти мысли не помешали мне задавать вопросы Максиму и отвечать на высказывания Каца. Мысль о внутреннем враге родилась не на пустом месте. Возникла она после беседы с Николаем Вторым. В последнее время он был убеждён, что кругом враги и измена. Николай Второй был страшно обижен, как на генералов ставки и командующих фронтов, практически единогласно высказавшихся за его отречение, так и на деятелей Думы. На мой вопрос:

– Как же так, Ники, если монархия падёт, этих генералов и политиков народ просто-напросто растерзает. Да среди них нет ни одного человека, который способен безропотно, как ты, нести такую ношу, как Россия. Тем более в такое время, как сейчас, когда война и разного рода экстремисты повылазили из своих щелей. Да ты святой, Ники, и потомки будут молиться на твой образ. За те муки, которые ты испытал, неся терновый венец верховной власти. Я не смогу так терпимо относиться к подданным, как ты. Может быть, передумаешь, брат, и отменишь своё отречение?

– Нет, Миша, моё решение выверенное и твёрдое. России нужен более жёсткий правитель. И я верю, что ты им сможешь стать и вырвешь щупальца у масонской гидры. Да, Миша, по информации, которой я обладаю, именно масоны мутят воду в империи. Они заняли многие ключевые посты, как в армии, так и в политике, и ведут страну к распаду. Я справиться с этой гидрой не могу, остаётся уповать на тебя.

Воспоминание о беседе с Николаем Вторым давало наводку на ту неведомую силу, которая тоже может быть причастна к нападению на дворец императора. Вот масоны способны незаметно для властей сформировать боеспособное подразделение. Если верить сведениям, которые изложены в папке Бунда, то, например, командующий Северо-Западным фронтом генерал Рузкий – активный масон. А именно в Пскове в зоне ответственности этого фронта Николая Второго вынудили подписать отречение. Да что там Рузкий, в материалах Бунда про начальника штаба русской армии генерала Алексеева написано, что он тоже имеет отношение к масонской ложе. А начальник штаба имел большое влияние на главнокомандующего Николая Второго и тоже выступал за отречение императора. Получается, что это масоны способствовали отречению Николая Второго. Так, может быть, они вообще против монархии в России? И сегодняшнее нападение – дело рук их ставленников?

Понять, кто стоит за сегодняшним нападением, жизненно важно и стоит бессонной ночи. Ведь если это германская операция, то вряд ли немецкий резидент способен мобилизовать хоть какие-то значимые силы, чтобы помешать завтрашним мероприятиям по коронации нового императора. Всё-таки боевые операции приходится проводить в столице враждебного государства, и нелегально заброшенные и обученные боевики понесли весьма значительные потери. А вот если это операция масонов, то завтра можно ожидать чего угодно – вплоть до мятежа лейб-гвардейцев. Надеяться можно только на подразделения, прибывшие со мной из Луцка. Так что устал не устал, в любом случае требуется лично допросить пленных. И молить Бога, чтобы они всё-таки были.

Я так себя настроил, что про себя начал читать молитву. И только прошептал «ежеси на небеси», в дверь заглянул Первухин, кроме роли денщика в данный момент выполняющий и обязанности адъютанта. Он доложил:

– Михаил Александрович, явился с докладом поручик Силин. Приглашать его в кабинет, или сказать, что у вас совещание?

Про себя я подумал: есть же Бог на свете; а вслух сказал:

– Приглашай! Поручику тоже полезно поучаствовать в нашем совещании.

Вошедший Силин начал свой доклад с конца, как бы отчитываясь в выполнении моего приказа об организации огневого мешка для пытающихся скрыться в лесу бандитов. Он, несколько шепелявя, этот дефект речи раньше почему-то себя не проявлял, заявил:

– Ваше величество, вы были правы, когда приказали установить пулемёт у кромки леса, где заканчивается забор усадьбы. Только успели установить пулемёт, как противник начал покидать позиции возле ворот и побежал в сторону леса. Они оставили только группу прикрытия, чтобы сдерживать бронеавтомобили. Огонь мы открыли совершенно неожиданно для противника и практически в упор. Положили всех пытающихся прорваться в лес.

Меня слова поручика вынудили воскликнуть:

– Что, пленных нет?

– Из толпы, которая побежала в лес, только раненые. Но зато из группы, оставшейся прикрывать отход, удалось взять в плен семерых, включая пулемётчика. Нейтрализация вражеской группы прикрытия произведена совместно с солдатами мехгруппы.

– Куда поместили пленных?

– Раненых перенесли в барак, в котором раньше содержались пациенты дислоцированного здесь госпиталя, а здоровые находятся сейчас под охраной в каретном сарае.

Ответы на вопросы, которые меня мучили, находились так близко, что я не дал Силину закончить свой доклад, заявив:

– Ваше подразделение справилось с задачей хорошо. Выношу, поручик, вам благодарность. Сейчас проводите меня к пленным, хочу задать им несколько вопросов.

И, повернувшись к своему адъютанту, приказал:

– Максим, найди унтер-офицера Угрюмова и вместе с ним идите в каретный сарай. Сам знаешь, для чего он нужен – будем допрашивать захваченных бандитов. Нужно брать их за жабры, пока они не отошли от боя.

И, обращаясь к Кацу, спросил:

– Господин Джонсон, вы как, не желаете присутствовать на допросе бандитов? Может быть, у вас тоже имеются к ним вопросы? Вообще-то вам лучше остаться в кабинете рядом с телефоном. Вдруг из Петрограда поступит важная информация от генерала Попова или барона Штакельберга.

Конечно, я несколько лукавил, говоря, что может поступить информация из Петрограда. По-любому на неё должен был реагировать император, а не Джонсон, с ним бы, допустим, барон Штакельберг даже говорить не стал. А сообщить мне, что из Петрограда звонили, сможет и Первухин, который останется дежурить у телефона. Просто своим вопросом я давал Кацу возможность выбрать – окунаться ли ему в реальную борьбу с её кровью, криками и соплями, или оставаться чистым и порядочным теоретиком. Мой друг, как обычно, ответил нестандартно и не так, как я думал. Глянув на меня, он чуть-чуть, чтобы это видел только я, скривил губы в улыбке и ответил:

– Ваше величество, вы же сами поручили мне подготовку к завтрашним мероприятиям. А в связи со стрельбой и возникшей неопределённостью я ещё даже в КНП не звонил. А подготовка вашей встречи с народом лежит именно на КНП. На ЧК КНП лежит обеспечение безопасности на Дворцовой площади и размещение стрелков на крышах домов вдоль следования кортежа вашего величества. Сегодняшнее нападение показало, как это важно. Не проконтролировал я и проведение работ по установке громкоговорителей на Дворцовой площади. Да много чего мною не выполнено из-за возникшей чрезвычайной ситуации. Так лучше я делом займусь, пока вы будете допрашивать задержанных бандитов.

Про себя я аплодировал Кацу за его техничный отказ от моего предложения, а на публику сказал другое:

– Правильно, господин Джонсон. Главное, чтобы завтра всё прошло гладко, без всяких срывов. А сегодняшнее нападение бандитов – это предупреждение нам всем, чтобы не расслаблялись.

Пришедшая ранее мысль, что к нападению могут быть причастны масоны, жгла мозг и требовала обязательного обсуждения этого вопроса с Кацем. Естественно, это нужно было делать наедине, и, чтобы освободить кабинет от Максима и Силина, я заявил:

– Всё, Максим, иди, ищи Угрюмова, а вы, господин поручик, подготовьте место, где будем допрашивать задержанных бандитов. Там в каретном сарае есть небольшое отгороженное помещение с печкой. Зимой там греются кучера. Вот там и будем проводить допросы. Стол и скамейки там есть. Пускай ваши люди затопят печку и немного приберутся, чтобы нам там было комфортнее. Я сейчас переговорю с господином Джонсоном и тоже пойду в каретный сарай. Без меня допрос не начинайте. Кстати, Максим, захвати из приёмной бумагу и письменные принадлежности. Будешь вести протоколы допросов. Понял, капитан? Всё, время пошло, давай действуй. И не забудь предупредить водителей, чтобы подготовили автомобили к завтрашнему выезду в десять ноль-ноль. Коль пошли такие дела с засадами и нападениями, в Зимний дворец поеду на автомобиле в сопровождении моторизованной спецгруппы. К чёрту кареты, тем более они все с дырами от пуль. А недавно покрашенная бронезащита автомобилей смотрится сейчас вполне нормально. Хорошо, что в Луцке закрасили царапины и следы ржавчины на бронелистах. Капитан Пригожин как знал, что автомобили будут сопровождать императора на коронацию.

Когда офицеры вышли из кабинета, я без всякого объяснения и рассказа об умозрительных предположениях спросил своего друга:

– Кац, что ты всё-таки думаешь о нападении на дворец? Что-то попытки устранить Михаила странным образом участились. Такое впечатление, что это не германские спецслужбы пытаются устранить русского императора, а какая-то внутренняя сила выступает против монархии как таковой. Каких-нибудь фактов у меня нет, одни догадки. Очень меня настораживает появление у неприятеля всё новых и новых подразделений. Не банд каких-нибудь уголовников и дезертиров, а вот именно подразделений, хорошо обученных и вооружённых. Как может воюющая страна во вражеской столице обладать такими мобилизационными ресурсами? Подозрительно всё это.

– Как-как? Ты забыл, что ли, про Швецию и считай что отсутствие границы с Российской империей – так, редкие посты с нашей стороны, и всё. Швеция вообще не занимается охраной своих границ со стороны Финляндии. К тому же шведы, впрочем, как и финны, гораздо лучше относятся к немцам, чем к русским. Во многом это связано с их общей историей и верой. Через нейтральную Швецию Германия может незаметно протащить хоть целый артиллерийский полк, а ты говоришь о в общем-то небольших подразделениях, к тому же в основном состоящих из этнических финнов. Так что при наличии желания и финансирования Германия может наводнить Петроград своими агентами, и в данный момент мы ничего с этим сделать не сможем.

– Это ты пытаешься суетиться в существующей парадигме, а я хоть пытаюсь создать условия, чтобы вырваться из заколдованного круга. Вот на следующий день после коронации жду визита Маннергейма. Договорённость об этом есть. Господин он амбициозный и, думаю, согласится стать генерал-губернатором Финляндии. В Луцке я собрал кое-какие материалы по его персоне. Выяснил, что его родители – потомственные аристократы шведского происхождения: отец – барон Карл Роберт Маннергейм, мать – графиня Хедвига Шарлотта Хелена фон Юлин. Так что хорошие отношения нового генерал-губернатора со шведской элитой обеспечены, и руководство этой нейтральной страны уже будет по-другому относиться к деятельности Германии на своей территории. Маннергейм предан Российской монархии, и кроме послужного списка генерала об этом же говорит долговременная память Михаила, который служил с ним во 2-м кавалерийском корпусе. В материалах Бунда ничего порочащего командира 12-й кавалерийской дивизии я не нашёл. Так что он предан империи, авторитарен, не берёт взяток и, судя по истории, способен навести порядок в Великом княжестве Финляндском и перекрыть поток деструктивных элементов через своё генерал-губернаторство.

– Кто знает, кто знает? Но судя по тому, как Маннергейм вёл себя в отношении СССР, можно предположить, что ничего хорошего не будет, он станет тянуть одеяло на себя и сделает всё, чтобы Финляндия обрела независимость.

– Да это понятно, но Маннергейм умный мужик. Если он даже хочет стать правителем независимой Финляндии, то понимает, что там сначала требуется навести такой порядок, чтобы не раздражать северного соседа. А нам это и нужно – чтобы финские националисты не лезли в русские разборки. Заинтересован Маннергейм и в том, чтобы монархия в России устояла, об этом говорит многолетняя и, в общем-то, безупречная служба в русской армии. Маннергейм аристократ, и когда в России власть захватили большевики, он, как и многие русские дворяне, вступил с ними в борьбу, которая в конечном итоге вылилась в Советско-финскую войну 1939 года.

– Что ты мне рекламируешь этого Маннергейма, я же не против назначения его генерал-губернатором Финляндии. В данный исторический период этот генерал, может быть, и неплохой выбор. По крайней мере, он человек чести и не предаст, как это сделали с Николаем Вторым командующие фронтами и начальник Генерального штаба генерал Алексеев. Они повинны в клятвопреступлении. Да и вообще система власти так запутана, что сам чёрт ногу сломит, и это при том, что, казалось бы, вся власть сходится к императору. Палитра пёстрая, и я, в общем-то, допускаю, что какая-то группа против того, чтобы царём стал Михаил Александрович. Отрешение от самодержавия в России готовили несколько «колонн»: боевики социал-демократических партий, эсеры-террористы, революционная группа Керенского, «прогрессивный блок» во главе с Милюковым и Гучковым, руководители земских союзов России во главе с князем Львовым и многие другие представители российских политических элит. Предательство свило себе гнезда в самом близком окружении Николая Второго, Самодержцу все труднее было находить верных людей, способных занимать высокие государственные должности. Существующая правящая элита была разложена принадлежностью к масонству, оккультизму, а тем, кто был верен Богу, царю и Отечеству, наверх пробиться было сложно. Но я уверен, что генералитет, «прогрессивный блок» и Земгор не будут предпринимать никаких шагов против нового царя. А у других структур сейчас нет возможности сформировать боеспособное воинское подразделение. Банду да террор-группу – да, а вот обладающую дисциплиной и военными навыками роту, а тем более батальон, – нет. Так что напавшие на штаб-квартиру императора люди наверняка посланы и обучены германцами.

– Значит, ты думаешь, нападение в очередной раз было организовано германским резидентом? Хм, да это просто какой-то неудачник. Сколько раз ни пытался выполнить распоряжение об устранении Михаила Александровича, столько раз и проваливался. Если нападение на дворец – это германская операция, то они наверняка опять используют финских егерей. Ладно, Кац, ты давай занимайся подготовкой к завтрашнему мероприятию – звони кому надо, накачивай своих ребят из КНП, а я всё-таки пойду, допрошу пленных. По крайней мере, выясню – финны это или нет.

Несмотря на усталость и безумную череду событий сегодняшнего дня, я быстрым шагом направился в каретный сарай. И не просто направился, а шёл готовый к любым неожиданностям с револьвером в руке. Но пройдя по двору несколько метров, вложил его обратно в кобуру. Нападения можно было не опасаться: даже при тусклом свете двух газовых фонарей, освещающих пространство возле дворца, я заметил трёх часовых, а кроме этого, невдалеке стоял «Форд» спецгруппы со снятым тентом, и в кузове его можно было разглядеть силуэты двух человек у пулемёта.

В каретном сарае было относительно пусто – шикарные экипажи, побитые пулями, так и оставались во дворе в таком же виде, в котором их притащили от места засады. А на их законном месте парковки стояли непонятно откуда взявшиеся лавки, на которых сидели обычные солдаты, правда в весьма грязных шинелях, и все как на подбор без головных уборов. И это всё я увидел при свете одной-единственной электрической лампочки, тусклым светом освещающей довольно обширное помещение. Чуть в отдалении от этих лавочек стояло два бойца спецгруппы с ружьями-пулемётами наперевес. Было понятно, что на лавочках сидели пленные, и я приостановился, пытаясь по внешнему виду выбрать, кого из этой массы бандитов допрашивать первым. Мой выбор пал на съежившегося молодого парня с перекосившейся физиономией. Чувствовалось, что он испытывает нешуточную боль в правой руке. Левой он держал локоть правой и прижимал её к туловищу. Крови на рукаве шинели не было видно, а значит, рука не ранена, а просто травмирована – вывихнута или сломана. Мой выбор пал на этого пленного не из-за страдания, которые он испытывал, а из-за испуганного взгляда, которым он посмотрел на генерала, вышедшего из темноты. В этом взгляде чувствовались надломленность, испуг и отчаянье. «Наш клиент», – подумал я и приказал одному из охранников:

– Сергей, вот этого бандита через пять минут приводи на допрос.

Тут же повернулся и направился в каптёрку кучеров. Из-за спины услышал ответ на свой приказ:

– Так точно, ваше высочество!

В каптёрке было уже всё готово для допросов – печка топилась, унтер-офицер Угрюмов кочергой поправлял в её топке дрова, Максим и поручик Силин сидели за столом, на котором были разложены письменные принадлежности и папка с чистыми листами бумаги. А для меня было приготовлено шикарное кресло, по-видимому, принесённое из дворца. Оно стояло напротив облезлой табуретки, и сразу было понятно, для кого она предназначалась.

Ввалившись в каптерку, я сразу внёс некоторую сумятицу в идеалистическую картину отдыха своих подчиненных, вернее можно теперь сказать – подданных. И повёл себя не как самодержец, а, по фронтовой привычке, как командир корпуса. Я приказал переставить кресло, а табуретку для допрашиваемого бандита поставить ближе к печке. При этом заявил:

– Господа, мы тут собрались не в бирюльки играть. Допрос может быть жёстким. Информацию из бандитов нужно выжимать любым способом. Может быть, и дедовским. Дыбы здесь нет, бить и ломать у подследственных ничего не будем, но печка и кочерга имеются. Так что, господин унтер-офицер, кладите кочергу раскаляться и будьте готовы, если поступит команда, приложить её к руке допрашиваемого бандита.

Максим и Угрюмов были уже привычны к моим методам ведения допросов, а вот поручик Силин был несколько удивлён поведением царя. У него было сформировано прессой мнение, что новый монарх весь такой белый и пушистый, а тут собирается приказать пытать человека, пускай и бандита. После допроса выбранного мной пленного бандита Силин опять вернулся к мнению, что газеты не врут и царь действительно похож на былинного героя. Со своими соратниками добр, хотя и требователен, а на врагов действует как удав на кролика. Именно так со стороны выглядел этот допрос. А всё почему? Объяснялось всё просто – в первую очередь это, конечно, правильно подобранный клиент для допроса. Я верно определил, что парень уже морально сломлен фактом пленения и гибелью своих соратников. И с какой лёгкостью и мастерством это проделали русские! А ещё на него подействовало то, что вопросы задавал сам русский император, это ему популярно объяснил Сергей, приведший этого парня на допрос. А я знал, как бойцы спецгруппы в боевой обстановке объясняют задержанным, как вести себя с Михаилом Александровичем – обычно пинками или ударом приклада по почкам. Так что когда я задал первый вопрос, парень поплыл, и информация из него полилась как из летнего фонтана. А задавал я вопросы ласковым тоном и совершенно не агрессивно. Не грозил задержанному бандиту карами, а тем более пытками. Одним словом, вёл себя, как добрый дядюшка с шалопаем племянником. Такое ведение допроса было вызвано не моей природной добротой, а тем, что я начал млеть, когда уселся в мягкое и удобное кресло. В этой довольно грязной каморке было тепло и уютно, я даже расстегнул свою бекешу, которую надел, думая, что в сарае будет холодно. Ведь под вечер пошёл первый снег. Скоро генерал Мороз вступит в свою полную силу. Моя расслабленность, которую люди, меня мало знавшие, принимали за природную доброту, была вызвана обычной усталостью, охватившей организм, когда он оказался в комфортных условиях. Вот в таком полусонном состоянии я и вёл допрос.

Состояние, конечно, было не типичным для меня, но оно оказалось полезным для допроса. Какой я ни был расслабленный, но когда узнал, что задержанный был финским добровольцем, прошедшим обучение в Кёнигсберге, то сразу получил порцию адреналина в организм. Опять на моём пути возникли финны из Прусского Королевского батальона егерей № 27. Но этого всплеска активности хватило только на несколько уточняющих вопросов финну. Кстати, фамилия у него была Кеконен. Наконец узнав, что егеря его роты были заброшены в район Петрограда пять дней назад и дислоцировались в одном из имений в трёх верстах от Стрельны, я потерял интерес к допросу. Главное, что меня интересовало, я узнал, а информация о деталях прохода финских егерей через российско-шведскую границу и чему их обучали в лагере близ Кёнигсберга, я уже слышал. Отличались только детали, а суть была одна – задание устранить Михаила Александровича исходит от полковника германского Генштаба. Его фамилию Кеконен не знал, но именно этот полковник курировал их батальон. А егеря перед отправкой в столицу Российской империи говорили между собой, что получено задание провести операцию по ликвидации императора, который придет на смену Николая Второго.

Глава 11

Осознание того, что сегодняшнее нападение организовано германским Генштабом, сняло тревожную мысль, что кругом враги, которые только и мечтают, как бы извести нового императора и ликвидировать монархию в России. Чтобы, наконец, масоны взяли власть в свои руки. В общем-то, я не держался за власть, но те силы, о которых я думал, в истории, которую знал, получили в феврале 1917 года эту власть, и известно, какой трагедией это закончилось. Профукали, можно сказать, выигранную войну, отдали власть большевикам, ввергнув этим страну в гражданское противостояние. Именно это мы с Кацем пытаемся не допустить. Так что как ни трудно, а нужно становиться монархом.

Эта мысль так завладела рассудком, что я уже не слушал, что говорил пленный финский егерь. В голове отбойным молотком звучало: «Заканчивай измываться над организмом, иди спать, завтрашнее событие гораздо важней, чем допросы. Даже если найдётся финн, который знает германского резидента». Именно поэтому, подчиняясь внутреннему голосу, я, не дожидаясь окончания допроса Кеконена, прервав его на полуслове, заявил:

– Все, господа, пора заканчивать. Дела, понимаешь, государственные не ждут. Поручик, организуйте охрану пленных. Содержать их пока будем в бывшей мертвецкой госпиталя – дайте им сена побольше, чтобы ночью не замёрзли. Полати, где лежали умершие раненые, там имеются, так что пленным будет где спать. Кормить захваченных финских егерей два раза в сутки. Утром и вечером. Продукты для вашей команды и для пленных пусть твой каптенармус получит у экономки Матрёны. Когда разберёшься с пленными, явишься за дальнейшими указаниями в мой кабинет во дворце. Господин капитан пойдёт со мной.

И, обращаясь к Максиму, приказал:

– Заканчивай всю эту канцелярщину! Пойдём, нужно заняться более важными делами.

Когда мы с Максимом вышли на улицу, я поручил ему подготовить автомобили спецгруппы к завтрашнему выезду, заявив:

– Завтра в Петроград поеду на автомобиле. Кстати, обновлю подаренный американцами «Паккард». Григорий сегодня уже должен его обкатать. Водитель он опытный и, думаю, с этой задачей справится. Ты тоже поедешь на автомобиле, и не на «Форде» спецгруппы, а на моём бывшем «Роллс-ройсе». Будешь им управлять, а «Форд» и «Опель» спецгруппы будут охранять наш кортеж. Порядок такой – первым двигается «Форд», затем ты на «Роллс-ройсе», следом я и господин Джонсон на «Паккарде», замыкает кортеж «Опель» унтер-офицера Никонова. На нём поедет и Первухин. Я бы его, конечно, посадил рядом с тобой, всё-таки почтенная публика, которая станет нас встречать на Дворцовой площади, будет более впечатлена, когда из «Роллс-ройса» выберутся два офицера в парадной форме и встанут рядом с «Паккардом», из которого, под их отдание чести, появится новый император. Ладно, заменим Первухина поручиком Силиным, тем более у него и рост гвардейский, и выправка имеется. Вот только парадной формы у него наверняка здесь нет. Да… незадача! Ладно, Максим, когда будешь ставить Силину задачу на завтра, узнай, есть ли у него парадная форма, если нет, то пускай надевает парадную казацкую.

– Ваше величество, я, конечно, извиняюсь за вопрос, но откуда у Силина может быть казацкая форма, тем более парадная?

– У него-то, конечно, нет, но зато она есть у меня. Вернее, лежит в подсобке у Пахома. Господин Джонсон в связи с предстоящей коронацией на всякий случай заказал пошить тридцать комплектов парадной казацкой формы. Когда Николай Второй стал главнокомандующим, вместе с ним в Могилёв передислоцировались все лейб-гвардейцы и камер-казаки, поэтому господин Джонсон беспокоился, что во время коронации кортеж нового императора будет выглядеть не очень пышным. Но сейчас эти опасения ушли в прошлое. Позавчера эскадрон лейб-гвардии гусарского и эскадрон лейб-гвардии уланского его величества полков вернулись в Петроград. Так что значимость завтрашнего события будет обеспечена и без ряженных казаками обычных кавалеристов. А форма-то осталась – значит, нужно её использовать. Будет символично, и наверняка эти фотографии попадут в газеты всего мира, когда прибывшего на самом современном двенадцатицилиндровом «Паккарде» нового русского императора встречают вытянувшиеся по стойке смирно пехотный и казацкий офицеры.

Я усмехнулся и добавил:

– Представляешь, Максим, чувства твоих сокурсников в Сорбонне, да и знакомых в Петрограде, когда они узнают в одном из офицеров на снимке в газете тебя. Вот удивятся-то! Сам говорил, что раньше не очень хорошо относился к монархии, а тут на фотографии стоишь навытяжку перед царём. Рассказывал ты и то, что все твои знакомые считают тебя идиотом, который, имея такого влиятельного отца, не стал делать карьеру, а пошёл, считай, простым добровольцем на фронт. Ненормальность полная для твоих друзей и даже считающих себя патриотами. Не понимают они, что чистота помысла и порыв души иногда для карьерного роста бывает важней любых связей, денег и знакомств. Больше чем уверен, что любой ушлый и оборотистый твой ровесник дослужился максимум до подпоручика, а ты уже капитан, к тому же занимаешь теперь минимум полковничью должность. Вон у Николая Второго, кроме адъютанта полковника, был и генерал по особым поручениям. Кстати, предателем оказался!

– Как предателем?

– Да вот так! Именно генералу Кондзеровскому мы обязаны сегодняшним нападением на дворец. Этот гад узнал, что я отослал мехгруппу и спецгруппу на задание в Петроград, и по телефону сообщил об этом своему германскому хозяину. Вот тот и направил финских националистов, обученных в Германии, чтобы они уничтожили русского императора. К этому делу были подключены и завербованные немцами, и наши предатели. Как раз их и должен выявить генерал Попов в Кексгольмском полку.

– Как генерал Кондзеровский предатель? Он же был доверенным лицом Николая Второго. Да и вы всегда с ним разговаривали любезно – уважали его.

– Вот так вот, Максим, обманул он всех, а сам все секреты Ставки германцам передавал. Думаю, таких, как генерал Кондзеровский, вокруг властных структур много – слишком германцам хорошо известны наши секреты. Так что, дорогой мой адъютант, нужно быть бдительным. В связи с этим есть у меня для тебя поручение. Когда приедем в Петроград, внимательно наблюдай за встречающими. Если заметишь, что кто-то удивлён моим появлением, бери того господина или барышню на заметку. Если сам его не узнаешь, то осторожно попытайся выяснить фамилию этого человека. Вечером доложишь. Будь очень осторожен, когда будешь узнавать, кто будет удивлён своевременному появлению императора. Помни, что ты сам являешься объектом пристального внимания. Такое же поручение я дам Первухину, он будет несколько в стороне, и публика в зоне его внимания менее важная.

– Так точно, ваше величество, буду внимательно наблюдать.

Максиму, влюблённому в автомобили, наверное, не давали покоя мои слова, что я завтра поеду на новом «Паккарде». Он подаренный американским послом автомобиль ещё не видел, а тем более не сидел в нём. Решив блеснуть передо мной знанием американского автопрома, Максим не удержался и спросил:

– Государь, а модель «Паккарда» – это «Твин Сих» 1915 года? Эта модель сейчас самая модная в Америке. У нас в Петрограде, а значит, и во всей России таких автомобилей ещё не купишь.

– Да, именно эту модель «Паккарда» американский посол передал господину Джонсону для нового императора России. При этом вручил послание Сената Американских Штатов с поздравлением Михаилу Александровичу. Автомобиль мощный, двенадцатицилиндровый, и выглядит шикарно – сейчас он самый престижный автомобиль Америки. На таком не зазорно будет приехать на завтрашнее мероприятие. Даже обер-церемониймейстер двора барон Штакельберг не будет переживать, что Михаил Александрович прибыл на церемонию не в карете, а в автомобиле, тем более когда ему расскажут о нападении экстремистов на каретный кортеж. Ты и расскажешь, Максим, когда будешь согласовывать с бароном Штакельбергом порядок движения после оглашения решения Сената по манифесту Николая Второго об отречении от престола в пользу брата – Михаила Александровича. Думаю, бронеавтомобили спецгруппы нужно будет оставить на Дворцовой площади. В Исаакиевский собор поедем на «Паккарде» и «Роллс-ройсе». Я с господином Джонсоном на «Паккарде», а ты с Первухиным и поручиком Силиным – на «Роллс-ройсе». Пускай остальная публика соблюдает церемонию прошлого века и едет в собор на каретах, мы, как настоящие поборники прогресса (и, естественно, безопасности), двинем туда на автомобилях.

Ещё минут десять я давал указания, что мой ординарец должен успеть сделать к завтрашней церемонии. И большую часть этого времени посвятил тому приказу, который Максим должен был передать командиру Ингушского полка генерал-майору Меркуле. Генерал с двумя сотнями джигитов должен был прибыть в Гатчину рано утром – часов в пять-шесть. Задача ингушей была сопровождать кареты императорского кортежа. Так как всё поменялось и кареты сопровождать было не нужно, а автомобили двигались слишком быстро для кавалеристов, я поставил новую задачу перед Меркуле – встречать императорский автомобильный кортеж в Петрограде. И сопровождать царские автомобили только в городе. К сожалению, то, что я поручал передать мой приказ Максиму, было вынужденной мерой. Перед тем как отправиться в каретный сарай, я попытался связаться с генерал-майором Меркуле. Но что-то случилось с телефонной линией, и связь была недоступна. Вполне вероятно, что линию связи нарушили злонамеренно, чтобы из дворца невозможно было вызвать подмогу. Вот и приходится передавать приказ дедовским способом – через адъютанта. И гонять ингушей из Петрограда до Гатчины и обратно. Да, вот такая жизнь была в начале двадцатого века – средства связи чуть ли не на средневековом уровне. Конечно, как нормальный командир, я отправил самокатчиков из команды поручика Силина восстановить линию связи и надеялся, что её удастся восстановить и удастся связаться с командиром Ингушского полка. Но как ответственный человек, я допускал, что проблема глубже, чем простой обрыв проводов, и с Петроградом телефонную связь быстро не восстановить.

Сбросив на адъютанта давившую мне на мозг проблему, я всё равно на этом не успокоился. Распрощавшись с Максимом, быстрым шагом направился в свой кабинет. Хотел сразу же звонить в штаб Ингушского полка, но помешал Первухин – пристал как банный лист со своей заботой и привычками денщика. Я, конечно, послал его куда подальше, но всё-таки пообещал, что после звонка по телефону в Петроград можно будет заняться и чаем с пирожками. В этот разговор с Первухиным вмешался и Кац. Он, сидя на моём любимом диване и ехидно улыбаясь, произнёс:

– Ваше величество, а связь всё ещё не восстановили. Вполне можно почаёвничать, и лучше не с жареными пирожками, а с доброй порцией чёрной икры.

Я ничего не ответил на предложение Каца, а молча подошёл к письменному столу, на котором стоял телефонный аппарат, и поднял трубку. Голос барышни-телефонистки тут же опроверг слова Каца – связь с телефонным узлом Петрограда была. Победно улыбаясь своему другу, я попросил барышню соединить меня со Смольным. Именно в здании КНП временно располагался штаб Ингушского полка. Соединили с дежурным по штабу быстро, но потом возникла заминка – кто-то из подчиненных командира Ингушского полка побежал за генерал-майором. Меркуле уже отдыхал, ведь ему предстоял ранний подъём.

Пока подзывали командира Ингушского полка, я успел очертить задачи Первухину на завтра. А перед тем как услышал голос Меркуле, отправил рыжего хитреца за обещанным чаем и пирожками. Добавив к этому целую миску с чёрной икрой. Да пускай Кац подавится ей, коль не распробовал это извращение вкуса в нашем времени. Под коньячок или, допустим, французское терпкое вино это хорошая закуска, а вот с чаем жареные пирожки гораздо лучше. Я внутренне хохотнул и про себя подумал: это, конечно, на вкус императора, а плебс пускай наслаждается чёрной икрой. Только в голове начала формироваться ещё одна ироничная мысль про Каца и его любовь к чёрной икре, как к телефону подошёл командир Ингушского полка. Вот с ним шутить было нельзя, не понимал он иронию. Воспринимал всё серьёзно и конкретно. И на мой приказ присоединиться к императорскому кортежу возле Южной рощи он не высказал слов радости или облегчения, что его джигитам не нужно преодолевать лишних 30 вёрст, а значит просыпаться можно гораздо позже. Меркуле воспринял это не как приятную неожиданность, а как обычную военную рутину. Ему вышестоящий командир приказал что-то сделать, а его задача – без лишних разговоров выполнить это задание. В общем-то, мне такое отношение к изменению ранее отданного приказа понравилось – не нужно было что-то объяснять, оправдывая свое метание в сложившейся обстановке. Очередной плюс во мнении о командире Ингушского полка получил от меня генерал-майор Меркуле.

Я ещё не закончил разговаривать с командиром ингушской дивизии, как Первухин внёс в кабинет серебряное блюдо с хрустальной емкостью, наполненной с верхом чёрной икрой (всё ещё не знаю, как в этом времени называлась такая посудина). А как только повесил телефонную трубку, в кабинет вошла целая процессия во главе с всё тем же Первухиным. Рыжая бестия являлся в ней распорядителем, а рабочей силой, можно назвать их официантами, одетыми в солдатскую форму, были бойцы спецгруппы, а именно – из отделения приятеля Первухина унтер-офицера Никонова. Рыжий хитрован подмял под себя отделение Никонова. Превратив бронированный «Опель» в персональный автомобиль, а троих бойцов десантной группы в коллективного денщика своего патрона. Ребята хоть и не были профессионалами, но подготовили поляну для нашего с Кацем чаепития быстро. Казалось бы, показанную выучку и ловкость можно было только поддерживать, но я посчитал, то такой хоккей нам не нужен. Бойцы спецгруппы должны обучаться отражать атаки, направленные на императора, а не профессионально прислуживать ему за столом. Про себя я подумал: да, Угрюмов явно не справляется с обязанностями командира спецгруппы. Дать кому-нибудь в рожу или допросить с пристрастием – это он может, а вот командовать подразделением – нет. Нужно срочно искать командира спецгруппы, а то рыжая бестия подомнёт её всю под себя. Получится не боевая группа, а сборище гастрономов, поваров и официантов под командованием рыжего шеф-денщика в звании поручика.

Закончив сервировать стол у дивана, шеф-денщик вышел, а я, помешивая ложечкой чай, перебирал запомнившихся мне офицеров, которым можно доверить командование спецгруппой. Так этим увлёкся, что не слышал слова Каца, который опять начал что-то вещать о финансовых проблемах. Вернул меня в реальность рыжий чёрт. Вторгнувшийся в кабинет Первухин проорал:

– Ваше величество! Как вы и приказывали, прибыл поручик Силин. Приглашать его в кабинет, или пускай подождёт, пока вы с господином Джонсоном выпьете чай?

Слова Первухина о том, что прибыл поручик Силин, попали в масть. В голове сразу же возникла мысль: а зачем из корпуса отзывать в Петроград боевого офицера? Чем Силин плох? Справился с непростой ситуацией прекрасно. У подчиненных имеет авторитет. Управляемый. Решения принимает быстро, и что немаловажно – они верные. Оправданы боевой обстановкой, а значит, поручик хорошо ориентируется в быстро меняющейся обстановке. Эта мысль промелькнула в голове молниеносно. Первухин даже не заметил моей заминки. На его вопрос я сразу же ответил:

– Какой, к чёрту, чай, когда дела ещё не сделаны. Давай зови поручика.

Первухин, что-то гукнув, исчез, а пока Силин не появился, я успел проанализировать идею назначить поручика командиром спецгруппы. Начал, как обычно, с минусов и нашёл один, правда, не в личности Силина, а в самой спецгруппе. Мала она и для решения всех вопросов обеспечения безопасности императора, её численность требуется увеличивать. Император – это тебе не великий князь, и враги, если решат от него избавиться, будут готовить группу диверсантов численностью не меньше, чем сегодняшний состав спецгруппы. Так что увеличивать численный состав спецгруппы жизненно необходимо. А если включить в состав спецгруппы разведчиков команды Силина, то вопрос автоматически снимется. Да и командир у них останется привычный, с которым они на фронте прошли огонь и воду. А это очень важно, чтобы бойцы уважали своего командира. Кстати, связистов тоже можно взять в спецгруппу. Пускай бойцы они так себе, но роль связи только будет расти, и лучше иметь своих специалистов, чем в пожарном порядке подыскивать нужных людей.

Когда Силин вошёл в кабинет, я уже решил, что всю его команду беру под крыло. Поручик попытался доложить, как разместили пленных, но я, перебив его, спросил:

– Это ладно, ты лучше скажи, каковы потери в твоей команде?

– Двое убитых и пятеро раненых. Двое ранено тяжело, и им требуется лечение в госпитале. Трое отказываются от госпитализации, и наш фельдшер, вольноопределяющийся Панкратов, берётся их полностью вылечить за две недели.

Такое небольшое количество убитых и раненых говорило в пользу моего решения зачислить всю команду поручика в спецгруппу. Ещё бы, победить превосходящего противника, к тому же напавшего неожиданно, могли только отличные солдаты. А понести такие незначительные потери могло только хорошо подготовленное подразделение. Как мне доложил Максим, потери противника большие. Обнаружено уже сто пятьдесят три тела. Семнадцать найденных тел одеты в матросские бушлаты. Получается, в нападении участвовали не только финские егеря, но и матросы. Правда, среди пленных я никого в бушлате не видел. Так как меня продолжал интересовать вопрос, кто же всё-таки напал на резиденцию императора, я спросил у Силина:

– Вот ты говоришь, что разместил пленных, а случайно не заметил среди них морячков? Капитан докладывал, что найдено семнадцать трупов матросов, принимавших участие в нападении на дворец. Неужели их всех убили и ни одного матроса не удалось взять в плен?

– Напавших бандитов, которые группировались на дороге возле ворот, спецгруппа выкосила подчистую. Как долбанули из ружей-пулемётов и двух станкачей, то положили всех, кто там накапливался для атаки на дворец. Страшная вещь эти ружья-пулемёты, особенно когда огонь с них ведётся с близкого расстояния. Раненых бандитов бойцы спецгруппы добивали, чтобы те не стреляли им в спину, когда начали преследовать неприятеля, побежавшего в лес. Так что пленили только тех, кто выжил под пулемётным огнём унтер-офицера Спивакова. Возможно, каким-то бандитам удалось выбраться из огненного мешка, но в темноте их искать было нереально. Дорога хоть как-то освещалась горящими автомобилями, на которых к резиденции приехали бандиты, а чуть в стороне было ничего не видно. Но я всё равно направил на поиски сбежавших бандитов всех конных ординарцев, но пока никаких известий от них не имею.

– Ну что же, операцию ваша команда и спецгруппа провели блестяще. Если конным ординарцам всё-таки удача улыбнётся и получится задержать бандитов, выскользнувших из огненного мешка, то будет совсем здорово. Но не беда, если вашим людям всё-таки не удастся никого схватить – выжмем нужную информацию из уже имеющихся пленных. А откуда взялись матросы, посмотрим по документам убитых. К тому же наверняка их старшему выписано какое-нибудь предписание на случай проверки, куда направляется вооружённая винтовками группа матросов. Ну, это ладно, ты по-любому задачу выполнил – молодец. Георгия четвёртой степени заработал. И составь списки отличившихся – они тоже достойны наград. Что касается погибших и раненых, то на построении объявишь, что родственники погибших получат по триста рублей от императора. Тяжелораненые по двести рублей, а легкораненые по пятьдесят.

– Премного благодарен, ваше величество!

– Это я благодарен солдатам твоей команды за их мужество и соблюдение присяги. Молодцы, одним словом. Зачисляю всю команду в свою спецгруппу. Отныне все вы будете исполнять приказы только одного человека – императора. Бойцов спецгруппы ты уже видел в деле. Кстати, среди них потерь нет, ни ранеными, ни тем более убитыми. А всё почему? А потому, что они без дела не сидят – всё время учатся и тренируются. Вот и солдатам твоей команды разведчиков теперь предстоит этим заниматься. Так что служба при царе – это не сахар. Но зато и содержание приличное – каждый боец спецгруппы, в зависимости от звания и квалификации, получает в месяц от пятидесяти до семидесяти рублей. Плюс к этому премии за боевую операцию. Например, за сегодняшнюю рядовой боец спецгруппы получит пятьдесят рублей, а нынешний врио командира спецгруппы унтер-офицер Угрюмов – сто пятьдесят рублей.

– Ого!.. Мои ребята в команде о таком жалованье и мечтать не могли. Они все крестьяне, и даже те из них, которые выезжали на заработки в город, получали не больше двадцати рублей. Это что же получается – рядовой боец спецгруппы получает больше, чем слесарь высшей квалификации на военном заводе?

– А что тут удивительного: бойцы спецгруппы – воины высшей квалификации, вот и получают денежное довольствие соответственно своему уровню. Солдатам команды разведчиков нужно тренироваться, чтобы достичь уровня бойцов спецгруппы. Твои разведчики, думаю, быстро обучатся всему тому, что умеют бойцы спецгруппы, а может быть, в чём-то и превзойдут их. А именно – в умении маскироваться и действовать в тылу у неприятеля, когда знаешь, что свои войска далеко и нельзя надеяться на их помощь. К сожалению, солдаты твоей команды связи не очень хорошие бойцы, и им далеко до разведчиков. Но надеюсь, что как специалисты по связи они достойны войти в спецгруппу. Самое главное, чтобы ваши связисты не были халтурщиками и желали учиться.

– Да за такие деньги даже самый ленивый будет пахать как пчёлка. Это же поразительно – служа в армии, будешь получать больше, чем на гражданке.

– Но это всё равно армия, и могут в любой момент отправить на рискованное задание. Да и присяги никто не отменяет, так же как и уставов.

– Ваше величество, к рискам мои люди на фронте привыкли, а вот что за это деньги платят – нет.

– Хорошо, поручик. Я вас правильно понял, что вся ваша команда с удовольствием войдет в императорскую спецгруппу? Кстати, командиром всей спецгруппы я рассматриваю вас. В связи с этим у меня вопрос – готовы ли вы всех ваших сегодняшних подчиненных зачислить в эту спецгруппу? Требования ко всем бойцам спецгруппы очень высоки. У них нет права на расхлябанность и политические предпочтения. Любой приказ должен быть выполнен. Я не буду разбираться, по чьей вине и по какой причине завалена операция. За всё будет отвечать командир спецгруппы. Так что не нужно туда зачислять солдат или офицеров, в которых ты не уверен на все сто процентов. Пусть лучше продолжают служить в Особой армии. Понятно, поручик?

– Так точно, ваше величество! Есть у меня сомнения в боевых качествах некоторых связистов. Кроме этого несколько человек якшаются с политическими горлопанами. И выступают за прекращение войны. Командир 2-го взвода, прапорщик Язов, даже выступал на антивоенном митинге. И как мне докладывали, он посещал кружок каких-то там «меньшевиков».

– Подготовь список и отправляй этих людей обратно в Луцк. Можешь сказать им, что император жалует им за службу по двадцать пять рублей. Деньги на это выдаст господин Джонсон. После того как они покинут Гатчину, на общем построении объявишь, что теперь оставшиеся переводятся в императорскую спецгруппу. И что ты, поручик Силин, командир этой спецгруппы. Скажешь и о жалованье нижних чинов и о премиях за боевые операции. С офицерами я сам переговорю на первом военном совете спецгруппы. Спецгруппа – это ближний круг охраны, и я хочу познакомиться со всеми офицерами, да и с унтерами тоже. Так что планируй в ближайшее время собрать что-то типа офицерского собрания с приглашением на него унтер-офицеров.

– Так точно, ваше величество, утром отправлю ненужных в спецгруппе людей в Луцк под командованием прапорщика Язова, днём общее построение, ну а вечером приглашаю вас на офицерское собрание.

– Ишь, какой быстрый! Завтра, между прочим, предстоит важное для всей страны мероприятие – помазание и венчание на царство нового императора. И как сам понимаешь, ни на какое офицерское собрание я не пойду. Да и ты тоже будешь целый день занят. Временно станешь моим вторым адъютантом. Функции у тебя будут не сложные – ходить за мной рядом с моим первым адъютантом, изображая из себя настоящего гвардейца. Ничего для тебя сложного, ведь ты до отправки на фронт служил в гвардии. А значит, знаешь, как себя вести в торжественных случаях. Парадная форма здесь имеется?

– Никак нет, ваше величество! Осталась в Луцке.

– Понятно! Тогда сейчас пойдёшь с господином Джонсоном на его склад и там подберёшь себе парадную казацкую форму. Завтра будешь изображать из себя камер-казака.

Взгляд поручика стал совсем ошалелым. А мне в голову пришла ещё одна мысль, как сделать выезд нового императора более торжественным. Всё-таки меня угнетало то, что я прибуду к Зимнему дворцу не в традиционной карете, а в автомобиле. Не хотелось уж очень сильно нарушать традиционные обычаи, о которых с придыханием мне рассказывал барон Штакельберг, являющийся обер-церемониймейстером двора. Вот чтобы снять недовольство традиционалистов изменением некоторых регламентов коронации, у меня возникла идея, что автомобиль царя будут сопровождать двенадцать казаков в парадной форме. А что? Парадная казацкая форма есть, в команде Силина имеется тринадцать конных ординарцев. Переодеть их в парадную казацкую форму, и пускай эскортируют «Паккард». Конечно, не от самой Гатчины (слишком она далеко от Петрограда), а в самой столице. Выедут пораньше и дождутся, когда «Паккард» въедет в город, после чего ряженые конные ординарцы начнут исполнять функцию почётного эскорта автомобиля, в котором находится император. Тогда даже самые упёртые знатоки церемоний примут то, что Михаил приехал не в карете, а в новомодном автомобиле. Подумают: куда же деваться от прогресса, но зато Михаил уважил старые традиции и прибыл хоть не в карете, зато в сопровождении камер-казаков.

Эту мысль я прокрутил в голове за доли секунды. По крайней мере, за это время удивление Силина предстоящим завтра заданием так и не прошло. А я ещё больше его озадачил, сказав:

– Поручик, подбирать парадную казацкую форму вы будете не только для себя. Завтра двенадцать конных ординарцев, одетых в парадную казацкую форму, должны будут в Петрограде сопровождать мой автомобиль. Кстати, шашки у этих конных ординарцев есть?

– Никак нет, ваше величество, они же конные посыльные для доставки срочных депеш, а не кавалеристы линейной части. Моя парадная сабля тоже осталась в Луцке. И я, наверное, буду нелепо выглядеть в парадной казацкой форме без традиционного холодного оружия. Так же будут смотреться казаки без шашек, сопровождающие автомобиль с вашим величеством.

– Ну, для тебя-то шашка у меня найдётся. И для троих ряженых казаков тоже. В моей коллекции имеется четыре чисто казацкие шашки и ещё несколько палашей и различных сабель. Если раздать их твоим конным ординарцам, то на всех хватит. Но казак с палашом – это будет выглядеть нелепо. Придётся просить недостающие шашки у командира Ингушского полка. Ладно, этот вопрос будет решён. Не забивай себе голову. Твоя задача – подобрать на себя парадную форму, чтобы она сидела идеально. Тебя будут фотографировать множество фотокамер, и нужно, чтобы эти снимки были без всякого изъяна. Конным ординарцам, которые будут изображать камер-казаков, это не так важно. Форма может быть немного не по размеру. Если их и будут фотографировать, то издали. У иностранных гостей больший интерес наверняка вызовут джигиты Ингушского полка. К тому же их будет намного больше, чем твоих конных ординарцев.

– Ваше величество, так может быть, конных ординарцев вообще не привлекать на такое важное мероприятие? Они хотя и хорошо сидят в седле, но совершенно не приучены двигаться строем, а тем более при большом скоплении народа. К тому же хотя они и нарядятся в парадную казацкую форму и нацепят шашки, но сбруя-то на лошадях самая обычная, и седла явно не парадные и видавшие виды. Да и сами кони не элитные рысаки, а самые обычные лошадки.

– Да понятно всё это и то, что за несколько часов из фронтового посыльного невозможно слепить камер-казака, но это, поручик, политика. Все считают, что в связи с войной в столице нет камер-казаков, да и гвардейские полки направлены на фронт. Иностранные послы, да и российская публика уверены, что предстоящая коронация нового императора будет бледной и вялой. Полностью соответствовать тому положению, которое сложилось в стране и на фронте. А тут вдруг новый император прибывает в сопровождении не только привезённых с фронта джигитов, но и камер-казаков. А на Дворцовой площади его встречают лейб-гвардейцы. Из Могилёва вместе с Николаем Вторым прибыли лейб-эскадрон лейб-гвардии гусарского и лейб-эскадрон лейб-гвардии уланского его величества полков. Там же будет построение и сводного полка Особой армии, который прибыл вместе со мной из Луцка. Они хоть одеты не в парадную, а в полевую форму, но всё равно бывшие гвардейцы и умеют держать строй. И выглядят как настоящие фронтовики, а это сейчас внушает большее уважение, чем напомаженные оловянные солдатики. То, что на Дворцовой площади будут представлены не только солдаты, в срочном порядке переброшенные из действующей армии, но и лейб-гвардейцы, понимающему человеку говорит о многом. О том, что Россия отнюдь не находится при последнем издыхании. Есть у страны ещё резервы, если она может содержать гвардию. Это важно показать не только иностранцам, но и россиянам. Всяким там революционерам и прочим деструктивным элементам. Чтобы они поняли, что, несмотря на их усилия и пропаганду, у власти имеются надёжные части, способные их придушить, если они начнут дёргаться. Понял, поручик, для чего нужен этот маскарад?

– Так точно, ваше величество!

– Ну, тогда иди за своими подчиненными, которым предстоит играть роль камер-казаков. Господина Джонсона подождёте в прихожей. Он отведёт вас на склад, где лежит парадная казацкая форма. Имеющиеся у меня казацкие шашки захватит с собой господин Джонсон. Недостающие шашки старший конных ординарцев получит у командира Ингушского конного полка, генерал-майора Меркуле. Кто, кстати, будет командовать конными ординарцами?

– Подпрапорщик Игнашевич, ваше величество!

– Передай этому Игнашевичу, что ингуши будут ожидать императорские автомобили возле Южной рощи. Конные ординарцы под его командованием не позже девяти часов утра тоже должны прибыть туда, получить недостающие шашки и, когда автомобили появятся, сопровождать «Паккард». Он займёт место в середине кортежа, джигиты будут со всех сторон, и публика вряд ли поймёт, что камер-казаки ряженые и сёдла у них потёртые, а кони не одномастные рысаки. Всё, поручик, действуйте, время пошло!

После ухода поручика Кац попытался затеять разговор о дилетантской, с его точки зрения, затеи с превращением полевых связистов в камер-казаков. Но я его не слушал, сил уже не было что-то логически объяснять. Устал я за этот сумасшедший день. Вместо объяснений я начал жаловаться своему другу на несчастную долю монарха, которого каждый может обидеть, вместо того чтобы помочь. И всё это я делал, связываясь по телефону с генерал-майором Меркуле – нужно было распорядиться, чтобы тот подготовил для передачи Игнашевичу шашки. Перед тем как командир Ингушского полка подошёл к телефону, я объяснил Кацу свою затею одной фразой:

– Отстань, смерд! Я царь, чего хочу, то и ворочу!

Стандартный ответ на некоторые необъяснимые поступки несколько снизил занудство Каца. А совсем его словесный вулкан прекратил извергать разные гадости после окончания разговора с Меркуле, когда я заявил:

– Слушай, Кац, а не хлопнуть ли нам по пятьдесят грамм шустовского, и в койку? У меня голова сейчас совсем мутная, нужно хоть немного поспать, а то завтра такого понаделаю, что потом год будем разбирать. Ты давай заканчивай с Силиным и прочими делами, а я чувствую, что если сейчас не лягу, то завтра резьба может сорваться, и я начну рвать и метать в этом долбаном Сенате. Сволочи, довели страну до революции, а я должен им улыбаться и говорить не то, что думаю.

Кац правильно понял крик моей души – перестал зудеть, а молча взял недопитую бутылку коньяка и наполнил им всё еще стоявшие на столе рюмки. Выпитый коньяк не развязал моему другу язык, видно я послал ему сильный посыл. После опустошения рюмок Кац пожелал мне хоть немного поспать и выбросить из головы все дурные мысли. Оставшись один, я не пошёл в спальню, а, как бывало уже не раз, не раздеваясь, пристроился спать на диване. Слава богу, в кабинете в шкафу имелись подушка и плед.

Глава 12

Уснул я практически сразу, но даже во сне голова была забита мыслями о предстоящем событии. Вернее, я повторно, но уже во сне прослушал лекцию обер-церемониймейстера двора барона Штакельберга. Свою лекцию барон начал с исторической справки, сказав:

– В Россию обряд помазания и венчания на царство, а также вручения императорских регалий перешел из Византийской империи. Сам обряд «посажения на стол» в общих чертах схож с обрядом византийского венчания, исключая миропомазание. Корона византийской империи, составленная из двух полушарий, символизирующих единство восточной и западной частей Римской империи, стала образцом для создания первой русской короны. Она выполнена из позолоченного серебра и драгоценных камней.

Затем барон увлёкся и начал рассказывать, как он видит предстоящую коронацию. А светлой мечтой обер-церемониймейстера двора было провести церемонию венчания на царство на уровне коронации Николая Первого. Наверное, потому, что она происходила по упрощённой схеме, в столице Царства Польского, где в те времена было очень неспокойно. Примерно так же, как сейчас в Петрограде.

Порядок церемонии у Штакельберга, в общем-то, сложился, но было одно но, которое рвало весь шаблон – это отсутствие императрицы. Когда он сетовал по этому поводу, я радовался, что Наталья укатила в Англию. И молил Бога, чтобы она не приехала к началу этой муторной церемонии. А как тут не радоваться, что Наталья не будет участвовать в церемонии, если в той же Варшаве в собор и из собора императрица шла под величественным балдахином, который несли шестнадцать генералов. А если бы Наталья была в столице, то пришлось бы изрядно помучиться. А так никаких тебе генералов, балдахинов и прочей ерунды. Предстоящее отсутствие императрицы на коронации стимулировало барона сосредоточить всё внимание на моём участии в церемонии. И он стал на примере Николая Первого учить меня поведению на коронации. Чуть ли не с придыханием барон начал рассказывать, как происходила церемония венчания на царство будущего царя:

– Коронация Николая Первого в Варшаве происходила в Зале заседаний Сената. Корона, скипетр, держава и другие регалии были привезены тогдашним обер-церемониймейстером из Петербурга. Когда их императорские величества из тронной залы направились в зал для коронования, прозвучал семьдесят один пушечный выстрел. Духовенство, окропив их величеств святою водою, предшествовало им. Николай Первый сам возложил на свою голову корону; примас подал ему скипетр и державу и трижды возгласил: «Vivat, Rexir aeternum».

Даже во сне прозвучавшая латынь меня несколько напрягла, а когда обер-церемониймейстер двора начал излагать свои планы по проведению нынешней церемонии, мне стало совсем уныло. Особенно когда барон, наверное, чтобы подчеркнуть древность традиции, начал использовать уже вышедшие из оборота слова и выражения. А говорить он начал о порядке движения кортежа Михаила Второго от Зимнего дворца к Исаакиевскому собору, где будет происходить вся церковная часть церемонии коронации. По самому барону было видно, что ему самому было непривычно использовать устаревшие выражения. Но он всё равно начал вещать:

– Порядок марша следующий: шесть унтер-офицеров (токмо не от гвардии) верхами. Карета обер-церемониймейстера. Знатных особ кареты порожние; двенадцать же заводных лошадей, богато убранных; третья карета ея императорского величества; вторая карета ея императорского величества; двенадцать конюхов по два рядом. Гоф-фурьер верхом, за ним четыре скорохода и двадцать четыре лакея ея императорского величества; первенствующая карета ея императорского величества цугом, в которой посол сидит на первом месте; потом следует дом посольский и кареты его; затем следует карета императорского комиссара; четыре унтер-офицера (токмо не от гвардии) для заключения марша.

Выдав этот перл, барон Штакельберг даже закашлял и, как вежливый человек, сделал это, отвернувшись и прикрыв рот рукой. А затем, откашлявшись, барон продолжил знакомить меня с предстоящей церемонией. Но теперь он излагал запланированный порядок церемонии уже нормальным языком:

– За полчаса до назначенного времени члены императорской фамилии, в том числе Николай Второй, прибудут в Малахитовый зал Зимнего дворца, вход в который охраняют гвардейцы в парадных костюмах. Придворные собираются в других залах, где за соблюдением распорядка будут наблюдать чины церемониальной части. Когда кортеж будет образован полностью, я доложу об этом монарху. Тотчас после этого великие князья выстраиваются вслед за императором согласно порядку престолонаследия. Великие княжны занимают места соответственно рангу их отцов и мужей. При выходе из Малахитового зала в первой паре следуют государь и императрица-мать, во второй – Николай Второй и Александра Федоровна. Министр двора господин Джонсон находится справа от государя, за ним – генерал-адъютант, свитский генерал и ваши флигель-адъютанты. Остальные члены кортежа двигаются попарно. Войдя в Концертный зал, ваше величество должны ответить на поклоны собравшихся там лиц. В этом зале соберутся все придворные дамы, придворные чины, члены Государственного совета, командующие фронтами, сенаторы, статс-секретари, почетные опекуны и прочие важные господа. Шествие будет проходить через Николаевский зал, занятый офицерами гвардейских полков. В других залах будут размещаться иные допущенные на церемониал лица и именитое купечество, на хорах – корреспонденты газет. В час пополудни император и сопровождавшие его лица направляются в Исаакиевский собор. На самой службе будут присутствовать лишь великие князья, особо важные сановники и командующие фронтами. Остальные будут ожидать конца службы вне пределов церкви. Церемониймейстеры будут следить за тем, чтобы присутствующие не разговаривали громко и своевременно, до конца службы возвращались на занимаемые ими в залах места. Ну а потом предстоит праздничный приём в Зимнем дворце. И представление вашему величеству иноземных послов.

Глянув на то, как я воспринимаю его план коронации, барон Штакельберг продолжил:

– Церемониал является не только отражением нравственного состояния общества. Это своеобразный пролог будущей политической программы верховной власти. Любое действие на нём имеет большой смысл. Вот, например вашему величеству будет преподнесен для целования крест, бывший на Петре I во время Полтавской битвы; этот крест спас его от смерти: пуля, попав в крест, отскочила от него. Таким образом, церковь подчеркивает героический дух императора, проявленный во время взятия Ковеля. Годами выработанный этикет поддерживает престиж придворной жизни. Это не только преграда, отделяющая государя от его подданных, это в то же время защита подданных от произвола государя. Этикет создает атмосферу всеобщего уважения, когда каждый ценой свободы и удобств сохраняет свое достоинство. Там, где царит этикет, придворные – вельможи и дамы света, там же, где этикет отсутствует, они спускаются на уровень лакеев и горничных, ибо интимность без близости и без равенства всегда унизительна, равно как для тех, кто ее навязывает, как и для тех, кому ее навязывают.

Я внимательно слушал обер-церемониймейстера двора, но то, что хотел услышать, так и не дождался. А меня интересовал простой вопрос: с какого момента этой церемонии я становлюсь полноценным монархом? Когда смогу издавать уже разработанные с Кацем манифесты и отдавать распоряжения, неподвластные никакой критике? Об этом барон Штакельберг ничего не говорил. Пришлось напрямую спросить его об этом. Оказывается, истинным государем Михаил становится после проведения обряда помазания и венчания на царство в церкви. Вот после того, как я поцелую крест и дам клятву на Библии, могу вести себя как истинный царь. Ни перед кем не нужно отчитываться или оправдываться – только перед Богом или перед собой. Я не зря, можно сказать, бил копытом в ожидании того момента, когда получу всю полноту власти. Аналитический отдел КНП, который всё-таки сформировал Кац, выдал весьма тревожную справку – несмотря на военные успехи Юго-Западного фронта и популярность Михаила, протестные настроения в обществе нарастали. Нужно было их как-то гасить, и единственное, что сейчас было возможно сделать, это новому императору выпустить дарующие что-то серьёзное народу – манифесты.

Манифесты были подготовлены очень интересные. И как мы с Кацем считали, эти указы (манифесты) снимут накопившееся напряжение в обществе. И главной из этих подготовленных бумаг, несомненно, был указ о земле. Не зря после Октябрьской революции именно земельный вопрос был наиглавнейшим. И именно разработанный большевиками закон о земле позволил им удержать власть. Правда, в конечном итоге крестьяне землю не получили, но коммунисты-то власть взяли и удержали во многом благодаря этой пресловутой передаче земли крестьянам. Нужно быть наивным идеалистом и тупицей, чтобы не сделать так же. Мы такими не были, вот в недрах КНП и родился текст этого хитрого документа. А хитрости в этом Манифесте о земельной реформе было две. Первая – это то, что надел, на который претендует крестьянин, оформляется в собственность после войны специально созданными земельными комитетами. В первую очередь они будут оформлять землю ветеранам войны и близким родственникам погибших солдат. Помещикам была предусмотрена компенсация за изъятую у них землю. То есть выгоду в виде умиротворения крестьян (а это большая часть населения страны и численности армии) получали сейчас, а все проблемы и трудности с реализацией этого Манифеста нужно было разгребать уже после войны. Вторая хитрость, а вернее, расчёт на присущее человеку чувство справедливости, было обещание царя вознаградить всех отличившихся в ходе войны земельными наделами. И не где-нибудь в Сибири или Дальнем Востоке, а на юге в отбитой от басурман Царьгородской губернии. Каждый из георгиевских кавалеров, по его желанию, мог получить там от пятнадцати десятин земли. Другие ветераны, решившие перебраться в новую губернию, могли претендовать на несколько меньшие наделы. Упоминание о Царьграде было не случайным. Впервые русский царь обозначил цель, за что стоит биться православным. Помощь братьям славянам – это, конечно, хорошо, но уже набило оскомину. Эта идея войны уже практически была перебита социалистической пропагандой, что нужно давить кровососов-богатеев, угнетателей и прочих буржуинов. А вот мысль о том, что Россия намерена освободить Царьград (Константинополь) от басурман и образовать там населенную православными губернию, могла подорвать всю антивоенную пропаганду. Конечно, лозунг большевиков, который они, несомненно, выдвинут в ответ на эту идею (мир без всяких условий и контрибуций), хорош, но не тогда, когда народу показали вкусную морковку. Мы с Кацем были уверены, что надежда получить надел на благословенной земле заставит большинство крестьян не воспринимать популистские лозунги, а затянуть пояс потуже и терпеть тяготы войны до получения обещанного самим помазанником надела. Так что этот Манифест был не немедленного действия, а скорее указом надежды, который должен был дать перспективы крестьянам и в конечном итоге свести на нет антиимперскую пропаганду.

А второй указ (манифест) был немедленного действия. Касался он отмены сухого закона. Мы долго спорили с Кацем, отменять ли этот закон? Всё-таки он шёл на пользу здоровью нации. Но победила всё-таки логика и чувство самосохранения. Какая тут забота о здоровье нации, когда на носу череда революций и гибель миллионов твоих соплеменников. Какая, к чёрту, разница, погибнет человек от удара штыком в печень или от её цирроза. От алкогольной зависимости ещё можно вылечить, а от расстрельной стенки не помогут никакие лекарства. К тому же сухой закон нарушался практически повсеместно. Только элита нарушала его посредством французского алкоголя, а простые люди потребляли самогон. Государство при этом несло колоссальные финансовые потери. Нужно было кончать с этим издевательством над бюджетом и простым русским мужиком. Эксперименты с попыткой оздоровить общество можно предпринимать в благополучные времена, когда власть стабильна, а народ сыт и занят делом. А когда война, предреволюционная ситуация и жизнь человека практически ничего не стоит, нельзя раскачивать лодку общественной жизни. Обычно наши споры по вопросу сухого закона заканчивались «наркомовскими» ста граммами и рассуждениями о том, выиграла бы великую войну наша родина, если бы в те времена существовал такой закон. После принятия рюмашки шустовского мы обычно приходили к единому мнению – неизвестно, что было бы, но экспериментировать не стоит. Вот был сухой закон в 1917 году, и произошла революция, а в Отечественную войну существовали «наркомовские» сто грамм – и Советский Союз победил. Так что мы решили, что нужно отменять этот закон. А лучше всего это сделать сразу после коронации. Люди уже привыкли, что новый царь после своей коронации выпускает новый указ о каком-нибудь послаблении для народа. Простой народ воспримет именно так отмену сухого закона.

Все эти мысли, назойливо влезавшие в мой бедный рассудок, совершенно не давали спать. Но когда часы пробили три часа, рассудок не выдержал, отказался что-либо анализировать и как-то неожиданно погрузился в нирвану. Из этого блаженного состояния сна меня, как обычно, вывел чертов Первухин. А именно путём гнусного покашливания над самым моим ухом. Это так мой бывший ординарец будил российского сюзерена. Хитрец заранее посмотрел, что под рукой у меня нет ничего тяжёлого, поэтому так смело и нарушил сон монарха. Именно так я и подумал, когда не нашёл под рукой ничего, чем можно было запулить в рыжую бестию, посмевшую кашлять рядом с диваном, на котором я всё-таки уснул. Но это было минутное желание, а потом реальность вошла в мозг, и я осознал, что обязан вставать и заниматься тем, на что кинула меня судьба и эта чёртова реальность. Если хочу выжить в этом теле (а другого-то не предвидится), придётся становиться русским императором. И история об этом говорит однозначно – если не желаешь лишних забот и ответственности, то добро пожаловать в Пермь, ну а если хочешь жить сам и дать шанс выжить миллионам твоих соплеменников, то будь добр вставать и заниматься муторными делами.

Это осознание существующей реальности заставило собраться, сбросить с себя плед и принять сидячее положение. То, что я спал одетый, совершенно не удивило моего бывшего ординарца, на фронте он уже привык, что его подопечный часто спит не раздеваясь. Привык он и к тому, что его командир сразу же требует чашку кофе, который он научился варить даже во фронтовых условиях на костре, умудряясь не упустить его из походной турки. Вот и сейчас, только я принял сидячее положение, как мне тут же Первухин протянул маленькую фарфоровую чашку с кофе. Ритуал побудки командира был соблюдён. И он не зря был отработан. Глоток допинга заставлял мысли быстрее вертеться, а организм – переносить утренние издевательства хозяина. Такие, как умывание холодной водой, бритьё, а затем ещё и зарядка. Но этого Первухин уже не видел – не то что я его стеснялся, но где-то как-то комплексовал делать при нём растяжки и многие другие упражнения, которые были совершенно обычными в двадцать первом веке, а в это время смотрелись дико. Многие привычки личной гигиены, вбитые в меня двадцать первым веком, в это время смотрелись дико. Например, то, что я не пользовался услугами цирюльника – брился сам. Я понимал, что по крайней мере император не должен заниматься такими вещами, но душа технаря НИИ мозга не принимала многих вещей, принятых среди аристократов этого времени. Вот и мучился, выскребая свою щетину допотопной безопасной бритвой. Она хоть и английского производства, но далека от «Жилетта», который был у меня в Пущино.

Брился я очень осторожно и медленно, чтобы, не дай бог, не нанести на лицо порезы, которые были, в общем-то, характерны для нынешнего Михаила. Это долгое стояние напротив зеркала сослужило хорошую службу – мучившее меня беспокойство пропало вместе со щетиной. Что, спрашивается, волноваться? Чему суждено случиться, того не избежать. Если в этой реальности Михаилу суждено стать императором, то мелкими огрехами в процессе коронации можно пренебречь. К тому же пресса, да и общественное мнение настроены доброжелательно, и если даже случится какой-нибудь сбой, то общество постарается его просто не заметить, а если это невозможно будет, по крайней мере его не выпячивать.

После бритья время как будто сорвалось с низкого старта и начало ускоряться. Только я уселся завтракать, как явился Кац. Мой друг был удивлён моим бодрым видом и весёлостью. Как только Кац вошёл, я начал шутить над его кислой физиономией. Парень пришёл меня поддержать, а получилось наоборот – именно я его подбадривал перед серьёзной церемонией. Уже, наверное, в сотый раз напоминал, где он должен находиться и как действовать. Не забыл я его ещё раз предупредить, чтобы он внимательно наблюдал за приглашёнными гостями. Если кто удивится моему своевременному приезду на церемонию, то он, несомненно, осведомлён о попытке устранить Михаила. Генерала Кондзеровского вряд ли удастся задержать, так что выйти на организатора нападения на дворец в Гатчине остаётся только таким способом. Конечно, можно действовать и не таким дилетантским методом, ведь наверняка в охранном отделении можно найти специалиста, который способен провести грамотное следствие и выйти на заказчиков методом сопоставления фактов и допросов задержанных финнов, но это будет чертовски долго, и все организаторы тихо испарятся. А я всё-таки надеялся таким нехитрым методом выйти пусть и не на организатора покушений, но на человека, которому было известно о нападении на императорский кортеж и на дворец в Гатчине. Глядя, с каким вожделением Кац набросился на бутерброды с чёрной икрой, принесённые Первухиным для моего завтрака, я подумал: эх, заметить бы гада, который удивлён приездом Михаила в Зимний дворец, то можно было бы вытрясти из него всю нужную информацию. Ребята Берзиньша работают именно с такими клиентами и уже навострились без шума и пыли арестовывать нужного человека, даже если он имел связи и вес в обществе. А затем в подвалах Смольного прессовали его, пока он не сообщал о своих преступных действиях, намерениях и подельниках. Эти мысли не отключили моё восприятие реальности, и когда я увидел, с какой скоростью уменьшается мой завтрак. Пришлось прекращать размышлять и как когда-то в пионерском лагере начинать без разбора поглощать лежащие на тарелках блюда. Я успел урвать только один бутерброд с икрой, но зато отыгрался на греческом салате – оставив Кацу только маленькую кучку этого вкуснейшего блюда. Совместными усилиями мы освоили монарший завтрак. Его вполне хватило на двух здоровых мужиков. А если бы я съел это в одиночку, то встать с дивана точно бы не смог. А так энергии только прибавилось, я уже был способен не только размышлять и спорить с внутренним голосом, но и командовать другими людьми. Что и продемонстрировал, как только допил чай. И начал, естественно, с сидящего рядом Каца, заявив:

– Ну что, граф Джонсон, пожрали царской икорки? Пора это угощение отрабатывать! Иди, облачайся в свой лучший костюм, скоро Гришка автомобиль к самому крыльцу подаст. Я посмотрел в окно, грузовики спецгруппы уже стоят, готовые к царскому выезду. Максим уже, наверное, пошёл в гараж за «Роллс-ройсом», по крайней мере мне об этом сказал Первухин. Он тоже пошёл в свою комнату надевать парадный мундир. Так что, Кац, все готовятся к предстоящему выезду, только мы с тобой тормозим – жрём чёрную икру.

– Так иди, облачайся в свой парадный мундир. Мне-то надеть тройку плёвое дело, а с твоими аксельбантами нужно полчаса разбираться. Вот допью чай с последним куском пирога, и пойду в свою конуру наряжаться к этому шоу. Времени ещё полно, мы поедем на автомобиле, а значит, за час домчимся до Зимнего дворца.

– Ну, ладно, Кац, добивай свой пирог, но только смотри не жалуйся, что нет туалетной бумаги, да и лопухов в это время года не найдёшь. Вообще-то будет интересно, если министр двора появится в Зимнем дворце в грязных штанах. Ха-ха-ха!

Продолжая посмеиваться, я направился в гардеробную комнату надевать, можно сказать, церемониальный костюм. Со ставшей мне уже привычной полевой формой генерал-лейтенанта этот петушиный наряд имел мало общего. Хорошо, что я его уже примерял, поэтому облачился в этот расфуфыренный мундир даже без помощи Первухина. Вот только не хватало Димы, чтобы поправить спутавшиеся аксельбанты. Нужен был сторонний человек, чтобы мой наряд принял истинно императорский вид. Я направился обратно в кабинет, но Каца там уже не было, пришлось обратиться за помощью к дворецкому, который, как обычно, сидел в комнате адъютанта. Идея воспользоваться помощью Пахома оказалась весьма мудрой. Старый служака дома Романовых в тонкостях знал, как должен выглядеть подобный павлиний костюм, и через несколько минут к моему наряду не смог бы придраться даже сам обер-церемониймейстер двора.

И вот я, важно переваливаясь, направился во двор. Предварительно, естественно, посмотрел в окно. На площадке рядом с крыльцом уже стоял «Паккард» и суетились мои сопровождающие. Вернее, суетились Первухин и поручик Силин, наряженный в казацкую форму с пагонами есаула. Он что-то указывал своим разведчикам, остающимся на охране объекта. Сюрреализм какой-то – есаул, опирающийся на шикарное авто, что-то приказывает стоящим напротив солдатам пехотинцам. А одетый в парадную форму офицер самозабвенно гогочет, окружённый нижними чинами в непонятной форме – синие галифе, расстегнутая чёрная кожаная лётная куртка с виднеющейся из-под неё тельняшкой. Нелепый вид смеющегося офицера подчёркивала сбитая на затылок фуражка и виднеющийся из-за этого рыжий чуб. А вот Кац и Максим стояли спокойно и о чём-то между собой беседовали. Одним словом, народ развлекался как мог в ожидании Михаила Второго. Да, вот так с недавних пор я стал называть сам себя. Всё не мог поверить, что именно я становлюсь главным на одной шестой части суши. Как когда-то во время переписи написал Николай Второй, называя себя «хозяином земли Русской». А вот теперь я, Михаил Второй, становлюсь этим хозяином. Это определение для «я» как-то не катило, а вот если назваться Михаилом Вторым, то это не разрывало на атомы мой мозг.

Когда спустился и вышел на улицу, то первым делом устроил смотр своей свиты. В выявлении возможных недочётов я надеялся, прежде всего, на опыт Пахома, а не на своё представление, как должны выглядеть люди, участвующие в таком мероприятии, как коронация нового императора. Старого дворецкого для этой инспекции я привёл с собой, сняв его временно с дежурства у телефона. Пахом не нашёл больших огрехов в нарядах моей свиты. Даже Первухин отделался только одним замечанием на не совсем правильно надетую фуражку. А всё потому, что при моём появлении он, даже не снимая фуражки, просто нахлобучил ее, закрывая козырьком свой модный чуб. Одним словом, проверку опытного знатока дворцового этикета и формы одежды посетителей дворца императора ребята прошли. И я с лёгким сердцем скомандовал:

– По машинам.

Как обычно, в автомобиле, когда мне не мешал Кац, я по фронтовой привычке дремал. А сейчас мой друг сидел на переднем сиденье, откуда вести наши не предназначенные для чужих ушей разговоры было нельзя. Хотя, конечно, водитель Григорий был проверенным человеком и допускался до многих секретов, но тайну, что мы не из этой реальности, мы с Кацем блюли строго и говорили о планируемых мерах по коррекции истории только наедине. Так что когда я уселся в одиночестве на заднее сиденье «Паккарда», то через пару минут уже задремал, так что мне показалось мгновением то время, которое мы добирались до места встречи с джигитами Ингушского полка и конными ординарцами, исполняющими роль камер-казаков. В какой бы прострации я ни находился, но фронтовая привычка сработала мгновенно, как только «Паккард» остановился. И как на фронте, я не остался в салоне автомобиля, а, выбравшись, начал раздавать указания, как раньше делал у себя в корпусе.

Наверное, я был несколько неадекватен, когда вышел из мягкого салона «Паккарда», так как с ходу начал указывать, кто за кем будет двигаться, не обращая внимания на подходящих ко мне господ. Только когда ко мне обратился один из господ, я посмотрел на этого наглеца, посмевшего без разрешения охраны или адъютанта приблизиться к императору. Посмотрел и чуть не потерял равновесие, слава богу, что ещё не захлопнул автомобильную дверь и смог на неё опереться. А увидел я, что ко мне обратился с приветствием барон Штакельберг. Обер-церемониймейстера двора я ожидал увидеть, только когда доберусь до Зимнего дворца. Именно там я собирался неукоснительно следовать всем церемониям, о которых мне рассказал барон. А до этого действовать так, как себе представлял безопасный проезд в городских условиях командир кавалерийского корпуса. Расставить сопровождающих кавалеристов не для помпезного проезда по городу, а для эффективного отражения нападения на царский кортеж. И вот мой замысел летит в тартарары. Ничего не попишешь, главным в вопросе соблюдения церемонии является барон, как он скажет, так и придётся делать. Я подумал, что зря выбрался из автомобиля. Сидел бы себе и дремал, как истинный монарх, в тепле и уюте. Так нет, не захотел быть оловянным солдатиком, решил показать, что я сам без всяких подсказок способен добраться до Зимнего дворца. Тупила, для тебя это игра, а люди этим живут, и коронация императора – венец их карьеры. Тот же барон Штакельберг всю жизнь готовился стать обер-церемониймейстером двора и провести на высшем уровне церемонию обряда помазания и венчания на царство нового императора. Вот он и старается, как может. Посчитал важным связаться с командиром Ингушского полка и лично принять участие в церемонии сопровождения кортежа императора.

Я с сочувствием взглянул на барона, у которого на глазах разрушился один из постулатов церемонии венчания на царство нового императора. Всё должно быть как в старину – царь обязан в день коронации передвигаться в карете или верхом на богато убранной лошади, а тут новомодная штучка – автомобиль. У многих истинно православных автомобиль считался порождением дьявола. И помазанник Божий в такой святой день должен держаться подальше от вонючего дьявольского порождения. Этими словами барон убеждал меня в день коронации для переезда из Гатчины воспользоваться семейной парадной каретой. А я убеждал его, что сейчас новые времена и на такие большие расстояния все коронованные особы Европы передвигаются на автомобилях. Чем же русский царь хуже европейского монарха? Но зацикленного на традициях барона Штакельберга я так и не переубедил, пришлось пообещать прибыть в Зимний дворец в карете, как поступали цари из династии Романовых. То есть получалось, я обещал в этот день пользоваться в поездках только каретой или верховой лошадью, а на самом деле меня возят в автомобиле.

Вот какие мысли у меня возникли, когда я увидел барона. Чтобы объяснить поборнику традиций, почему я в день коронации передвигаюсь на автомобиле, я рассказал барону о нападениях террористов сначала на императорские кареты, которые в настоящий момент обезображены пулевыми пробоинами. А одна залита кровью моего адъютанта, который героически погиб в этом бою. Террористы не успокоились и ночью напали на мою резиденцию, но встретили достойный отпор. Каретам опять досталось, и теперь они совершенно не пригодны к использованию. Пришлось ехать на церемонию в автомобиле, а не в карете. Мой рассказ произвёл должное впечатление на обер-церемониймейстера двора, и барон Штакельберг начал меня успокаивать и говорить, что, несомненно, Михаила Второго охраняет сам Бог, и Провидение указывает, что в традицию венчания на престол нужно вводить новый элемент – передвижение венценосца на автомобиле. Услышав такие слова от обер-церемониймейстера, я поменял о бароне мнение. Раньше мне казалось, что эту покрытую мхом традиций скалу не сдвинуть никакими аргументами, а оказалось, что барон вполне вменяемый человек и адекватно воспринимает сложившиеся обстоятельства. Решив вопрос, что на церемонии, даже в Исаакиевский собор, Михаил Второй поедет на автомобиле, а не будет ждать, когда из Царского Села пригонят парадную царскую карету. Обговорив с бароном ещё несколько вопросов, я приказал стоявшему невдалеке командиру Ингушского полка подчиняться по вопросу построения сопровождающих автомобили кавалеристов барону Штакельбергу. После чего, не обращая уже никакого внимания на поднявшуюся суету, забрался в «Паккард». Решил больше не устанавливать свои правила, а стать настоящим оловянным солдатиком и, пускай механически, делать всё, что положено по этой овеянной временем церемонии.

Пока стояли, ожидая отмашки барона Штакельберга, я ещё раз проинструктировал водителя двигаться по городу не более семи миль в час (по спидометру «Паккарда»). При такой скорости лошади будут двигаться спокойно, а публика, которая, несомненно, соберётся посмотреть на кортеж императора, будет в восторге. Закончив давать инструкцию Григорию, я окончательно успокоился и, сказав Кацу, чтобы меня ничем не отвлекал, занялся аутотренингом. Начал забивать все эмоции глубоко внутрь, чтобы наверняка превратиться в нечто похожее на киборга, выполняющего заложенную в него программу. Мерное, неторопливое движение автомобиля весьма этому способствовало.

Когда «Паккард» остановился напротив парадного входа в Зимний дворец, я уже довёл себя практически до состояния зомби. В душе были пустота и равнодушие. Предстоящая церемония совершенно не волновала. От Михаила осталась только внешность и знание того, что нужно делать в определённый момент времени. Одним словом, остались одни механические функции вступающего на престол монарха. Казалось бы, при таком объекте для проведения прописанных действий не должно быть никаких отступлений от прописанной церемонии, но они всё равно начали происходить. Барону Штакельбергу приходилось всё время быть настороже и не удаляться от Михаила дальше, чем на пару шагов, чтобы при моих неверных действиях вовремя направить главное лицо церемонии в нужное русло. И я под воздействием самовнушения безропотно ему подчинялся.

Подчинялся-то я подчинялся, но когда барона рядом не было, моё ничего не соображающее тело могло сотворить какую-нибудь глупость. Вот, например, когда мы только что подъехали к парадному входу в Зимний дворец и я выбрался из «Паккарда», то почему-то не сразу направился к широко распахнутым дверям с застывшими рядом с ними часовыми в парадной гвардейской форме, а повернулся к стоящему в отдалении народу и начал быстро-быстро выписывать рукой кресты. А когда попытался выкрикнуть лозунг – «победа будет за нами», – вставший передо мной Кац не дал этого сделать и буквально выдавил меня со столь понравившегося мне места. А потом ему на помощь пришёл барон Штакельберг, и они вдвоём всё-таки убедили оловянного солдатика выполнять вложенную в него программу. Этот киборг настроен был весьма доброжелательно и несколько раз порывался пожать руки понравившимся особам, но барон Штакельберг не давал мне уподобиться американскому президенту. А мне почему-то в некоторые моменты так этого хотелось. Вообще-то это восторженное, ничего не понимающее состояние для прохождения всех положенных этапов этого мероприятия было благом.

Если бы не это состояние, я бы точно за этот день свихнулся.

Нормальному неподготовленному человеку невозможно было чётко выполнить все предложенные бароном Штакельбергом действия. Но я всё-таки выполнил намеченный бароном обряд помазания и венчания на царство Михаила Второго. У Исаакиевского собора в семнадцать десять после окончания службы я уселся в «Паккард» уже в новом качестве – легитимного императора России.

Глава 13

Легитимность не изменила моего состояния – как был оловянный солдатик с холодным сердцем и равнодушием к окружающей обстановке, так и оставался. Не трогали меня ни восторженное поведение толпы, ни выправка гвардейцев, ни звуки артиллерийских залпов. А ведь именно в мою честь раздавались эти залпы. Только один раз в моей душе прорезался какой-то живой росток. Это когда я вышел из собора, подошёл к толпе, сдерживаемой гвардейцами, и стал бросать в неё подсунутые бароном Штакельбергом серебряные полтинники. Народ тогда смял гвардейцев и начал собирать эти деньги, а ко мне подбежала какая-то экзальтированная дама, бросилась на шею и буквально присосалась к моим губам. Максим и Силин еле смогли её от меня оторвать. Вот этот жаркий поцелуй и начал разрушать плод моего аутотренинга. Конечно, не сразу ко мне возвратились ощущения живого человека. Но когда мы вернулись в Зимний дворец на торжественный приём в честь коронации и наконец, от меня отстал барон Штакельберг, я начал оттаивать ещё быстрее. Уже появился вкус к жизни. Я начал совершать осмысленные действия и даже начал изредка шутить.

А вершиной этой осмысленной деятельности явились две мои речи. Одна перед дипломатами, которые были приглашены на торжественный приём в Зимнем дворце, а вторая – перед наиболее важными представителями общественности, включая самых ярких депутатов Думы и редакторов крупнейших столичных газет. Перед иностранными дипломатами я подчеркнул преемственность власти и то, что война будет вестись Россией до победного конца. Впрочем, от нового императора, бывшего до этого генерал-лейтенантом, командиром корпуса, который блестяще провёл операцию по захвату важнейшего стратегического пункта – города Ковель, таких слов дипломаты ожидали. Но мой брат Николай Второй, с которым мы успели пообщаться ещё перед поездкой в Исаакиевский собор, посоветовал это заявить перед послами союзных государств. Оловянный солдатик, которым я тогда был, воспринял этот совет как руководство к действию. И при первой возможности выполнил это пожелание. Ведь ещё ночью я себе внушил, что если такие люди, как Кац, барон Штакельберг или Николай Второй во время церемонии скажут, что что-то требуется сделать, то этот совет на пользу дела и его требуется выполнить. Именно эти трое были кровно заинтересованы, чтобы церемония прошла гладко, без всяких срывов и проблем. Будучи даже в неадекватном состоянии, советы других людей я бы игнорировал. Совет выступить перед представителями общественного бомонда дал мне Кац.

Он почувствовал, что я прихожу в норму и наступила очень удобная ситуация, чтобы Михаил Второй объявил свой первый указ монарха. И, конечно, он касался отмены сухого закона. Мы с Кацем долго над ним думали и готовили текст, так что я заучил его наизусть. Наверное, поэтому смог произнести довольно заковыристый текст перед большим скоплением народа.

Как только я его озвучил, Кац махнул кому-то рукой, и в зал начали вносить подносы, заставленные бокалами с шампанским. К этому событию мой друг подготовился качественно, ведь кроме закупки спиртных напитков он организовал пропаганду шёпотом за отмену этого закона. И то, что царь своим первым указом должен дать право народу самому решать – пить или вести здоровый образ жизни. Мы с Кацем, были, конечно, за здоровый образ жизни, но из истории знали, что искусственным образом, через законы, заставить народ прекратить пить алкоголь невозможно. Эксцессы будут гарантированы – в России это крайнее озлобление народа, во многом благодаря которому большевики смогли прорваться к власти, и как умные люди отменили к чёртовой бабушке этот сухой закон, а в США это бутлегерство и усиление мафии, и в конце концов этот весьма легкомысленный закон был тоже отменён.

После обнародования первого указа Михаила Второго, Кац начал уламывать меня покинуть это сборище имперской элиты. Эффект от самовнушения и загона собственного я в глубину психики начал проходить, и личность Михася стала выползать наружу. И надо сказать, не лучшие мои черты. И в первую очередь начали играть гормоны. После отъезда из Петрограда на фронт у меня так и не было женщины. События так закрутились, что даже думать об этом было некогда, а тем более искать какую-нибудь пассию. Наверное, сейчас, когда психика и самоконтроль были ослаблены, гормоны стали диктовать стиль поведения. Я стал приглядываться к симпатичным женщинам и даже попытался начать фривольный разговор с одной из них. Но цербер Кац был настороже, тут же влез в разговор и всё мне испортил. А дама была весьма недурна и вроде бы игриво настроена. И как мне показалась, была бы не против оказаться в одной постели с новым императором. Как и присутствующие на приёме дамы, она была замужем, но её супруг (какой-то генерал) тут же исчез, как только я начал любезничать с этой «феминой». Муж-то растворился, а вместо него нарисовался Кац, который своим поведением нарушил мой элегантный план. И после этого пристал ко мне как банный лист со своими разговорами о долге.

Чтобы как-то обелить себя и объяснить свое, в общем-то, легкомысленное поведение, я с дури пожаловался своему другу на разболевшийся зуб, заявив:

– Что ты хочешь, Кац, – тут зуб разболелся, и я пытался беседой с симпатичной женщиной сбить боль. Сам же понимаешь, не имею я права на таком приёме ходить с перекошенной физиономией. Обязан всем улыбаться, хотя, если прямо сказать, готов разорвать половину присутствующих. Лучше уж прослыть ловеласом, чем злобным психопатом.

Зря я заикнулся о разболевшемся зубе. Кац был верен себе и тут же начал поучать меня, как нужно побороть зубную боль, не пытаясь заигрывать с присутствующими дамами. Которые разнесут сплетни о новом царе по всему Петрограду. Сначала Кац внимательно посмотрел на мою физиономию, а затем сказал:

– Лицо не распухло, а значит, действуем по моему методу. Сейчас идём в соседнее помещение – вон, видишь, дверь, из которой выходят официанты с подносами. Там есть лёд. Вот ты возьмёшь и разотрёшь кубик льда на тыльной стороне ладони в перепонке между большим и указательным пальцем. Зубная боль уменьшится наполовину: стимуляция нервов на этом участке руки блокирует болевые сигналы мозга.

Кац, конечно, был большим специалистом по мозгу и знал многие секреты его функционирования, но меня что-то не прельщала перспектива втирать лёд в свои пальцы. В этом зале дворца и так было не очень тепло, а тут лёд. К тому же никакие зубы у меня не болели, и я предложил другую альтернативу:

– К чёрту твой лед, уже пора идти в Николаевский зал, где будет банкет. Сухой закон отменен, и бокалы уже наверняка стоят на столах. На мой мозг коньяк действует лучше, чем твой лёд. Кстати, ты как главный финансист этого банкета должен знать, каким коньяком будут лечить больной зуб Михаила Второго.

– Каким, каким – самым лучшим из Бадаевских подвалов. Мы с тобой такой даже и не пробовали. Как мне доложил Бунин – ответственный за этот сабантуй, с Бадаевских складов привезли дюжину бутылок сорокалетнего «Мартеля» для самых почётных гостей. Вот и будем лечить твой зуб этим коньяком.

Кац на секунду примолк, обдумывая какую-то мысль, а потом выдал своё очередное откровение, связанное с человеческим организмом:

– Михась, на всякий случай будь осторожней с этим пойлом. Чёрт знает, что можно ожидать от этого коньяка. Всё-таки сорок лет – это не шуточки, и мы таких выдержанных напитков не пробовали. Конечно, за такой срок сивушные масла должны исчезнуть, но кто его знает, что за это время могло в этом «Мартеле» появиться. Так что если так получится, что ты перепил до головокружения, то положи руку на что-нибудь устойчивое. Часть внутреннего уха, которая отвечает за равновесие – купула, – плавает в жидкости, которая имеет ту же плотность, что и кровь. Алкоголь разбавляет кровь в купуле, она становится менее плотной и поднимается, «одурачивая» мозг. Тактильные ощущения руки дают ему другое впечатление, и мир встаёт на своё место. Причём ощущения именно от руки: впечатления от того, что ногами ты стоишь на твёрдой поверхности, недостаточно.

Наверное, Кац и дальше бы рассуждал о периферийных нервных окончаниях и как, воздействуя на них, можно обмануть мозг, но протиснувшись между Максимом и Силиным, к нам подошел барон Штакельберг. Он весьма почтительно, обращаясь ко мне, произнёс:

– Ваше величество, извините, что прерываю вашу беседу с господином Джонсоном, но уже всё готово, и в Николаевском зале вас с нетерпением ожидают.

Хотя у меня уже практически прошло самовнушение делать всё, что предлагает барон Штакельберг, но эти слова совпали и с моим желанием. Глядишь, на этом банкете ещё раз удастся переговорить с понравившейся мне дамой. По протоколу обер-церемониймейстера никаких танцев, в которых я должен был принять участие, не предвиделось. В связи с отсутствием императрицы этот пункт был исключён из программы праздника. А значит, не получится пригласить понравившуюся мне милашку на тур вальса, но, глядишь, всё-таки удастся хотя бы на минуту остаться с этой дамой наедине. А уж там я, как истинный фронтовик, не оплошаю и приглашу эту даму на собеседование в Гатчину – допустим, по поводу помощи бедным сиротам. А то, что у неё есть муж, это, может быть, и хорошо, тем более такой прохиндей. Вон как быстро свинтил, чтобы не мешать своей жене любезничать с новым императором. Гнилой генерал – наверняка думает сделать карьеру, закрыв глаза на шашни своей жены с императором. Противно, конечно, но сейчас практически все тыловые крысы такие. На всё готовы, лишь бы обеспечить себе любимому беззаботное существование. Честь и чувство долга отсутствуют, вот и профукала такая элита Россию. Не зря большевики их зачистили.

Вот о чём я задумался, когда барон предложил пройти в Николаевский зал. Не знаю, какая мысль владела в этот момент Кацем, но он первый отреагировал на слова обер-церемониймейстера, сказав:

– Уважаемый барон, государь неважно себя чувствует – разболелись старые раны, полученные на фронте. Нужно каким-то образом сократить оставшиеся мероприятия.

– Понимаю, господин Джонсон, что его величество только что с фронта и осилить такое грандиозное мероприятие по силам только настоящему помазаннику Божьему. Практически никаких обязательных элементов в обряде венчания на престол не осталось. Только встреча с послами дружественных держав. Они сейчас все в Николаевском зале.

Обращаясь уже ко мне, барон Штакельберг продолжил:

– Ваше величество, можете с послами долго не общаться. Несколько слов об общей борьбе с мировым злом и обещание воевать до полного искоренения раковой опухоли Европы. Так как вы отменили наиболее одиозные требования сухого закона и на столах в Николаевском зале стоит шампанское и коньяк, то вполне допустимо произнести тост за победу русского оружия в этой великой войне.

– Хорошо, барон, я вас понял. Постараюсь выдержать последний аккорд этой церемонии. Даже больше того, пожалуй, пообщаюсь с подданными в более неформальной обстановке. Всё-таки нужно будет устроить небольшой бал. У меня в корпусе офицеры ощущали праздник, только когда устраивались танцы. Во время таких импровизированных балов они ощущали себя настоящими кавалерами. И это несмотря на то, что дамы, как правило, были провинциалками в устаревших нарядах, но ощущение праздника после танцевальных па возникало. Вот и сейчас нужно оставить у присутствующих ощущение праздника, а не то, что им в силу своего положения пришлось участвовать в скучном мероприятии. Понятна мысль, барон?

– Да, ваше величество! В концертном зале вполне можно провести такое мероприятие. Сцена, на которой будут располагаться музыканты, там есть. Сам зал большой и уже освобождён от стульев. Вы сами это видели. Именно в концертном зале к вашей процессии, сформированной в Малахитовом зале, начали пристраиваться остальные участники церемониального шествия.

– Помню, помню, – именно там нас начала сопровождать музыка.

– Да, ваше величество. Музыканты всё ещё находятся на сцене – они будут играть во время праздничного ужина. Концертный зал расположен недалеко от Николаевского, и при открытых дверях музыка будет хорошо слышна вашему величеству и гостям.

– Вот и славно. Музыка будет способствовать хорошему настроению гостей. Может быть, и я после своей речи покружу в вальсе какую-нибудь даму. Пусть народ радуется приходу нового царя, а не занимается бесконечными разговорами о надвигающихся трудностях. Барон, я не знаю, как буду себя чувствовать после танца – вполне вероятно, что организм, утомлённый предыдущими мероприятиями, потребует отдыха. Если это случится, то пойду, полежу немного в кабинете рядом с Малахитовым залом. Это то помещение, где меня утром, перед началом мероприятия, пудрили и причёсывали. Там стоит большой диван, вот на нём и отдохну. Думаю, пару часиков полежу и восстановлю свои силы. Так что, барон, ужин не сворачивайте – пусть гости веселятся дальше, если даже виновник торжества временно отсутствует. Не мне вас учить, как это объяснить. Развлекать гостей в своё отсутствие поручаю господину Джонсону и вам, барон.

Я строго взглянул на барона Штакельберга, а повернувшись к своему другу, улыбнулся ему и подмигнул. В этот момент душа у меня пела. Всё-таки я придумал, как обмануть обстоятельства и организовать себе романтическое свидание с Нинель. Да, именно так звали симпатичную даму, с которой я успел сегодня полюбезничать. Когда она представилась – Нинель Шахова, и назвала свой титул – графиня, я еле удержался от улыбки, мне вспомнилось, что мы вытворяли в спальне с моей женой – графиней Брасовой. Вот бы с этой графиней так покувыркаться. Тогда мой игривый настрой нарушил Кац, но мысль об этой женщине никуда не пропала. А сейчас в процессе разговора я придумал целую многоходовую комбинацию, чтобы всё-таки взять штурмом эту графиню. Продумал, как нейтрализовать Каца. Место, где мой замысел может осуществиться, и тактику, по которой буду действовать. Решил косить под старого солдата, который не знает слов любви, а когда окажусь с графиней наедине, буду действовать, как поручик Ржевский в анекдотах двадцать первого века. Главное, напор и решительность, тогда крепость падёт, ну и, конечно, коньячка побольше. Пока мы шли с бароном и Кацем в Николаевский зал, я продумал и этот вопрос. Решил задействовать в этом деле Первухина. А то что он ходит как привязанный позади меня. Пусть займётся привычным делом – подготовкой поляны для отдыха своего командира. Так как я не привык тянуть с намеченным делом, то, приостановившись, подозвал к себе Первухина и дал ему все нужные поручения. А именно – подготовить в комнате, где меня причесывали, все для секретного разговора с одним из гостей. Дал я инструкцию и своим адъютантам. Их задача была, находясь в Малахитовом зале, никого не допускать в кабинет, где мной будет заниматься доктор. Это женщина – специалист по релаксации. Она будет заниматься принятой в Англии процедурой иглоукалывания. Максим, а тем более Силин впервые услышали слова релаксация и иглоукалывание. Но они поняли слово докторша и то, что пока императора будут лечить, никого не допускать в комнату, где Михаил Второй принимает оздоровительную процедуру. Про себя я усмехнулся над такой интерпретацией естественного желания давно не встречавшегося с женщинами мужика. А ещё подивился своей изобретательности в этом вопросе. Можно сказать, продумываю вопрос удовлетворения своего сексуального желания, как какую-нибудь важную стратегическую операцию.

Этот вопрос отошёл на второй план, когда мы всё-таки дошли до Николаевского зала, и мне пришлось играть роль только что получившего скипетр монарха. Действовать по разработанному бароном Штакельбергом сценарию – произносить речи, обещать биться с супостатом до полной победы и наконец-то принести на Российскую землю спокойствие и процветание. Одним словом, стандартный набор фраз, правда, в моём исполнении они приобрели неожиданный оттенок. А всё почему? Да голова была забита мыслью об охмурении понравившейся мне дамы. О том, как я буду к ней подкатывать, говоря, что я старый солдат, не знающий слов любви. Я так внушил себе эту роль, что невольно вошёл в образ Джигарханяна в кинокомедии «Здравствуйте, я ваша тётя». Но образ тупого солдафона, ставшего царём великой Российской империи, был по душе собравшимся гостям. Особенно французскому послу, да и американскому, в общем-то, тоже. Это чувствовалось по одобрительным улыбкам и усилению гомона среди дипломатов после каждого моего угрожающего высказывания в адрес стран оси. Как я её назвал – ось зла. Меня, в общем-то, устраивало, что союзники в очередной раз убеждались, что в России монархом стал не очень умный человек. Вояка с ограниченным кругозором. Царь, готовый класть своих подданных штабелями, лишь бы удовлетворить свои амбиции великого стратега и освободителя славян. А этому был посвящен значительный кусок моего довольно косноязычного выступления. И закончилась эта речь стандартной фразой, вызвавшей большое удовлетворение присутствующих – война до победного конца. Реакция дипломатических работников из посольств союзников была понятна, а вот почему остальная публика так радовалась, меня удивило. Ведь многие из присутствующих господ знали реальное положение дел, как на фронте, так и в тылу. Понимали, что если война затянется, то это чревато большими неприятностями.

А ещё меня удивила реакция англичан. На фоне всеобщего ликования на физиономии британского посла сэра Бьюкенена застыло какое-то кислое выражение, у другого работника посольства выражение лица напоминало каменную маску, без всяких эмоций. Представителей Британского посольства на этом приёме присутствовало только два человека, и оба они отнеслись как-то без энтузиазма к моей речи с обещанием того, что Россия будет верна своим союзническим обязательствам. Это было весьма странно, особенно если вспомнить моё общение с сэром Бьюкененом в ту пору, когда я был ещё великим князем. Тогда он был очень заинтересован, чтобы Россия оставалась участником Антанты, и под это дело мне удалось добиться обещания британского посла выделить кое-какие деньги на поставку нового вооружения Российской армии. Сумма была, конечно, смешная и больше напоминала взятку великому князю, но всё-таки она показывала заинтересованность Великобритании в союзнике. А вот сейчас, если ориентироваться на выражение лиц англичан, этого утверждать было нельзя. Конечно, я не физиономист, и, может быть, у чопорных британцев так принято, но эта реакция меня заинтересовала.

Своим наблюдением я поделился с Кацем, стул которого располагался по правую руку от моего, так сказать, тронного места. Всё-таки сущность моего друга вселилась в тело природного англосакса, а значит, привычки у него должны остаться такие же, как у настоящего англичанина. И он сможет оценить реакцию своих соплеменников. Хорошо, свой вопрос я задал Кацу, когда свои обязательные речи монарха уже завершил и теперь должен был выслушивать хвалебные оды подданных. Если бы обратился к своему другу сразу после первого выступления, когда провозгласил «войну до победного конца», то вряд ли после этого смог бы вести себя как рассудительный монарх, слишком меня шокировал ответ Каца. Да что там шокировал, он заставил забыть о намерении остаться наедине с Нинель Шаховой в отдельном кабинете. Какие, к чёрту, любовные шашни, когда вся разработанная конструкция обеспечения безопасности императора может быть совершенно неэффективна. Вся система организации безопасности, как моей, так и всего нашего с Кацем проекта, была заточена на отражение враждебных действий германской агентуры. Концепция обеспечения продвижения наших планов была проста – главной стороной, заинтересованной в том, чтобы в России начался бардак, были страны оси. На фронте вражеским армиям не удалось разгромить российскую, вот противник и начал активную работу по разрушению империи изнутри. И главную (координирующую) роль тут играла Германия. Много фактов говорило об этом, и полученные в этой реальности, и те, которые мы с Кацем знали и в прошлой жизни. По этой проблематике мы с моим другом много работали, а я так вообще больше всего усилий тратил на противоборство с германской угрозой и считал, что если удастся прижать немецкую агентуру, то Россия вполне может избежать революций и гражданской войны. Так вот слова Каца поколебали мою уверенность в правильности нашей концепции. А мой друг просто передал мне свои наблюдения. Кац, отвечая на моё наблюдение, заявил:

– Да англичане всё ещё не могут прийти в себя от того, что Михаил Второй жив и здоров. Наверняка британцам было известно о ночном нападении на дворец императора.

– Кац, да ты хоть понимаешь, что говоришь? Великобритания ведь наш союзник и должна быть заинтересована, чтобы Россия продолжала войну. А всем посольствам уже давно известно, что Михаил Второй не бегает от войны и никогда не подведёт союзников. Так что англичанам невыгодно устранять Михаила.

– Я с тобой согласен, что Великобритании это невыгодно, но факт, как говорится, налицо. Единственные, кого я заметил из встречающих нового царя, кто был удивлён появлением Михаила Второго, были англичане. Из этого следует, что в посольстве знали о действиях по устранению Михаила Второго. Вполне возможно, что не сами англичане организовали нападение на Михаила, но, несомненно, агентура англичан была в курсе этого. Не будь наивным в своей уверенности, что если Британия – союзница России в этой войне, то она будет во всём поддерживать нашу страну. Это же англосаксы, а значит, просчитывают ситуацию на много ходов вперёд. Верхушка Британской империи уже понимает, что Германия держится из последних сил. Франция истощена и уже вряд ли сможет подняться и быть Англии достойным конкурентом, остаётся извести Россию, и Великобритания после мясорубки Мировой войны опять будет в белом смокинге. Джентльмены уверены, что теперь они сами способны справиться с германской военной машиной. Так почему бы не понаблюдать, как разваливается Российская империя, в общем-то, конкурент Великобритании на господство в Азии.

– Хм!.. Если Британия готовит себе почву для послевоенного господства в мире, тогда непонятно, зачем она своими заказами усиливает США и уговаривает их вступить в войну. Ясно же, что после вступления США в войну на стороне Антанты и поражения стран оси Америка настолько усилится, что захочет свою долю мирового пирога. Так что как-то не вяжется твоя мысль по коварным замыслам Великобритании с реальным развитием событий. Великобритания, продолжая усиливать США, тем самым создаёт более опасного конкурента, чем её союзники по Антанте.

– Так-то оно так, но перефразируя народную мудрость «ворон ворону глаз не выклюет», можно сказать – англосакс англосаксу вреда не нанесёт. Британская элита считает, что со своей бывшей колонией они всегда договорятся. К тому же они думают, что Штаты после войны останутся верными своему курсу изоляционизма. Будут заниматься только Америкой и дадут возможность Великобритании спокойно потрошить остальной мир.

– Да, Кац, вот мы с тобой попали! С любой стороны можно ждать удара в спину. Англичанка опять гадит! Эх, послать бы этих подлых англосаксов куда подальше, так нельзя – политика, мать её! Остаётся обтекать. Ладно, парень, будем думать, что делать дальше, но по-любому нужно выяснить – кто был организатором этой серии нападений на Михаила. Германская агентура или английская? Скорее всего, куратором операций по устранению Михаила Второго был германский Генштаб, а у МИ-6 в нём имеется агентура, и поэтому им стало известно о готовящемся теракте против русского императора. Англичан дестабилизация в России, в общем-то, устраивала, вот они и не предупредили об этом российские власти. Примем это как рабочую гипотезу, но нам обязательно нужно её прояснить. И чем раньше, тем лучше.

– Как ты её прояснишь? В голову английского посла, что ли, залезешь?

– Нет, сэра Бьюкенена трогать нельзя. А вот второго здесь присутствующего англичанина нужно допросить. Официально тебе, конечно, этого никто не разрешит, но коль британцы замечены в таком двурушничестве, то будем поступать соответственно. Задействуем наше ЧК. Поручишь завтра же Берзиньшу провести операцию по захвату этого англичанина. Фамилию и занимаемую им должность в посольстве узнаешь у барона Штакельберга. У него имеется список с именами и титулами всех приглашённых гостей. Ты рассказывал, что наше ЧК тайные задержания уже проводило, но здесь случай особый – всё-таки нужно будет похитить дипломата, тем более дружественной страны. Лично проведёшь инструктаж Берзиньша. И пускай в подвале Смольного подготовят тайную камеру для содержания этого англичанина. И в подвале же оборудуют комнату для допросов. Конвоировать его наверх для допросов нельзя, нужно постараться, чтобы никто не видел этого задержанного. А утечку информации о том, что задержан английский дипломат, нужно вообще исключить. Знать об этом будут только Берзиньш, непосредственные исполнители да мы с тобой.

– Хм, ну операцию-то наши чекисты проведут тихо, в этом я не сомневаюсь, но кто будет проводить допрос англичанина? Сам знаешь, я на это неспособен, Берзиньш тоже не потянет, так что придётся к этому делу привлечь опытного и надёжного человека. Кроме генерала Попова я другого человека предложить не могу. Так что придётся допустить в круг людей, просвещённых об этой операции, Николая Павловича.

– Да у деда скоро голова кругом пойдёт от допросов офицеров Кексгольмского полка, а ты на него хочешь ещё эту проблему навесить. Сами справимся. Когда англичанина привезут в Смольный, первый допрос пускай проведёт Берзиньш. Список интересующих нас вопросов ты ему подготовишь. Если же англичанин окажется тертым калачом и ничего существенного не сообщит, то, пожалуй, я допрошу его сам. На фронте и не таких умников раскалывал. Захвачу с собой Угрюмова и устрою этому привыкшему к дипломатическому обхождению джентльмену настоящий фронтовой допрос. Гарантирую, что если в допросе будет участвовать Угрюмов, то англичанин расскажет всё, что знает, и даже какого цвета трусы у его жены. А Николай Павлович пускай занимается более важными делами. Раскручивает вопрос с внутренней вооружённой оппозицией. И решает проблему с утилизацией самых непримиримых и опасных противников режима. А с внешними угрозами будем справляться сами.

У меня было много ещё что сказать по теме тайной операции своему другу, но подошёл барон Штакельберг, и нашу столь важную для дальнейших планов беседу пришлось прекратить. Обер-церемониймейстер двора доложил, что официальная часть приёма закончилась и можно приступать к развлекательной части – к балу. До беседы с Кацем я только об этом и думал, но разговор с моим другом убил во мне весь романтический настрой. Вся двусмысленность и гнусность политики Великобритании сделали то, в чём пытался раньше убедить меня Кац – чтобы я прекратил флиртовать и стал серьёзным монархом. Я стал серьёзным, и мне теперь совершенно не хотелось раскручивать любовную спираль. А желал я оказаться в своём кабинете, где можно будет вдумчиво и неторопливо обсудить с Кацем, что теперь нам делать. Какие меры нужно предпринять в сложившейся ситуации. Вот я и заявил барону Штакельбергу:

– Барон, если обязательная часть завершена, то, пожалуй, я покину это мероприятие. Понимаешь ли, старые раны напомнили о себе. Не хочется портить праздник подданным своим кислым выражением лица. В наше время столь мало поводов повеселиться, что будет правильным уехать в Гатчину, оставив людей праздновать свершившуюся коронацию Михаила Второго. Так что, барон, объявляйте, что в связи с неотложными делами Михаил Второй должен покинуть Зимний дворец. Но праздник в связи с коронацией императора продолжается. Чтобы народ не начал расходиться после того, как я покину Зимний дворец, объявите, что император жалует самой искусной танцевальной паре тысячу рублей, кто займёт второе место – пятьсот рублей, ну а третьи получат сто рублей ассигнациями. Деньги вам выдаст господин Джонсон. Да, и ещё арбитрами в этом соревновании выступите вы, балерина Кшесинская, я её видел рядом с Николаем Вторым, и, пожалуй, князь Львов, принципиальности которого все доверяют.

Закончив эту тираду я, обращаясь уже к Кацу, распорядился:

– Господин Джонсон, выдайте барону деньги, а потом выходите к автомобилю. Нам в Гатчине предстоит долгая работа с бумагами, и чем раньше начнём, тем больше удастся поспать. Поэтому не копайтесь. Барон, объявляйте, что его величество Михаил Второй покидает приём. Ну, не мне вас учить, как подать это решение публике. Вот не знаю, про конкурс на лучшую танцующую пару лучше мне объявить, или вы об этом сами скажете?

– Ваше величество, я понимаю, как тяжело вам дался этот день. Можете не волноваться, я всё сделаю. Теперь никаких трудностей с завершением мероприятия не вижу. Можете спокойно ехать в Гатчину. Ваша матушка, Александра Федоровна и Николай Второй, я вижу, тоже утомились, так что если вы покинете этот приём, то и им доставите большое облегчение. Они могут спокойно отправляться в Царское Село, оставив дочерей музицировать и танцевать. Прощаться ни с кем не нужно, теперь вы император и можете пренебречь любыми условностями. Брат и матушка воспримут это как должное.

После этих слов, принёсших мне немалое облегчение (ну не знал я, как прощаться с Николаем Вторым, великими князьями и прочим бомондом Российской империи), барон Штакельберг хорошо поставленным голосом начал свою обер-церемониймейстерскую речь. Хорошо, он отошёл и не заглушил моё напутствие Кацу. А я ему сказал:

– Слушай, когда будешь брать деньги у Первухина (а именно он сегодня был нашим кошельком), передай Диме, чтобы монеты держал под рукой, а не рылся в своей планшетке, отыскивая серебряные полтинники. Когда выйду на Дворцовую площадь, нужно будет согласно протоколу опять одаривать собравшихся там подданных серебром. Будем с ним поступать так же, как и у Исаакиевского собора – бросать серебряные полтинники в толпу. Что хмуришься – денег жалко? Ничего, брат, не попишешь – традиция есть традиция. Тем более затраты на коронацию Михаила Второго предусмотрены в твоём гроссбухе. Я ни на копейку из составленной сметы не вылез.

Больше ничего сказать Кацу я не успел. Барон Штакельберг закончил свою речь, а значит, можно было покинуть этот приём. Хотя барон говорил, что прощаться с присутствующими не обязательно, но воспитание двадцать первого века не позволяло этого сделать, и я закатил почти пятиминутную речь. Где опять упомянул о войне до победного конца. Пока я говорил, Кац успел добраться до нашего «кошелька», пообщаться с Первухиным, взять у него деньги и вручить их барону Штакельбергу. Так что на Дворцовую площадь Кац вышел по правую руку от меня, и под восторженные крики толпы мы вместе разбрасывали серебряные полтинники. Первухин только подавал эти боеприпасы. В конце концов серебро закончилось. Но я на этом не успокоился и, так как сам завёлся от этого буйства толпы, начал толкать речь, как будто был оратор. Бригада обученных мной техников, привезённых из Луцка, переустановила громкоговорители с вокзальной на Дворцовую площадь, поэтому ораторское искусство не играло никакой роли. Громкость и лозунги завели толпу не хуже, чем если бы перед ними выступал Цицерон. Так что выход к народу нового императора удался на все сто процентов. Шпалеры оцепления еле устояли под напором восторженной толпы, когда я объявил, что своим указом отменяю сухой закон. Цепь охраны смогла сдержать толпу не потому, что она была мощная и многочисленная. А потому, что люди, работающие на КНП, услышав команду из громкоговорителей, что сухой закон отменён, распахнули пологи палаток и двери павильонов, раскиданных по всей Дворцовой площади, и начали бесплатно наливать пиво или сухое бочковое крымское вино любому желающему, лишь бы тот не был подростком или бродягой. Эта информация мгновенно распространилась, напор на солдат сводного полка Особой армии прекратился. И я, наконец, смог спокойно забраться в «Паккард».

Глава 14

В салоне автомобиля я мечтал забыться от всех событий этого сумасшедшего дня, ведь наконец-то оказался один, отделённый от водителя и Каца, севшего согласно регламенту на переднее пассажирское сиденье. Но это спокойствие и удовлетворение сделанным делом продолжалось всего несколько секунд, ровно до того момента, когда автомобиль тронулся с места. С началом движения «Паккарда» меня начала охватывать эйфория. И она увеличивалась, так же как скорость автомобиля. Если бы в «Паккарде» имелся люк на крыше, то я бы точно высунулся оттуда и, размахивая руками, орал бы прохожим: «Гип-гип, ура, да здравствует новый император России Михаил Второй!» Только я начал немного успокаиваться, как получил новую подпитку для своей эйфории – начались орудийные залпы в честь коронации Михаила Второго. Я, конечно, знал, что начнут стрелять пушки, а когда совсем стемнеет, будет большой фейерверк. И знал, в какую сумму эта пальба выльется, как для бюджета, так и для нашей с Кацем чёрной кассы. Но когда мы с Кацем обговаривали вопросы оптимизации затрат на празднование коронации Михаила, я был попаданец-жлоб, а сейчас был император всея Руси. Во как! И какие-то жалкие деньги меркли перед таким величием. Весь этот бред выветрился с последней увиденной мной вспышкой салюта, а потом начался откат. Охватила тоска и, как часто бывало в этой реальности, одиночество. Во всём этом мире только Кац мог меня понять. Только ощущая плечо друга можно было противостоять этой вселенской тоске. Я подумал: к чёрту все условности и церемониальные тонкости. Я царь или хрен собачий? Если помазанник Божий, то тогда имею право сидеть с кем хочу и говорить о чём угодно. Эта мысль охватила всё моё существо. И, уже ни о чём не думая, я распахнул окошко в водительский салон и скомандовал Григорию:

– Останови автомобиль!

А затем, обращаясь к развалившемуся на пассажирском месте Кацу, сказал:

– Господин Джонсон, давай пересаживайся ко мне, есть разговор.

Наша остановка внесла большую сумятицу в сопровождавший императорский кортеж конвой. Он был весьма не однородный, поэтому каждая группа всадников вела себя специфически. Если вышколенные лейб-гусары, сохраняя строй, остановились вскоре после того, как встали автомобили кортежа, то джигиты с гиканьем начали выписывать восьмёрки от дома к дому на широкой Петроградской улице. Ну а конные ординарцы, переодетые казаками, ускакали вперёд, там встали и зачем-то спешились. Одним словом, бардак, никакой выучки и единого командования. И именно так я подумал, наблюдая в автомобильное окно за начавшейся суетой. Всё смешалось – кони, городовые, зеваки, вышедшие понаблюдать за проездом императорского кортежа. Я себя начал ругать за такой необдуманный поступок. А когда появился Кац, то я уже начал ругаться вслух, но материл уже не себя, а ответственных за дисциплину в конвое. Только я собрался выбраться наружу, чтобы самолично навести порядок (привычки сержанта, а потом генерал-лейтенанта глубоко сидели в моей сущности), как раздалась пулемётная очередь. Стреляли с первого этажа дома саженях в трёхстах от места, где остановился «Паккард». Как раз там, где спешились псевдоказаки. За этим пулемётом начал работать ещё один. Кроме пулемётных очередей стали раздаваться частые винтовочные выстрелы. А затем я увидел, как от тротуара к впереди стоящему «Роллс-ройсу» бросился молодой человек с поднятым над головой пакетом. Казалось, мгновение, и он добежит до автомобиля, но тут возник нёсшийся галопом джигит, полоснул шашкой по поднятой руке с пакетом, и через мгновение раздался взрыв. Всадник и лошадь уцелели, а вот от молодого человека осталась только бесформенная окровавленная куча. Когда джигит подрубил ему руку, в которой тот держал бомбу, террорист упал прямо на неё, и произошёл взрыв. Всё происходило настолько стремительно, что глаза не успевали уследить за всеми перипетиями боя. Только отдельные эпизоды этого подлого нападения успевал фиксировать мозг. Он зафиксировал, как валятся, казалось бы, непобедимые воины – лейб-гусары. Можно сказать, как кегли в боулинге. Все ряженные в камер-казаков конные ординарцы своими парадными мундирами счищали грязный ноябрьский снег с дороги. И это делали те, кому повезло не быть убитым в результате кинжального пулемётного огня. Как ни странно, таких счастливцев было человек шесть. Они пристроились за тушами убитых лошадей и вели довольно интенсивный огонь по пулемётным точкам. Несомненно, этим они делали благое дело – не давали пулемётам возможность сосредоточить огонь по представительским императорским автомобилям. С трёхсот саженей всё-таки можно пробить тонкую стальную обшивку «Паккарда». Вот у «Роллс-ройса», остановившегося саженей на двадцать перед «Паккардом», распахнутая дверь была пробита. Солнце садилось по ходу движения кортежа, и через эту пулевую пробоину пробивался лучик света. Слава богу, из ехавших в «Роллс-ройсе» ребят никто не пострадал. Мои адъютанты и Первухин выскочили из автомобиля, а теперь, укрывшись за «Роллс-ройсом», вели огонь в сторону стреляющих пулемётов. Конечно, огонь из револьверов и маузера Первухина был неэффективен на таком расстоянии, но грохоту было много. Я про себя выругался – ребята из хлопушек стреляют, а самое наше действенное оружие, бронеавтомобили и пулемёты, на них не задействовано. Только я об этом подумал, как мимо нас пронёсся «Форд» спецгруппы, по моему приказу он замыкал кортеж. Миновав «Роллс-ройс», он начал долбить из пулемёта. Пока я наблюдал за «Фордом», практически у дома, откуда вёлся пулемётный огонь, появился бронеавтомобиль Никонова.

Он был головным в нашей конно-механизированной колонне и прибыл несколько позже к месту боестолкновения, чем я рассчитывал. Но зато потом бойцы Никонова показали, на что они способны.

«Форд» спецгруппы, открыв стрельбу по позициям террористов, вызвал истеричный огонь пулемётов противника на себя. Даже сквозь закрытые двери «Паккарда» был слышен звук рикошета пулемётных пуль о броню «Форда». Временами этот звук даже заглушал треск ружей-пулемётов и очереди «максима». Искрящийся от рикошета пуль, «Форд» представлял собой эффектное зрелище, приковывающее всё внимание на себя. Может быть, поэтому я не заметил, как к дому, откуда вёлся пулемётный огонь, подкатил бронеавтомобиль Никонова и высадил десантную группу. Но зато услышал результаты её действий – череду гранатных взрывов, после чего вражеский пулемётный огонь прекратился. Раздавались только одиночные винтовочные выстрелы. По-видимому, происходила зачистка дома, где засели террористы. А когда к этому дому подъехал «Форд» и высадил остальных бойцов штурмового отряда спецгруппы, изредка начал раздаваться треск ружей-пулемётов. Я посмотрел на свои часы-луковицу – всего активная часть боя продолжалась семь минут. За это время царская охрана понесла колоссальные потери. Снежный покров покрылся бурыми пятнами от пролитой крови людей и лошадей. Хорошо, солнце уже почти село, и следы боя уже не так шокировали.

О потерях, которые понёс мой праздничный кортеж, я узнал от подошедшего Максима. Они с Силиным разделились – поручик направился к спецгруппе, а Максим занялся печальной бухгалтерией. Наибольшее количество убитых и раненых понесли лейб-гусары. До боли было жалко этих красавцев-кавалеристов. Но злодейка судьба не смотрит на представительный вид и умение сопровождать важных персон, в бою она на стороне опытных и сообразительных. И за примером далеко ходить не нужно. Это, конечно, джигиты-ингуши. Среди них был всего один раненый. Правда, под пули террористов попало довольно много лошадей. Но сами горцы умудрялись каким-то образом не пострадать, когда лошадь падала. Вот что значит фронтовой опыт и умение правильно себя вести, когда находишься под огнём противника. В силу своего привилегированного положения лейб-гусары не были обстреляны и, когда попали под пулемётный огонь, долго соображали, как себя вести. Ведь команды спешиться и прятаться от пуль за лошадей не было. Вот девятнадцать лейб-гусаров поплатились за это своими жизнями, и ещё неизвестно, смогут ли вернуться к нормальной жизни двадцать один раненый гвардеец. Одним словом, больше половины лейб-гусаров были выведены из строя. В отличие от конных ординарцев, которые в силу обстоятельств оказались ближе всех к пулемётным позициям террористов, и, несмотря на это, большинство из них смогло остаться в строю и вести огонь по противнику. Из двенадцати конных ординарцев в живых осталось девять человек. Пускай трое из них ранены, но остаться в живых под кинжальным пулемётным огнём – это нечто. И говорит об умении мгновенно соображать и правильно действовать в экстремальных условиях, когда права на ошибку нет. Ребята, несомненно, проявили лучшие качества воина, и те из них, которые не особо пострадали, вполне достойны быть зачислены в спецгруппу.

Вот что я подумал, когда выслушал Максима о потерях среди сопровождавших нас кавалеристов. Хотя информация была весьма печальная, но меня охватила внутренняя радость. А радовался я тому маразму, который меня охватил перед остановкой автомобиля. Если бы не состояние одиночества после всплеска эйфории от того, что Михаил стал всеми признанным императором, то тогда я не решил бы пересадить Каца к себе. И тогда порядок движения кортежа сохранился бы, и целью кинжального огня пулемётов стали бы «Роллс-ройс» и «Паккард». Тогда, вполне вероятно, лейб-гусары остались бы живы, а вот мы с Кацем – вряд ли. Если бы не убило первой очередью, то добили бы следующими. К тому же, чтобы устранить нового императора наверняка, организаторы покушения предусмотрели смертника бомбиста. Ведь сначала он сидел на лавочке рядом с тем местом, где и должны были быть обстреляны царские представительские автомобили. И вполне вероятно, бомбист был не один. Мне сразу же пришла мысль, что расследование нападения нужно начинать с этой идеи. Во-первых, нужно задержать всех людей, находящихся вблизи дома, откуда стреляли пулемёты. Никто из зевак пока не покинул территорию. От дома, где были пулемётные позиции террористов и по которому вёлся ответный огонь с нашей стороны, народ, конечно, разбежался, но они все были остановлены ингушами. Ибо до них ещё в Луцке был доведён приказ – если во время сопровождения какого-нибудь должностного лица на него будет совершено нападение, то, невзирая на звания, должности, пол и возраст, задерживать всех свидетелей этого преступления до опроса их следователями. Уже тогда я предполагал, что такие нападения возможны, и понимал, что раскрутить их возможно только по свежим следам. Вот сейчас и представлялся шанс найти бомбиста и попытаться выжать из него, кто направил его на это преступление. Конечно, возможно, что бомбист был один, или второй был убит огнём с нашей стороны, но проверить это обязательно нужно. Наверняка зеваки запомнили вполне прилично одетых господ с бумажными пакетами в руке. Если такой был один, то что же – значит, эта ниточка к заказчику нападения на Михаила оборвалась. Будем работать по другим вариантам. Например, по хозяину помещения, где были установлены пулемёты. Наверняка он не в теме, но всё равно может знать, кто направил к нему таких арендаторов.

Эти мысли возникли у меня в ответ на доклад Максима о потерях, которые понёс конвой императорского кортежа. В первый день царствования Михаила Второго, и уже такое серьёзное нападение. Кто бы ни стоял за этой акцией, по престижу императора в глазах его подданных был нанесён удар. А как же? Все газеты империи писали о том, как все подданные любят и уважают Михаила, а тут через несколько часов после принятия им скипетра происходит нападение на кортеж нового императора. И это не просто выходка какого-нибудь маньяка, а тщательно спланированная воинская операция с многочисленными жертвами. Нужно любым путём купировать такие угрозы императору. И дело даже не в собственной безопасности, что, конечно, немаловажно, но и в том, что подобного рода широкомасштабные нападения подрывают веру в устойчивости власти Михаила Второго. И не только у подданных, но и у союзников. И, несомненно, череда покушений на Михаила Второго даёт надежду элите противостоящих нам стран вывести из войны Россию. Мысль о том, что нужно как можно быстрее раскручивать это нападение, а я даже не знаю, как за это взяться, привела меня в совсем дурное расположение духа. И чтобы хоть за что-то зацепиться, я не нашёл ничего лучшего, как приказать Максиму:

– Ладно, капитан, с нашими потерями всё ясно. Теперь твоя задача – организовать эвакуацию раненых в госпитали и оперативно, до прибытия сюда жандармов, опросить свидетелей нападения. Подробно опросить их до прибытия специалистов из охранного отделения времени, естественно, не хватит. Тем более с оформлением протоколов. Пусть этим занимаются жандармы. Твоя задача другая – нужно выяснить, не видел ли кто из свидетелей человека с бумажным пакетом в руках. И ещё, распорядись, чтобы джигиты внимательно осмотрели округу в поисках такого пакета. Если найдут, то ни в коем случае его не трогали – там бомба.

– Так бомбист же подорвался, когда бросился к «Роллс-ройсу»!

– А кто тебе сказал, что бомбист был один? По всему видно, что террористы подошли к делу основательно. И наверняка, когда планировали нападение на императорский кортеж, знали, что в нём два представительских автомобиля и в любом из них может передвигаться император. И чтобы цель нападения была выполнена наверняка, бомбы нужно было бросить в каждый из этих автомобилей. Пулемёты были использованы, чтобы остановить кортеж и внести сумятицу в ряды сопровождающей автомобили охраны. Во время неизбежной паники среди зевак, растерянности охраны и всеобщего бардака одиночке террористу легче подобраться к своей цели и бросить бомбу. Так что второй пакет с бомбой где-то лежит. Когда началась стрельба, а императорские автомобили остановились, не доехав до запланированной точки, план террористов был нарушен. Один из бомбистов, у которого нервы были крепче, бросился выполнять свою задачу. А второй, испугавшись, избавился от бомбы, выбросив пакет. Конечно, может быть, бомбист и не испугался, а банально был убит или ранен огнём с нашей стороны. Ведь в первые минуты после нападения с нашей стороны открылась бешеная бессистемная пальба. Я сам видел, как Первухин, не целясь, стрелял из своего маузера в направлении, откуда слышались пулемётные очереди. Он три раза перезаряжал свой маузер и за время стрельбы ни разу не прицелился. Так что давай, Макс, займись поиском этого бумажного пакета. Если рядом с ним нет убитого бомбиста, то тогда постарайся через опрос зевак его найти. Он наверняка смешался с ними, но народ сейчас наблюдательный, и кто-нибудь запомнил, что человек сейчас без пакета, который раньше был при нём.

По лицу Максима было видно, что мой адъютант начал понимать важность задачи. А я знал парня, теперь он всех на уши поставит, чтобы найти этот пакет. Посчитав, что больше Максиму объяснять ничего не нужно, я отпустил своего адъютанта выполнять, можно сказать, боевую задачу.

После того как Максим ушёл, мы с Кацем начали обсуждать произошедшее нападение и какие действия в связи с этим нужно предпринять. Поняв по разговору с Максимом, что я намерен сам ввязаться в это расследование, Кац начал убеждать меня предоставить это дело профессионалам. Мы оба были на взводе, и обычный, в общем-то, разговор превратился в череду выкриков. Мой друг за время этого горячего диалога несколько раз повторил:

– Михась, не вздумай лично влезать в это расследование. Помни, что ты теперь царь и должен только давать указания и требовать отчёта о проделанной работе.

В ответ на каждый такой призыв я твердил одно:

– Ты тупица, Кац, теоретик, а не практик. Не понимаешь простейшую вещь – если повезёт и получим информированного «языка», то по горячим следам его гораздо проще раскрутить. Если отдать его профессионалам, то пройдёт перед допросом столько времени, что задержанный придет в себя и начнёт вертеть хвостом, или вообще будет молчать. Наверняка участвующие в нападении на императора бойцы – это подготовленные к допросам люди или вообще фанаты-революционеры, и заставить их давать показания можно только в момент душевного срыва. А провал операции – это и есть удар по психике любого фанатика, да и подготовленного человека тоже. Цель жизни и месяцы подготовки летят в тартарары. И представляешь, какой шок будет у террориста, когда допрашивать его будет тот, которого он хотел убить.

Кац на секунду задумался, тогда я уже раз в третий выдвинул этот аргумент. До моего друга, по-видимому, всё-таки начали доходить мои слова, и он уже менее экспрессивно сказал:

– Может быть, ты и прав, что пойманных террористов нужно допросить немедленно, пока тела их жертв ещё не остыли. Но обещай, как только появятся жандармы, ты сворачиваешь допрос и даёшь возможность профессионалам заняться их прямым делом. Ты император, и у тебя другие задачи. Всех революционеров и германских наймитов всё равно не поймаешь, а золотое время потеряешь. Ты разве не чувствуешь, как время уплотнилось? Историческая реальность пытается выдавить чирей, который мешает ей развиваться, так же как и в нашей реальности. Поэтому и череда попыток устранить императора. Наша задача сейчас – не лезть на рожон, желая быстрее выявить врагов, а затаиться и делать своё дело. Не делая резких движений, постараться снять напряжение в обществе. Смена монарха уже снизила напряжение. Теперь если не будем дёргаться, а планомерно займёмся выдвижением в элиту империи деятельных людей, то, даже несмотря на войну, страна получит новый импульс. Вот что нужно делать, а не устраивать допросы террористов.

Наша беседа была прервана появлением поручика Силина. Его доклад работал скорее на слова Каца, чем на мою надежду, что спецгруппе удастся захватить в плен хоть кого-нибудь из террористов для проведения допроса на месте преступления. К сожалению, спецгруппа сработала быстро, но непрофессионально – уничтожив всех возможных информаторов. Я уже хотел спустить всю свою злость на Силина, но он ещё до моего взрыва эмоций доложил:

– Ваше величество, пленных нет не по вине бойцов спецгруппы. Ребята сработали классно – во время боя ликвидировали пятерых террористов, а двоих только ранили, чтобы потом их можно было допросить. Но когда их окружили и уже собирались брать, один из террористов успел привести в действие имевшееся у него взрывное устройство. В результате этого взрыва оба террориста погибли. Получил лёгкую контузию ефрейтор Привалов, он ближе всех подобрался к террористам. Привалов же услышал последний выкрик террориста, перед тем как тот взорвал бомбу. Ефрейтор уверяет, что выкрик был на финском языке. Что-то там про Суоми.

– Да!.. Жалко, конечно, что не удалось взять пленных, ну что же делать! Фанатик он и есть фанатик! Он на алтарь своей идеи готов положить не только чужие жизни, но и свою собственную. Ну, ладно о террористах, доложите лучше о наших потерях – кроме Привалова кто-нибудь из бойцов спецгруппы пострадал?

– Никак нет, ваше величество. Да и у Привалова ничего серьёзного. Так, ссадина на голове от упавшего кирпича, ну и голова немного побаливает. Выспится, и завтра будет как новенький.

– Хорошо, поручик, объявите бойцам спецгруппы от меня благодарность. И скажите, что, когда приедем в Гатчину, император пожалует каждому по империалу. Кроме этого, за мной поляна.

То, что в очередной раз выразился непонятным для человека этого времени понятием, я понял по округлившимся глазам поручика. Выругав себя за использование сленгового выражения из двадцать первого века, я начал, как обычно, наводить тень на плетень, заявив:

– Накрыть поляну – так иногда говорят в Англии, где я довольно долго жил. Это обозначает, что для всех бойцов спецгруппы будет устроен праздничный ужин. А так как сегодня я отменил самые одиозные правила сухого закона, то будет и лёгкое спиртное.

Посчитав, что свою оплошность я смазал в сознании Силина, но чтобы это было наверняка, решил загрузить его конкретным делом, приказав:

– Поручик, прикажите ещё раз обыскать здание, но это нужно сделать быстро. Мы и так здесь задержались, а в Гатчине нас с господином Джонсоном ждут важные государственные дела. Так что когда прибудут жандармы, вы им передадите моё поручение и скомандуете бойцам спецгруппы занимать свои места в бронеавтомобилях. Дальше поедем в Гатчину на автомобилях, без кавалерийского сопровождения. Двигаться будем быстро, вёрст двадцать пять – тридцать в час. Поэтому предупредите водителя «Форда», чтобы он соблюдал такой режим движения. И всем быть настороже – враг не дремлет. Всё, поручик, время пошло – действуйте.

Когда Силин ушёл, я, обращаясь к Кацу, воскликнул:

– Ну, вот видишь, всё получается, как ты хочешь! Пленных нет – допрашивать некого. Одна надежда на Максима, что он всё-таки отыщет пакет и бомбиста. Если и тут получится облом, то, считай, организаторов нападения мы упустили. Охранное отделение хрен на них выйдет. Не верю я в их дееспособность. Профукали в нашей истории империю, и если надеяться на них, то и сейчас охранное отделение ничего не сможет сделать с экстремистами, несомненно, являющимися германской агентурой. На словах у Охранки всё будет бурлить и искриться, а на деле в основных делах будет застой и затхлое болото.

Представитель охранного отделения жандармерии появился раньше, чем Максим. Но всё равно позже, чем медики, которых доставили джигиты из ближайшего госпиталя. Ещё грохотали взрывы гранат, а ингуши уже мобилизовали три пролётки, ожидавшие в переулке проезда царского кортежа, и в сопровождении нескольких джигитов направили их в госпиталь за врачами. Так что жандармы сработали менее оперативно, чем медики. Конечно, я сам отказался от сопровождения кортежа представителями охранного отделения, заявив, что их люди должны работать на улицах, а не красоваться в императорском кортеже. И выразил монаршее желание, чтобы в такой торжественный день на улицах Петрограда было как можно меньше полицейских мундиров. Но всё равно вопросы к охранному отделению и к жандармерии в целом оставались. Вот я их и начал высказывать подошедшему полковнику жандармерии. Ради этого даже выбрался из «Паккарда», чем очень раздосадовал Каца. Я уже давно хотел выбраться из автомобиля, но мой друг всё время убеждал меня, что император не имеет права дёргаться и организовывать штурм засевших в доме террористов. Но когда появился жандарм, бой уже закончился, и я посчитал глупым и недостойным императора вести разговор с полковником через открытое окно, развалившись на мягком сиденье «Паккарда». Хотя когда давал поручения Максиму или Силину, этот вопрос меня не волновал. Ну, это когда давал поручения, а полковнику я устроил настоящую выволочку. Ругался, прежде всего, по поводу того, что жандармерия халатно отнеслась к поручению тщательно проверить все дома по маршруту следования царского кортежа.

Я бы ещё больше разошёлся в своей обличительной речи, но тут подошёл Максим. Парень был большим знатоком этикета, устава и традиций, поэтому, не приближаясь близко к нам с полковником, он просто сделал всё, чтобы попасться мне на глаза. Тактика у моего адъютанта была безошибочная. Как только я его увидел, сразу же прервал свой обличительный монолог и крикнул:

– Капитан, подойдите!

Когда Максим подошёл, то по кислому выражению его лица я понял, что мои надежды на задержание второго бомбиста не оправдались. Но я всё равно спросил:

– Как успехи? Нашли бумажный пакет?

– Ваше величество, пакет нашли, ну и бомбиста тоже. К сожалению, убитого, лежащего рядом со своей бомбой с пулей в голове. Наверное, когда началась стрельба, он, как и первый бомбист, бросился к автомобилям, ну и наши ребята его срезали. Одет как студент университета, в карманах никаких документов или других бумаг не обнаружено. Видно, шёл на смерть и специально сделал все, чтобы не вышли на его вдохновителей.

– Да, жалко, что он оказался таким безрассудным и неопытным и не смешался с толпой зевак. Ну ладно, если ниточка к организаторам этого нападения оборвана, будем закругляться. Сейчас расскажешь полковнику для составления протокола детали нападения террористов на кортеж, и двигаем дальше в Гатчину. Теперь в колонне будут только автомобили, а значит, двигаться будем быстро.

На мои слова, как ни странно, первым отреагировал не Максим, а полковник. Он, несколько смущаясь, произнес:

– Ваше величество, вскоре сюда должен прибыть начальник Петроградского охранного отделения генерал Глобачев. Капитану лучше ему рассказать о деталях нападения террористов.

– Ну уж нет, полковник, времени ждать приезда вашего начальника нет. Ряд государственных дел требуют немедленного решения, и адъютант мне нужен в Гатчине. Ничего страшного, если начальник Петроградского охранного отделения получит информацию не лично от капитана, а из протокола. Если что-то будет ему неясно, то свидетелей нападения на кортеж уйма. Кавалеристы остаются все здесь. Да и зеваки, которые находились в момент нападения невдалеке от места боя, никуда не делись. Их специально удерживают мои джигиты до прибытия следователей. Так что ваши люди могут приступать к опросу свидетелей. А вы давайте быстрее опрашивайте капитана, ибо как только сюда подъедут бронеавтомобили сопровождения, он будет вынужден вас покинуть. Понятно, полковник? Так что давайте опрашивайте быстрее капитана – бронеавтомобили скоро приедут.

Сказав это, я молча повернулся и забрался в «Паккард» к ожидавшему меня Кацу, где сразу же превратился из очень важного человека в Михася. Который был вынужден пересказать своему другу весь разговор с жандармским полковником. А потом мы вступили с Кацем в дискуссию о том, кто всё-таки стоит за этой попыткой устранить Михаила Второго. При этом первый раз в числе того, кому это выгодно, возникла Великобритания. А что? Сейчас уже понятно, что Антанта выигрывает войну, и имеет смысл максимально ослабить своего союзника, чтобы он не претендовал на влияние в послевоенном мире. Обычная англосаксонская подлая комбинация. Мы-то с Кацем знаем, кто стоял за расшатыванием русской империи в нашей реальности. И за примерами долго ходить не нужно. Одно убийство Распутина, организованное англичанами, чего стоит. Кац знал коварство Британской империи, так как сущность моего друга вселилась именно в тело англосакса. Наверное, поэтому он выдвинул версию, что к нападению причастны, скорее всего, тайные службы Великобритании. Германская агентура организовала вчерашние нападения, а английская курировала сегодняшних террористов. Основным доводом в рассуждениях моего друга было то, что не могли немцы так быстро опомниться после разгрома, чтобы ещё и сегодня организовать нападение. Ну а я утверждал, что сегодняшнее нападение – это продолжение германской операции по устранению русского императора. И в доказательство приводил слова бойца спецгруппы Привалова, который услышал последний выкрик террориста на финском языке. На сомнение, высказанное Кацем, что в пылу боя можно понять предсмертный выкрик, я заявил:

– Привалов немного знает финский язык, так как до войны работал в Хельсинки. А если пулеметчики были финны, то наверняка это были недобитые егеря из 27-го Прусского Королевского батальона. Мы их, конечно, здорово побили, но они как тараканы расползлись по всему Петрограду и всё норовят больно укусить. А что касается твоих сомнений в возможностях германской агентуры, то ты не прав. Если бы у них было мало сил, то они давно бы лопнули, воюя считай против всего цивилизованного мира. И Петроград они накачали своей агентурой и боевиками. Может быть, мы своими действиями срубили только верхушку той раковой опухоли, которая зреет в столице империи. Если рассуждать логически, то британцы, прежде чем приступили к действиям по устранению Михаила Второго, постарались бы воздействовать на него через тебя. Джонсон – англосакс, а значит, может стать отличным агентом влияния на нового императора. Зачем же сразу Михаила Второго устранять, когда можно добиться своих целей через Джонсона?

– А кто тебе сказал, что англичане на меня не выходили? Когда ты объявился и стало ясно, что Михаил станет новым императором, британский посол сразу же вспомнил о своём обещании тебе – выделить деньги на производство нового оружия. А ты назвал своего секретаря Джонсона распорядителем выделяемых Англией средств. Вот меня и пригласили в британское посольство, и не только для того, чтобы сообщить о выделении средств. Думаю, главное было выяснить основные приоритеты Михаила, его слабости и сильные стороны. А также обработать Джонсона в духе англосаксонского патриотизма. Напомнить уже порядком обрусевшему секретарю Михаила, что он всё-таки природный англосакс и должен помогать своей родине.

– Ну и что тут такого – это вполне нормальное поведение любого посольства. Обработка подходящих людей, чтобы они стали лоббистами этой страны. Почему ты считаешь, что англичане организовали это нападение на Михаила? Англичанка, конечно, всегда гадит России, но чтобы организовывать покушение на царя союзной державы, думаю, англосаксы ещё не дошли.

– Я тоже сначала так считал. Думал, что все льстивые разговоры и обещания направлены на то, чтобы я воздействовал на своего патрона и он стал настоящим англофилом. Я постарался понравиться английским дипломатам и говорил, что люблю Англию и всё сделаю для процветания своей родины. Тот разговор в британском посольстве насторожил меня только по одному пункту – явным интересом англичан к шагам, которые намерен предпринять Михаил по созданию государства Израиль. Очень беспокоила британцев эта идея нового царя. Да так, что за шелухой цветистых слов сквозила угроза расправиться с инициаторами такой вредной для всего цивилизованного мира идеи. Тогда я не придал этому значения, а вот сегодня, когда приглашённые на коронацию англичане были явно удивлены, что Михаил жив, здоров и прекрасно себя чувствует, у меня возникли подозрения, что о вчерашнем нападении на резиденцию императора британцы были осведомлены. И если сами его не организовывали, то имеют связь с германской агентурой. Это в стиле Великобритании – загребать жар чужими руками. Воюя с Германией, стараться обескровить и своих союзников. Все в дерьме и крови, а они опять на белом коне.

– Думаешь, британцы хотят устранить Михаила из-за его шагов по созданию на Ближнем Востоке государства Израиль? Но это же только идея, и до практических шагов ещё далеко.

– Идея-то она идея, но уже сейчас поднялась довольно мощная волна, как среди евреев России, так и США. Уже распространяются карты Ближнего Востока с указанием границ будущего государства Израиль. Британия категорически против создания Израиля, у неё самой есть планы по Ближнему Востоку. Несомненно, у МИ-6 имеется агентура как в Бунде, так и среди еврейской диаспоры США, и Великобритания осведомлена о той роли, которую играет Михаил в этом вопросе. А у лордов такой же принцип, как и у Сталина – нет человека, нет проблем. Я, конечно, попытался тебя отмазать, говоря, что на самом деле Михаилу не нужно государство Израиль, а идея эта родилась, чтобы заинтересовать евреев в победе России в войне. Ведь только после этого возможны шаги по созданию еврейского государства. Так что если Великобритания будет помогать России материально в создании нового оружия, то еврейские деньги будут не нужны. И Михаил прекратит поднимать вопрос о создании государства Израиль. После того посещения посольства Великобритании мне казалось, что беспокойство англичан по поводу инициатив нового царя снято и Британия будет положительно относиться к тому, что монархом в России станет Михаил. Но вот после серии нападений и удивления английского посла тем, что царь жив, у меня и возникли мысли, что, возможно, к этому причастны люди из МИ-6. Ведь после посещения британского посольства КНП только усилило работу по будущему созданию еврейского государства. Я лично принимал участие в двух заседаниях Бунда. Хоть в ходе беседы с Абрамовичем я доказал ему, что в деле создания Израиля на данном этапе нужно соблюдать конспирацию. Что нельзя светить, что в этом заинтересован Михаил Второй, так как Великобритания выступает резко против идеи создания Израиля. А Британия – это великая держава и может сделать много гадостей, как Михаилу Второму, так и России. Вроде бы Абрамович понял меня и обещал держать в тайне ту роль, которую играет в этом вопросе Михаил, но, по-видимому, у МИ-6 имеется серьёзная агентура в Бунде, и англичанам стало многое известно о роли, которую играет Михаил Второй в вопросе создания еврейского государства. Вот поэтому я и думаю, что британцы солидаризировались с германцами в вопросе устранения Михаила Второго.

– Да… Кац, как обычно, в твоей голове возникают разные гнусности. Сплошные предательства и подсиживание друг друга. Мерзость, одним словом. Но всё-таки в тебе смешалась англосаксонская кровь, еврейский рассудок и русская сущность, а значит, в твоих словах есть правда. Будем это учитывать и очень настороженно относиться к нашим союзникам британцам.

Только я это сказал, как к «Паккарду» подъехали автомобили спецгруппы. А это был сигнал, и не только для нас с Кацем, что пора прекращать беседу, но и для Максима, что нужно заканчивать давать показания жандармскому полковнику. Пришло время, полагаясь только на автомобили и огневую мощь спецгруппы, гнать в Гатчину. Вот такой это был день, и именно так думал русский самодержец в этот момент.

Глава 15

После того как «Паккард» тронулся, мы с Кацем практически не разговаривали. Не то что было не о чём, а просто после нападения террористов находились в некотором эмоциональном шоке. По крайней мере я – перед глазами начали возникать эпизоды кровавой бойни, устроенной нашему кортежу террористами. Хотя я и видел на фронте не менее кровавые картинки, но гибли, как правило, враги, а самое главное, я сам был участником этих боёв, и, по-видимому, впрыснутый в кровь адреналин заставлял мою психику иначе воспринимать трагедийные эпизоды войны. Если уж у меня, генерал-лейтенанта и, как писали газеты, героя взятия Ковеля, гибель десятков красавцев лейб-гвардейцев вызвала эмоциональный шок, то что уж говорить о состоянии моего друга. Кац был научным работником, а не воякой, и сегодня он увидел кровавые ужасы войны. Теоретика ткнули в реалии жизни. Хорошо за рюмочкой шустовского коньячка рассуждать о необходимых действиях, которые нужно провести, чтобы Россия не скатилась в выгребную яму истории, а тут реальность показала, что может стоять за этими изменениями. Слава богу, что сработало Провидение, и «Паккард» оказался в стороне от пулемётных трасс, но это нападение террористов заставляло задуматься.

Вот я и задумался. И думал о том, что, скорее всего, придётся ограничить поездки и встречи с подданными. Не то чтобы я испугался покушений, но мистического стремления истории вернуться в старое русло весьма опасался. Только убрав Михаила, история сможет вернуться в старое русло – гражданской войны и ослабления моей родины. Бодаться, как тупой бык, с такой махиной бесполезно. Везение не бесконечно, и в один прекрасный момент каток истории раздавит нас с Кацем, как пустые жестяные банки. И продолжит своё движение дальше, даже не ощутив, что кто-то пытался им рулить. Нет, бодаться с историей никак нельзя, но и смотреть, как она течёт прежним руслом, сродни самоубийству. Что же делать? Я уже собрался прервать затянувшееся молчание, спросив мнение Каца по этому поводу. Но взглянув на закрытые глаза своего друга, понял, что он бессовестным образом спит. Сначала я подумал: вот же гад, тут, можно сказать, решается наша судьба, а эта сволочь уснула. Захотелось растолкать Каца или, по крайней мере, заорать ему в ухо что-нибудь непотребное, но мысль о том, что это, скорее всего, защитная реакция организма человека, меня остановила. Ведь мой друг впервые увидел не в кино, а в реальности, как пули выбивают из твоих соратников фонтаны крови. И как раненые, пронзительно крича, ползут по окровавленным трупам лошадей, попадая потом в грязное снежное месиво. Представив состояние Каца, я решил дать ему забыться от кошмарной реальности. И сам попытался забыться, закрыв глаза.

Рассудок, наверное, только этого и ждал, так как сразу после того, как глаза закрылись, в голове возник всё тот же вопрос: что же делать, чтобы не конфликтовать с историей. Ответ пришёл как-то легко, само собой – нужно выждать и не лезть под исторический пресс со своими начинаниями в духе двадцать первого века. Главное в историческом развитии, можно сказать, сделано – Михаил стал царём, и теперь, если не допускать явных глупостей, история потечёт другим путём. Не будет таких водоворотов, как революции и гражданская война. И первой датой, по которой можно будет судить, начала ли история меняться, будет 23 февраля, когда началась первая революция. Вся глупость этой мысли стала для меня ясна, когда я подумал, что эта дата – полная ерунда в ситуации, когда императором уже стал Михаил. Революционные выступления вполне могли сдвинуться на пару-тройку месяцев. И в этой реальности, если революция произойдёт, её в двадцать первом веке вполне могут называть мартовской или апрельской. Трагической сути её это не изменит. Нет, нужно ориентироваться не на даты, а на общее положение в стране.

Так как не с кем было посоветоваться, я начал вспоминать, а что я вообще знал об этом периоде истории. В памяти остались только пьяные разговоры с Жекой и лекция, на которую я случайно попал, ожидая своего приятеля. Как-то мы договорились с Женькой потусить в их общежитии. Жека обещал хорошую компанию, танцы с вариантом познакомиться с хорошей девчонкой. Приехал немного раньше, чем договаривались. Мой приятель не мог освободиться в это время, у него было какое-то важное мероприятие на кафедре. Вот он, чтобы я не скучал и не мок под дождём, отвёл меня на лекцию. Она как раз и была посвящена Февральской революции. Жалко, что я тогда больше думал, как буду зажигать на вечеринке в общаге, чем слушал лекцию. Но всё равно кое-что запомнил. И сейчас начал рыться в своей памяти, пытаясь восстановить прошлые знания об этом периоде истории России. Вспомнил я немного, а если из этого выделить признаки надвигающейся революции, то совсем мало. Разве можно считать маркером вот такие воспоминания – упала добыча нефти и угля, ряд промышленных отраслей сократили производство. Железные дороги из-за нехватки топлива, вагонов и паровозов не справлялись с перевозками. В стране, особенно в крупных городах, участились случаи нехватки хлеба, продовольствия. В армию было призвано сорок семь процентов работоспособных мужчин из деревни. Два с половиной миллиона лошадей правительство реквизировало на военные нужды. В результате резко сократились посевные площади, снизилась урожайность. Нехватка транспорта затрудняла своевременный подвоз продовольствия в города. В стране быстрыми темпами росли цены на все виды товаров. Рост цен быстро обгонял повышение заработной платы. И в городе и в деревне нарастала напряженность. Оживилось стачечное движение. Разорение деревни пробудило крестьянское движение. Внутриполитическая ситуация в стране отличалась нестабильностью. Только за шесть месяцев до Февральской революции 1917 г. – сменилось три председателя Совета министров, два министра внутренних дел. Если это считать маркерами надвигающейся революции, то положение уже сейчас практически соответствует февралю 1917 года. Только кадровая чехарда меньше и цены ещё не галопируют. К тому же в стране теперь новый император – герой Ковеля. Но если цены всё-таки начнут быстро расти, то нынешняя популярность царя не поможет. К тому же кадровую чехарду я сам собираюсь инициировать. И рост цен вряд ли получится остановить. Ресурсов нет, а добрыми намерениями и трофейным продовольствием вряд ли удастся остановить инфляцию при падающей экономике.

Да, казалось бы, мы с Кацем всё делали, чтобы не допустить сползания России в пропасть, а если посмотреть объективно, страна продолжает стоять у самого края этой клоаки. Может получиться, как в моей прошлой реальности. Ведь на той лекции было сказано – Февральская революция разразилась неожиданно для всех политических партий. Она началась 23 февраля, когда на улицы Петрограда вышли около ста тридцати тысяч рабочих с возгласами: «Хлеба!», «Долой войну!» В течение двух следующих дней число забастовщиков возросло до трехсот тысяч (тридцать процентов всех петроградских рабочих). 25 февраля политическая забастовка стала всеобщей. Демонстранты с красными знаменами и революционными лозунгами со всех концов города шли к центру. На их сторону стали переходить присланные для разгона шествий казаки. Сейчас, конечно, это кажется маловероятным – народ, по донесениям развёрнутой Кацем агентуры КНП, ещё не дошёл до красной черты. Но скоро зима, железнодорожный транспорт работать лучше не стал, и всё еще возможны срывы поставок продовольствия из сельскохозяйственных районов империи. Одним словом, плохо мы с Кацем работали, ситуация, как и в нашей реальности, висит на ниточке, а если ещё и самоустраниться, выискивая признаки надвигающейся революции, то она точно произойдёт. Интересно, на кого теперь будут сваливать потомки вину, если всё-таки революции произойдут – Николая Второго нет, Распутина убили? Получается, мы с Кацем во всём будем виноваты. Вот же ситуация, что бы ни сделал Михаил, всё в глазах будущих поколений будет плохо. Если сейчас затаюсь и не буду дёргаться, то прослыву слабым, нерешительным царём, приведшим страну к полному краху. И в отличие от Николая Второго, я не дамся революционерам и не поеду ни в какую ссылку. Устрою свой последний бой, а значит, меня не объявят святым. А если всё-таки не внемлю целой серии предупреждений, начну дёргаться и гнуть свою линию, останусь в памяти как кровавый диктатор и сатрап.

Меня, конечно, мало волновало, что будут думать о Михаиле потомки, больше интересовало, как ни высокопарно это звучит, будущее страны. А если сказать точнее, исполнение наших с Кацем задумок. Если они окажутся нереализованными, то история после небольшой загогулины вернётся на свой магистральный путь, где не обойтись без революций и гражданской войны. Кроме миллионных жертв это означало и полную нашу с Кацем несостоятельность. Получалось, что я с моим другом – полные лузеры, которые потратили столько времени и сил на безнадёжную затею. Чувствовать себя жалкой ничтожной личностью, у которой голова набита требухой от протухшего барана, совершенно не хотелось, и я сразу же начал выдвигать аргументы, что мы с Кацем всё-таки чего-то стоим. И первый аргумент касался, конечно, себя любимого – о тех делах, которые удалось свершить простому технарю из Института мозга. Надо сказать очень нехилые дела. И в первую очередь это, конечно, взятие Ковеля. Эта операция по своему значению приближалась, а вернее, придавала законченность летнему наступлению Юго-Западного фронта. И, можно сказать, ставила на колени Австро-Венгрию. А это означало, что одна из целей Первой мировой войны была достигнута. Кроме такой значимой победы для России, я добился популярности в армейской среде и теперь мог надеяться на поддержку военных. А судя по тому, с какой надеждой народ встретил коронацию Михаила, я популярен не только среди военных. Так что, судя по всем этим делам, никакой я не лузер. Да и Кац проделал в этой реальности большую работу. Один синтез пенициллина чего стоит! Да все наши задумки по организации производства «Катюш» и напалма держится на моём друге. Большая заслуга Каца состоит и в создании КНП с его довольно мощной для этого времени аналитической и пропагандистской структурой. Именно благодаря КНП удалось раскрутить подконтрольную нам Рабочую партию, которая уже сейчас становилась популярнее в среде пролетариата, чем ленинские большевики. А создание инфраструктуры для формирования подушки безопасности уже сейчас позволяет закупать продовольствие, чтобы в нужный момент выбросить его на рынок по низкой цене. Это не даст возможности экстремистам раскачать народ на массовые выступления против существующей власти. Конечно, средства в бюджете на эти цели не предусмотрены, дополнительных доходов нет, а печатный станок уже второй год гнал в экономику не обеспеченные ничем бумажные купюры. Всё это так, но я надеялся, вернее, мы с Кацем рассчитали, что отмена сухого закона начнёт приносить в бюджет жизненно необходимые реальные доходы и подстегнёт всю экономику.

Но не только на отмену сухого закона была вся надежда, а ещё и на поставки из США. В настоящий момент это была уже не надежда, а реальность. Моя договорённость с послом США Дэвидом Френсисом начала приносить свои плоды. Конгресс США одобрил кредитную линию для России, и в новый порт Романов-на-Мурмане прибыл первый транспорт, загруженный продовольствием и автомобилями. Как мне сказал Кац, прибыло сорок грузовиков «Студебеккер» и более девятисот тонн продовольствия. И всё это продовольствие было долгого хранения и упаковано в жестяные банки. Вскоре детишки рабочих будут лакомиться сгущённым молоком, а хозяйки – думать, как подавать на обед цыплят и фасоль из жестяных банок. Именно эти продукты прибыли первым пароходом из США. А вскоре должны начинать прибывать пароходы с зерном, крупами и консервированными мясными продуктами. И каждый такой пароход должен был доставлять в Россию грузовые автомобили повышенной мощности и нитроглицериновый порох. Автомобили и порох нужны были для производства «Катюш» и ракетных снарядов к ним. Так как Михаил, да и Россия тоже стали весьма популярны в Америке, то срывов поставок не должно было быть. Мощная и многочисленная еврейская диаспора не допустит, чтобы обижали инициатора идеи создания государства Израиль. К тому же скоро США станет прямым союзником России, объявив войну странам оси. Так что открытая кредитная линия будет только утолщаться, а помощь – наверняка увеличиваться. Если в России не произойдёт революционного катаклизма, то ничего страшного в долге нет. Получим после войны репарации с проигравшей стороны и вернём долги всем своим союзникам. Если основываться на истории, которую я знаю, Первая мировая война закончится в 1918 году. Но если в России не произойдут революции и она не заключит с Германией сепаратный мир, то война может закончиться и раньше. Это в известной мне истории для тевтонов произошло чудо. Пользуясь заключённым с ленинским правительством миром и бардаком в России, Германия, можно сказать, расправила плечи. Перебросила с Восточного фронта на Западный более пятидесяти дивизий. Но даже это не помогло Германии победить обновлённую Антанту (место выбывшей России заняли США).

Получалось, что у нас с Кацем что-то получалось, и может быть всё-таки удастся избежать развития истории по известному нам сценарию. Конечно, он может быть хуже, чем в нашей истории, но было одно веское основание, что стране, а значит, и простым людям будет лучше. И этим основанием были наблюдения Каца, перед тем как его сущность была переброшена в тело секретаря великого князя, Джонсона. Перед тем как забраться в хронограф, он видел из окна лаборатории, что рядом с институтским зданием возникли четыре очень помпезных небоскрёба. На тротуаре, идущем вдоль стен Института мозга, мой друг увидел хорошо одетых прохожих с умиротворёнными лицами. Да и автомобили, которые мелькали на широком проспекте, возникшем невдалеке от институтского здания, поражали своим футуристическим видом, да и количеством, что было удивительным для Пущина. Как Кац ни вглядывался в проезжающие автомобили, он не увидел среди них ни одной развалюхи. Так что по всем этим картинкам можно было сделать вывод, что изменить историю всё-таки удалось, и она оказалась более благосклонна к России.

Эта мысль изменила логику моих рассуждений. Я уже не думал, что нужно затаиться и переждать бурю в тихой гавани Гатчины под охраной проверенных делом бойцов. Нельзя было терять темпа. По крайней мере, того, что мы набрали с Кацем в наших усилиях по недопущению движения страны в направлении революций и гражданской войны. А значит, нужно продолжать встречаться с людьми не только в своей резиденции, но и выезжать в Петроград и не только. Явно нужно посетить ставку в Могилёве и пообщаться с командующими фронтами.

Все эти нудные мысли о дальнейших планах и методах их выполнения прогнала сущность Михася. Да, вот именно, с некоторых пор сознание Михаила начало напоминать слоёный пирог. Характер и память человека из двадцать первого века соседствовали с остатками личности Михаила Александровича, и над всем этим стояла продолжающая формироваться сущность Михаила. Но сейчас эта главенствующая сущность отступила, и на первый план вылезли авантюрные замашки Михася. Во-первых, в голове прозвучала матерная тирада в адрес организаторов нападения на царский кортеж. И не в смысле злобного облегчения Михаила по тому поводу, что у террористов произошёл сбой в достижении их целей, а что организовывали нападение полные бездари и получили сполна за проявленную тупость. Тут же возникла мысль: а что бояться таких бездарей, которые даже простейшую операцию не смогли организовать? Пошли они куда подальше! Ничего у этих гадов не получится! Если уж в такой дыре, как Пущино, в двадцать первом веке появились высотки и первоклассные дороги, то история точно изменилась. А значит, мы с Кацем победили, и германский Генштаб может устроить построение генералов для торжественного глотания своих моноклей. А что? С Ковелем у них получился пшик, с недопущением вступления на русский престол Михаила – тоже облом. Остаётся только глотать свои монокли и проклинать череду глупых случайностей! Эта мысль на секунду меня развеселила. Но потом вопрос, каким образом всё-таки обеспечивать безопасность движущей силы позитивного изменения истории (Михаила и Джонсона), опять занял центральное место в моих мыслях. Генератором решения этой проблемы послужила память о рейде по тылам австрийцев. О том, как наши автомобили, защищённые бронелистами, выдерживали даже пулемётный огонь противника. Вот нужно и царские представительские автомобили тоже защитить бронелистами. Конечно, не уродовать шикарные авто, навешивая эти бронелисты снаружи, а интеллигентно бронировать салоны «Паккарда» и «Роллс-ройса». Не полностью, конечно, а бронировать часть салона, отделенную от водителя и переднего пассажирского места звуконепроницаемой перегородкой. Закрепить на этой перегородке бронелист не составит большого труда, поставить его за заднее сиденье – тоже. Ну а двери нужно бронировать так же, как и в «Форде» спецгруппы. Получится первый в мире бронированный лимузин. А что? Если всё сделать аккуратно и обклеить видимые части бронелистов каким-нибудь модным сейчас материалом, например кожей крокодила, то продавая такие лимузины, можно ещё и хорошие деньги заработать. Получать прибыль за обеспечение собственной безопасности – это высший класс, это по-нашему – по-пущински.

Только я начал иронизировать по поводу коммерческих талантов технаря НИИ мозга, как наша небольшая колонна остановилась перед воротами царской усадьбы в Гатчине. Моя самоирония тут же испарилась, я стал серьёзен, так как вскоре предстояло появиться перед подданными. Мысли в голове я не мог так быстро поменять, и одновременно с расталкиванием Каца продумывал, каким образом организовать бронирование автомобилей. Тут же вспомнил про ребят из мехгруппы, которые занимались навешиванием бронелистов для защиты от пуль колёс тяжёлых автомобилей. Вспомнил и то, какую смекалку проявили механики мехгруппы, чтобы усилить подвеску наших самодельных бронеавтомобилей. Вот и у легковых бронированных автомобилей нужно усилить на всякий случай подвеску. Всё-таки вес брони довольно значительный, а легковые автомобили – это не грузовики. Когда Кац, пробудившись, начал очумелыми глазами оглядываться по сторонам, я уже продумал, кому поручить бронирование лимузинов, сколько это примерно может занять времени, и что до окончания работ не буду покидать штаб-квартиру в Гатчине. А если всё-таки в этом возникнет острая необходимость, то буду передвигаться, как раньше на фронте – в кабине «Форда» спецгруппы. То есть череда нападений заставляла только что получившего скипетр императора чувствовать себя как на фронте, в тылу у неприятеля. И всё это в Петрограде – столице Российской империи.

Всё своё негодование сложившейся ситуацией я успел высказать Кацу за то небольшое время, которое потребовалось «Паккарду», чтобы подъехать к парадному входу во дворец. Выбравшись из автомобиля, я несколько удивился количеству встречающих нового императора. Как будто и не уезжал с Дворцовой площади Зимнего дворца. А что? Шеренги солдат в парадной форме присутствуют, толпа барышень в пышных платьях тоже. Именно от толпы празднично одетых гражданских послышалось скандирование – «да здравствует император Михаил». Чувствовалась работа режиссёра, который пообщался с челядью дворца и персоналом находящихся неподалёку царских мастерских, на территории которых сейчас располагался гараж. Именно из челяди царской усадьбы и работников мастерских и состояла эта толпа гражданских. А среди военных я, к своему удивлению, увидел не только новых бойцов спецгруппы и джигитов, оставшихся охранять дворец, но и солдат мехгруппы. А это означало, что генералу Попову уже удалось взять под контроль ситуацию в Кексгольмском полку, и силовая поддержка бронеавтомобилей ему не нужна. Ну что же, это было хорошо, не в том смысле, что можно было усилить охрану резиденции и меня лично, а в том, что теперь не нужно было звонить Николаю Павловичу и отзывать нужных для бронирования лимузинов людей. А в последние полчаса я об этом только и думал, при этом пытался вспомнить фамилии мехгрупповских кулибиных. Имена помнил, а вот фамилии нет. Не скажешь же генералу Попову: «Слушай, Палыч, направь-ка ко мне в Гатчину Петю-механика». Николай Павлович, конечно, найдёт этого Петю даже по такой информации, но у генерала задача на порядок важнее, чем искать Петь и терять на это драгоценное время. Вот я и мучился, пытаясь вспомнить фамилии мастеровитых ребят из мехгруппы. А тут и мучиться не надо – вон трое из этих орлов стоят в передней шеренге солдат мехгруппы.

Все эти мысли не помешали мне повести себя как настоящий император. А именно – так, как говорил барон Штакельберг. Сначала приветственно помахал толпе гражданских, а затем, подойдя к солдатскому строю, прошёлся вдоль него, придирчиво оглядывая выстроившихся бойцов, и гаркнул:

– Благодарю за службу, братцы!

Выслушав ответный рёв солдатского строя, я добавил:

– Жалую каждому по двадцать рублей.

После этого заявления рёв солдатских глоток оглушил даже меня, не говоря уже о стае голубей, испуганно взвившихся в небо. И это искреннее выражение солдатских эмоций внесло в мою душу спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. Эту уверенность, что всё будет хорошо и мы с Кацем всё-таки прорвёмся, я пытался вселить в себя всю дорогу после нападения террористов. Пытался скрыться от неуверенности и какой-то обречённости, выстраивая умозрительные комбинации, чтобы хоть как-то противостоять прессу истории. А сейчас до меня дошло, что не такие мы с Кацем и беспомощные, коль у такой массы людей вызываем положительные эмоции. Комбинациями историю не изменишь, а вот если масса людей настроена поддержать продвигаемые популярным лидером действия, то и история потечёт по тому же направлению. Главное, быть твёрдым и последовательным и не прогибаться под изменчивые обстоятельства. Вот здесь меня приветствует (и, видно, от души) более пятисот солдат, готовых ради Михаила Второго драться с любым врагом, И это не тыловики, составляющие большую часть гарнизона Петрограда, а обстрелянные, дисциплинированные бойцы – настоящие ветераны. Что же мы, допустим, чтобы германцы раздраконили нашу страну? Да не в жизнь!

С этой мыслью я и направился к парадному входу во дворец, сопровождаемый, как и положено императору, целой свитой. Правда, из тех, кого можно называть придворными, там были только дворецкий Пахом и управляющий имением Поликарп Иванович. Наверное, придворным теперь можно было называть и Каца, всё-таки многие считали его министром двора и особой, приближённой к императору. И именно эти три человека были одеты в гражданскую одежду, остальные в шинелях и с болтающимися на боку саблями. Так как офицеров было много и ножны часто звякали, соприкасаясь с себе подобными, поэтому наша процессия шла под специфический аккомпанемент. Меня вся наша процессия порядком раздражала, но я терпел, решив до конца выполнить все ритуалы, запланированные бароном Штакельбергом. Слава богу, терпеть мне пришлось недолго. Наш, можно сказать, крестный ход закончился у крыльца, а на него поднялось только четверо, да и то дворецкий, после того как распахнул врата дворца, остался внизу. Ну а мы с Кацем, сопровождаемые Максимом, направились на второй этаж. А дальше всё пошло по заведённому порядку – как обычно. Мы с моим другом направились в кабинет обсуждать все, что сегодня случилось, а Максим – дежурить у телефона в приёмной. Одним словом, можно было забыть о церемониях и заняться делом. А самым важным на данный момент делом я посчитал обеспечение хотя бы пассивной защиты во время передвижений на автомобилях меня и Каца. Несмотря на испытанную недавно эйфорию и ощущение силы и неуязвимости под защитой преданных императору ветеранов, подспудное чувство опасности от обстрела из засады осталось. Вот я и развил кипучую деятельность, чтобы исключить опасность поражения от шальной пули особо ценных пассажиров «Паккарда» и «Роллс-ройса». Этими пассажирами могут быть не только я или мой друг, но и другие люди, от ликвидации которых история может пойти не так, как виделось нам с Кацем.

После того как я рассказал ему о своей идее, то вместо поддержки своего друга, который обычно меня ругал за непредусмотрительность и действия на авось, встретил непонимание и крик о том, что он не может даже дня обойтись без автомобиля. Слишком много дел, и для их продвижения требуется ездить по многим объектам, расположенным далеко друг от друга. В конце своего эмоционального монолога Кац заявил:

– Михась, ты можешь делать из своего «Паккарда» хоть танк, а «Роллс-ройс» не нужно трогать. Джонсон малоинтересен для вражеских спецслужб, и вряд ли наши радикалы будут устраивать покушения на меня. Рылом, так сказать, не вышел! Я же не император и во властных структурах не засветился. Серая мышка на фоне богатыря, меняющего историю. Так что насчёт своей безопасности ты прав, а я уж постою где-нибудь сбоку.

– Да ты серый кардинал, а ни разу не мышка. И если у противника имеются грамотные аналитики, то наверняка они уже это поняли. К императору подобраться всё-таки сложно, а вот к его серому кардиналу гораздо проще. Вспомни про Распутина, он тоже не занимал никаких властных постов. Только болтал о губительности войны для России, так МИ-6 организовало его ликвидацию. А ты не болтаешь, ты делаешь весьма неприятное для Великобритании дело – взял на себя продвижение идеи по организации государства Израиль. Зуб даю, что за такую деятельность они кого хочешь угрохают. И даже предпочтут устранить своего бывшего соотечественника, чем русского царя. Михаил ещё им нужен, чтобы продолжить войну с Германией, а вот Джонсон для этого бесполезен. Так что ты ещё в большей опасности, чем я. Германские боевые группы мы здорово проредили, а вот агентурой МИ-6 даже не занимались. Так что придётся тебе посидеть со мной в Гатчине, пока не сделают бронекапсулу в «Роллс-ройсе». Если край как нужно куда-то выехать, отправишься на «Форде» спецгруппы. Ты же не император, и тебе не зазорно съездить в Петроград на грузовике. Это я не имею права терять имидж императора и обязан передвигаться по Петрограду на лимузине или в карете с вензелями. Вот она горькая доля императора, чёрт её дери.

Подкрепив свою досаду крепким матерным выражением и не слушая больше возражений Каца, я нажал кнопку звонка, вызывающего в кабинет адъютанта. Вошедшему Максиму приказал срочно пригласить ко мне врио командира мехгруппы капитана Пригожина и поручика Тиборга. Кроме этого поручил адъютанту найти водителей «Паккарда» и «Роллс-ройса», заявив при этом:

– Максим, пускай Григорий и Роман подождут в приёмной, пока я не закончу беседу с офицерами.

Как это часто бывало, решил сделать два дела. Во-первых, конечно, поручить капитану Пригожину организовать работы по бронированию лимузинов. Он-то знал фамилии солдат, которые под Ковелем занимались работами по защите бронелистами колёс наших оснащённых пушками бронеавтомобилей. Тогда он был зампотеха мехгруппы и лично руководил этими работами. Сейчас я решил его назначить опять зампотехом, а командиром мехгруппы сделать поручика Тиборга. По моему мнению, капитан так и остался мямлей, и если обстановка резко изменится или начнутся стычки в городских условиях, Пригожин не потянет мехгруппу. Как зампотех он хорош, а вот как строевой командир – полный отстой. Запросто может подвести под монастырь. А вот обрусевший немец Тиборг как командир весьма неплох – сообразительный и очень исполнительный. Под Ковелем держался молодцом, а моё луцкое поручение исполнил просто блестяще. Именно после этого я его произвёл из прапорщиков в поручики. И взял на заметку с мыслью назначить его в будущем командиром мехгруппы. Наблюдал, как он теперь после повышения в звании будет ладить с другими офицерами и солдатами мехгруппы. Не вылезет ли наружу прусское зазнайство. Эту проверку офицер прошёл, вел себя с подчиненными ровно и имел авторитет не только среди солдат своего бывшего взвода, но теперь и в среде офицеров и солдат других взводов. А во время войны с Германией сделать это этническому немцу было очень сложно. Так что вполне можно было назначать Тиборга командиром мехгруппы. Конечно, он не Хватов, но всё лучше, чем мямля Пригожин.

Когда Максим вышел выполнять полученное распоряжение, я цветными карандашами стал рисовать схему бронирования, ну а Кац, поняв, что спорить бесполезно, тоже занялся делом. Уселся за маленький стол и стал составлять очередную аналитическую таблицу. Кстати, полезная вещь. Когда известные данные структурированы, гораздо легче планировать дальнейшие действия.

Я успел нарисовать, какой вижу бронекапсулу, ещё до прихода офицеров. И даже написал пояснения для капитана Пригожина, в которых указал толщину бронелиста и какой материал следует наклеить на видимые части брони. Поэтому, когда вызванные офицеры вошли в кабинет, я первым делом взялся за капитана Пригожина. Минут десять объяснял ему, что нужно сделать и кого для этого использовать. Уяснив, что Пригожин вроде бы понял поставленную задачу, я заявил:

– Бронирование лимузинов очень важно, сейчас это задача номер один. Поэтому, капитан, будете заниматься только этим. Я опять назначаю вас зампотехом, а командиром мехгруппы станет поручик Тиборг. Сегодня же проведёте построение личного состава и сами представите поручика Тиборга как нового командира мехгруппы. Вам всё понятно, господин капитан?

Дождавшись утвердительного ответа, я, взглянув на Тиборга, спросил уже его:

– А вам, поручик, ясен мой приказ? Сможете командовать мехгруппой?

– Так точно, ваше величество, приказ ясен! Буду стараться, чтобы мехгруппа выполнила любой ваш приказ.

– Хорошо, поручик.

Обращаясь уже к Пригожину, я добавил:

– Там в приёмной вас ожидают водители «Паккарда» и «Роллс-ройса». Теперь они в вашем распоряжении. Роман и Григорий – опытные механики и хорошо разбираются в своих автомобилях. Думаю, водители будут полезны в деле бронирования автомобилей. Всё, господа, свободны – можете идти выполнять приказ.

После того как офицеры покинули кабинет, мы с Кацем опять начали анализировать череду нападений на императора. Этот мозговой штурм закончился, как это часто бывало, распитием бутылки шустовского коньяка. Но мы не просто пьянствовали, а обсуждали, как должен вести себя Михаил завтра. Предстояли две важные встречи, которые могли решить многие проблемы, а именно – как в дальнейшем Россия будет вести войну, и с умиротворением радикалов в Финляндии. В Гатчину в десять часов должен был прибыть генерал Маннергейм, находившийся в настоящее время в резерве, а после обеда – военный министр Шуваев. Ему я хотел предложить стать главнокомандующим русской армией. Думаю, генерал от инфантерии Шуваев, как любой военный и чиновник высшего ранга, амбициозен и не откажется от такого высокого поста, который раньше занимал сам император Николай Второй.

Глава 16

Встреча с Маннергеймом протекала примерно так, как мы с Кацем и предполагали. Когда этот, ещё неизвестный широкой публике человек вошёл в кабинет, я, пренебрегая принятым регламентом встреч императора с подданными, подошел к озирающемуся Маннергейму и заключил его в объятия. Конечно, это противоречило принятым в это время нормам, но мы с Кацем решили, что именно так должны встретиться товарищи по оружию, не раз помогавшие друг другу на фронте и в 1915 году командующие дивизиями, входящими во 2-й кавалерийский корпус. Нельзя было чваниться перед этим ветераном, к тому же являющимся природным аристократом. Хотя, конечно, даже то, что его далёкие предки уже были аристократами, не особо придавало ему веса в среде высшего руководства страны. В моей долговременной памяти сохранилось воспоминание о том, как офицеры Генерального штаба называли Маннергейма «лошадиной мордой». Вот мы с Кацем и посчитали, что объятие императора будет не лишним и расположит генерала к верховной власти, которая его, в общем-то, списала, отправив в резерв. Маннергейм несколько растерялся от такого приема, а я, продолжая выполнять намеченную вчера линию поведения, произнёс:

– Ну, здравствуй, Густав Карлович, давно тебя не видел. Как ты в начале года уехал на лечение в Одессу, так, считай, и не видел. А ты знаешь, какие дела на фронте закрутились, такие, что и не до тебя стало. Так что прости, что не навестили тебя в Одессе. Но в дивизии тебя помнят, да и в штабе корпуса тоже. От меня личное тебе спасибо за дивизию. Ты, наверное, знаешь, что она вместе с бывшей моей Туземной дивизией приняла участие в операции по взятию Ковеля. Действовала великолепно, и многие за это получили заслуженные награды. Вот жалко, что ты не участвовал в той операции.

– Так здоровье уже не то, ваше величество, – в резерв меня перевели.

– Эх, кто бы меня в резерв перевёл! Так нет, судьба кинула в ещё большее пекло, чем командование 2-м кавалерийским корпусом. На фронте противник был только на западе, а сейчас враги могут быть со всех сторон. Противник уже три раза организовывал нападение на меня в столице Российской империи, представляешь, к чему мы катимся? На фронте было ясно, кто враг, а кто друг, а здесь непонятно. Вот многие сановники внушают мне, что эти нападения организовала германская агентура, которой очень много в Петрограде. И использовали они в этих целях финских сепаратистов. Это не голословные утверждения, а факты, подтверждённые плененными террористами. Позавчера террористы совсем обнаглели и напали вот на этот дворец, в котором мы с тобой сейчас находимся, и, конечно, получили по зубам от моей охраны. А вчера они попытались напасть на мой автомобиль, когда я возвращался с торжественного ужина, посвящённого коронации. Пленных, к сожалению, захватить не удалось, но мои люди, обложившие отстреливающихся террористов, перед самым их самоподрывом слышали, как те перекрикивались на финском языке. А ещё при расследовании трагически закончившегося нападения на великого князя Николая Николаевича охранное отделение выяснило из допросов захваченных террористов, что те – этнические финны, обученные германцами в Кёнигсберге. Следователи выяснили, что захваченные террористы – это финские добровольцы, записавшиеся в кайзеровскую армию в 1915–1916 годах. Они были зачислены в Прусский Королевский батальон егерей № 27, дислоцированный под Кёнигсбергом. Там прошли обучение, потом месячную боевую обкатку на фронте, а затем через Швецию были заброшены в Петроград. Вот так вот, Густав Карлович. Чувствуешь, к чему я клоню?

– Ваше величество, но я же боевой генерал, а не жандарм, и не смогу выявить готовых добровольно вступить в германскую армию. К тому же я общаюсь только с добропорядочными людьми, и, как правило, их сыновья пошли служить добровольно в русскую армию.

– Полно, Густав Карлович, не собираюсь я из тебя делать жандарма. Речь не об этом. Хочу тебе предложить другую службу – стать генерал-губернатором Финляндии. Нынешний наместник, генерал-лейтенант Зейн, относится к делу весьма формально. И только на словах предан царю и всё делает на благо империи. По данным департамента полиции, в Финляндии продолжается при попустительстве местных властей деятельность сепаратистской организации «Войма», насчитывающей до десяти тысяч человек, и местной Красной гвардии. Одновременно в княжестве активно действуют русские революционеры. И это в то время, когда настоящие финские патриоты проливают кровь на войне. Нужно наводить порядок в княжестве, а Зейн на это не способен. Одно название генерал-лейтенант, а по существу – тыловая крыса. Тут нужен настоящий генерал, который способен навести порядок в этих авгиевых конюшнях. Ты себя хорошо показал, командуя 12-й дивизией. Выучка у кавалеристов отличная, дисциплина на пять с плюсом. Я это оценил при взятии Ковеля. Думаю, что, став генерал-губернатором Финляндии, ты наведёшь там порядок. Своё содействие я обещаю. Чтобы успокоить местных политиков, я планирую всем национальным окраинам дать право устанавливать и распоряжаться всеми собираемыми налогами. По существу, русский император будет иметь только представительские функции. Ну и защищать интересы княжества перед внешней угрозой.

– Какая же широчайшая автономия, если высшее руководство назначается Петроградом?

– Ну, это было при Николае Втором, при Михаиле Втором будет по-другому. И если бы не война, я бы предпочёл не назначать генерал-губернатора, а отдал бы право финскому народу выбирать себе главу княжества. Разгул сепаратистов и доброжелательное отношение местной элиты к русским революционерам диктуют закручивать властные гайки потуже. Если твоё назначение генерал-губернатором не поможет успокоить население, то придётся вводить в Финляндию войска. Сейчас, после взятия Ковеля, австрийцы находятся при последнем издыхании и не способны осуществлять активные действия. Вполне возможно перебросить несколько дивизий с Юго-Западного фронта для наведения порядка в Финляндии. Но я не хочу этого делать – сам знаешь, сколько будет крови, если, допустим, поручить «дикой» дивизии наводить порядок в княжестве. Никакая «Войма» вместе с Красной гвардией ничего не смогут противопоставить даже одной «дикой» дивизии. Своим сопротивлением они только раззадорят и разозлят джигитов. Ты прекрасно знаешь, какие это воины, особенно если их не сдерживают артиллерия и мощные укрепрайоны. Вырежут всех, кто попадётся им на пути. На всех дорогах княжества будут стоять колья с нанизанными на них головами финских мужчин. Так что, Густав Карлович, не доводи дела до греха – соглашайся занять должность генерал-губернатора и наводи порядок в Финляндии.

– Я согласен, но всё-таки для наведения порядка мне нужны будут не разложившиеся и дисциплинированные воинские контингенты. Только прошу Туземную дивизию в Финляндию не направлять. Самое лучшее, если вы придадите мне дивизию, которой я раньше командовал – 12-ю кавалерийскую, ну и бригада пехоты не помешает.

– Хорошо, 12-я кавалерийская дивизия сейчас под Ковелем, я её направлю в Финляндию. Пусть пополнение обучают в княжестве. Пехота тоже будет. Сейчас в Особой армии 39-й армейский корпус отведён в резерв, вот и возьмём из него два самых боеспособных полка. Указ о назначении Маннергейма генерал-губернатором Финляндии я подпишу уже сегодня. Надеюсь, послезавтра ты будешь в Хельсинки принимать дела у Зейна.

– Будет сделано, ваше величество. Завтра, как получу необходимые бумаги, сразу же на автомобиле выезжаю в Хельсинки. А послезавтра, думаю, уже встречусь с генерал-лейтенантом Зейном.

Как только Маннергейм согласился принять пост генерал-губернатора Финляндии, я нажал кнопку звонка в приёмной. Это был знак Максиму, чтобы он вызывал в мой кабинет Каца. А когда Маннергейм произнёс фразу про получение бумаг, я сказал:

– В этом тебе, Густав Карлович, окажет содействие мой доверенный человек. Пару месяцев назад при Думе был организован Комитет по национальной политике, сокращённо КНП. Его возглавил мой бывший секретарь господин Джонсон. Вот он и будет оказывать содействие в прохождении бюрократических барьеров, тормозящих дело, чтобы ты как можно скорее смог выехать в Хельсинки.

Только я упомянул Джонсона, как появился и сам мой бывший секретарь. В руках его была папка с заранее отпечатанными документами. Вчера мы хоть и потребляли шустовский коньяк, но всё равно тщательно проработали и сам указ о назначении Маннергейма генерал-губернатором Финляндии, и ряд других документов, которые по существу делали этому указу ноги. Эти бумаги должен был подписывать не сам император, а тузы из правительства и Госдумы. Но мы всё равно с Кацем поработали над этими документами, внеся массу исправлений с учётом результатов работы Зейна – первоисточники были подписаны ещё в 1909 году, когда генерал-губернатором Финляндии назначался Зейн. Мы не хотели ломать устоявшийся бюрократический порядок, хотя и хотелось прижать практически разложившийся пласт высших чиновников империи. В настоящее время это было чревато потерей управляемости государством и воцарением анархии. Поэтому и готовили важные документы сами и даже печатали их доверенные люди. Вот и с назначением Маннергейма основательно подправили старые бумаги, по существу получив новые оригинальные документы. А утром Кац отпечатал их у Татьяны Михайловны – моей машинистки и одновременно хранительници архива Михаила Второго. Кстати, это был кадр Каца, и жалованье она получала в КНП. Вошедший Кац, стоя у двери, почтительно произнёс:

– Ваше величество, указ о назначении господина Маннергейма генерал-губернатором Финляндского княжества подготовлен. Можно подписывать хоть сейчас.

– Ну, так давай я его подпишу, что встал как столб? Мы с Густавом Карловичем уже всё обговорили – можно запускать бумаги в дело.

Пока Кац с пачкой бумаг шёл от двери к моему письменному столу, я взглянул на Маннергейма. Несомненно, генерал был ошарашен оперативностью работы аппарата нового императора. Совсем недавно он дал согласие на пост генерал-губернатора, а указ о его назначении уже подготовлен. Про себя я усмехнулся, а на словах постарался объяснить такую оперативность, заявив:

– Я был уверен, Густав Карлович, что ты любишь свою малую родину и согласишься стать её капитаном, чтобы благополучно миновать начинающийся шторм. Поэтому ещё до твоего приезда поручил господину Джонсону подготовить необходимые бумаги. И когда они будут готовы, без всякого доклада заходить в мой кабинет. Вот познакомься с моим доверенным лицом – господином Джонсоном. Именно его комитет будет заниматься вопросами Финляндии. Если возникнут трудности, обращайся в КНП. Он расположен в здании, где раньше размещался Институт благородных девиц. В нём, конечно, сейчас девицы только на пишущих машинках печатают, но КНП занимается благородным делом. И вы скоро это поймёте. Всё, господа, – дела делами, а обед по расписанию. Густав Карлович, чтобы не откладывать дело в долгий ящик, сейчас с господином Джонсоном отправляйтесь в Петроград и займитесь делами по вхождению в должность генерал-губернатора Финляндии. Господин Джонсон возьмёт на себя подписание бумаг у Родзянко и в Министерстве внутренних дел у Протопопова, а вам нужно будет посетить секретариат Госсовета.

После этих слов я взял у подошедшего Каца требующие подписи императора документы, вывел на них: «Михаил Второй», – и расписался. Подпись Михаила я долго отрабатывал, славу богу она была не очень сложная, и получалось более-менее похоже. Конечно, при проверке графологами на соответствие её подписи природного Михаила она бы отличалась, но сначала им нужно было раздобыть подписи брата Николая Второго до вселения меня в его тело. А это было сделать не так уж и легко, в официальных бумагах он не расписывался. И, соответственно, не было архивов, где бы хранились документы с подписью Михаила. Может быть, где-то и были, но бумаг, которые подписал великий князь после вселения моей сущности в тело Михаила, было наверняка больше. Я по привычке, принесённой из двадцать первого века, ставил свои автографы практически на все бумаги, составленные с моим участием. Кац тоже был подвержен привычкам двадцать первого века и подготовил указ в двух экземплярах, что в это время не было принято. Но я посчитал это правильным и вручил один экземпляр указа с подписью императора Маннергейму. Он удивился, но я его успокоил, сказав:

– Густав Карлович, я специально вручаю вам указ со своей подписью, для того чтобы вы могли как можно быстрее приступить к обязанностям генерал-губернатора Финляндии. Аналогичный экземпляр указа пойдёт обычным путём – через секретариат и прочие бюрократические процедуры. А это время. Не раньше чем через три-четыре дня с этим указом смогут ознакомиться нынешний генерал-губернатор Финляндии и прочие ответственные люди княжества. Естественно, как при любой смене власти, они будут подчищать свои огрехи. И потом будет трудно найти тех чиновников, которые поддерживают сепаратистов или, по крайней мере, закрывают глаза на их действия. А вот если ты приедешь раньше, чем до Хельсинки дойдёт информация о назначении нового генерал-губернатора, то чиновники не успеют подчистить все хвосты. И, соответственно, ты сможешь подобрать в свою администрацию не замаранных связью с сепаратистами людей. Так что давай, Густав Карлович, не тяни – ковать железо нужно, пока оно горячее. Может быть, генерал-лейтенант Зейн ещё не видел моей подписи, то ты тогда смело телефонируй мне в Петроград, я с этим деятелем переговорю. Ишь, превратил княжество в рассадник сепаратистов и революционеров! Думаю, твоё появление до официальной публикации указа поможет выявить чиновников, не заинтересованных в победе России в этой войне.

Высказав ещё ряд пожеланий Маннергейму, я замолчал, дав возможность Кацу согласовать с генералом их совместные действия. Техническая сторона прохождения указа через бюрократическое сито меня мало интересовала, поэтому я слушал разговор Каца с Маннергеймом вполуха. Но всё равно иногда вставлял свои замечания. Был, так сказать, активным собеседником. Наконец все вопросы были обговорены, настала пора действовать. А именно – Кацу и Маннергейму отправляться в Петроград и, как говорится, делать подписанному указу ноги. Очень естественно получилось, что Кац поехал в Петроград не на грузовике, а вместе с Маннергеймом на его легковом автомобиле. Генерал предложил, а Кац и не отказался. Но «Форд» спецгруппы я всё равно отправил с ними. Во-первых, как охрану, а во-вторых, не будет же ближайший соратник императора разъезжать по Петрограду на извозчике. Лучше уж на грузовике, тем более бронированный «Форд» с пулемётом над кабиной смотрелся весьма солидно. А можно было и не привлекать к «Форду» внимание – превратив его в обычный грузовик с кузовом, закрытым брезентовым тентом. Не любящий выпячивать себя Кац захотел передвигаться именно на таком персональном автомобиле. Ну что же, как говорится – хозяин барин. Для меня самое главное было то, что кабина бронированная, а под брезентом в кузове спрятан пулемёт и размещены бойцы спецгруппы. Так что я с лёгким сердцем проводил своего друга. И после этого начались обычные будни монарха без посетителей. Вместо общения с живыми людьми, пришлось говорить в телефонную трубку. Телефонная связь в эти времена была кошмарная, приходилось не говорить, а орать, чтобы собеседник сквозь помехи смог хоть что-то услышать. А не отвечать на телефонные вызовы было нельзя – императору по пустякам не звонят. О важности телефонных разговоров можно было судить по тому, что наименее важный звонок был от генерала Попова по поводу его расследования в Кексгольмском полку, а ещё вчера действия Николая Павловича были у меня в приоритете.

Часа два я насиловал свой голос и слуховой аппарат, разговаривая по тому телефонному убожеству, которое стояло у меня на письменном столе. А в двадцать первом веке подобное убожество выставлялось в лучших антикварных магазинах и стоило непомерных денег. Попробовал бы купивший такой антиквариат поговорить по нему хотя бы полчаса в те времена, когда телефонная связь переживала свой младенческий возраст. Думаю, головная боль у него была бы обеспечена. Я продержался почти два часа, да и то, наверное, потому, что уши, мозги и горло были всё-таки человека этого времени. С большим облегчением я прекратил телефонный мазохизм и отправился на обед. При этом думал, что, слава богу, не дал команду, чтобы обед подали в кабинет. А сначала перед телефонным марафоном хотел это сделать. Тогда меня остановило только то, что в два часа должен был прибыть с визитом военный министр Шуваев. Предстояло уговорить его принять пост главнокомандующего. Дело было важное, и не хотелось, чтобы он застал меня обедающим в кабинете. Даже если и потороплюсь с обедом, Шуваев может увидеть официантов, выносящих из кабинета царя использованную посуду. Уж лучше задержаться в столовой, чем военный министр заметит такое поведение русского царя в быту. Я же помазанник Божий, а значит, и вести себя должен соответственно. Одним словом, сегодняшний обед явился спасителем моего рассудка, слухового аппарата и голосовых связок. И даже то, что я после обеда встречаюсь с министром Шуваевым для важного разговора, меня после испытанных мучений ничуть не напрягало. Лучше уж два часа самого тяжёлого разговора с живым человеком, чем выслушивать в телефонной трубке непотребные звуки, пытаясь в своём мозгу разложить их на осмысленные человеческие фразы.

Наверное, поэтому я принял Шуваева в хорошем расположении духа. А так как во время телефонных разговоров приходилось говорить кратко и по существу, то, как только военный министр вошёл в кабинет, сразу же, без предварительной обработки, взял, как говорится, быка за рога, заявив:

– Дмитрий Савельевич, я доволен тем, как вы поставили работу в Военном министерстве. Будучи ещё командиром корпуса, читал стенограмму вашего выступления на заседании Думы. Цифры роста вооружения за время руководства Военным министерством впечатляют. Понравились мне и слова, в которых вы выразили полную уверенность старого солдата, что «мы не только должны победить, мы победим, победим во что бы то ни стало. Нет такой силы, которая могла бы одолеть русское царство». Вот я и хочу предложить вам пост главнокомандующего русской армией.

– Ваше величество, но я же не стратег и командовал воинскими частями ещё до войны. Мой потолок на командных должностях – в 1908 году командир 2-го Кавказского армейского корпуса. В битвах этой войны не участвовал. Специфику современных военных действий не знаю. Как был интендант, так, в принципе, руководя Военным министерством, интендантом и остался. Есть более достойные генералы – тот же Алексеев, по существу выполняющий работу главнокомандующего при Николае Втором, или командующий Юго-Западным фронтом Брусилов, блестящий стратег и великолепный организатор.

– В общем-то, вы правильно рассуждаете – логично. Но эти рассуждения верны, если рассматривать ситуацию линейно. Но сейчас положение, как в тыловых губерниях, так и на фронте, далеко не линейно. Думаю, для вас не секрет тотальное снижение боеспособности армии. Не хотят солдаты воевать, и сейчас любая ударная операция невозможна. То есть стратегический гений полководца бесполезен. Сейчас важно своевременно и в полном объёме снабжать находящихся в окопах солдат продуктами, амуницией и боеприпасами. То есть на первый план выходит интендантская служба. Снабжение, снабжение и ещё раз снабжение! Только нормальным питанием, хорошей обувью и одеждой мы сможем удержать на позициях солдат. Эйфория скорой победы, которая была в 1914 году, закончилась. Так что для главнокомандующего сегодня, да, думаю, что и на перспективу, главная задача – не разработка грандиозных планов и стратегических задач, а кропотливая и последовательная работа по улучшению быта солдат. А также заинтересованность в сохранении жизней и здоровья личного состава. Думаю, с этими задачами вы справитесь. Требуется уйти в глухую оборону и не поддаваться на уговоры союзников провести какую-нибудь наступательную операцию. Хватит работать на союзников, пора и о своих солдатах подумать.

– А как же наши обязательства перед Антантой? Не по-джентельменски это. А если и союзники уйдут в глухую оборону? Тогда война может продолжаться вечно. Народ не выдержит это, да и экономика тоже.

– Мы свои обязательства перед союзниками уже выполнили и даже перевыполнили, проведя такую грандиозную наступательную операцию, как Брусиловский прорыв. И потом, когда уже все выдохлись, совершили невозможное – взяли Ковель. Думаю, теперь, после таких свершений, союзники постесняются требовать от нас проведения новых операций. Вот мы вправе от них требовать усилить нажим на Германию. Так что, думаю, в следующем году мы будем избавлены от навязчивых требований союзников о проведении русской армией наступательных операций. Всё, что я сказал, не означает, что Россия вообще прекращает воевать со странами оси. Нет и ещё раз нет. Мы просто будем обороняться и беречь своих солдат. Если противник начнёт наступательную операцию, мы ответим серией контратак. Но вся стратегия будет строиться от обороны. Дмитрий Савельевич, вы вроде бы окончили академию Генерального штаба?

– Так точно, в 1878 году по второму разряду.

– Бог с ним с разрядом. По-любому вы человек в военном деле грамотный и сможете на равных общаться с генералами Ставки. А вот Николай Второй в военном деле не образован и, несмотря на это, был главнокомандующим, и неплохим, между прочим. Именно когда он командовал русской армией, была проведена такая блестящая операция, как Брусиловский прорыв. А вот когда главнокомандующим был всеми признанный стратег и весьма опытный в военном деле великий князь Николай Николаевич, Россия терпела поражение за поражением. Значит, всё дело не в стратегическом даре и опыте командовать большими массами людей, а в умении поставить дело. А судя по достижениям Военного министерства, этим даром вы обладаете.

– Так Николай Второй обладал авторитетом монарха – никто даже не сомневался в правильности и обязательности его распоряжений. Я же всего лишь генерал – один из многих, и в моих распоряжениях многие будут сомневаться и считать, что они нашли бы более правильное решение.

– По вашей логике, только монарх может быть главнокомандующим. Но европейская практика говорит об обратном. Главнокомандующие в европейских армиях – карьерные генералы, и таких провалов, как представитель дома Романовых, великий князь Николай Николаевич, никто не допускал. Так может быть, успешность главнокомандующего зависит не от титулов, а от свойств характера. Не авторитарен ли он, что подавляет любую инициативу, идущую не от него, или даёт возможность своим подчиненным раскрыться и проявить свои таланты. Вот мне кажется, Николай Второй, когда был главнокомандующим, проявлял именно такие качества – доверял своим генералам. А вот великий князь Николай Николаевич (пусть земля ему будет пухом) всё-таки был несколько авторитарен. Я, как показала практика командования 2-м кавалерийским корпусом, тоже авторитарен и мало прислушивался к мнению своих подчиненных. Поэтому для пользы дела мне не стоит идти по стопам Николая Второго и занимать пост главнокомандующего. То, что хорошо для командира корпуса или армии, не подходит для главнокомандующего. А вот вы на своём месте служения России поставили дело правильно, и показатели роста вооружений, достигнутые за время руководства Шуваевым Военным министерством, говорят в вашу пользу.

Я ещё минут десять говорил в таком же ключе и в конце концов добился согласия Шуваева принять пост главнокомандующего. В общем-то, я в этом и не сомневался, и моя уверенность в какой-то мере основывалась на народной мудрости, а именно на словах – плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. В случае с Шуваевым я её переосмыслил так – плох тот генерал, который не согласится стать главнокомандующим. А генерал от инфантерии Шуваев, несмотря на своё интендантское прошлое, был настоящим солдатом, при этом весьма деятельным. Перед сегодняшним разговором я собрал много материалов по его прошлой службе. C августа 1909 по апрель 1914 года Шуваев был начальником Главного интендантского управления Военного министерства. Его деятельность проходила в условиях военной реформы 1905–1912 годов. Что было для меня принципиально важно – при реорганизации интендантского управления особое внимание было обращено на усиление технического комитета за счёт введения в его состав представителей гражданских ведомств (министерств финансов, торговли, промышленности и др.), а также профессоров ряда институтов. То есть это показывало, что Шуваев был не заскорузлый генерал старой формации, а человек, не чуждый прогрессивным веяниям. Значит, он будет готов к нетрадиционным методам ведения этой войны и максимально эффективному использованию нового оружия – «Катюш» и напалма. Тем более он знал о существовании этого оружия – ведь именно Военное министерство формально являлось его заказчиком. Конечно, движущей силой и координатором являлось КНП, и зачастую, когда дело буксовало, и сам Кац. Действовал он, когда нужно было давить административно, а не финансово, как раз через Шуваева. Мой друг уважительно относился к генералу от инфантерии и, в общем-то, был не против назначения Шуваева главнокомандующим.

Глава 17

После того как Шуваев согласился стать главнокомандующим русской армией, он сразу же задал вопрос:

– Ваше величество, я так и не понял свою задачу на этом посту. Если, как вы говорите, армия должна перейти к стратегической обороне, то как же быть с уже разработанными планами и обязательствами перед союзниками? В ставке генералом Алексеевым наверняка разработаны и согласованы со всеми командующими фронтами стратегические планы по действию русской армии на перспективу. Так что же, отменять все эти планы и начинать делать новый? Получится же полная несогласованность в действиях, как в армии, так и в тылу. Невозможно мгновенно перенастроить – снабжение, транспортную составляющую и стратегические задачи.

– Вот и не нужно сразу всё перенастраивать! В зимний период, да и весной тоже, никаких операций Ставкой не планировалось, так что бодаться с генералом Алексеевым по немедленному изменению стратегических планов вам не придётся. Ваша задача – в спокойном темпе подготовить армию к обороне.

– Так оборонительная линия и так имеется. Вдоль всего фронта соприкосновения с противником уже существует мощная оборонительная полоса. Она включает в себя проволочные заграждения, минные поля и две-три линии окопов в полный профиль. Конечно, артиллерии и пулемётов по сравнению с германцами маловато. Получается, что моя задача как главнокомандующего – увеличить орудийный парк и количество пулемётов на передовой? Но это скорее по профилю военного министра, а не главнокомандующего. Не понимаю тогда смысла вам делать такую рокировку, перемещая военного министра в кресло главнокомандующего.

– Дмитрий Савельевич, вы хоть по второму разряду, но всё равно окончили академию Генерального штаба, а значит, должны знать тактику прямой или непрямой защиты. Вот оборонительная линия нашей армии представляет собой типичный образец прямой защиты. Это означает занятие границы области обороны для защиты всей ее территории. Такого рода защита предполагает отказ от построения шверпунктов, ведет к равномерному распределению сил и дает возможность противнику прорвать оборону в любой точке и, как это было в 1915-м, внести сумятицу на громадном участке фронта. Тогда это привело к отступлению и потере громадных территорий. А если наступление противника случится сейчас, то будет гораздо хуже. Армия устала, и качество солдат сильно понизилось. Это проявилось даже на Юго-Западном фронте. И то, что фронт не развалился, произошло только потому, что в результате рейдовой операции кавалерии удалось захватить Ковель. Этот успех произошёл не потому, что именно я командовал этим рейдом – всё гораздо банальнее. Противник был слаб. Австрийские солдаты разложились ещё больше, чем наши. Если бы мой корпус действовал в германском тылу, то, скорее всего, таких успехов не было бы. На Западном и Северном фронтах нашей армии противостоят германцы, качество солдат которых гораздо выше, чем у австрийцев. А значит, подобные авантюрные наскоки кавалерии там не пройдут. На ура германцев не возьмёшь, нужны грамотные и взвешенные решения. Как вы знаете, непрямая защита предполагает в глубине позиции накопить «массу», которая может быть оперативно использована, чтобы нейтрализовать прорыв. Правда, в таком случае нужно считаться с временной потерей территории. Но если в созданных опорных пунктах будут находиться крепкие и боеспособные части, а в армейском резерве кавалерия, то потерянную территорию мы обязательно вернём, и с прибытком. Думаю, прибыток этот будет значительным – кроме освобождённых территорий ещё и разбитые германские дивизии. Так что, Дмитрий Савельевич, вот какая у вас будет задача, а не клянчить у союзников дополнительные орудия и пулемёты.

– Понятно, ваше величество. Нужно будет в глубине обороны создавать дополнительные опорные пункты. Вот только непонятно, где брать гарнизоны для этих опорных пунктов. Да и тяжёлое вооружение тоже. Достаточных резервов-то нет. Получается, придётся ослаблять передовую линию. А это чревато – германцы обязательно об этом узнают и могут предпринять атаки небольшими силами. А так как наших солдат в окопах будет мало, они их захватят. И получится не монолитная передовая, а какой-то ноздреватый сыр. Пальцем такую защиту проткнуть можно.

– Да, опорные пункты параллельно уже существующей линии обороны на Западном и Северном фронте создавать нужно, но не в ущерб сложившейся линии обороны. И сейчас это сделать возможно. Во-первых, в зимний период и ранней весной Германия не будет планировать никаких наступательных действий. А во-вторых, в результате успехов Юго-Западного фронта австрийская армия сильно ослабла и не способна на активные действия. Наша армия тоже вряд ли способна в ближайшее время наступать. По моему мнению, если с Юго-Западного фронта перебросить на германское направление Особую армию и пару кавалерийских корпусов, то наше положение на том направлении не ухудшится. А за счёт этого можно будет создать мощные опорные пункты позади существующей линии обороны.

– А как же помощь Румынии? Её правительство слёзно просит у России военного содействия. Ведь, после вступления этой страны в войну на стороне Антанты, она терпит поражение за поражением. Румыния ещё держалась, пока воевала с войсками Австро-Венгрии, Болгарии и Турции, но после подхода германских контингентов встал вопрос о сдаче Бухареста. А если Румыния капитулирует, то придётся, наоборот, усиливать Юго-Западный и недавно созданный Румынский фронт.

– Помощь Румынии мы, конечно, окажем, но не стандартную. Не нашими войсками, снятыми с передовой, или стратегическими резервами, а несколько другую. Когда мой корпус брал Ковель, большую помощь в этом оказали добровольцы, дезертировавшие из австрийской армии, чтобы вступить в русскую. В основном это были сербы и чехи, правда хватало и других славян, порабощенных Австро-Венгерской империей. Братство славян для них не пустой звук – они готовы за это воевать. Так почему бы не направить это благородное чувство на благое дело. А для них благое дело – это разрушение Австро-Венгерской монархии. А если взять сербов, то помощь Румынии для них ещё и богоугодное дело. Ведь, воюя на стороне Румынии, они борются не только с империей зла, но и за своих единоверцев – православных верующих. Вот и нужно на помощь Румынии направить перешедших на нашу сторону бывших австрийских солдат. В Ковеле уже практически сформирован добровольческий корпус из сербов. Командует им Иосиф Броз Тито. Сформирован и Чехословацкий легион, состоящий из двух дивизий и одной бригады. Они дислоцированы в районах Киева и Полтавы и могут быть легко переброшены на Румынский фронт. Правда, формально легион подчиняется штабу сформированной во Франции Чехословацкой армии, но, думаю, проблем с его боевым использованием не будет. Тем более командиром Чехословацкого легиона (корпуса) является генерал-майор русской армии Шокоров.

– Два армейских корпуса – это большая сила, конечно, если они соответствуют по своей мощи корпусам первой линии русской армии. Но боюсь, что по своей боеспособности эти корпуса, состоящие из бывших австрийских солдат, даже не соответствуют обычной русской дивизии. И они могут разбежаться при первом серьёзном столкновении с германцами. А тогда румыны наверняка запаникуют и совсем прекратят воевать против стран оси.

– Думаю, этого-то не случится, и на это есть три причины. Во-первых, личный состав этих корпусов в основном из добровольцев и не из зелёных сосунков, а из бывших солдат. Во-вторых, у пришедших в корпуса добровольцев сильная мотивация на победу России в этой войне. Ведь это будет означать, что их родина наконец-то обретёт независимость и скинет ярмо Австро-Венгерской империи. Ну, и в-третьих, почти половина офицеров в этих корпусах – это подданные Российской империи, любящие свою родину. Они верны присяге и ни под каким видом не будут наносить ей вред.

После этих слов мы детально приступили к обсуждению плана создания группировки, которую Россия направит на помощь Румынии. Удачная мысль задействовать в операции Чехословацкий корпус, который в нашей с Кацем реальности принёс много неприятностей Советской России (одно исчезновение золотого запаса страны чего стоит), вдохновил меня действовать в том же направлении. А именно – включить в планируемую группировку другие части, негативно засветившиеся в моей бывшей реальности. Разгрузить Петроград от размещённых там многочисленных частей. В первую очередь я хотел убрать из столицы Кексгольмский и Егерский полки, а также несколько учебных батальонов, солдаты которых принимали активное участие в революционных событиях 1917 года. Шуваев карандашом в блокноте записывал перечисляемые мной подразделения, но когда я в запале назвал 2-й Балтийский флотский экипаж, он остановил свою писанину и недоумённо произнёс:

– Ваше величество, но это же не армейская часть. Воевать на земле они совершенно не обучены. Чем моряки могут помочь армейским частям в Румынии?

Раздосадованный своим проколом, я, не показывая, что говорю что-то не то, уверенно заявил:

– Дмитрий Савельевич, понятно, что моряки на земле вояки плохие, но что-то нужно делать, чтобы вывести из столицы деструктивно настроенные подразделения. Как армейские, так и флотские. Армейские вы уже записали, а из флотских кроме 2-го Балтийского экипажа следует вывести из столицы моряков гвардейского флотского экипажа. Агитаторы в них очень хорошо поработали, и теперь от малейшей искры там может начаться бунт. Силой недовольство не подавишь, только можешь его усилить, если, допустим, арестуем кого-нибудь из агитаторов. Воспользоваться пропагандой этих агитаторов на пользу поставленным нами задачам будет очень хорошо. Кроме борьбы с буржуазией и помещиками, агитаторы усиленно пропагандируют идею анархии. Вот под этими лозунгами нужно перечисленные мною подразделения направить в распоряжение Юго-Западного фронта. Они будут направлены на помощь начавшемуся в тылу у австрийцев восстанию под предводительством Нестора Махно. Там не тривиальный крестьянский бунт, а целое восстание, подкрепленное анархической идеологией. Вот пускай переброшенные из Петрограда подразделения, сведённые в корпус, пробиваются на помощь своим идейным братьям сквозь австрийскую оборону. Пробьются – честь им и хвала, а нет, так в любом случае отвлекут резервы противника от Румынского фронта. А это, может быть, даст возможность Чехословацкому и Сербскому корпусам отбросить германцев от Бухареста. А нет, так это тоже не беда, в любом случае Россия на юге проявит активность, и это даст возможность безболезненно вывести Особую армию с Юго-Западного фронта.

– Так что же, всё-таки планировать наступление на Юго-Западном и Румынском фронтах?

– Нет, конечно. Я же сказал, позиции Западного и Северного фронтов должны быть подготовлены к обороне. И не к жёсткой обороне, что при нынешнем качестве частей невозможно, а к эластичной. Ваша задача – отработать с командующими фронтов и армий тактику непрямой защиты. А что касается Юго-Западного и Румынского фронтов, то действия там будут носить скорее показушный характер, чем стратегический. Пускай там анархисты и чехи с сербами резвятся. Фронтовые части вводить в бой только для отражения контратак противника. Активность русской армии на южном направлении (пусть даже не очень удачная и с большими потерями) даст хорошие аргументы в разговорах как с союзниками, так и с нашими ура-патриотами. А это поможет создать многоуровневую оборону на возможных направлениях наступления германцев.

– Так вы ждёте наступления кайзеровских войск, даже несмотря на громадные их потери на Западном театре военных действий?

– Как вы знаете, 29 августа 1916 года командование армией было передано фельдмаршалу фон Гинденбургу, возглавлявшему до этого войска на Восточном фронте. Как сообщил наш резидент, им подготовлен план операций на 1917 год. Прежде всего, на Западном фронте было решено отказаться от наступательных действий и осуществить отвод войск на заранее подготовленные позиции с целью сокращения линии фронтов. Одновременно предполагается принять меры по еще большей регламентации экономики для увеличения производства техники и боеприпасов. Весь контроль над экономикой должен быть передан военному ведомству. Немцы собираются принять закон – стачки приравнять к дезертирству. Решающий удар, слава богу, предполагается нанести против Англии, развязав против нее неограниченную подводную войну. Это грозит вступлением в войну США на стороне Антанты. А если иметь в виду, что Германия располагает всего сорока готовыми к военным действиям подводными лодками, то план разгрома Англии не выглядит достаточно обоснованным. Но в германском командовании считают, что Англия будет поставлена на колени еще до вступления США в войну. Тевтоны, как обычно, самоуверенны и думают, что неограниченная подводная война потрясёт Британию. Кроме этой бредовой идеи неограниченной подводной войны, германское командование рассчитывает на нежелание русских рабочих и крестьян, одетых в солдатскую форму, продолжать войну. Что это тотально ослабит русскую армию. Правящие круги Германии считают, что им удастся в короткий срок нанести России поражение и навязать грабительский сепаратный мир. Германский Генштаб всё делает, чтобы разложить наших солдат – впрыскиваются гигантские денежные ресурсы на финансирование сбоев в экономике и транспорте, оплату пропагандистов и даже, как сообщает наш информатор, планируется для дальнейшего разложения Восточного фронта организовывать так называемые братания, призывая русских солдат прекращать военные действия. И это собираются делать «пруссаки», разлагая тем самым и свою армию тоже – вот какое значение германцы придают снижению боеспособности русской армии.

– Какие ещё «братания»? Разве могут немцы допустить такое нарушение своих уставов? Неужели в цитадели германской военной мысли – Генштабе, планируют проведение таких мероприятий? Может быть, нашему агенту специально подсовывают такую дезинформацию?

Шуваев, как генерал старой закваски, почувствовал, что доведённая до него информация какая-то не такая. Не может агент, внедрённый в германский Генштаб, получить такую информацию. Не по военному ведомству это. Это было действительно так. Никакого агента в германском Генштабе, который сообщал бы информацию русскому царю, не было. Но не мог же я заявить Шуваеву, что эти сведения из будущего, вот и пришлось выдумывать агента, который сидит в самом сердце германского Генштаба. Чтобы придать большую достоверность информации, которую сообщал Шуваеву, я заявил:

– Дмитрий Савельевич, вы, наверное, слышали о серии покушений на меня. И вас не удивляет, как быстро и умело моя охрана обезвреживала террористов? Так вот все эти покушения были организованы германским Генштабом, и я заранее знал, где, когда и сколько террористов примет участие в этом нападении. Вся эта информация поступала от берлинского резидента. Он имеет агента в германском Генштабе, и как раз в том отделе, который занимается самыми грязными делами. Этот отдел и разработал операцию «Братание» для ускорения разложения русской армии. Так что у меня нет оснований не доверять поступающей от этого агента информации.

Посчитав, что этими словами сняты сомнения генерала от инфантерии в агентурных сведениях, которыми располагал монарх, я продолжил свою мысль:

– Если план фон Гинденбурга по отказу на Западном фронте от наступательных действий будет выполняться и Германия действительно отведёт войска на заранее подготовленные позиции с целью сокращения линии фронта, то они вполне могут перебросить высвободившиеся дивизии на Восточный фронт. А значит, последуют удары, чтобы всё-таки сокрушить нашу оборону. Ведь германские генералы знают о начале разложения русской армии и то, что наша страна стала самым слабым звеном Антанты. Вот и нужно подготовить глубоко эшелонируемую оборону. При этом расформировать самые небоеспособные части, оставив в армии только добровольцев, остальных демобилизовав. Пускай демобилизованные нижние чины лучше хлеб выращивают, чем братаются с германцами. Кто останется в армии, нужно увеличить денежное довольствие и обещать, что после победы император выделит каждому ветерану или земельный надел, либо компенсацию за него. Земля будет выделяться не где-нибудь в Сибири, а на юге в отбитой у басурман Цареградской губернии. Да, Дмитрий Савельевич, уже можно и даже нужно говорить о том, что получит Россия в случае победы в этой войне. Помощь нашим братьям славянам – это, конечно, хорошо, но цель православной России – это Царьград.

– Да, в принципе, это и так все знают, только не в курсе, что ваше величество решило давать землю в районе Константинополя. Многие солдаты, конечно, захотят получить надел рядом со святым городом, но вот турки просто так не отдадут свою собственность. Драться за землю будут страшно – война с германцами ещё покажется мёдом.

– Ну, русские турок всегда бивали, справимся и теперь. Турецкая армия буквально разваливается. В частности, дезертирство приняло просто фантастический размах. Дивизии, отправленные на фронт, теряют по дороге на передовую до сорока процентов личного состава. Членовредительства и самоубийства солдат приняли форму эпидемии. Дезертиры часто создают бандитские или партизанские отряды, которые воюют против турецких властей. Особенно тяжелые поражения турки потерпели на Кавказском фронте в 1915–1916 годах. Кстати, там себя великолепно проявил генерал Юденич. Завтра я его вызываю в ставку. Думаю именно его назначить командующим нашими операциями в Румынии.

– Командующим Румынским фронтом?

– Да, вот именно! Полагаю, Юденич лучше всех справится с нестандартной ситуацией. Он сумел привлечь местное армянское население к активному сотрудничеству с русской армией, и солдаты не имели проблем с продовольствием, отдыхом между боями и получением нужной информации о противнике. Даже больше того – масса добровольцев из местного населения вступили в русскую армию, и были даже сформированы отдельные части из армян. Это тоже говорит в пользу Юденича – смог хорошо командовать добровольческими частями, сформированными из армян, значит, получится найти общий язык и с перешедшими на нашу сторону славянами. Назначение Юденича командующим Румынским фронтом – не единственное кадровое решение, которое я хочу провести. Считаю нужным заменить командующих Западным и Северным фронтами. Генерал Эверт слишком верен вбитым в него прусским военным догмам. От этого и проявляемая им нерешительность. Если бы он был более решителен и пошёл на предложение Брусилова оказать содействие своим левым флангом начавшему наступление Юго-Западному фронту, то, думаю, австро-венгерская армия была бы полностью разбита. И сейчас бы шли переговоры с Германией о её капитуляции. Дмитрий Савельевич, как вы считаете, потянет ли Западный фронт нынешний командующий Особой армией генерал Безобразов?

– Мне об этом сложно судить, ведь я мало контактировал с командармами. Будучи начальником Главного интендантского управления Военного министерства, я с ним несколько раз встречался, и он не произвёл на меня впечатления человека глубокого ума. Солдафон солдафоном!

– Может быть, генерал Безобразов груб и прямолинеен, но он волевой человек и может заставить подчинённых выполнять безоговорочно свои приказы. После взятия Ковеля я несколько дней находился в Луцке, где дислоцирован штаб Особой армии, и, по моему мнению, в частях обеспечен порядок. Нижние чины уважают своего командарма. Конечно, от генерала Безобразова нельзя ожидать каких-либо стратегических находок и прорывов, подобных Брусиловскому, но сейчас это и невозможно. Армия уже не та – устали солдаты от войны, и германская пропаганда делает своё чёрное дело. Тем более, из тыла к солдатам поступает информация о незавидном положении их родных. Разброд и шатания охватил многие части русской армии. Многие, но не все. Те, в которых нижние чины уважают офицеров и своего командира, ещё остаются боеспособными. Вот Особая армия Безобразова вполне боеспособное соединение. Именно её корпуса отбили недавнюю контратаку германских войск на правом фланге Юго-Западного фронта. А 39-й армейский корпус его армии деблокировал захвативших Ковель моих всадников. Если генерал Безобразов сможет навести такой же порядок в частях Западного фронта, как и в Особой армии, то сейчас совершенно не важны его стратегические таланты. К тому же не факт, что Безобразов совершеннейший солдафон в стиле «упал-отжался» – по крайней мере, у меня не сложилось такого впечатления. В Луцке я с ним много беседовал, и у меня сложилось о нём определённое мнение – Безобразов, конечно, не мыслитель и не читал военных теоретиков, но он на уровне интуиции чувствует, как нужно поступать в боевой ситуации. Природный, можно сказать, талант. Вот я с ним как-то беседовал о прямой и непрямой защите, так Безобразов считает, что оборону сейчас нужно строить по методу непрямой защиты. Не нужно так судорожно цепляться за непрерывную, глубоко эшелонированную линию обороны. Нужно создавать в тылу узлы будущей обороны. И если противник переходит в наступление, то эти напичканные пулемётами и артиллерией узлы его точно остановят. А собранные в удобном месте резервы смогут фланговой контратакой поразить противника в самое сердце. Так что генерал интуитивно чувствует, каким методом сейчас можно сдержать наступление неприятеля. Думаю, он не допустит губительных для фронта прорывов германцев, даже несмотря на нежелание многих солдат воевать. А германцы после того, как оптимизируют свою линию фронта на Западном театре военных действий, активизируются на Восточном фронте. Не зря же они сейчас создают на территории Франции нафаршированную фортификационными сооружениями мощную линию обороны, названную в их Генштабе «позицией Зигфрида».

– Так что же, вы всё-таки ожидаете наступления германской армии? Они ведь приняли решение о переходе к стратегической обороне. По данным, которыми я обладаю, положение в Германии близко к коллапсу. Затяжная война истощила Германию. Второй рейх, почти полностью изолированный от внешнего мира, переживает острейший сырьевой и продовольственный кризис. Нормы потребления продуктов по сравнению с мирным временем составляли: мясо – 20 %, сало – 11 %, масло – 21 %, сахар – 61 %, мука и крупа – 47 %. Стоимость продуктов питания возросла по сравнению с началом 1914 года в два – два с половиной раза, а цены на товары широкого потребления – в шесть-восемь раз. Народ изнемогает от войны и голодает. Индекс промышленного производства упал в этом году по сравнению с 1913-м до 62 %. Военная промышленность испытывает острый дефицит стратегического сырья, особенно цветных металлов. Не хватает квалифицированной рабочей силы. На предприятиях приходится массово использовать женский труд – более трети работающих в промышленности составляют женщины. Также широко используется труд пленных. Только на шахтах Рура работают более 73 тысяч военнопленных. На добыче же бурого угля они составляют более половины всех работающих. В сельскохозяйственном производстве занято около 900 тысяч военнопленных. Железнодорожный и автомобильный транспорт сильно изношен, а возможностей для его обновления нет. Сейчас перевозка одного воинского эшелона с Восточного фронта на Западный длится десять – двенадцать дней вместо двух – трех дней в 1914 году. А если Германия всё-таки решится на наступательные действия на Восточном фронте, положение будет ещё больше ухудшаться. Неужели германский Генштаб не понимает, что огромные пространства России даже без серьезного сопротивления русских поглотят с таким трудом снятые с Западного фронта дивизии?

– Всё германский Генштаб понимает, но других вариантов, чтобы достойно выйти из войны, у них нет. Поэтому и затевают неограниченную подводную войну, располагая всего лишь сорока готовыми к военным действиям подводными лодками, и вероятную переброску на Восточный фронт высвободившихся дивизий из Франции. Я, в общем-то, понимаю мысль германского командования провести силами высвободившихся дивизий наступательную операцию на Восточном фронте. Ведь германские генералы знают о тотальном снижении боеспособности русской армии. Они сами вложили много сил и средств, чтобы разложить русских солдат. И теперь надеются, что их усилия были не напрасны. При должном напоре дивизий, прошедших Французскую мясорубку, русская армия развалится. Но вот решения начать неограниченную подводную войну я не понимаю. Ну, потопят они несколько торговых судов, ну и что? Англичане вытрут слезу по погибшим и станут воевать ещё злее. Общество консолидируется, и уже не будут слышны голоса, призывающие к миру. Наверняка в ходе подводной войны будет торпедировано хотя бы одно американское торговое судно, и это будет служить хорошим поводом США объявить войну Германии. Денежные мешки США давно этого хотят, но боятся общественного мнения, которое не желает вступать в войну в далёкой Европе. Ещё все помнят недавнюю войну с Мексикой. Но та война была, можно сказать, семейным американским делом с вполне понятными для большинства граждан целями, а вот вступление в европейскую бойню не поддерживается большинством американцев. А если Германия, начавшая неограниченную подводную войну и заявившая, что будет топить любой корабль, направляющийся в английский порт, торпедирует беззащитное американское торговое судно, то от политики изоляционизма не останется и следа. И США точно вступит в Европейскую войну на стороне Антанты.

Я глянул на Шуваева, пытаясь понять его отношение к моим словам. Ведь я намеренно поделился крупицей знаний из будущего с человеком из этого времени. Меня очень интересовало, как высший эшелон власти отнесётся к присоединению к Антанте США. Мои слова явно озадачили Шуваева, ведь в это время такой вариант развития событий даже не рассматривался. Чтобы дать возможность Шуваеву осмыслить эту информацию, я нажал кнопку вызова адъютанта. Вошедшему Максиму приказал:

– Капитан, давай-ка организуй нам с Дмитрием Савельевичем чайку. И пирожки, которые жарила Степанида, пускай к чаю тоже принесут. Сам не бегай с этим вопросом, у тебя задача важнее – быть на связи у телефонного аппарата. Пускай Первухин немедленно займётся этим вопросом.

Глава 18

Занос самовара и подноса с пирожками мы прождали минут десять, не молчали, конечно, но по односложным ответам Шуваева чувствовалось, что он находится в некоторой растерянности. Я его не торопил, давая возможность сжиться с мыслью, что скоро у России появится новый союзник – США. Только выпив чашку чая, Шуваев попробовал сформулировать своё отношение к моим словам, заявив:

– Странно, немцы же умный народ, и у германского Генштаба много отличных аналитиков – неужели они не просчитали последствия начала безрассудной, по своей сути, подводной войны?

Я, отхлебнув горячего чая, ответил будущему главнокомандующему:

– Наверное, просчитывали, но, как я уже говорил, тевтоны слишком самоуверенны и думают, что никто лучше их воевать не умеет. И из анализа хода войны между США и Мексикой решили, что американская армия слишком слаба и никакой существенной роли на европейском театре военных действий играть не будет. А экономическую помощь странам Антанты она и так оказывает. И формальное вхождение США в Антанту не прибавит этому блоку военной мощи. А вот если осуществить морскую блокаду Великобритании, то это очень сильно ударит по её экономике. Она так же, как Германия, ощутит острейший сырьевой и продовольственный кризис. Англичане – это не немцы и не привыкли испытывать такие трудности, а значит, начнутся народные волнения и политический кризис. Да такой, что англичанам уже будет не до войны. Они сократят помощь Франции и вообще постараются убраться на свои острова. По крайней мере, не будут упираться в вопросе заключении мирного договора на приемлемых для держав Четверного союза условиях.

– В принципе, для России заключение мирного договора с блоком Центральных держав был бы тоже приемлемым. Сейчас Антанта располагает на европейском театре военных действий приблизительно равными силами с Германией и ее союзниками: 274 дивизии (не считая кавалерии) и 275 пехотных дивизий у Германии. Кавалерии у нас, конечно, больше, но зато у противника мощнее артиллерия и пехотная дивизия имеет больше пулемётов. Трёхлетнее противостояние показывает, что ни одна из сторон не имеет явного преимущества. Значит, нужно договариваться.

– Это вы понимаете, а германская элита такой простейшей вещи не понимает. В их головах так и присутствует мысль, что если ещё поднапрячься, то удастся убрать с доски самую слабую фигуру. По их расчётам, это Россия, где самодержавие дышит на ладан, а армия разлагается и вскоре потеряет всякую боеспособность. Ещё один удар высвободившимися на Западе дивизиями, и Россия сама будет просить о заключении сепаратного мира. Впрочем, как и Румыния, по которой германцы наносят такой удар уже сейчас. По идее германского командования, Австро-Венгрия, Турция и Болгария должны «выдержать» до победы Германии. Гинденбург и Людендорф считают, что после выхода России и Румынии из войны и тяжелого положения Италии в результате поражения под Капоретто Австро-Венгрия сама сможет устоять на фронте. Что болгарская армия будет в состоянии противостоять силам Антанты в Македонии, а Турция перебросит свои войска, освободившиеся на Кавказе, в Месопотамию и Сирию и выдержит дальнейшие атаки союзников. Немцы кроме своей самоуверенности ещё и упрямы. Взятие русскими войсками Ковеля и неудавшиеся германские контратаки ничему их не научили. Они продолжают действовать по своему безумному плану. И это доказывают их действия в Румынии. Казалось бы, получил по зубам под Ковелем, срочно перегруппируйся и готовься отражать фланговый удар, а они, как маньяки, продолжают лезть в Бухарест. Ну что же, придётся пережить этот тевтонский угар.

– Так организация узлов обороны в тылу наших позиций – это нужно делать на всякий случай? Как я понял, никакой конкретной информации о силах противника и направлении его возможных ударов нет. Так это же безумие – сооружать параллельно первой линии обороны вторую. Никаких ресурсов на это не хватит. Вон, даже не удалось из киргизов сформировать рабочие команды для строительства объектов Военного министерства. Только начали набирать людей в рабочие команды, так киргизы подняли бунт. Чтобы его подавить, пришлось проводить масштабную войсковую операцию.

– Я вам не говорил, что нужно параллельно существующей линии обороны создавать дополнительную линию окопов и укреплений. Во-первых, это нам не по силам, а во-вторых, не имеет никакого смысла – нет частей и вооружений, чтобы её заполнить. Я говорил о переходе к методу непрямой защиты. И это единственный вариант, чтобы выдержать наскок германцев. Если всё-таки прибудут дивизии, переброшенные из Франции, то для солдат, прошедших Верден, штурм наших окопов, защищаемых не желающим воевать стадом, станет лёгкой прогулкой. Пристрелят выживших при артобстреле чудаков, пытающихся с ними брататься, и двинут дальше, чтобы успеть до команды остановиться пограбить наши города. Но, думаю, таких наивных чудаков будет немного, основная масса выживших при артобстреле солдат будет искать спасение в тылу. Кроме распространения паники толпы дезертиров будут мешать двигающимся к месту прорыва нашим ударным частям. То есть моя идея проста – вывести самые боеспособные части из-под первого, самого массированного артиллерийского удара германцев. А когда те, воодушевлённые прорывом линии обороны русских, ринутся вперёд добивать варваров, возникнуть у них на пути – устроить хорошую трёпку этим цивилизаторам. Трёпку будем устраивать самым элементарным способом – пехотная часть, укрепившись в созданном узле обороны, своим огнём тормозит германцев, те, естественно, начинают рыть окопы и перебрасывать к узлу обороны артиллерию. А где-нибудь рано утром, на ещё не до конца оборудованные позиции, с тыла на германцев обрушивается кавалерийский удар. Неожиданность и знание местности позволит сделать эту атаку фатальной для германцев. Думаю, что после нескольких эпизодов такого наступления на русские позиции весь задор у германцев пропадёт. И немецкие генералы перестанут планировать такую чушь, как наступление малыми силами на русские позиции с целью ускорения дальнейшего разложения нашей армии. По логике германских генералов, несколько небольших по своей сути поражений заставит солдат забыть о грандиозных победах на Юго-Западном фронте и погрузиться в традиционное для русских состояние самоедства. Так вот, пора заканчивать грызть себя и накручивать в голове, что немецкое оружие и техника лучше, чем наше, генералы умнее и вообще там орднунг, а у нас бардак. Всё не так, конечно, если мы приведём свою голову в порядок. Русские на самом деле более дисциплинированные и склонные к порядку, чем немцы. И доказательством этому служит создание такой гигантской империи, как Россия. Без тяги народа к порядку и дисциплине такую гигантскую империю не создашь, а самое главное, она не простоит столько сотен лет. Ну, это лирика, а нам нужно думать о практических вещах. Как при деградирующих властных структурах и армии удержать ситуацию под контролем. Другой армии, чиновников и экономики у нас нет, а значит, нужно обходиться тем, что имеем. Использовать тактические уловки и нестандартные ходы, чтобы сдерживать неприятеля.

– Задача понятна, ваше величество, – не лезть на рожон и бить наступающего германца из-за угла. Вот только мне не ясно, на каком расстоянии от передовой размещать эти самые узлы обороны. Если слишком близко, то позиции этих узлов попадут под огонь германской тяжёлой артиллерии, и по существу нечто подобное уже существует во второй линии обороны любой армии. Конечно, не везде, но на самых опасных участках фронта обязательно.

– Это хорошо, что существует, но узлы обороны, в которых будут дислоцированы подразделения Особой армии, кавалерийские полки и, если успеем развернуть, дивизионы «Катюш», создавать будем обязательно. Нужно исключить любую возможность развала Западного и Северного фронтов. А создание узлов обороны в тыловых районах этих фронтов исключит возможность стратегических прорывов германцев. Кстати, как обстоят дела с производством систем залпового огня? Вы, как бывший военный министр, должны знать, сколько «Катюш» наша промышленность произведёт для нужд фронта. У меня большие надежды на эти системы залпового огня и на напалм. В Германии уже начали изготавливать танки. И если эти бронированные монстры появятся на восточном фронте, то германское наступление может оказаться для нас фатальным. Дрогнут даже боеспособные части Особой армии, а применение кавалерии для контратак станет бессмысленным. А вот если у нас будут «Катюши», то ситуация в корне меняется. Судя по тактике применения танков во Франции, они если участвуют в наступлении, то двигаются компактно, образуя бронированный кулак. И полевой артиллерии его не остановить, а тяжёлые пушки расположены далеко, и их расчёты не обучены вести плотный огонь по передвигающимся сухопутным броненосцам. Залп дивизиона «Катюш» ракетными снарядами, начиненными напалмом, создаст дольно большую площадь поражения для вражеских танков. Может быть, броня и выдержит попадание брызг горящего напалма, а вот двигатели танков точно от высокой температуры заклинит.

– Да, залп даже одной «Катюши» – это страшная вещь. Я видел, что это такое, на полигоне неделю назад. Вот только точность гораздо ниже, чем у артиллерии, и стоимость снарядов выше. Кроме этого, «Катюшу» легко засечь по характерным следам её залпа, а затем уничтожить дальнобойной артиллерией. Но если дивизион «Катюш» применить внезапно, то это наверняка скажется на боевом духе противника. Руководители предприятий это понимают и всё делают, чтобы наладить ритмичное производство «Катюш» и ракетных снарядов к ней. Не всё идёт гладко, но, думаю, к лету можно будет рассчитывать на пару сотен систем залпового огня. Именно столько мы рассчитываем закупить грузовых шасси в США.

– Ну что же, это неплохо. Почти шесть полков «Катюш» – это даже больше, чем я рассчитывал. А господин Джонсон уверял меня, что в мае-июне можно будет рассчитывать на шесть дивизионов, а не полков «Катюш». Исходя из данных, которыми располагает господин Джонсон, планируется и подготовка личного состава. Ладно, я озадачу Джонсона информацией, которую вы сообщили.

На самом деле я прекрасно знал, как обстоят дела с производством «Катюш». А мои слова предназначались для того, чтобы Шуваев окончательно понял, какое значение император придаёт этому новому оружию. Ведь для меня было не секрет, с каким скепсисом отнеслись многие высшие чины армии к идее использования систем залпового огня. И эти претензии в адрес «Катюш» высказал сейчас Шуваев. Если бы не явная заинтересованность императора, то этот проект вряд ли бы реализовался. Даже многие генералы, видевшие на полигоне результаты залпов «Катюши», считали, что использование этого оружия похоже по своему смыслу на пальбу их пушки по воробью. Эффект такой же, а ракетных снарядов, которые дороже артиллерийских, одна «Катюша» сжигает больше, чем целый гаубичный дивизион. Так если пушки израсходуют такое количество снарядов, то цель будет наверняка уничтожена, а залп «Катюши» этого не гарантирует. Конечно, большой участок леса или поля будет выжжен, но это может оказаться в стороне от цели. Так что, по мнению многих генералов-артиллеристов, входивших в экспертный совет, лучше не тратить деньги и ресурсы на изготовление и оснащение армии «Катюшами», а сосредоточить все силы на производстве старых добрых гаубиц. Ну не знали эти генералы будущего и какую роль будут играть системы залпового огня в следующей большой войне. К тому же эксперты судили об эффективности огня «Катюши» по действию всего лишь одной установки. А в настоящее время в наличии и была всего одна опытная установка залпового огня, которая и использовалась для полигонных испытаний. А я знал из истории, что в ВОВ директива Ставки запрещала использование реактивной артиллерии в количестве менее дивизиона. Я тоже собирался воспользоваться опытом Великой Отечественной войны.

Чтобы заинтересовать генералов в использовании «Катюш», Кацем проводилась целая пиар-кампания по пропаганде этих систем вооружений. Я тоже принимал в ней участие. Поэтому и рассказывал, как огнём «Катюш» мы будем жечь немецкие танки. Вот и сейчас договорился о том, что бронированные чудовища будут сжигаться напалмом, которым будут начинены ракетные снаряды «Катюш». Хотя это и не предусматривалось проектом Каца. Но на полигоне во время стрельб «Катюши» происходила и демонстрация возможностей напалма. Вот я для большей убедительности возможностей нового оружия и заявлял, что ракеты «Катюш» будут начинены напалмом. Такое объяснение было более приемлемым, чем сведения из двадцать первого века, которые запомнил Кац. Он записал многие вещи, которые запомнила его фотографическая память, натренированная научными изысканиями. Например, причина эффективности ракетных снарядов «Катюш», по сравнению с артиллерийскими того же калибра, в двадцать первом веке объяснялась следующим образом. Это было достигнуто путём увеличения газового давления взрыва из-за встречного движения детонации. Подрыв ВВ осуществлялся с двух сторон (длина детонатора была лишь немного меньше длины полости для ВВ), и когда две волны детонации встречались, газовое давление взрыва в месте встречи резко возрастало, вследствие этого осколки корпуса имели значительно большее ускорение, разогревались до 600–800 °C и имели хорошее зажигающее действие. Кроме корпуса разрывалась ещё и часть ракетной камеры, раскалявшейся от горевшего внутри пороха, это увеличивало осколочное действие в полтора – два раза по сравнению с артиллерийскими снарядами аналогичного калибра. Именно поэтому возникла легенда о «термитном заряде» в боеприпасах «Катюш». Термитный заряд испытывался в Ленинграде весной 1942 года, но оказался излишним – после залпа «Катюш» и так всё горело. Совместное применение десятков ракет одновременно также создавало интерференцию взрывных волн, что ещё более усиливало поражающий эффект. Прочитав запись Каца, я и стал мазать генералам, от которых в немалой степени зависела судьба новой артиллерийской системы, о напалме. Всё равно ведь до знаний двадцать первого века им как до луны, а если даже найдётся какой-нибудь знаток, способный уличить Михаила в незнании основ артиллерии, то это не страшно. Он ведь император, а не разработчик артиллерийской системы, и может где-то и напутать.

Посчитав, что основные вопросы мы с Шуваевым обсудили, я начал сворачивать наш разговор. Это заняло не менее получаса. И главной темой, завершающей нашу беседу, был вопрос представления нового главнокомандующего генералам ставки. Указ, подписанный императором, – это, конечно, необходимость, но объявление своего решения перед высшим командным составом самим императором – это было тоже важно. К тому же об этом попросил сам Шуваев. Я не стал отнекиваться, ссылаясь на важные государственные дела, которые не позволяют мне покинуть столицу, а договорился с Шуваевым не тянуть с этим вопросом и выезжать в ставку уже завтра. Наверняка я предложил бы новому главнокомандующему отправиться в Могилёв на бронепоезде, но, к сожалению, в Петрограде, как я знал, в настоящий момент не было ни одного. Пришлось предложить Шуваеву отправиться в ставку вместе со мной на царском поезде. А после отречения Николая Второго и приезда его к семье в Царское Село помпезный царский поезд занял своё обычное место на охраняемом тупике рядом с резиденцией моего брата. Решив этот вопрос, Шуваев откланялся. А я вместо того, чтобы тепло попрощаться этим заслуженным человеком в деловом стиле двадцать первого века, заявил:

– Дмитрий Савельевич, нашу беседу мы продолжим в поезде. Если у вас есть какие-нибудь соображения по повышению боеспособности армии, то вечерком изложите это на бумаге.

После такого бесцеремонного заявления монарха Шуваеву оставалось только вскочить с кресла и попрощаться с царём, что он и сделал. Но как опытный и высокопоставленный чиновник, делал он это изящно и, в общем-то, информативно и многословно. Узнал, во сколько и куда ему явиться и какие документы с собой брать.

После ухода Шуваева я начал свою подготовку к выезду в ставку. Слава богу, мне не нужно было подбирать документы и готовить план своих действий в ставке. Всё было уже готово, даже написаны тезисы моих выступлений перед генералами ставки. Мы с Кацем готовили их несколько часов, так как понимали, что ставку Михаил после коронации обязан посетить в любом случае. Наметили и с кем из генералов Михаил должен обязательно встретиться. Ну и, естественно, какие вопросы с ними решать. Так что моя подготовка к выезду в ставку носила сугубо технический, организационный характер. И практически вся она заключалась в телефонных переговорах, а также приказах Максиму и Силину готовить людей и технику. Да, я собирался к красавцу царскому поезду прицепить две платформы, на которые загрузить бронеавтомобили спецгруппы. А охрану эшелона полностью заменить на своих людей.

Кац появился, когда подготовка к выезду в ставку уже была закончена. Все телефонные переговоры пришлось вести монарху и его адъютанту, а не министру двора. Вот когда Кац со стопкой бумаг в руках вошёл в кабинет, я раздраженно воскликнул:

– Ты что, с Маннергеймом все присутственные места обходил? Нянькой к нему пристроился? Да этот зубр в тысячу раз лучше тебя ориентируется в бюрократических джунглях. Тут дел полно, и ночь на дворе наступила, а ты сбросил на меня все важные дела и занимаешься чёрт знает чем.

– Да с Маннергеймом я заходил только в секретариат Госсовета. Зарегистрировал в нём указ о назначении нового генерал-губернатора Финляндии. Дал накачку нескольким чиновникам, чтобы они сделали всё, чтобы этот указ вступил в силу уже с завтрашнего дня. Ну, естественно, представил Маннергейма высшим чиновникам. И после этого направился в Смольный. Все дела-то, не связанные с твоей коронацией, встали. КНП в последнее время занималось исключительно вопросами гладкого прохождения процессов коронации Михаила Второго. Но теперь-то нужно продолжать действовать дальше. Почва для разрушительных для страны процессов продолжает удобряться разными движениями и партиями. А по существу, на идеологическом фронте борется с тлетворным влиянием западной идеологии на народ только структуры КНП. Ты что думаешь, если получил царский скипетр, то можно успокоиться и заняться только военной составляющей? Как бы не так! Даже если удастся к лету направить в армию десять дивизионов «Катюш» и пару десятков тонн напалма, то войну Россия выиграть не сможет. Хорошо, если удастся притормозить германский молох. Слишком широко распространился тлен разложения армии. Устали солдаты от войны – многие считают, что не за что и не за кого им воевать. Вот я и озадачил самых башковитых ребят в КНП найти нетривиальную идею, которая могла бы поднять дух армии. А сегодня было намечено проведение «мозгового штурма» по этой тематике. Я обязан был там присутствовать. И вообще я считаю, что борьба за души людей важнее, чем оружие.

– Да ты, Кац, как я посмотрю, после переселения в тело Джонсона гуманистом и философом стал? А как же твой научный взгляд на проблемы и циничный материализм? А я, как реалист, считаю, что если наши солдаты поймут, что новым русским оружием можно эффективно громить германцев, то воодушевятся и вспомнят про свой долг. Зримый успех приводит мозги в порядок и заставит людей вспомнить про дисциплину и устав. Когда я был на Юго-Западном фронте, после наступления свежих германских дивизий многие передовые части начали паниковать и рассыпаться. Но как только стало известно о достигнутом успехе, взятии, казалось бы, неприступного Ковеля, то армия как будто бы возродилась. Вроде бы потерявшие боеспособность части вступили в кровопролитные бои и остановили германцев.

– Ну, этот факт мне известен и, кстати, работает на мою теорию о психологии русского солдата. Что перед ним возникла цель, и он готов был отдать жизнь, чтобы она была воплощена.

– Хватит мне мозги колебать! Говори про свою теорию – наверняка она такая же безумная, как ты.

– Все просто мой, друг Горацио, – в стране происходит смена исторического народного кода. От этого и происходят всякие неприятные властям эксцессы.

– Какого, к чёрту, кода? Ежу же понятно, что война достала людей, и они не желают дальше исполнять роль баранов, строем идущих на убой.

– Так-то оно так – недовольство и нежелание подчиняться тупым приказам присутствует, но к критическому уровню это подошло, когда исторический смысл выполнения своего долга ушёл. Код нации, а иначе говоря – принятый твоими соплеменниками смысл жизни начал меняться. Конечно, это происходит не сразу и требует большой работы заинтересованной группы людей. В России таких групп, недовольных существующей властью, много. Начиная от народовольцев и кончая нынешними социалистами. Каждая такая группа, казалось бы, озабочена судьбой народа и предлагает во многом правильные вещи, но своими действиями эти благодетели расшатывают первоначальный код нации. Этот процесс вполне естественен, и происходит он с изменением формации. Если говорить об этом отрезке истории, код населения страны меняется, когда капитализм заменяет феодальные отношения. Россия, как обычно, запаздывает. Хотя жизненные приоритеты начали меняться ещё в конце девятнадцатого века, но нынешние тяжёлые времена ускорили изменение национальной идеи глубинного русского народа.

– Что-то ты, Кац, со своими умниками из КНП рулите не туда. Голову засоряешь всякой философской чушью и себе, и мне. Смотри проще на окружающую нас действительность. Идёт война, народ устал от неё и хочет прекратить это сумасшествие. Элита же считает, что войну нужно вести до победного конца. Явное противоречие между группами населения. Раньше такие противоречия уже бывали, но войны всё-таки не были такими тотальными, и в них не было задействовано такое количество населения. К тому же протестное движение не было столь консолидированно, и внешние силы не вливали столь большие финансовые ресурсы для поддержки вожаков протестного движения. Да и вожаки были калибром поменьше, чем тот же Ленин. Но сейчас Германия отдаст любые деньги, чтобы вывести из войны Россию. Других вариантов, чтобы достойно закончить эту европейскую бойню, у неё просто нет. Вот из этого и нужно ставить себе задачу. Продержаться без больших эксцессов, пока Германию не задавят на Западном фронте. Я считаю, что мы уже многое для этого сделали. И главное, не дали развалиться самодержавию. Худо-бедно, но хоть какой-то порядок в стране сохраняется. А если удастся купировать германскую конвульсию, то можно сказать, что не зря мы с тобой попали в это время. И наконец-то я увижу Каца с опахалом в руках. Ха-ха-ха….

Мой заразительный смех не был поддержан Кацем. Мой друг, наоборот, насупился, а потом с какой-то злостью спросил:

– Ну, допустим, мы отсидимся, а дальше-то что? Что, ты думаешь, после такой войны солдаты, привыкшие к оружию и смертям, станут смирными и послушными? Да у многих уже глубоко сидят идеи, внушённые им в окопах, – что режим в России антинародный, служащий упырям, сосущим кровь рабочих и крестьян. Если думаешь, что можно будет откупиться от народа раздачей земли, полученной в счёт репараций от Турции, то в этом ты сильно ошибаешься. Ну, это ладно, за счёт репараций и поставок продовольствия из США, может быть, удастся снять революционный настрой рабочих и части крестьян, но как быть с образованными людьми, которые, несомненно, захотят политических преобразований. На создание полицейского репрессивного государства мы с тобой не пойдём, а значит, здравствуй революция в каком-нибудь девятнадцатом году. Ты знаешь, что история циклична, и если условия кардинальным образом не поменяются, то она повторится. Также мы знаем из истории, что эта война не последняя. Если всё будет гладко и удастся протащить Россию через эту войну без всяких потрясений, то это не значит, что Германия успокоится после капитуляции. Она обязательно возродится и будет мстить своим обидчикам. Повторится ситуация сорок первого года. А Россия уже будет другая, и не факт, что элита и народ будут монолитны и способны отразить нашествие германцев. Из истории мы знаем, сколько недель продержалась недавняя победительница в войне Франция против обновлённой немецкой армии. И это произошло не из-за того, что военная техника у Франции была хуже, чем у Германии (например, танки «Леклерк» были гораздо лучше, чем у немцев), а потому что дух немецкого солдата был гораздо выше, чем французского. Так что нужно уже сейчас думать о национальной идее народа. Старая, объединяющая русское общество идея уже не соответствует современным вызовам. Как показывает история, национальная идея России настолько закостенела, что развалилась при проникновении к нам западных веяний. Она не способна оградить Россию от идущих с Запада идей о справедливом устройстве общества. Нужно генерировать, и как можно быстрей, современную национальную идею русского народа. Вот этим и занимаются сейчас лучшие умы КНП.

– Ты меня хоть убей, но я ни о какой национальной идее никогда даже не задумывался. Ни когда жил в двадцать первом веке, ни сейчас. Считаю, чушь всё это, придумка высоколобых интеллектуалов. Обычным людям все эти формулировки по барабану. Моё кредо – живи сам и дай жить другим. Работай, корми семью и заботься о близких людях, а остальное – это мишура. Если какие-нибудь сволочи нападут на твою страну, то бери оружие и становись в строй соплеменников. Остальное – это от лукавого, засоряющего мозги простых людей, чтобы оседлать выделяемые гранты.

– Правильно, нормального человека мало интересуют такие материи. Он живёт себе обычной жизнью и в ус не дует. Но вдруг в жизни появляется нечто такое, что цепляет его за самое сердце. Учение, созвучное его мечте, и вот этот человек становится адептом этой идеи. Готов терпеть любые трудности и, если потребуется, жизнь свою положить, чтобы эта идея стала реальностью. А призрак коммунизма уже витает над Россией. Провозглашаемые догмы коммунистического учения созвучны русской душе, поэтому он и стал национальной идеей народа. Во многом благодаря этому страна смогла выдержать нашествие Германии. Я считаю, что КНП обязан наметить идею, способную занять главенствующее положение в душе русского человека. Не дав коммунистическому учению внедриться в психику твоих подданных. И мне кажется, намётки новой национальной идеи в КНП уже появились. Я дал поручение подобрать людей для шлифовки и доработки мыслей, выработанных сегодняшним мозговым штурмом. Составить список философов, богословов, адвокатов и писателей, среди которых можно подобрать людей, способных и готовых, на основе сгенерированной КНП концепции, чётко сформулировать национальную идею русского народа. Её структуры КНП и будут внедрять в массы. Люди есть, прирученные газеты и журналы имеются, так что, думаю, к лету эта идея начнёт отбивать у коммунистов последователей. По крайней мере, аналитический отдел КНП прогнозирует, что новая национальная идея станет в народной среде приоритетной. А значит, в России уже будет невозможна Октябрьская революция, которая состоялась в нашей реальности.

– Ну, Кац, ты всё-таки гад – любишь поиздеваться над психикой человека. Не поясняешь, что же всё-таки это за чудо такое – новая русская национальная идея? Правда, я и старой не знаю, поэтому давай объясняй всё это русскому царю.

– Михась, ты только не смейся. Идея сырая и звучит наивно, но, даже не доработанная, она может лечь на душу простого крестьянина или рабочего. Она звучит просто – построение царства Божьего на земле. Казалось бы, наивняк, но не глупей, чем построение коммунизма, особенно в устах современного среднего большевицкого пропагандиста. Малограмотный человек так и воспринимает идеи коммунизма, как образ царства Божьего. Где царит равноправие и справедливость, нет буржуев и прочих угнетателей простого человека. Нет потогонного труда, и принцип жизни там – от каждого по способностям и каждому по потребностям. Наша интерпретация учения Маркса ближе русскому человеку, так как использует понятия, которые он впитывал с молоком матери. Церковь внушала русскому народу религиозные догмы почти тысячу лет, в которых, кроме всего прочего, присутствовал образ Божьего царства. А когда это понятие подработают названные мною специалисты, национальная идея станет уже не столь наивной.

– Ладно, Кац, не стану я хохотать, хотя очень хочется. Ты лучше, наш доморощенный Карл Маркс, обрисуй мне сегодняшнюю национальную идею народа, ведущего войну. Может быть, вместе посмеёмся.

– Да знаешь ты её и, может быть, произносил перед своими подчинёнными. А в газетах-то точно читал, только не ассоциировал эти слова с национальной идеей. Если произносить её лозунгом, как это и принято для национальной идеи, то она звучит до боли знакомо: православие и самодержавие.

– Надо же, а я даже и не знал, что это национальная идея, а не лозунг. А у других стран такие же емкие национальные идеи, как и наша? И почему они не собираются её заменять, а КНП, во главе со своим председателем, только об этом и мечтают?

– Что касается меня, то я знаю, чем закончилось в октябре 1917 года несоответствие национальной идеи реалиям жизни. Другие интуитивно чувствуют, что она стала архаичной и подвергается эрозии со стороны идей народов других стран. И в первую очередь со стороны французской и американской наций.

– Какой ещё такой американской нации? Народ США – это же сборная солянка находящихся под влиянием англосаксов.

– Так-то оно так, но бурное развитие капитализма сформировало у народа бывших колоний Англии своё представление о жизни и, соответственно, сформировало особую национальную идею. Если кратко сказать, звучит она так: обогащайтесь. Кстати, очень стойкая идея. Пережила массу мировых катаклизмов и продолжает воздействовать на людей даже в двадцать первом веке. Россия в конце двадцатого века подцепила американский вирус, и что из этого вышло, мы с тобой знаем. Страна еле-еле выжила. Не работает эта чужеродная национальная идея на просторах России. Менталитет у русских другой – нет в этой идее простора для души и благородства. Вот у французов более заманчивая для русского человека национальная идея: равенство и братство.

– Но это же лозунг Французской революции начала девятнадцатого века. А потом пришёл Наполеон и загнал эти лозунги в не столь отдалённое место. Образовалась страна с совершенно стандартной идеологией.

– Идеология, может быть, и стала стандартной буржуазной, но в сердцах большинства народа этот лозунг жив и стал частью национальной идеи. Наверное, поэтому наши народы испытывают симпатию друг к другу. Хотя, казалось бы, Франция республика, а Россия – монархия. А вот к англичанам русские такой симпатии не испытывают, хотя та тоже монархия и является союзником в войне. А всё почему? Да просто русские интуитивно не доверяют англичанам. Внутренне народ чувствует чуждую себе национальную идею жителей Туманного Альбиона: разделяй и властвуй.

– Ладно, Кац, может быть, в твоих рассуждениях и присутствует истина, но сейчас, я думаю, нужно заниматься практическими делами, а не рассуждениями о национальных идеях. Пускай твой КНП этим занимается, я не против иметь какую-то теоретическую основу для противоборства радикальным партиям. Так что будь комиссаром при императоре, а я, как обычно, возьму на себя все военные дела. Слава богу, там нет мозгодрочества – есть враг, и его нужно убить. Кстати, завтра в одиннадцать ноль-ноль я уезжаю с новым главнокомандующим генералом Шуваевым в Ставку. Буду там, думаю, недели две. На тебя остаются все дела по умиротворению населения не только Петрограда и Москвы, но и других важных центров. Продуктовые поезда следует направлять во все города, которые мы наметили. С последним эшелоном продовольствия из Ковеля должен прибыть Хватов. Если я ещё буду в Могилёве, направь его на бесперебойную поставку грузов из Мурманска. Средств на премирование людей, занятых перевозкой грузов, поставляемых в Мурманск США и союзниками, не жалей. Одним напором и револьвером Хватова задачу переброски грузов из Северного незамерзающего порта не решить. И ещё, пока не переоборудовали «Роллс-ройс», передвигаться будешь на автомобиле моего управляющего. Нечего ему разъезжать по Петрограду на «Руссо-балте», к тому же он большую часть времени проводит или в Брасово, или в Москве. «Руссо-балт» стоит в гараже здесь в Гатчине. Завтра утром я дам распоряжение, чтобы автомобиль управляющего закрепили за тобой, пока не закончат работы с «Роллс-ройсом». И давай договоримся, Кац, чтобы ты не выезжал без охраны. Бронеавтомобили спецгруппы я забираю с собой в Могилёв, и твою охрану придётся сформировать из сил мехгруппы.

– Хорошо, Михась, никуда без охраны не двинусь. Хотя считаю, что она мне не нужна – рылом, как говорится, не вышел.

После этого крика души Каца я успокоился, и мы приступили к планированию моего выезда в ставку. Вот именно, чтобы не палиться, приходилось продумывать действия Михаила. Когда не получалось обсудить с Кацем предстоящие встречи с элитой империи и поступки на них Михаила, то я чувствовал себя неуютно и ожидал после своего общения с каким-нибудь генералом возгласа: «А Михаил-то ненастоящий!» Вот сейчас, обсуждая с Кацем предстоящую поездку в ставку, я накачивал себя перед встречами с элитой армии необходимой уверенностью.

Глава 19

В Могилёве я пробыл дольше, чем первоначально планировал. Не то что занялся разработкой стратегических задач, а на свою голову решил разобраться, какими делами занимался генерал при Верховном главнокомандующем Кондзеровский. Хотелось всё-таки узнать его связи и какие секретные материалы мог передать противнику этот весьма информированный генерал. После того как узнал, к каким секретам был допущен, мне осталось только про себя грязно выругаться матом – все секретные данные и стратегические разработки Ставки были доступны для генерала при Верховном главнокомандующем. Для меня было удивительно, как в таких условиях Юго-Западному фронту удалось осуществить Брусиловский прорыв. Наверняка ведь Кондзеровский передал противнику планы Ставки, и австрийцы вполне могли подготовиться к наступлению Юго-Западного фронта. После проведённого расследования и анализа я пришёл к выводу, что успеху наступления Брусилова способствовало два фактора. Во-первых, метания нашего Генштаба и непрофессионализм тогдашнего главнокомандующего Николая Второго. Ведь план наступления Брусилова был стратегическим новшеством для этого времени и заключался в том, чтобы произвести по одному прорыву в четырех частях своей армии. До этого, как говорится, били клином – вели наступление всеми силами по одной линии.

Такого варианта операции придерживались начальник штаба генерал Алексеев и сам Николай II. Они давили на Брусилова и не принимали его план. Все генералы, знающие о существовании плана наступления Юго-Западного фронта, были уверены, что победит точка зрения Николая Второго и генерала Алексеева. Вот Кондзеровский и сообщил своим хозяевам план Алексеева. А прорыв был всё-таки осуществлён по плану командующего Юго-Западным фронтом Брусилова. В конечном счёте ставка решила начать наступление Юго-Западного фронта на две недели ранее намеченного срока. Замыслом командования Юго-Западным фронтом предусматривалось вместо обычно практиковавшегося в ходе войны обеими сторонами таранного удара на одном направлении нанесение одновременных сильных ударов каждой армией фронта (8-й, 11-й, 7-й и 9-й) с целью сковать резервы противника; главный удар наносился на правом крыле фронта войсками 8-й армии. Скорее всего, конечный план наступления всё-таки стал известен Кондзеровскому, но бардак существовал не только в русских штабах и армии, но и у противника. Предатель работал на германский Генштаб, а Юго-Западный фронт начал наступление на Австро-Венгерскую армию, которая готовилась к отражению наступления «клином», согласно замыслу Алексеева. Серия мощных ударов каждой армией Юго-Западного фронта стала для австрийцев полной неожиданностью, и они поплыли. Вот только под Ковелем, который являлся основной целью плана генерала Алексеева, создали мощный укрепрайон. Именно там они отразили все атаки двух мощнейших русских армий. Бардак и низкая коммуникабельность между германским Генштабом и австрийцами явилось второй причиной успеха брусиловского наступления.

Задержка возвращения в Петроград была вызвана не только деятельностью, связанной с контрразведкой, но и вопросом, продвижение в котором может принести большую пользу русской армии. Я давно хотел заняться развитием авиации, а тут чины в ставке решили продемонстрировать императору новейший и самый грузоподъёмный самолёт в мире – «Илью Муромца». Мысль руководства была понятна – переключить внимание императора на достижения в области разработки новых методов ведения войны. Снять тот прессинг, которому подвергся генералитет со стороны императора. А я всего-то пытался вычистить авгиевы конюшни, чтобы облегчить Шуваеву выполнение намеченных нами планов. Развитие бомбардировочной авиации, по моему мнению, весьма сильно будет способствовать отражению возможного германского наступления. Конечно, я понимал, что таким гигантам, как «Илья Муромец», господства в воздухе не завоевать – слишком их мало, и они очень дороги в производстве. Но возможность посмотреть на этот легендарный самолет меня заинтересовала. А то, что презентовать самолёт будет сам Сикорский, меня просто обрадовало. Так что замысел генералов, можно сказать, удался. После показа возможностей «Ильи Муромца» я гораздо реже вызывал на ковёр генералов ставки, количество совещаний сократилось, а самое главное, император прекратил буйствовать – снимать некоторых опытных штабистов с должностей и переводить их служить в действующую армию. Вместо этого я начал проводить ежедневные совещания, связанные с развитием авиации. Я, конечно, знал мнения многих командующих фронтами и армиями, включая и Брусилова, который в разговоре со мной в Луцке негативно отозвался о чуде русского самолётостроения. Тогда он заявил: «Знаменитые „Ильи Муромцы”, на которые возлагалось столько надежд, не оправдали себя. Нужно полагать, что в будущем, значительно усовершенствованный, этот тип самолётов выработается, но сейчас существенной пользы он принести не может». В общем-то, я был согласен с великим военачальником, но отражать возможные удары германцев чем-то нужно было. А подобных «Илье Муромцу» самолётов просто не существовало. Не бомбить же прорвавшихся и избежавших огня «Катюш» германцев обычными самолётами – «этажерками». Они имели слишком малую грузоподъёмность, небольшой радиус действия, да и сбивались огнём противника гораздо легче, чем «Илья Муромец». Воздушный гигант при обстреле с земли зенитными установками начала двадцатого века, а тем более стрелковым оружием, был гораздо живучее, чем какой-нибудь «Фарман» или прочая мелюзга. А грузоподъёмность для этого времени была просто поразительной. Во время демонстрационного полёта в феврале 1914 года в воздух было поднято шестнадцать человек и собака, общим весом 1290 килограммов. А значит, этот самолёт способен обрушить на врага более двадцати бомб, начинённых напалмом.

Такие четырёхпудовые бомбы были уже разработаны в нашем исследовательском центре в Шушарах. Да, вот именно, пока я, можно сказать, прохлаждался под Ковелем, Кац проделал гигантскую работу и организовал на закупленном ещё мной большом участке земли научно-исследовательский центр. Там на охраняемом участке были построены не только продуктовые склады и административные здания, но и возведён целый жилой городок для достойного проживания работников научного центра. А на краю этого гигантского участка был оборудован полигон для испытания установок залпового огня и напалма. Рядом с жилым посёлком располагалось опытное производство, куда были набраны исключительно по рекомендациям – инженеры, талантливые химики и около пятидесяти человек рабочих специальностей. Одним словом, была создана своеобразная «шарашка». А что? Охрана присутствовала, посторонние на территорию не допускались, тематика работы по меркам этого времени была фантастической. От бериевской «шарашки» наша научная группа отличалась только тем, что жалованье было довольно большим, в лавке продуктов было изобилие и по ценам ниже, чем в Петрограде, и работникам не менее одного дня в неделю разрешалось покидать Шушары и навещать семью и родных, проживающих в городе. Даже больше того, до центра Петрограда людей довозили на автобусах. Невиданное в это время дело – автобусное сообщение, но для работников научного центра эта опция присутствовала. Закупка трёх автобусов в США и предполагала организацию сообщения с отдалённым от города секретным исследовательским центром. Вот только когда мы с Кацем задумывали создать такой центр, то предполагали, что он будет заниматься исключительно доводкой систем залпового огня и напалмом. А в реальности получилось, что этот разработчик ракетных снарядов для «Катюш» превратился в центр по адаптации вспомнившихся нам с Кацем технологий из двадцать первого века и внедрению их в двадцатый век. Для научного персонала появление необычных для этого времени идей объяснялось работой русской агентуры. Что истинные патриоты, внедренные в германские лаборатории, с риском для жизни передают на родину разработки немецких учёных. Установленный на объекте режим объяснялся требованиями обеспечения безопасности и секретности русской агентуры в Германии. Враги не должны были узнать, что в Петрограде существует структура, которая копирует достижения Германии.

При этом я, как правило, предлагал для внедрения электротехнические устройства, схемы которых вспомнил. Предварительно, конечно, узнавая, можно ли найти в этой реальности материалы для их изготовления. А Кац больше всего занимался фармакологией. При этом я оставался спокойным, если не удавалось изготовить работоспособный образец устройства, а мой друг психовал и доставал своими причитаниями, что его идею не удаётся осуществить. Например, съел весь мой мозг жалобами, что никак не получается изготовить эффективный антивирусный препарат. Боялся парень, что и в этой реальности Россия понесёт колоссальные жертвы от стоящей уже на пороге эпидемии испанки. Я успокаивал своего друга, говоря, что если нам удастся избежать тех лишений и голода, которые испытала страна во время гражданской войны, то и эта разновидность гриппа не затронет нас так сильно. К тому же в ходе экспериментов удалось получить аспирин (салициловую кислоту), химически чистый, и в стабильной форме синтезировать. А значит, этим лекарственным препаратом можно обеспечить всю страну и ещё продавать за рубеж. Хотя первая партия этого лекарства появилась в 1899 году, но позволить себе лечиться этими таблетками могли немногие, тем более в России, воюющей с Германией. Ведь основным производителем аспирина так и оставалась Германия. И вот теперь, стараниями Каца, Россия может стать монополистом на рынках стран союзников в продаже этого важного лекарства. А это большие деньги и влияние. Влияние в том смысле, что из союзников можно было больше выдоить требуемых в настоящее время продуктов и других жизненно необходимых товаров.

Вопросами авиации инженеры научного центра тоже занимались. Конечно, не проектировали самолёты, ведь таких идей у нас с Кацем не возникало, а значит, и русская агентура не могла раздобыть такую информацию в Германии. Но вот проект отсека для размещения авиабомб был разработан. А основные усилия инженеров центра, если брать авиационную тематику, были направлены далеко не на самолёты и усиление их огневой мощи, а, наоборот, на системы противоборства с авиацией противника. Например, была создана вполне конструктивно удачная пулемётная зенитная установка счетверённых «максимов». А вот автоматическая пушечная так и не получилась. Не хотела трёхдюймовка работать, как шведская автоматическая пушка тридцатых годов «Бофорс». Хотя я, казалось бы, и вспомнил её устройство и нарисовал схему подачи снарядов. Но, наверное, что-то не учёл – либо память подвела, или с таким калибром орудия невозможно было сделать автоматическую пушку. Ведь у «Бофорса» калибр был 40 мм, у подобной советской пушки времён ВОВ – 37 мм, ну а снаряды трёхдюймовки были в два раза крупнее.

Так что новый император, когда проводил совещания с авиаторами, не выглядел дилетантом, а, наоборот, смог удивить своими познаниями профессионалов лётного дела. А в совещаниях со стороны авиаторов, как правило, принимали участие не только создатели «Ильи Муромца», но и командир эскадры воздушных кораблей «Илья Муромец» при штабе Верховного главнокомандующего полковник Шидловский. Вот с ним после отъезда конструкторов авиационного отдела Русско-Балтийского вагонного завода, создавшего самолёт, я начал общаться очень плотно. А именно разрабатывал, консультируясь с полковником, тактику действий бомбардировщиков «Илья Муромец» в случае прорыва нашего фронта германцами. После обсуждения предполагаемых действий стало ясно, что одна эскадра с наличествующими самолётами с задачей не справится, если удары противника будут осуществляться в зонах ответственности разных армий. Слишком мало самолетов. Даже если будут созданы аэродромы подскока невдалеке от мест возможного наступления противника, то самолётов всё равно слишком мало, чтобы перекрыть опасные места прорыва двух фронтов. Заколдованный круг получался. Русско-Балтийский вагонный завод, который и производил «Илью Муромца», мог поставить к лету 1917 года только семь самолётов, а по нашим подсчётам, к имеющимся в наличии шестидесяти бомбардировщикам требовалось добавить штук сто, не меньше. Наши, в общем-то, бесполезные разговоры в конечном итоге вылились в приказ – сформировать Северную эскадру бомбардировщиков. В зоне её ответственности был Северный фронт, базовый аэродром располагался в десяти верстах от Пскова, командир – полковник Аверин. Самому Шидловскому я присвоил очередное звание – генерал-майор, и назначил командовать всей бомбардировочной авиацией России. По существу, он и сейчас этим занимался. А идеей этого приказа было формирование из имеющихся тяжёлых бомбардировщиков двух тактических групп, отвечающих за нанесение ударов с воздуха по прорвавшимся германским частям на Северном и Центральном фронтах. Именно они вызывали у меня самые большие опасения. В ходе разговором с Шидловским мне хоть стало понятным, что таким количеством самолётов наступающих германцев не остановить и всё-таки нужно любым способом остановить разложение армии. Чтобы солдаты не разбежались, не желая воевать, тем более, когда увидят наползающих на них, громыхающих и извергающих из себя огонь, железных монстров. Наверняка Германия применит на Восточном фронте танки, которые её военная промышленность уже начала производить. Конечно, я надеялся, что, применяя «Катюши», удастся остановить немцев, но без пехотной поддержки и контратаки на ошеломлённого врага победа на узком участке фронта, где будут применены «Катюши», окажется пирровой. Передовая германская часть будет остановлена и, может быть, даже и уничтожена, но немцы, имея приказ, продолжат наступление, а наши разложившиеся части не смогут оказать им даже слабенького сопротивления.

Вот какими мыслями была забита моя голова, когда я возвращался в Петроград. Мысли были тёмными, и мне казалось, что я бездарно потратил время, пытаясь хотя бы в ставке навести порядок. Внешне, казалось бы, там был порядок. Офицеры и солдаты были одеты опрятно и по уставу, козыряли старшему по званию, но даже среди старших офицеров чувствовался какой-то надлом. Ожидание приближающего потрясения. Вот именно это состояние души я пытался сломать, когда устроил эпопею с поисками шпионов в ставке. Разогнал всех близко общавшихся с генералом Кондзеровским. Многие начальники управлений лишились своих должностей и были направлены в действующую армию. Но даже эти меры, по моему мнению, не смогли освежить атмосферу затхлости, которая окутала ставку. Не было свежих и оригинальных идей и предложений. Привыкли генералы воевать по старинке – когда пуля дура, а штык молодец. По старинке они думали и об отношении к войне нижних чинов. Сейчас для меня было понятно, почему под командованием таких генералов русская армия начинает разваливаться. И все мои усилия по изменению отношения генералов к этой войне вязли в болоте привычек, традиций и круговой поруки. И в конце концов все мои инициативы выхолащивались и превращались в привычные для генералов дела по выполнению воли императора. Но, как говорится, в семье не без урода, вот и в этой генеральской среде встречались энергичные люди, которые хотели изменений. Вот они и стали тем средством, которым я пытался осушить генеральское болото.

Сейчас сидя в царском поезде, на всех парах несущемся обратно в столицу, я понимал, что ничего у меня не вышло. Слишком мало времени я занимался ставкой, но больше сидеть в Могилёве было невозможно. Была уже середина января 1917 года, а в нашей с Кацем реальности в конце февраля грянула первая русская революция. В этой реальности признаков надвигающегося коллапса не чувствовалось. Даже забастовок и демонстраций не наблюдалось. Все страсти кипели в Думе. Князь Львов на себе испытал, что значит быть премьер-министром. Именно его я назначил на эту должность, чему он первоначально был рад, а сейчас, наверное, плюётся и мечтает, как бы вернуть всё назад. Когда он сам обличал творящийся в стране бардак и вороватое правительство. А сейчас его бывшие коллеги и товарищи вытаскивают его грязное бельё и страстно обличают нового премьер-министра во всех смертных грехах. И как мне сообщал Кац в своих ежедневных зашифрованных телеграммах, главную скрипку в этом оркестре горлопанов начал играть Керенский. Этот человек у нас с Кацем был на заметке, мы даже обсуждали свои действия по отношению к этой личности, засветившейся и в нашей реальности. Была даже мысль обнулить его, как великого князя Николая Николаевича, Но немного подумав, пришли к выводу, что так делать ни в коем случае нельзя. Не стоит чинить ему и особых препятствий, платя журналистам и газетам за материалы, направленные против Керенского. Нельзя убирать маркер, показывающий общественные настроения и готовность народа начать большую бучу. Так вот Керенский в последнее время оживился, что автоматически влекло отвинчивание краника финансовой и продуктовой интервенции в самые проблемные места российского общества. А это, несомненно, были самые крупные города империи. Я, занимаясь армейскими делами, о многих вещах, происходящих внутри гражданского общества, не знал. Конечно, регулярно получал аналитические записки о положении в Петрограде от генерала Попова и представлял, какие процессы бурлили в столице. Кроме информации, поступающей от Каца и генерала Попова, я доверял ещё докладам ротмистра Тиборга, который ежедневно докладывал мне о реальном положении в стране и в армии. Не те слащавые, верноподданнические и обязательно оптимистические доклады, представляемые генералом по особым поручениям, а реальные сведения и даже негативные высказывания людей об императоре. О том, что ругают и матерят правительство и командование армией, мне было известно из многих источников. Но о том, что в этот нелицеприятный список начали добавлять и Михаила, докладывал только Тиборг, у которого были довольно обширные связи в университетской среде. Многие его родственники или учились, либо преподавали в Московском, Казанском и Петроградском университетах. А информации Тиборга я верил – проверенный человек, именно он информировал меня о настроениях солдат в армии Сахарова, когда я сидел в Луцке. Ещё тогда я отметил дар тогда ещё прапорщика Тиборга к анализу и умению раздобыть информацию, порой даже с риском для своей жизни. Такой человек был нужен для нашего с Кацем дела, и я начал продвигать прапорщика. После приезда в Петроград определил его в службу генерала Попова. Но в аналитическом отделе Николая Павловича он прослужил недолго. Командиром мехгруппы он формально оставался, но я взял ротмистра Тиборга с собой в Могилёв, посчитав, что ничего страшного не произойдёт, если капитан Пригожин ещё пару недель побудет врио. И пока я вёл бесконечные разговоры с генералами ставки, Тиборг, перерывая горы газет, общаясь с простыми горожанами и солдатами, а также получая информацию от родственников, ежедневно мне делал доклад – о настроениях в университетской среде, о чём пишут газеты, включая и запрещённые (типа «Искры»), а также какие разговоры ходят среди горожан и солдат.

Я так себя накрутил в поезде, что внушил себе, что столица уже оккупирована противниками самодержавия и существующей власти. И враги только ждут приезда Михаила, чтобы сделать с ним то же самое, что и с Николаем Вторым в моей бывшей реальности. Поэтому приказал остановить поезд, не доезжая Николаевского вокзала, куда мы должны были прибыть, выгрузить с платформ бронеавтомобили и уже на своём обычном для фронтовых условий месте (в кабине «Форда» под защитой брони) отправился дальше. Чудное было зрелище, когда офицеры в парадной форме с аксельбантами и болтающимися шашками забирались в какую-то непонятную железную конструкцию. Которая вся была в дорожной пыли с проглядывающими сквозь этот серый налёт пятнами ржавчины. А всё почему? Виновата во всём моя психика. Неуверенность и внутренние метания обычного человека, внезапно ставшего очень важным и влиятельным господином. Моё решение было спонтанным и неожиданным для людей, приготовившихся через несколько минут сойти с перрона центрального вокзала шикарного города. Где предстоит встреча императора с железнодорожным начальством, и наверняка на этом мероприятии будут присутствовать красивые барышни. И вот вместо того, чтобы ходить этакими ветеранами и франтами перед расфуфыренными мамзелями, бойцы спецгруппы и офицеры, которых я брал с собой в Могилёв, были вынуждены занимать места в грязном и неуютном броневом отсеке (по существу в кузове грузовика). И после этого я, верный своим дурным мыслям, приказал рулить не в уютный царский дворец в Гатчине, а в неуютную резиденцию КНП в Смольном. И, как обычно бывало, им придётся дожидаться Михаила в актовом зале, где даже чаю нормально не выпить. А уж о загаженных туалетах Смольного среди бойцов спецгруппы ходило множество баек.

В кабинете председателя КНП Джонсона я появился, как обычно, неожиданно – не сообщил я Кацу о своём приезде. Мой друг, как обычный чиновник, сидел за письменным столом, а не спал на диване. В этот раз я появился не глубокой ночью, а хоть и вечером, но не таким уж и поздним. Но, несмотря на то что Кац бодрствовал, мне всё равно удалось его ошеломить. И не только своим внезапным появлением, но и вопросом, который я задал, когда с шумом ворвался в кабинет любителя тишины. А вопрос был тот, который весьма сильно меня беспокоил всю дорогу из Могилёва, может быть поэтому я, даже не пожав руку Каца, воскликнул:

– Кац, мать твою! Что твои службы не чешутся? Недовольство властью в народе растёт, а ты в своих бумагах закопался и не чувствуешь, что улица начинает кипеть. Взрыва хочешь, как в нашей реальности? Мы же с тобой решили, что если Керенский в Думе станет толкать агрессивные речи, то начинает работать наш план продуктовой интервенции. Продуктовые склады переходят на чрезвычайное положение и формируют дополнительные продуктовые эшелоны в Москву, Нижний Новгород и далее по списку.

Кац от неожиданности моего появления выронил перьевую ручку, которой писал. Естественно, поставил кляксу на свою писульку. От досады матюгнулся, а затем, взглянув на меня, осознал реальность и уже вполне осмысленно произнёс:

– Ты что орёшь, Михась? Привык, понимаешь, в ставке горло драть, не разобравшись в происходящем. Так могу тебе доложить, что ничего страшного не происходит. Продукты отгружаются с наших складов по графику. Конечно, не все так радужно и имеются негативные явления, но мы пытаемся с этим бороться. Прежде всего меня беспокоят не горлопанящие по кабакам деклассированные элементы, а ускоряющаяся инфляция. Конечно, отмена сухого закона помогает её сдерживать, но всё увеличивающиеся траты государства не позволяют от неё избавиться. Я, конечно, понимаю, что сокращение численности армии, которое сейчас ведётся, дорогое удовольствие, ведь приходится демобилизованным солдатам выплачивать денежную компенсацию, но затраты нужно как-то сокращать. Бюджет не резиновый, и на все хотелки его не растянешь.

– Да о чём ты говоришь, Кац? Какие, к чёрту, кабаки? По моим данным, зреет недовольство в академических кругах. Студенты Московского и Казанского университетов готовы хоть завтра выйти на демонстрацию против войны, зажравшейся власти и, что меня больше всего напрягает, с лозунгом «долой самодержавие, Михаила Второго к ответу за гибель наших братьев во время кровавого штурма укреплений Ковеля и за продолжение ненужной народу войны». Ты чувствуешь, как пропагандисты всё переворачивают – по существу бескровную операцию по взятию Ковеля теперь объявляют кровавой бойней. И самое смешное, студенты и даже домохозяйки всему этому бреду верят.

– Плюнь, Михась, на войне как на войне. Собаки лают – караван идёт. Недовольные всегда будут. Тут главное – не перейти критическую массу, чтобы общество не закипело и не взорвалось. А это КНП отслеживает. Знаем мы, какие бабки кидает Германия в топку, чтобы разогреть уже обработанные пропагандистами слои населения. Но мы тоже не лыком шиты и не меньшие деньги загоняем в пропаганду, и кроме этого, мы ещё силами службы Николая Павловича прореживаем вражеский сорняк. Да так, что уже в Петрограде днём с огнём не найдёшь социалистической ячейки или распространителей большевицких идей. И заметь, полиция и жандармерия их не арестовывает, в тюрьму не сажает, и судебных процессов против этих идейных врагов власти не ведут. А всё очень просто: с этими деятелями ведёт борьбу КНП. И как ты сам советовал, ведёт борьбу тихо, по методу Николая Павловича. Вернее, он сам руководит этой борьбой – возглавляя в КНП специальный отдел. Знаешь, Михась, раньше я думал, что ты фантазируешь о поразительной способности Попова гасить любые конфликты, а сейчас думаю, что ты, наоборот, преуменьшал таланты генерала. В таком политизированном городе, как Петроград, заставить экстремистов заткнуться – это поразительный результат. Я просто шляпу снимаю перед таким человеком, как генерал Попов. А что касается оживления Керенского, то подумай над тем, что вскоре февраль – в истории нашей реальности месяц, когда произошла первая русская революция, и, судя по его поведению, какие-то флюиды из нашей реальности воздействовали на этого деятеля. А если серьёзно, то он, в общем-то, не поменял свою стилистику, просто сейчас какие-то силы, и мы знаем какие, кидают неимоверные средства на раскачивание политической ситуации в России. Но зря они тратят свои «бабки», в этой реальности у них есть сила, которая может им противостоять и даже ответить.

– Да ладно, по существу отвечать-то нам мало есть чем. Армия так и остаётся небоеспособной. Экономика, как и в нашей реальности, дышит на ладан. Вот и приходится, как нищенке, выпрашивать помощь у союзников и Америки.

– Хочу тебя порадовать, уже союзники и США начинают у нас кое-что выпрашивать и платят за это не только поставками продовольствием, но и золотом. Например, за пенициллин, аспирин и некоторые другие виды медикаментов Россия получает очень неплохие деньги. Мы стали по этим позициям полными монополистами. Конечно, из-за крупных поставок на запад мы вынуждены не выполнять полностью заявки на медикаменты от наших госпиталей, но, думаю, это временное явление. Производство растёт, и вскоре можно будет обеспечить все госпитали новыми лекарствами и шприцами.

– Что, ты и шприцы начал клепать? Про это я и не знал. Где ты организовал это производство?

– Конечно! Ты же у нас герой, что тебе до таких мелочей. Тебе Ковель нужно взять, германцев поколотить, а тут какое-то копошение. Но это копошение обеспечило поставку продовольствия из США больше, чем Хватов смог вывезти с захваченных австрийских складов в Ковеле. Сейчас половина Петрограда и Москвы питается этими продуктами. Поэтому я и уверен, что у Керенского со товарищи не получится раскачать политическую ситуацию, не те времена, не тот царь, да и народ ощутил, что его положение начинает улучшаться. А медицинское оборудование начали изготавливать на только что построенном Сестрорецком оружейном заводе.

– Это там, где Военное министерство планировало развернуть производство ружей-пулемётов Федорова?

– Планировать-то планировалось, но ты сам нарушил намерения Фёдорова, предоставив ему схему ППШ. Он потерял интерес к своему ружью-пулемёту и переориентировал своё конструкторское бюро на этот перспективный автомат. По своим каналам нажал на Военное министерство, продемонстрировав им опытный образец ППШ, и те отдали ему Ковровский завод для налаживания производства этого автомата. Ну а я, пользуясь твоим авторитетом, отжал Сестрорецкий завод. Теперь это не оружейный, а завод по изготовлению медтехники. Там делают и шприцы, и градусники, и хирургические инструменты, которые сейчас ценятся у союзников и даже в США. Ещё бы не ценились, ведь во всех этих инструментах используются знания двадцать первого века. Все свои познания в области медицинского оборудования, материаловедения, химии вложил в этот завод. В Штатах как горячие пирожки расхватывают изготовленные на нашем заводе измерители давления, а стоят они весьма недёшево. Прибыль колоссальная, и часть её идёт на закупку продовольствия и на финансирование проектов КНП, на которые нельзя направлять государственные деньги.

– Хм, у твоего КНП чёрная касса появилась? Колись давай, куда деньги деваешь?

– Да всё туда же – на наш безумный проект. Часть средств направляется на то, чтобы заработать ещё больше денег – очень затратное дело пытаться не допустить намеченные историей катаклизмы.

– Непонятно мне, Кац, у тебя же сейчас открыт доступ ко всем государственным ресурсам, а ты там что-то химичишь, пытаясь урвать какие-то жалкие деньги на стороне. Тратишь силы и, главное, время. Какую-то чушь городишь, говоря, что на что-то нельзя направлять государственные деньги. Мне так и хочется сказать, что не государственные, а мои – так как я теперь царь. А тебе прекрасно известно, что ответил Николай Второй на вопрос переписи населения – я хозяин земли русской. Но так как моя сущность перенеслась в это время из двадцать первого века, то я тебе отвечу так – будем чистоплюями, закончим свои дни в Перми, так же как Михаил и Джонсон. А золотой запас России испарится, как и в нашей бывшей реальности. Так что не нужно быть чистоплюем, и если для дела необходимо, то смело тратить государственные деньги.

– Эх, Михась, если б ты знал сегодняшнее положение дел с финансами в стране, то точно бы ночью не уснул. Финансы, как говорится, поют романсы. Денег нет, а проблемы решать нужно, вот и приходится химичить. Когда с «баблом» был совсем «тухляк», это когда ты бродил по австрийским тылам, я решил монетизировать знания о событиях будущего и организовал брокерскую контору. Но в России биржа слабая и больших денег не заработаешь, вот и брокерская контора особо не зарабатывала, но зато удалось обкатать кадры. Кстати, хорошего кадра прислал из Брасова твой управляющий. Филипп там был помощником его бухгалтера. А у меня он сейчас управляющий американским филиалом нашей брокерской компании. Прирождённый биржевик этот Филипп, особенно когда знает инсайдерскую информацию. А я ему периодически телеграфирую в Нью-Йорк инсайд о ходе войны в Европе. В Штатах биржа и сейчас рулит – обороты колоссальные. Что-то и нашей брокерской конторе достаётся – половину населения Петрограда на этот спекулятивный доход можно прокормить.

– Да… вижу, не терял ты тут время даром – надо же, даже на американской бирже обжился. Нет, если всё-таки наша затея удастся, то это я тебя должен опахалом обмахивать, а не ты меня. Ха-ха-ха, вот картина-то будет – император обмахивает опахалом своего советника. А если серьёзно, то ты молодец, Кац. Если бы ещё не снятая опасность левого переворота, то, считай, наша задача по предотвращению революций в России была бы выполнена. Нужно сейчас сосредоточиться на перекрытии финансирования со стороны Германии наших радикалов. Думаю, сейчас, когда Маннергейм взял ситуацию в Финляндии в свои руки, эта задача нам по плечу.

– Да, Маннергейм круто взялся за дело, уже вся либеральная пресса на Западе визжит о сатрапе, которого вроде бы цивилизованный русский царь назначил генерал-губернатором Финляндии. Делают вывод, что и сам Михаил в душе самодур и злодей, который только притворяется добреньким. Этим наносится определённый вред твоему имиджу за границей и прежде всего в США.

– Да и чёрт с ним с этим имиджем, лишь бы перерубить канал, который ведёт из вражеской Германии через Швецию к нам в Россию.

– Массовое проникновение в Петроград боевиков, может, и затормозится, но вот денежные потоки и попадание к нам агентов под прикрытием через шведскую границу вряд ли прекратится. Невозможность полностью закрыться от проникновения германской агентуры и финансирование ими противников существующей в России властной структуры я понял давно. А твои слова подтолкнули меня на организацию в КНП спецотдела, который занялся подрывной работой на территории самой Германии.

– Это правильно, я тогда после первого нападения подготовленных германцами финских егерей только об этом думал, а ты, Кац, молодец, начал претворять мои мечтания в жизнь. Нужно, чтобы эти долбаные фоны и герры почувствовали, что испытывают русские от их подлых действий. Как говорится, око за око, глаз за глаз. Может быть, тогда правители Германии поймут, что так подло настоящие мужчины не воюют. Их страну тоже можно ввергнуть в пучину гражданской войны.

– По моим данным, после возникновения в Германии партий с коммунистической направленностью и серии терактов в Берлине, проведённых коммунистическим подпольем, германское правительство прекратило заигрывать с русскими социал-демократами. Пропускной режим в приграничных зонах ужесточён, и теперь Ленин и его товарищи будут сразу же арестованы, как только пересекут швейцарско-германскую границу. Теперь немцы вряд ли выделят русским коммунистам опломбированный вагон для проезда тех через Германию. А в Италию те даже и не сунутся, так как знают, что союзники их сразу же интернируют. Если уж США задержали Троцкого и некоторых других противников царского режима, список которых был передан послу США, то Ленин наверняка понимает, что ему нужно сидеть в Швейцарии и не дёргаться.

– Неужели немцы серьёзно начали опасаться коммунистов, что даже не хотят при их помощи создать трудности для России? Они же проигрывают, и у них остаётся единственный вариант ослабить давление на себя: вывести из игры самое слабое звено Антанты – Россию.

– Да вот именно. Когда всякие непотребства происходили в России, германская элита радовалась, а теперь, после появления Рабочей партии во главе с Ульбрихтом и Розой Люксембург, начали опасаться за свою судьбу. Это касается и крупных промышленников и даже генералов. Боевые группы Рабочей партии (финансируемые, естественно, нами) совершили несколько удачных покушений на некоторых самых богатых капиталистов. А диверсионная группа ЧК КНП устроила взрыв в ресторане, который в основном посещали офицеры Генштаба Германии. Резонансный и весьма болезненный для военной машины Германии получился теракт. Более тридцати генштабистов погибло при взрыве, включая множество генералов. Видите ли, они решили отметить чей-то день рождения и заодно отпраздновать окончание возведения линии Зигфрида во Франции. Ну, это тебе виднее, что означает для Германии эта линия Зигфрида, но совершенно точно тех, кто отвечал за планирование действий германской армии при начале наступления союзников на Западном фронте, уже нет в живых. Взрыв был страшный – от здания камня на камне не осталось. Наши диверсанты целый грузовик динамита завезли в этот ресторан под видом мешков с сахаром. Служб, заточенных на предотвращение терактов, в это время ещё не существует, и даже в военное время в насквозь регламентируемой Германии диверсанты себя чувствуют как рыба в воде. Бюргеры очень любят деньги, и если получили «бабло», то с чистой совестью идут на нарушение вроде бы пустяковых инструкций. Вот как, например, стрелочник под Лейпцигом. Взял от нашего человека сто марок, а тот, заложив взрывчатку, устроил крушение воинского эшелона, которое стоило казне несколько миллионов, и это не считая погибших и покалеченных германских солдат, направлявшихся на Восточный фронт. К рельсовой войне немцы тоже не готовы.

Кац ещё долго мне рассказывал о действиях особого отдела КНП. Мой друг всё-таки умудрился создать в подведомственном ему комитете структуру, которая могла бы достойно ответить на безобразные действия германских боевых групп в столице Российской империи. Информация, льющаяся из уст Каца, действовала как бальзам на мою израненную поездкой в ставку душу. Там планы реформирования страшно буксовали и ввели меня в состояние глубокого уныния тем, что никто не понимал, что страна и армия катятся в пропасть, и просто необходимо в пожарном порядке менять стратегию действия армии. Сейчас не время разрабатывать планы летнего наступления, а нужно сосредоточиться исключительно на обороне и наведении элементарного порядка в воинских частях. При этом активно не желающих служить буквально выгонять из армии, а остальным резко увеличить денежное содержание. Я-то знал, что традиционными мерами боеспособность частей не поднять, оставалось создавать нечто подобное добровольческой армии, а для этого материально заинтересовать её солдат. Да, для воюющей страны это страшно дорого, но если армия совсем развалится, это выйдет во много раз дороже. В такой ситуации, когда стоит вопрос о существовании государства, нельзя думать о росте инфляции, нужно смелее печатать бумажные деньги. Тем более обесценивание бумажных денег произойдёт не сразу, а через какое-то время. Вполне вероятно, что когда начнётся гиперинфляция, уже война закончится и можно будет её гасить за счёт репараций с проигравшей стороны. К тому же у России пока имеется золотой запас, а если продолжать над ним трястись, не вкладывая в укрепление армии, то произойдёт то же самое, что и в моей бывшей реальности. Испарится на железнодорожном перегоне между Омском и Читой. И сколько я ни пытался внушить свои идеи генералам ставки, всё было бесполезно. Когда давал прямые, конкретные указания, они, конечно, брали под козырёк, но только потому, что я царь и это очередная блажь монарха. Подлинного понимания поставленной задачи не было, и, соответственно, ход её выполнения приводил меня в бешенство. А уже вечером, когда я анализировал результаты рабочего дня, приходило уныние и понимание того, что ничего не получается с изменением работы ставки. Ситуация в армии не улучшалась, и она продолжала двигаться в намеченной историей парадигме. И первый раз после того, как я стал императором, Кац своим рассказом о действиях Особого отдела КНП вселил в меня уверенность, что всё получится.

Нельзя себя клевать за неудачи, а нужно упорно и планомерно работать. Не выходит здесь, получится в другом месте.

Глава 20

Серьёзная беседа с Кацем, где мы не только делились друг с другом о делах, которыми занимались, чтобы избежать повторения исторического сценария нашей бывшей реальности, но и разрабатывали планы дальнейших действий, длилась долго. Планы-то мы разработали, и даже что-то начали делать, чтобы их реализовать, но память не давала навалиться на дела в полную силу. По крайней мере, у меня в голове продолжала сидеть мысль, внушённая предыдущей жизнью и уроками истории в школе – о неизбежности буржуазной революции в России. Вот эта неизбежность и действовала на желание полностью погрузиться в дела по намеченным с Кацем мероприятиям.

Подспудно в голове сидела мысль: что мучиться, если Февральская революция неизбежна, не лучше ли на всякий случай подготовить нам с Кацем запасной аэродром. Эта мысль была настолько навязчивой, что я в ущерб основному делу, после того как опять обосновался в Гатчине, занялся подготовкой путей бегства из Петрограда. Распорядился, чтобы только что сошедший со стапелей Русско-Балтийского вагонного завода аэроплан «Илья Муромец» был передан КНП. Чтобы ни у кого не возникло даже мысли, что император собирается на нём покинуть бунтующий Петроград, я лично посетил авиационный отдел Русско-Балтийского вагонного завода под руководством Сикорского, где провёл большое совещание. На котором присутствовали не только технический персонал отдела, но и специалисты, занимающиеся сборкой самолётов «Илья Муромец» серии Г-2. На нём я и поручил особо тщательно подготовить направляемый в распоряжение КНП самолёт, который предназначен для выполнения секретных миссий. В этот же день я подобрал командира экипажа для этого самолёта. А выбирать было из кого – несколько уже сформированных экипажей ожидали своей очереди получить строящийся заводом самолёт. Поручика Башко порекомендовал мне Сикорский, как опытного пилота, хорошо знающего матчасть и прекрасно ориентирующего в воздухе. Когда я ознакомился с личным делом поручика, а затем с ним переговорил, то понял, что лучшего пилота я, пожалуй, и не найду. Надёжный и, что важно, не болтливый ветеран, который летал на «Илье Муромце» с 1914 года. Участвовал не только в бомбардировках вражеских позиций, но и в боях с вражескими аэропланами. В полёте (5 июля 1915 г.) на высоте около 3200–3500 метров «Илья Муромец» под командованием поручика Башко был атакован тремя немецкими самолётами.

В результате боя один вражеский самолёт был сбит, два других пулеметным и ружейным огнём отогнаны, правда и «Илья Муромец» получил значительные повреждения, а поручик Башко был ранен. Но, несмотря на всё это, великолепному пилоту удалось посадить повреждённый тяжёлый самолёт на заболоченный луг. Даже Сикорский, сам отличный пилот, признал такую посадку выдающейся для любого опытного лётчика. Поручику Башко я, естественно, не стал ставить задачу, чтобы самолёт и если бы не дополнительные доходы от отмены сухого закона, от продажи за границу уникальных медикаментов и оборудования, а также финансовых операций на биржах Нью-Йорка и Лондона, бюджет страны был бы в полном коллапсе. А так, в общем-то, обычное брюзжание некоторых депутатов и части населения. Несмотря на раскручивающуюся инфляцию, даже среди богатых людей не было бегства от бумажных денег. И это несмотря на то, что Печатный двор выпускал бумажных ассигнаций на сумму, превышающую в четыре раза довоенную эмиссию. По всей логике, богатые люди должны были скупать золото и валюту, избавляясь от бумажных рублей. Но на рынке наблюдалась странная картина – предложение валюты и драгоценных металлов резко увеличилось. И хотя цены на продукты возросли раза в два, не меньше, но серебряные рубли исчезать не начали, а их количество в кошельках подданных только увеличилось. А какие серьёзные возмущения могут быть у людей с набитыми серебром кошельками? Тем более когда продукты, пускай и дороже, чем до войны, всегда можно было купить.

В КНП еженедельно делали анализ обеспеченности рынка продуктами по трём городам империи – Петрограду, Москве и Нижнему Новгороду. Так вот с февраля ни разу не было зафиксировано отсутствие датируемого государством товара, цены на которые не были подвержены инфляции. В этот перечень продуктовых товаров, утверждённый мной, входили многие виды продуктов. Это и ржаной хлеб; мука хлебопекарная; сахар; соль: маргарин; растительное масло; сгущенное молоко и рис. Кроме хлеба, все остальные товары закупались в Америке. Вот именно закупались, а не получались за счёт кредитов, выделенных России США. Кредитные ресурсы тратились на закупку других товаров, таких как грузовики, станки, энергетическое оборудование и материалы для военной промышленности. Некоторые продукты закупались и по кредитной линии, но они шли на рынок без всяких государственных дотаций. А ещё на доходы от спекуляций на Нью-Йоркской бирже скупалось серебро. В основном в Южной Америке, но и на территории США и Канады активно действовали торговые агенты КНП, скупая серебро. Только в феврале в Мурманск было доставлено более пяти тысяч пудов серебра. Из этого серебра и чеканились рублёвые и пятирублёвые монеты. При этом пятирублёвки чеканились по неизвестной в этом времени технологии. С золотой вставкой в середину монеты. Лично Кац внедрил эту технологию на императорском монетном дворе. Недаром он, ещё работая в Институте мозга, часто посещал производственный цех, где изготовлялись, и как раз из серебра, нужные для его опытов уникальные инструменты и приспособления. Я на эту деятельность своего друга смотрел снисходительно. Ну, мается парень дурью, так и чёрт с ним, лишь бы дело от этого не страдало. Но в начале февраля он вручил мне недавно отчеканенные новые империал и пятирублёвку с профилем Михаила со словами:

– На, Михась, держи на память монеты, которые и не дают стране свалиться в пропасть гиперинфляции. Уже половину золотого запаса извели на это спасительное для империи чудо. Да считай что почти весь доход, который приносит брокерская контора в Штатах, тоже вбухивается в серебряные монеты.

Я взял протянутые монеты и с интересом начал их рассматривать. Всё последнее время я со страхом ожидал срыва экономики в крутой штопор инфляции. Ждал и удивлялся, почему, несмотря на всё увеличивающиеся расходы, торговцы продолжают принимать бумажные деньги. Списывал это на привычку и инертность экономики. А оказывается, вот она причина этого ребуса. Конечно, и оптовые продажи по низким ценам импортного продовольствия сыграли в этом большую роль. Я знал, что обеспеченные люди, как правило, не потребляли датируемые государством продукты, предпочитая закупать, пускай и дороже, отечественные товары. Свободных денег у таких людей было много, но, как ни странно, бумажные деньги хотя и обесценивались, но во вполне разумных пределах, не срываясь в гиперинфляцию. А оказывается, причина была в довольно необычных для этого времени монетах. Я, лопух, думал только о том, как облегчить положение России на фронтах, а вот Кац смотрел глубже и совершил действительно коренной разворот страны от того кошмара, который грозил России. Теперь уже никакие популисты и горлопаны не развернут страну от естественного пути развития. Никакие немецкие деньги не заставят сытых людей менять привычный образ жизни и идти на баррикады. Русский человек не парижанин, и чтобы он начал бузить, нужно его так достать творящимся в стране беспределом, что французы, вытерпев половину тех лишений, которые достались русскому человеку, точно устроили бы революцию. Вот какие мысли пришли мне в голову после осмотра монет. Затянувшееся молчание прервал Кац, который, ехидно улыбаясь, заявил:

– Ты держишь перед собой самые популярные сейчас денежные знаки. И знаешь, какое название народ для них придумал? Золотой двадцатипятирублёвый империал теперь называют михасем, а пятирублёвую серебряную монету – ковелькой. Чуешь, как глубоко новый император проник в сознание русского человека, что он ассоциирует золотой империал с твоим именем, а вторую по достоинству монету – с твоим военным свершением?

– Да ладно, Кац, мне мозги парить. Наверняка это ты придумал, а твои подручные из КНП для поднятия популярности монарха запустили эти названия в народ. Только ты знаешь, что в нашей бывшей реальности на работе все меня звали Михась.

– Клянусь, никакой слух по поводу монет КНП не запускало – я был так загружен, что о такой чуши даже не думал. Так что названия монет именно народные. И абсолютно логичные, как с точки зрения простого мужика, так и купца или приказчика. Среди купцов часто Михаилов зовут Михасями. Ну а название ковелька – тоже понятно, почему оно прилипло к пятирублёвке. Людям глубоко запало в душу взятие Ковеля, а на монете оттиснуты как раз профиль Михаила Второго в военной форме и джигит, скачущий в ту сторону, куда направлена его рука.

На эту реплику Каца я ничего не ответил, а, положив монеты в карман кителя, начал разговор о том, что мы можем сделать, чтобы США как можно быстрее объявили войну Германии. История историей, но вдруг в этой реальности американцы окажутся терпимее и миролюбивее, чем в нашей бывшей реальности? Часа два мы разрабатывали хитроумные комбинации и методы, как эту задачу претворить в жизнь. Пришли к выводу, что в этом вопросе потребуется использовать контакты Каца с руководством Бунда. В их помощи Кац даже и не сомневался. В последнее время он весьма тесно и плодотворно сотрудничал с этой еврейской организацией. Именно их связи с еврейской диаспорой Германии позволили агентам КНП столь успешно действовать. Провести не только ответные силовые действия, но и создать политическую партию антивоенной направленности. Вот и в вопросе объявления Америкой войны Германии мы тоже надеялись на содействие еврейской диаспоры США. Ведь торговля США весьма сильно должна была пострадать от неограниченной подводной войны, которую хотела начать Германия. Если хотя бы один факт потопления американского судна раскрутить в прессе, то конгресс будет вынужден объявить войну агрессору. Кроме терпящих убытки торговцев, в войне наверняка заинтересован и военно-промышленный комплекс. Так что еврейскому лобби будет не трудно соблазнить американцев отказаться от политики изоляционизма.

Результат нашего февральского мозгового штурма реализовался через месяц с небольшим. США разорвали дипломатические отношения с Германией на следующий же день после начатой ею неограниченной подводной войной. Перехват американцами письма германского правительства президенту Мексики с предложением напасть на США в случае, если те объявят войну Германии, дал искомый повод. Шестого апреля 1917 года США объявили войну Германии. Надо ли говорить, что письмо было подготовлено КНП и попало в нужные руки с помощью наших друзей из Бунда. Да и вообще март и апрель стали месяцами ожесточённых дипломатических схваток. Премьер-министру (князю Львову), главнокомандующему (генералу Шуваеву) и мне (русскому императору Михаилу Второму) приходилось держать оборону от прессинга дипломатов Англии и Франции. А требование, вернее, просьба у них была одна – начать мощное летнее наступление русской армии на позиции неприятеля. Выполнить свой союзнический долг. Я подозревал, что союзники будут требовать, чтобы Россия активизировала свои военные действия. Поэтому согласовал с князем Львовым и с Шуваевым, что на просьбы союзников будем отвечать. Во-первых, конечно, клясться в верности союзническому долгу, который Россия доказала, проведя в 1916 году две грандиозные операции – Брусиловский прорыв и взятие Ковеля. Во-вторых, говоря о 1917 годе, ссылаться на то, что Россия уже проводит крупные военные операции: по помощи Румынии и фланговый удар по Австро-Венгерской армии. Что если бы не успешные действия генерала Юденича, то Бухарест был бы взят переброшенными с Западного фронта германскими дивизиями. А зная румын, можно предполагать, что после этого они бы переметнулись на сторону противника, ослабляя тем самым Антанту. И говоря о не очень удачном наступлении на австрийцев, предъявлять претензии союзникам в том, что своими не очень активными боевыми действиями они позволили Германии перебросить из Франции на помощь Австро-Венгрии несколько дивизий. Именно из-за ударов германских войск русская армия понесла такие большие потери. Практически полностью был уничтожен Кексгольмский и Егерский полки и сводная бригада морской пехоты. По поводу действий русских войск летом, каждый из нас обещал, что Россия обязательно усилит свою военную активность. Уже сейчас проводится передислокация войск. Самая боеспособная русская армия, Особая, перебрасывается в полосы Центрального и Северного фронтов. И об этом союзники, конечно же, знали, но в то же время получали информацию от своей многочисленной агентуры о начавшейся в русской армии массовой демобилизации нижних чинов, и это очень беспокоило французов и англичан. На эти претензии союзников, конечно, было подготовлено объяснение. О том, что рабочих рук в стране не хватает, уже наблюдается нехватка продовольствия, и это очень сильно подрывает боеспособность армии. Что в первую очередь демобилизуются солдаты старшей возрастной группы или нижние чины, проходящие службу в частях, дислоцированных далеко от передовой – Петрограде, Москве, Киеве. За счёт ликвидации бесполезных для обороны страны частей растёт общая управляемость армии, а значит, её боеспособность. После наших практически одинаковых ответов беспокойство союзников о том, что Россия может пойти на сепаратный мир, несколько снизилось.

После вступления в войну США, послы Франции и Великобритании, наконец, перестали просить чуть ли не ежедневно аудиенции у русского императора. Наконец-то я смог полностью сосредоточиться на внутренних делах. А так как я всё-таки ожидал агонии Германии и отчаянного броска её армии на русские позиции, то, соответственно, все дела были направлены на укрепление обороны и создание пускай и не многочисленных, но крепких частей, способных на активные действия. К сожалению, мы с Кацем плохо знали историю. И мозговой штурм, устроенный нами, чтобы систематизировать память об истории России в период после Февральской революции, никакого намека, на каком направлении следует сосредоточить боеспособные части русской армии, не дал. В истории нашей бывшей реальности ход событий на Восточном фронте резко изменила начавшаяся в феврале 1917 года революция в России. Меры Советов и Временного правительства по демократизации армии способствовали падению дисциплины. С апреля 1917 года для дальнейшего разложения Восточного фронта германское командование стало организовывать так называемые братания, призывая русских солдат прекращать военные действия. Начавшееся в этих условиях летнее наступление русской армии почти сразу захлебнулось из-за нежелания солдат наступать. Пользуясь этим, германское командование в сентябре предприняло контрнаступление, итогом которого стало взятие Риги. Но в той истории Восточный фронт в 1917 году не представлял опасности для держав Четверного союза, Германия оставила там лишь треть своих сил, получив необходимые резервы для отражения наступления на Западном фронте. Более того, перебросив на итальянский фронт дополнительные силы, германские и австрийские войска прорвали его у Капоретто и поставили на грань поражения итальянскую армию, потерявшую только пленными сто тридцать тысяч человек. Лишь спешно переброшенные на итальянский фронт четырнадцать английских и французских дивизий спасли положение. Позволили исключить возможный выход Италии из войны. В нынешних реалиях Германия вряд ли ослабит свой Восточный фронт. Исходя из этой логики, можно было не бояться германского наступления. Но логика логикой, а очко продолжало играть, тем более по донесениям, несмотря на принимаемые меры, дисциплина в большинстве действующих частей была далека от уставной. Серьёзное давление противника продолжало грозить развалом армии.

Новую армию сформировать было невозможно, особенно до лета. Оставалось латать дыры в существующих частях. Моё латание дыр заключалось в первую очередь в сокращении армии. Было создано множество комиссий, которые на месте (непосредственно в подразделениях) проводили чистку – ненадёжных солдат переводили или в строительные части, а большинство из них подлежало демобилизации. Во многих случаях командиром прошедшего чистку подразделения назначался новый офицер. В основном это были ветераны, получившие весьма значительное повышение в звании. Уже не редкостью были случаи, когда бывшие ротные становились командирами полков. Идущая демобилизация стала широко известна по всей армии, но, как ни странно, большого ажиотажа снять пагоны не наблюдалось. Мобилизованные крестьяне, составляющие по существу основу армии, были люди практичные, и после того, как император в своём манифесте обещал земельный сертификат всем солдатам, нуждающимся в земельном наделе и добросовестно дослужившим до конца войны, они не спешили демобилизоваться, к тому же в частях, непосредственно соприкасающихся с противником, солдатам начали выдавать денежное довольствие. Пускай не очень большое, но для бывшего крестьянина это были хорошие деньги, которыми можно было поддержать своих родных. Очень многие начали оформлять аттестаты, по которым их жёны, родители или другие близкие родственники могли ежемесячно получать так называемые боевые в своём уездном городе. Худо-бедно, но к маю в армии не отмечалось фактов братания с неприятелем. Дисциплина в частях возросла, а случаев дезертирства, тем более массового, не было совсем. Кого война достала до самой селезёнки, без больших проблем мог демобилизоваться, да ещё при этом получить так называемые «царские». Сумма, конечно, была не очень большая, но всё равно позволяла в дороге питаться не только сухим пайком, но и купить гостинцы близким людям.

Конечно, практическими вопросами перевода армии, можно сказать, в добровольческую занимался не я сам, моё было только идейное сопровождение этого процесса. Для воплощения моих идей по повышению боеспособности армии была сформирована целая комиссия. В неё я назначил многих своих соратников по Ковельской операции. Председателем комиссии был генерал-лейтенант Багратион, его заместителем – генерал-майор Юзефович. Непосредственно на земле работали и полковники Хватов, Марат Алханов, Зимин, так много сделавший для создания блиндобронепоездов, Кузякин, автор идеи операции «Самогон», во многом благодаря которой практически бескровно был занят Ковель. Да и другие офицеры из 2-го кавалерийского корпуса. Те, которые в Ковельской операции проявили себя как инициативные, умные и преданные России офицеры. А теперь они подбирали офицеров на командные должности в прошедших чистку подразделениях. А я только присваивал этим офицерам внеочередные звания. Утверждал на рекомендованных комиссией должностях этих офицеров главнокомандующий Шуваев. Так что у меня было не очень много работы по армейской реорганизации. И я продолжил заниматься авиацией.

Когда мы с Кацем занимались ревизией того, что помнили из истории Первой мировой войны, выплыла и операция «Альбион», проведённая германской армией в октябре 1917 года. Сутью этой операции был захват немецким десантом Моонзундского архипелага. В моей памяти она отложилась как бредовая идея германского Генштаба по бесполезному растрачиванию и так небольших ресурсов находящейся при последнем издыхании страны. Смысла в ней не было решительно никакого. Даже начальник штаба корпуса, захватившего архипелаг, полковник фон Чишвиц в своей книге признал, что «настоятельной необходимости занятия островов не было, и их роль для последующих операций была ничтожна». Скорее всего, германское командование решило немного потренировать свой флот. Стратегическое положение германской армии или флота в результате захвата архипелага не улучшилось. Вот как тогда я думал. Сейчас тоже считал, что эта операция – это намёк на качество германского командования. Ошибалось оно и в эту войну, и во Вторую мировую, за что и получало по сопатке. Ну, это ладно, уже было видно, что история по сравнению с той, которую мы знали с Кацем, изменилась, но германские генералы остались те же. А значит, в недрах германского Генштаба вполне могла родиться мысль организовать морской десант в действительно болезненном для Российской империи месте. Например, где-нибудь вблизи Петрограда в Финляндии. По существу, разложение команд кораблей Балтийского флота достигло таких размеров, что серьёзные задачи ставить ему было чревато. Флот Германии был гораздо боеспособнее русского. Только поставленные ранее мины спасали русские порты от артиллерийских обстрелов с кораблей неприятеля. Так я раньше думал и не брал в расчёт угрозу с моря, но, вспомнив судьбу Моонзундского архипелага в моей бывшей реальности, я осознал, что в своей агонии Германия может ударить и морем. Ведь мины, установленные на фарватерах, в случае с захватом Моонзундского архипелага немцами не помогли. Думал, что делать, я не долго. Ещё свежи были воспоминания о возможностях самолёта «Илья Муромец». К тому же один из этих бипланов так и оставался в моём распоряжении и стоял на аэродроме Русско-Балтийского вагонного завода. Так что всё было под рукой, и я решил затребовать ещё парочку этих гигантских бипланов и сформировать эскадрилью торпедоносцев. Немецкие моряки ещё не научились бороться с угрозой с воздуха, так что авиационной торпедной атакой вполне можно было сорвать план нападения противника со стороны моря.

Глава 21

Дела по созданию принципиально новой для этого времени эскадрильи воздушных торпедоносцев оттеснили для меня даже работу по формированию дивизионов «Катюш». Но, славу богу, был Кац, который и взял на себя всю рутинную работу. Мне оставалась только представительская функция – присутствовать на торжественных построениях, когда уже сформированный дивизион вводил в состав специальной бригады ракетной артиллерии. Да, именно такую форму я выбрал для организации формирований систем залпового огня. На этом этапе я решил, что все «Катюши» нужно держать в одном кулаке, а не распылять их отдельными дивизионами по всему участку фронта, чтобы заткнуть ими самые проблемные участки обороны. Если дивизионы будут распределены по армиям, то, конечно, они быстрее окажутся на пути наступающих германцев, но удар дивизиона – это далеко не тот огненный смерч, который встанет на пути немцев при залпе семидесяти двух «Катюш», входящих в бригаду ракетной артиллерии. На этом этапе войны важны не столько потери противника, а удар по психике немецких солдат. А результат залпа целой бригады «Катюш», несомненно, вызовет страх у выживших в огненном смерче. И вряд ли в дальнейшем они останутся хорошими солдатами и будут участвовать в такой бойне. Такая агитация против войны, пожалуй, более действенная, чем та, которую сейчас ведут эмиссары КНП среди немецких солдат.

В мае пришли агентурные сведения, что германское командование всё-таки решилось на наступательную операцию на был готов в конце февраля в случае обострения ситуации в Петрограде вывезти императора и председателя КНП в Житомир. Именно там, как и до рейда по австрийским тылам был дислоцирован штаб 2-го кавалерийского корпуса. Поручик Башко, впрочем, как и все сотрудники авиационного отдела, был уверен, что самолет будет использоваться для полётов в глубокий тыл германцев, чтобы забирать у наших агентов собранную ими секретную информацию. И эта уверенность строилась даже не на моих словах, а на фактах. КНП уже предоставлял информацию о разработке новейшего германского самолёта. Конечно, схема этого самолёта была очень сырая и недоработанная, но она заинтересовала Сикорского, да так, что он поручил одному из своих конструкторов прекратить работу по модернизации «Ильи Муромца» и сосредоточиться на поступивших от КНП чертежах создающегося в Германии самолёта. Конструктору Поликарпову была поставлена задача, основываясь на добытых русским разведчиком документах, разработать отечественный самолёт. Надо ли говорить, откуда у КНП появилась документация на разрабатываемый Германией самолёт? Естественно, из тех отрывочных и зачастую сумбурных знаний, которые мы с Кацем смогли вспомнить. В основном, конечно, я, который хотя бы летал на кукурузнике. А до этого полёта много беседовал с лётчиком и неделю подавал инструменты авиатехнику, который много чему меня научил. Это было в студенческие времена, но так как я увлекался техникой и руки были пришиты к нужному месту, то меня сняли с сельхозработ и бросили на помощь технику, ремонтирующему севший на вынужденную посадку «кукурузник». Неделю мы с присланным техником и лётчиком этого раритетного биплана ковырялись, ремонтируя трудягу, обрабатывающего гербицидом совхозные поля. В конце концов мы поставили авиадедушку на крыло. Именно тогда я первый раз попробовал спирт-ректификат и на уровне младшего авиатехника начал разбираться в устройстве древних самолётов ПО-2. Вот эти знания я, как мог, отобразил в чертеже. Это было в то золотое время, когда я ещё был великим князем и до моего отъезда на фронт. Поездка в действующую армию и послужила причиной моей судорожной работы – занесение на бумагу чертежей тех механизмов, устройство которых я помнил. Мало ли что могло со мной случиться на фронте, и я хотел оставить всю информацию, которой обладаю, своему другу. Я был уверен, что Кац сможет ей правильно распорядиться. И передать России, чтобы та всё-таки выиграла эту проклятую войну и не свалилась в бездну революций. А когда уже стал императором и в ставке встретился с Сикорским, то из Могилёва отправил Кацу шифрограмму, чтобы он под видом добытой в Германии секретной информации передал Сикорскому нарисованный мной чертёж самолёта ПО-2. А судьба распорядилась, чтобы начальник авиационного отдела поручил разбираться с предоставленными КНП чертежами и пояснительными записками именно Поликарпову. Который по существу и был конструктором этого самолёта. Круг замкнулся, и в новой истории создателем уникального биплана ПО-2 так и останется Поликарпов. А то, что его прототип поднимется в небо на пару десятков лет раньше, для истории не так уж и важно.

Я так увлёкся авиационными делами, что роковая для истории моей бывшей реальности дата первой русской революции стала просто действием по отрыванию листка календаря. Ну, ещё вечером с Кацем мы всё-таки отметили зримое достижение нашей деятельности. А что? Никаких эксцессов на улицах Петрограда, да и Москвы не было. Ленин и другие революционеры в Швейцарии даже и не помышляли вернуться в Россию. Думские крикуны несколько успокоились, и теперь их главной темой критики стала инфляция и негодяи, окопавшиеся в Министерстве финансов. Даже война ушла у них на задний план, тем более на фронте наблюдалось затишье. Германцы, в общем-то, как всегда в зимний период, не дёргались и даже практически не подвергали наши позиции артиллерийскому обстрелу. Русской армии тоже было не до боёв. Шла перегруппировка, оборудование узлов обороны, находящихся в десяти-пятнадцати верстах от линии фронта, и ещё частичная демобилизация. Именно это подстёгивало инфляцию, а не ворье, засевшее в Министерстве финансов. Уже к марту почти полмиллиона солдат было демобилизовано, и каждый из них (в зависимости от времени службы и участия в боевых действиях) получил от двадцати пяти до ста пятидесяти рублей. А оставшиеся служить солдаты начали с первого марта получать от двадцати пяти до пятидесяти рублей в месяц. Естественно, в зависимости от участия в боевых действиях. Суммы получались сумасшедшие, Восточном фронте. Во Франции наши союзники пытались наступать, но увязли, штурмуя укрепления во всё-таки созданной немцами линии Зигфрида. Незадолго до начала наступления англо-французских войск германские войска в соответствии с планом Гинденбурга стали отходить на заранее подготовленные и более удобные позиции. Начавшееся тем не менее наступление Антанты почти везде носило традиционный характер: сначала многочасовая артиллерийская подготовка, затем – медленное продвижение вперед пехоты с танками. Все это заранее как бы предупреждало противника о месте наступления, позволяя ему перебрасывать резервы и создавать дополнительные заслоны. Бои, как правило, заканчивались незначительными победами, не менявшими ситуацию в целом, и громадными потерями. Неудача наступления впервые вызвала волнения во французской армии: солдаты отказывались выполнять приказы командиров и идти в бессмысленную, по их мнению, атаку.

Пользуясь тупостью англо-французского командования, немцы всё-таки решились на отчаянный шаг – переброску на Восточный фронт двух армейских корпусов и всех имевшихся в наличии танков. Немцы понимали, что после присоединения США к Антанте у них остаётся единственный шанс достойно выйти из войны – это выбив из обоймы Россию. Генералы германского Генштаба считали, что русская армия в 1917 году находится в последней стадии разложения. Один толчок, и колосс на глиняных ногах развалится. И этот толчок нужно успеть сделать до начала массового прибытия в Европу американских солдат. Как обычно, немцы просчитались. Казалось бы, уже разложившаяся до степени навоза русская армия к началу летней кампании начала возрождаться. Это генералы – любители моноклей поняли слишком поздно. Их корпуса, переброшенные с таким трудом с Западного фронта, на второй день наступления на Восточном фронте были вынуждены не просто остановиться, а начать отступать. Ветераны Французской кампании, испытавшие там массированные артобстрелы, сходили с ума, выжив от ракетных снарядов «Катюш». Немцы бросали даже несгоревшие танки, лишь бы быстрей покинуть район, по которому работали системы залпового огня. Отступление германских войск после залпов «Катюш» и бомбардировок эскадрильями гигантских бипланов к вечеру превратилось в бегство. Это когда в дело вступили кавалерийские дивизии. Атакуя в разрывы между германских подразделений, они углубились в тыл неприятия, после чего заградительный огонь германцев сошёл на нет.

Я взял проведение этой операции на себя. Хотелось в деле проверить результативность своей деятельности в качестве императора. Да и внушить уверенность солдатам в том, что можно остановить германцев, схлестнувшись с ними лоб в лоб. Солдаты верили в удачливость Михаила. А я и не сомневался, что эта операция окажется удачной. Слишком много сил было в неё вложено. К тому же из данных разведки было известно, где немцы нанесут свой удар. Заблаговременно к восточной окраине Риги была передислоцирована бригада ракетных установок залпового огня и проведена тщательная рекогносцировка местности, по которой германцы собирались наступать. Строить какие-либо оборонительные сооружения либо оборудовать дополнительные капониры для пушек я запретил. Нельзя было показывать германцам, что мы знаем о готовящемся наступлении и проводим работы, чтобы его отразить. И немцы, несмотря на поднявшуюся суету в русской армии (наверняка их агентура доложила в Берлин о начавшейся усиленной боевой подготовке и переброске на Северный фронт 1-го и 2-го кавалерийских корпусов), повелись на нашу дезинформацию, что это связано с начавшимися волнениями в Финляндии. Волнения в великом княжестве, конечно, имели место (Маннергейм начал жёсткую зачистку националистического подполья и движения «Красная гвардия», дело дошло даже до перестрелок), но генерал-губернатор контролировал положение и не просил императора о помощи войсками. Мысль использовать события в Финляндии как объяснение причины переброски мобильных сил русской армии (это была не только кавалерия, но и все дивизионы броневиков, имевшихся в армии) принадлежала Кацу.

Идиотизм и самонадеянность германцев стали мне ясны, когда я ознакомился со свежей разведсводкой. К ней был приложен и последний приказ кайзера: «Для господства в Рижском заливе и обеспечения фланга Восточного фронта надлежит совместным ударом сухопутных и морских сил овладеть островами Эзель и Моон и запереть для неприятельских сил Большой Зунд». Мне смешно было это читать. Самым простым доказательством того, насколько слабо немцев интересовало положение в Рижском заливе, является их отношение к обороне берега в этом районе. За несколько лет они не построили ни одной, даже самой слабой береговой батареи. В это же время берега Фландрии были буквально усеяны орудиями самых разных калибров, вплоть до 381 мм. Если бы немцы поставили пару таких орудий не в районе Зебрюгге, а на мысе Домеснес, они не только немедленно вышвырнули бы русский флот из Рижского залива, но и быстро уничтожили бы батареи мыса Церель. Непродуманность приказа кайзера и вселила в меня уверенность, что наша операция, проработанная до мелочей, будет успешной.

Эта уверенность подтвердилась на сто процентов и даже больше. Германцы не только были остановлены и отброшены назад, но у солдат противника началась форменная паника, и они побежали, бросая не только тяжёлое вооружение, но даже стрелковое оружие. План отражения германского наступления пришлось корректировать – подтягивать и вводить в прорыв свежие части. Не хотел я трогать Особую армию, корпуса которой были сосредоточены на опорных пунктах в ближайшем тылу фронта, но пришлось. Сначала в прорыв был введён 39-й армейский корпус, а когда немцы добежали до Литвы, вся Особая армия преследовала драпающих германцев. Но не всё было так гладко, всё-таки выучка немецкого солдата давала себя знать. Несмотря на безнадёжную ситуацию, некоторые части всё-таки пытались организовать оборону. Хотя командиры этих частей знали, что помощи ждать было неоткуда – 26 июня во Францию начали прибывать американские солдаты. Нажим на германскую армию усилился, и уже невозможно было перебросить с Западного фронта ни одной дивизии. Наверняка эти командиры выполняли приказ приостановить русских, чтобы основные силы смогли занять укрепления в Восточной Пруссии.

Для меня намерения германцев достичь возведённых ещё их дедами цитаделей было понятно. Германские генералы надеялись на толстые стены и всё еще присутствующий в старых укреплениях дух воинственных пруссаков. Что солдаты впитают это в себя и снова станут мужественными и стойкими воинами. Восстановление боеспособности немцев, конечно же, беспокоило как меня, так и генералов созданного ещё в мае штаба операции «Меч Немезиды». Именно так называлась операция по отражению германского наступления в полосе Северного фронта. К тому, что командование этой операцией взял на себя сам император, в ставке отнеслись настороженно, а вот солдаты и офицеры Северного фронта – восторженно. Факты неповиновения приказам в частях резко уменьшились. Антивоенная и антиправительственная агитация практически сошла на нет. И это ещё до первых побед и начала контрнаступления. А когда армия пошла вперёд, то даже части, в которых ещё весной наблюдались факты братания с немцами и часто проводились антивоенные митинги, чётко выполняли приказы командования и добросовестно зачищали оставленные немцами позиции.

Эти же части сбивали германские заслоны и стремительно двигались вперёд. В ликвидации германских заслонов большую роль играли и «Катюши», и тревожные группы, оснащенные искровыми радиостанциями. Группы по составу и оснащению были такие же, какие формировались в Житомире в бытность мою командиром 2-го кавалерийского корпуса. В этой операции задачи тревожных групп были – двигаясь в передовых отрядах русских войск, не только проводить разведку и проверять состояние мостов, но и в случае появления на пути части, к которой они были приданы, опорного пункта противника, который не удалось сбить имеющимися силами, вызывать на помощь ракетную артиллерию. «Катюши» были в деле каждый день, расчищая своим огнём путь для двигающейся, как муравьи, пехоты. Изредка этот нескончаемый поток людей и конных повозок разбавляли грузовики и бронеавтомобили. Кавалерия наступала, игнорируя дороги, по полям и перелескам. Мне казалось, что армия еле ползёт и немцы смогут ещё больше замедлить это движение. Если у них не получается остановить нас огнём опорных пунктов, то они начнут взрывать мосты и плотины. Но это мне, жившему в век автомобилей, телевидения и реактивных самолётов, казалось, что всё происходит так медленно, а вот генералы, родившиеся в этой реальности, считали наше наступление стремительным. Не знаю, как считали немцы. Но они не успевали своевременно отреагировать на наше наступление. Ни одного моста не было взорвано, железная дорога продолжала оставаться в функциональном состоянии. И это позволяло, используя трофейные паровозы и вагоны, снабжать армию всем необходимым.

Первые серьёзные потери русская армия начала нести, когда войска вступили на территорию Восточной Пруссии. И, к моему удивлению, бои разгорелись не с частями, которые, добравшись до своего старого укрепрайона, наконец опомнились и встали в жёсткую оборону. Ничего подобного, на нашем пути встали части десантного корпуса генерала от инфантерии фон Катена. После допроса пленных я несколько успокоился. Громкое название «десантный корпус» (он же 23-й резервный корпус) было навешено на 43-ю пехотную дивизию генерал-лейтенанта фон Эсторфа, к которой был добавлен штаб и несколько разрозненных батальонов из состава 77-й пехотной дивизии. Немцы имели около двадцати пяти тысяч человек и сорок орудий. А я знал, что по штатам 1914 года настоящий и боеспособный германский корпус должен был иметь более сорока пяти тысяч человек при ста шестидесяти орудиях. По существу, против нас держали оборону не ветераны, а паршивые резервисты. А ветераны, которых мы гнали почти от Риги, продолжали оставаться небоеспособными и приходили в себя в Кенигсберге. И ещё я узнал, что этот корпус должен был участвовать в операции «Удар валькирии», для чего и был спешно сформирован. Конечной целью этой операции был Петроград. Немцы уже совсем ошалели от безысходности. А может быть, были уверены в полном разложении русской армии. Планировали силами четырёх армейских корпусов (два из которых прибыли из Франции) и десантного корпуса захватить русскую столицу.

Корпус генерала от инфантерии фон Катена должен был десантироваться недалеко от Риги, взять её и дальше, пользуясь железной дорогой, двигаться в сторону российской столицы. Но не сложилось у фон Катена – сорвалась блестящая операция. А всему виной потери, которые понёс флот накануне начала операции. С гигантских русских самолётов были торпедированы корабли, которые должны были участвовать в высадке десанта. Во время первого налёта подверглись ударам и затонули транспорт «Батавия» и линкоры «Кайзер» и «Принц-регент Леопольд», а вечером крупнейший транспорт «Корсика» и линкор «Мольтке» пошли ко дну. Пришлось срочно рассредоточить собранные в Либаве корабли. Зенитных орудий для борьбы с русскими самолётами не было, и обеспечить безопасную загрузку десанта на не пострадавшие транспорты не представлялось возможным. Операцию по десантированию корпуса отложили и начали устанавливать в порту Либавы зенитные орудия. Командование посчитало, что задержка не фатальна, и было намерено продолжить эту авантюру. Ещё не были установлены в порту Либавы все зенитные орудия, как началось наше контрнаступление, а подразделениям корпуса была поставлена задача занять законсервированные укрепления. Вот так и оказался на нашем пути десантный корпус генерала от инфантерии фон Катена.

Пришлось вводить в дело 2-ю бригаду ракетных установок залпового огня. Как выразился её командир генерал-майор Филипчук – с корабля на бал. Ещё неделю назад «катюшники» (именно так в армии начали называть ракетных артиллеристов) проводили учебные стрельбы, а только прибыли в действующую армию, сразу же получили боевое задание. Это задание они выполнили с блеском. Сопротивление было сломлено, и на плечах обезумевших от огня десантников русские войска ворвались в Кёнигсберг. Может быть, если бы только «Катюши» работали по укреплениям противника, то немцы смогли бы отсидеться за толстыми стенами фортов, но в дело вступили наши тяжёлые бомбардировщики. Которые впервые начали применять не только бомбы, начиненные тротилом или ипритом, но и недавно начавшие выпускаться начиненные напалмом. Таких бомб вскоре стало не хватать, и на немецкие укрепления вместо заводских бомб стали сбрасывать бочки, наполненные напалмом. Технология такого бомбометания была очень проста, а эффект был поразительный. В бомбовый отсек «Ильи Муромца», спроектированный ещё весной научным центром КНП, загружались обычные пивные бочки, заполненные напалмом, и десяток маленьких зажигательных бомб. Этот груз вываливался на немецкое укрепление, и там начинался ад. Струи огня проникали внутрь укрепления по системе вентиляции. И очень часто вызывали во внутренних помещениях мощнейших фортов детонацию боеприпасов. Я как-то осмотрел форт, являвшийся ключевым восточного сектора обороны предместий Кёнигсберга, так там в казематах присутствовали подтёки расплавленного кирпича. А это означало, что в этом месте стояла температура, несовместимая с жизнью. И это было в глубоком каземате всего лишь сутки назад. Кстати, зенитного огня по бомбардировщикам не велось. Все зенитки, которых и так в отдаленном от фронта Кёнигсберге было мало, были переброшены для защиты от наших воздушных торпедоносцев Либавы. Немцы пытались отбиваться от наших тяжёлых бомбардировщиков имеющимися немногочисленными истребителями, но после одной воздушной схватки с русскими лёгкими самолётами воздух был свободен для действий наших бомбардировщиков.

Стремление любой ценой взять Кёнигсберг возникло не из военно-стратегической необходимости. В общем-то, после успешного отражения германских атак на Рижском направлении можно было не переходить в контрнаступление. Спокойно, как я раньше и планировал, перейти в стратегическую оборону. Предоставив возможность нашим союзникам по Антанте окончательно разобраться с Германией, а самим в спокойном темпе заниматься внутренними делами. Проблем было море, и недовольство населения войной никуда не делось. Конечно, сейчас революционные настроения несколько спали, но рост цен продолжал настраивать население резко негативно против существующей власти. Понижением градуса недовольства населения я и собирался заняться после купирования германского наступления. Но все эти планы нарушил Кац. Он даже для этого серьёзного разговора прибыл в мой штаб в Риге. Начав за ужином, мы всю ночь обсуждали с моим другом сложившееся положение, какие перспективы оно открывает и какие должны быть наши действия. В конце концов Кац меня убедил, что коли складывается такая ситуация, то нужно давить немцев до упора, конечной целью должно быть взятие Кёнигсберга. Обоснование этого он приводил исходя из своей логики:

– Знаешь, Михась, нам нужно постараться сделать сейчас то, что сделал СССР, победив Германию в Великой Отечественной войне – аннексировать Восточную Пруссию. Сталин был далеко не дурак, и с точки зрения великого строителя государства понял, что, лишив Германию такого анклава, как Восточная Пруссия, он лишит её и агрессивности. Пусть это мистика, но мне кажется, что именно эта земля впрыскивает в кровь немцев их воинственность и безрассудство. Надеюсь, что, лишившись Кёнигсберга, бюргеры станут более спокойными, не допустят прихода к власти Гитлера, не будет холокоста и Второй мировой войны.

Мистика мистикой, но если новая война всё-таки случится, то лишить вероятного противника такого форпоста, как Восточная Пруссия, было большое дело. И в настоящих условиях это можно было провернуть. Союзники с аннексией Россией Восточной Пруссии однозначно согласятся, а Германия, когда капитулирует, пойдёт на что угодно. Поэтому я согласился с предложением Каца, и мы всю ночь обсуждали, как половчее и юридически безупречно провести эту аннексию и куда будем переселять репатриантов. В конце обсуждения наших наполеоновских планов Кац меня насмешил, заявив:

– А знаешь, мои ребята из КНП разработали целый комплекс мер для идеологической подготовки нашей армии к рывку к Кёнигсбергу. Как ты, например, отнесёшься к такому лозунгу – «Даёшь Михалград»?

Отсмеявшись, я ответил:

– Да чёрт с ним с лозунгом, лишь бы дело выгорело. Если твои пиарщики считают, что такая чушь воодушевит солдат, то пускай впрыскивают по своим каналам этот маразм в массы.

Вот после нашего разговора этот лозунг стал популярен среди солдат. Как докладывали мне, с криком «Даёшь Михалград» солдаты ходили в атаки на укрепления противника. Смех смехом, а в августе после взятия Кёнигсберга эту немецкую твердыню во всех официальных документах – занятый русской армией город – начали называть Михалградом. А после подписания Германией 25 октября 1917 года акта капитуляции это название города появилось и в международных документах.

Примечания

1

Младший научный сотрудник.

2

Мурманск.

Content

Олег Анатольевич Кожевников
Михаил II

Великий князь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Государь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Император

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания