Лекомцев Александр Николаевич

Надёжный флюгер. Юмористический фантастический роман-боевик

Деловая беседа

С третьего, четвёртого этажей и выше, с балконов и окон некоторых высотных зданий, была отчётливо видна свежевыкрашенная оранжевая крыша старого, но приведённого в порядок двухэтажного кирпичного дома, который… скромно затерялся среди небоскрёбов и не так давно высаженных мелких и чахлых деревьев.

Однако может даже не у любознательных граждан возникнуть, вполне, резонный вопрос. Зачем обывателю любоваться крышей какого-то старого и мелкого строения? Чем же она так необычна и примечательна? Абсолютно ничем. Суть дела заключалось даже не в ней, а в огромном, в два метра ростом, металлическом флюгере, который гордо возвышался на недавно выкрашенной крыше. Он изображал пёстрого попугая, разумеется, со стилизованным хвостом. А в клюве он, с помощью правого крыла, держал большую синюю дудку.

Ветер, большей частью с запада, как ни странно, сюда проникал довольно сильный. Между высотными зданиями имелось достаточно места для того, чтобы он имел возможность взлететь на крышу двухэтажного дома,порезвиться на ней и заставить вертеться флюгер так, как надо, как желается мощному воздушному потоку.

Это не такое уж и великое здание целиком и полностью занимало книжно-журнальное издательство «Надёжный флюгер». В его кабинетах был почти своим человеком не очень преуспевающий, но относительно молодой, сорокалетний автор Роберт Борисович Рында. Его там определённо любили и, где-то, уважали, но, практически, не издавали. Что поделаешь, вроде, не чужой, а вот должного внимания ему даже по-знакомству никак не уделяли. Такое не так часто, но случается даже в тесном кругу явных соратников и единомышленников, по самым разным причинам или, вообще, без них.

Правда, Рында умудрился, всё-таки, напечатать там две небольшие брошюрки. Одна – о вкусной и здоровой пище, другая – о разведении кроликов породы. Надо ли говорить о том, что Роберт Борисович не являлся ни теоретиком и ни практиком в области кулинарии и выращиванию мелких домашних животных. Просто, в виртуальном интернетовском пространстве можно запросто «позаимствовать» всё, что угодно, немножко «подчекрыжить» на свой лад и, будьте любезны, – книга готова.

Некоторые, к примеру, фантасты застенчиво переписывают сумбурные и нелепые опусы американских беллетристов, меняют иностранные фамилии на отечественные, названия планет, космических кораблей и прочее, и… вот оно, произведение готово. Не простое, а самое современное, на американский лад. Но гадостями такого рода Рында не занимался. Наверное, потому, что, всё же считал, себя писателем, а не компилятором и начётчиком. Кролики и вкусная и здоровая пища – другое дело, Тут почти каждый считает себя знатоком, потому кое-что… позаимствовать – не такой уж и великий грех.

Его, Роберта Борисовича, крепко и прочно объединяло с главным редактором издательства «Надёжный флюгер» Фокеем Моисеевичем Кагермановым то, что они оба слыли отъявленными и непримиримыми либералами. Да не простыми, а с пометкой «ультра». Безумно обожали страну сомнительной и условной демократии (для избранных) под названием «Соединенные Штаты Америки» и откровенно… недолюбливали Россию, в которой живут и… свободно выражают ненависть к её народам. Но особенно друзья-товарищи не любили русских. А за что их обожать-то? Недалёкие, некультурные, агрессивные, дикие, алкоголики… и так далее.

Надо сказать, что здесь приятели не находились в гордом одиночестве. Каждому понятно, что в дубовом бору помимо обилия белых грибов, встречаются и мухоморы, и бледные поганки. Тут кому и что нравится. Отряд явных и скрытых представителей так называемой пятой колонны не так уж и мал в России. Может быть, не каждый из таких вот, не совсем адекватно настроенных господ и дам, в любой момент готов за лишний кусок заокеанского хот-дога не только облить грязью кого угодно, но, если потребуется, из ультра-либералов в срочном порядке переквалифицироваться… в патриоты.

Совершенно по-свойски вошёл в кабинет главного редактора издательства писатель и одновременно господин, можно сказать, пан Рында. Он, широко улыбаясь, обнял шагающего к нему навстречу массивного и довольно животастого, тоже сорокалетнего, Фокея Моисеевича Кагерманова.

Главный редактор, выпустив из объятий своего щуплого приятеля, просто и душевно полюбопытствовал:

– Ну, куда ты, дорогой Роберт, исчез? Не звонишь даже? Я уже начал предполагать самое плохое…

– Нет уж, Фокей, я живуч и полон сил, как никогда!

– Я совсем не о том. Может быть, ты уже перестал быть борцом за свободу и независимость этого… тупого и никчемного народа. Ведь ты же, дорогой Боб, самый настоящий польский пан.

– Стараюсь им оставаться. Не сомневайся во мне, Фокей! Я всегда мечтал и мечтаю о том, чтобы сюда пришли американцы. Они всегда накормят и напоят… спиртным русского Ваньку. А больше им, россиянам, ничего и не нужно. А мы… оппозиция, причём, настоящая, а не какая-нибудь, карманная.

– Значит, давай-ка перейдём сразу к делу! Ведь ты же не зря нарисовался здесь.

– Я никуда просто так не хожу. Ты же знаешь, Фокей.

– Я в курсе. Тогда где же рукопись? Я не вижу её, Боб!

При этом они оба, не сговариваясь, сели на широкий диван, расположенный рядом с редакторским столом. Улыбающийся Рында постучал сжатыми пальцами по своему удлинённому и лысеющему черепу. Он дал понять своему, что будущая гениальная книга у него в голове.

В ответ Кагерманов кивнул тоже лысеющей, но более крупной и круглой головой. Главный редактор, разумеется, был доволен, что со временем его давний приятель, наконец-то, придёт к Букеровской премии или даже к Но… Впрочем, тут вряд ли, там под присмотром заокеанских «хозяев» идёт очень тщательный отбор. Чем больше дерьма автор выльет на собственную родину, тем лучше. Желательно при этом, чтобы речь шла о России или, в крайнем случае, о Беларуси, Китае, Северной Корее, Кубе, Индии или Венесуэле. Можно, ещё и о Бразилии.

А человеческие массы любой страны наивны и доверчивы. Им назойливо сообщат, что вот этот, к примеру, господин лауреат, значит… Ура! Да здравствует очередной борец за свободу угнетённого народа! Таков расклад. Другого почти не было, уже и нет, а в будущем – и не ожидается.

Конечно же, Кагерманов распорядился, чтобы прекрасная и почти юная блондинка, правда, чуть угловатая, принесла им кофе и шоколадные конфеты и всё аккуратно расположила на журнальном столике. Это была относительно новая секретарша главного редактора, которую он любезно попросил, чтобы никто не беспокоил, его, главного редактора, и гениального писателя Рынду. Ведь не шутка! Фокей Моисеевич беседует с автором будущего бестселлера.

Попивая кофе, как минимум, гений Роберт Борисович, излагал то, о чём и как он собирается написать. Он сразу же подчеркнул, что всегда, везде и всюду следует держать нос по ветру. Это известно и понятно даже самому последнему или начинающему ультра-либералу. А уж хозяева из-за Океана сами решат, что, куда, как и зачем направить. Но, правда, у них, умных и расчётливых, семь пятниц на неделе. Сегодня – так, а завтра – по-иному… Вот и получается, что можно откровенно высказаться, а получится «не в тему».

Потому Рында решил углубиться в историю гражданской войны. Тут есть полная возможность показать, какие, всё же, русские негодяи и варвары. Да ведь ещё и смеют иные из них называть себя великороссами и даже утверждать, что стоят в основе построения и организации всей земной цивилизации. Чушь какая-то! Но даже если это и так, и фактическая история России укладывается не в девять-десять веков, а начинается гораздо ранее… И что из этого? Западные и Заокеанские историки с их российскими подражателями сделают так, чтобы каждый малый ребенок везде и всюду считал, что, так называемая, летопись данной страны пока ещё, вообще, не творилась.

В молодости пану Рынде посчастливилось побывать в дальневосточном посёлке, районом центре имени Полины Осипенко и не только там, но и в Бриакане, на Кербинском золотодобывающем прииске, и самому лично познакомиться с документами о деятельности и расстреле анархиста Якова Тряпицына и военных начальников бандитского соединения.

Правда, об истинных политических бандитах лет через двадцать-тридцать, как раз, и будут писаться книги. Куда ветер дует, туда и флюгер поворачивается. Даже если это ветер глобальных и прогрессивных перемен. Иначе случается очень и очень редко, и то ведь в фантастических историях.

Одним словом, в тех документах, по убеждению и либеральным понятиям тогда ещё юного товарища, а не господина Рынды, неприглядно выглядели не только анархисты, но коммунисты и левые эсеры. А вот американцы, японцы, французы и англичане – молодцы. Они пришли в Дальневосточную Республику с тем, чтобы дать местным аборигенам (имеются в виду россияне), и Дальний Восток оторвать от России. С такими и подобными думками и прожектами о судьбе Великой Евроазиатской страны англосаксы уже лет триста-четыреста существуют, если не больше.

Густо и пламенно сожалеют ныне и современные отечественные либералы «ультра», что тогда у интервентов и оккупантов ничего не получилось. В борьбе с внешним врагом объединились все силы России. Даже у бывших врагов нашлись точки соприкосновения… Но помыслы, по глубокому убеждению Рынды, у Антанты были благие. Ведь те же американцы или японцы – никакие не интервенты, не оккупанты, ни террористы… Благородные люди, которые пришли к дикарям для их же… пользы.

Главный редактор мечтательно прикрыл глаза. Он понимал, что перспектива опубликовать именно такой роман и, причём под «особым углом зрения» получит одобрение в ряде стран Западной Европы и, конечно же, в Северной Америке, конечно, исключая Мексику. Но «большая деревня», под названием «Канада» в списке явных оппонентов. Наверняка, в чем Кагерманов не сомневался, и ему отломится от зарубежных хозяев не только кусочек признания его стараний и трудов, но и кое-какие денежные пособия. Разумеется, в долларах.

Но при этом, сделав мощный глоток кофе и проглотив шоколадную конфету, как старый пеликан из марсельского зоопарка, позволил себе заметить, что жизнь стремительно меняется в самую лучшую сторону. Как бы ни упирались россияне, отвергающие истинную свободу, коренные перемены даже над «их здравым смыслом» берут верх. Поэтому трудно переоценить вклад специальных миссионеров, бывших и очень… ответственных, именно, членов КПСС в демократизацию обширной и богатой территории, заселенной, по их представлениям, деградирующими людскими массами.

А вокруг Рынды и подобных ему, как бы, правдоискателей, действительно, существовала и даже процветала масса новых и самых оригинальных идей и тем для будущих романов. Ведь носители либеральной культуры в России всё возьмут на вооружение. Там же, где «факты» не состыкуются с реальной действительностью, можно кое-что и домыслить, и переформатировать.

– Я не совсем с тобой согласен, Фокей,– возразил приятелю пан Рында.– Пока ничего такого вокруг не происходит, что могло бы слишком уж радовать нас, истинных либералов.

– Как бы ни так! Происходит и будет происходить!

Разумеется, писателю Роберту Рынде не терпелось коротко, но обстоятельно рассказать то, о чём и как он собирается писать. Но он вынужден был уважать и терпеть того человека, который, наконец-то, сделает его великим и… популярным. Конкретно главного редактора издательства «Надёжный флюгер» Фокея Моисеевича Кагерманова.

Сделав небольшую паузу, Рында, что называется, перескочил с пятого на десятое. Забежал, как говорится, вперёд, по пути следования паровоза, причём, на полном его ходу. Он доверительно сообщил Кагерманову, что потом собирается написать душещипательный роман для юношества, как простой деревенский и русский мальчик Вася или Петя множество раз порывался от злобных и всегда пьяных родителей убежать в Соединённые Штаты.

Ему покинуть зловещую Россию помогут добрые и милые сотрудники ЦРУ и отряд американской морской пехоты США, который захватит деревню Вознюково и тайно переправят юного дикаря в самую замечательную страну на свете. Но пехотинцы, конечно же, всех жителей Вознюково накормят самыми разными фасфудами и напоят пепси-колой. А в финале романа счастливый мальчик в руках с американским флагом торжественно пройдёт по тропинке на всем известной лужайке, прямо к ступенькам Белого Дома.

– Ты, господин Рында, напрасно раскатал губу! – глухо засмеялся здоровяк Кагерманов.– Книга уже об этом скоро выйдет в свет… в нашем издательстве, и автор увлекательного романа…

– Без всякого сомнения, её автор Таисия Прынская. Догадаться не так уж и трудно. Здесь всё ясно.

– Конечно же, она. Лично я и наш директор Самуил Степанович Сидоров очень обожает её творчество…

Пожав плечами, Рында на этот счёт ничего не стал возражать своему приятелю. Понятно, что госпожа Прынская была тоже ярым русофобом, но творить ей следовало на французском или, в крайнем случае, на немецком языке. По той простой причине, что по-русски она не только не могла писать, но и говорить. Природная, можно сказать, генетическая косноязычность.

Но пропаганда и своевременная реклама делали своё дело. Сказали тридцать восемь раз, что Таисия Прынская – истинный российский писатель, значит, так и есть. «Ящик для зомбиков» чётко и быстро делает своё чёрное дело. Да и «сидят» в нём в большинстве своём те ребята и девчата, которые, как бы, и осуждают русофобов, но ведь с другой стороны и… понимают. Даже вступают с ними в споры, этакую полемику. Но Рынде такой расклад нравился.

Что касается Таи Прынской, то Фокей Кагерманов знал её с детства. Они даже имели радость и удовольствие учиться в одном классе. Довольно часто он в старом городском дворике помогал ей садиться на свой большой и неуклюжий велосипед, и постоянно получал превеликое удовольствие. Разве можно забыть удивительные картины неповторимой юности? Нет, конечно. Никак нельзя.

Ведь при посадке на велосипед, на котором в одном из местечек под дальним городом Бердичевом лихо катался ещё прадедушка юного Кагерманова, она так высоко задирала левую ногу… Одним словом, Фокеюшка мог в это время не спешно, глотая слюну, внимательно и вдумчиво разглядеть не только то, что находится снаружи, но даже и… внутри. При этом волосяной покров умеренно рыжего цвета там… у неё не мешал ему мечтать о прекрасном будущем.

Конечно же, он не знал и не ведал, что Тая, на всякий случай, как бы, ненароком, при любом удобном случае старалась задрать эту самую левую ногу, как можно выше. Разумеется, она так поступала во время присутствия рядом с ней особей противоположного пола. По этой простой причине о сближении с ней мечтали многие мальчики, юноши и мужчины.

Но Прынская не была столь опрометчива и давала возможность на что-то надеяться далеко не каждому… Одним словом, наивная улыбочка девочки с овечьей мордашкой была не так и проста, и дурашлива. Всё, что она делала, имело определённый смысл. Ничего особенного. Тут присутствовал обычный расчёт на будущее и возможность выбора лучшего варианта. Бесспорно, она была стопроцентной полячкой, пожалуй, в десятом поколении.

Во время посадок Таисии на велосипед Фокей клялся самому себе в том, что если он станет, к примеру, начальником центра подготовки космонавтов, то Прынская выйдет на орбиту в шикарном космическом корабле в числе первых. Но сделался он главным редактором весьма и весьма заметного издательства «Надёжный флюгер». Потому и госпожа Прынская и стала великой беллетристкой. Но при этом Кагерманову ничего и никогда от неё не обломилось.

Остались только светлые мечты. Она успешно вышла замуж за удачливого бизнесмена (узаконенного крупного вора), а Кагерманов нашёл своё счастье… Впрочем, Фокей так и не женился. В минуты нахлынувшей радости, в домашней обстановке, он в своём кабинет ставил школьную фотографию Таисии на полочку серванта, на уровне глаз, и довольно умело и часто удовлетворял и радовал себя сам… Это стало смыслом его «семейной» жизни. Ведь Кагерманов, получается, был женат на фотографическом изображении, на чём-то давнем, зыбком и… не совсем понятном.

Но конкретно сейчас он был поглощён совсем другим. Кагерманов готовился выслушать рассказ о будущей книге своего давнего приятеля. Ведь, если сильно постараться, то, может быть, Рынде за его старания, всё-таки, присудят и Нобелевскую премию. Надо только постараться Бобу умело и убедительно показать, какие, в конечном счёте, русские – сволочи и недоумки.

Выйдя из собственных, внезапно на него нахлынувших воспоминаний, он уставился большими бычьими жёлтыми глазами на Рынду, который понял, что настала пора говорить и ему. А Кагерманов приготовился слушать… Ведь не зря же сюда притащился его давний знакомый, по какой-то непонятной причине считающей себя писателем, да не простым, а с претензиями на памятник при жизни везде и всюду, и даже напротив подъезда собственного дома. Примерно такой, который возвели одному из руководителей, как бы, либерального партийного клана. Чудаков много. Пусть пока чудят. Один чёрт, в мире ином они не смогут ответить на поставленные вопросы. Оппозиция, так сказать.

Окрылённый Боб

Многообещающий автор будущих замечательных книг основой своего романа, который уже назвал его «Сокровища Джонгмо», решил сделать реальные исторические события. Для убедительности не стал изменять географических названий городов, посёлков, стойбищ, рек, озёр и т.д. Всё должно быть натурально и убедительно. Он чувствовал, что так надо… Но ещё Рында ощущал, как натурально на месте его лопаток пробиваются самые настоящие крылья. Но взлетать было ещё рановато. Его ждала упорная работа во благо… понятное дело, истинной демократии и активное процветание либерализма.

Пусть имена и фамилии персонажей повествования будут вымышленными, но он ненавязчиво покажет, какие, всё же, россияне, в частности, русские скоты и недоумки. Причём, очень жестокие существа. Так было в начале минувшего века. А сейчас? Гораздо хуже. Такова их ментальность. Они не соблюдают тех правил, которые устанавливают в мире самые главные, планетарные политические и экономические силы, следовательно…

Всё очень просто. Такая вот глобальная помеха на пути движения и развития истинной демократии, по понятиям, представлениям и убеждениям Рынды, должна уничтожаться. При этом можно использовать и террористов, и откровенных лизунов чужих задниц… В пределах разумного, конечно.

Любые способы хороши. Если не во благо человечества, то отдельно взятых стран, прежде всего, погрязших в долгах, как в шелках. Да и смешно утверждать, что для россиян, в частности, русских самое главное – духовные ценности. Бред! Ведь именно они в романе Роберта Рынды огромной толпой бросятся на поиски несметных сокровищ, потайного клада. В принципе, как раз, это и правильно.

Самое главное – построить своё личное благосостояние, а уж богатому и преуспевающему человеку легко и свободно можно говорить и о душе. Но главное показать в повествовании, что ценности и для людей второго и третьего сорта остаются незыблемыми. Это богатство, которое даёт всё, что пожелаешь.

А в те времена и на самом деле искателей приключений было немало, и далеко не всех из них можно вспомнить добрым словом. Да, разумеется, по представлениям активного либерала и почитателя всего «звёздно-полосатого» пана Рынды, те же самые Бакунин, Кропоткин, Махно, Тряпицын и прочие – такие же разбойники, как и большевики. Да и Лев Николаевич Толстой далеко от них не ушёл. Российскому народу, недалёкому и неразумному, хоть кол на голове теши… Не желают они считать себя людьми второго и третьего сорта, хоть убей!

Ведь имена многих разбойников так и остались в памяти народной. Причём, зачастую активно присутствуют весьма положительные отзывы об их деятельности. Разве они заслужили того, чтобы их фамилии были на слуху? Вот Барак Обама – совсем другое дело! Принципиальный, особенный, ведущий… как вся американская нация. А теперь ещё и Дональд Трамп. Тоже ведь чудо расчудесное. Правда, при всех… их странных демократиях «штатовсеие рулевые» не из простого народа. Не принято простолюдинов баловать, всё ведь дозировано… Даже Рында не всё в таком раскладе понимал. Впрочем, американцы особая нация, и всё у них демократично, либерально и на высоком уровне. Но весьма и весьма… своеобразно.

Ещё в те давние годы, кажется, в Бриакане или в посёлке Весёлая Горка ему, молодому учителю английского языка один грамотный якут сообщил, что клады анархистов пока не найдены. Но их немало скрыто в недрах российского Дальнего Востока. Рында, конечно же, не был преподавателем иностранного языка ни одной из местных школ. Просто тогда (в то время он считал себя патриотом той страны, где проживает), решил длинный учительский отпуск провести в незнакомых и «диких» местах. Особо ему понравилась рыбная ловля на большой, с чистой водой, реке Амгунь. Тут есть, что вспомнить.

Но время идёт. Оно и перекинуло Рынду в стан, по сути, национальных предателей. Даже нашлись добрые люди, которые ему лично объяснили, что в его жилах течет голубая кровь, то есть он поляк. Правда, что в нём голубого, не исключая ни одного из значений и скрытых смыслов этого слова, Роберт до конца не понимал. Но не важно. Он свято в это поверил и мгновенно стал другим. Ему было дано… Чего уж там философствовать? Склонность к предательству и подлости – особый дар. Но не божий. Тут, явно, усердно поработали тёмные силы.

Те сокровища, что удалось «спасти» авантюристам разного рода в этих затерянных местах – капля в море. Вот тогда этот добрый и частично пьяный якут, которого, вроде, звали Петя, всё-таки, кое-что сообщил ему. Гостеприимный местный житель, к примеру, рассказал, что один из ценных тайников находится, предположительно, в пещере горного массива (напоминающую по внутренней форме небольшую комнату), лежащего между посёлками (Хабаровский край) Весёлая Горка и Ясный (Восточный участок Байкало-Амурской магистрали).

Разумеется, юный Роберт Борисович такой «ценной» информации не поверил. Но поскольку уже что-то, похожее на мысли, пробовал излагать на бумаге, то решил непременно использовать не только прочитанные копии документов об анархистском движении в этих местах, но даже и такую весьма и весьма сомнительную новость.

Каковы же особенности этого клада? Пожалуй, отличительная его черта в том, что среди самых разных драгоценностей должна быть золотая статуя, изображающая обнажённую женщину, до полутора метров высотой. Но таких кладов, по утверждению старожилов (точнее, уже внуков и правнуков тех, кто что-то об этом знал) на территории Хабаровского и Приморского краёв немало.

Именно, здесь, что называется, приложила в начале двадцатых годов минувшего века свою руку к строительству «земного рая для народа», в числе других политических сил, и анархия. Кто-то считает их борцами против интервенции иноземных войск, героями России, но только не Рында и подобные ему. Надо было давным-давно отдать часть территории этой огромной и бесхозной страны американцам, японцам, англичанам, французам и другим представителям истинной демократии, и тогда если не многим, то некоторым жилось бы безбедно… Основные массы россиян не в счёт. Это быдло, которому будет достаточно и кнута, а где-то может быть, и пряника.

Потом начал говорить Кагерманов. Всё то, о чём говорил главный редактор очень и очень свободного издательства «Надёжный флюгер», Роберт слушал с большим интересом и удовольствием. От нескрываемой радости… кряхтел, издавал ещё какие-то не совсем приличные звуки. Впрочем, понять можно даже его. Трудно контролировать внезапно наплывший восторг, иногда и невозможно. Ведь, вполне, может выйти из-под его пера роман, который покажет суть всего российского сброда, причём, самых разных национальностей.

Понятно, что Рында сможет доказать, что с помощью пролитой людской крови многие, скажем так, революционеры творили «коммунизм» лично для себя. А вмешательство в этот хаос стран Антанты просто необходимость. Да и любой земле нужен настоящий хозяин…

Немало представителей самых разных партий, группировок, союзов, конфедераций верили в святость и торжество «великих» идей. Правда, даже самые «праведные» из них тоже пролили немало людской крови.

Герои остросюжетного повествования, хоть и негодяи, но довольно крутые мужики. Если есть возможность обогатиться, то почему бы её не использовать? Конечно, они далеко не ковбои, но мыслят правильно. Они будут заниматься поисками несметных сокровищ. Может быть, что-то и найдут… Но, в конце концов, всё это достанется доброму и озорному, милому и справедливому парню из США, который явился на российский Дальний Восток, чтобы дать этим… ничтожным массам истинную свободу.

– Нет, Боб, тут надо писать очень аккуратно и убедительно, – предупредил друга Кагерманов.– Может быть, и американский парень тут, как раз, и некстати. Вот если они, мерзкие счастливчики, эмигрируют в Америку, в самую замечательную страну мира, это будет здорово и закономерно.

– Да! – привстал с места Рында.– Именно, там, они и станут настоящими людьми. Я это понял!

– Но до конца полулюдям, сам понимаешь, вряд ли, удастся стать полноценными. Но, всё же, они уже будут находиться в зоне истиной демократии. Ведь такой финал очень и очень обидит тех здешних господ, которые считают себя патриотами. Ха-ха-ха!

– Я прекрасно понимаю, что у безжалостных убийц и дикарей не может быть никакого духовного и душевного клада! Всё это сказки. Русские народные… Большие деньги нужны всем, даже негодяям. Причём, любой ценой.

Давние знакомые во время интересной беседы даже не обратили внимания на то, что блондинка Милена поставила на журнальный столик ещё один кофейник с новой порцией прекрасного напитка. Сделав реверанс, она удалилась. Но на её ужимки (или его) они не обратили никакого внимания. Пусть себе ходит.

Кагерманов внимательно и даже с некоторой любовью посмотрел в глаза приятелю и душевно посоветовал:

– Во время написания своей книги, Роберт, ты должен находиться полностью в материале. Быть рядом со своими героями.

– Зачем?

– Иногда персонажи произведения ведут себя совсем не так, как этого желает автор. Необъяснимо, но такое случается нередко. Всё должно быть под твоим строгим контролем.

– Понял. Постараюсь,– он засмеялся,– уйти с головой прямо туда. А там я уже хозяин и вправе сказать: «Эй, скоты! Повелеваю говорить и думать так, как я вам прикажу! Ваши поступки и действия должны продемонстрировать, возможно, всему демократическому либеральному мир, да и негодяям, идиотам в фуфайках, что вы…». Одним словом, Фокей Моисеевич, всё будет в норме.

Они встали, и Кагерманов торжественно пожал руку будущему гению, примерно, такого уровня, как Теодор Драйзер, который сумел написать правдивый и замечательный роман «Американская трагедия». Конечно же, Драйзера надо было за такую вот писанину против замечательных людей США отправить куда-нибудь в особенное место, типа Гуантанамо. Ведь и в то, не в такое уж и давнее, время добропорядочные янки знали, как и кого можно заставить поверить в незыблемость «демократических ценностей».

Домой Роберт, где его с нетерпением ожидала относительно молодая и привлекательная жена, брюнетка Ренальда, шагал гордой походкой. Не торопился, внешне был вальяжен и несколько настроен, если не дружелюбно к окружающему миру, то, во всяком случае, терпимо.

Он даже погладил по голове маленькую девочку с плюшевым котёнком в руках и ласково пробормотал:

– Расти, голь перекатная! Скоро станешь совсем взрослой и станешь таскать железнодорожные шпалы на своих девичьих плечах! Зато получать будешь за труды не жалкие рубли, а самые настоящие доллары.

За спиной Рынды раздался спокойный и уверенный голос молодого и крепкого отца малышки:

– Я с большим бы удовольствием отправил тебя в реанимацию, маленький очкастый гамадрил! Но время уже перерабатывает таких, как ты, на удобрение. Всё польза от вас какая-то.

– А вот, уважаемый, вы и не правы… Я несколько лет прожил в Соединённых Штатах Америки…

– Не надейся! Я тебе не намерен сочувствовать. Надо было там и оставаться.

– Мне и здесь хорошо! А будет ещё лучше.

– Да пошёл ты…

Молодой отец взял девочку за руку, и они пошли прочь от смрадного субъекта. Тут всё было ясно. Впрочем, у каждого своя правда, да и представление, о свободе, равенстве, братстве и прочем.

Понятно, Роберта Борисовича только развеселил этот инцидент. Ведь он был убеждённым либералом, и совершенно не понимал нелепых протестов и рассуждений представителей «простого», как бы, народа.

Ренальда, широко растворив дверь перед мужем, бросилась ему на шею. Эта замечательная женщина была не из простых дам и тоже ведь… полячка. Она занимала одну из не крупных, но и не мелких должностей в Министерстве образования и науки Российской Федерации, конкретно, в департаменте государственной политики в сфере общего образования. Поэтому могла очень даже гордиться тем, что ЕГЭ по чьему-то устойчивому желанию лёг в основу оценки знаний учащихся средней школы.

Так что, долго нам ещё смотреть и терпеть все… «новые веяния», которые пока повсюду. Ведь, к примеру, на телевизионных центральных каналах слишком уж много и часто нам демонстрируют… американские улыбки. Создаётся впечатление, что других уже в природе и не существует.

В мыслях своих Рында уже опрометчиво и самоуверенно праздновал творческую победу. Он уподобляются чудаку, который ни одного серьёзного препятствия не преодолел, а уже говорит «гоп». Правда, всё же, он постеснялся громко и отчётливо сказать: «Вау! Я это сделал!».

С неприкрытой любовью и старанием Ренальда Вацславовна сняла с его маленьких ножек туфли и надела на них домашние тапочки. Ведь какой-то олух царя небесного, всё же, внушил ей, что её Боб – великое будущее всего мира. Впрочем, не стоит торопиться с выводами. В этом мире всё возможно. Ведь даже перед иной чугунной или каменной фигурой всегда может остановиться добрый прохожий и проникновенно сказать: «Ты всё ещё здесь, скотина?».

После плотного ужина с обязательной рюмочкой коньяка «Камю» Рында, наконец-то, раскрыл свой рот и сообщил своей замечательной жене Ренальде, что день сегодняшний стал поистине историческим. Она радостно захлопала в ладоши.

Не откладывая важного дела в долгий ящик, он надел чёрный костюм, белую рубашку, галстук, на ноги – чёрные лакированные туфли. Роберт Борисович решил начинать работу над романом при полном параде. Ведь это был ответственный момент. Ему даже настойчиво казалось, что миллионы пристальных глаз глядят на него оттуда, прямо из-за океана.

Любимая жена поцеловала его прямо в плешь и на цыпочках удалилась прочь. Она прекрасно понимало, что дело предстоит её супругу не шуточное, важное и, может быть, со временем высокооплачиваемое.

Он надел на нос очки и включил компьютер. А начать своё повествование Роберт Борисович решил не с деятельности японцев, а именно, с американской эпопеи. Ну, с кого же ещё начинать правдивую книгу об одной из ужасных и неприглядных страниц российской истории? Орлиным взором он глянул на экран монитора… А каким же ещё?

Ведь Рында находился в состоянии ожидаемой и неминуемой окрылённости или крылатости. Потому и чувствовал себя самой настоящей птицей. Но не мухой же, ни бабочкой-однодневкой, в конце концов.

Первые неприятности

Начал он с того, что так и написал: «Огромное спасибо чехословацкому корпусу!». Ведь, по мнению, на сей раз, уже даже почти историка Рынды, именно чехи, которые должны были воевать против бывших пленных австрийцев и германцев, правильно поняли свою задачу и практически начали вести активную борьбу с россиянами на Дальнем Востоке.

Конечно, о зверствах чехов Роберт упоминать не стал, о жестоких убийствах мирных россиян, грабежах, разбое, насилии, открытом терроре и так далее. В принципе, ничего страшного. Ведь убивали они, в основе своей, русских. А такие профилактические меры для некультурного и недалёкого народа даже и полезны. Если его и порой истребляют, то только ради его же свободы… Но, надо сказать, тогда у местных детей, женщин, стариков было только одно особое право – быть убитыми, причём изощрёнными способами.

Кого только не было в то время на Российском Дальнем Востоке – французы, белогвардейцы, просто банды китайцев-хунхузов… Далёкий, 1918 год начинался здесь именно так…

Даже и не заметил Рында, что настолько углубился в свой будущей роман… Одним словом, Роберт реально оказался, культурный, в костюмчике и при галстуке в славном городе Вашингтоне, в Белом доме на специальном совещании.

Роберту неслыханно повезло. Он самым не понятным образом оказался в самом центре предстоящих исторических событий своей ещё не написанной книги. Понятно, что тут ни какое не путешествие во времени… Здесь ему предстояло натурально тусоваться среди персонажей, которые будут действовать и выглядеть так, как ему пожелается. Ну, примерно, как боевые и бравые англосаксы, спасающие мир и зачастую не оставляющие в нём, что называется, камня на камне.

Вот теперь великий, но скромный Роберт сидел, именно, 6 июля 1918 года в зале заседаний, где добрые и славные американцы, стоящие у власти своего государства, решали судьбу России. Как обычно, планировали загребать жар чужими руками. Что же это, если не бесовщина планетарного уровня?

На то, что здесь скромно в числе разношёрстной толпы находился незнакомец, мало кто обратил внимание. Ведь приглашают на такие заседания Конгресса очень даже многих заинтересованных лиц. Господин Рында не так уж отвратительно знал английский язык, поэтому понимал почти всё, о чём здесь велась речь.

Кроме всего прочего, он понимал, что уже среди событий, происходящих в его собственной книге, он и царь, и бог. Как увидел, так и написал… Он с большим удовлетворением выслушивал не первую, но очередную речь какого-то очень важного американского депутата, которого присутствующие по-свойски и довольно демократично называли Джордж.

Пузатый, великовозрастной янки с великой радостью сообщил всем присутствующим, что славные и замечательные чехи взяли Владивосток и многих красных и всякого рода сволочей отправили на тот свет. Не только этот портовый город, но ещё и Уссурийск.

Несомненно очень скоро будет захвачен и Хабаровск, и при этом каждый российский дикарь получит по заслугам. Чехи и уже начавшие действовать японцы не щадят ни малого и ни старого… Нечего с ними церемониться! Это ведь не люди. А если и люди, то, конечно же, третьего сорта. Даже не второго.

Удлинённая физиономия Рынды светилась от счастья. Ведь всё начиналось и, по сути, писалось им именно так, как он и хотел. Что тут скажешь, американцы настоящие герои. Правда, весьма и весьма осмотрительные. Не трусливые, а просто осторожные. Особая категория… крутизны.

Рында прекрасно знал, что вот сейчас на этом важном заседании будет вынесено решение высадить во Владивостоке семь тысяч солдат. В данном случае США пока не нужны были земли российского Дальнего Востока. Со временем, они всё и так приберут к рукам. Они в этом не сомневались. А в настоящее время их интересуют только российские железнодорожные пути сообщения. Китайско-Восточная и Сибирская железные дороги.

Выступающий, густо сморкнувшись в носовой платок, не очень первой свежести, напомнил присутствующим, что правительство Керенского ещё в семнадцатом году отдавало Америке эти железные дороги. Всё правильно Россия должна была рассчитываться за предоставленные Временному правительству грабительские кредиты.

Демократия США будет бороться, разумеется, руками японцев с Советами и укреплять свои экономические позиции на Дальнем Востоке, в Сибири, а потом и во всей России. А Страна Восходящего Солнца, как обычно останется с носом… Она будет верным другом страны, всемирного агрессора, даже после того, как «добрые янки» сбросят на Хиросиму и Нагасаки две атомных бомбы. Только с той целью, чтобы запугать Советский Союз. Других причин не имелось…

– Очень даже ясно, господа, в международном плане,– подчеркнул Джордж,-

Перед странами всего мира мы объявим свой дружеский визит в Россию, как обязательную экономическую помощь и поддержку в становлении истиной демократии. США – великая страна, и она должна быть главной везде и всюду!

Мутными, свинячьими глазами он обвёл весь зал. Кое-кто ему даже зааплодировал. Не скрывая чувства восторга, вдохновенный Рында вскочил с места и по-английски посоветовал:

– Я убеждён, господа, что замечательные, справедливые и храбрые американцы должны тоже, как и японцы, своим оружием и умением наказать, как можно больше русских! Их не следует жалеть потому, что они… русские!

– На кой чёрт… э-э нам пока это надо! – сказал Джордж, почесав брюхо.– Мы возьмём своё, без всяких особых усилий и затрат. А кровь чужую и свою пусть проливают японцы… Чехи сделали своё дело, и уже начинают отплывать на свою родину. Воинственны! Но не надёжны! Ведь тоже… быдло, славяне…

– Я тут с вами, господин Джордж, не совсем согласен, – возразил Роберт.– Среди славян быдло – это русские, да и, вообще, все россияне. У них очень низкий уровень демократии и культуры. А я вот поляк! Это совсем другое дело!

– Но я, вообще, ничего не слышал о такой нации, – развёл Джордж руками. – Но, если и слышал, то, извините, господин, для меня они тоже, как, допустим, папуасы или нечто, подобное им.

Собравшиеся в зале заседаний зашумели. Кто поддерживал эти слова, кто-то, явно, был против. Какая ни какая, но ведь демократия должна же быть в стране.

Вовремя Джордж сообразил, что с такими вот своеобразными определениями дал маху и дружелюбно сказал:

– Конечно же, я пошутил. Всё люди и нации равны… Но я совершенно исключаю большинство тех, кто живёт в варварской России. Там просто невозможно быть свободным человеком! Одни обезьяны! Такова их история и ментальность. Или вы, незнакомец, против? Кстати, кто вы? Почему у вас такой жуткий акцент и почему вы оказались здесь? Вас кто-нибудь приглашал?

Невзирая на двух весьма и весьма тучных, но проворных охранников, агентов безопасности, которые уже стояли рядом с Рындой и ждали от Джорджа дальнейших указаний, Роберт Борисович уверенно и бодро сообщил:

– Мне и не требуется никаких приглашений! Я, господа, автор! Всё вы – персонажи моей книги, которую я сейчас пишу…

– Вы, сэр, как вас там, путешественник во времени? – худая и жилистая дама задала незваному гостю свой вопрос. – Но ведь, к сожалению, в Америке немало сошло с ума господ… именно, на этой теме.

– Вы ни черта не поняли! – начал выходить из себя Рында. – Я гораздо больше и выше всяких там… сомнительных и несуразных путешественников. Я автор этого правдивого романа. Я – Роберт Борисович Рында! Я, можно сказать, просто всех вас… выдумал. Но, разумеется, заседание ваше имело место… Оно историческое. А вот все вы – при-ду-ма-ны мной!

Джордж не выдержал такой наглости и ударил кулаком по верхней части трибуны. Представительный и важный господин, да ещё и при власти, не мог понять и простить рассуждений и доводов тщедушного, наглого и тупого поляка под прозвищем «Автор».

– Как это ты мог придумать… меня, к примеру, свободного американца? – закричал Джордж. – Кто тебе дал такое право придумывать всех нас, реально существующих? Среди сумасшедших я встречал всяких гуманоидов, но авторы мне не попадались. Мне плевать на то, что в Центральной Вашингтонской психиатрической лечебнице повалился забор, и… ты, гадёныш, явился к нам, в собрание, где совершенно не нужен!

Охранники скрутили руки за спиной у Рынды, который стал понимать, что ему грозит реальная опасность. Ведь боль он ощущал самую реальную. Джордж дал знак рукой, и охранники поволокли упирающегося Рынду к выходу.

В Белом доме всё компактно, потому путь не был таким долгим. Они притащили его на знаменитые ступеньки перед самыми лужайками. Один из охранников ударил Рынду кулаком под рёбра, с правой стороны, второй – чётко вписал ему кулаком в глаз. Разумеется, от очков остались только воспоминания, и правое око российского либерала и, в каком-то смысле, и писателя закрылось. Отличная гематома получилась, а если по-простому – синяк.

Но на этом дело не завершилось. Они дотащили его до железных ворот и выпихнули ногами туда… в свободный американский мир, в многомиллионное число обездоленных, нищих и бродяг.

Первый охранник, мгновенно вытащил из кобуры, висящей на его заметной филейной части тела, ниже спины, короче, на заднице пистолет системы «Смит и Вессон» и тщательно прицелился в лоб Рынде. Явно, не шутил. Тут было разрешено стрелять не только во всех подозрительных граждан, но, буквально, в того, в кого пожелается.

Роберт плотно зажмурил глаза, одни из которых можно было и не зажмуривать, и мгновенно оказался за своим рабочим столом, перед компьютером.

Настроение писателя было подавленным. Он сидел перед монитором в пиджаке с оторванными рукавами и плакал. Какая несправедливость! Какое неуважение к автору и пренебрежение к нему со стороны им же придуманных героев! От нормальных людей, конкретно, от американцев он такого не ожидал. Он ведь их любил, везде всегда и всюду. Наверное, обожал их даже больше, чем братец Кролик морковку, мерзкий и подловатый персонаж из оригинальных сказок Дядюшки Римуса. Но, в конце концов, в душе Рында их понял и простил. Ведь они же – американцы.

Ренальда, как могла, пожалела и приласкала своего незадачливого мужа и даже рекомендовала больше не писать романов на историческую тему. А если и писать, то не углубляться в то, что сам лично, как бы, он и создаёт.

Автор будущего шедевра, закусив губы и прижимая вымоченный в бодяке носовой платок на распухшем, сине-зелёном веке правого глаза. Он поклялся своей несравненной Ренальде, что будет писать непосредственно и конкретно об анархистах, искателях несметных сокровищ. При этом постарается наблюдать за всем происходящим со стороны. Так правильней и безопасней.

Успокоившийся Рында нашёл в себе силы перечитать всё то, что написал. Признаться, получилась какая-то чушь, причём, с его личным участием. Но духом он не падал. Главное создать в книге основу, а всё остальное быстро и умело можно как следует подправить, привести в порядок с учётом прозападных и заокеанских демократических… веяний.

Однако же, принципиальный и отважный Роберт Борисович, всё-таки решил описать один из случаев конкретного участия американцев в боевых действиях. А уж потом перейти и к японцам. Они тут немало уничтожили россиян. Настоящие самураи… Герои!

События в Степановке

Разумеется, Боб не стал дожидаться, когда его благоверная жена, пришьёт оторванные рукава к пиджаку. Надевать, в целях бережливого отношения к вещам, что свойственно представителям не столько жителей Северной Америки, сколько целого ряда Западной Европы. Польша, разумеется, не исключение.

В подлунном мире прекрасно и хорошо плодоносит дерево, на котором созревают те самые яблоки… раздора. А чего уж тут скромничать, Польша – весьма и весьма… яблочная страна, от которой можно и нужно постоянно ожидать порождения самых разных вариантов международного раздора.

На сей раз, Рында решил сесть за написание продолжения романа, надев на себя халат в сине-жёлтую полоску, и тапочки. Что касается, их, то, к счастью, у Рынды имелся довольно большой запас домашней обуви. Но, в принципе, он понял, что теперь всю имеющуюся одежду надо беречь. Ведь самых неожиданных встреч во время творческого процесса у него, без сомнения, произойдёт немало. Без них не обойтись. Писатель научился глубоко… погружаться в материал.

А сейчас он решил описать по-своему, со своей точки зрения, исторические события, которые происходили в восемнадцатом году в Приморском селе Степановка. Благоразумный и старательный Боб так сразу же и написал: «Огромный отряд красных бандитов решил устроить засаду группе, почти не вооруженных американцев и японцев. А ведь они пришли в село с мирными и благими намерениями. Воины США и Японии решили объяснить местному населению, в чём преимущество истинной демократии перед дикими нравами».

Лицо Роберта Борисовича расплылось в улыбке. Он нашёл правильный и… ненавязчивый ход и ключ к дальнейшему повествованию. Рында ведь был настоящим либералом, потому, при желании, всегда, даже и бездоказательно, объявлял чёрное белым и… наоборот. Он так видел, он так желал, он так представлял…

Понятно, что носители закордонных «ценностей» и «свобод» не принимают никаких возражений, даже не спорить начинают, а впадать в истерику. Он сказал и – точка, а что он там провякал и всемером не разобрать. Но вот уж он убедить читателя в том, что всё именно так и происходило, как он описывает. Всё обязаны думать только так, как его соратники, точнее, подельники.

Он навалился всей грудью на компьютерный стол, уткнувшись носом в монитор. Гениальная фраза! Но вдруг что-то хрустнуло у него в районе, скорей всего, поломанных ребёр. Рында ойкнул и вмиг оказался в том самом селе под названием Степановка.

Рында очутился, как раз, среди тех многочисленных вооружённых людей, которые находились в засаде, окружив плотным кольцом село. Роберт Борисович, оказывается, был прав. Но вот же она засада… Подлая, наглая, бесчеловечная…

У него достаточно мужества и принципиальности. Именно он – автор данного повествования. Если не всё, то очень многое в его руках. Остановить, конечно же, сам процесс и проявление злодейства Рында не сможет, потому что оно исторически произошло, но пристыдить он негодяев вправе. Да и чего тут опасаться. Ведь конкретных лиц нет, сплошь только выдуманные им лично, прототипы негодяев, которые носили конкретные имена и фамилии.

Писатель уж было собраться встать в полный рост и громко объявить, что он всё видит и знает, и отобразит происходящее в таком виде, как есть. Но вовремя заметил, что за поваленными брёвнами, в ямах не российские партизаны, а японские и американские солдаты. Это показалось ему весьма странным.

Впрочем, нет. Рында взял себя в руки и начал мыслить и рассуждать «здраво». По сути, ничего страшного и странного не происходило. Это чётко организованная засада, тактическое боевое действие, как раз, и направленное против красных и разного рода бандитов.

На всякий случай, Боб отполз подальше, в сторону, от скопления «освободителей» дальневосточной российской земли от её жителей, от здешнего народа. Ведь не мог же современный либерал назвать такие действия интервенцией или оккупацией. Он даже не мог предполагать, что произойдёт именно сейчас. Конечно же, он был знаком с утверждениями некоторых историков, но поверить такому был просто не в состоянии.

Американцы и японцы из засады спокойно наблюдали за тем, как немногочисленный партизанский отряд, кстати, состоящий даже не столько из большевиков, сколько из меньшевиков, левых эсеров, анархистов, бывших белогвардейцев и просто местных патриотов самых разных национальностей уходил из Степановки в очередной рейд. Были среди них конные, и пешие, не все вооружены нормальным по тому времени огнестрельным оружием…

Невдомёк было Рынде, что против оккупантов поднялся весь народ, и даже совсем недавние недруги стали в борьбе с интервентами друзьями.

Душа либерала Рынды не выдержала, и он, на правах автора будущего гениального произведения, встал на четвереньки и собрался громогласно спросить: «Так чего же вы ждёте, герои? Вы ведь в засаде. Вперёд!». Но широкоскулый негр, точнее, афроамериканец, рядовой, в короткой чёрной шинели и винтовкой просто зажал Бобу рот и повалил его на землю.

При этом бравый американский солдат приложил указательный палей к губам. Это означало то, чтобы человек в странном халате и в домашних тапочках заткнул свою мерзкую пасть, попросту, молчал. Вероятно, негр принял Рынду за своего, потому сразу и не свернул ему шею и, скорей всего, имелись и среди японо-американского специального отряда воины, которые предлагали напасть, конкретно, на партизан и… разделаться с ними.

Лёжа на земле, на спине, Роберт Борисович, с каждой секундой осознавал и понимал, что его авторские права здесь не ставятся ни во что. Понятно, что в числе живых его оставили по чистому недоразумению.

В голове либерала Рынды стали возникать некоторые сомнения… Ведь получалось, что, на самом деле, американцы, да и при определённых обстоятельствах, и отважные японцы не желают рисковать собственной шкурой. Но, в любом случае, у японцев особый интерес – территориальный.

Как только отряд партизан исчез из поля зрения по не очень громкому приказу командира объединённой военной группы, худосочного и долговязого янки, почему-то, в гражданской одежде, американцы и японцы начали подпирать кольями двери горящих изб Степановки. А тех, кто из женщин, детей, стариков пытался выбраться на свободу из окон, с весёлым смехом интервенты убивали винтовочными штыками.

Как весело! Как интересно! Неужели даже потомки этих сволочей не получат по заслугам? Но ведь непременно ответят… по полной программе. К этому всё идет, и остановить исторический процесс невозможно.

Смело и решительно Рында со стороны наблюдал, как горят крестьянские избы. Если бы он не был либералом, ярким представителем «пятой колонны», то он назвал бы всё происходящее изысканным террором, абсолютно точно таким же, какой ныне в ходу у бандитов разных национальностей, не верящих ни во что доброе… человеческое.

Но, именно, сейчас Роберту Борисовичу было не совсем понятно, почему храбрые американцы не напали даже из засады на партизан, но зато с большим удовольствием уничтожали огнём и кололи штыками совершенно беззащитных крестьян – стариков, женщин, детей.

– Что же это получается? – Рында вплотную подошёл к человеку в сером костюме, к командиру, и на английском языке поинтересовался.– Понятно, что они не люди, а звери… Но они не партизаны, они – мирное население.

– Ты кто? – глянул на него сверху вниз долговязый. – Почему ты в халате и не горишь в одном из домов, вместе с этим сбродом?

– Кто я? – возмутился Рында. – Я только затем здесь, чтобы по-своему описать события, именно, так, как выгодно… международной демократии. Факт исторический, но, конкретно, вас я придумал…. Всех! Вы должны были не сжигать мирное население, а напасть, пусть из засады на партизан. А я ведь раньше не верил, что так всё и происходило.

– Это ты меня придумал, очкастый сморчок? Ты решил всё за меня, мелкий агент и шпион мерзкого народа с огромным синяком под глазом? Очень сожалею, сэр, что вам его окончательно не выбили.

– Да я вас… это… на самом деле придумал! Получается, что всё выглядит именно так… А вы ведёте себя… простите, не совсем здорово!

Американец в гражданской одежде и высоких походных ботинках, без слов достал из внутренней кобуры под пиджаком семизарядный револьвер, взвёл курок и прислонил ствол прямо к переносице Рынды. При этом со смехом произнёс:

– Я приказываю себе расстрелять тебя, странное и тупое существо, называющее себя «автором»!

Роберт Борисович окончательно понял, что настал момент «испариться». Ведь, славу богу, такую возможность он имел. Правда, «линять» от опасностей следовало быстро, без раздумий. Пристрелят запросто славные американцы на страницах собственного романа, и только за компьютером останется безжизненное тело будущего великого писателя.

Мгновенно очутившись перед монитором своего компьютера, он клятвенно пообещал себе оставить в покое американцев, да и японцев, с их карательным способом ведения войны и заняться написанием романа о жестоких, тупых и наглых… анархистах.

Теперь, почему-то, Рында подсознательно верил тому, что, всё-таки, очень «принципиально» вели себя в те годы с мирным населением российского Дальнего Востока представители многих народов просвещённой Европы, Америки и, разумеется, Азии. Имеется в виду Япония. Рында позволил себе предположить, что, наверное, кое-что из официальных исторических фактов – всё же, на самом деле чистая правда. К примеру, то, что американский бронепоезд долго и методично обстреливал село Аненки. Такие вот добрые и славные янки…

Впрочем, наверное, так делалось с благими намерениями, для установления мирового порядка. Видно, тогда это было остро необходимо, да и сейчас, в современном мире, когда под бомбы славных американцев уже попали мирные жители около тридцати стран. Ведь должен же российский сброд окончательно осознать, что они, по сравнению с американцами, ничто. Такую перспективу Роберт Борисович приветствовал и понимал.

Всё минувшие и нынешние грехи бравых американцев, англичан, французов и прочих Боб, разумеется, не будет в своём романе даже и перечитывать. По крайней мере, всё в его власти. Он ведь – а в т о р.

С этой мыслью он мгновенно ушёл в мир сна, находясь прямо в кресле. Он понимал, что его славная супруга Ренальда Вацславовна уже давно безмятежно спала. Наверняка, ждала своего суженого, согревая своим жарким телом место в постели для супруга, но погрузилась в сновидения. Что ж поделаешь, если муж – будущий великий писатель. Не только искусство, но даже и коммерческая, как бы, литература требует жертв.

Не трудно догадаться, что ему грезилось… Нет, конечно же, не зверства в Степановке, а милые, улыбающиеся и добрые американцы, внуки и правнуки тех, кто во время Второй Мировой войны открыл Второй фронт, с горем пополам, и сразу же попал под Ла-Маншем в окружение. Пришлось советским войскам начать наступление на Берлин гораздо раньше, чем планировалось. Ведь надо же было спасать от гибели бравых американских и английских солдат. Союзники ведь.

Что и говорить. Мы ведь и за их свободу расплачивались человеческой кровью, а за продовольственную и техническую помощь – золотом. Получается, что фашисты, как бы, и не были врагами англосаксов. С надеждой верится, что не совсем так… Но кем-то же нацисты являлись для продуманной части человечества? Скорей всего, теми, кто не оправдал надежд на дальнейшее процветание и обогащение особенной нации самой демократичной и свободной страны… за чужой счёт.

Застреленная кукушка

Ранним утром, Рында, почистив зубы, умывшись, проводив свою Ренальду Вацславовну на службу, слегка перекусив, начал гореть ярким и неугасимым желанием продолжить работу над книгой. Для справки надо сказать, что за его славной жёнушкой постоянно приезжала служебная министерская машина. Одним словом, японцы умеют делать прекрасные авто… для всё ещё растущей массы никчемных российских чиновников и очень особых, привилегированных пенсионеров из числа тех, кто всю жизнь валял дурака за неслабые «бабки».

Переодеваясь в тёмно-зелёный джинсовый костюм и такого же цвета кепку и кроссовки, Рында с нежностью подумал, именно, о них, о японцах. Но ему было не понятно, почему, в конце концов, самые «верхние» российские господа и дамы всё ещё не отдают Стране Восходящего Солнца острова Кунашир, Уруп, Итуруп и Хабомаи. Почему медлят? Ведь им, японцам, очень такое надо, и они добрые, весёлые и трудолюбивые. Такие вот… приветливые.

Сколько замечательных, настоящих демократов, на просторах интернета всё ещё требуют, чтобы эти острова Россия отдала потомкам самураев. Даже ведь и доказывают, что якобы… Да и не важно, что и к чему. Какая разница! Ведь по устойчивому мнению иных демократов и либералов всего мира, россияне даже по сравнению с отсталыми племенами Амазонии, полные дикари. Западные историки, да и сердцем и душой понимающие их самые прогрессивые российские летописцы тоже ведь так считают.

Но почему-то основная часть человеческой массы этой большой страны называют их мерзавцами и шизофрениками, Рында такого расклада не понимал и не принимал. Ведь всё уже… доказали и разложили по полочкам.

С такими мыслями Рында сел на крутящееся кресло перед компьютером, включил его и настольную лампу. Придвинул к себе клавиатуру и довольно чётко и грамотно написал: «На российском Дальнем Востоке только началось цветущее и знойное лето 1922 года, теряя сразу же свои быстротечные дни». Нормально. Тут он был совершенно прав.

Писатель-либерал прикрыл глаза и явственно услышал резкий надрывный крик кедровки. Он смешался с настойчивыми обещаниями другой птицы – кукушки, которая всем, слышащим её, сулила долгие лета. Но в своих пророчествах она явно заблуждалась или умышленно шла на обман.

Впрочем, птица была тут не причём, ибо только человек человека подводит к бездонной пропасти своими лживыми посулами. А российский народ доверчив – верит часто тому, что не реально и выгодно тем, кто с помощью заокеанских миссионеров и американской верхушки развалил Советский Союз, загнал миллионы россиян в могилу (в буквальном смысле этого слова) и отобрал даже у нищих самое последнее.

Многое тогда удалось национальным предателям разных мастей и скоростей. Впрочем, Рында их таковыми не считал и даже в приватных беседах называл «благодетелями» и верил, что американские законы совсем скоро укоренятся в этой большой и бесхозной стране.

Что ж, пока он был прав. Сразу ведь и в короткие сроки не так просто отобрать у бандитов и воров то, что им было «подарено» мифическим «государством», причём, даже «от имени народа». «Зря российское быдло надеется на какие-то перемены,– злорадно подумал Рында,– мы ещё укажем сброду его настоящее место. Каждый сверчок – знай свой шесток».

Он не сразу, но сообразил, что пристроился на каком-то трухлявом пеньке, у самой обочины таёжной дороги.

Кругом стояла тишина, но не абсолютная. Кукушка всё ещё кричала. Она находилась не так уж и далеко от Рынды. Но вдруг вблизи раздался выстрел, и голос птицы смолк. Роберт начал беспокойно озираться по сторонам. Ведь имелось ещё… чем смотреть на мир, создателем которого он самоуверенно и настойчиво считал себя. Один-то глаз у писателя не был подбит, да и несколько покалеченный тоже что-то видел.

Беллетрист, безоглядно обожающий всё американское, не сомневался, что выстрел этот винтовочный был метким. Даже представил, как несчастная птица, незащищённая замысловатой организацией «Гринпис», упала с ветки высокого кедра в густую траву. Конечно же, её мог убить только русский варвар. Кто ж ещё? Сейчас Рында, с грустью думал о несчастной кукушке, бедной птице, скорей всего, несправедливо, жестоко, безжалостно и зверски убитой.

Возможно, меткий и кровожадный стрелок лишил жизни беззащитную кукушку просто потому, что злой и жестокий по природе своей. Своим выстрелом он и отомстил ей за все свои беды и невзгоды. Ну, да ладно. Ведь французские гренадёры, вперемешку с польскими, итальянскими и другими поборниками западной демократии во время войны Наполеона с Россией, тоже отстреливали и кушали мясо ворон. Правда, во время своих размышлений Роберт Борисович скромно «позабыл» о том, что, к примеру, мясо серых ворон для французов – лакомство, национальное блюдо. Так уж исторически сложилось, тут дело не только в лягушках и улитках.

Роберт Борисович протёр свои очки батистовым платочком, задумался и окончательно пришёл к выводу, дело заключается не в злости и ярости стрелка, а совсем в другом. Просто человек голоден, и он убил птицу только для того, чтобы съесть. При этом Рында уже видел, как стрелок отъехал в сторону от небольшого конного отряда. Но ведь Рында, хоть был и автором данного произведения, но представить себе не мог, что этот дикий русский не о себе заботится. Кукушку он убил для того, чтобы, хоть чем-то, накормить своего раненного товарища. А может быть, и не одного. А кукушка тоже сгодится в пищу. Большая птица, можно сказать, почти летающая курица.

По таёжной дороге двигался большой конный отряд. Всадники были вооружены неплохо, но одеты – кто во что горазд – гимнастёрки, тельняшки, холщовые рубахи. Около полутораста человек. Это анархисты атамана Павла Плотова, остатки большого воинского подразделения известного партизанского командира, анархиста Якова Тряпицына.

Буквально месяц назад, в 21 час 45 минут 9 июля 1920 года, недалеко отсюда, в селе Керби (Кербь) был осуждён и расстрелян атаман Тряпицын, с ним начальник штаба (по сути, его жена и боевая подруга) Нина Лебедева-Кияшко, их соратники. Похоронили отступников от установленного большевиками порядка на окраине села, часть анархистов была помилована. Потом произошло перезахоронение казнённых. Но где находятся ныне могилы «ангелов свободы», это тайна, покрытая густым мраком.

Конечно же, Рында находился в курсе того, что происходило. Ведь он был не только автором, но и, историком-любителем, коих даже среди нынешних академиков и ныне – пруд пруди и огород городи. Анархистов судили 103 человека из выборных, судьба многих из которых до сих пор неизвестна. Об этом, разумеется, позаботились ответственные… товарищи. По всей вероятности, одни тоже был расстреляны, а другие пали жертвой кровавого мщения со стороны анархистов и, так называемых, левых коммунистов.

По сей день идут долгие споры о том, кто же такие Тряпицын и Лебедева: ангелы истинной народной свободы или палачи народа. Об этих личностях написано в России и за рубежом столько объёмных томов документальной и художественной литературы, что, пожалуй, их посмертной славе позавидовал бы любой не только нынешний гламурный герой, но и политический деятель… всех времён и народов. Но на всё на это будущему великому писателю Рынде было плевать. Россияне – все дикари и преступники, без исключения. Он имел тут своё особое мнение, не опираясь на исторические факты.

Рынду радовало только то, что некоторые россияне и тогда и сейчас стыдливо отреклись от своих корней и от России… в целом. И правильно сделали. Теперь вот некоторые из них пытаются становиться настоящими людьми, как американцы или англичане. А ведь существуют, по мнению Рынды, и зарубежные ненормальные господа и дамы, не только ведь русские, но и французы и немцы, которые сравнивают Соединённые Штаты Америки с кукушкой.

Ведь даже стремительно растущий детёныш этого крылатого монстра, вылупившись из яйца в чужом гнезде, выталкивает, по сути, из собственного дома птенцов, к примеру, той же горлицы или кедровки. Именно, так «особенная» заокеанская страна завоевывает лично для себя и своих… «птенцов» уже занятое пространство. Страна – паразит. Да ещё какой! Но, именно, с такой постановкой вопроса Рында категорически не готов был согласиться. Просто особенная нация создаёт для себя самую лучшую жизнь, имеет на это полное право.

Но разве, взращенный на забугорных биг-маках, российский либерал-иуда может понять саму суть происходящего? Не осилит его слабый мозг и крупицы истины. Впрочем, возможно, только тогда, хоть что-то он сообразит, найдёт на него озарение, когда славный и справедливый человек приставит к его виску ствол парабеллума. Иначе уже никак…

По-другому со «сливками общества» уже и не получится. Кстати, и с теми, кто щеголяет в русских кафтанах, но при этом уже настроил за кордоном немало шикарных теремов для себя, своих родных и близких по логике вещей должно (просто обязано) произойти то же самое. Как только кровопийца умудрился моментально разбогатеть и остаться при этом русским патриотом? Чудеса… сплошные.

А что касается российского Дальнего Востока тех неспокойных, оккупационных времён, то до сих пор самые разные российские историки толком не знают, не ведают, где правда, а где ложь. А вот Рында всегда всё знает и знал. Но если и не знал, то чувствовал. Всё россияне – полные дикари и звери. Нет у них ничего святого. Да ведь и при этом не желают они подчинятся воле и уму тех высокоразвитых господ, которые могли бы для них… А что могли бы? Неважно. Ведь истина, настоящая правда только там, за Океаном и, в какой-то степени, в ряде стран Западной Европы. А как же иначе?

Вряд ли для руководящей тогдашней советской власти было глубокой тайной то, что творили анархисты Тряпицын и Лебедева на берегах Тихого Океана. Ведь тут была замешана большая политика. Никак нельзя было отказаться от Николаевска-на-Амуре и Владивостока в пользу японцев и дать возможность укрепиться здесь белогвардейцам. Вот причина жестокой и кровопролитной войны в Низовьях Амура. Тут цель оправдывала средства. Что уж тут говорить, омерзительная… гуманность. Возможно, здесь в своих размышлениях Рынды был частично прав. Ничего не попишешь, под шальные пули попадают и невиновные.

Но Рынду сейчас удивляло то, почему они, самые главные большевики, не понимали своего счастья, плывущего к ним из США. Ведь не можно было, а нужно было пойти самой прогрессивной стране на уступки. Вот ведь Россия какая огромная! Так почему бы ни поделиться ей своей территорией с американцами, японцами, частично с англичанами и французами? Да и анархисты тоже. Патриоты, так сказать. За что японцев-то надо было им обижать и прочих иностранных господ. Если и пришли заграничные господа с оружием к варварам и дикарям, то ведь для их же блага.

Конечно же, Роберт Борисович и сам не понимал, что такого могли пообещать и, в конце концов, дать американцы российскому народу. Не совсем понятно… Но, опять же, это не самое главное. Рында одно знал и понимал: если будешь покладистым и верным слугой истинных господ, то станешь обладателем многих миллионов долларов. Но пусть не миллионов, но на пару мисок гречневой каши и стакан водки тебе хватит. Ведь американцы – сердечные люди…

Впрочем, большевики, меньшевики, анархисты, эсеры, само собой, кадеты, как и… частично белогвардейцы, видать, и так много в собственной стране наворовали, потому и были гордыми, но с некоторой «хитринкой» в поведении и поступках. Не желали они зависеть от янки и плясать под их струнный инструмент под названием «банджо».

Разумеется, как и все прочие, в тогдашней России святыми Тряпицын и Лебедева со своим многочисленным отрядом не считались. Тут Рында с российскими историками был согласен. Буквально почти за год до их казни они уже, по сути, вели войну на Дальнем Востоке не только с белогвардейцами, японцами, но и… красноармейцами и с теми, «зелёными» стрелками, которые окончательно приняли сторону большевиков.

Почему анархисты жестоко обращались с самыми настоящими предателями России, писатель-либерал, понимал, но… фрагментами. Но вот зачем они обижали бедных и несчастных японцев? Тут он внутренне протестовал. Мудрые американцы, кстати, французы, англичане и… чехи, спешно покинули российский Дальний Восток. Да пусть благодарят своих богов россияне, что иностранные «миротворцы» и «гости» тут не задержались надолго. А то ведь навели бы полный порядок. Но вот… не задержались.

Поняли, видно, что промедление смерти подобно. Ведь японцев российские анархисты били крепко, не взирая на их каратэ, айкидо и прочие… сумо. Самые крутые ниндзя в рукопашных схватках с дальневосточными черепоносцами были скромны и застенчивы, как великовозрастные гейши.

Японцы ведь потом тоже, всё же, сообразили, что к чему, но… Одним словом, пришлось им похоронить очень и очень многих своих воинов на острове Сахалин и в Николаевске-на-Амуре. Ведь и сейчас своими раскосыми глазами взирают они на Курильские острова, которые исторически им никогда не принадлежали. А если бы даже это было и так, то, наверное, им только за агрессию России стоило бы оставить только город Токио. Ну, может ещё и остров Хоккайдо, но это при их клятвенном обещании вести себя в дальнейшем хорошо и разумно. Какие можно продолжать с ними переговоры? Зачем? Кто придумал такие вот странные… беседы? Ни к чему это.

Уж Россия-то, как-нибудь, обойдётся без мирного договора.

Да и кому верить собрались российские олигархи, компрадоры и пристегнутые к ним «политики» и за какие такие японские бублики и ватрушки? Всё это весьма и весьма странновато. Не унимаются ультра-либералы, несут свою глупые головы под топор ярости народной…

История преподнесла добродушной России множество уроков. Уже столько написано про явную подлость американцев, японцев, англичан, французов, да я ряда стран, где проживают наши «братья» славяне, что и повторять-то не стоит. Однако, не следует российским патриотам быть такими уж жестокими, например, требовать назад Калифорнию или Аляску. Последняя может заокеанским гражданам срочно понадобиться, ибо история развивается так, что заокеанским англосаксам и разным эмигрантам просто больше негде будет в недалёком будущем существовать… Всё идёт к этому.

Как раз, вот над такой дикой русскоязычной точкой зрения пан Рында смеялся. Ишь чего! Да Американские Штаты – великая и непобедимая страна. Да она единственная и особенная, она… Одним словом, заставь либерала вести политический диспут, так он тебя так постарается обгадить и при этом будет чист, но по-прежнему зол, как та самая английская собака Баскервилей.

Наблюдая за движением конного отряда, Рында напрягал свой головной мозг и даже думал. Ведь он – мыслитель, писатель…. Он и повелитель. Скоро воины-оборванцы остановятся на отдых. Почему? Да потому, что он – автор этого романа, он, можно сказать, их самый главный начальник. Они будут действовать так, как пожелает он, Роберт Борисович.

Надо сказать, что в кое-каких своих рассуждениях либерал Рында был прав. К примеру, большевики, на самом деле, выждали момент, и спокойно расправились с остатками махновцев. Некоторых из них, кстати, и пощадили. Сумел и Махно укрыться за границей. Ещё бы! Ведь кровью анархистов был и взят Перекоп. Так получается, что, именно, анархисты тех далёких лет и событий и были истинными патриотами России. Они защищали свою страну от иностранных интервентов на Западе и на Востоке. А сейчас и стар, и мал, не вникая в суть вопроса, поливает анархистов грязью. Просто так? От незнания? Вряд ли. Всё понимают эти «голуби мира» и тоже хотят жить чуть-чуть лучше, чем среднестатистический россиянин.

Но Рынде даже и это было до фонаря. Впрочем, не только ему одному. А многим отечественным историкам, которые, почему-то, решили, что, именно, они и есть патриоты России. С какого перепущу? Мало носить на своём грузном теле косоворотку и плакатно рассуждать, надо быть русским по духу и по совести. А всё остальное приложится. Не просто страну продают, а Великую Державу, которая и согрела таких фантазёров на своей груди. Ряженые и продажные уж больно нынче приметны. Теперь, когда российский народ, на самом деле, почувствовал силу компрадорской власти.

Как раз, подобные рассуждения Роберт Борисович и не приветствовал. А тех, кто считал и рассуждал не так, как он, Рында, интеллигентный человек, поляк, шляхтич, можно сказать, даже в интернете покрывал густым русским матом. Притом, был очень доволен, что кому-то успешно и принципиально нахамил.

Да пусть всегда и всюду российское быдло проливает свою рабскую кровь. Пусть будет и сейчас точно так же, как в самые смутные времена! В данной ситуации и, вообще, Рынде было жаль только застреленную кукушку. Вот и всё. Кого ещё тут жалеть и оплакивать? Русских мужиков да баб? Да, вы что, господа! Это будет не по-американски, да и, кстати, очень даже не по-польски. Хотя речь идёт не о народе этой страны. Люди там нормальные, адекватные, и в Польше, в основном, отношение к россиянам не такое уж и плохое. А вот отдельные… элементы.

Да где их только нет? Нынче даже на дрейфующей льдине запросто можно встретить русофоба и ультра-либерала, не говоря уже о странным образом сложившимся клане российских олигархов и «рулевых»,

Кто такие анархисты?

Некоторые неопровержимые исторические факты очень радовали писателя-либерала. Это конкретно то, что касалось России. После свершившейся Октябрьской революции, в 1917 году, раскол общества всей страны по политическим мотивам был на столько велик, что россияне ради светлого будущего принципиально… убивали друг друга. Получается, что «просвещённая» Европа, вместе со своей заокеанской страной-сателлитом добилась того, что в России люди стали уничтожать людей.

Разве этот факт не может восприниматься без радости такими вот господами, как Рында? Всегда есть повод позлорадствовать. Анархисты-матросы, к примеру, обманутые большевиками затеяли в Кронштадте бунт против существующей, в принципе, антинародной власти. В большинстве своём русские уничтожали русских. Чужая беда радовала уже тогда тех, кто с улыбкой взирал на происходящее из-за Океана. Да не просто взирал. Но, как бы, через политиков и магнатов побеждённой Германии, организовал, оплатил смуту и снял, что называется, сливки.

Завершилась Кронштадтская история, как и многие другие, трагически. На радость врагам России, и внутренним, и внешним. Под невским льдом осталось множество братков в тельняшках, именно, тех, кто и принимал самое активное участие в Октябрьском перевороте 1917 года. Такими вот постоянными противоречиями ныне кормятся либералы, которые и затевают всякого рода смуты. Не только в России.

Часть, как бы, политиков не таких уж и давних событий, умело и спешно «перекрасилась», перестроилась и на хребтах российских мужиков и баб въехала в очередной земной рай, превратив страну в Большую Кормушку для… избранных. Разумеется, не народом. Пусть некоторые считают происходящее полным беспределом, но только не он, Рында, Роберт Борисович.

Конечно же, Горбачёва, Ельцина и прочих… продолжателей «добрых» традиций писатель-либерал предателями России и народа этой большой территории не считал. Наоборот, он восхищался их дальновидностью и умением послужить особенной и самой прекрасной, свободной и демократической стране, то есть Соединённым Штатам Америки. Рында, вполне, был доволен тем, что даже и среди российского быдла немало, в общем-то, не совсем глупых и практичных людей. Как здорово, что они пошли, кто по наивности, кто по навязанным извне крамольным идеям «фикс» той дорогой, которую им указал дядя Сэм.

По устоявшемуся мнению Рынды, никто ведь и ни какой Советский Союз не предавал и не разваливал. Ведь ничего не было… Никакой такой страны не существовало. Просто имелась территория, населённая варварами, недоумками, дикарями… Зачем им такая огромная страна с её нефтью, газом, золотом, лесом и прочим? Тут нужны истинные хозяева. Да и, вроде, кое-что уже и получается… Именно, в надёжные руки новых и забугорных «хозяев» пока ещё всё это и попадает. Опять «ваню-дурачка» за нос водят, А он ведь верит явной лжи. Во что-то надо верить, когда национальная идея пока ещё напрочь отсутствует.

Нечего атаманам главной шайки сказать, потому её и нет в наличии. Может быть, она только зарождается в виде чьего-нибудь очередного… бреда. Но такие субъекты, как Роберт Борисович, костьми лягут, но не позволят россиянам верить даже в то, что они… люди.

Ну, как им не надоест постоянно ратовать и переживать за какую-то там… родину? Ведь это, всего лишь, территории, на которой успешные люди приумножают свои капиталы. А где же «светлое» будущее россиян? Моль побила или разделили его по кускам недавние товарищи, которые внезапно стали господами? Всё ясно. Каждому своё. Главное в этом заключается, чтобы американской и западноевропейской верхушке жилось сладко. Да и своим иудушкам что-то отломится, причём, некоторым – и не слабо. А что доллары и евро пахнут человеческой кровью, не страшно. Зачем их нюхать?

Разве может быть у некультурных и невоспитанных человекообразных существ какая-то своя… родина? Нет! Ведь, по сути, не существует такого понятия, к примеру, у англосаксов. Значит, для русских оно и подавно исключено. Они не достойны, они не заслужили… Если им и быть, то рабами. Большего у них нет, и не намечается.

Но ведь верили во что-то непонятное и, скорей всего, дикое, надеялись, и, как всегда, ошибались. Им приказывали – и они становились убийцами невинных людей. Ну, россиянам так и надо. Но зачем же добрых иностранцев убивать? А ведь ещё и оправдываются…

Многие историки (даже не либералы), примерно, так и пишут в своих бредовых исследованиях: «Разве же иной раз в жуткой кровавой мясорубке разберёшь, где свой, а где – чужой. Конечно же, анархисты занимались и экспроприацией…». О чём тут речь? Пусть россияне уничтожают друг друга. Чем их меньше будет на Земле, тем лучше. Она существует только для англосаксов, частично, французов и немцев и для национальных предателей всех времён, стран и народов. Без них, как и без организованных и купленных террористических банд, сильным мира сего никак не обойтись.

А мыслителя Рынду, в принципе, судьба России не интересовала. А если он и питал к ней какой-то интерес, то не сомневался, что страны с таким названием на географической карте Мира существовать не должно. Чего тут столетиями разбираться в том, кто прав и виноват.

Очень многие не правы, только потому, что они… россияне. Особенно, этнические русские. Но не все. Уважения заслуживали, даже со стороны Рынды именно те, кто сумел экспроприировать экспроприаторов для… личной выгоды. Самая великая моральная ценность – деньги, золото и власть. Вот и все ценности. Чего уж там финтить.

Как много страшных сказок рассказывают нынешние ультра-либералы о том, что именно, русские и ограбили Россию и всегда, везде и всюду уничтожали друг друга. Пройдёт пара десятков лет, и добрые либералы, и национальные предатели будут активно убеждать весь мир в том, что жители Донбасса бомбили, сжигали, насиловали… самих себя. Их, ультра-либералов, трудно переубедить и даже… перекричать. Но в грех впадут именно те, кто им поверит.

С их лёгкой подачи и выкормышей очень сомнительной и уродливой заокеанской демократии ныне, даже по-патриотически настроенные россияне, не сомневаются в том, что представители семьи Романовых вывезли основные богатства страны за границу, что Иосиф Сталин был миллионером, что, к примеру, анархисты Яков Тряпицын и Нина Лебедева-Кияшко награбили две баржи добра… А вот чехи, американцы, японцы и прочие оккупанты тех времён, как бы, не причём. Страдальцы… обиженные.

Так выгодно было считать Рынде, не важно, верил ли он во всё это сам. Главное, чтобы все, во имя чёрного содружества англосаксов и еже с ними, думали именно так. Вот, по сути, для этой цели он писал этот свой увлекательный, приключенческий роман… Для зомбированного идиота или для того, кто охотно готовиться стать таковым. А что? Разве не увлекательно стремление человека любыми способами стать безумно богатым? Значит, и мудрым. и счастливым, и справедливым, и… замечательным.

Идеальные голливудские герои, но уже на российской основе, завоёвывают пространство. Да и толстые сумбурные романы о них… сердечных. «Ах, люди этой страны стали мало читать! – Откровенно сокрушается какой-нибудь Кагерманов. – Отупели, что ли?». Частично, да. От этого словесного мусора, подобного огромному башмаку на одну ногу. Если продолжать такое читать и смотреть, то, вполне, можно очень резво начать шагать не по пути эволюции и прогресса, а гадкой тропой неотвратимой инволюции и регресса. Короче говоря, полный… декаданс.

Но бравая философия таких «произведений» проста, что горсть окурков в центре цветочной клумбы: отбери у соседа последний кусок, но не потому, что голоден… А про запас и по той причине, что ты силён и оброс полезными связями. Может быть, твоя пожива (ради благородных целей) лет через триста-четыреста тебе и пригодиться.

Ставшие почти реальностью, многие крамольные «исторические» утверждения некоторых «учёных», с пеной у рта несущих несуразицу и галиматью, уже мало кого удивляют, но всё чаще и чаще настораживают. Ныне смешон и ультра-либерал, и жирующий «патриот» в рубахе в пёстрых петухах. Ряженый проходимец не менее опасен для российского народа, чем «истинный демократ». Кровосос… Он-то, как раз, «любит» российский народ, радеет за него, возносит, но смотрит на него, как ненужную коллекцию бабочек. Такой вот энтомолог, актёр большого театра под названием «Россия».

Ведь и «патриоты» из пёстрого мира ряженых, и либералы на западный лад, но постоянно меняющие свои убеждения и принципы, категорически отвергают анархистов, как явление… антинародное. Но, вместе с тем, ставят себе памятники при жизни и при этом не считают себя идиотами. Все свои исторические и прочие «истины» объявляют аксиомой. Благодаря их стараниям, россияне порой совершенно беспричинно воспринимают москвичей, всего лишь, как своих братьев по разуму… Если бы это была фантастика, тогда ещё ладно. Но неизбежна жуткая реальность не завтрашнего, а уже сегодняшнего разобщения русских и российских людей.

Но это, разумеется, совсем другая история не столько о Руси Великой, сколько о её мироедах, блаженно, к примеру, предающих анафеме Льва Николаевича Толстого и ныне продолжающих свои бесовские игрища.

А вот и ещё одна из сказок… Она о том, что, якобы, «красные» руководящие анархисты собирались бежать со всем награбленным за границу, в частности, в Америку. Но они-то, как раз и не собирались, в отличие от тех, кто это сделал и… делает. Тряпицын и Лебедева были патриотами своей страны. Возможно, что-то не совсем верно понимали и потому, конечно же, вершили кровавые дела. Но не в США же бежать россиянам, тем более, настоящим патриотам. В крайнем случае, существует же целый ряд, более или менее, относительно нормальных стран. А «злодеяния» анархистов творились, как раз, руками главных большевистских князьков, сверху, но до поры и до времени.

Самое-то ведь интересное и страшное заключается в том, что жуткие байки о Тряпицыне и начальнике штаба его отряда Лебедевой-Кияшко ныне выгодны не только тем, кто страдает по минувшему «справедливому» строю, но и другим, кто уже построил (для себя и своих близких) свой раёк (чужими руками и на костях «смердов»). Они теперь, грея свои косточки на Майорке и в Хургаде, на пляжах, при личных дворцах говорят: «Вот видите, как всё не хорошо было задумано В.И. Ульяновым-Лениным». Одним словом, у Егорки – на всё отговорки.

А ведь задумано было всё прекрасно, реализовано не совсем здорово, это факт. Но сравнивать всё то, что есть, с тем, что было, пошло. Естественно, Советская власть, дала народам СССР (Великой России) то, что они не имели при царе-батюшке и то, что уже не будут иметь при довольно странноватых «рулевых», сделавших своих родных, близких, добрых знакомых олигархами. Такая вот забота о привилегированной и, вконец, обнаглевшей части народа.

Если бы ведал тот же атаман анархистов Павел Плотов, что не обретёт российский народ счастья, равенства и братства даже ценой великих потерь, разве стал бы он сражаться с японскими и американскими интервентами, белыми и… красными ни на жизнь, а на смерть? Не стал бы? Нет, он бы сражался с интервентами и оккупантами в любом случае. Всё могут выдержать, перетерпеть россияне, но только не жалких и наглых попыток сделать их рабами зарубежных господ и, в конечном счёте, узурпаторов и палачей.

А ведь часто пытались, да и сейчас иные мерзкие двуногие существа поставить всё с ног на голову, Они и робко, и нагло не оставляют надежды на то, что Россию добрые олигархи и компрадоры окончательно разорвут на мелки части в угоду Британии и США.

Автор будущего бессмертного политического и, вместе с тем, конечно же, приключенческого романа Рында знал, что сейчас атаман анархистов Павел Плотов ведёт остатки своего отряда к гибели, в то место, где уже месяц назад, 3 июля 1920 года, была установлена Советская Власть. Да и сам командир этих, на одну половину красных и на другую – зелёных, бандитов ведал о том, что большинство его анархистов ждёт участь Тряпицына и его подруги Лебедевой.

Почти в хвосте отряда Плотова двигалось несколько тачанок, обоз с походной кухней, ранеными, боеприпасами, кое-каким фуражом. А впереди колонны развивалось чёрное знамя анархистов. Края его изодраны в клочья. Местами штандарт, видавший виды, прострелен пулями, в пожогах… Но в центре полотнища знамени, всё же, угадывался мутно-белый череп с костями под ним… крест-накрест.

На одной из повозок-телег полулежали раненые. Бородатый мужик с повреждённым бедром играл на гармони, задушевно выводил «Калинку». Правда, зачастую сбивался и фальшивил, ибо наверняка музыкальную грамоту познавал не в консерваториях. А интересовался, что и как, про гармонь у таких же самородков или, может быть, полных неучей, как и сам.

С некоторой грустью Рында подумал о том, что странное существо человек, точнее, русский, получеловек… Ведь даже в явный момент приближения собственной смерти он выкраивает минуту на то, чтобы, если не повеселиться, то посмеяться, пошутить, позубоскалить, в крайнем случае, улыбнуться. Многие анархисты конного отряда перебрасывались шутками. Самый настоящий пир во время чумы. Кровавой и неотвратимой.

Во главе отряда на гнедом коне ехал совсем ещё молодой командир Павел Плотов, в трофейной гимнастёрке цвета хаки, галифе такого же окраса и дымчатой папахе. Чёрные глаза, такой же, смоляной, вьющийся и слегка кудрявый волос на голове… до плеч, удлиненное лицо. Если не красавец, то заметный парень. Юный атаман пришёл в революцию из Питерских железнодорожных мастерских. Сначала воевал на стороне большевиков, потом выбрал свой путь.

Он посчитал окончательно и бесповоротно, что только Анархия даст российскому народу истинную свободу, приведет человека к настоящему братству и равенству, к свободе. Плотов был уверен, что со временем, именно, так и произойдёт во всем Земном Мире.

Рядом с ним начальник штаба отряда, на белой молодой кобылице, юная Юлия Фолина. В расстегнутой кожанке и маленькой серой кубанке. Белокурая, синеглазая со счастьем и одновременно с едва заметной печалью во взоре. Оба при портупеях, с маузерами в деревянных кобурах и шашками на ремнях. Романтика революции захлестнула и её. Как всё жутко и нелепо перемешалось в те давние годы в России, особенно, на её Дальнем Востоке.

Вероятно, философия Великого писателя и анархиста, со своей человеческой и своеобразной христианской моралью, Льва Николаевича Толстого сделала своё дело. И Юлия всей душой и трепетным сердцем приняла революцию, приехав сюда, на Дальний Восток, из относительного питерского благополучия бороться за счастье народа. Правда, она, как и представители других политических партий и группировок, не интересовалась у крестьян, рабочих и разночинцев, нужна ли им такая кровавая «забота» о них. Но тот, кто верит, тот и на коне.

Да, этот отряд был небольшой частью того, довольно многочисленного воинского соединения, которым командовал незабвенный анархический атаман Яков Тряпицын. Именно, его и расстреляли красные на огородах села Керби (ныне и уже давно посёлок имени прославленной лётчицы Полины Осипенко). Конечно же, Тряпицын был не из тех, кто заседал в Губкомах и прочих советских учреждениях, грозящих вскоре в большом количестве появиться и на Дальнем Востоке России. Яков воевал за «свободу народа» и «крестьянское счастье».

Писатель Рында, Роберт Борисович, разумеется, понимал, что смысл слова «счастье» Плотов трактовал по-своему. Примерно, таким же, как и атаман Плотов, его представляло и подавляющее число анархистов отряда.

Ясно, что по-разному относились и относятся к личности того же Тряпицына, характеру, революционной миссии российские (да и зарубежные) историки и литераторы. Одним словом, что было, то было, и многое покрыто мраком… Возможно, так лучше, во всяком случае, выгоднее для очень исковерканной и не совсем понятной российской летописи – не знать… не понимать. Страус во время опасности засовывает голову в песок. А почему бы нам, именно, сейчас ни поступить точно так же, как эта мудрая, сильная, но осторожная птица?

Правой рукой Юлия Фолина, сидящая верхом на белой кобылице, держала поводья, а левой поглаживала густую гриву боевой четвероногой подруги. Юлия нежно и с любовью глядела на Плотова.

– На западе России, да и в Сибири, Пашенька, гражданская война давно закончилась, – сказала она задумчиво – а тут, на Дальнем Востоке, конца и края её не видно. Вот такой нынче у нас 1922 год.

– Славная моя, Юленька, как ни крути, в одну постель мы с тобой ляжем. В одну! Вслед за нашим славным атаманом Тряпицыным.

Павел просто и популярно объяснил своей любимой женщине и соратнице, что эта «постель» могилой называется. Скорее всего, и могилы-то не будет. Зароют их большевики, как собак, в какой-нибудь таёжной канаве – и всё! Совсем скоро, не пройдёт и четырёх часов – они будут на приисках, в селе Керби.

– Там нас уже краснопузые ждут, – сказал Плотов. – Вот так-то, моя дорогая, начальница штаба. От нашего, когда-то многочисленного анархистского отряда, теперь остались только воспоминания. Япошки нас крепко потрепали, да и большевики им… помогли.

– Как я их ненавижу, большевиков этих!

– А мы ведь с тобой, Юлька, меньше года тому назад в красных ходили. Да ведь и по бумагам у них и ныне числимся, как и покойный наш атаман Яков Тряпицын. Царство ему небесное! Но теперь ты их ненавидишь.

– Мы стали совсем другими, Паша.

– Ах, Юлька, Юлька! Ненавидеть мы научились. А ведь народ возлюбить надо, объяснить массам то, в чём они… заблуждаются. Обидно очень, что там ведь, среди большевиков, сотни наших товарищей осталось. Не разобрались в ситуации, а может, решили по лёгкой стезе пойти. Но судить их стоит. Не могу понять, кто они. Предатели, в большинстве своём или заблудшие овцы.

– Не по головке же нам их гладить за то, что они против народа пошли. А он, народ российский, ничего так толком и не понял, и всё ещё верит тем, кто уничтожает его, кто не даёт ему никаких шансов и возможностей быть свободным и счастливым. Да и детям детей наших не будет радости от этой чёрной и не простой власти. Дети их детей иными сделаются. Ведь тому, кто много имеет, хочется обладать ещё большим.

– Как всегда, ты права, Юля. Я в… теперешнем случае поддерживаю лозунг коммунистов «Кто не с нами, тот против нас». Они теперь, оставшиеся в рядах самого Дьявола, не только наши идеологические враги, но и всего рода человеческого. И щадить их не стоит! Тот, кто хоть однажды молился на эту «красную тряпку», будет поклоняться и другой.

– Начало был добрым, но в их ряды пришли и совсем не те, кто желал всяких благ российскому народу. Очень скоро их будет много.

– При любой власти они останутся на плаву, будут одеты, обуты, при деньгах и… нос в табаке. Это нелюди! Будем драться до последней капли крови с ними за счастье народа,. Нам встать на защиту ограбленных, униженных и оскорблённых.

– Мы прозрели, Пашенька, люди наши прозрели. Был же Кронштадт, да многое, что было! Сколько они людей-то угробили невинных. Куда делся Нестор Петрович? Куда? Не его ли руками Перекоп был взят?

– Понятное дело. Раньше им народ свято верил, а теперь их боится. Русский человек слишком прост и… доверчив. Не все спасутся. А Махно, свет славянской анархии, мне верный человек передал, сейчас то ли в Мюнхене, толи в Париже. Жива анархия – истинная свобода – и жить будет!

Один Бог знал, верил ли в то, что и сам-то говорил, Плотов. Но, как водится, заваренную кашу надо было кому-то расхлёбывать. Это и выпало на долю левых эсеров и анархистов, именно тех людей, которые, более, чем иные, боролись за счастье и свободу народа, не щадя живота своего. Во всяком случае, помыслы у них были благими.

Впрочем, и при их власти всё могло встать с ног на голову. Человек, по природе своей, эгоистичен. Что уж там говорить. А Рында и никогда и не сомневался в том, что россияне глупы и недалёки по своей природе. Стадо!

Писатель вне разума?

Что касается Рынды, то он был, в какой-то степени, умным врагом страны, которая кормила, поила, и, зачем-то, растила его. Ну, куда же и кому такие, как он, так остро необходимы стране? Было бы там, с их стороны, какое-то мнение, а то ведь злоба и ярость… до изнеможения, до патологии. Разве, что частично пригодны они для тех мест, где можно под усиленным конвоем пилить лес для всеобщего блага.

Кто, когда и зачем их избирал, каким неясным образом награждал стартовым капиталом и ставил в особые тепличные условия, уже загадка двух веков. А с предателей «верхнего эшелона», как с гуся вода. Очень странная и сомнительная демократия. Американцы научили?

Ясно, Роберт Борисович понимал, что всё произошло бы совсем по-иному, если бы В.И.Ульянов (Ленин), не объявил, не заявил бы, что «Владивосток далеко, но город-то нашенский…». Если бы не это, то и ныне, существовавшая ранее, Дальневосточная Республика, может быть, и процветала бы, под американским звёздно-полосатым флагом. Разумеется, военно-политическая клика США китайцев и японцев в счёт не брала.

Нашлась бы сила, которая поставила бы это быдло на колени. А для тех, кто слишком бы возмущался, отыскался бы и кнут, и пряник. Или печенюшка или пирожок, какие не так уж и давно на одном из евро-майданов раздавала забугорная ведьма хлопцам. Тем самым, у которых чубы уже давно трещат.

Всё было бы прекрасно. Но, впрочем, трудно судить, что могло и как произойти. Если не случилось, то и говорить про то не стоит. Пан Рында всегда верил в самое доброе, но с позиций потенциального американца. Правда, уезжать туда, в кромешный… рай, он не собирался. Что-то подсказывало русофобу, что там даже ему нечего делать.

Можно ведь и в России не безбедно существовать и вести за доллары да центы самую настоящую подрывную деятельность. Ведь есть интернет, не такое уж и виртуальное, пространство, где можно загаживать головной мозг юным россиянам. Пообещать сладкую ватрушку молодым да не опытным всегда даже он лично пообещать в состоянии. А уж там, как получится. Не взыщите, будущие господа предатели! Обещанное не три года ждут, а гораздо дольше.

А пока не дано России Дальней ни радости, ни счастья, и сейчас её доят, что смирённую коровушку, до кровушки в сосцах. Добрые перемены всё обещаются, обещаются и… обещаются. А пока ещё в действии чёрный принцип: «Один с сошкой, семеро – с ложкой». Разумеется, иные не согласятся с такой вот постановкой… вопроса. Не столь и важно.

Ведь большинство народа знает и ведает, как есть всё на самом деле, и ни одна директива, ни одной, даже самой демократической власти, не в состоянии подорвать авторитет устоявшегося убеждение народных масс. Он, ни много и ни мало, и есть государство. Что уж там говорить, славно поработала и пятая колонна, и самые различные зарубежные фонды и организации.

Если таятся в недрах этой земли нашей несметные клады, если богата Россия лесами и прочим, если сохранились и действуют ещё какие-то заводы и фабрики, то ведь не выкормышам бывших партийных функционеров и уголовных элементов всё это принадлежит, не клановой группировке, которая прикрывается чумной вывеской «государство». Всё это достояние не губернатора, не депутата, не постороннего дяди, а народа. Но опрометчивые господа, новоявленные князьки да бояре, продолжают считать богатства России своей частной собственностью. Ехали, ехали и приехали, что называется. Тут уж и двоедушные большевики конца двадцатого века на раннем этапе своих подлостей ангелами покажутся. Из двух, трёх зол, разумеется, будет выбрано меньшее.

Российские «верховые» и весьма и весьма странные отечественные долларовые миллионеры не только сами попали в полную зависимость от заокеанских «фантиков», но поторопились прикрыться собственным народом… А всё это дерьмо, так или иначе, разгребать придётся, Но вот лично Рында и прочие «оппозиционеры» ни в какие деприватизации не верили. Поезд ушёл, а это очень выгодно США, где о демократии и слыхом-то не слыхивали.

С какой иронией, издёвкой сочинял, да и тут же слушал, беседы Павла и Юлии писатель-либерал. Светлое вам будущее! Да ни хрена вам не светит, российские недоноски! Мечтайте себе! Всё будет прибрано к надёжным рукам. И вот из этих самых загребущих пятерён перейдет в мощные лапы дяди Сэма. А как же иначе-то? Ведь все, оффшоры, в конечном счёте, ведут только туда. Всё продумано.

Однако не учли иные господа, да и товарищи, что не может являться собственностью того же любого отечественного магната или закордонных господ эта земля с её недрами, на которой родились многие миллионы добрых трудолюбивых людей. Некоторые, те, что пока активно лижут задницы влиятельных англосаксов и западноевропейских шизофреников, уже задумались на своим бытиём… Но пока далеко не всё.

Они пока ещё присваивают и сбывают по дешёвке отнятое и ворованное у тех, кто кормит не только узурпаторов, но так же их «особенных» папаш и мамаш, дедушек и бабушек, их давних друзей, добрых знакомых и пр.

Вряд ли, многие миллионы обнищавших «экстремистов» сомневаются в том, что помимо интервенции и оккупации существует и внутренняя. Устойчивая, но далеко не… вечная.

«Да так всё и будет,– самодовольной подумал писатель-либерал.– Пусть мечтателям-оборванцам достаётся дырка от бублика. Да и нищего всегда можно будет ограбить, даже кожу с него содрать». Во благо международной, высоко развитой преступности, далёкой от демократических свобод и даже элементарных понятий о таковых, детушки нуворишей мечтами крылатыми давно уже обитают в многоэтажных теремах, что возводиться будут на костях челяди. И уже возводятся. Довольно успешно. Чего стоит постоянная «забота» о пенсионерах. Там скрыта «государственная» тайна за семью печатями.

Но вот вопрос. А свершится ли запланированное продвинутыми либералами «чудо»? Разумеется, речь идёт о тотальном порабощении российского народа… Вряд ли. Да и куда ворью бежать-то в… будущем? Ведь даже у европейской челяди, наконец-то, меняются представления об истинной демократии и, как говорится, прорезываются глаза, что-то они уже начинают видеть.

Да и паразитическая страна, под названием США, далекая от общепринятых моральных ценностей и демократии заботится ныне, больше частью, о своём огромном и ненасытном брюхе. Как-то там процветающие и успешные всё меньше и меньше думают о благах собственного народа. Пример берут с российских олигархов, компрадоров и воров. Есть, кому подражать.

Не о политике разговоры, а только о грядущих социально-экономических переменах, которые не за горами. Ведь «ельцинская братва» ныне стоит перед тотальным выбором, и для них лозунг «кто не с нами, тот против нас» – явление весьма и весьма материальное и явное. Что же это означает? А только то, что перемены неизбежны и, наконец-то, появится со временем у «российского руля» истинный кормчий, а не человек, сидящий на двух стульях. Ему некогда будет пиарится и по ночам играть в хоккей, ибо страна, на самом деле, в опасности.

Разговор на животрепещущую тему между Плотовым и Фолиной продолжался.

– Как бы там ни было,– взгляд Павла стал суровым,– есть, Юлия, истинный Божий Суд. Он пострашней будет даже самых кровавых революций и репрессий. Все мироеды за злодеяния свои ответят. Придёт тот час, когда жажда будет их мучить вечная, но уже не дано будет извергам напиться ни крови, ни воды.

– Не скоро такое произойдёт. Но, может быть и случится… А сейчас к власти пришли нелюди… без совести и чести.

– Мне, Юлия, хочется верить в истинно свободную Россию, в настоящую народную демократию страны моей, в небедствующих людей.

– Очень много мы хотели, да не дали нам даже добрым людям добра пожелать.

– Но не за горами их чёрный час. Погоди!

– Всё одно, Паша. Придёт время, когда дети их детей преобразятся, станут новыми князьями и боярами и забудут начисто о том, что даже их гнусные пращуры вышли, всё-таки, из народа.

Юлия убеждённо говорила о том, что это сейчас новые господа Бога хают, порождая своей крамольной идеологией тупых и беспощадных идолов. Но их дети и внуки, потомки затаившихся бесов в человеческом обличье будут строить и храмы, подобные божьим, и попы продажные за мзду будут освещать кадилами своими пивные заведения и дома терпимости. Да и не грехом станут считаться крёстные ходы вокруг… частной собственности.

– Ну, ты, Юлька, говоришь так, словно бывала в том… будущем, – задумчиво заметил Плотов. – Может быть, всё и не так произойдёт. Может быть, малина-земляника, в братстве и равенстве люди российские… процветать начнут. Не будет знать человек… обычный нужды, ибо трудом своим отгородится он от нищеты.

– Как бы хотелось, Паша… Но уже не видать счастья России. Ведь большевики у власти. А вот они и накрутят дел чёрных, причём, так, как им надо… для разора и произвола. Ты же не глупый, атаман.

– Видать, ты права… А наш славный товарищ и командир Яков Иванович Тряпицын ведал, что творил. Оно просто верил… в освобождение народа. Понятное дело, малина-земляника, что ведомо нынешним красным боярам, что добро, имеющееся в Обители Земной, дано всем людям в равных долях и на временное пользование.

– Всё так.

– А свинья в золотой карете таковой и останется, и ведь умирать-то ей нельзя, ибо не Человеком она предстанет перед Всевышним. А смерти нет, Юленька, особливо для тех, кто за народ жизни свои отдаёт. Пусть даже не вспомнят о нас потомки, а героями и страдальцами назовут совсем не тех, кто жил помыслами народа своего… Но Господь-то нас не оставит.

– Оно верно, Паша. Дерьмо всегда на плаву, на виду, а истинное золото – в глубине. Но оно-то ведь – драгоценный и благородный металл.

– Ещё и о том я мечтаю, что бы потомок наш когда-нибудь о России Дальней сказал словами Пушкина: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Мы не в гостях на земле своей. Ведь смешно и страшно видеть, как мать кормит не собственных младенцев, а тех, кто и матерью-то её считать никогда не будет и продаст, встав на крепкие ноженьки.

– Но, однако же, Паша, и мне хочется верить, что не зря кровь людская льётся.

– Ради такого мы и живём с тобой, чтобы, Юленька, великой беды не случилось. Ради добрых надежд и погибнуть нам дано. Такая смерть многих жизней стоит. Да и не смерть это вовсе. Ведь тот, кто ради себя существует и себе подобных убивает, ради живота собственного, тот и не живёт вовсе. Он мёртв, и родиться ему не предстоит… ни в каких добрых мирах. Потому такое происходит, что в душе его вечный ад, и суждено ему не скоро прийти к Истине и к Богу.

Навстречу отряду, вынырнув из таёжной чащи на дорогу, направились трое всадников – разведчики анархистов. Воины бравые, крепкие… Кому, как не сильным, смелым и справедливым, думать и заботиться о том, чтобы завтра взошло солнце над Россией.

Но не только о светиле, что зажёг во время оно Господь над Миром, но ещё и о другом. Оно – Солнце Свободы. Да и проследить следует, чтобы не продали его ушлые и продуманные люди туда, за Океан, где своеобразная и ущербная «свобода» покупается и продаётся или… освобождается под залог. У кого баксы, тот и президент или сенатор, или свободен более чем другие.

– Отряд! – приказал громко Павел Плотов всей колонне.– Отряд, спешиться! Отдохните, братки, с полчаса. Кости разомните. Ранеными займитесь… А кого надобно предать земле, так тех – закопать! С почестями, но не буйно, а тихо, без истерик и салютов.

Павел и Юлия тоже спешились, как и все.

К расположению отряда очень небрежной и весьма уверенной походкой подошёл, протирая свои очки платочком, и автор будущего гениального произведения господин Рында. Возможно, его заметили, Но особого внимания на странного интеллигента в джинсовом костюме никто не обращал. Мало ли кто в те времена примыкал к рядам анархистов, чтобы бороться за свободу народа.

– Паша, – озабоченно сказал один из подошедших к Плотову разведчиков,– нас в Керби ждут. Приезжие комиссары, чекисты, «зелёные» стрелки и всякие, разные задолизы новых императоров. Каждый второй из них – пьян в стельку. А может, и все, поголовно. Это они страсть как любят.

– Что делать-то будем, Гриша? – скорее даже, не спросил, а утвердительно заявил Плотов.– Раздавим красную сволочь?

– Раздавим? Как же! Чёрта с два! – Григорий отвёл в сторону взгляд.– Как люди говорят, дурак думкою богатеет. Я знаю, Паша, что ты, хоть и молод, но истинный отец наш. Ты есть отважный атаман анархистов Плотов. Уважают и понимают тебя все свободные люди. Но сам же видишь, что от семи наших усиленных эскадронов две сотни человек-то осталось. А если точно подсчитать, то ведь и того меньше.

В их разговор встрял и Рында

Он гордо и весьма заносчиво сообщил им, что идти и воевать в Керби с большевиками им придётся. По той простой причине, что он, Роберт Борисович, так решил. А он автор этого замечательного романа. Получается, что Рында для них самый настоящий бог.

– Что ж проклятая война, сделала с людьми,– с печалью произнёс Плотов. – Вот наш браток, видать, учёный, но добрый и в прошлом совсем не дурак, но вот, малина-земляника, умом повредился.

– Я тебя придумал, атаман Плотов,– возмутился писатель-либерал,– а ты меня изволишь сумасшедшим называть.

– Чего уж там называть? – сказала Юлия.– Как есть, так и есть. Видать, от голода и цинги разум помутился. Кстати, а где твое оружие, браток?

– Моё оружие, господа и товарищи, – гордо пояснил Роберт.– Это интернет и компьютер, сижу за клавиатурой и придумываю всех вас, но… опираясь на исторические факты. Понятно, что всё происходящее я вижу по-своему. Так принято у нас, у демократов.

– Оно верно. Браток заговаривается,– Григорий плотно сжал зубы.– Какие-то непонятные слова произносит. Проклятые японские, американские и прочие интервенты, до чего добрых людей довели! Напихали в русский язык разных непотребных слов. Да и большевики – почти такие же гады!

– Я не позволю вам, как гражданин и как автор оскорблять американцев! – Возмутился Рында.– Это самые лучшие в мире люди!

– Да, видать, ты браток совершенно не излечим, – заметила Юлия,– у нас даже предатели Родины, семёновцы и члены правительства братьев Меркуловых, Штатскую Америку не считают страной. Просто территория, где народом, ищущим сладкие ватрушки, командуют бандиты. Страшное, но очень даже победимое сборище варваров и паразитов! А тебя, видать, японским снарядом контузило. Артиллерия у них не такая уж плохая.

– Это так, малина-земляника! – подвёл черту всему сказанному автором и крикнул двум пожилым анархистам. – Слушайте, братки! Этого беднягу накормить и посадить на обоз. Он тяжелобольной! Охраняйте пока и глаз с него не спускайте! Без людей он пропадет. Он совсем умом тронулся.

Анархисты взяли упирающегося Рынду под руки и потащили к одной из дальних повозок. Они не желали слушать, что он там говорит и… возражает. Велено – накормят. Значит, последнее отдадут, но вобьют братку не одну корку хлеба в его глотку.

Главные анархисты отряда продолжил свой разговор.

– Выстоим и сомнём большевиков, Гриша. Намотай себе на ус! – Павел был настроен решительно,– анархисты никогда не боялись смерти. Погибнуть за свободу и Отечество – это прекрасно! Проще сказать, это здорово!

– Пашенька,– глаза Юлия загорелись,– умрём за свободу!

– Дурное дело – не хитрое,– махнул рукой Григорий.– Ну, как знаете. Ежели надо, значит, и я на такое согласный. Но мы их никак не сомнём. Это факт.

– Шибко их много,– подтвердил совсем юный разведчик. – Трудно будет одолеть такую свору.

– Много их, точно,– подтвердил второй разведчик, рыжеволосый, в годах уже, – на каждого нашего – по десять ихних будет. И пулемёты «Максим» у них имеются в наличии. По нам они не из мамкиной сиськи пулять станут.

– Как я их ненавижу, Паша,– Юлия сжала правую руку в кулак. – Мы с ними доигрались. Верили им. А ведь они нашими руками с контрой сражались. А теперь – удар в спину нам и всей революции… нанесли. Они уничтожили Россию! Их лидеры, да и слуги их, заменили бывших князей и бояр. Как народ не может понять, что он обманут!

– Кто же знал, что так получится! Кто знал? Ты или я? – Павел произнёс это тихо. – Пока разбирались – время упустили. Да и под беляцкими пулями мы оставили многие тысячи лучших своих людей. Такая вот, малина-земляника.

– Мы пойдём, однако, Паша,– сообщил Григорий.– Делами надо кое-какими заняться. Сам понимаешь.

– Да, ступайте! – сказал Павел. – Распорядись, чтоб коней покормили и в порядок привели. Да и оружие должно быть в норме.

– Само собой! Как же иначе,– ответил Григорий.– Всё будет сделано!

Григорий и разведчики ушли. А Павел и Юлия уже вдвоём продолжали всё тот же разговор. В их молодых сердцах, не угасал и не собирался угасать задор борьбы и надежды, жгла душевная горечь за судьбу поруганной России. Но ничего хорошего им ожидать не приходилось. Им это ведомо и понятно было.

Они даже и не вспомнили о странном анархисте-очкарике, который называл себя автором и утверждал, что он всех… анархистов придумал. Жертва революции. А если и большевистский шпион, то хрен с ним! Какая разница! Что тут скрывать. Даже трухлявому пню понятно, где находятся анархисты и что собираются наступать на посёлок Керби.

Анархисты угрюмо поили лошадей водой из таёжной речушки, что струилась недалеко от дороги. Имелся помимо жалкого овсяного фуража для коней кое-какой корм. Разнотравье. Благодать! Когда кругом цветущее лето, разве можно думать о смерти? Но угрюмые лица анархистов были явным свидетельством того, что дети «матери свободы» готовились ко всему и, понятное дело, к ней, к неминуемой гибели. Умереть за свободу – полезное дело.

Другое дело – большевики. У них, в Керби, шёл пир на весь мир. Всё ясно. Село гуляло. Во всяком случае, так пожелал Рында, ведь он был автором. Но, впрочем, они и без него – сами с усами.

Керби перед обороной

Конечно же, писатель-либерал, которого, всё-таки, анархисты насильно накормили, чем бог послал, умудрился практически раствориться в воздухе. Весьма у дивлённые, но невозмутимые его охранники-анархисты успели выстрелить пару раз из винтовок в то место, где находился умалишённый. Но куда там. Бесовщина… произошла. Хоть стреляй, хоть не стреляй, его и след простыл.

Они тут же доложили Плотову, что больной на голову очкастый браток растворился в воздухе. Получается, что это происки, возможно, американцев или англичан, или обычные пакости нечистой силы.

На всё ими сказанное Плотову возразить было нечего. Он понимал, что всяких мерзких чудес в земном мире предостаточно и по-разному может быть. Но факт, что умалишённый человек, назвавший себя автором, каким-то образом, исчез… Идти ведь ему было некуда. Только тайга да горы. Жаль братка, но не без пользы скрылся – зверям какая-то пища будет. Им ведь тоже надо как-то кормиться. Кроме того, он начал припоминать, что где-то уже видел этого ублюдка… Впрочем, может это вовсе был не он, а подобная ему двуногая… тварь.

Но Рында, конечно же, перескочил на правах создателя литературного произведения, в село Керби. Может быть, не каждый, как следует, сыт, но выпить всегда… найдётся. И начальство хлещет самогон по избам, и кабинетам, да молодушек здешних обнимает, коим одна-то и свобода нужна не для души, а, всего лишь, похотливого тела. И здешние аборигены-негидальцы пьют, и мужики местные, и даже воины… чрезвычайного и особого назначения, то есть чоновцы, но в меру употребляют спиртное, и «зелёные» стрелки (по сути, уже «красные»). Почему «уже»? Да потому, что, как раз, «зелёные», в основе-то своей, то есть большей частью вышли из… анархистов. Как бы, одумались и резко осознали, что истина за большевиками.

Так вот они и оставались на первых порах своего добровольного, можно сказать, плена или окончательного перехода на сторону красных, во многом, «зелёными». С некоторыми раздумьями и сомнениями, но переходили на сторону… большевиков. Впрочем, не так и много таковых было.

Но самые завзятые товарищи, почти с детских лет вступившие в партию большевиков, чувствовали себя везде и всюду королями, какими-то, особенными, людьми, идейными… справедливыми. Они даже сморкались и чихали, как-то, по-особому… идейно. Что уж там говорить, пропаганда тех времен, имелась в данном направлении в России мощная. Ничуть не слабее нынешней рекламы, процветающей, наглой, навязчивой, зачастую, бесцеремонной.

Рында не просто писал судорожно и быстро, но ведь и присутствовал на месте событий. Даже и участником был всего происходящего. А как же иначе-то, он же – творец. Может быть, и будущий лауреат заметной премии.

Один, такой вот, бравый боец-большевик и сидел на завалинке с винтовкой. Он папироску покуривал и тихонько (но ответственно) из горла литровой бутылки самогон попивал. А женщина, уже пьяненькая, так к нему и ластилась и даже норовила руками в штаны залезть. Но он с ухмылкой и прищуром (видать, вождю мирового пролетариата подражал тщательно) говорил ей:

– Нам, чоновцам, красным войскам чрезвычайного и особого назначения никак нельзя отвлекаться от возможных нападений на нас анархистской гидры. Мы такие вот, принципиальные, ленинцы. Один человек семерых берёт на себя, как медведь. Так что, погоди, Палаша, ласки несвоевременные устраивать.

– Да я же, как лучше хотела, для нас обоих.

– Оно понятно, но лучше выпей малость. Для будущей радости и свободы от всякой эсеровщины и анархии. А средь бела дня не очень хорошо миловаться. Хоть я и сам начальник, но надо мной имеются тоже командиры.

Но за ними присматривал Рында. Он, разумеется, сам решил, кому тут жить, а кому умирать. Чем больше будет убито в приключенческом романе россиян, тем лучше. Такое непременно станут читать люди с некоторым либеральным уклоном. Их в России не так уж мало. Но либерал либералу – рознь, не все одинаковые. Во всяком случае, на иной грядке и репы, и сорняков хватает.

Как раз, тут с Рындой и не поспоришь. Немало у нас таких, которые стараются, даже не задумываясь, сказать: «У них там, за бугром, всё здорово. А вот у нас…». По устойчивому мнению Роберта Борисовича, правильно говорят.

Сейчас Рында понимал, что делает, что создаёт, для чего, кого и зачем. Не всё же тут изгаляться одиозным писарчукам, господам мужского и женского пола. Он ведь, славный Боб, тоже может такое написать, что… куда там им до него. В общем, он себя ещё всем и всяко покажет.

Роберт Борисович внезапно прекратил мыслить и внутри себя рассуждать. Он не только следил за происходящими событиями и разговорами, но и был создателем всего этого. Так ему виделось, так ему казалось. Но, может быть, кто-то великий и всесильный просто заставлял автора смотреть на всё то, что происходит, и делать определённые выводы? Нет уж, увольте. Он сам всё это «нарисует» и решит, как и какую под давними событиями подвести черту.

– Так ведь всё село пьяное, как взбесилось, – сказала чоновцу не совсем трезвая женщина. – Уже победу празднуют. Окромя того ведь, товарищ Гранович, как раз, к месту наша полюбовность и будет. Анархисты покуда далековато. Я-то знаю, у меня братишка у красных – в разведке. У нас ведь всё с вами решено, Евстрат Акимыч. Вы же меня в жёны пообещавши взять, даже с дитём малым. Вы же на мне жениться, помню, задумали…

– Я-то, завсегда. Партия большевистская прикажет, так я и на кошке поженюсь, а не то, что на тебе, Палашка. Но ты вот должна по-государственному осознавать и понимать, что и сближение разных полов – не хухры-мухры. Дело тут замешано… государственное тоже и общественное. Глупая ты баба. Видать, и Пушкина с Марксом не читала. А вот они… ленинцы… настоящие! Однако, приобнять тебя малость могу, потому как…

Но договорить и приласкать Палашу он не успел. Среди бела дня из густых кустов вылетела финка и вошла чоновцу прямо в левый бок. У него, чтобы и ойкнуть, не нашлось времени. Завалился набок, выронив винтовку из рук.

Женщина ретиво вскочила с места и хотела, уж было, закричать, но увидела вышедшего к ней навстречу крепкого анархиста, в бушлате и бескозырке, обвешанного гранатами и с пулемётной лентой через плечо. Он сказал:

– Это был пламенный привет красным псам от ещё некоторых уцелевших матросов из Кронштадта! А ты, Палашка, любовь разводишь с красными кобелями. Не хорошо это. Твой мужик, Максим, истинный друг свободы, в борьбе с японскими интервентами погиб. Он и америкосам массаж лица делал винтовочным прикладом. А ты вот… Но живи, сука, если хочешь, потому что дитё у вас малое имеется. Знаю.

– Так оно, и жить ведь, Константин, как-то, и нам, бабам, надо. Не с мёртвыми же. Дак, ведь и большевики, они ведь тоже за свободу.

– Они воюют за собственную свободу, притом, частенько… чужими руками. Они уже и посты все начальственные меж собой разделили. Впрочем, некогда тут разговоры разговаривать. Беги-ка отсюда, красная подстилка! Ко мне вот, слева по курсу, целая компания пьяная сюда шагает с наганами.

Как все хорошо виделось из кустов Рынде всё это. Он от удовольствия по той причине, что такой гениальный, собственной слюной захлёбывался.

Палаша, не раздумывая, бросилась бежать. Двое из красноармейцев уже подошли к холодному телу командира Грановича. Увидев, что он мёртвый, сняли со своих голов папахи. А Константин, незаметно вырвав зубами чеки из двух гранат, обе зажал в руках, подняв их вверх. Он пошёл навстречу группе подвыпивших «зелёных» стрелков и чоновцев. Один из них, сплюнув в сторону, сурово и неоднозначно произнёс:

– Ну, палач балтийский, отгулял ты своё! Мы даже и в плен тебя возьмём, Костик, и шкуру, определённо, с живого сдерём. На том свете будешь помнить, как товарища Грановича порешил.

Они обступили анархиста кольцом, а тот, улыбнувшись, разжал руки, и гранаты упали им под ноги. Константин сообщил им просто и даже с издевательской улыбкой:

– И это тоже пламенный и ласковый привет из Кронштадта!

Раздался мощный взрыв, потому как сдетонировала и часть гранат, висевших на поясе у матроса. Даже до Рынды долетела горсть осколков. Благо, что не зацепило. Хотя, кто знает, может быть, это уж и не такое благо.

Вдохновлённый своим текущим творческим успехом, Рында вальяжной походкой по селу и даже напевал энергично и бодро: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас!». Если бы на его пути встретился учитель словесности, то, разумеется, он бы просто и популярно объяснил, что по элементарным нормам русской языка можно «прогибаться не под кого-то», а «перед кем-то». Да и любой друг стоит не «двух», а понятно – «двоих».

Но ведь подобные «штучки» – достояние не только минувших времён. Маразм и сегодня не только процветает, но и крепчает. Идёт в массы и там становится нормой, а потом и… законом. Страшно, жестоко и дико, когда спешно и неумело кучкой недоумков редактируются словари… под «кого-то».

Было бы здоровое и уместно, ещё бы хоть один сельский учитель популярно объяснил своим питомцам, что бессмысленный набор полуграмотных трафаретных фраз и литературных штампы – не есть поэзия, то культура от этого бы ничуть не пострадала. А так получаем то, что есть, и ведь никто не стреляет в пианиста, образно сказать, за его хреновую игру.

Одним словом, нагородили, понаписали… лауреаты и «любимцы народа». Но истинные либералы, как и сочувствующие им, приветствуют всё «новое». Вот и стоят себе бронзовые статуи на пьедесталах и даже не краснеют от стыда. Правда, голуби и вороны яростно мстят им за поруганный русский язык. Кстати, и за Россию тоже. Уж больно много грязи на свою, как бы, матушку они вылили, потому и славные, оттого и… хорошие. Птицы – твари божьи. Они… работают по Господнему Плану.

Но сейчас шёл Рында в ту крестьянскую избу, где жила непутёвая Палаша, которая только что скрылась с места недавних кровавых событий. Зачем к ней направлялся Роберт Борисович? Да, просто. Решил позлорадствовать. Он же творец, писатель. Имеет полное и беспрекословное… право.

Он очень быстро отыскал убогое жилище и торжественно нарисовался на крыльце. Палаша появилась перед ним с помойным ведром в левой руке. Как обычно всё остатки пищи и прочего сливалось прямо на огородные грядки.

– Здравствуй, добрый человек! – сказала она.– Зачем ты ко мне пожаловал?

– Я пожаловал к тебе затем, чтобы сказать,– нагло произнёс пан Рында, – как бы, сообщить, что я – автор этого романа. Всё вы, таёжные дикари, да и, вообще, русские, мерзкие и недалёкие существа! Я в своей книге покажу, что вы с рождения алкоголики и бандиты! Да и тупые лентяи! Крови было много и ещё будет! Предостаточно! Ха-ха!

– Изыди, Сатана! – крестьянка перекрестилась и окатила Рынду с ног головы помоями.– Сгинь, нечистая сила!

Своим решительным и спонтанным действием крестьянка-таёжница охладила пыл Роберта Борисовича. Он молниеносно исчез из поля зрения женщины.

Писатель вернулся в свой кабинет и очутился перед монитором собственного компьютера. Если сказать, что от него исходил очень неприятный запах, значит, не сообщить ничего. На ушах и шее у него висели лохмотья варёной капусты, часть из которых уже накануне, то есть до этого момента, уже была успешно и торопливо съедена, а потом основательно переварена и выпущена на… свободу.

Перед ним внезапно появилась его супруга Ренальда и нежно сказала:

– Немедленно иди в ванну, сраный бичара! Как ты достал меня своими тупыми путешествиями! Не мужик, а чёрти что!

– Искусство требует жертв, дорогая,– промямлил он.– Я ведь весь… целиком и полностью в свой роман погрузился.

– Вижу, куда ты погрузился, недоумок! В полное дерьмо.

– Ты недооцениваешь моих возможностей, дорогая!

Она не совсем нежно и приветливо ударила своего супруга кулаком по затылку и стремительно удалилась.

Что ж, пришлось Рынде срочно перейти к водным процедурам и поменять одежду. Неименными, как всегда, остались устойчивые черты характера и необычный нрав завзятого либерала.

Историю не обманешь

Надвигалась ночь, но пану Рынде не спасалось. Он решил сделать не очень большой, но обязательный перерыв в работе над романом. Собрался с пользой для дела отдохнуть от писанины, то есть войти в интернет и ещё раз перечитать кое-что из истории того времени… Конечно, то, что касалось, конкретно, истории Дальнего Востока России того времени. Всё-таки, что-то важное писатель-либерал не совсем понимал, или попросту был к этому не готов.

В соседней комнате, в спальне, посапывала его несравненная супруга и одновременно полячка Ренальда Вацславовна. Но посапывала так, что ощутимо дрожали оконные стёкла у рам, а испуганные тараканы на потолке сбились в кучку. Они, выразительно шевеля усами, просили не посильной, а самой активной помощи у Роберта Борисовича.

За стеной откровенно и безудержно, используя ненормативную лексику, ругался пожилой сосед:

– Почему вы, американские подстилки, каждую ночь включаете дрель?! До каких же пор, вы будете хулиганить, дети обезьян?

– Сам ты… русский мужик! – достойно ответил Рында.– Вот придут наши… из Америки, так тебя быстро в индейца или негра обратят!

Разговор их резко завершился по той причине, что его Ренальда перестала издавать громоподобные звуки.

Включив компьютер, Рында принялся ещё раз перечитывать всё то, что могло представлять для него интерес… А могло и не представлять.

Писателя-либерала раздражали и приводили в ярость утверждения некоторых историков. Один из них на своём сайте призывал понять метущееся настроение российских дальневосточных анархистов того времени. Исследователь из виртуального пространства утверждал, что ими руководило страстное желание, во всяком случае, многих из них отдать свою жизнь за свободу своей страны и народа. Странно и дико! Но как за это можно отдавать жизнь?

Он допускал, что можно рискнуть, конечно, но только в том случае, если на горизонте маячит большой доход, огромные «баксы». Тогда понятно – пан или пропал. Рында с улыбкой вспомнил своего папу-интернационалиста Бориса Зиновьевича, который говорил, что в Польше тот пан, у кого больше… Разумеется, то была совдеповская шутка доброго и улыбчивого директора одного из продовольственных магазинов.

Но Роберт Борисович волевым решением заставил себя прекратить никчемные воспоминания и вернуться к изучению некоторых исторических фактов. Неважно, как их трактуют квасные патриоты. Он подаст их в своём романе в таком виде, в каком это требуется свободному проамериканскому и прозападному миру.

Бесспорно, ситуацию, которая сложилась в России Дальней почти сразу же после Октябрьского переворота 1917 года, невозможно было назвать приятной. В частности, для жителей огромной и, как всегда, бесхозной страны. Если сказать, что картина вырисовывалась сложная, значит, что ни сказать ничего. В январе 1918 года власть перешла в руки Советов в Николаевске-на-Амуре и по всей северной российской части Сахалина.

Состав таких Советов здесь, на Дальнем Востоке, состоял из рабочих, крестьянских, солдатских и офицерских депутатов. Большинство в них составляли большевики, но входили в их состав меньшевики, эсеры, максималисты, анархисты и беспартийные. Мало-помалу, но жизнь, как бы, налаживалась. Велось даже строительство, проводились культурные мероприятия, концерты, лотереи, выставки…

Да какие там культурные мероприятия! Все поголовно жрали водку – и бедные, и богатые. «Вот в этом их единство,– злорадно подумал Рында.– Это объединяет русопятов. Крепко вмажут – и головой в опилки».

Писатель-либерал был категорически не согласен с утверждением историка. Тот прямо и нагло писал на своём сайте: «Если вдруг российскому мужику становиться хорошо даже при власти, о которой он мало что знает и ведает, то кому-то, за «бугром», делается от этого плохо. Аппетит пропадает, артериальное давление – то вверх, а то и вниз… вплоть до расстройства желудка. Проверено, испытано, пережито… А сколько ещё «подарков», даже «сюрпризов» готовится там, за океаном, для России, одному Бесу и ведомо.

Вот такие они, русские, злые и не понимают, что счастье их заключается в том, чтобы над ними стояла настоящая крепкая власть, опытная, заокеанская… А те, российские мужики, бабы да их выродки, дети, получается, всегда будут иметь от дяди Сэма кусок хлеба и стакан водки. Конечно же, речь идёт о выживших. Далеко не всем импортная власть даст такую возможность.

Но в интернете сразу же нашлось несколько деятелей, которые на протесты Рынды прямо ему написали, что он не совсем прав. Причём, выразили они своё мнение не в очень уважительной, культурной форме и манере, а в традиционной, русской. Роберт Борисович, разумеется, отвечал им в должной форме и манере, таким же языком.

Ему невыносимо трудно было понять и поверить в то, что англосаксы, в основном, не очень замечательные люди. Почему, вообще, эта тема предмет всякого рода и вида дискуссий в социальных сетях? Американского народа и, главным образом, его правителей никакая критика не должна касаться. Пусть там, среди их «рулевых», за редчайшим исключением «простых» людей не наблюдается. Изысканная заокеанская демократия, которой ныне подражают и современные российские «князья» да «бояре».

Получается, что заминировали они всё полезное пространство вокруг себя, будто решили навеки остаться там, где никогда и ничего не громыхнёт. При такой чёткой дальновидности и расчётливости наблюдается и полнейшая тупость. Не понимают разбойники, что российский народ периодически, исторически напоминает всякого рода «царям» о своём существовании, тут ничего не попишешь. Против того, что было на самом деле, есть и будет, никак не попрёшь.

Именно, в основном, по причине мировой тоски «добрых» соседей и другим меркантильным причинам в апреле 1918 года в порту Владивостока началась высадка японских военных интервентов. Разве ж они были только из одной лишь Страны Восходящего Солнца? Увы, сюда прибыли крупные милитаристские соединения из США, Франции и других стран.

Началось повальное истребление местного населения и грабёж. Материальные и художественные ценности уже на третий день после начала иностранной интервенции стали вывозиться за границу. Вот тут-то подняли голову недобитые белогвардейцы и те, кто не понял и не желал понять новых веяний.

Может быть, народу всякие и разные перевороты и не нужны были, но ведь и монаршая власть себя не с лучшей стороны показала. Не только глупо, но и пошло смотрятся те историки, которые публично и навязчиво стонут по рухнувшему «дому Романовых». У них навязчивая и… заказная тема. А России от таких причитаний нелегче. Так вот и пришлось ей тогда, вместе со своим народом, широко шагнуть, как обычно, из огня да в полымя.

Но было то, что было. Как говорится, из песни слов не выкинешь. Во времена оккупации, наглой интервенции России Дальней, надо сказать, и большевики тоже не очень хорошо себя вели с местным населением. Хватало убийств, насилия, разбоя… Именно те господа (да и товарищи), кто сейчас ополчился против анархистов, скромно умалчивает о том, что не они, а именно, «чистые ленинцы» ничем не гнушались. Они вели себя на российских дальневосточных землях, примерно так же, как и оккупанты. Всё можно. Ведь Дальний Восток, считай, колония, сначала царская, а теперь вот и… новых бояр да господ.

Грехи свои они не очень-то умело и убедительно, списали на анархистов. Но и те в ангелах не ходили. По этой причине и стали наспех состряпанной продукцией явной пропаганды насилия и братоубийства… Ради чего? Получается, что ради светлого будущего для отдельно взятых «товарищей», а в последствии – для своих детей, внуков и правнуков, которые в содружестве с уголовными элементами объявили народные богатства своей частной собственностью. Именно, так и произошло. Попутчиками, помощниками и союзниками новоявленных «князей» и «бояр» стали влиятельные представители ОПГ. Расшифровывается аббревиатура просто – «организованные преступные группировки».

Так вот и начался полный рай для либералов, «демократов» и самых откровенных предателей Родины. Да разве же пан Рында может со всеми такими вот утверждениями согласиться? Нет, конечно. Истинные либералы тут не причём.

Что касается «заботливых» иностранцев, то они в те времена окрестили всю эту безобразную заваруху «белым движением». Ясно, для чего. Именно, с той целью, чтобы разделять и властвовать, создавать на территории России множество марионеточных государств. Им нужно было добраться до сырьевых запасов Великой Страны. И тут, конечно, большевики поступили правильно (надо отдать им должное), заняв круговую оборону. Да ведь и необходимо было что-то уже предпринимать. Войска иностранных интервентов уже в августе 1918 года подошли к Хабаровску. А в то время он являлся административным центром российского Дальнего Востока.

Ситуация осложнялась ещё и тем, что к Хабаровску подтянулись и белые банды атамана Калмыкова. Если коротко, то 25-28 августа 1918 года город решено было сдать белоказакам и перейти на метод партизанской войны с иностранными интервентами и белогвардейцами. Но в Николаевске-на-Амуре Советская Власть уже существовала. Правда, продержалась она не долго. Японский морской десант на дивизионе миноносцев под командованием контр-адмирала Тикорадо 9 сентября этого же года высадился на чужой берег и захватил Николаевск и Чныррах, включая и саму крепость.

Ах, ещё бы чуть-чуть, и тогда Рында сейчас бы писал роман совсем на другую тему. Как раз, о том, как по-хозяйски и широко шагают по российскому Дальнему Востоку американцы, японцы и прочие… французы. А теперь вот ему, Роберту Борисовичу, приходится пером бороться с гнусной российской действительностью и, почему-то, очень живучим здешним народом.

Иностранные интервенты не собирались, как выражается определённая часть отечественных СМИ, останавливаться на достигнутом. Второй дивизион японских миноносцев под командованием капитана Ямомото начал движение вверх по Амуру в сторону Хабаровска. Но описание событий тех кровавых лет заняли бы много страниц. Главное тут заключается в другом. По каким-то странным причинам, никто из представителей зарубежных политических кругов до сих пор не акцентирует внимания на том, что в апреле 1918 года милитаристская Япония (вместе с другими странами), по сути дела, без объявления войны напала на Россию и развязала эту… кровопролитную войну.

Японцы, которые непрошено явились в «гости» на территорию России, не с очень добрыми намерениями, по сей день обвиняют именно Якова Тряпицына в том, что он и его сравнительно не очень большой отряд задал перца в Николаевске-на-Амуре предприимчивым и «добрым» дальневосточным соседям. Да и не только там и не только им. Российские мужики да бабы успешно защищали себя, своих детей и жилища…

Что касается Тряпицына, то он и его соратники, всего-навсего, стали жертвой «мудрой» Ленинской политики, оказались теми самыми стрелочниками, кости которых с большим наслаждением и удовольствием перемывают и поныне. Причём, абсолютно все, добравшиеся до власти весьма и весьма странными путями. Одним словом, многие страницы даже не такой уж давней отечественной истории истолковывается так, как… кому-то желается. А на этом и подобных искажённых и вольно трактованных исторических фактах, как раз, процветает и строится ултра-либерализм и, главным образом, русофобия.

Наперекор тогдашней, да и нынешней, «пятой колонне» молодой, умный и сдержанный в своих действиях Яков Тряпицын оказался очень решительным человеком и настоящим патриотом России. А то, что произошло, то и должно было произойти: в любом случае, Николаевску выпадала страшная участь – сгореть. Его нельзя было отдавать врагу. Никто ведь тогда не знал даже там, в Кремле, что иностранные интервенты пошутят (пока им, как следует, не дадут по зубам) и отправятся восвояси. Тем более, что это была война, которая, как бы, нигде не значилась и не…значится до сих пор.

«Да если бы американцы захотели,– злорадно подумал Рынды,– то они с помощью японцев, поставили бы русских дикарей на место». Но получилось, что эти самые «дикари» не позволили интервентам и оккупантам что-то там особенное… захотеть.

Что там говорить, существует множество, как бы, антинародных причин, по которым господа, находящиеся при власти и ценностях, отнятых ими у народа, вынуждены очень мягко дискуссировать, по сути, с врагами народа, да и теми, кто называет себя либералами. Таким «воителям», как Рында, это на руку.

Именно, такая вот «верховная скромность» скромно молчит о том, что фактически, Япония находилась с Россией в состоянии войны с 1918 года, задолго до начала Второй Мировой. О чём же, вообще, может вести речь теперь эта марионеточная страна? И на каком основании она претендует на часть Курильских островов? Господа, тут просматривается самая элементарная наглость. Японская «хитрость» так и торчит… грязной задницей наружу.

Терпеливые и не очень патриоты на «полях» интернета довольно доходчиво всё это объясняли Рынде. Но он храбро и довольно заносчиво (не опираясь на убедительные аргументы и доводы) просто хамил, «ставил на место» спорщиков-русопятов. Для таких, как Роберт Борисович, Северная Америка (исключая Мексику) превыше всего. И точка! И поэтому все пошли…

Он, либеральный литератор, никак не мог согласиться с тем, что Япония тогда и поднялась, вылезла из средневековья за счёт награбленного российского золота. Впрочем, как и американцы. Уже и не секрет. Да и чехи… ручки погрели. Хорошо погрели, потащили награбленное в закрома своей страны.

Впрочем, иногда следует оставить политику для «политиков». Для того, чтобы всегда не только слыть, но и быть истинным патриотом России, достаточно исторических фактов. Как бы их ни искажали любители хот-догов, явное не скрыть невозможно. Не получится! Ведь только для того, чтобы стало понятно, в каких условиях жили и действовали, к примеру, те же российские анархисты, достаточно просто представить определённую историческую картину. Да очень и очень отредактированная, она – не в пользу американцев, японцев и многих наших западных «партнёров» и даже… «братьев».

Так, что же случилось в то время в Николаевске-на-Амуре и почему прославленный боевой партизанский командир, в отряде которого насчитывалось около трёх тысяч воинов (далеко не все анархисты), не просто потерял авторитет, но и был расстрелян… в угоду японским милитаристам?

Всё просто. Коммунистическая Москва не хотела ссориться в те поры с Японией и готова была наказать даже тех, своих же товарищей по оружию, которые ни в чём не виновны. Тут, к бабке ходить не надо, чтобы догадаться, что Яков Тряпицын, сжигая город, выполнил чьё-то распоряжение свыше.

Скорей всего, приказал ему поступить именно так, а не иначе, даже не сам Иероним Уборевич (очень большой советский военный и авторитет, и начальник того времени), а кое-кто позначительней и поглавней. Или его «ответственные товарищи» бросили в пекло и сказали: «Решай сам, Яша»? Глупость! И преступная близорукость лежит на совести не только тех, кто дал распоряжение расстрелять воинов революции, пусть анархистов. Что ещё понапишут многочисленные «историки»? Чей заказ они выполняют сегодня? Какой-нибудь условной оппозиции, которая… ни пришей у одному месту рукав?

Тот, кто занимался изучением данного вопроса, прекрасно помнит о ноте советского полномочного представителя Л.М. Карахана правительству Японии (в 1920 году), где прозвучали извинения, за так называемый, николаевский инцидент. Мы извинялись, получается, как бы, и за то, что в результате интервенции Японии и других государств Антанты, дали захватчикам настоящий отпор. Карахан от имени Советского правительства просил прощения у врагов за то, что в начале 1920 года город был окружён отрядом красных партизан под командованием анархиста, тверского мещанина Я.И. Тряпицына и взят им.

Всё бы закончилось полюбовно, потому что вслед за соглашением о капитуляции белогвардейцев была заключена договорённость «О мире и дружбе японцев и русских».

Не голословно ли утверждение, что после этого партизаны вошли в город и уничтожили всех сдавшихся в плен белогвардейцев. Зачем и почему? Причина проста и логична. Только потому, что, на самом деле, получается, не сдались в плен белогвардейцы. А если и поступили так, то далеко не все. Доказательство тому имеется убедительное: японцы отказались разоружаться

Не может ведь быть так: одни сдались, а другие – нет. В данном случае, нелепость, уже потому, что Антанта очень активно поддерживала так называемое белое движение на российском Дальнем Востоке. А на какие-то дозированные, минимальные условия, как бы, пошли интервенты… Но только потому, что вломили им россияне по полной программе.

А воины страны Восходящего Солнца не только не пожелали расставаться со своим оружием, представив, что у них в руках «мечи самураев», но и подло, вероломно напали на штаб партизан. Это после соглашения-то! В бою Тряпицын получил ранение. Ну, здравствуйте, пожалуйста! Что же это за соглашение?

Что должен был в данной ситуации делать боевой офицер Яков Тряпицын, кстати, который добровольцем пошёл на войну с Германией в 1914 году? Именно тогда он получил за стойкость и храбрость Георгиевский Крест, ему было присвоено звание прапорщика.

Неужели он должен был раболепно извиняться перед врагами, которые в который раз показали своё вероломство? Вот она «логика» наступающего на Россию большевизма: загребать жар чужими руками и находить… «стрелочников».

Но Рында писатель. Ему категорически даже наплевать, что и как было. Не удалось тогда американцам и англичанам (водичку мутили и мутят англосаксы) разорвать на куски Россию, то непременно это получится у них сейчас. Ещё бы тут Роберт Борисович с каким-то там сочувствием относился к людям второго и третьего сорта, к россиянам! Ни в коем случае!

Немного раздражённый и обиженный, будущий гениальный литератор, вышел из интернета и выключил компьютер. У него уже не было силы добраться до супружеского ложа. Да и блаженно сопящая и храпящая Ренальда особо и не нуждалась в услугах своего супруга. У неё имелись другие жизненные… планы, и не только в мыслях, но и на самом деле. Она ведь не страдала патологической русофобией. Была нормальным человеком. Когда Роберт Борисович считал её своей соратницей и союзницей, то впадал в заблуждение. Не следует всех поляком мерить одним аршином. Не всё так просто.

Утомлённый Рында, не раздеваясь, уснул прямо у себя в кабинете, прямо на диванчике. Его ждали великие дела.

Копия документа

Надо сказать, что при всех своих подобострастных преклонениях перед Соединёнными Штатами Америки чистокровный поляк, с истинно голубой кровью, Роберт Борисович Рында, всё-таки, стремился быть хоть немного объективным в своём приключенческом романе. Он же ни какой-нибудь там… Ну, тут ясно о каких «писателях» он думал не очень хорошо. Конечно же, о тех самых либералах, которые очень старались и стараются обмазать дерьмом россиян. Просто так и при первой же возможности. А Рында, всё-таки, искал доказательства третьесортности российского народа.

Но те, кто придумывает и рассказывает о России нелепые, несуразные сказки, в конечном счёте, оказываются в такой глухой и нафаршированной дерьмом заднице, что в их сторону уже начинают задумчиво плеваться даже недавние их почитатели. Таков печальный удел «демократических лауреатов», да и жирующих за счёт доверчивого народа «патриотов». Нет, уж! Рында, хоть и считает Россию отхожим местом со сборищем идиотов, но стоит за… некоторую, пусть дозированную, но историческую справедливость. Примерно такая вот демократия царствует в США – для избранных, и очень своеобразная.

По этой причине Рында решил до того, как атаман Павел Плотов пойдёт на Керби, вернуться вместе с ним к событиям, которые происходили раньше в Николаевске-на-Амуре. Ведь интересно же знать, что там не поделили друг с другом эти… российские голодранцы и чем им не угодили американцы и японцы.

Беллетрист решил «нырнуть» из недавнего 1922, в котором командир отряда анархистов Плотов готовился в Керби погубить свой отряд, в двадцатый год. Должен же, Рында, пусть даже лично для себя, разобраться в том, за какие такие грехи черепоносцы были объявлен большевиками врагами народа. Но ведь и не все. Некоторых анархистов помиловали и даже перетянули на свою сторону, сделали их… активистами.

А для Рынды дело техники и острого желания преподнести факты так, как ему выгодно и удобно. Да ведь и должен же он создать литературный шедевр…

Писатель включил компьютер, открыл «папку» с начатой рукописью и в момент оказался… в одном из сёл Нижнего Амура Ди-Кастри. Тут у Плотова уже тогда не всё ладилось. Он вынужден был со своим отрядом идти в устье реки Амгунь. На какое-то время пришлось отойти от Николаевска.

Именно, тут, в одной из крестьянских изб Павел Плотов встретился с чекистом Вильямом Чебалиным, старым приятелем, с которым накоротке общался в юности ещё в далёком Петрограде.

Не раздумывая, Чебалин пригласил его в одно известных ветхих жилищ, в котором временно остановился… по важным делам. Сели за стол, нашлась и самогонка, и закуска.

Когда они по чуть-чуть выпили первача, Вильям предупредил Павла о грозящей ему опасности и показал несуразный документ государственной важности, под страхом смерти. В нём, как бы, ответственные товарищи нагородили чёрти чего. Дров наломали, что называется, от пуза.

Как раз в это время к их беседе отважно решил присоединиться Роберт Борисович Рында. Он невозмутимо нарисовался за столом прямо перед большевиком Чебалиным и анархистом Плотовым.

Искоса глянув на Рынду, на сей раз в чёрном джинсовом костюме, Павел с удивлением спросил у приятеля:

– Не понимаю, Вилька, зачем ты пригласил к нам за стол этого пленного америкоса? Зачем?

– Я посчитал, Паша, что это очкастое чучело пришло с тобой? Сам знаешь, у меня с американцами и японцами – разговор короткий. Пристрелю, но без шума.

– Всё-таки, вы, большевики, трусоваты,– ухмыльнулся Плотов, закусывая солёным огурцом.– Всё боитесь обидеть интервентов… Чем больше мы их в расход пустим, тем на планете людям дышать легче будет.

– Позвольте, господа,– возмутился Рында,– я не против того, чтобы считаться американцем, но я никакой не америкос и не пленный. Я свободный человек. Я автор! Я вас обоих придумал или… домыслил. Вы – прототипы определённых и мерзких российских исторических личностей.

– Хоть это и дурак, из местных, хоть и пугало,– заверил Чебалин, – господа анархисты, я его после твоего ухода лично пристрелю.

– Это обязательно надо сделать,– кивнул головой Плотов.– Он россиян оскорбляет и, видишь ты, малина-земляника, очень хочет быть американцем.

– Будет, но только посмертно,– сказал Вильям,– это я ему обещаю. Маузер у меня ещё хорошо бьёт.

– Ну, я вас господа… э-э… товарищи не понимаю,– обиделся Боб.– Я же автор этого замечательного романа, в котором вы действуете… безобразно и безответственно.

– Ладно, сиди, мокрица,– скривил рот Плотов.– Один чёрт, тебе подыхать. Жаль, что есть в России недоноски, готовые предать Родину за пирожок с капустой.

Тут до Рынды окончательно дошло, что дело пахнет керосином и надо выходить из избы, срочно ретироваться. Он настолько был взволнован и даже испуган, что даже не догадался «испариться», на правах… автора.

Роберт Борисович ретиво приподнялся с табурета, но тут же получил хороший удар в лоб. Это постарался лично Павел Иванович Плотов. Сознание писателя поплыло, и он, разумеется, обмяк, навалившись грудью на край стола.

Но он не совсем чётко, но слышал, как Чебалин ему, автору, объяснял, что пока они с Плотовым не допьют самогон и не завершат разговор, он, балбес, желающий числиться в американцах, будет находиться в избе. А потом непрошенному гостю… придётся отправляться на тот свет. Другого решения нет и быть не может.

После этого Чебалин и Плотов выпили ещё по стограммовой гранёной рюмке добротного самогона, и Вильям из старого походного саквояжа, при том ещё и чекистского, вытащил несколько листов пожелтевшей бумаги. На них, прошедших через немецкую пишущую машинку с русским шрифтом под названием «Ундервуд» было чёрным по белому (точнее, по пожелтевшему) напечатано, что в ответ на нападение японцев партизаны Тряпицына подвергли мощному обстрелу нападавших японцев, их консульство и бараки, занятые войсками страны Восходящего Солнца.

Тут же подчёркивалось, что погиб также японский консул Исида и 184 женщины, находившиеся в здании консульства. Деревянный дом сгорел в результате артобстрела. Постарались партизаны. Ничего не скажешь.

У Павла после прочтения документа Чебалиным вслух возник правомерный вопрос. Какого чёрта делали в консульстве почти двести представительниц женского пола? Да ещё в такое очень сложное время… Но получилось по документам так, что злой и жестокий Тряпицын, как считали уже тогда иные «умники», находящийся в окружении криминальных элементов, приказал расстрелять японских военнопленных, белогвардейцев и всех тех жителей Николаевска, которые отказались покинуть город с партизанским отрядом.

За всё такие вот «злодеяния» и расстреляли его, Лебедеву и самых главных и опасных анархистов. На всякий случай, к ним причислили и несколько беспартийных граждан. Впрочем, в России такие фокусы никогда не считались новостью. Всякого рода партии, кланы, сообщества за собственные грехи и ошибки заставляли расплачиваться нормальных и честных людей.

– Что ты на это скажешь, Паша? – Чебалин налил ещё самогона себе и Плотову.– Я знаю, ты будешь со мной спорить. А того не ведаешь, что мне велено при встрече с тобой, лично тебя и твою подругу Юльку Фолину ликвидировать… без суда и следствия.

– Вилька, я знаю, что ты не собираешься, так поступать,– Плотов выпил залпом.– Да нам уж скоро и уходить отсюда. Потерпи. Никто не узнает, что я с тобой встречался. А всё, что здесь, в сей сраной бумажке написано, малина-земляника, сплошная неправда. Ведь я же был в Николаевске в то время. Не просто был, но находился рядом вместе с Яковом Ивановичем и его Ниной. И Юлька с нами была. Мы не просто свидетели…

– Мне известно, что и как происходило… Если бы случилось по-иному, может быть, тебя и твою подругу Фолину… пощадили. А теперь, ты и она разделят участь Тряпицына и Лебедевой. Иначе не получается.

– Правильно, господин чекист, – вяло пробормотал писатель-либерал, – Плотова надо расстрелять. За что они людей… иностранных сгубили? Ну, российских ладно… А тут же иностранцы!

– Заткнись ты, половик американский! – резко ответил автору Вильямин.– Если бы мне партия позволила, то я бы лично этих… заокеанских обезьян командировал туда, куда надо. А так вот втихаря приходиться и вас, чертей… приговаривать.

– Вы должны думать, рассуждать только так, как я решил,– Рында не унимался.– Не до такой же степени допустимо быть дикими!

– Мы ещё поборемся с врагами и с такими вот долбанутыми, как вот этот, пока ещё не расстрелянный автор,– убеждённо сказал Плотов. – Не зря на свете живём.

– Плетью обуха не перешибёшь, Паша! – Чекист был прямолинеен. – Она послабее дубины будет.

– А я попробую,– возразил анархист.– Ну, так, слушай, Вильям! Не перебивай.

– Ну, давай! Досказывай свои… сказки, – Чебалин с сожалением и некоторым сочувствием посмотрел на Плотова.– Говори же, черепоносец!

– Так вот… Мы немножко праздновали тогда. И ведь было, что отмечать. Казалось, и мне тогда, малина-земляника, что мы с япошками, после того, как город захватили, полюбовно договорились. Почти мирно, – спокойно продолжал Павел.– Я тебе расскажу всё, как есть, Вилька, а ты послушай.

– Послушаю,– Чебалин пожал плечами. – От меня не убудет.

– Ночью уйду со своим отрядом отсюда. Потерпи! – успокоил его атаман отряда анархистов.– Да ведь пойми ты, чудная голова, что не мы в опасности, а ты со своими залётными чекистами. Вас трое или четверо, а нас… ну, поболее будет.

– Какая мне разница, Паша! Вы ведь все – покойники. Ведь ты идёшь на Амгунь, значит, торопишься к собственной смерти. Нигде вы теперь не спасётесь. Даже года не пройдёт – и всё! – чекист резко махнул правой рукой.– Крышка! А ты и Юлька твоя, вы приговорены к расстрелу. Говорят, что вы точно такие же, как Яшка и его Нина…эта самая любвеобильная женщина Лебедева-Кияшко.

– Не надо о ней так, Вилька. Это прекрасная дама, и она любила своего атаман, возразил Павел. – А если мы такие же с Юлькой, как они, то, получается, не зря жизнь свою прожили. Значит, нам с Юлией что-то в жизни удалось. Ты послушай, как всё было, малина-земляника, а потом уж и суди…

– Валяй! За всё про всё даю тебе десять минут! А там, чтобы я и мои сопровождающие тебя и твоих черепоносцев не видели! Благо, они полные дурни, не поймут, с кем я сейчас якшаюсь. А если поймут, то… Впрочем, выпей ещё малость, а потом… уж и говори!

Плотов кивнул головой, налил самогону в кружки себе и Чебалину. Они выпили, закусив жёлтым, почти ржавым салом, и Павел продолжил рассказ.

А всё происходило так… В конце февраля 1920 года партизанский отряд Тряпицына окружил Николаевск-на-Амуре и тут же послал в город парламентеров, которые шли к иностранным интервентам и белогвардейцам с предложением сдаться и провести мирные переговоры.

Посланные с ответственной и опасной миссией во вражеский стан анархисты не вернулись назад. Чуть позже их трупы нашли на льду Амура.

– Вилька, ситуация получилась сложная,– сказал Плотов. – Яков Иванович делал всё, чтобы не произошло конфликта между нами и япошками. Ведь ты же знаешь, что мы, анархисты-партизаны, выступали теперь не от имени России, а только… самой настоящей Дальневосточной Республики.

– Да, согласен. Но тоже территория немалая. Забайкалье, Приамурье, Приморье, Камчатка и Северный Сахалин, который самураи уже считают полностью своим,– Чебалин не стал возражать.– Американцы за счёт японской кровушки хотят и для себя кое-что оттяпать. Но ни тем и ни другим не отломится.

– Морковку им в нос! – Плотов выпил ещё.– Сахалин был и будет российским! Он целиком будет нашим, как раньше…

– Я тоже так считаю! – сказал Вильямин.– Только так, а не иначе.

– А я так не считаю! – Рында поднял голову.– Это не справедливо.

Реакция на возражения автора была примитивный, в его голову полетела железная миска с варёной камбалой. Да когда там её жарить и на чём?

Но Рында нашел в себе силы и возможности почти увернуться от удара. Немножко его тарелка краем по виску зацепила. Почти всё без крови обошлось.

Плотов невозмутимо продолжал свой рассказ:

– Хоть и существует документ, в котором Яков Иванович утверждает, что Николаевск 28 февраля взяли без боя, нам немного пострелять пришлось, малина-земляника. Но совсем чуток. Потом, когда япошки поняли, что им с нами не справиться, они и пошли на перемирие. Для чего? Выжидали удобного момента для очередной задуманной ими гадости. Правда, у них такой сволочизм считается нормой. Я не в восторге от них…

В этот же день, что называется, рассортировали белых. Кто перешёл на сторону красных, тех даже арестовывать не стали. С японцами устроили братание. Всё говорило о том, что мирный договор (какой – ни какой) действует. По этому поводу даже был устроен банкет в тряпицынском штабе. Разумеется, пили, обнимались, шутили, даже обменивались адресами…

А следующим вечером отряд под командованием майора Исикавы, самым подлючим образом, внезапно напал на расположение отряда Тряпицына. Бой был страшным и жестоким, в нём погибли многие анархисты. Ранение в ногу получил Яков Иванович Тряпицын. Его верная подруга и начальник штаба Нина была с ним рядом. Павел и Юлия помогли ему выбраться из горящего здания.

Вот тогда-то Тряпицын дал настоящий бой японцам, и белогвардейцам, показавшим себя тоже не самым лучшим образом. Тогда анархисты дрались особо отчаянно, уже не оглядываясь на то, что их кто-то осудит и не поймёт.

Вся тяжесть и необычность положения заключалась ещё и в том, что часть зажиточных горожан встали на сторону японцев. Некоторые – с оружием в руках. Но и на этот раз многое могло, как говориться, уладиться… с божьей помощью. Когда сдались солдаты гарнизона, японское консульство отказалось это сделать.

За каким-то чёртом, полномочные представители страны Восходящего Солнца, отказались последовать примеру своих воинов. Таким образом, в ответ на это 2 марта боле 850 японских военнослужащих и гражданских лиц были взяты в плен и уничтожены. Но ни в шахматы же было играть с врагами, которые пришли на твою землю с самыми злыми намерениями.

Тряпицын знал, что с наступлением весны японцы не успокоятся. Растает лёд – и в Николаевске нарисуется флот наглых интервентов. Телеграф японцы вывели из строя, и, якобы, поэтому на помощь отважному командиру Якову Ивановичу Тряпицыну не могли прийти большевистские отряды красных партизан. Но уже стало ясно, что «верные» соратники предали анархистов. В мае 1920 года на Николаевск пошли три японские канонерские лодки, несколько пароходов и барж с десантом. Вот вам и перемирие с коварными врагами!

Разумеется, анархистам ничего не оставалось делать (что и было предопределено логикой событий), как расстрелять пленных японцев и белогвардейцев. Куда их было девать, сердечных? Японская военщина нагло и наивно полагала, что тут их пленных солдат поят исключительно ромом и угощают деликатесами. Это же надо было Тряпицину, не расстреливая пленных японцев и беляков, дожидаться того «светлого» часа, когда появиться в Николаевке японский десант и перестреляет всех анархистов.

Кстати, японцы не щадили не малого – ни старого. Они вели себя на чужой территории нагло и вполне заслуживали того, чтобы с ними обращались примерно так же. Всё справедливо. Разве может быть иначе?

Что касается местного населения, то оно не один раз было предупреждено, что город будет сожжён и всем следует уйти, пусть с насиженных мест, но вместе с партизанами-анархистами. Но подавляющая часть жителей города даже ухом не повела. Ждала японцев. Как благодетелей, что ли.

Из Чнырраха прозвучало ни одно радиообращение к тем, кто решил остаться.

Да, анархисты сожгли и взорвали практически все здания города. Проживало в нём в то время 19 тысяч человек, имелось 1200 домов. Но даже не лозунг коммунистический «кто не с нами, тот против нас» заставил действовать именно так Тряпицына и Лебедеву. Не безысходность. Ясно, что на этот случай, Яков Иванович имел определённые указания.

Но даже тогда, когда город был сожжён, 1 июня 1920 года из радиостанции крепости Чныррах было передано жителям Николаевска ещё одно, последнее сообщение. В нём, называя николаевских мещан товарищами, Тряпицын открыто и честно говорил, что это его сообщение и предупреждение последнее. Он сказал, что Красная армия, в данном случае, анархистский усиленный отряд, оставляет город и крепость, радиостанцию взрывает и направляется в тайгу.

Оставшемуся населению был дан полный отчёт о происходящем, и оно знало, что те, кто желал (а это большинство), всё-таки, эвакуировался. В низовьях Амура и по всему берегу, близ Николаевска, все селения были преданы огню. Их постигла участь города и крепости. Партизаны уничтожили всё то, чем могли воспользоваться иностранные интервенты. Всё здесь ясно и понятно.

– Мы сделали это потому, – пояснил Плотов,– чтобы японцам уныло было находиться на земле русской. Доложу тебе, что из горожан, кто хотел, тот ушёл. Николаевск, Вилька, покинуло большинство горожан, малина-земляника. Те, кто не пожелали, быть со своим народом – остались.

– Ну, знаешь! – воскликнул Чебалин. – Вы тут… перебрали, анархия!

– Знаю совсем другое, Вильям! Ведаю, что кому-то выгодно было расстрелять самую верхушку отважных анархистов,– Плотов ударил по столу кулаком.– Надо было большевикам отчитаться перед японцами, что виновные наказаны. Скажи, а в чём же мы виноваты. Мы виноваты, получается, в том, что крепко любим свою Родину и друзей не предаём. А в конце скажу, что мне пора идти!

– Сейчас пойдёшь, Паша,– Чебалин поднял указательный палец вверх.– Схожу по малой нужде и вот этого… гадёныша пристрелю… за забором. А там уж и пойдёшь. Подожди!

Чекист вышел из-за стола и расстегнул массивную деревянную кобуру маузера.

Очень даже быстро Рында понял, что пора ему исчезать. Другого времени для сохранения собственной шкуры уже не будет. Он уныло посмотрел на большевика и анархиста и попросту исчез.

– Не таким простым оказался этот ублюдок,– заметил Чебалин.– Наверняка, английский шпион. Они, сволочи, многое могут.

– Даже растворяться в воздухе? – Переспросил Плотов.– Чёрт с ним, малина-земляника. Меня ничем не запугаешь!

– Я тоже не из робкого десятка!

Теперь уже и Павел встал из-за стола, обнял своего давнего приятеля, теперь уже врага Чебалина и вышел за дверь. Крепко задумался чекист, а Плотов шёл в расположение своего отряда, твёрдо уверенный в том, что в Николаевске были убиты, большей частью, только те, кто и должен был стать мёртвым. Враги Родины… Они это заслужили.

Пусть кто-то оплакивает веки вечные расстрелянных белогвардейцев, японских интервентов и тех, кто прислуживал им, но истинным патриотам России и сейчас это не очень понятно. Тряпицину и Плотову оправдываться перед своим народом не в чем. Но, если и попали под жернова жестокой войны невинные, то ничего тут не попишешь. На то она и война.

А почти что чистокровный поляк, пан Рында сидел за своим компьютером и плакал. Он не понимал, почему и на каком основании герои его увлекательного романа ведут себя так, как он им… не позволяет.

В это время его славная жена Ренальда обрабатывала его рану на виске обычным йодом российского производства и говорила: «Уже лучше бы ты, Боб, мой славный Бобик, завёл себе любовницу, а не шастал бы по страшным дорогам жестокой и бессмысленной гражданской войны».

Но даже после этих тёплых слов своей супруги, тоже полячки, но весьма разумной, он до конца так и не понял, что он, неудачник, озлобленный проамериканец, давно уже ей не нужен. Она благоразумно отошла не только от, как бы, политики, но и его, Роберта Борисовича. Одним словом, кошка бросила котят – пусть занимаются сексом, как хотят.

Кладоискатели

Изрядно численно поубавившийся отряд анархистов под командованием атамана Павла Плотова готовился к предстоящему походу на Керби и к атаке… сходу. Заодно решались и самые неотложные дела.

Что касается пана Рынды, то он готовился к тому, чтобы опять вписаться в компанию анархистов и дать им чёткие указания, как они должны действовать и мыслить. Он же, в конце концов, автор, а не хухры-мухры.

Юлия посмотрела на хмурое лицо Павла и спросила:

– О чём ты так долго думаешь, мой атаман?

– Я бы ответил тебе, что ни о чём, но то будет полной неправдой, малина-земляника. Я думаю о том, как ловко большевики подставили под удар Якова Ивановича Тряпицина, его отважную Нину, всех наших братков… Разве же во время войн те, кто отступает, то есть отходит, как бы, на заранее подготовленные позиции, не сжигают городов собственных?

– Не думай, об этом, Паша. Всё давно ясно. Облапошили нас краснопузые. Нас-то – ладно, а вот народ российский… оказался под ударом. А с них, с негодяев, как с гуся, вода. Ведь и те, что у них «зелёными» называются, в большинстве своём, бывшие анархисты. Может быть, они предатели, или их… переубедили.

– Пока я не до конца понимаю, что происходит,– признался Павел.– Не хочу их судить… Не так уж и много «зелёных». А нам с тобой уже поздно менять свои взгляды и убеждения, да и незачем.

Плотов сменил тему разговора, вспомнил разграбленные японцами сёла и даже телеграфные станции… буквально во всех деревнях, где прошли интервенты. Тогда анархисты погрузили аппаратуру на несколько речных судов. «Верхняя Тамбовка», «Нижняя Тамбовка», «Малмыж», «Вознесенское»… Разве всё перечислишь? Пусть господь накажет Японию!

Не оставлять же им было в целости и сохранности Николаевск… для японцев?

Неподалеку, в зарослях ольхи, стоял и Рында. Он внимательно слушал, о чём говорят анархисты, как себя ведут. В целом, его как автора, пока устраивало их поведение. Вполне, нормально.

Можно сказать, что пока они действовали так, как им повелел Роберт Борисович Рында.

– Браток, Гриша,– обратился Павел к подошедшему к ним Григорию,– помнишь ты, признайся, то место, где нашли мы диковинную вещь, малина-земляника? Вроде как, золотой шар… или медный.

– Какой там медный! Самый, что ни на есть, золотой. Человеческая голова из самого настоящего драгоценного металла. Пуда на полтора, а то и более, вытянет. А наверняка, Иваныч, и в два раза больше. Кто же её взвешивал?

– Я помню её.

– Но там, в громадной шкатулке, всяких ожерелий, бус, колец, браслетов… до чёртовой бабушки. По деньгам запросто перекроют и эту золотую голову. Зарыто всё в камнях, понимаешь, в горах. Я и Сенька Гиров там были. Мощный клад.

– Кто ж золотую голову там спрятал и украшенья разные? – С интересом спросила Юлия. – Я так ничего и не поняла.

– А чего тут понимать, Лексеевна? Мало ли кто,– сказал Григорий. – Но, факт, нам на счастье. Факт, что мы его с Сенькой перепрятали.

– Она не одна такая вот… золотая голова, малина-земляника,– серьёзно сказал Плотов,– Может быть ты, Гриша думаешь совсем про другое. Но не важно…

Атаман стал размышлять о том, что кладов в земле российского Дальнего Востока не так уж и мало. С давних пор. Искатели приключений на… собственную задницу здесь гуляли, китайские купцы, наши казачки из… богатых кое-что припрятывали в трудную минуту. Что касается последних событий гражданской войны минувшего века в этих местах, то тут сам бог, как бы, закрыл глаза на то, что и не только анархисты, но и большевики, кое-что в недрах зарывали… на чёрный день. Себя они любят и… уважают.

Есть убедительные предположения, что и атаманы, непонятно, каких политических убеждений, тоже заботились о себе, о своей судьбе и личном благосостоянии… Их патриотами может назвать только очень не большая группа сочувствующих граждан. Тот же Семёнов, которых переметнулся от анархистов к белым, что-то в Манчжурию транспортировал, а что-то и… не успел, припрятал по «закоулкам» России Дальней.

Тут уж появился перед ними и Рында и мудро изрёк:

– Да какая вам разница, чьи эти богатства? Надо идти за кладом и устраивать свою личную жизнь, к примеру, в замечательной Америке.

– Опять этот бес появился из ниоткуда? – тихо произнёс Павел. – Я уже вспомнил, где видел это существо. В Ди-Кастри… при определенных обстоятельствах. Никакой он нам не браток.

– Так что же ты, атаман, не пристрелил его? – поинтересовался Григорий.– Ведь у него имеется теперь дорога только туда, на тот свет.

– Он тогда испарился, это бес, – пояснил Павел. – Что-то не совсем понятное тогда в Ди-Кастри произошло.

– Но позвольте,– возразил отважный Боб.– На каком это основании вы рассчитываете меня пристрелить? Меня, автора, вам не удастся убить? Да и вы… россияне, мягко сказать, не очень-то и люди. Ватники и пьяницы. Абсолютные дикари и почти… животные!

– А ведь приятно, что это дерьмо называет нас россиянами,– заметила Фолина.– Это душу радует. Приятное напоминание, что мы русские, точнее, даже великороссы. Но пусть это мелкое существо присутствует здесь. Может быть, судьба нам выпала с чертями за грехи наши общаться.

Рында решил пока больше ничего не говорить. В данном случае лучше послушать, что скажут эти… русские.

Да и они, можно сказать, махнули на него рукой.

– Чего это ты рассказываешь, Паша, мне подробности про клад? – обиделся Григорий.– Чего я дурак какой-нибудь? Я всё знаю и помню…

– Без обиды, Гриша. Не однажды я про всё такое думал-размышлял,– признался Павел. – А я вот, всё же, повторюсь и спрошу тебя… Припомнишь ты сейчас то самое место под нанайским стойбищем Верхняя Эконь? Её называют Верхняя, хотя она, в сущности, одна… Только располагается в сопках, потому и… Верхняя. Я говорю про то место, малина-земляника, где вы клад зарыли, где его перепрятали.

Анархистов уже не смущало назойливое присутствие Рынды. Они прекрасно понимали, что нечистая сила может только попытаться помешать им совершить задуманное, но передать кому-то суть того, о чём они здесь говорят, бесы не в состоянии. Да и кто же поверит чёрту? Разве только американцы.

Но им сейчас англосакским героям не до этого. Привыкшие загребать жар чужими руками, они уже вовремя ретировались отсюда. Партизанские пули дали им понять, кто истинный герой, а кто вот… просто так. Какого рожна им делать на территории российского Дальнего Востока?

Григорий на какое-то мгновение задумался, потом, не колеблясь, заверил своего атамана:

– Так, понятно. Как будто, помню, даже и где. А, в общем-то, говорил тебе я, Паша, надо было сразу же экспроприировать экспроприаторов – грабить буржуев.

– Я свой народ не граблю, Гриша. А кто урвал что-то втихаря и под мою пулю не попал, пусть живёт… гнида. Тряпицыну же я не судья, малина-земляника. Теперь только Бог его судит, и его подругу тоже. Не надо было ему в Николаевске-на-Амуре всех одним мерилом мерить. Порой не разбирал, батька-то наш, расстреливал и правого, и виноватого. Но не сужу, конечно, революция без крови не происходит. Однако, не всё я понимаю. Не всё.

– Оно верно, с одной стороны, Тряпицыну годков было, чуть поменьше, чем тебе, Паша,– сказал, желая возразить, Григорий, но осёкся. – Чуть за двадцать…

– Избави меня бог, я ни в чём не виню своего покойного друга и командира Тряпицына,– пояснил Плотов.– Просто на его месте, может быть, малина-земляника, я поступил бы по-другому. Хотя, кто его знает…

– Мы поступаем всегда… по имеющимся возможностям,– в раздумье сказала Юлия.– Мы ведь люди… Конечно, и ошибались. Не без этого. Но надо точно знать…эту… Эконь, как она расположена.

– Главное двигаться в нужном направлении,– пояснил Павел.– А там – всё и получится. Обязательно, эти сокровища достанутся анархистам, малина-земляника.

– Дорогие мои, я не просто там бывал! – негодовал Григорий.– Я даже с Сенькой Гировым лично перепрятал этот большущий клад… Я же говорю!

Для пущей важности он коротко и, возможно, сумбурно и не совсем верно рассказал им, почему это стойбище называется Эконь, а не иначе. Всё объясняет легенда… нанайская, народная.

А Рында молчал, он был счастлив. Ага, клюнули они на несметные сокровища. Желание быть богатым – самая прекрасная мечта! Ведь туда же, эти ватники, критикуют славных американцев. Но тоже ведь к денежкам их руки тянутся. Вот и вся российская идея, загадочность русской души и весь её менталитет.

Так что же плохого в том, что в свое время американцы решили купить у славного Бориса Николаевича Ельцина за три миллиарда долларов Дальний Восток у России и большой кусок Сибири. Придёт время – и такое произойдёт. А как же? Ведь это же англосаксы! Это не какие-нибудь там русские. Только так, а не иначе думал Роберт Борисович.

А пока пусть себе бандит Григорий рассказывает легенду о том, почему Эконь называется именно так, а не иначе. Любая такая история украсит роман, даже самый правдивый. От своего старательного писательского труда Рында испытывал великую радость.

Если коротко, то жила в тех местах девушка по имени Ыконэ. Пошла она, как-то в тайгу, по горным склонам собирать грибы и встретила тигра. И сказал он ей:

– Послушай, Ыконе, ты должна стать моей женой! Я давно уже слежу за тобой… И ты мне нравишься.

– Нет, Амбан,– ответила она.– Я уважаю тебя, как таёжного духа и бога, но не может женщина-человек стать женой зверя.

– Но я могу принимать облик человеческий,– возразил Амбан.– И тебе со мной всегда будет хорошо.

– Не могу я быть твоей женой, ещё и потому, что ждёт меня дома, в яранге, муж мой… славный охотник Гида.

– Знаю, что он красив и отважен,– сурово ответил Амбан.– Да и не зря же на языке нанайцев-гольдов, здешних людей, Гида означает «копьё». Но я сильней его, знаю много всяких языков и заклинаний.

Сказав это, он вдруг превратился в красивого юношу-охотника и протянул к ней руки. Отпрянула в страхе от Амбана Ыконе, сделала шаг назад. И оступалась, упала вниз со скалы.

Девушка превратилась в чистый горный ручей, который и назвали её именем.

– Вот оттуда и пошло название «Эконь», Паша,– заверил Григорий,– от имени Ыконе… Правда есть и другие легенды.

– Я в курсе,– согласился Плотов.– Я эту сказку совсем по-другому слышал, малина-земляника. Не надо сказки рассказывать, Гриша! Главное, чтобы ты шёл к сокровищам… потайным верно. Не сбивался с пути. Это, можно сказать, завещание батьки нашего Якова Ивановича Тряпицына.

– Я помню и место, и всё такое,– не унимался Григорий.– Можешь не сомневаться, атаман. Запросто всё отыщется.

Он хотел что-то ещё сказать. Но вдруг кожей ощутил жёсткий взгляд атамана Плотова на себе.

– Ну, да ладно, я тебе про Тряпицына доложу… Я тоже его не виню, – Григорий смутился и не настроен был заниматься сейчас революционной критикой,– молодо-зелено. Я лучше сейчас всё про клад и золотую голову поведаю.

– Интересно! – сказала Юлия.– Выкладывай, Григорий, всё, что знаешь!

– Не стоит много про такое говорить,– командирским тоном, не терпящим возражения, сказал Павел.– Я не меньше твоего знаю и ведаю. Даже больше. Лучше ты меня послушай!

Писатель-либерал был, конечно же, не доволен, что Плотов не стал ничего скверного говорить и слушать о Тряпицине. А ведь было бы неплохо показать сущность всех этих… русских.

Засунув руку за пазуху, Павел достал оттуда небольшой лист плотной бумаги, свёрнутой вчетверо, сунул в руки Григорию и сказал:

– Вот план, самое подробное описание того места, того тайника, где вами спрятана золотая… штуковина. Возьми с собой двух ребят-братков. Найдёте голову и прочее, самое ценное, и потом….

– Нет, Паша, чёрта с два! Я с вами умирать пойду на Керби! – искренне запротестовал Григорий.– Троих красных с собой возьму – и то хватит. Всё не напрасно жил.

– Гришенька! – Юлия старалась казаться суровой,– Гришенька, приказы не обсуждаются. Но главное-то заключается в ином: анархия должна жить. Ты обязан найти золотую голову и драгоценности и передать её нашим, лучше, лично Нестору Петровичу Махно.

– Прямо ему в руки клад и вручить? – удивился Григорий. – Где же я его отыщу? Земля вон какая круглая и при этом… большая.

– Постараешься найти, Гриша, – сказала Фолина, – а не получится – лично используй золото и драгоценности на создание и поддержку национальной анархистской конфедерации здесь, в России, или в Белоруссии, может, в Малороссии. Всё одно – Россия-матушка.

– Здесь суета случится не простецкая, – почесал подбородок Григорий,– однако же, с вниманием слушаю тебя, Лексеевна.

– Сделай это, ради нас, за свободу убиенных, ради графа Толстого, ради князя Кропоткина, ради Бакунина!.. – страстно продолжала говорить Юлия.– Надо спасать Россию от большевистского ига, от левоэсеровской брехни и ада. Хоть большевики и поставили их на колени, своих нежелательных попутчиков, но все они объединятся! Все станут такими же в одночасье. Они называют себя левыми. Что же в них такого, «левого»? Разве диктатура может быть левой?!

– Вы не правы, госпожа женщина,– подметил Роберт Борисович,– тут надо смотреть в корень. Ведь, по сути, все вы – варвары и дикари. Тут надо согласиться.

Рука Плотова инстинктивно потянулась к кобуре, где всегда был наготове маузер. Но передумал расстреливать мелкого беса. Пусть смотрит, пусть присутствует… Может до него, очкарика узколобого, хоть что-нибудь дойдёт.

Фолина махнула левой рукой, давая понять Плотову, что не стоит пулю тратить на того, кто просто бес… Он не в состоянии укротить русский дух. Пусть болтает. На то ведь и существует нечисть, вместе с американцами и японцами, чтобы смущать добрых людей.

– Погрязнет страна-то горемычная в кровушке и невежестве! – сказала Юлия. – К власти пришли жестокие люди, новые монархи да их слуги и холуи! От этих надо уберечься. А с англосаксами и всякого рода братьями-славянами мы разберёмся и сейчас.

– Ну, славяне разные бывают,– возразил Рында.– Есть очень даже… породистые. А есть просто так… русские.

– А есть ещё и поляки. Ну, почему тебя, чёрта,к нам чёрные силы послали? – возмутился Павел.– Ты, мерзкий бес, называющий себя автором, обнаглел окончательно. Слушать тебя неприятно, малина-земляника!

– Извинтите, господа! Я – автор, и всё в моих руках,– возразил Рында.– Как скажу, так оно и есть. Я знаю больше вас.

Анархисты, посоветовавшись, решили, что пусть этот мерзкий бес по фамилии Рында иногда мельтешит перед глазами. Ведь нормальному человеку не дано вот так, сразу же, избавится от всякой нечисти. Но они-то, как раз, и сумеют. Когда клад отыщут, то непременно малохольного идиота Роберта Борисовича, отправят в ад. Там ему и место. Или в США. Ведь почти – одно и то же.

Плотов просто решил не замечать того, что, возможно, им мерещиться, но во плоти… человеческой. Слишком большая честь для мелкого беса, чтобы на какого-то… автора обращать внимание.

– Какую прекрасную речь произнесла Юлька,– Павел положил свою широкую ладонь на плечо любимой женщины. – Мы погибнем за свободу. Совершенно точно! Может, помянут нас добрым словом русские люди. А может и так получится, малина-земляника, что золото и драгоценности наши в лапах большевиков окажутся.

– Постараемся их оставить с носом, – пообещал Григорий. – Ценой жизни постараемся…

– Они и без того столько награбили, что просто не знают, какую пакость для народа ещё придумать, – заметил Плотов. – Чем больше денег у них, тем больше власти, крови людской и слёз на счету. А вот если Махно… Вспомнят ещё люди добром его имя и дела.

– Чёрта с два! – возразил Григорий. – Тебя и Махно так обгадят большевистские писаки… за горсточку серебряников, что за тыщу лет не отмоетесь. Распишут врагами, мародёрами, ворами, психами, ублюдками! Они забудут напрочь, что это мы, анархисты, очень даже желали дать людям истинную свободу, землю, фабрики, сделать серую, угрюмую толпу настоящим русским народом, сильным и, как говорят, на митингах, процветающим, ядрёна мать!

– Да как же вы не поймёте, господа-товарищи,– убежденно сказал Рында,– что всё вы – одно… Вы – сброд, который занял огромную и богатую территорию. А она могла бы пригодиться… добрым людям – американцам, японцам и даже… полякам. А что?

– Сгинь, нечистая сила! – замахнулся рукой на Рынду Григорий.– Не мешай добрым людям решать, что и как.

– А вот и не сгину! – Роберт Борисович поставил руки в боки. – Чего это вы мне тут указываете, на страницах моего романа?

– Господи, – прошептала Юлия, – да ведь этот бес абсолютно умалишённый!

– Я хочу, Гриша, чтобы народ наш был свободен, счастлив, и люди не бедствовали. Мешков огромных с деньгами им не надо. Была бы славная еда, добротная одежда и хорошие лошади во дворе, – в раздумье сказал Плотов,– Только так я и хочу.

– Но такого никогда не будет, Паша! – убеждённо заметил Григорий.– Ничего теперь такого не будет, Павел. Ни ума, ни свободы – ничего! А придёт время – и внуки, и правнуки ихние станут буржуями за счёт награбленного, наворованного. Забудется всё! Спишутся запросто многие сотни тысяч, миллионы жизней, невинно загубленных душ!

– Хватит митинговать, уважаемые соратники! – Павел резко рассёк ладонью правой руки воздух.– Хватит! Ты должен отыскать золотую голову и клад! Ты обязан это сделать, Гриша. Обрати внимание, браток, на такое обстоятельство, что я ведь тебя не только прошу, но и приказываю. А ты в сторону меня уводишь, митингуешь, малина-земляника! Я пока ещё ваш атаман. Или нет?

– Таковым всегда и будешь,– сказал Григорий.– Но я ведь тебя изучил, Паша. Ты не всё сообщил и, может быть, не самое главное.

Плотов кивнул головой, и достал из-за пазухи не большой, запечатанный серый конверт, протянул его Григорию.

– Это вскроешь, Гриша, и прочитаешь внимательно только тогда, когда сядешь с братками в нанайскую лодку,– пояснил атаман.– Только в тот момент…

– Ты не доверяешь мне, атаман? – обиделся Григорий.– Ну, тогда…

– Не в этом дело. Тут ясное и понятное распоряжение на тот случай, если Верхняя Эконь будет занята чоновцами или… другими бандитами,– пояснил Плотов.– В конверте чёткие рекомендации, как тебе надо будет поступать… До всех тайников нам не дотянуться.

Григорий спрятал пакет во внутренний потайной карман гимнастёрки. Надёжное потайное место… Можно сказать, под сердцем.

Может быть, Павел не хотел, но вынужден был сообщить своему боевому товарищу и заместителю Григорию Рокосуеву, что клад, перепрятанный на Экони, всего лишь, небольшая часть огромных… богатств.

– Это сокровища Джонгмо! – серьёзно сказал Плотов.– Тебе придётся, Гриша, действовать очень осторожно и… наверняка.

– Но ведь Джонгмо,– глаза Григория округлились.– Ты же, дорогой Паша, представляешь, что такое… Джонгмо!

– Тихо, не кричи! – атаман схватил его за локоть.– Потому, малина-земляника, я именно тебе доверяю это дело! Не кому-нибудь, а только тебе… Не задавай больше никаких вопросов. У тебя имеется карта-план. А на случай… безвыходный вскроешь конверт! И старайся слово «Джонгмо» слишком часто не произносить!

Плотов не настоятельно советовал, а приказывал… И Григорий это понимал. Конечно, Рокосуев был полностью согласен со своим атаманом. Если потребуется, обходить село Пермское, то делать это надо по воде… по Амуру.

В Пермском уже могут находиться представители новой власти или, в крайнем случае, большевистские агенты. Да и других разбойников хватает. Негоже кладоискателям бросаться в глаза кому попало.

– А конверт мой, Григорий, в экстренном случае, малина-земляника, вскроешь только в лодке. Я повторяю! – сказал Плотов.– Смотри, не потеряй его!

– Такое дело я полностью исключаю,– ответил Григорий.– Он у меня к телу, считай, прирос, почти что кожей моей сделался. А карман потайной в гимнастёрке у меня глубокий, надёжный, под булавкой…

– И меньше, Гриша, говори там, где не следует. А слово… «Джонгмо». Но ты тут понимаешь. Не следует его произносить без особой надобности.

– Понимаю. Паша, Знаю, что даже деревья имеют уши, – согласился с атаманом Григорий.– Но если Джонгмо, то…

– Гриша,– подала голос Юлия,– я уже забыла это слово и ты… забудь.

– Сделаю, понятно, конечно. Голова золотая и ушастая будет у меня в ногах,– заверил Григорий.– И партию сохраним, если ЧК меня не шлёпнет. Я постараюсь, Паша. Это я тебе говорю, истинный анархист Григорий Рокосуев.

– Я присоединяюсь к словам своего брата и отца… по Свободе, поддерживаю его, как начальник штаба нашего летучего отряда. Вижу, что ты согласен, Гриша. Вот и славно,– Юлия, поцеловав Григория в щеку,– а мы немножко с Пашей по тайге прогуляемся. Жить-то, может, несколько часов осталось.

– Пойдём, Юлька,– сказал Павел. – А ты, Гриша, побудь тут за командира как мой заместитель. Впрочем, без надобностей им сейчас начальники. Минут через десять-пятнадцать вернёмся с Юлькой – и всех, кто пожелает, отпущу на все четыре стороны.

– Понял, – пробурчал Григорий. – Чего здесь непонятного?

– И ты, Гриша, с ними уйдёшь, чтобы очень-то кому попало в глаза не бросаться, малина-земляника, – сказал Плотов. – Тебя на приисках никто почти не знает, ты – не из местных. Подбери себе, в дорогу, по-возможности, таких же, не здешних. Впрочем, как получится. С ними, как только мы погибнем с Юлькой, отправляйтесь искать клад.

– Исполню,– мрачно произнёс Григорий.– Походите, полюбитесь. Раза два успеете… слиться воедино. Может, оно и впрямь в последний раз. Ах, жизнь сволочная! Но надо заметить, она у нас очень интересная.

В целом Рында был доволен тем, что происходило вокруг него, по сути, на страницах его будущего романа. А если что-то не так будет написано, то недолго исправить. Дело техники. Он ведь… писатель.

Впереди сражение

В селе Керби «левые» революционные силы преждевременно и активно продолжали праздновать окончательную победу над белогвардейцами, японскими интервентами и, главное, анархистами (Дальневосточная Республика официально войдёт в состав России только 25 октября 1922 года).

Двоё, изрядно пьяных, местных красноармейцев ломились в одну из жалких крестьянских усадьб.

– Открывай, Нюрка! – орал долговязый и рыжий, стуча прикладом винтовки в ворота. – Пущай Иван передохнёт! Теперя наша очередь с Игнашкой к тебе прилечь чуток настала. А что не так? Разве мы не правые?

– Точно, Кирюха. Нам тоже надобна ласка, – сказал моложавый и толстый Игнашка и громко крикнул.– Люди говорят, что ты всем даёшь, Нюрка! А мы, что хуже, мы члены великого воинства «зелёных» стрелков! Открывай нам двери, Нюрка, именем революции и пролетарско-крестьянского сознания!

– Вы от самогону зелёные! – послышался голос Нюрки.– Почитай, уже вторую неделю потребляете! Чего толку-то от вас на полатях, да и политике всемирной!

– Оно и, правда,– согласился с доводами революционно раскрепощенной женщины Игнашка,– баба эта правая. Толку сейчас от нас, как от муравьёв в таком деле. Тебе шибко её хочется, Кирюха?

– Совсем не желается, Игнашка. Но дело принципа. Ивану можно, а мы…

– Пошли-ка, однако, отсюда! Не то командиры, как увидят нас, таких, то шибко заругаются. Дисциплина должна быть революционна. А у меня в загашнике имеется выпить, Киря.

– Да, ежели бы я ведал, что у тебя есть выпить малость, Игнат, то разве ж сюда бы припёрся. Сам посуди!

– Оно точно ведь, Киря. Нам надобно в здоровый порядок прийти, опохмелиться. Скоро ведь последний бой с анархией предстоит. Так то. Пошли-ка, товарищ мой по справедливой и нешутейной борьбе.

Понятно, что за всем этим наблюдал автор Рында. Он даже презрительно сплюнул в сторону. Ему даже ничего и придумывать не надо было. Вот они, русские, во всей красе! По представлениям писателя-либерала никак России не могла быть колыбелью цивилизации человечества. Правда, и американцы тоже. Да и какая разница. Они-то ведь особенные, все поголовно ковбои.

Автор будущего правдивого и гениального романа тут же переместился туда, где пока ещё стояли конным отрядом анархисты Плотова. Рында, вольно и невольно, сделался свидетелем любовной сцены между Павлом и Юлией. Ну, что ж, хоть и дикари, но ведь тоже, какие-то отношение у них могут быть… даже и сексуальные. Правда, на низшем уровне. Не так, как, к примеру, у поляков. Это же понятно. Догма, аксиома, постулат… Так есть – и точка!

Понятно, что без любовных и разного рода эротических сцен книга будет не так интересна. За тем, что происходило, пан Рында наблюдал, спрятавшись за большой коряжиной. Он понимал, что надо быть осторожней, хоть он и автор. Ведь эти дикари могут его запросто пристрелить, и он не успеет добраться до своего компьютера и посмотреть в глаза своей прекрасной жены Ренальды.

На берегу таёжной реки, обнявшись, стояли Павел и Юлия.

– Юлия,– говорил Павел,– тебе лучше уйти отсюда. Потом затеряешься среди людей. Замуж выйдешь. Может, вспомнишь когда-нибудь анархиста Пашку. А я им, краснопузым, последний бой должен подать, как положено, малина-земляника!

– Что ты говоришь, Пашенька? Что ты такое говоришь? Какая же мне жизнь без тебя? Умрём здесь, в Керби, вместе. И то ведь – радость.

– Само собой… умрём, как собаки бродячие, где-нибудь, на кержацких огородах. Мы, по их понятиям и разумениям, преступники. А может, и не так всё. Просто, им не нужны по их жалкой жизни и в большой стране, да и на всей земле, такие неспокойные попутчики, как мы.

Атаман Плотов говорил то, в чём абсолютно не сомневался. Ведь новые бояре не намерены отдавать народу фабрики, заводы, землю… Им самим мало наворованного… их отпрыскам и шлюхам. Откуда они взялись-то. Говорят, что среди их, главных, нет ни одного славянского лица. А если и есть, то те давно уже с Бундом или с подобными инородными партиями снюхались, которые до 1905 года только и пошаливали, терроризмом занимались.

– Я всё вижу, Юля! – с горечью сказал Плотов. – Но я не понимаю, кто эти люди. Зачем надо было огород городить? Повыползали из своих нор мрачные субъекты и загнали народ в кабалу. Россия богата, есть, что прибрать к рукам. Может быть, и мы, в чём-то, преступники, малина-земляника!

– Да какие же мы преступники, Паша? Не ты ли гнал белую свору атамана Калмыкова до Шанхая? Не ты ли бил японцев под Спасском и Волочаевкой? Да разве ж обо всём скажешь? Разве всё упомнишь?

– Не я один. А все… мы. И они тоже, большевики, воевали. Из песни слов не выкинешь. Что есть, то есть,– сказал Павел.– Снимай одежду! Всё снимай, и я обниму и тебя, и мать-земельку. В последний раз. В самый последний раз сольюсь с тобой, и станем мы одной душой. Даже за гробом будем едины.

– Да-да, Пашенька, сольёмся. Но послушай меня. Может быть, ты уйдёшь отсюда? Все уйдём. Всем отрядом.

– Смешно говоришь, Юлька. Нас, всё одно, найдут. Да и мы – не зайцы! Ты – другое дело, ты женщина… Я хочу, чтобы ты жила, Юлия. Но я мужчина, я – атаман, анархист, дитя Истинной Свободы, без всяких там гнилых партий и тупой государственной власти, аппарата подавления.

– Всё так, Паша, но…

– Я человек народных артелей и Великой Общины. Я – человек вечного боя, я никогда из него не выйду даже там, в Мире Ином. Мне нельзя. Ведь и там, может быть, из потустороннего народа кровь пьют тамошние бояре и чинуши. А ты не зли меня, малина-земляника!

– Прости, Паша. Но не забывай, что я тоже анархист и начальник штаба твоего отряда, и не по твоей воле… а назначили меня на такое дело ответственные товарищи. И хоть я ещё молода, опыт революционной борьбы у меня имеется.

– Я виноват за свои слова, Юлия Алексеевна. Но не забывай, что ты моя жена. Мне трудно представить…

– Прости, Павлик, мне тоже трудно представить тебя мёртвым. Ведь я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты жил, родной мой.

Они, не сговариваясь, стали поспешно раздеваться, швыряя одежду прямо под ноги. Юлия легла на спину, с любовью и страстным желанием глядя на Павла.

– Иди сюда, – сказала тихо Юлия.– Впечатай меня в землю своим сильным телом. Ты славно умеешь это делать, мой богатырь.

Ну, дальше всё понятно. Рында переместился опять в Керби. Надо было ему сейчас и там поприсутствовать.

В приисковом селе Керби, где остановился большой партизанский отряд «зелёных» стрелков, царили движение и суета. Важно расхаживал по центральной улице села особый уполномоченный ГубВЧК Емельян Фолин. В новенькой гимнастёрке и галифе, в высоких хромовых сапогах он больше походил на заезжего щёголя, чем на чекиста. Конечно же, при портупее и парабеллуме в деревянной кобуре. Серьёзный и суровый командир.

К нему вышел из избы, временного штаба, командир отряда «зелёных» стрелков бородатый дед Самойлов.

– Слышь, чекист,– серьёзно предупредил он Емельяна Фолина, – негоже нам губить Пашку и его, почитай, жену Юльку. Да и люди у него славные. Их отряд японцам и белым шкуры крепко потрепал.

– Все воевали против интервентов, даже кадеты и меньшевики. Даже мещане!

– Ну, так. И что? Выходит, теперича мужики справедливые революции не нужны? Сделали они своё дело, значит, можно их – и в расход? Хрень ведь полная получается, товарищ ответственный чекист.

– В расход! И первым делом – Плотова и его потаскушку Фолину. Была б она просто полюбовница, а то ведь она начальник штаба его… отрядного. Пожалеешь его, возникнет второй Тряпицын. Благо, что тот уже расстрелянный. Или, не дай бог, появится на Дальнем Востоке ещё и другой Нестор Махно. Да и всё одно, судьба их такая… В расход!

– Всё б вам, особистам, кровушку проливать! Война уж вот-вот и у нас тут закончится, а вы… стараетесь. Словно сам Сатана приплачивает…

– Война с контрой никогда не закончится. Врагов – к стенке! Будешь, Самойлов, вредной агитацией заниматься – и тебя, старый хрен, туда же отправим! Вы «зелёными» были, так ими и остались. Анархисты, мать вашу!

– Не петушись! Мы вовремя осознали и поняли… Помнится, что и ты, Фолин, мотался то у белых, то у красных.

– Не твоё дело, Самойлов! Партия мне доверяет, а про тебя ещё… не всё понятно. Сверху зелёный, а внутри если не белый, то и не красный.

– Был ты Емелькой Фолиным, вечным негодяем, им и останешься. Вас тут, чекистов, всего трое, а нас, «зелёных» стрелков – многие сотни. А ваши чоновцы и красные пехотинцы стрелять толком-то не умеют. Да тьфу на такие ваши особые подразделения! Не сравнивай их с нами, мы местные охотники. Нам такое дано, что вам-то и неведомо.

– Зелёный ты и есть зелёный, хоть и старый. Может, вы тут все анархисты, а?

– Чего ты мелешь? Мы «зелёные» по образу жизни и военным действиям. Зелень – цвет тайги. С анархией давно развязались… А так – мы красные и стоим за большевиков. Они же народу блага обещают.

– То-то же! А угрозы я от тебя в свой адрес припомню, хоть ты и здешний генерал. Придёт время – поквитаемся.

– Поквитаемся, Емелька, коли бог тебе и мне такую радость даст.

– Это что, опять угроза? Ты у меня договоришься, старый пенёк! Запомни! Повторяю для идиотов. Последних анархистов – под корень! Может, если кое-какие из них, не особо опасные, в большевики запишутся, так тех и пощадим. Так что, встретим их честь по чести. Тут, кроме вас, «зелёных», и нормальных красноармейцев почти полторы тысячи.

Емельян был по-своему, может быть, и прав. Каждый ведь из анархистов ни в одном бою против большевиков участвовал. Чего их жалеть? А тут Самойлов ему лапшу на уши вешает и расхваливает своих охотников, которые ещё при царе Горохе спились.

– Кержаков-староверов в учёт не беру,– пояснил Емельян. – Они, вообще, ни с кем воевать не желают. Вера им не позволяет. Но дойдёт очередь и до них. Кто из них выживет, будет лес для молодой Советской Республики валить. А то… привыкли на чужой морковке в рай кататься.

– Как просто ты чужими-то судьбами распоряжаешься.

– Так партия мне велела. Из наших, Самойлов, по-настоящему, красных бойцов, добрая половина – ответственные товарищи из Пятой Армии. Ты меня понял? И не надо тут говорить, кукарекать, что нас, чекистов, тут всего трое.

– Да ты, пойми, чекист. Там же, в отряде у Павла Ивановича Плотова, половина наших родичей – сыновей, большей частью.

– Повторяю! Нет никакого Павла Ивановича, а есть враг Революции разбойный атаман Плотов. А что касается ваших Кербинских родственников-бандитов, то, что ты мне прикажешь с ними делать? С караваем их встречать на полотенце? Накось выкуси, дед Самойлов! Контру ликвидировать приказано. Плотова и Фолину, непременно, – в расход! И ещё кое-кого. Это – революционная тайна, а, вместе с тем, тактика, переходящая в стратегию. А остальные, если не одумаются, не сложат оружие перед боем, пойдут следом за своим атаманом.

– Ты хоть Юльку пожалей, ирод! Она совсем ещё молодая женщина.

– Ты командир, а сопли распускаешь. Эта стерва, Юлька Фолина, не однофамилица моя, а сеструха, Она моя родная сестрёнка! Тоже, как и я, она… питерская. А я сюда на заработки из Питера приехал, давно ещё, во времена монархии. Вот такие-то пирожки с котятами, Ермил Степанович.

– И ты сестру родную порешишь? Тебе что там, в Москве, красные вожди большой пряник обещали? Ты что, Емелька, есть вандал окаянный?

– Я большевик! И живу не ради пряников, хотя от них тоже не откажусь, а ради идеи свободы, равенства и братства. А порешу лично… из этого вот парабеллума любого врага народа! Или пусть другие мою сеструху пристрелят… Всё- таки, мне лично жалковато эту суку, всё же, кровь родная, хоть и сволочь она полнейшая.

– Мне такое не понятно.

– Ответственные товарищи меня поймут. Наш пролетарский вождь и учитель призвал бить классовых врагов. Бить, бить и ещё раз бить!

– Сукин ты кот! Ты при любой власти флюгером будешь. Да возьмёт Пашка Плотов и обойдёт Керби и появится за поселком Весёлая Горка.

– Ха-ха! Вот уж там-то их живьём зажарят и фамилию не спросят, там чоновцы стоят. Охраняют основные прииски от возможного нападения белокитайцев, к тому же, кое-где от недобитых японцев и всяких там американцев.

– Вообщем, обложили вы своих же бывших товарищей, как волков, своими… красными флажками.

– Так и есть, обложили. Но мы ведь не совсем всё знаем, Самойлов. Может быть, заграничные буржуины нам новую интервенцию готовят. Мало ли. Но там чоновцы! Понял? И много их! Отряд чрезвычайного особого назначения! Понял, Самойлов? Им Пашка и его анархистская шобла нужны только в мёртвом виде. А больше некуда местной анархии идти! По тайге, на лошадях? Конец один. Через год-полтора отловим.

В данном случае Фолин не преувеличивал возможностей чоновцев и страстного их желания истребить «черепоносцев сраных» под корень.

Они ведь, анархисты чертовы, для нормальных людей, как кость в горле. Разве можно им простить сожжённый город Николаевск? А сколько народу угробили!..

– Конечно. Ежели плотовцы нападут первыми, – заверил Самойлов,– то будем упорно сражаться, оборону крепкую держать. Это я, как командир, заверяю.

– Командир? Какой ты, к чёрту, командир? Шут гороховый, а не командир! Тут дураку ясно, что они первыми нападут.

– Тебе ясно, а мне вот – нет.

– У них расчёт на внезапность нападения. Другого выбора нет! И учти, Самойлов, что партия большевиков надеется именно на «зелёных» под твоим командованием. Красноармейцы тут, честно признаться, их западных деревень, большей частью, и многие из них покуда не обстрелянные. Такие вот… романтики.

– Тут ты прав, Емельян Алексеевич, ребятам надо помочь. Их ведь тоже жалко.

– Наконец-то дошло до тебя, Самойлов.

Сказав это, Емельян направился по сельскому большаку – вершить свои чекистские дела. Надо было разнюхивать, шантажировать, добивать… На всякий случай… в угоду красным боярам. Авось, не шибко обглоданная кость достанется верному псу с хозяйского стола. «Вот и вся их правда».

Сколько же ещё и поныне шатается таких Емелек по Руси, изображая своим поведением великую работоспособность и озабоченность за судьбу страны, да сколько из них просиживает штанов по кабинетам, так сказать, государственных структур и офисам надуманных частных компаний, потешающих и удивляющих своими «мощными бабками» даже ярых капиталистов из самых заморских краёв. Поистине, ты, Россия – страна и великих, и кровавых, и абсурдных дел и… перемен. Да и край небывалых заблуждений.

Но, однако же, те, кто ненавидит нас, россиян, гораздо хуже, чем мы, в земном и мирозданческом масштабе, с более бедной и несуразной историей своих государств. Они то появлялись, то исчезали… А всё потому, что не стоит мелким (да и крупным) собакам лаять на мужика за плугом. У России роль созидательная и миротворческая. Даже в том случае, если на «монаршем её троне» совсем не тот… восседает. Тут вопрос спорный, и уж пусть время решает, кто прав и виноват, но только не мерзкие англосаксы и «сподвижники» их.

«А уж Иван-то Грозный, по сравнению со своими нынешними последышами, просто скромный босоногий крестьянский мальчонка. Зверьё не мытое». Так частично или почти так думал командир крупного таёжного партизанского соединения Ермил Степанович Самойлов, глядя вслед удаляющемуся чекисту Емельяну Алексеевичу Фолину.

Что касается Рынды, то он, вообще, ликовал… По той простой причине, что ведь очень даже просто можно перессорить русских. Больно уж они доверчивы, эмоциональны и… бьются за какую-то… правду. Вот при этом они и уязвимы, именно в то время, когда «брат идёт с мечом на брата».

Сюжет разворачивается

Разгорячённые и обнажённые, Павел и Юлия последние мгновения любви с юношеской страстью торопливо посвящали друг другу. Стремительно пролетали их блаженные минуты и секунды безвозвратно и стремительно уходящей жизни.

Понятно, что свидетелем этой любовной сцены был Роберт Борисович. Ведь он писатель, а не какой-нибудь там… хрен с горы. Он должен модулировать, воспроизводить картины, поддерживать, развивать основной сюжет. Ну, что там говорить. Писатель есть писатель. Тем более, либерал. Подобных, к сожалению, на Руси и ныне обожают. Вероятно, за некую словесную разнузданность, объявленной впопыхах, в угоду реальным тёмным силам «свободой слова».

Но всё бы ничего, если бы не были такие вот… писания сконструированы на каком-то, довольно странном наречии. Если бы на одном из диалектов одной из русских областей или даже отдельных деревень, но то ведь – совсем иное. Непонятное, не совместимое с понятием литературы, как искусства, в целом. Что-то несуразное сляпанное, абы как. Отечественная коммерция, что ли. Она великодушно и нагло выдаёт, к примеру, соевую колбасу за свиную, а пальмовое масло за сливочное… Такой расклад не устраивал и Рынду.

Как раз, в этих своих размышлениях либерал Роберт Борисович был прав. Разумеется, любой авангардизм, он признавал и даже, где-то, понимал. Но вот постмодернизм считал, всего лишь, шахматной доской без действующих фигур. На ней – по тридцать два черных и белых квадрата. Величайший выбор. Найдутся ведь миллионы граждан, слабых на голову, которые готовы ими восторгаться, а ведь и новых народится не меньше.

Злорадствуя и споря на тему литературного творчества с невидимым собеседником, оппонентом, придуманным им самим, Рында даже не заметил, что прячется в кустах от места скорого (чего уж там) возможного, сексуального сближения Павла и Юлии, рядом с огромным бурым медведем.

Но как же так? Появление таёжного «хозяина» не входило в его писательские планы. Ещё тут ему не хватало тигра, Огромный косолапый и голодный зверь здесь был совершенно не к месту. Рында боялся пошевелиться…

Надо отдать должное Юлии. Она, лежащая на спине, увидела в метрах десяти-двенадцати от них огромного зверя, который с любопытством наблюдал за полюбовниками… в действии. Рука Юлии осторожно потянулась к кобуре маузера.

– Что, решила покончить с нашей любовью и жизнью двумя выстрелами? – Спросил, тяжело дыша, Павел.– сначала меня. Потом… Не спеши, Юлька! Мы дорого продадим свои жизни. За нами, смекаешь, свобода.

– Пашенька, ты прекрасный и любовник, и муж мой по судьбе, и друг боевой. Но больно ты не терпелив. Христом-богом заклинаю, не шевелись. Дай хорошо прицелиться. За нами наблюдает косолапый, сам хозяин здешний. Нутром чувствую, желания у него не добрые. Если ты вскочишь, как ошарашенный, я могу промахнуться. Да и рядом с ним этот… автор Рында.

– Юлька, старайся попасть ему в глаз или в ухо. Я сейчас не про беса Рынду говорю. Его потом приговорим… Представь, что медведь – япошка или американец, и тогда не дашь промаха, малина-земляника. У них, здешних медведей, такие прочные черепа, что пуля может рикошетом уйти в сторону…

Долго не целясь, Юлия выстрелила. Потом успела это сделать ещё дважды. Смертельно раненный медведь, взревев, сделал несколько прыжков в сторону, едва не зацепив лапами Роберта Борисовича. Он упал не так далеко от Павла и Юлии. Тело его конвульсивно дёрнулось, и зверь затих. Казалось, он захлебнулся собственной кровавой пеной, обильно текущей изо рта. Одна из пуль влетела медведю в правый глаз.

– Добрые выстрелы, Юленька. Пора одеваться, – заспешил Павел.– Всё настроение пропало, малина-земляника. Этот зверюга мне всю радость поломал.

– Нет уж, Пашенька! Ты сначала закончи своё дело, а потом и оденемся. А на Рынду не обращай внимания. Он ведь бес, а не человек. Пусть любуется.

Павел нежно поцеловал её. Игривые и, пожалуй, страстные слова подруги вновь пробудили в атамане желание обладать ей, оторвали анархиста от жестокой и отвратительной действительности.

Мёртвый медведь, оскалился, будто нагло улыбался. Звериная кровь…

– Хорош был бы он с самурайским мечом на заднице или с будёновкой на башке, – заметил Павел.– Все они теперь тут интервенты – и господа из Антанты, и большевики, и даже дикие звери.

– Путь красной пропаганды – бесстыдная ложь, – согласилась с ним Фолина.– Но этот медведь, почему-то, похож на американского капрала, который очень много сожрал мучных продуктов.

– Согласен. Прежде всего, нам надо бороться с врагами извне. А уж в своём доме мы, как-нибудь, без длинномордых и улыбающихся, мы сами разберёмся,– выразил своё мнение Плотов.– Но большевики мне тоже покоя не дают. Их лживой пропаганде покорились и частично поверили… даже с виду нормальные люди. Сдаётся мне, что и медведи гнусной пропаганде поддались, малина-земляника.

– О чём ты, Пашенька, говоришь? Смешной. Какие внешние враги? Совсем скоро внутренние недруги нас перестреляют, как тех же… американцев. Мерзкие оккупанты, такие же, как японцы. Из-за них ведь страдаем.

Эти слова (надо же так) героев его романа возмущали поляка Боба. Но он решил пока не высовываться, хотя понимал, что давно уже обнаружен. Да как они смеют что-то плохое говорить против американцев, да и про японцев тоже? Кто им давал такое право?

Павел и Юлия встали, оделись, обнялись.

– А где истина кроется, Юленька, только сам и Господь рассудит, – рассуждал Павел по дороге назад. – Как он пожелает, так и поступит.

– Обидно и неприятно говорить тебе такое, Паша. Но ты не прав,– возразила любимому Юлия. – Свиньи, лежащие у кормушки хозяина, их господина, если бы умели говорить по-людски, на русском языке, то сказали в своё оправдание: «Мы потому лежим у корыта с сытными помоями, что нам надо выжить. Мы притворяемся, что обожаем хозяина. Но так надо. Мы – цвет нации…».

– Странные слова произносишь, Юля, и сравнения, малина-земляника.

– Правильно говорю. Так, Паша, было и будет испокон веков. Когда целью жизни является для человека кормушка, то самого человека нет. В наличии только мешок с костями, ещё способный двигаться, но давным-давно… мёртвый.

– Ты переутомилась, и, прости, говоришь какой-то вздор. Человек – одно, а свиньи – совсем другое.

Юлия не стала ему возражать. Они через несколько минут подошли к анархистам, вставшим временным лагерем.

От таких слов начальника штаба отряда анархистов Юлии Фолиной, писатель-либерал был в негодовании. Но вслух выражать свой протест не стал. Противоречат себе эти… русские. То одно говорят, то другое, но ведь всё, что произносят, слышать неприятно. У них же самих входу пословица «рыба ищет место, где глубже, а человек – где лучше». А что может быть прекрасней того, когда у какого-нибудь господина и госпожи имеется всё и даже больше, чем у подавляющего большинства? Ведь надо стремиться быть таким же удачливым, как богатый и процветающий господин иди дама.

Обязательно следует уважать, почитать и любить тех, кто богат и при власти… Русские дикари тут не в счёт. У них очень странные духовные ценности, но хорошо, что не у всех.

Кони были ещё привязаны, иные даже стреножены. Анархисты плотным кольцом обступили своего командира и начальника штаба. В считанные минуты почти все, кто мог, собрались вокруг Павла и Юлии. Плотов взобрался на ствол большого поваленного дерева, чтобы его видели и слышали. Юлия была рядом с ним. Павел, помедлив секунду, решил сказать своё последнее слово.

– Братцы, вы знаете меня, вашего атамана, Пашку Плотова?! – сказал Павел.– Кого мы не бивали, малина-земляника!? А?

– Многих приходилось! – послышались голоса.– Ещё как били и колотили! Справно получалось! Да и нам тоже доставалось!

– Оно верно, и нам доставалось! Но на то и война! Слушайте же меня и не перебивайте! – обратился ко всем анархистам Павел.– Нам дороги назад нет! А все отсюда, малыми группами мы уйти не сможем! К нам с разных сторон навстречу выйдут душители свободы и легко перебьют нас всех поодиночке!

– А если пойти в Николаевск? – раздался чей-то голос. – Там ведь всё нам знакомо и ведомо.

– В Николаевск направляться нам не резон! – ответил Плотов. – Нам идти туда, где мы крошили интервентов, белую, а потом, частично, и красную контру, малина-земляника, не сподручно! Там большевистские партизаны, вперемешку с «зелёными» стрелками, нам припомнят всё.

Анархисты внимательно, с глубоким уважением и пониманием слушали слова своего атамана, молодого, но мудрого и справедливого.

– Мы ведь, хоть и Ангелы Свободы, но не ангелы в бою,– продолжал он.– А на севере – высокие горы и буреломный лес. Долго там не простоим. Не приживёмся! Ведь кержаки-староверы – не все нам друзья-товарищи! Об этом надо помнить! Есть средин них и агенты ЧК! А то вы не знаете! На юг никак не можно таким большим отрядом двигаться. Заметны будем. Там нанайские стойбища, деревни и города! Мы – не разбойная банда, какими нас хотят показать наши враги: мы не из тех, кто грабит народ и живёт за его счёт, на его харчах и костях, и на его кровушке! Мы – не большевики! Мы – Ангелы Свободы! Придёт ещё время – и добрым словом помянет нас российский народ!

Многие, в знак согласия, кивали головами.

Атаман говорил, хотя и, весьма, плакатно, как было принято в то время, но с чувством, пусть местами сумбурно, ибо нигде ораторскому искусству особо не обучался. Но говорить так научился, когда находился среди большивиков, правда, в их партии не состоял:

– Если удастся перебраться через село Керби, то у нас там будет прямая дорога к необжитым и просторным якутским землям. Там существовать можно, там строиться и обживаться можно. Там – люди хорошие! Будем стараться! Пусть у каждого Ангела Свободы вырастут за спиной крылья, и священный меч, в данном случае, шашка, которая бьёт врага нещадно, разит смертельно!

– Слава Плотову! – послышались голоса.– Анархия – Свобода! Не дрогнем, братишки! Пройдём! Отправимся в бой!

– Всем, кто желает прямо сейчас вернуться к миру и земле, препятствия не чиню! – заверил Павел. – И даже говорю, благословляю, братья! Идите! Вы достаточно потрудились в ратном деле во имя свободы мужицкой, да и для всех.

Он разъяснил, что во время боя большевикам будет не до тех небольших групп, которые исчезли из поля видимости. Одним словом, кто-то останется пока здесь, а потом и уйдёт отсюда, Пусть так и произойдёт! Плотов попросил всех, кто останется здесь, уставших воевать, позаботится о раненых. Там, у реки, в метрах двухстах от нашего лагеря лежит медведь. Его надо освежевать и разделить мясо дикое поровну, раненым чуток побольше. Впрочем, его, вам, оставшимся тут, хватит с лихвою. Мясо, товарищи анархисты, полезно для организма! Это витамин, малина-земляника! Про это не только академики знают! А медведя Юлька завала, считай, с первого выстрела.

– А ты, Пашка, Юльку завалил? – пошутил кто-то.

– Было дело, ребята! – весело сказала Юлька. – А я ведь и не сопротивлялась. Я люблю своего Пашку, братцы! Вы же знаете… А когда так, то греха в том, что творю, нет. Будьте спокойны, кто сомневается, я ни какая не потаскушка. Ни кого не знаю и знать не хочу, кроме моего атамана! Разве только смертушку…

– Молодец, Юлька! – крикнул кто-то.– Ты, Юлия Алексеевна, – правильная баба и командир отличный!

– Про медведя, братцы, уж не забудьте,– напомнил Павел.– А то ему там скучновато без вас. Да и вы оголодали. Добру пропадать не стоит. Я же кланяюсь вам в пояс, мои сотоварищи и братки! И вдвойне обязан перед теми, кто пойдёт со мною в сечу кровавую.

Он посоветовал тем, кто останется здесь, уходить отсюда с ранеными ночью. Надо будет идти на Север и держаться подальше от кержаков. Много ведь совершенно безлюдных и добрых мест в дальневосточной тайге, куда ещё пока не ступала нога… большевика. А потом, если получится, выжившие забудут о своём кровавом прошлом. Но можно и сразу же тихо и тёмной порой уходить к якутам… с бабами и детишками, у кого таковые имеются.

– Я знаю, что говорю, – заверил анархистов Плотов. – А пока вы все свободные. Слегка отдохните, малина-земляника!

Анархисты разошлись в разные стороны, больше частью, направились к своим лошадям. У каждого имелась собственная «думка», то есть мысль. А как же иначе, ведь их атаман дал им право выбора: жить или умереть.

Плотов и Фолина остались вдвоём. Вот тут уж к ним подковылял и Рында. Встал в сторонке. Ведь он должен видеть и слышать как можно больше.

– Допускаю, Юлия, что большевики после боя, если они его выиграют, расстреляют не всех,– тихо сообщил Павел своей боевой подруге.– Но нас с тобой не простят ни за какие коврижки. Это ясно, как день.

– Не узнаю своего атамана! – изумилась Юлия.– Тебе, что, Паша, нужно их прощение? Ты ждёшь от врагов помилования?

– Не городи ерунды, Юлька! Я просто размышляю чуток перед боем. Запомни, что в будущем большевики не простят российскому народу его стремления к свободе, даже мысли о ней. Они мягко стелют, но приходится, как говорится, жёстко спать. А братишки должны запомнить одно, кто выживет: что… социализм без свободы – это рабство и скотство! Полное скотство!

– Паша, как здорово и точно ты сейчас дал определение тем временам, которые ещё, ой, как, предстоит пережить народам России.

– Юлька, ты же знаешь, я, как и ты, в общем-то, грамотный – в гимназии учился. Было дело. Но о том, что «социализм без свободы – это рабство и скотство», сказал не я. Эти слова принадлежат лидеру и основоположнику анархизма в России, нашему… Михаилу Александровичу Бакунину. Всё! Довольно сентиментальных эмоций!

– Все эмоции ещё впереди, Пашенька.

Она обняла его и поцеловала. Анархисты без всяких приказаний собрались возле своего атамана.

Только раненые не смогли подойти к своему командиру.

– Прощайте, братья и товарищи! – отдал последний приказ атаман Павел Плотов.– Кто со мной, седлайте лошадей и… тоже прощайте! Седлать лошадей! Через полчаса уходим!

Все снова разошлись и продолжили готовиться к боевому походу. К Павлу подошёл Григорий.

– Остаётся, Паша, немного, одиннадцать бойцов – из стариков, в основном. Я спросил всех,– отчитался перед командиром Григорий.– И ещё раненые. Их семнадцать. Да двое, помимо их… умерли. Получается, всего – двадцать восемь. Без покойников. Но это ещё и без меня и моих попутчиков. Остальные с тобой, Паша, готовы идти на… смерть.

– Что ж, они сами сделали такой вот выбор, малина-земляника. Молодцы! – настроение Павла немного приподнялось.– Славно, что ты нашёл сотоварищей для своей дальней дороги. Не теряйте времени – ищите драгоценности!

– Людей я подобрал… надёжных. Правда, из местных. Других на примете не держу,– заверил Григорий, и глаза его сверкнули последней надеждой. – А может быть, Павел, вместе пойдём, и Юлия с нами? А всех – распустим.

– Эх, Гриша, это тоже верная гибель для людей. Ты же умный мужик. Нас ведь уже взяли в кольцо. А когда бой закончится, бог даст, спасутся все, кто остался здесь. Ну, какой же я буду, в задницу, командир, если, получается, предам своих ангелов и святое чёрное знамя свободы?!

– Оно, конечно, так, но…

– Пойми, если мы не выйдем на Керби, они запросто перебьют наши мелкие группы. Уж лучше погибнуть, но с умом, для пользы Вселенского дела Свободы, малина-земляника. Даже мёртвые должны бороться…

– Какая там, к чёрту, ещё вселенская свобода! Ты снова Паша митингуешь, как красный комиссар. Тут бы, как говорится, в собственной избе разобраться, а ты за всю вселенную ратуешь.

– Иди, Гриша, с богом,– сказала Юлия.– Иди! Большевикам скоро будет не до вас. Уж мы красным петушкам пёрышки пощиплем. Тебе нужно уходить сейчас, и не мешкая. Не теряй времени!

– Прощайте, покойнички, – Григорий обнял Павла и Юлию. В его глазах заблестели слёзы. – Святое дело продолжу. А если вера в возможность существования мировой свободы у людей пройдёт, упаси боже, то вслед за вами отправлюсь, да не с пустыми руками. Двоих-троих узурпаторов с собой прихвачу, чтоб не скучно мне в дороге на тот свет было. В картишки будет с кем перекинуться. Только одного я, всё-таки, опасаюсь, все они, большевики, шулера отъявленные. А мне голым как-то перед святым Петром появляться не очень здорово. Не шибко красиво.

Всё, что сейчас происходило на глазах у Рынды, его, вполне, устраивало. Так и должно быть в России, в варварской стране. Война, смерть, насилие… Кровавые события закономерны.

Конечно, чем-то поляк Роберт Борисович оправдывал свое устойчивое проявление неукротимых русофобских настроений. Хотя бы тем, что вот Польша тоже имеет право на солидный кусок этой огромной варварской страны. Впрочем, просто великой не ухоженной и бесхозной территории. Впрочем, может быть Роберт Борисович, и не поляк вовсе, а просто вот захотелось быть им – и всё. Да какая разница. Время такое. Каждый придумывает себе сказку, которая и выводи его на свою дорогу, тропу или стёжку. Сейчас он прощал себя за явную и активную ненависть к русским, да и, вообще, к россиянам.

Но разве же можно оправдать ненависть к великороссам и считающим себя таковыми, тем более со стороны полупомешанного представителя одного из «братских» народов. Как всё условно. Ведь жил же себе Рында в Советском Союзе и не ведал, что он человек самых… голубых кровей, а русские – свиньи. А теперь вот… знает про всё.

Спасибо американцам и англичанам… тоже. Они ему глаза открыли, всё объяснили и не без помощи продажных заокеанских средств массовой информации и дурашливого, но весьма и весьма продуманного, Голливуда. Там у Госдепа и прочих «комиков» даже в сливных бачках унитазов – свои люди.

Перед расстрелом

Отряду Павла Плотова не удалось пробиться с боем через Керби и даже обойти его. Вокруг были выставлены многочисленные посты «зелёных» стрелков. Жизнь жестока и не очень-то объяснима. Ведь не так давно многие из них были самыми настоящими черепоносцами. А теперь вот они бывших братьев по оружию встречали с… оружием.

Основная часть плотовцев, воинов-анархистов попала под сплошной пулемётный огонь. Но те, кому посчастливилось прорваться в центр села, сражались самоотверженно и умело. Тщетно, но старались выйти из зоны обстрела. Подавляющее большинство из них погибло. По-другому и случиться не могло.

Только небольшая группа отряда Плотова – пятнадцать – двадцать человек – с шашками наголо прошла сквозь село, и покинуло его пределы. Остались в живых. Но надолго ли? Ушли, слава богу, и за них атаман порадовался.

Павел и Юлия держались вместе. Лошадей под ними давно уже убили.

– Осторожно, Юлька, – предупредил Павел, одновременно орудуя шашкой и маузером. – Укройся за моей спиной, малина-земляника!

– Ничего, милый, я уже дорого продала свою жизнь,– ответила Юлия, стреляя в бородатого мужика с красной тряпичной ленточкой на папахе. – Пятый!

Их плотным кольцом обступили «зелёные стрелки», но Павел и Юлия отчаянно сопротивлялись. Правда, это было уже абсолютно бесполезно. На них, что называется, большевики навалились гуртом.

Обезоруженных, босых, полураздетых, их бросили в бревенчатый сарай, где уже находилось трое анархистов. Свет проливался сюда откуда-то сверху. Через маленькое окно под самым потолком.

Ничего не поделаешь, появился в этой камере и автор будущего увлекательного и очень поучительного, конкретно, для «ватников», романа Боба Рынды. Рискованный шаг с его стороны. Но тут ничего не поделаешь, ему надо находится в гуще событий, даже если они опасны не только для здоровья, но и для жизни будущего великого писателя.

Он устроился в сторонке, в тёмном углу. Не пожелал сразу же находиться в центре внимания. Впрочем, незамеченным он не остался. Мало ли кто мог быть арестован предприимчивыми большевиками. Они ведь, надо отдать им должное, не жаловали и уголовных преступников – убийц, воров, мародёров…

– Квасу бы,– прошептал лежащий на дощатом полу и умирающий, анархист,– квасу бы мне, сотоварищи, братки!

– Успокойся,– Юлия склонилась над ним, – успокойся, Миша! Они запомнят нас. На всю жизнь запомнят!

– Что запомнят!? – как ошпаренный, вскочил на ноги анархист Трифон.– Да я брата своего убил! Брата убил, Ваську, шалопая! За что? За то, что он «зелёный», то бишь, красный? Да разве же за такое убивают родных братовьёв? Разве можно убивать родного брата только за то, что он другого политического цвету?!

Трифон упал на пол и по-детски заплакал.

Поправив свои очки, Рында перебрался поближе к анархистам.

– Паны дерутся,– философски заметил анархист Афанасий Буров,– а у казаков чубы трещат. Всем такое известно.

– Верная мысль,– подал свой голос Рында.– Но тут ничего не попишешь. Здесь Россия, а значит – полная дикость, невежество и всё остальное. Про повальное пьянство, даже среди почти новорождённых.

– И ты здесь, чёрная душа,– только так и среагировал на эти слова Павел.– Ты, мелкий бес, назвавший себя автором под кличкой Рында, конечно, сохранишь свою шкуру. Но какой тебе резон…

– Я, понятное дело, прошу прощения,– возмутился Роберт Борисович.– Но Рында – это никакая не кличка, это моя фамилия. Еще при польском короле, славном Казимире Лисовском моя фамилия была известна.

– Заткните, ему рот! – громко сказала Юлия.– Нам ещё тут в такие трудные минуты, перед смертью, слушать бред этого чумного остолопа о каком-то Казимире! На кой чёрт нам твой Казимир, чёрт поганый?

– Я никакой не чёрт! Я автор, и всё будет так, как я решил,– стоял на своём Рында.– Если я до поры и до времени оставляю вас в живых, то не потому, что очень полюбил анархистов. Здесь другая цель – показать читателям, какие вы негодяи! Ради клада вы пойдёте на всё.

– Квасу, братцы! Отхожу, к бесам!– сказал тихо умирающий Михаил. – Квасу бы, а? Не ведаю, почему так хочу квасу.

Писатель-либерал пожал плечами и мерзко хихикнул. Он автора, он так и решил, чтобы всё шло, как идёт.

Не жалея рук, Павел принялся стучать в мощные деревянные двери, кричал:

– Воды принесите умирающему! Воды!!!

– Ты ещё задницей об косяк поколоти, – послышался голос часового.– Коли умирающий, значится, вода ему без надобности. Черти поганые! Черепоносцы сраные! Ты погляди, то же ведь, как люди… умирают.

– Ему уже не надо ни квасу, ни воды,– заметил просто Трифон. – Да не стучи ты, Плотов! Брюкву тебе в глаз! Умер он, говорю.

– Ты как беседу с командиром ведёшь, Трифон? – возмутился Афанасий.– Почему не почитаешь? Почему ты преобразился?

– Какой он теперь командир? – не сказал, а громко и нервно, со злобой, прошипел Трифон.– Подвёл нас к «вышке». А я хочу жить! Жить.

– Я же отпускал всех перед боем, кто желает,– напомнил Павел,– всех! Почему ты пошёл с нами, в бой, браток?

– Сам дьявол тебе браток, – сказал нагло, ещё больше озлобляясь, Трифон.– Больно уж ты красно говорил. Когда в большевиках состоял, то у них, видать, научился языком-то трепать. А я уши развесил. Чёрт меня дёрнул. Связался тут с тобой, с дураком!

– Ты договоришься, Тришка,– Афанасий возмущался, что кто-то так нагло ведёт себя с атаманом,– договоришься, долопочешься у меня.

– Не смей,– предупредила Трифона и Юлия,– не смей так говорить, Тришка! Ты – слизняк. Я за Пашу порву тебя на куски!

Лицо Юлии сделалось бледным. На плече алела кровь. На губах её появилась пена. Видно, что рана Фолиной была серьёзной, не пустячной.

– Ты ранена? – с ужасом спросил Павел.– Ранена?

– Чепуха, Пашенька,– ответила Юлия,– шашкой царапнуло. Какая разница теперь? Один исход.

Юлия потеряла сознание. Павел разорвал на ней гимнастёрку. Рана была глубокой, но, как ему показалось, не опасной.

Не задумываясь, Афанасий, сняв с себя рубаху, протянул её Плотову.

– На, вот, Паша! – сказал он,– моя, вишь, рубаха уцелела как-то. Не то, что твоя. У меня она не простая, а полотняная. Разорви! И потуже замотай. Полотно кровь останавливает. Краем глаза вижу, что рана зарубцуется, заживёт. Не опасна, но глубока. Это факт.

– Что заживёт?! Ты рехнулся, Афоня? – заскулил Трифон.– Нас скоро всех расстреляют! В земле, что ли, заживёт?

– А вам, господин Афанасий, самому, что ли, рубаха не нужна? – удивился Рында.– Ведь не так уж и тепло.

– Если бы, ты, мелкий бес, знал, что такое русская душ а, то кое-что бы понял,– ответил Буров.– А так… Что тут с тобой рассуждать. Нечистая сила, да ещё какая-то, не наша. Видать, американская. Я сразу тебя понял, мерзкое создание.

– Сам ты, нечистая сила! – огрызнулся Рында. – Вечный валенок! Тебе никогда уже не увидать Соединённых Штатов!

Возражать Буров не стал. В принципе, он согласен с этим мелким бесом: Америку ему не дано увидеть. Но так ведь не имелось у него и не наблюдается такого желания – её видеть. Только ведь дурачок живёт идиотской мечтой, что-то там увидеть на чужой земле и от восторга… подохнуть. Не люди, а мхи-лишайники какие-то.

– Братское спасибо, Афанасий, за рубаху,– сказал с благодарностью Павел.– Бог добра не забудет и на том свете. Я сейчас тебе свою гимнастёрку отдам.

– Ты, что, Паша? Мне и голопузому жарко. Крест Господний на шее греет. Да ведь я ж тебе говорю, Паша, что не имеется на тебе ни гимнастёрки, ни рубахи, с улыбкой констатировал Афанасий. – Одни лоскуты на теле висят. Как будто тебя кошки разные царапали.

– Не так же тепло Афоня, – заметил Плотов. – Такое вот лето.

– Да ежели мне зябко будет, то с Михаила рубаху сниму, – пояснил Буров. – Ему теперь всё одно. Он преставился, мертвый, значит, смирился, получается, с этим миром и в другой отправился. Упокой его душу Господь. Славный был человек и отважный анархист.

Впрочем, кто славный, а кто и не совсем, пусть, на самом деле, Всевышний решает. Он ведь явно не тех обожает, кто в церквях да молельных домах свои порядки устанавливает, а ближе к униженным, оскорблённым и обездоленным людям. Кому, как не им жить-то в раю. А всё есть в беспредельном и вечном Мироздании. Вот поэтому очень многим нельзя уходить из земной жизни, потому что там, на суде божьем, и после него ничего уже хорошего их не ждёт… Ничего и никому там не списывается. Так вот объяснил всем присутствующим Афанасий.

Иди человек к Богу, да не по цветочной аллее, а по топкой трясине жизненной, в которой ты потерял многих близких тебе людей. Правда, не ты, а только они тебя потеряли, и плачут по тебе, по «мёртвому», там, в светлых, да и сумеречных Мирах. Поминают тебя, может быть, и тамошней водкой.

Глаза Трифона горели и страхом, и ненавистью, и жаждой жизни.

– Слышь, Павел,– сказал уже сладким, полудурочным голосом Трифон.– Юльке-то кровь разогреть надо бы. Всё легче перед смертью будет. Сначала ты, Плотов, первый. За тобой – почти законное право, все знают; после – Афоня, а я уж – последний. А после меня пусть будет этот… автор, который Рында.

– Не понял тебя, Трифон, – признался Павел. – Разъясни то, о чём говоришь.

– А чего не понятного? – продолжил Трифон. – Ничего не поделаешь тут. Я ведь в командирах не значился. Простой, так вот и жил, обманутый всеми. С разных сторон. А Рында пусть за мной будет, он не здешний.

– Как это? – удивился Павел.– Как кровь разогнать?

– Просто. Баба же. И очень даже, молодая,– повёл плечами, Трифон.– Что ей так пропадать? Пусть перед смертью потешится, в себя придёт. Сразу четырёх мужиков поочередно попробует.

Ни слова не говоря, Афанасий очень быстро встал на ноги, приподнял с пола Трифона за ворот рубахи и нанёс ему мощный удар кулаком в челюсть. Трифон мгновенно отключился. И не мудрено.

Хотел было поначалу Рында поддержать Трифона, вступится за него, хотя словесно. Ведь он даже… на правах автора, вполне, мог бы тоже поучаствовать в такой вот сексуальной процедуре. Его милая Ренальда никогда не узнает об этом. Да и не поверит, что такое возможно. Да, в принципе, его славной супруге, глубоко на всё это плевать. Это уже Роберт Борисович пусть не чётко, но понимать.

Но он вовремя сдержал себя, не стал предлагать свои услуги и даже ничего не успел сказать. Хорошо, что промолчал, а то ведь мог получить очень хороший удар в лоб или в челюсть, если не от Афанасия, то, конкретно, от Павла.

Буров, без сомнения, был одним из самых сильных и ловких воинов из отряда Павла Плотова, потому и кулак у него действовал довольно умело.

– Вот это ты, Афоня, зря,– заметил Павел,– здесь уже было моё дело. Не злоба в Трифоне так заговорила, а его сердце… заячье. Ну, да, ладно, браток. Всё же, спасибо. Я, видать, виноват, что бросил всех вас в пекло. Моя вина. Каюсь!

– Всё было правильно, атаман, – сказал Афанасий. – А как же по-другому-то?

– Я же в университетах не познавал мудреных наук, – продолжил говорить Павел, – правда, закончил гимназию. Удалось. Я из железнодорожных мастерских совсем малым на войну с немцами пошёл, а потом и в революцию… явился. Ошибался порой. Сначала в большевиках состоял. Но всё понял, одумался. Я из рабочей семьи. Скажу честно, что и сейчас мне не всё понятно. Многие смерти на моей совести. Что уж там говорить…

– А что было делать, Паша? Все понимают, ты поступил, как положено. Паша, отец ты наш по духу и по воле, – сказал с волнением Афанасий.– Гадов пригрела анархия, таких вот Тришек. Мало их в наших рядах, но есть. Как же я раньше-то не распознал Трифона-то? Вроде бы, с виду, мужик как мужик.

– Не суди его, Афоня. Предчувствие смерти в ужас его ввело, озлобило и сковало, и почти разума лишило, – пояснил Павел. – Но мы-то с тобой умрём свободными. Ведь главное, внутри себя свободу эту чувствовать и понимать. Когда душа свободна, тогда и человек тоже волей дышит… даже за семью решётками. Я уже всё обдумал, но ничего доброго на ум не приходит. Ясно, что нам не уйти отсюда. От расстрела не спастись. Никак, малина-земляника! Много их. Трусливы, как зайцы. Они стеной встанут. Сто стволов на нас направят. Тысячу!

– Не спастись, Паша, не спастись. Я тоже не стар, я чуток лишь постарше тебя. И жить хочу, – признался Афанасий. – Но коли уж выпало умереть, так умрём по-человечески, по-христиански. Не за царя Николашку, который столько людей уничтожил и на Ходынке, и в день Кровавого Воскресенья, и на Ленских приисках… Мы не увидим того, но найдутся продажные шкуры, которые и ему будут хвалебные оды петь. Противно всё!

– Но лучше бы он, Афоня, остался у власти, а не эти… узурпаторы. Я уже давно понял, что Революция наша не в ту сторону пошла. А что мы-то, анархисты

можем? Ведь народ не понял нас, не разглядел собственной Свободы и Счастливой Доли в дыму пожарищ и в людской крови. Чего-чего, а уж большевики сумели своими слащавыми речами задурить головы рабочим и крестьянам.

Но тут же Рында заверил их опять, что на правах автора произведения пока оставит их всех живых. Ведь им надо же клад искать и вести бешеную борьбу друг с другом за каждую… брошку или монету.

Ни Павел, ни Афанасий не среагировал на слова писателя Боба. А зря. Ведь он многое мог. Нельзя недооценивать таких вот писателей и… либералов. У них мощная поддержка – внутри, и, главное, снаружи. Соединённые Штаты знают, кого и зачем кормят печенюшками да пирожками с капустой.

Плотов говорил ещё долго и взволнованно. Сейчас он несколько раз напомнил Афанасию, что главари большевиков по заграницам учились и мякину не жрали, как те, кто пошёл за ними… из народа. Они, руководящие большевики, и ждали того момента, когда царь Николай покажет свою глупость и, как в умных книгах пишут, несостоятельность.

– Но одно радует, Афанасий, – перешёл к печальным событиям нынешнего дня Павел, – что часть левого фланга нашего отряда пробилась, я заметил. Ушла из села. Некоторые прорвались, и – слава Богу! Авось, где-нибудь укроются. Мало ли затерянных мест в тайге…

– Может, среди людей затеряются, – предположил Буров. – Время смутное. Вдруг – получится.

– А что с Россией-то будет, Афанасий? – сказал Плотов. – На какую рабскую стезю загонят народ большевики, падкие до власти, ленивые, тупые и жестокие? Что они придумают потом, когда перекрасят красные знамёна в другой цвет? А так ведь и будет. Нет у меня в этом сомнения.

– Почему же так всё негоже происходит, Паша,– Буров задумался.– Отчего многое не по-людски вокруг, а по-американски… исподтишка? В спину бьют.

– Всё потому, Афоня, что тот, кто стремиться к власти, не знает, что такое тяжёлая доля людская; и тот, кто желает обогащения, не может думать о болях и печалях других,– ответил Плотов. – В этой верхушке – живые трупы. Им надо будет узаконить то, что они награбят и передадут детям и внукам своим.

– Русские люди святые,– Афанасий перекрестился,– поэтому маются. Доверчивые. Хотя, что я, прости Господи, за всех-то поручаюсь. Сволочей тоже хватает и… за нашей калиткой. Ныне на верхотуре среди большевиков – жульё да лодыри, да бывшие уголовники, осуждённые за убийство, разбой, насилие… Они тоже теперь большевики. Жируют, ничего не делая. Да не просто ведь жируют, а на кровушке людской.

Однако, они сошлись на том, что при всём при том большевики так же рьяно ненавидят американцев и японцев, да и прочих… Тут уж бесспорно. Такова Россия. Она – нормальная страна и не похожа на заокеанский зверинец.

Ну, никак Рында не мог заставить героев своего романа мыслить и рассуждать именно так, как это принято в просвещённой Западной Европе и в странах Северной Америки, исключая Мексику.

Роберт Борисович тоже ведь понимал, что свободной может быть тольк еловая шишка, падающая с ветки дерева вниз. Да и то ей надо очень и оченьзахотеть упасть не в кучу дерьма… Впрочем, после полёта такого, нет уже разницы, куда падать. Вот потому и следует строить лично свою жизнь. А россияне тут совсем не причём. Им стакан самогонки и хлеба кусок – вот и вся их радость и особая ментальность. Но при этом, на самом деле, «умом Россию не понять».

Неудавшаяся казнь

По селу Керби бродили собаки, жадно пожирая трупы и «зелёных», и нездешних красноармейцев, и анархистов. Они грызлись друг с другом, не понимая ещё, что человеческого мяса хватит на всех. Не обязательно и кости-то обгладывать… Чего там делить? Да и собаки ведь не люди, общий язык найдут

Вскоре анархистов вывели на расстрел. Впереди шла, пошатываясь, Юлия, за ней – Павел, Афанасий и Трифон, что-то непонятно бормочущий от страха. Цепляясь в последние мгновения за жизнь, Трифон упал на колени перед «зелёными» стрелками, местными стариками, бабами и детьми.

За всей этой картиной со стороны наблюдал и Рында. В такой толпе не очень и трудно затеряться. Но он был автором, создателем всего происходящего и поэтому желал и ощущал острую необходимость находиться на виду.

Но он являлся относительно начитанным человеком и поэтому прекрасно помнил, что произошло с лягушкой-путешественницей в прекрасном одноимённом произведении русского писателя Всеволода Михайловича Гаршина. Не стоило ей, конечно, кричать с высоты птичьего полёта: «Это я придумала!».

Правда, Рында не мог понять, почему этот литератор вдруг отправился добровольцем на защиту братского болгарского народа от коварного и подлого турецкого нашествия на Балканы. Даже получил там ранение. Война с Османской империей в конце девятнадцатого века нанесла ощутимый урон не только славянским странам.

Наверное, вот тут-то, возможно, Роберт Борисович и прав. Стоило ли спасать Болгарию? Из песни, как водится, слов не выкинешь. Конечно, не народ, но стоящие у власти господа этой страны, руками болгар «отблагодарила» Россию за это… «по-братски». Болгария воевала на стороне фашистской Германии. Притом, надо сказать, очень умело и жестоко. Молчат историки об этом, скромно потупив взоры. Да и сегодняшние дни показывают Болгарию не с лучшей стороны. Да разве же только её? Чего стоит одна Польша, Хорватия… Об Украине и говорить не стоит. Всё понятно. Хотя ведь люди-то не повинны в том, куда их ведут и зачем.

Не на пустом же месте появились такие вот… поляки, так сказать, как Рында.

Но Роберт Борисович в последнее время радовался, как малое дитя, тому, что Россию и ныне давят со всех сторон и "братья", и не совсем. С благословления англосаксов, да и руководителей целого ряда стран Западной Европы. Что их заставляют поступать подло? Ясно, что – заокеанские пряники, и кнуты.

Сейчас же Боб наблюдал в числе других за расстрелом анархистов.

– Прости народ православный! Каюсь! – истошно вопил Трифон.– Грешен я! Жил бы с вами – картошку садил и золото мыл!

– Пуля тебя простит,– злобно сказал Емельян, размахивая парабеллумом.– Встать, тварь черепоносная!

Молодые красноармейцы поставили Трифона на ноги.

– Может, коли, кается, не убивать его,– предложила жалостливая и дородная баба из толпы.– Я бы его в мужья взяла. Я с его братом, Василием, жила. Убили его. Что ж тут поделать.

– Он и убил, – сообщил всем окружающим один из «зелёных» стрелков, – Трифон и убил. Я видел.

– Убил – не убил, какая нынче разница! А что,– сказал ветхий старичок,– пущай живёт, в большевики запишется. Там всяких полно. Оно завсегда, дерьмо к хлебным карточкам тянулось… Он, по-сущности, такой же.

– Не рассуждать! – Емельян был настроен, всё же, примирительно, но в пределах допустимой нормы.– Вредных агитаций не разводить! Тут подобные дела ответственным товарищам решать надобно, а не кому попало!

Конечно же, Рында подошёл почти вплотную к Емельяну и сообщил красному командиру, что является автором всего происходящего и по его воле анархисты непременно уйдут из-под расстрела.

На такие провокационные разговоры Емельян Фолин среагировал своеобразно и адекватно, он просто сказал:

– Отойди, дурачок сельский в сторону! Не мешай дело делать!

– Но позвольте не согласится с вами,– начал было спорить с командиром писатель-либерал. – Я ведь очень многое могу.

– Будешь кукарекать, очкастый эсер или кто-то ещё там,– предупредил его Емельян,– то расстреляем вместе с черепоносцами.

Рынде ничего не оставалось делать, как подчиниться.

Пленных анархистов поставили в один ряд почти в центре села, за огородами, неподалеку от реки Амгунь. По меньшей мере, взвод «зелёных» стрелков выстроился, чтобы свершить, по их понятиям, священнее дело по борьбе с классовым врагом, короче говоря, расстрелять негодяев. Слава богу, что расстреливать, уже было почти некого, кроме этих четверых. Кто спасся, кто погиб в бою, кто скоропостижно вступил в общество большевиков… У всех по-разному.

А ведь даже тогда российской партией, вполне, и очень просто можно было назвать компанию, верхушка которой состояла из чрезмерно смуглых господ, иностранных разведчиков и прихлебателей из числа отечественных манкуртов, уголовников и бичей, не желающих работать где-либо и кем-либо. Кто никогда не держал в руках лопаты, тот жил припеваючи… «Надрывался» на других ответственных участках.

К анархистам надменной, многозначительной походкой подошёл Емельян.

– Эх, ты, – с презрением сказал он Павлу, – разбойник! А ведь был человеком. Даже в малолетстве в красных командирах шнырял. Выходец из рабочей семьи, а теперь – шваль болотная. Сожрут тебя черви!

– Тебя, Емелька, они давно сожрали, – почти спокойно ответил Павел, за словом в карман не полез. – Ты ведь – кровавый шут, олух царя красного. А точнее, верный пёс… для любой власти сгодишься. Нос по ветру держишь, да и душонкой своей жалкой – флюгер, малина-земляника.

– Болтай-болтай! В ножки бы мне упал, отблагодарил за то, что от пыток я вас освободил. Подохнете без всяких… выдумок.

– Сгинь, нечистая сила! – отчётливо и довольно смело произнёс Афанасий и перекрестился.– Сгинь! Умри, а то и совсем засни!

– Крестись, крестись, мужик! Гром грянул – вот и крестишься. Перед смертью – можно. Нам глубоко плевать, что какой-то труп оказался не атеистом,– ухмыльнулся Емельян и обратился к Юлии.– Что скажешь, сеструха? Отвоевалась, подстилка анархистская?

– Если жив останусь, – злобно ответил Павел,– то отправлю лично тебя, Емелька, на тот свет, ко всем чертям! Впрочем, я понимаю, это смешно. Но и ты, Емелька, жить долго не будешь. Ноги твои в хромовых сапогах тебе отрубят свои же. Это сделаю те, кто бойчее да подлее, чем ты. Таких много. А будут и уже есть гораздо посноровистей, малина-земляника.

– Ладно, понимаю все ваши переживания,– сказал примирительно Емельян.– Не обижайся, Плотов. Я вынужден тебя расстрелять со всей твоей… малиной и земляникой. Таково указание свыше! А я солдат Революции. И про тебя, Юлька, тоже в Центре знают. То же самоё – смерть. Ты разбойница ещё та!

– Емельян,– Юлия держалась достойно,– конфедерация анархистов и отдельные партии России приговорили тебя к смертной казни! Жаль, брат мой родной и враг Свободы, что ты человеком не стал.

– Я солдат Революции,– ответил Емельян,– и смешно получается. Вы вот меня все приговорили к смерти, а сами – умираете. От страха разум, в общем, потеряли.

– Ты – солдат Революции?! Ха- ха-ха! – громко и нервно рассмеялся Павел.– Разве же солдаты были когда-нибудь инквизиторами и палачами? Ты – Вельзевул, малина-земляника! Ты – душитель истинной народной революции. Кронштадт показал, кто вы такие!

– Ишь, ты, какой грамотный, книжки при жизни умные читал. Всё одно, прокуковали своё покойнички, повеселились – и будет,– скривил физиономию Емельян и обратился к Юлии. – Я матушке нашей, Юлька, сообщу, что ты погибла за правое дело или пропала без вести. Зачем ей позор такой, за тебя?

– Отойди, Емельян,– простонала Юлия,– отойди! Бесчестный брат мой, ты хуже Каина! Чёрное зловоние ада!

– Так и ладно,– по-деловому подвёл черту их беседы Емельян, собираясь отойти подальше от анархистов.– Будем начинать!

Взвод, состоящий из исполнителей приговора, то есть каждый из них, почти одновременно передёрнул затворы винтовок.

Если им приказано стрелять, то они только так и будут поступать. Во имя какой-нибудь революции или ещё чего-нибудь… доброго и светлого.

– Нет!!! – не сказал, а истошно завопил Трифон и вновь упал на колени.– Я жить хочу! Я вам пригожусь! Я знаю всех анархистов в лицо! Я помогу их выловить! Тут где-то ходит Гришка Расторгуев. Да! Вы его знаете! Он не здешний, он из Приморья! Он – правая рука Плотова! Он – его заместитель, он его помощник! Он за Пашку отомстит! Убьёте меня – погибнет и Фолин! Да, Емельян Алексеевич, вы можете погибнуть!

– Цыц! – рявкнул Емельян.– Твоё покаяние и возможность, точнее, желание послужить делу Революции дают тебе, Трифон, шанс побыть в живых. А там – посмотрим! Понаблюдаем и сообразим, что ты за птица.

– Это я здесь решаю, жить ему или нет,– хоть стар был Самойлов, командир отряда «зелёных» стрелков, но суров и, по-возможности, справедлив. – Только я! И уполномочен заявить, что таким сволочам, как Тришка, не место на земле!

– Почему ты решаешь? – безвольно прошептал Тришка.– Почему ты решаешь, Самойлов, жить мне или нет? Ты бог, да?

– Он полубог, – ответил, смеясь, Емельян.– Можешь считать, что бог – я. Пойдём в штаб – поговорим. Всё же, я не хочу любоваться на то, как мою сеструху будут в расход пускать.

Самойлов что-то хотел возразить, но не успел.

Молниеносно мелькнула в воздухе летящая финка и почти по рукоять вошла в грудь приободрившегося Трифона. Насмерть поразила его. Послышался удаляющийся конский топот. Всадник был уже далеко, когда вслед ему стали беспорядочно стрелять.

– Не догнать,– сказал с ужасом Емельян, – ничего, найдём потом.

– То же самое и тебя ждёт Емелька,– заметил Павел.– Можешь не сомневаться!

Емельян на это ничего не ответил, но лицо его побледнело. Он тут же, вместе с Самойловым, удалился в штаб. Ясное дело, без них разберутся, расстреляют врагов Революции. Дела имеются и поважнее.

А «зелёные» стрелки никак не промахнуться. Стреляют все добротно.

– Мужики! Товсь! Цельсь! – приказал шеренге исполнителей партизанский командир, черноусый, молодой, бравый, с перевязанной головой. – Цельсь и стреляй! Пли!

Но стрелки стояли, как вкопанные. Они не смогли пошевелить ни рукой, ни ногой. Бравый командир взвода исполнителей приговора полез в кобуру за револьвером.

– Чертовщина! – выругался он.– Хреном вам всем по спине! Что-то мне и самому не очень- то и хочется, по сути, в своих бывших товарищей стрелять, хотя они, гады настоящие, наших людей шашками порубили. Надо, с ними разделаться, товарищи! Именем Революции…

Договорить он не успел. На дорогу вихрем выскочили две тачанки да ещё повозка, запряжённая тройкой лошадей. За ними следовал конный отряд, всадников двадцать. Они долго не разбирались и не философствовали, и сразу же открыли по «зелёным» огонь из двух пулемётов и всех видов оружия.

Разумеется, автор Рында, который всё это и организовал, заранее залёг за толстое поваленное бревно, бывшее не так уж и давно могучим кедром. Бобу не резонно было попадать под шальные пули.

Мгновенно стихийные спасители анархистов порешили всех, кто находился, при исполнении… на расстреле. Заодно, в запале, в горячке или случайно, порешили и двух мирных жителей села. Под град пуль попала любопытная бабка Завалихина и десятилетний пацан Киселёв. Раненых, вроде бы, не наблюдалось. Только смерть! Такие вот… пироги.

В мановение ока неизвестные освободили удивлённых Павла, Юлию и Афанасия и грубо и бесцеремонно швырнули их на открытую повозку. Их, по сути дела, взяли в плен неизвестные. Совсем не ясно, кто и почему.

В повозке с ними сидели два хмурых бородатых мужика с винтовками. Отряд, напавший на местный форпост «зелёных» стрелков, с большой скоростью помчался дальше. Кто-то вслед ему стрелял, но с тачанок начали свою ответную пальбу пулемёты. Всё произошло быстро, красиво и неожиданно.

Отряд с двумя тачанками исчез так же стремительно, как и появился.

– С нами сила крёстная! – проговорил ветхий старик, ковыляя к своей избёнке.– Изыди, Сатана! Сколько дурачков по тайгам-то мотается. Главное, все при оружии.

Из здания штаба вышёл и уполномоченный ГубВЧК Емельян Фолин. Он пока ещё не понял, что же произошло, каким образом и почему.

– Я ещё, когда маленькой была,– сказала ему шепеляво старуха Сидорова,– так вот, такие штуки бандитские видала, налёты жуткие. Разбойных людей на наших приисках хватает.

Вокруг Емельяна собрался довольно большой отряд недоумевающих и весьма обескураженных «зелёных» стрелков. Ну, кто ж знал, что так получится? И ведь все посты налётчики тихо убрали, с помощью ножей, без единого выстрела.

Но, постояв немного, почесав затылок в задумчивости, Фолин, наконец-то, почти что, сообразил, что и как произошло.

– Запугать нас решили буржуины! – обратился он к оставшимся в живых, собираясь митинговать, но передумал.– Стойте! А где же анархия? Среди мёртвых их не наблюдаю. Их выкрали? Но зачем, язви твою мать?! Кому они нужны, в мать-перемать!? Скоты!

Он глазами искал мелкого и очкастого, наверняка, английского шпиона, который сообщал ему, что анархисты спасутся. Но Рынды и след простыл, он уже снова сидел в своём кабинете, за компьютером и самодовольно потирал руки.

Неуловимые налётчики

Каким-то, совсем не понятным и чудесным образом в живых остался командир взвода исполнителей, «зелёных» стрелков. Он довольно быстро из лежачего положения перешёл, так сказать, в стоячее, стряхнул с галифе пыль и деловито поднял с земли свой револьвер. Спрятал его в кожаную кобуру.

– Кого будем расстреливать, Емельян Алексеевич? Убежали злыдни! – Сказал он, разводя руками, – а наших, из моего взвода, положили тут почти всех. Анархисты исчезли… напрочь! Получается, что расстреливать некого.

– Оно, может, и хорошо, но, однако, плохо. Как же России-то обходиться без палачей и душегубцев? Надо их сберегать. Пока ещё там новые народятся,– сказала бабка Сидорова.– Когда я совсем маленькая была…

– Заткнись, контрреволюционная старуха! Как это, некого расстреливать, Никодимов?! – в гневе зарычал Емельян.– А ты? Ты, в самый раз, подходишь. Ты же, чёрт возьми, Никодимов, командир взвода исполнителей, почти что, чоновцев! Твои люди полегли, а ты в живых остался. Это что? Всё заранее так задумано? Да?

– За что же вы меня обижаете, Емельян Алексеевич,– как ребёнок надул губы Никодимов.– Какой же из меня нездешний шпион?

– Вы, бляха-муха, ни одного выстрела по налётчикам не сделали. Имел бы право, ей богу, хоть в него и не верую, тебя бы в распыл пустил,– не унимался Фолин.– Исполнителей никак не велено трогать. Да тут ещё ваш командир чокнутый бродит, по фамилии Самойлов. Он тебя, сволочного, грудью защитит. Знаю и не понимаю такого дела! Не пришла ещё, по-настоящему, в ваши дебри Советская Власть! Как следует, не пришла. Папуасы долбанные! Но скоро вы у меня… Да что я тут говорю? Ты же, Никодимов, до самой задницы… «зелёный»! Бывший анархист, мать твою – перемать!

Командир взвода исполнителей промолчал, возражать не стал. Может, был, что называется, себе на уме, а может, не желал попадать под горячую руку главного чекиста. Запросто ведь пристрелит.

– Не верно, Емелюшка, глаголешь, – снова заговорила старуха Сидорова.– Палачей никак не можно обижать-то. А Никодимов Генча – здесь самый главный убивец. У нас его все любят. Он хоть и гад, но… справедливый и вдумчивый. В наших краях палачи и были, и будут всегда в почёте! А как же? Для порядку надо. Пятнадцать-шестнадцать головёнок срубил – и отдыхай себе, чаи всякие и разные распивай, ордена и медальки пересчитывай.

– Да замолчи ты, старуха бредовая! Не знаешь, что мелешь! – сказал в сердцах Емельян. – Да я тебя за такие слова о России…

– Я думала, что при новой-то власти наговориться мне дадут. А тут вон, как получается! – явно обиделась старуха Сидорова, – молчать, оказывается, надо.

Она гордо удалилась.

Перед Емельяном нарисовался Рында и по-свойски, откровенно и проникновенно сказал главному местному чекисту:

– А старушка эта права, Емельян Алексеевич. Россия – страна варваров и недалёких и недоразвитых людей. Ой, как она права!

Тут же Фолин приказал Роберту Борисовичу снять со своего «тупого рыла» очки и немедленно спрятать в карман. Ничего не подозревающий, автор так и поступил. Очень быстро, задыхаясь от гнева, Емельян своим не слабым кулаком влепил Рынде в челюсть. Разумеется, Роберт Борисович, сделав пару шагов назад, повалился на спину. Упал, потеряв сознание, прямо под ольховый куст. Не то, что бы, как куль с дерьмом, но, где-то, около этого. Во всяком случае, очень похоже.

Глянув на закатившего в небо глаза Рынду, он плюнул прямо ему на лоб. При этом он не позабыл подумать: «Вот ещё какая-то мелкая и очкастая мерзость привязалась. Расстрелять бы надо. Да вот и пулю жалко на такое пугало тратить».

Красноармейцы с ожиданием смотрели на Фолина.

– Банду налётную отыскать! – отдал приказ Емельян. – Всех убить на месте! Анархистов тоже! Покойников похоронить с почестями… придурков! Я имею в виду наших героев… покойников. Они, как бы, за Революцию погибли, лбы под пули подставили. Остолопы! Полные идиоты!

Пятеро приезжих красноармейцев тут же занялись покойниками, ибо ни на что другое в здешних местах они не годились. Конные «зелёные» стрелки и бывалые чоновцы из Пятой Армии бросились в погоню за отрядом явных врагов Революции. Но время было уже безвозвратно потеряно. Ищи ветра в поле! Да, как и найдёшь-то таёжных бандитов, которые тут каждую скрытую стёжку знают?

– Поскакал, Авдейка,– сказал сам себе один из чоновцев, садясь на коня,– пулю в свой дурной лобешник ловить. Когда же, мать честная, всё такое кончится?

Рьяно и активно добрая сотня большевистских и местных коников искала разбойников. Правда, каждый делал это осторожно, с опаской, на случай возможной засады. Но, видать, свернул отряд бандитский на другую широкую тропу – и поминай их, как звали. Были – и сплыли.

Одним словом, вернулись преследователи через несколько часов ни с чем. А Рында всё ещё лежал под кустом, не приходя в сознание, в то, которое имелось…

– Упустили контру, гады! Всех к стенке! – сказал грозно и громко Емельян.– Завтра утром всех – под расстрел!

Он от отчаяния стал палить из своего парабеллума в воздух.

Конные и пешие поспешно начали расходиться в разные стороны от обозлённого чекиста, от греха подальше и от «справедливого, пролетарского» гнева Емельяна. Иные покидали, без всяких там преувеличений, опасное место, держа лошадей под уздцы. Дела воинам надо было делать, главное, коням корм задать, напоить их с дороги. Да мало ли забот. С Емельяном остался только один, одноглазый и, почему-то, пеший воин. Видать, в преследовании бандитов не участвовал.

Наконец-то пришедший в себя литератор Боб предварительно достал из кармана джинсовой куртки свои очки, напялил их на нос. Он стал просто мысленно рисовать то, что должно происходить дальше и, конечно же, наблюдать. Лучше уж притворится здесь мёртвым, чем получить пулю между глаз. Всякое бывает, вдруг не успеет он вернуться к своему компьютеру.

Одноглазый пеший воин и Емельян Фолин, по чистой случайности, остались вдвоём, не так и далеко от штабной избы. Они – и надвигающаяся на село летняя ночь. Рынду в данной ситуации можно было в учёт не брать. Он и так велик и заметен, он – автор, а не хухры-мухры.

– Надо же ведь такому произойти, что обскакали они нас, разбойники… внезапные! Из тех, кто за ними гнался, говорят, что бандиты следов почти, что никаких не оставили,– сказал мужик с чёрной повязкой на правом глазу. – Убежали, получается, окончательно и бесповоротно. Теперь уж их и не поймать, считай, никогда.

– Чего мелешь, одноглазый! – с недовольством и нахмурившись, Емельян спрятал парабеллум в деревянную кобуру.– От большевиков ещё никто и никогда не уходил. Сыщем бандюг!

– Я-то совсем ничего не мелю! Уж я ведаю, что всё живое должно след на земле оставлять… во время движения особливо. Я же пояснения даю. Те, кто за ними гнался, мне всё на счёт такой странности обсказали. Тут, похоже, что-то не шибко чисто. Я уж охотник вечный… с измальства. Со следами общаюсь всегда, даже, иной раз, с ними и разговариваю.

– Наверняка, это английские шпионы,– сделал несуразное предположение Емельян.– Нахальным образом и способом у нас преступников украли… Это же международный скандал! Впрочем, они пока на нас плевать хотели.

– Окаянные басурмане,– одноглазый, как бы, поддерживая Емельяна.– Что б у них тоже большевики к власти пришли! Пущай помаются! Чтоб у них тоже людишки с голоду подыхали и от пуль в башке, как в России!

– Не заговаривайся, контра! А ещё в «зелёных» состоишь. Самойлов в свой отряд всякой дряни понабрал.

– Ты сам-то не хорохорься! Не надобно! Мы тебя знаем такого, всего идейного. Ты, тут, на приисках, Емельян, перед хозяевами всяко и разно кланялся – и российским, и приезжим господам – китайским и американским. Ты завсегда хорошо устраивался. Всё ведомо.

Емельян выхватил из кобуры парабеллум, но воспользоваться им не успел, получив от одноглазого крепкий удар кулаком в лоб. Приобрёл, что называется, нокаут, упав, как мешок с картошкой, на траву. Кстати, не так и далеко от уже бодрствующего Рынды.

Этого, очень короткого времени, вполне, хватило одноглазому «зелёному» стрелку, чтобы спокойно уйти, прихватив, в придачу к своей винтовке, парабеллум чекиста. Причём, он умудрился снять с обмякшего тела Емельки и кобуру, вместе с портупеей. Так уж получилось, что никто не заметил того, что произошло.

Может, случайные свидетели не обратили на такое событие особого внимания, а может, просто не хотели замечать для кого-то и приятный факт. Возможно, иным, ярым большевикам, очень даже пришлось по душе данное событие. Мало ли, по какой причине. А Рында – не свидетель, он – автор.

С его стороны это была и своеобразная месть Фолину. Роберт Борисович – писатель, он это и сконструировал, что называется. Всё, на сей раз, как задумывалось, у него на данной странице повествования, так и произошло.

Он моментально вернулся к своему компьютеру. Включил настольную лампу, глянул в зеркало висящее сбоку. Челюсть его была цела и невредима, но весьма и весьма посинела.

Задорно, озорно и оптимистически подмигнув собственному отражению в зеркале, Рында выплюнул два выбитых зуба в чашку с недопитым кофе. Обтёр рукавом куртки на губах кровь. Получается, что и он получил ранение в борьбе за свободу и независимость американского народа на одном из участков гражданской войны в России.

Из спальной комнаты не слышалась никакого храпа и сипения. Это значит, что его прекрасная Ренальда опять не ночевала дома. Что ж, пусть так и будет. Они же, как говорится, цивилизованные люди. Великодушный Боб был согласен быть вторым или пятым, или даже пятнадцатым в «интимном» списке своей супруги. Главное ведь не в этом. Главное заключается в творческом поиске и процессе.

Пусть она проводит своё свободное время с пользой для себя. Должна же она иметь свой, определённый досуг. Лишь бы только не обнималась и прочее с каким-нибудь русским. Даже любая другая национальность – ладно уж. Но только не с дикарём и недоумком…

В дальнем зимовье

Приняв водные процедуры, прополоскав рот какой-то заморской жидкостью и проглотив пару таблеток, снимающих боль, в данном случае, в его полости рта, он блаженно уснул.

Четырёх часов для отдыха ему, вполне, хватило, и он снова сел за компьютер. Разумеется, перед этим он привёл свежую синюю рубаху и зелёного цвета штормовой костюм с капюшоном, такого же цвета фуражку и синие резиновые сапоги с короткими, то есть не высокими голяшками.

Ему предстояло отправляться в тайгу, потому он и оделся, примерно, по-походному. Его осенило, что он как автор в необходимых случаях может находиться на месте событий, но быть невидимым. Так он и сделал. Получилось.

Через десять-пятнадцать минут он очутился в зимовье-сторожке. Нашёл себе место в уголке, на какой-то старой медвежьей шкуре, под полками. На них лежали соль, спички и всё самое необходимое из того, что находится в таких вот охотничьих постройках.

Там уже за небольшим столом сидел Григорий Рокосуев с двумя анархистами. Скупые таёжные лучи слабо освещали стол, нары, хозяйственные полочки с кое-какой немудрёной посудой, печку-буржуйку. На столе красовались кружки с крутым чаем и лежала развёрнутая самодельная карта.

– Обычное дело. Метнул я в Тришку нож и ускакал,– рассказывал Григорий.– Вот так и сделал. Но это я к слову. Теперь вот о главном. Значит, так. Покойничек, братишка наш и командир, Павел Иванович Плотов поручил мне с надёжными людьми найти трижды не ладный клад и, главное, дать через все сокровища определённую жизнь анархии.

Он неторопливо объяснял, что золото и драгоценные камешки отыскать остро необходимо, а идеи политические – на совести вождей Свободы. Но всё ценное и спрятанное надо добыть… ради народа российского. Что скажешь, Степан?

– Понятно. Что тут в рассуждения пускаться, – сказал молодой анархист Степан, пожав плечами. – Ясно мне, что клад ценный. Грошей за него, получается, много можно выручить, да и здесь, в тайге, обстроиться. Смекаешь, Фёдор?

– Смекаю,– согласился с ним его товарищ Фёдор,– не густо, конечно, но сойдёт. Можно и за кордон махнуть. А там уж ни один чекист нас не отыщет, не достанет. Но ежели для матушки анархии червонцы нужны, надобны ей до зарезу, то самым главным Ангелам Свободы такое никак не помешает. А скажу, если по-учёному, как и ты, Стёпа, то в большую поддержку произойдёт такое богатство.

– Именно, так,– кивнул головой Григорий.– И больше никак! На дармовые деньги нам рот разевать не положено, да и негоже.

Странно, что с таким вот решением, идущим от личного распоряжения Павла Плотова, никто здесь спорить не стал. Писателя-либерала, находящегося в невидимом состоянии, такое отношение к возможному личному обогащению анархистов даже не просто удивило, а крайне возмутило. Он совсем забыл, что хоть и телесно ощутим, но, по сути, стал человеком-невидимкой. Рында довольно громко и отчётливо сказал:

– Вам что, русские бандиты, деньги, что ли, самим не нужны? О каком таком светлом будущем вы мечтаете? Да разойдутся эти богатства по карманам ваших больших начальников. Так принято, так всегда везде было.

В один момент анархисты повскакивали с мест. Каждый из них оказался с готовым к бою револьвером в руках.

Но Фёдор, вяло улыбнувшись, тут же сел на место и сказал:

– Да не волнуйтесь, братки, это мой голос внутри меня такую вот гадость произнёс. Никак с ним не могу совладать. Я – одно думаю, а он – совсем другое.

– Ты не прав, Федя, – возразил, озираясь по сторонам Степан,– твой внутренний голос не может объявлять на всю избушку, что мы – негодяи.

– Это верно,– согласился с ним Григорий.– Я всё осмотрю внутри, а вы гляньте снаружи. Но кто-то внутри зимовья говорил. Факт.

Всё так и было сделано, как распорядился Рокосуев. Но поиски никаких результатов не дали. Рында умудрился так глубоко забиться в угол, что никто, к счастью, не хапнул его своей лапищей ни за какую часть худосочного тела.

После не очень долгих поисков все трое решили, что голос им послышался. А как же иначе, если поблизости никого, вообще, нет? Хотя до конца в такие вот невероятности никто из анархистов не верил.

Они сели за стол и продолжили беседу.

– Нам следует денька три поохотиться, присолить мясца, кое-что через своих людей прикупить в Керби и Весёлой Горке,– по существу высказался Рокосуев.– Лошадей имеется необходимость в порядок привести. Значит, у нас патронов сколько в наличии?

– Не считано,– радостно засмеялся Степан,– хоть с маслом ешь. Три сумки и винтовочных, и для наганов. Значится, на все три винтовки боезапаса с лихвою взято. Стреляй себе налево и направо!

– У каждого по нагану,– констатировал Фёдор и достал из кожаной кобуры револьвер.– Два из их я у наших мёртвых братков-анархистов позаимствовал. Им теперь, вроде как, оружие ни к чему. Люди говорят, что на том свете, особливо, в раю, никто ни в кого не стреляет. А наганы – хорошая штука. В барабане семь пулек – семь смертушек.

– Пятнадцать гранат. Ножи у каждого. У меня, специально для метания, ещё семь ножей,– подытожил Григорий.– Неплохо, но и не здорово.

– У меня в мешке ещё три гранаты,– доложил Степан,– того всего получается… короче, много.

– Восемнадцать,– подвёл всему черту Фёдор. – Это почти что нормально.

Во время своего, конечно же, важного, нужного и обстоятельного разговора, анархисты потеряли бдительность.

Уже выбравшийся наружу таёжной избушки автор будущего гениального романа Рында с большим удовольствием наблюдал за тем, что происходит рядом с зимовьём. Всё шло по плану.

Под самым окошком малого и приземистого бревенчатого строения, приложив ухо к стенке, лежал местный абориген-негидалец Игнатка Барахчан.

Он с большим вниманием слушал весь разговор, затаившись, словно мышь, подмяв под себя сочные стебли бадана. На сосне, над ним, свистела белка, но анархисты на всякие мелкие таёжные шумы не обращали никакого внимания. В таёжных горах тьма-тьмущая белок да бурундуков. Вот если бы стрельба началась, тогда другой коленкор.

Как ни странно, но и писатель Боб прекрасно слышал то, о чём говорят анархисты в сторожке. Но он – писатель, ему положено. А вот как же такое удаётся Барахчану. Впрочем, у негидальцев прекрасный слух.

– Значит, так,– перешёл к главному, Григорий,– из Керби дорога на лошадях до самого места не такая уж и близкая – на семь, а то и на все десять дней растянется. Может, и больше. Но тут, как получится. Спешить будем, но… не торопясь. Иначе помрём в дороге неблизкой и опасной.

– Ясное дело, браток,– вздохнул Фёдор,– нам не сладко придётся. Но коли надо, то за анархию и в ад пойдём. Правда, мы и сейчас, почти, в аду. Оно тут, в нашем кошмаре, всё… родное, привычные.

– Опять двинем в Николаевск, что ли? – высказал предположение Степан.– Там контра имеется всякая – и красная, и белая. Да нас там пришьют, по старой памяти, не те, так другие! Тут и думать нечего.

– Вы меня поспрашивайте, – сказал громко и сердито Григорий,– и карту посмотрите! И где же там, на ней, Николаевск, братки?

– А ты нам можешь, Гриша, просто и по-человечьи разъяснить, что и как,– возразил Степан – без всяких бумажек?

– Нет, тут, видать, без бумажек не получится,– сделал предположение Фёдор.– Тут ведь большие деньги… Получается, всё должно проходить по-науке.

– Чего вы тут диспуты разводите, братки? – сказал Григорий. – Лучше меня послушайте! Так вот…

Он подробно обрисовал маршрут. Сначала им предстоит идти по тропам и каким – ни каким дорогам на Чукчагирское озеро, после Чукчагира – на Эворон-озеро, через нанайское стойбище Кондон. Потом они выйдут на реку Амур – на село Пермское или стойбище Мылки. Неважно. Эти поселения находятся друг от друга не так и далеко. Потом им придётся перебираться на лодках, вплавь на правый берег Амура, к стойбищу Пиван. После этого им предстоит пешком пройти в сторону стойбища Верхняя Эконь. Там, от Пивана, во втором распадке, есть тайник в камнях, где и хранится основной клад. Где он укрыт, я знаю. Дорога будет шибко тяжёлой. И реки, и горы, и болота.

– Мы ж в тех местах бывали! – радостно воскликнул Степан.– Гоняли беляков, недавно совсем их там били.

– Точно, перед тем, как в Николаевск идти,– подтвердил Фёдор.– Были.

– Были-то, были,– загадочно ухмыльнулся Григорий,– а найти тайник только я смогу. А несмышлёный человек и по карте с замысловатым делом не справится. Ведаю, что и где. Всё помню! Пока забывчивостью не страдаю.

За окном послышался лёгкий шум. Это Игната Барахчан, стараясь уйти тихо, всё же, наступил на пересохшую сосновую ветку.

Фёдор с револьвером в руке, ни слова не говоря, выскочил из зимовья. Он внимательно осмотрел землю под окном, всё вокруг, но ничего подозрительного не обнаружил. Следом за ним из зимовья вышли Григорий и Степан.

– Никого,– сказал Фёдор.– Видно шишка кедровая или сосновая упала. Может, белка либо бурундук пробежали рядом, или, там, соболь… какой.

– Если белка или даже медведь, то сгодится,– озабоченно произнёс Григорий.– А если, кто другой, да ещё в человеческом образе, то гораздо сложнее нам придётся. Не нравится мне всё это.

– Обойдётся,– заверил Фёдор,– явно, бурундук пробежал…

– Хорошо бы так,– почесал подбородок Григорий и очень тихо сказал.– Клад очень серьёзный. Он часть сокровищ Джонгмо.

– Джонгмо? – переспросил Степан.– Так ведь там… Так ведь это же…

– Молчи, Стёпа!

– Именно так.

– Моё дело сказать.

– А мне что-то не вериться, что на Верхней Экони таится кусочек от… Джонгмо,– широко улыбнулся Федя.– Как в сказке получается.

– Именно, так и получается, – Рокосуев развёл руками.– Придётся малость и повоевать в этой самой… сказке.

Невидимый Рында стоял на холмике, заросшем баданом, под высокой сосной. Не просто стоял, а ликовал. Ведь из всего происходящего что-нибудь да получится. Самое главное произойдет. Он сумеет ненавязчиво, используя острый авантюрный сюжет, показать доверчивому читателю, какие русские – гады и дураки, Да и, вообще, все россияне, невзирая на их национальности. Они из-за клада, который им не достанется, перестреляют друг друга. Другого варианта беллетрист не видел.

А тем временем Барахчан уже почти подходил к селу Керби. Спускался, как заправский альпинист, с обрывистого склона горы. Потом продирался сквозь буреломы и густую таёжную чащу, по болоту. Он торопился вернуться назад с внезапной и великой новостью.

Но слишком уж поторопился Барахчан. Не удалось ему услышать заветного слова – Джонгмо. Впрочем, итак он владел основной информацией, и теперь собирался продать её, как можно дороже.

Поправив очки, пан Рында стремительно (на правах автора произведения) перелетел туда, где находились другие анархисты, которых должны были расстрелять, но так и не смогли. Удалось им улизнуть из-под самого носа не только «зелёных» стрелков, но бойцов частей особого назначения. Проще говоря, чоновцев. Не без помощи, разумеется, Роберта Борисовича, и он этим гордился.

Рында убедился, что почти всё идёт так, как он задумал. Но «почти» это не значит, что «совсем». Этого писатель-либерал никак не мог понять и постичь.

А сейчас он наблюдал за тем, как мирно и безмятежно спали на звериных шкурах, расстеленных на полу, в большой избе, Юлия, Павел и Афанасий. Они так и остались в своих рваных одеждах, в том, в чём не так и давно стояли перед направленными на них стволами винтовок, на расстреле.

В горнице стояло заметное тепло, потрескивал огонь в русской печи.

Во дворах горного села, скрытого от посторонних любопытных глаз, ржали на привязях лошади, давно орали петухи, мычали коровы… Многие из местных сельчан уже бодрствовали, обхаживая скотину, задавая ей корм.

Люди везде живут, всюду приспособляются. По-разному, правда, существуют. Но там, где достаток и не ведают они нужды, там, пожалуй, и находится рай… для человека. Даже если он плывет на льдине, причём неизвестно, куда и зачем, но, имея при себе, всё, что надобно, то… Одним словом, поселение, хоть и в горах находилось, но жители его нужды особой не знали.

Да и не могли знать, ибо не дотянули сюда свои, не очень-то и чистые лапы новоявленные князьки да бояре от… Совдепии.

На службе ЧК

У себя, во временном чекистском кабинете, сидел весьма и весьма задумчивый уполномоченный ГубВЧК по селу Керби Емельян Фолин. На его широком лбу не то, чтобы красовалась, но была очень заметна, даже с первого взгляда, большая синяя вздувшаяся ссадина. Назвать её по-научному, по-медицински, гематомой, даже у него, Фолина, язык не поворачивался. Ибо отметина, памятный знак от одноглазого «зелёного» стрелка, больше походила, если выражаться по-простому, по-народному, на огромный шишак.

Емельян Фолин курил большие папиросы, ещё местами оставшиеся от царского режима, под названьем «Карнавал». Понятная и широко распространённая по России (и очень даже модная) – «экспроприация экспроприаторов». Если проще, то призыв, идущий от сердца к сердцу – «Грабь награбленное!». А поскольку, и на самом деле истории движется, как бы, по спирали, повторяя, пусть не тютелька в тютельку, свои… витки, то… Одним словом, кто ныне в России кушает чужие пирожки с капустой и, более того, с мясом, глубоко пожалеет о том, что решил внезапно… разбогатеть. Истинные русские боги достанут злодеев и за самым дальним бугром.

Перед Фолиным лежало уже другое оружие, чей-то трофейный парабеллум. Он, облокотившись на стол, пристально смотрел в узкоглазое и хитроватое лицо Игнатки Барахчана.

– И что, утверждаешь, товарищ негидалец,– снисходительно переспросил внезапного посетителя его кабинета и, получается, дорогого гостя Емельян,– выходит, анархистский клад находится, где-то, перед стойбищем Верхняя Эконь?

– Так есть,– кивнул головой Барахчан.– Так Игнатка имел слышать.

– Знаю, бывал там. Второй распадок от Пивана? Но врёшь, пожалуй. Видать, точно знаешь, но указываешь мне совсем другое место, совсем не то, где спрятано золотишко. А меня за нос водишь. А может, всё и придумал?

– Барахчан есть честный негидал. Он всегда говорил правда, – Игнатка привстал со стула, сделал вид, что его обидели слова большого начальника. – Ты, командира, должен это понимал. Мой названий, фамилий «Барахчан». Это, все знал, по русском язык есть «доброе утро». Игнатка весь добрый. Такой, как утро.

– Какого же чёрта вы, товарищ Барахчан, вы, господин Доброе Утро,

шарахались по горам? Прямо отвечайте, на кого вы работаете!

На какое-то мгновение Барахчан задумался, потом почесал подбородок и с тоской посмотрел в сторону, в окно.

Обидевшейся на большого начальника негидалец только собрался дать достойный ответ, как откуда не возьмись перед ними предстал Рында, улыбающийся, в своих очочках и всё том же штормовом костюме.

При этом Роберт Борисович на правах автора заявил:

– Господин Барахчан говорит правду. Прошу это учесть.

– Это опять ты, нечистая сила,– Фолин встал с места и крикнул в приоткрытую форточку.– Симбулаев зайти ко мне!

Буквально через минуту в кабинет вошёл низкорослый чоновец с будёновкой на голове и винтовкой за плечами и встал перед Емельяном по стойке «смирно».

– Симбулаев,– Фолин показал рукой на Рынду,– забери этого английского шпиона и запри в соседней комнате! Пусть у входа его караулит боец Флантер.

– А что дальше, Емельян Алексеевич? – поинтересовался Симбулаев.– Что потом? Что будем после с ним делать?

– Как обычно, Симбулаев,– ответил Фолин.– Минут через пятнадцать освобожусь, и допросим его вместе с Петровым. Как водится, и расстреляем.

– Вы совершаете ошибку,– заявил писатель-либерал.– Я вас всех придумал, я автор! Ну, это же элементарно!

– Уводи его, Симбулаев! – приказал Емельян.– Мы непременно этого фокусника расстреляем. По той причине, что он ещё и полный дурак. Что там, в Англии, нормальных шпионов найти, что ли, не могут?

Услужливый и, понятно, идейный чоновец Симбулаев грубо вытащил пана Рынду в коридор, втолкнул в соседнюю комнату и дверь запер на ключ. Оттуда никуда не сбежит, ведь на окнах железные решётки.

Очень внимательно Емельян Фолин посмотрел на негидальца.

– Барахчан – ни есть господин, всегда был товарищ, – откровенно обиделся тот,– он всегда хотел шарахался, где хотел. Даже птица там не прошёл, где Игнатка гуляй-ходи. Игнатка, как чекиста, нигде не работал. Только так вот… гуляй-ходи. Игнатка у белых совсем мало-мало работай-служи. Игнатка шибко умный!

– Ладно, Игнат, как тебя по отчеству, не знаю. Пошутил я. Ничего! У нас, по глупости, кто только к белякам ни попадал. Такое происходит от незнания мировой революционной обстановки, от классового недопонимания.

– Игнатка весь… красный, не есть белый.

– И краснокожий. Я вижу такое дело и… ценю. Мы, большевики, очень любим все расы и национальности. Люди… это… все равны, как будто.

– Пусть так… Равны.

– Из тебя, понятное море, английский шпион, как из меня канатоходец. Вот я о чём думаю. И скрывать от тебя не стану, потому, что ты и так многое знаешь. Может быть, нам сейчас накрыть анархистов на зимовье?

– Не есть хорошо их накрывать. Они про золото не скажи. Упрямый есть анархист, как медведь. Злой человек есть однако.

– Верно. Надо действовать по-другому. Лучше мы пойдём следом за ними. А ещё лучше, если мы опередим их и встретим в том самом, втором распадке. Таким образом, возьмём и клад, и анархистов. Там нанайские охотники нам помогут повязать контру. Партии большевиков нужно золото позарез! Значит, сообщу в ГубВЧК и пойду за кладом с Петровым. Петров орёл! Один двух десятков стоит. Нас трое будет – и ты тоже с нами отправишься за золотишком, Игнатка.

– Верно так, командира! Заплатил будешь? Ты не деньга мне давал, а вода огненный. Можно которого самого гоняет.

Фолин широко улыбнулся. Смешно, но крылато выразился негидалец. Так ведь и есть: выпьешь спиртного – и оно начинает тебя гонять. И если ноги ещё шевелятся, то они приказывают голове и всему телу, куда и как… следует отправляться, на всякие и разные свершения… и подвиги.

– Самогон? – переспросил и потом громко крикнул Фолин.– Петров, иди мигом сюда!

Послышались шаги и перед ними появился тот, кого позвал самый большой начальник в Керби.

Высокорослый, лет тридцати мужик, в кожанке. Богатырь, ничего не скажешь

– Да. Я здесь, Емельян Алексеевич,– сказал Петров, мгновенно появившись перед Фолиным.– Слушаю!

– Петров, выдай из наших революционных запасов интернационалисту, негидальцу, товарищу Барахчану литр чистейшего самогона! Он заслужил,– сказал Емельян и обратился к Игнатке. – Иди! Петров добрый. Может, и подарит тебе ещё и шмат сала, Игнатка.

– А точно ли добрый он есть? – усомнился Барахчан.– Как Игнатка-негидал? Точно такой добрый, да?

– Почти что такой,– улыбнулся Емельян.– Добрее не бывает.

– Спасибо, командира! – поклонился Игнаткка. – Моя спасибо дал твоя,

– «Спасибо» оставь себе! Из него шубы не сошьёшь. Но напоминаю, пойдёшь с нами искать клад, – предупредил его Фолин.– Откажешься – пристрелим за саботаж. Держи язык за зубами! За утечку информации, которая теперь имеет государственное и революционное значение… в расход.

Фолин красноречиво похлопал рукой по деревянной кобуре парабеллума.

– Зачем Игнатку в расход? – сказал негидалец.– Игнатка шибко хороший.

– Я предполагаю, что так и есть на самом деле,– широко улыбнулся Фолин.– А если произойдёт дело по-человечески, то все в ГубВЧК будут довольны. Может тебя, Игнатка, и наградят. И даже не литром самогона, а чем-нибудь, более серьёзным и значительным. Дело ведь государственной важности.

– О-о! Которого самого гоняет будет, видать, много-много,– Барахчан широко раскрыл глаза. – Целый два литра!

– Успокойся! В пересчёте на самогон, возможно, это будет не два литра, а бочка, скажем, пятидесятилитровая, улыбнулся Емельян.– Пей – не хочу!

– Всегда Игнатка хотеть,– ответил негидалец и вышел в коридор.

Тут же в кабинет влетел чоновец Симбудаев и, выпучив глаза, прошептал:

– Английский шпион сквозь стены ушёл.

– Успокойся, Симбулаев,– спокойно ответил Фолин.– Дураки они… всегда умные. Он ещё вернётся.

– Почему?

– Потому, что наглый и… сволочной.

– Понятно.

Емельян махнул рукой, распорядился, чтобы красноармеец удалился. Симбулаев тут не виновен, ведь Фолин и сам не понимал, каким образом явный враг российского народа под кличкой «Рында» появлялся то здесь, то там.

Видно, буржуи многое могут. «Но будет и на нашей улице пень гореть».

«А будет ли? – Но это уже подумал писатель-либерал Боб».

Тайное стало явным

Первой в незнакомой избе проснулась Юлия. Увидела на полу, на звериных шкурах, большей частью, волчьих, сшитых друг с другом, как мирно спят её соратники и братки-анархисты: муж её от бога, любовник и первый друг – Паша, и Афоня – соратник и надёжный боевой товарищ. С ужасом и удивлением осмотрела она весьма богатую обстановку избы с доброй снедью и медным пузатым самоваром на столе. Юлия инстинктивно потрогала рукой правое плечо.

– Чудеса,– тихо сказала Юлия,– рана почти зажила.

– Твою рану бабка Поливанова мазями и травами разными врачевала,– пояснил коренастый рыжебородый мужик.– Старушка – знающая… А рана не очень весёлая, но и не смертельная.

Сообщив это, мужик отошёл вглубь горницы. Юлия успела разглядеть и его одежду. Хромовые сапоги, чёрный костюм-двойка доброго сукна и рубаха-косоворотка, украшенная яркой замысловатой вышивкой, цветистые её рукава выглядывали из-под обшлагов расстегнутого пиджака.

Естественно, в состоянии невидимки здесь находился и Роберт Борисович. Иначе никак нельзя. Ведь он – настоящий писатель, а не так себе…

Не сказав рыжебородому ни слова, Юлия, привстав на колени, принялась тормошить спящих анархистов.

– Паша! Афоня! Просыпайтесь! – не терпеливо говорила она. – Мы уже, товарищи мои, на том свете! Со мной только что разговаривал, видно, полномочный представитель из иного мира или один из главных небожителей.

Павел и Афанасий открыли глаза, инстинктивно их руки потянулись к оружию, которого давно уже у них не имелось. Всё заспали, забыли.

– А-а, вспомнил такое дело,– вяло сказал Афанасий.– Нас расстреляли, и мы сейчас прилетели на божий суд.

– Вы, что, оба рехнулись! Верно, забыли… Нас, на самом деле, спасли, может, и небожители,– серьёзно сказал Павел.– Но мы живые и… в избе. Передо мной сейчас самая настоящая спина и затылок человека.

Рыжебородый подошёл к ним, и анархисты с беспокойством посмотрели в его грубоватое лицо и в почти бесстрастные синие глаза.

Сомнений не было. Они находились одновременно и в плену, и в гостях. Но вот у кого? Кто их спас от верной гибели и зачем?

– Мы для вас не боги,– рыжебородый вёл себя просто и не заносчиво. – Хотя оно, вообще-то, получается, что и боги. Я атаман таёжного отряда Христовых мстителей. Имя моё Никифор. Не кержаки, но Бога почитаем… по-своему. По-нашему, надобно истреблять белых и красных, и анархистов. За раскол в народе! В расход! Мы заповедям библейским верны, и всегда будет так! Иначе не произойдёт! Иначе не будет.

Вставая на ноги, увидев икону в одном из углов горниц, Афанасий перекрестился. Юлия и Павел тоже поднялись с пола.

– Хозяин тутошний,– упрекнул рыжебородого Афанасий, – карай за грехи наши, но не говори загадками! Какого же чёрта ты, рыжий бес, спас нас, анархистов, от верной гибели даже? Ты для того это сделал, чтобы поизмываться над нами?

– Ты не ершись, незнакомец, и веди себя подобающе! – осадил гостя местный атаман. – Радуйся, что в гостях, и по этой самой причине я не могу на твои слова ответить грубостью и даже плёткой стегануть тебя по рёбрам.

– Спасибо, понятное дело, за приют, тебе, атаман здешний,– не унимался Афанасий.– Но на случай того, чтобы стегать кого-то из нас плёткой, ты погорячился. Несуразица тут наблюдается полная. Соображать должен.

– Вот, когда убьёшь, малина-земляника, – Павел был хмур и настроен решительно,– тогда и стегай наши трупы, сколько твоей душе угодно.

Надо отдать должное местному атаману и хозяину избы. Он был терпелив, но на сколько это было возможно.

Рыжебородый отошёл от них в сторону. Ему не хотелось сейчас спорить с людьми от… Беса окаянного. Коли они у него в доме, то придётся потерпеть их… гордыню. Некуда не денешься.

– Ишь, какие обидчивые! Я ведь тоже не шибко обожаю, когда мне в моей же избе хамство проявляют, – справедливо заметил местный атаман. – Ну, ладно, забыли. Да и не про то я. А на счёт вашего спасения по-простому всё вышло. Мы ехали мимо села Керби, в общем, не мимо, а, почитай, по большаку и заметили…

– Чего заметили? – переспросил Афанасий.– Что такое… интересное увидели?

– А то и увидели… Смотрим, краснозадые, решили кого-то в иной мир командировать. Значит, выходит, что хороших людей. Но вот тут мы ошиблись. Ведали бы, что вы есть анархисты, то спасать бы вас не стали, никоим образом,– пояснил хозяин избы. – А уж, ежели вы у нас в гостях, получается, то лишать жизни не станем. Два-три дня отдохнёте – и дорога вам дальняя. А в следующий раз встретимся – уж не взыщите. Мы ни себя не щадим, ни врагов Христовых.

– Всё правильно говоришь,– согласился с рыжебородым Плотов.– Никто и не спорит. Вам даже большевики больше нравятся, чем Воины Свободы.

В данном случае Рында не рискнул встревать в этот разговор и становиться видимым. Да и всё тут ясно. Действие шло по задуманному им сюжету.

Да ведь ему срочно надо было посмотреть и понаблюдать за тем, как развиваются события в селе Керби. В принципе, он знал, что и зачем должно происходить. Но и прекрасно понимал, что персонажи его романа очень часто ведут себя совсем не так, как он задумал. Тут необходим полный контроль. Примерно такой, как в США… Свобода и демократия там есть в наличии, но очень управляемая. А как же иначе?

Но писателю-либералу было невдомёк, что именно таким вот образом свободны аквариумные рыбки. Живут и… радуется. Но если хозяину надоест этот аквариум с его содержимым, то он просто выбросит его в окно вместе со всем содержимым. Пожелает – заведёт себе других, а если нет, то придумает что-нибудь новое, этакое… «свободное».

А пьяный в стельку Игнатка Барахчан сидел на траве у одного из заборов кербинских огородов. Спиной облокотился на тын, сотворённый из стволов молодых берёзок.

Он неторопливо прямо из бутылки глотал самогон и, пьяно улыбаясь прохожим, некоторых их них подзывал к себе:

– Погоди-ка! Подошёл здесь! Игнатка послушал надо!

Но, большей частью интеллигентные прохожие, прибывшие сюда по разным личным и общественным делам, шарахались от него. Но кто-то и не проходил мимо пьяного и весёлого Игнатки Барахчана. Встречались тут даже и нездешние девицы определённого поведения и настроя, и мужики с разбойными глазами и активным, что называется, ветвистым, уголовным прошлым… настоящим и будущим. Что тут попишешь? Прииски.

Хотя Рынде был неприятен сам вид пьяного и заметно облитого собственной мочой Барахчана, писатель присел рядом с ним.

– Вы, господин Барахчан действуете правильно,– похвалил его Боб,– по сюжету романа. Я вами доволен.

– А тебе Игнатка совсем не сказать, где клад есть.

– Почему же?

– Рожа противный и… как у чёрта, самого Келе.

Интеллигентный и воспитанный Рында не стал спорить с аборигеном. Он отошёл в сторонку и присел неподалеку, на край покосившейся скамьи. Роберт Борисович и отсюда всё, что ему надо увидит и услышит.

Рядом с негидальцем присел на корточки угрюмый мужик. Явно, бандит и уголовник. Впрочем, Рында знал, кто он и почему здесь.

– Никогда Барахчан, негидал Игнатка, не будет врал,– пьяно пробормотал Игнатка.– Большой клад спрятал в тайник на второй распадок. Вперёд ходи-гуляй Эконь-стойбище. Когда Игнатка узнал, то сказал.

– Это, паря, лучше шило в стоге сена искать. Понял? – развязано сказал беглый вор и рецидивист по кличке Шалаш.– Ты, кореш, хреновину порешь!

– Игнатка всегда честный был. Игнатка для люди ничего не пожалел. Кто был дерьмо, тот и стал всем.

– Лабуда! – с уверенностью сказал Шалаш,– кто дерьмом был, тот дерьмом и останется. Я дело говорю.

Он глотнул изрядную порцию самогона из бутылки Барахчана и встал в полный рост.

Дальше всё происходило не так интересно. Вполне, обычно.

Через минут пятнадцать Игнатка Барахчан валялся, пьяный в дребезги, в большой луже, посреди, почти что, основной кербинской дороги-улицы. Мимо пробегал пёс, приостановился и, задрав ногу к верху, с большим удовольствием помочился прямо на голову Игнатки. Собака ведь тоже, по представлениям многих народностей Севера и Дальнего Востока России, тоже человек. Только в другом образе. Да и не только собака, но и всё, что вокруг, включая и деревья.

А вот Рынду даже не очень, сам по себе, положительный Игнатка Барахчан за человека не посчитал. Не нашлось у него сил для этого и возможностей. Ведь негодяй негодяю рознь, и всё зависит от степени «гавнистости» в процентном содержании. Тут уж готовый молиться даже на образ последнего, замызганного бича из разрушенной городской и условно жилой зоны Детройта Роберт Борисович, впадал в крайность.

Он не учёл того обстоятельства, что всё несчастные и обездоленные люди разграбленной планеты Земля не входят в один процент населения, который, каким-то странным и не совсем понятным образом, владеет половиной мировых богатств, начиная от недр и кончая несметными запасами, так называемой, «зелёной» валюты.

Атаман Корнев

Старшина горного села-хутора, а заодно и атаман, командир отряда Христовых мстителей, Никифор Корнев не очень-то дружелюбно относился к спасённым им же анархистам. Однако же, «гостей» голодом не морил и расстреливать пока не собирался. Хотя его окружение, узнав, что они на груди пригрели чёрную анархию, очень советовали своему команандиру и благодетелю пострелять черепоносцев, с благословления местного активного богомола Питирима, который гораздо лучше владел шашкой и винтовкой, чем вопросами христианской теологии.

Но, всё же, Питирим, был главным в молельной избе, где проповедовал заповеди Господни. Среди них, понятное дело, было и основополагающее – «не убий», а если и «убий», то за дело и с одного выстрела.

– Потребно мерзких бесов, постояльцев твоих, душу твою смутивших, Никифор Гаврилович, далеко отправить, – в молельной избе атаману Корневу сказал Питирим, крестясь на образ Николая Чудотворца, – Имеется явная необходимость анархистов повесить на соснах за нашим хутором и земле не предавать. Они, по совести, ещё похуже будут, чем беляки и большевики, и даже эсеры, правые и левые.

– Что хуже их совсем никого в мире нет?

– Почему же? Есть и похуже. К примеру, американцы и, понятно, японцы. Да и всякого иностранного сброда хватает. Но и анархисты, Никифор, не совсем то, что надо бы. Я хоть и служитель от Господа, но сподоблюсь взять сей грех на себя. Три пули – три выстрела. Больше патронов не затрачу. Свят, свят, свят! С нами сила крестная! Я глубоко верующий человек, потому и шашкой хорошо владею.

Естественно, что свидетелем и слушателем этого разговора был невидимый Рында, и он категорически был против того, что Питирим так плохо отзывался о добрейших и умнейших людях планеты – американцах. Ну, ни в какие ворота не лезет. Сплошное безобразие. Ведь персонажи его увлекательного и поучительного романа должны действовать только так, как повелел им автор Рында.

Богомол и глава таёжной церкви и даже предводитель и, можно сказать, основатель одного из самых своеобразных направлений в Христианстве, Питирим перекрестился поспешно. Потом перекрестил и атамана Корнева.

– Оно понятно, Питирим, человек ты у нас святой и уважаемый,– сказал, выходя из молельной избы, Никифор.– Но покуда они мои гости, ни один волос с их голов не упадёт. Ты вот, Питирим, стреляешь шикарно и шашкой машешь, как целых три верховых, но Святое Евангелие почитывай порой. Подзабыл, видать, чему там, допустим, апостол Матвей и другие учат нас, неразумных.

– Дальше катится некуда, – обиделся Питирим. – Скоро ты мне, Никифор, посоветуешь и американцев возлюбить. Никак не могу! Сил на такое не имеется.

Удаляясь, Никифор только досадливо махнул рукой.

На свой страх и риск писатель Боб решил чуть-чуть пообщаться с местным священнослужителем. Рында внезапно возник перед ним и нравоучительно, даже миролюбиво, произнёс:

– Вы и на самом деле совершенно не правы, господин Питирим. Американцы – самые добрые и прекрасные люди, воспитанные и культурные…

– Свят, свят, свят! – перекрестился Питирим.– Изыди, Сатана!

Он моментально выхватил из деревянной кобуры свой парабеллум и, не мешкая, успел выстрелить в беса.

Но и Рында был наготове, потому на правах автора произведения моментально перелетел в сторону и упал рядом с небольшим пригорком, в густую траву. Простительно и понятно то, что штаны его штормового костюма в момент пропитались мочой. Ведь он слышал свист пули над самой головой, когда уже «испарялся». Если бы писатель чуть-чуть промедлил и не качнулся в сторону во время своего исчезновения, то так бы навечно и остался бы в своём незаконченном и, наверное, гениальном романе.

Точнее, его бы, конечно, выбросило из собственной рукописи на… кресло, перед личным компьютером. Но он так вот и застыл бы перед монитором с развороченным пулей черепом. Вот для следователей и дознавателей сразу же столько бы тайн и загадок нарисовалось, что впору сразу двадцать детективных романов писать.

С одной стороны – не так уж и плохо, одним негодяем в России стало бы меньше… Но с другой, так называемая, общественность, точнее «пятачки с пятачка» требовали бы найти преступника и объявить убийство политическим. Да и в Вашингтоне бы очень горевали. У них такие случаи, гонителей мировой свободы и независимости, расписаны, как по нотам. У них даже всенародно тоскуют по строгому указанию самых главных господ и дам. Такая вот особенная… демократия.

Но всё обошлось. Невидимый и весьма обиженный Рында лежал в густой траве и плакал, как дитя. Знал бы, какой-нибудь добрый человек, что там за дерьмо хнычет, то пару бы гранат не пожалел, израсходовал бы… Ведь в данном случае тут произошло бы абсолютно святое дело. Травят же москвичи тараканов, и война с ними идёт не на жизнь, а на смерть даже на Рублёвке. Впрочем, таковых «рублёвок» нынче по России-матушке немало.

За широким круглым столом сидел Никифор со спасёнными им анархистами. Перед ними стояли всякие разные таёжные блюда: от варёной медвежатины до копчёного сига. Имелись многие изысканные кушанья, но не наблюдалось спиртного. Да и табаком баловаться считалось в данных горных местах великим грехом и глупым, никчемным делом.

В целях безопасности Рында находился с ними рядом, но в невидимом состоянии. Довольно рисковать! Теперь он будет осторожен. Ведь придет время – и он очень будет нужен Соединенным Штатам Америки. Там, в самом Госдепе, а может быть, даже и на самой лужайке, у Белого Дома, президент ему скажет: "Вы большой и очень необходимый нам человек, пан Рында!". Вами гордится Америка! Вы с нами, значит… Одним словом, всё оплачивается».

Анархисты ели, но не с великим азартом. Пока что гостеприимство Никифора не ведало границ.

– Вы, кушайте без всяких там стеснениев, господа анархисты,– от души угощал не очень желанных гостей Никифор, показывая рукой на чашу с солёными груздями.– И беседу будем продолжать дискуссионную. Так вот, дело своё, господа анархисты, вы усложнили тем, что ваша дамочка в бреду про клад с несметными сокровищами, за коим ваши дружки отправились, очень даже сказала немало. Простительно. У неё ранение, всё ж, почти серьёзное получилось. Без обид разных, нечестивые вы люди, однако.

– Это клад наш и ничей больше! Какой-то китаец, видать, спрятал награбленное добро, а сам, видать, погиб. А теперь клад наш! – вызывающе и категорично заявила Юлия.– Мы его нашли и перепрятали. Он послужат правому делу Свободы!

– Можете убивать, пытать, допрашивать,– сказал очень серьёзно Павел, – товарищи из христианского ЧК, но ни слова от нас больше не услышите! Гриша, всё одно, добудет сокровища. А в противном случае, лучше нам было бы находиться в числе расстрелянных.

– Паша прав,– с грустью сказала Юлия,– уж лучше нам было бы умереть.

– Ваш атаман Тряпицын, грабитель и палач! – громко произнёс Никифор.– А если не он этот клад спрятал с награбленным добром, то это сделал полный подлец и негодяй атаман Семёнов. Он-то всё, что мог, продал…

– Насчёт Семёнова мы согласны,– возразил Афанасий,– но об Якове Ивановиче не надо бы так… Не говори о нём плохо, потому как нам очень грустно делается…

Хотел им возразить Никифор, но не стал, воздержался. Пусть заблуждаются. Ведь иногда через ошибки смертные и приходят люди к… бессмертию души своей. Но чаще всего такое и не случается.

Но Афанасий не унимался. Он встал из-за стола и в гневе заходил по горнице, начал громко и убеждённо доказывать местному атаману, что клад по праву принадлежит анархистам. Он сказал:

– И ещё вот… слушай! Ты, здешний хозяин, Никифор Гаврилович, на чужой каравай рот не разевай! Золото наше! А в твою доброту и ласковость, не взыщи уж, в твоих разбойников я не верю. Да и не боюсь я тебя даже!

– Нечего тут байки разводить и врать нагло! – Всё-таки, взорвался и Корнеев, и его рука потянулась к маузеру.– Не называйте сей клад китайским! Надо же! Да, это один из тайников вашего душегуба атамана Тряпицына! Если вы не прекратите тут орать, то я постреляю вас, как мелких рябчиков! Возьму грех на душу.

– Оно, конечно,– ухмыльнулся Афанасий,– безоружных… можно. Да и отряд тут у вас… превеликий. Понятно, что этот расстрел уже получится.

– Мне, чтобы научить вас Бога почитать, достаточно и… собственного кулака,– уже спокойнее пояснил Никифор. – Вы только представьте, олухи! Я вот со своими людьми, по-вашему, покатился бы на тачанках отсюдова за этим кладом чёрт знает куда. Я что, юродивый какой? Вы должны сообразить, что времени у нас на такие действия не имеется, да и мы… не бедные. Патроны, хлеб, сало всё прочее, слава богу, в полном наличии имеется и не шибко и мало. Так что, заткнись, чернота!

Тут уж от внезапного удивления Рында перестал быть невидимкой. Как же так? Атамана Корнева совсем не интересует золото и бриллианты? Но почему? Ведь ему, как раз, с его лихими воинами, пожалуй бы, и удалось добыть клад.

Всё это сразу же, почти что очень даже храбро высказал Никифору писатель-либерал. От удивления Рында и повёл себя геройски.

Корнеева ничуть не удивило внезапное появление Рынды. Местный атаман был не из робкого десятка. Да и Плотов тут же пояснил, что этот мелкий очкастый гражданин – не что иное, как просто самый натуральный бес, являющийся к добрым и всяким разным людям из ада. К нему надо относится спокойно и учитывать, что эта гнусная сволочь, состоящая на службе американцев, непонятным образом уклоняется даже от пули.

Но Никифор был абсолютно уверен, что странный гражданин, всего лишь, путник и зашёл просто в первую попавшуюся избу. Не убивать же такого, если с дороги устал.

– Садись и ты за стол,– предложил он Рынде.– Подкрепись, чем бог послал, а там уже – и в дорогу. Правда, долго у меня гостить не следует.

От приглашения Рында отказываться не стал и даже что-то стремительно съел. Может быть, даже и часть большой шляпки от солёного груздя.

При этом он сбивчиво и подробно стал объяснять Никифору, кто он и зачем сюда прибыл. Сообщил, что он всех здесь лично придумал, и Корнеев, по его замыслу, должен был с вооружённым отрядом отправляться на поиски клада.

Тяжело вздохнул после этих слов Никифор и с некоторой печалью констатировал, что внезапный гость не простой, а с повреждённым разумом и рассудком. Жаль человека в таком случае, даже если он негодяй.

По этой простой причине здешний атаман угрюмо и с глубоким сочувствием дал Рынде дельный и правильный совет:

– Ты ешь побольше, путник. Это для тебя самое лучшее в жизни. Не всем же считаться умниками, надо иным быть и полными дураками. Греха в таком совсем не вижу. Все под Богом ходим.

После таких слов писатель-либерал окончательно понял, что спорить и что-то доказывать этому человеку что-либо бесполезно. Но он, всё же, начал рассказывать, что американцы – славные ребята, воевали за освобождение негров, против рабства. Индейцев любили.

Почесав подбородок, Корнев ухмыльнулся и сказал:

– Эти сволочи просто прибрали к рукам, по сути, чужие страны. А рабство? Это козырный туз для… мерзавцев. Я грамотный человек, господин путник таёжный, и ведаю, что он сделали со своими индейцами, как расстреливали своих рабочих.

– Я протестую! – вскочил с места Рында.– Я категорически протестую!

– Протестуй,– ответил Никифор.– Я же не против. Тебе можно. Не могу я на убогих обижаться. Но вот если бы ты был американцем… тогда бы я и блаженного бы щадить не сподобился. Не стал бы поперёк своей совести поступать. Им, японцам, китайцам, да и всяким другим, здесь хозяйничать не пристало.

– Вот за это тебя, Никифор Гаврилович, уважаю, малина-земляника,– сказал Плотов. – Это по-человечески и справедливо.

Рынде ничего не оставалось делать, как выпучить глаза. Да как же это так? Что же такое говорит придуманный им Никифор Корнев? Ну, и свиньи же россияне, не желают иметь над собою нормальных, заграничных начальников и господ.

Да разве же мог понять писатель-либерал, что не было и не будет над россиянами господ, прежде всего, иноземных. Правда, имеются и свои, доморощенные. Они всегда были. Но ведь Большая Изба время от времени чистится, и это не секрет для тех, которые прилегли у Глобальной Кормушки, причём, с добродушными улыбками.

Откровения Никифора

Но пан Рында был упорным и упёртым либералом. Он чётко знал, что почти любого двуногого можно зомбировать, если постоянно повторять ему одну и ту же мысль. Не всегда ведь следует хамить, требовать, грозить и оскорблять. Можно и нужно попытаться убедить таёжного атамана в том, что он не совсем прав, что есть американцы, да и поляки… тоже. Они и некоторые другие для мира – основа.

Мечтатель от либералов Роберт Борисович пока не встревал в общий разговор. Он размышлял и обдумывал, что бы этакое… мудрое сказать Корневу, чтобы тот воскликнул: «Вау! Американцы великая нация!».

Беседа продолжалась.

– Может, на самом деле, клад наш издавна анархистский. Но, всё же, тогда, спасибо тебе на добром слове, Никифор,– смутился Павел.– Пойми, золото для анархии надобно, малина-земляника. Россию спасать… необходимо.

Никифор, стараясь успокоиться окончательно, всё же, ударил деревянной ложкой по столу. Ему не понятна была философия выскочек, которые решили заняться спасением России, её народа. А у людей-то они спросили, что и как?

Вон их сколько из… извечных спасателей, от которых людям, основным массам никакого спасения нет. Большинство россиян не деньги делят меж собой, а тяготы, беды и невзгоды. Они извечно трудятся на зримых и не совсем, хозяев. Из одной ямы выбираются и в другую попадают, глубокую и страшную.

– В разумение своё никак не возьму. Вы… собрались спасать Россию, серые пни? – голос Никифора прозвучал глухо. – Кто же вы такие? Что особенного и доброго вы России несёте?

– Свободу! – убеждённо сказал Павел.– Ради неё и проливается кровь.

– Там, где нет Америки,– вставил своей слово пан Рында.– Там и нет свободы и демократии. Вот в Западной Европе, да и в Восточной уже, присутствие США ощущается, там и… кое-что доброе намечается. А Россия – мерзкая страна!

– Если бы ты не был убогим, путник и гость мой случайный,– сурово произнёс Никифор,– то за такие слова мне пришлось бы наказать тебя. Ты ведь пытаешься заставить думать и считать всех нас ровно, как ты.

– Да ведь лично я, опираясь на исторические факты, всех вас придумал,– возмутился писатель-либерал. – Вас всех, в принципе, не существует! Но на вашем месте были друге люди, реальные.

После этих слов абсолютно все засмеялись.

Тут уже сомнения не у кого не возникало, что перед ним, хоть и бес, но сумасшедший или с рождения дурак.

– Может быть, я не совсем прав, – местный атаман сменил гнев на милость.– Господи, прости мою душу грешную! Что же, у каждого своя правда. Все вы, не только вот этот убогий, в потёмках блуждаете. И ваши речи, и других многих, господа-товарищи, идут от Сатаны.

– Я так не считаю! – возразила Юлия.– Мы – ангелы истиной Свободы!

– Это всё… такое и прочее есть агитация! – Никифор уже был рассудителен и терпелив.– А золото убивает в человеке-то, именно, человека. Дай мужику сто лишних червонцев – он их или пропьёт, или же на бабу свою залазить не станет. Там, где барыш дармовой, там сотни чёрных рук, кровушка людская, слёзы, смерть. Испытание божье на нашу вшивость, господа анархисты, выпадает.

– Не совсем понятны речи твои, атаман Никифор, – заметил Афанасий. – Я не могу ничего понять.

– Чего тут понимать? – сказал Корнев. – Анархистов Господь не спасёт, ни одного из вас не спасёт. Вы мертвы, господа-товарищи! Уж я ведаю, что ваш Яшенька и вы вместе с ним в Николаевске понаделали. По Амуру плыли трупы… даже детей малых.

– А как ты ещё хочешь, Никифор,– возразил Плотов.– Война ведь не на жизнь, а на смерть шла. Внешняя интервенция – японцы и прочие… америкосы, лягушатники да беляки. Да ещё и внутренние враги народа – большевики и прочие.

– Верно. Кого-то только тут ни наблюдалось. Даже и белокитайцы заходили… в гости. Да кто же вас всех разберёт,– сказал Никифор,– внутренние, внешние… враги. Противно слушать! Расплодились бесы, самые разные.

– Я кое-что в тебе начинаю понимать, атаман Никифор Корнев, – проговорил уже примирительно и философски Павел.– Но ты вот скажи, браток, за какой ты социализм душой стоишь. За большевистский, эсеровский или анархистский, справедливый, для народа нашего, в радость, или непонятный мне, христианский? Выбор-то сделать надо, малина-земляника. Других-то путей-дорог нет. Россия ждёт! Народ ждёт!

– Что ты знаешь-ведаешь о России, юноша? – Никифор лукаво усмехнулся.– Я начихать хотел на ваши социализмы и прочие капитализмы! Я за свободу духа и почитание Господа нашего! Да и сам чёрт тебе… браток!

– Мудрено говоришь, Никифор Гаврилович, – вступил в спор Афанасий, сев, наконец-то, за стол и немного успокоившись.– Что ж, получается, надо было терпеть царя, нищету людскую? Сколько же это могло ещё продолжаться?

– Надо было царя терпеть и души свои беречь… Сын божий терпел… Пожалуйте, господа хорошие! – Проговорил Корнев, шутя. – Если вы всё, что на столе, не съедите, то наш святой Питирим, без разговоров разных, расстреляет вас за неуважение к хозяевам, непочитание пищи. Мы ведь предлагаем чистые харчи и, притом, от души.

– Не удержусь, всё-таки, я опять, – подал голос Рында.– Мне категорически всё равно, что русские считают, что от них пошла вся европейская история и культура на земле и что даже Китай являлся частью России, которая… до нашей эры, но и Романовы, простите…

– А что Романовы? – переспросил Корнев.– Чем же они плохи были, дуралей?

– Они не настоящие русские цари, – серьёзно сказал Рында,– и ничего хорошего не сделали для своего народа. Хотя с таким тупым народом и не стоит считаться.

Все присутствующие нашли себе в себе силы, чтобы промолчать.

Немного поразмыслив, Никифор пояснил анархистам, что в его не таком уж малом селении проживает несколько тысяч людей. Просто, можно сказать, хутор этот так расположен в горах, что не всё избы видны сразу. Да и ни к чему им быть на виду. Не министры ведь и не цирковые артисты, а нормальные люди. Причём, свободны они по-настоящему.

Корнев искренне поведал им о том, что в селении его никто и никого насильно не заставляет верить в Господа, как верит он сам или Питирим. Есть и те, что даже и не молятся… Просто носят имя Бога в себе и сами, напрямую, с ним общаются. Иные даже – самые настоящие язычники, Перуну поклоняются, Сварогу, Сварожичу, Велесу… Что ж, многим ведомо, что на старорусском – «язык» означает «народ». С этим не поспоришь.

– А таких вот, что совсем в Бога не верят,– заметил Корнев, – в природе нашей не существует. Все верят. Просто, называют себя по-научному, атеистами. Души их тёмные, но, всё одно, в Господа и они веруют.

– Скорей всего так и есть,– согласился с ним Афанасий.– У каждого своя к Всевышнему дорога. У одного – лёгкая по короткой дорожке, а кто-то и через бурелом шагает… Так, видно, ему дано.

– Пусть вы меня все считаете умалишённым,– открыл тайну персонажам своего романа Роберт Борисович.– Но придёт время, не сразу, но оно придёт… Всех, кто скрывается, отыщет власть большевиков, и на ваше селение в горах наткнуться. Одних из вас жизни лишат, других в тюрьмы упрячут, третьих начнут воспитывать на свой лад и манер. Такое будет…

– Хоть ты и блаженный, человек, называющий себя Роберт Рында,– кивнул головой Корнев.– Но сейчас говоришь правду. Понимаю, что такое произойдёт. Но нам всегда есть, куда идти. Имеется добрый мир и вход в него. Там нет не стрельбы, не голода, не измены, ни подлости… Там нет ничего страшного, такого, что имеется здесь.

– Умереть – всегда просто, Никифор Гаврилович, мудро заметил Афанасий. – А ведь можно попытаться выжить и добро в сердце сохранить.

– Я не говорю о смерти,– возразил Корнев.– Речь моя о другой, потаённой России идёт, которая рядом. Но не каждый знает туда путь. Если что, то хоть вы и грешны и вас, анархисты, я с собой возьму. А беса этого, путника придурковатого, никогда! Он хоть и безумен, но ненавидит душу русскую… Только ведь и сам-то славянин. Видно по его образу. Впрочем, чёрт любой облик принять способен.

На сей раз Рында промолчал.

Юлия сказала Корневу:

– Спасибо тебе за добрые слова и приглашения в рай земной, Никифор Гаврилович.– Кто знает, может быть, и прекрасны эти неведомые дали.

– Рай – ни рай, но всё рядом и по-людски,– ответил Никифор.– Далеко идти не придётся. Но там никто не знает и не ведает, что такое злато-серебро и ни к чему оно человеку. Если, конечно, он – не животное какое… Но давайте, как есть, за сегодняшнюю жизнь и поговорим.

– Понятное дело, про реальность и побеседуем,– улыбнулся Павел.– Почему бы и нет, малина-земляника. Так что же ты ещё хотел сообщить нам, атаман и хозяин здешний? Что желаешь нам сообщить?

– Да всё тоже, что и прежде,– и шутя, и серьёзно сказал Корнев. – Если плохо будете есть, откажитесь от моей пищи, то Питирим посчитает ваш дрянной аппетит за саботаж. Тут мясо и рыба всякая и разная. Да и прочая пища имеется. Спиртного, сами в понимании, не держим. Но вот крепкий квас есть в наличии. В нём даже редька плавает.

– Спасибо большое, Никифор Гаврилович,– ответила за всех Юлия.– Но сыты мы. Столько съесть человеку за один раз невозможно.

– Не надо благодарностей. Вольному – воля, спасённому – рай. Ешьте тогда, как и сколько можете, – сказал Никифор.– Тогда я продолжу всё про то же, про политику, будь она трижды не ладна. Хочу, чтобы вы поняли, что к власти придут, в общем-то, уже пришли большевики.

– Это уже каждый ребёнок понимает, – вздохнул Павел. – Тайны здесь нет.

– Так вот, среди них выделится свой царь и много царьков… из лакеев и лодырей, злых, жаднючих до власти и российских богатств, беспощадных людей, – пояснил Питирим. – Своих святых на Руси придумают. А то, как же ещё?

– Ты извиняй, браток Никифор,– сказал Павел,– я хоть и моложе тебя, но тоже атаман. В программах политических разбираюсь, как-нибудь. Цари-то у них будут, это понятно. Но…

– Ладно. Ешьте, пейте квасок,– Никифор больше не стал спорить с «дурнями».– Одно замечу, в рассуждениях своих вы, что дети малые. Я не собираюсь вас на путь истинный наставлять. Бог даст, сами всё уразумеете.

– Вы – монархист,– дала определение Юлия, занимаясь жареным максуном,– вы – монархист, Никифор Гаврилович. Этим всё сказано.

Корнев только махнул рукой, давая им понять, что он просто человек.

В горницу с большой глиняной чашей, на которой красовался замысловатый пирог, вошла стройная, черноволосая девушка. Красавица. Синеглаза, черноброва, в ярком сарафане с вышивками яркими по подолу.

– Дочка, видать, твоя, Никифор, – изумился Афанасий.– Ежкин свет! Какая она!.. Да ведь таких красивых и не бывает.

– Ты девицу не смущай и в краску не вводи. У нас никого нахваливать не принято. Обычна девка, и всё тут! Так оно и есть. Моя дочь родная – Евдокия. – Никифор был суров.– Мамку-то её, Ефросинью, китаец Ли, ни за что – ни про что, убил. Я и дщерь моя, мы вдвоём с ней в этом доме. Другие дети по белу свету разбрелись. У каждого из них своя судьба. Может быть, и не совсем правильная.

Всё присутствующие, включая и автора, который, в общем-то, часто не предполагал, что скажут и как поведут себя герои его увлекательной и, понятно, приключенческой книги.

Евдокия скромно молчала, потупив голову. Поставила большую чашу с пирогом на стол.

– Да я бы того китайца, того Ли!.. – Откровенно возмутился Афанасий.

– Понятно дело,– Никифор отвёл глаза в сторону.– Я этого человека-зверя и сжёг живьём в амбаре. Помещения из дерева-кедра не пожалел. Но Фросю, нашу мамку, не вернёшь. Этот Ли, как-то, в наше село пробрался, в мой дом забрался, на украшения скромные моей супружницы позарился… Она одна дома и была. Многие из нас в походе одном участие принимали. Иноземцам на Руси Святой делать нечего. Они ведь и есть мои самые первые враги. Большевиков тоже не уважаю, не за что.

– Всё правильно,– Павел налил себе в кружку квасу.– Вот подобные размышления я поддерживаю. А то ведь русский человек на земле своей, как беглый каторжник. А ведь при большевиках и не то ещё будет.

– Кушайте, гости дорогие, на здоровье,– сказала Евдокия. – У нас всё всегда имеется… Для гостей, особливо.

Она, опустив глаза вниз, удалилась. Видать, и ей приглянулся Афанасий. Но тут уж, как судьба решит.

Мститель Митроха

Одноглазый, не спеша, поднимался в горы. На одном из ровных мест он приостановился на секунду, прислушался и, мгновенно выхватив из кобуры парабеллум, выстрелил куда-то, вверх. Вероятно, винтовкой воспользоваться, что находилась за спиной, он бы не успел.

К ногам, с кедра, упала убитая им наповал рысь.

– Добрый, однако, у Емельки парабеллум,– заметил одноглазый.– Таковой даже было бы и прикупить не грешно. А мне, можно сказать, он его просто подарил. Кто бы мог прикинуть такое, что негодяй Фолин окажется щедрым на подарки.

С чёрной повязкой на пустой глазнице, бывший «зелёный» стрелок с винтовкой и трофейным Емелькиным парабеллумом подходил к зимовью-сторожке. Понятно, хоть и не совсем здешний, но знал эти места.

Природное чутьё и некоторый таёжный опыт подсказали ему, что за ним сейчас не просто следят, но он находится под прицелом.

– Оружие на землю, а лапы – вверх! – приказал ему из-за ствола дерева Фёдор,– и не кудахтать, большевичок!

Одноглазый бросил на землю винтовку, маузер и нож. В данном случае ему и ничего не оставалось делать

– Ишь, храбрецы, ядрёна мать! – с досадой сказал он.– Чего дальше-то?

– А ничего,– пояснил Григорий,– руки можешь отпустить. Зачем нас выслеживал? Какой у тебя интерес?

– Если, кто вас и выслеживал, то не я, а Игнатка Барахчан, негидалец,– сообщил одноглазый.– То, что знает он, почитай, всегда известно всему миру. Болтлив Игнатка. Тут один паренёк догнал и перегнал меня. Он мне всё и обсказал. Таков вот мне встретился… скороход-мечтатель!

Анархисты слушали сообщения одноглазого внимательно и весьма и весьма озабочено, и верили и одновременно не верили россказням пленника. Хотя, что-то и виделось им в байках его и правдивое. А может быть, и абсолютно всё.

– Так он, непутёвый малец, который меня почти что… обогнал, – продолжал одноглазый,– искать какой-то клад отправился, Кроме пули, ясно дело, ничего он не найдёт, потому как полный болван и неумеха. Это Сенька-рыболов. Тот самый, что во все времена года рыбу ловит и её одну лишь и жрёт, ни в каких партиях не состоит и в революциях не участвует. Он дурак, но… себе на уме.

– Гриша,– с некоторой надеждой сказал Степан,– Сенька пошёл ведь не наш клад искать, а наверняка какой-нибудь другой. Ведь он по своим неписанным правилам и законам живёт. Может быть, что-то и найдёт, но только не наш клад. Возможно, нам и незачем волноваться.

– Видать, и ты, Стёпа, тоже своего рода Сенька,– сказал с досадой Григорий и обратился к одноглазому.– Уж договаривай всё, о чём знаешь, красно-зелёная контра. Мы тебя будем слушать.

– Ну, как не уважить господ анархистов! – Согласился одноглазый.– Так, что слушайте все и не говорите, что я вам про произошедшее ничего не пояснял.

– Нам Сенька, как мёртвому припарки,– ухмыльнулся Фёдор.– Он ходит по земле туда и сюда. Кому он нужен-то?

– Пусть Сенька умом не вышел, а вот на ногу шибко скорый,– возразил одноглазый.– Он и поведал мне, вроде как, по старой дружбе, что Игнатка Барахчан про сокровища всё, что знал, выложил не одному чекисту Емельяну Фолину и его окружению, но и всем, кто только пожелал обратить внимание на его болтовню. Сенька – как раз, вот из тех, кто внимательно прослушал долгую и очень даже пьяную речь Барахчана. Дурак дурака ведь завсегда понимает и уважает.

– Эти оба дурака… умные. А в сказку про Игнатку никак не верится,– почесал затылок Степан.– Ведь мы друг от друга ни на шаг не отходили.

– Отходить вам и ненадобно было, – убежденно сказал одноглазый,– у негидальцев от природы добрый слух и острое зрение. Теперь кажный в курсе, кто вы, сколько вас и куда собираетесь идти. Ведите-ка меня к зимовью!

Не обращая внимания на анархистов, одноглазый пошёл сам в сторону зимовья, дав знак следовать за ним. Ошарашенные не очень-то приятным сообщением, анархисты побрели следом за ним. Однако не позабыли подобрать с земли его оружие. Он, как раз, подвёл их к окошку, как будто всё знал до мельчайших подробностей.

За всем этим, разумеется, наблюдал и Рында. Он пока решил находиться в невидимом состоянии. Да и зачем лишний раз судьбу испытывать? Ведь всё, конкретно, на этих страницах идёт именно так, как задумал он, как он решил. Воля автора – для персонажей книги закон, Если бы они только это понимали и не спорили с ним.

Но даже это не так страшно, он, истинный писатель-либерал, всё потом за несколько дней переделает и подправит.

Одноглазый внимательно глянул на имеющиеся за окном зимовья следы, потом встал на колени. Анархисты начали понимать, что единственное око пленника стоит любых двух, а то и двадцати. Он ткнул пальцем на небольшую вмятину на земле и убеждённо сказал:

– Вот и след Игнатки. От окна он катился на спине. Встал прямо на ствол сосенки. Одна из веток сухая и переломана. Вы должны были слышать треск сучьев или там… как трава шелестит. А здесь Игнатка подмял ногами деревце, потом отпрыгнул в сторону. Вот сюда смотрите, почти, что вся ступня отпечаталась. Это их летняя обувь из камуса, что-то между нашенским лаптем и ботинком. Да и бадан, хоть листья и не обронил, но в стороны отростки верховые и листья поразбросал. Заметно его пошевелили.

– Чёрт возьми, какие же мы ослы и недотёпы,– Григорий в сердцах сплюнул.– Но какого же ты рожна обо всём нам сообщил? Ты же, хоть и «зелёный», но красный, стоишь за большевиков.

– Я сам за себя! – заверил анархистов одноглазый.– Ни в какой партии не состою. Повоевал, правда, малость за большевиков. Ну и что? Я пострелелял немного так, для интереса. А пришёл сюда, потому что повздорил крепко с Емелькой-чекистом. Он мне свой парабеллум одолжил с портупеей. Добрый человек казался. А вас тут встретить никак в намерении не был. Считал, что вы уже свои сокровища откапываете.

– Молодец! – похвали его Фёдор.– Ты Емельку хлопнул?

– Нет. Ни до того было, людно кругом,– пояснил одноглазый.– Но кулаком по лобешнику крепко заехал.

– И за то спасибо. Впрочем, ты мне Емельку оставь, не трогай,– попросил Григорий.– Я его сам порешу! За гибель друзей своих отомщу! А прежде – за Павку Плотова, отца и братишку нашего. Забери свой винтарь и парабеллум и… вали отсюда! Мы тебя не держим.

Одноглазый, ни слова не говоря, взял из рук Фёдора и Степана оружие.

Невидимый Рында сделал несколько шагов в их сторону, чтобы находится поближе к происходящим событиям. Разумеется, все услышали его шаги. Притихли, прислушались, но ничего не заметили. Само собой, герои даже самого увлекательного повествования никогда вживую не увидят автора, если он сам этого очень сильно ни пожелает.

– А пустое! Бурундук пробежал. Впрочем, что же я говорю? – осенило Григория.– Ежели желаешь, то с нами иди, большевичок. Или шуруй там в своё село Оглонги. Оно у чёрта на куличках, ни одни сутки туда шагать. Ты же оттудова. Я вспомнил. Ты же – Митроха с лесопилки. Пусть, я и не здешний, но многих знаю. Сразу я тебя ни припомнил. С двумя глазами ты совсем другой был. Да и раньше справнее выглядел.

– Точно,– согласился одноглазый,– я и есть Митроха с Оглонгов. Спасибо, что сообщил, Теперь буду знать, откуда я родом.

– Значится, это твоя баба, получается, с белогвардейским поручиком в тайгу сбежала,– выразил предположение Степан.– Наверняка, уже оба в Маньчжурии, Смирновскую водку пьют. Получается, что и я тебя знаю, и Федя тоже. Вот посмотри-ка, как один выбитый глаз на лице сразу же меняет обличие человека. Ну, пусть там… не человека, а «зелёного» стрелка или большевика. Не важно. А ты нас-то помнишь?

– Чего не понятного? – Сказал Митроха.– Все вы трое мне знакомы. Бывало, что, и самогон с вами пил. В добрые царские времена.

– Да, Митроха, друг, точно, что баба твоя с хахалем уже за кордоном,– вздохнул Фёдор.– Но за их, баб, страдать – переживать совсем не здорово.

– Я и не страдаю… никоим образом,– заверил анархистов Митроха.– Просто, из принципа ищу их. Я знаю, что они здесь, в тайге укрываются. Покуда никуда не ушли. Вот прикончу, приговорю их, а там уж домой, в Оглонги. Их гибель – и есть мой клад и одновременно праздник для души.

– Детишки у тебя ведь с ней имеются, совместные, – сказал Фёдор.– Вроде, так.

– А как же! Двое,– радостно засмеялся, Митроха,– девки! Я их со своими маманей и папаней оставил. Они покуда крепкие старики.

– Глаз-то тебе где, Митроха, вышибли? – полюбопытствовал Степан. – Или не помнишь, где и как?

– В Николаевске. Где же ещё! То ли белые, то ли японцы, то ли ваш брат, анархисты,– сказал Митроха,– не разобрал. Кого-то мы там ночью атаковали. Темно было, не разглядел.

– Ты, всё одно, нам, Митроха, в поход за кладом не подходишь,– поразмыслив, пришёл к определённому убеждению Григорий. – У тебя лошади нет.

– Я же вам сообщил про свои первостепенные задачи. Не имею желаний с вами никуда шагать. А лошадь у меня имеется. Она за мною завсегда повсюду ходит, и редко я на неё сажусь. Токмо по надобности. Так лучше. Безопаснее зачастую,– пояснил Митроха и свистнул.

Из-за деревьев показалась молодая каурая кобыла при полном походном снаряжении и, видать, норовистая. Лошадь, опустив голову вниз, послушно подошла к людям.

– Моя Милка,– отзывался с уважением и любовью о своей любимице Митроха,– меня никогда и нигде не выдаёт. Себя без надобности не показывает. Всё нужное я загрузил на её спину. Я на соседнем, Машнинском зимовье, топор и пилу прихватил. Хозяина зимовья давно в живых нет. Кербинские большевики удавили. А всё мне в дороге, то бишь, в поисках полюбовников сгодится.

– Хитёр бобёр,– ухмыльнулся Григорий, – ты ведь с нами, получается, заранее собрался в путь, Митроха. У нас тоже всё имеется – пила и топор. Но твоё совсем не помешает. Знаем, что, и деревья валить придётся, и плоты вязать, и по ночам, может быть, идти.

– Попутчиком буду, – согласился с ним Митроха, – покуда не выйду на след полюбовников.

– Но ты, Митроха, только без фокусов! – предупредил его Григорий, – понял? Клад этот самый анархии должен достаться, на святое дело, как наш покойный командир Павел Иванович Плотов велел. Когда я Трифона-изменника ножом летящим кончил, видел его, Юлию и Афанасия перед расстрелом. Держались они хорошо. Царство им небесное!

– Я не то, чтоб с вами собрался идти, а просто попутно. Это можно. Ежели с вашей стороны возражениев не имеется,– сказал Митроха.– Держу вот в башке предположение, что офицер тот, белый поручик и Грунька, моя жена, потащатся за кладом. Они вместе пойдут за ним – до дармовых денег, без сомнения, падкие. Всё одно – и до них в тайге слухи о кладе дойдут. Вот я так их и отыщу, и… прикончу, по-справедливости. Святое дело. А насчёт ваших друзей, анархистов, скажу, сбежали они из-под расстрела.

– Не бреши! – глаза Степана округлились, но из орбит не выскочили.– Хотя, чёрт его знает. По-разному ведь случается.

– Говори, говори,– сказал Фёдор,– говори!

– Какой-то проезжий и шибко боевой отряд их из-под самого расстрела их вырвал,– пояснил Митроха,– следов не оставили. Перестреляли уйму «зелёных». Жаль. Ведь… свои же. Хотя, наверняка, бандюги, всё же, наследили. Но чоновцы и красноармейцы Емельки Фолина ничего не обнаружили.

– Небылица какая-то,– вздохнул Рокосуев.– На правду ничуть не похоже!

– Так оно и есть,– согласился с ним Митроха.– Сказка получилась непутёвая… Но она, как раз, очень правдивая.

– Но интересно, одно,– Степан поднял указательный палец вверх.– Всё от Господа… идёт. Как ему надо, так вот он и делает.

Тут уж Рында не выдержал, стал видимым.

Митроха мгновенно вскинул маузер и выстрелил в автора. Но промахнулся и только по той причине, что его в сторону толкнул Григорий и серьёзно пояснил:

– Напрасно ты в него шмальнул. Он ведь… как это, – бес, нечистая сила… Он сюда появляется из самой преисподней и называет себя автором по кличке Рында.

– Так и тем паче,– возразил Митроха.– Здесь и своих чертей хватает. А нам ещё из ада являются сюда всякие и разные. Ни к чему такое… братство.

– Но не думаю, что его можно завалить простой пулей,– заметил Григорий.– Кроме того, он, почти, безвредный и дурачок, говорит, что всех нас придумал. Правда, русских ненавидит и кроет на чём свёт стоит. Так нас всех ненавидит, будто мы у него последнюю махорку искурили. Ну, дураку простительно. Ведь он, примерно мыслит, как американец или там какой-нибудь англичанин. Правда, и среди чертей, люди говорят, умники встречаются. Но этот полный дурачок.

– Как вы меня достали своим тупоумием! – Возмутился пан Рында.– Конечно же, я вас всех придумал. И ещё раз подтверждаю, что всё русские – тупые животные и абсолютные ноли.

– Ты теперь сам видишь, Митроха, что он дурак,– вздохнул Фёдор. – Чего с него взять? Пусть себе всякую чушь и лопочет.

– Теперь вижу,– кивнул головой Митроха и спрятал парабеллум в кобуру.– Хоть ведь он и бес, а всё одно – жаль. Дураков всегда жалко, не понимают они полноты жизни и от правды человеческого существования далеки.

– Так ведь я же и сделал так, чтобы вашего Плотова и его друзей спасли,– нервно засмеялся Рында. – А ты мог бы убить меня, господин Митроха.

– Не убил же,– вместо Митрохи сказал Степан. – Вот когда тебя убьют, то и возмущайся. А пока молчи…

Не совсем довольный тем, что происходит, Роберт Борисович ещё раз напомнил присутствующим, что именно он спас анархистов, которых обязательно должны были расстрелять «зелёные». Немного подумал, досадливо махнул рукой и сделался невидимкой.

А хорошо бы, если бы да кабы, они, ультра-либералы, были никогда и нигде неслышимы и невидимы. Да ведь и не только они, но и те самые, что подвели СССР к развалу… ради личного счастья своих выкормышей и прочих родных и близких. Но не получается, вякают и так активно под доллар… «ложатся». При этом ещё и утверждают, что иначе и нельзя. Чушь полная и несусветная.

Немного удивившись тому, что произошло, Митроха философски заметил:

– Да ещё ведь недотёпы, которые от рождения и от политики такие, удачу приносят. Люди говорят. Но я такому не совсем верю. Вокруг нас сплошные дубы с… двумя ногами, а удачи и хорошей жизни, как не было, так и нет.

– Но этот совсем не в счёт,– заметил Григорий.– Он фарта не принесёт. Автор Рында – он настоящий бес. Правда, полный недоумок. Но тут уж сам виноват.

– Но я про расстрел продолжу,– сказал Митроха.– Скажу, что дело, всё-таки, там странное происходило. Присутствующие при расправе над анархистами аж рты пораскрывали. Вот, под шумок, анархитсы и улизнули. Правду говорю, что освободили их и при этом почитай почти весь взвод исполнителей приговоров уложили… в основе, пулемётным огнём. Одним словом, сработали быстро и без хлопот. Не дали нашим людям сообразить, что и как.

– Ну, вот, что, Митроха,– нахмурил лоб Григорий,– хороши твои басни и приятны для слуха, но я не виню тебя, что ты тоже умом тронулся. Судьба и жизнь, видно, у тебя такая. Да и немудрено, каждый второй нынче свихнутый, а может и каждый первый. Бесу Рынде я тоже не верю. Такое спасение из-под расстрела не очень и возможно.

– Моё дело – прокукарекать, – обидчиво сказал Митроха,– а там пусть и рассвет не наступает. А какой мне резон брехать? Сами посудите. Что я за неправду пару пятиалтынных отгребу?

– Может, не врёт Митроха, – предположил Фёдор. – Всяко ведь бывает.

– А то, может, и правда всё это, Гриша,– поддержал друга Степан.

– А-а,– сказал, махнув рукой, Григорий,– собирайтесь! Через час выйдем. Нам надобно раньше всех успеть. Придётся по дороге кормиться, чем бог послал. Охотиться попутно будем. Здесь нельзя оставаться. Ничего, продюжим. А насчет наших друзей-сотоварищей… наверняка, их расстреляли, так скажу.

Конечно же, Григорий в сказки не верил. Всегда был человеком очень рассудительным. Однако, допускал, что могут всякие чудеса происходить. Но не такие же, а попроще.

Чуть помолчав, он пояснил:

– Да разве ж я хочу, чтобы они, наши товарищи, в мёртвых числились? Анархисты для больших негодяев – почти что большевики. К сожалениям моим, почти все партии России, да их прихлебатели – политически неграмотная свора собак или даже кошек!

– Умная мысля приходит опосля, – заметил Митроха.– Иначе не получается.

– Ни черта народ не понимает! – Продолжил свою мысль Рокосуев, – очень даже… некоторые с гордостью ходят в рабах и не ведают о том, что их обманули.

Но при этом Григорий заметил, что, всё равно, Россия самая справедливая, великая и славная страна.

Рында слушал эти слова и скрежетал зубами. Но как же вот так можно взять и поставить Россию над всеми другими странами. Она ведь – и не страна вовсе, а территория, по которой ходят пьяные дикари, которые готовы просто так напасть на США или Англию. А уж Польшу они… Но тут всё ясно.

Вперёд, к сокровищам!

Но в целом пан Рында не просто наблюдал за всем происходящим, а с авторской задумкой. Он потирал руки и безумно радовался тому, что народ села Керби обезумел от страсти к наживе, и очень многие собираются в дорогу. Подавляющему большинству хочется стать обладателем огромного клада, и потом уж – американскими миллионерами.

Многие из тех, кто поверил Игнатке Барахчану, не мешкая, собирались в путь. На лошадях и пешие, по одному, по двое и большими группами люди выходили из своих домов, собирались в условных местах. Женщины со слезами на глазах провожали мужей, братьев, отцов, сыновей… Поистине, велика сила у «жёлтого дьявола». Но золото и разные драгоценные камни того стоят.

– Сходил бы ты, Валентин, за головой золотой-то,– говорила старуха дряхлому мужу.– Всё одно, в хозяйстве золотишко пригодится. Были бы мы с поживой. Ты у меня, как есть, орёл… горный, двукрылый. Орёл!

– Сама ты – хорёк, Авдотья,– стал противоречить бабке невпопад глухой и беззубый старик.– А я покуда живой. Бог никуда не взял.

– Люди пошли вот, каждый домой по кладу принесёт, чурбан ты глухой. А то ведь на приисках живём, а золотишка-то и не видали. Чёрт глухой!

– Плохой, совсем плохой,– закивал головой старик,– старость и смертушка рядом – две подруженьки. Однако, обеим вот – накось – выкуси!

И дулю показал кому-то там, наверху.

Беглый уголовник Шалаш нашёл себе двух подобных, ушлых подельников с кличками-погонялами – Леший и Чурбан.

– Значит, паря, вот так, корешки мои, Леший и Чурбан, – вводил их в курс дела Шалаш,– клад делим на троих. Одна половина мне, другая – вам.

– А что, потянет, Шалаш,– захихикал Чурбан.– Потянет! Я себе добрую одежду куплю, шкуры разные. Прикид добрый нужен. А там и в Хабаровск по вокзалу смотреть… отправлюсь, что и где плохо лежит.

– Я тоже хочу в Хабаровск, Чурбан,– лицо Лешего стало суровым,– но с полной своей долей. Иначе покантую за кладом в гордом одиночестве. Заруби себе это на своём шнобеле, Шалаш!

– Ладно, Леший,– сказал уклончиво Шалаш,– там видно будет.

– Мы тоже с Чурбаном будем посмотреть, Шалаш,– пробормотал Леший.– Хоть ты и Шалаш, а рухнуть можешь заздорово живёшь.

– Потянет,– Чурбан улыбался, как обычно,– и такое потянет! А где лошадей возьмём и оружие? Без них нам кранты полные.

– Чурбан ты и есть Чурбан. У мужиков позаимствуем,– пояснил Шалаш,– тут кладоискателей океан-море. А ты, Леший, не грози! Я этого шибко не люблю.

Но Леший спорить не стал. Только кивнул головой и улыбнулся, Получается, что оскалил зубы. Невидимому Рынде показалось, что уголовник ему даже подмигнул, Но тут же засмеялся не в полную силу. Ведь такого быть не может.

Одним словом, продолжил свои наблюдения.

По селу Керби прогуливалась парочка, молодые люди – он и она. Видные, симпатичные, стройные. И девка, и парень – что надо. Одеты изысканно, по интеллигентному, даже, по-буржуйски.

– Мальва, что за вздор! Мы ведь сюда из Владивостока приехали по коммерческим делам. Дальневосточная Республика будет процветать, во многом, благодаря и нам с тобой. Усилия фирмы «Вакулов и компания» для нашего края уже немало сделала. Заодно мы приехали сюда скупить пушнину, Мальва, возможно, и золотишко. А что касается близкого знакомства с вами – всё зависит от ситуации. Я не против тесных и телесных знакомств.

– Серж, давай, общаться на «ты». Ты меня понял. Я ни в коем случае не предлагаю тебе своё грешное тело. Я говорю совсем о другом. А ты меня не слушаешь, Серж. Мы с тобой не такие богатые, как братья Меркуловы, которые вот-вот придут в Приморье к власти.

– А потом смоются за границу. Большевики уже на пятки им наступают.

– Неважно. Мы-то с тобой из России никуда не побежим. Впрочем, кто его знает. С большими деньгами и в сугробе можно королём жить. Я предлагаю тебе не столько своё тело, а сколь верное дело.

– Я понял тебя, Мальва! Понял! Ты предлагаешь пойти нам, вдвоём, за кладом.

Но, возможно, он мифический.

– А мы проверим.

– Понятно. Я, конечно, подойду для ответственного предприятия по всем статьям. Я не так плохо стреляю. В Тетюхе три года тому назад наш наёмный по дому и двору работник, китаец, обучал меня кун-фу и ещё кое-каким видам рукопашного боя. Мои родители, надо сказать, живут не так плохо и сейчас. Считай, уже почти при власти большевиков. Кто знает, может быть, до поры и до времени. Всё резко меняется.

– Серж, мне тоже кое-что знакомо. Я ведь родом из Маньчжурии, из Харбина. Потом уж с родственниками, перед началом гражданской войны, перехали на Ханку, после – я одна перебралась во Владивосток.

– Мальва, ты – прелесть. Ты чиста и прекрасна, как ханкайская виноградная гроздь и скромна, как тысяча девственниц.

– Серж, я понимаю юмор, и скрывать не стану, что не так чиста, целомудренна и наивна, как ты полагаешь. Я уже познала настоящие страсти, чего и тебе желаю.

Он облокотился спиной на большой деревянный кол покосившегося забора одного из заброшенных здешних огородов.

Оценивающе, с ног до головы, он посмотрел на свою компаньоншу. Рында, который стоял в сторонке, и наблюдал за происходящим, тоже осмотрел Маьву с ног до головы. Красива девица, ничего не скажешь.

– О-о! Ты мне нравишься, Мальва! И не только за свою откровенность,– Серж был откровенен.– Но давай вернёмся к теме. Тебя не смущает, что за кладом отправились многие десятки, и, может быть, сотни искателей приключений. Мы можем оказаться в их многочисленной толпе с самого краю.

– Не должны, Серж. У нас всё получится, потому что мы многое знаем и умеем, и ко многому готовы. Жизнь нас заставила быть расторопными.

– Смотри, Мальва! Вон, на лошадях, два вооруженных до зубов «зелёных» стрелка. Я тебе хочу сказать, что такие люди-валенки на почти иноходцах – полная и вопиющая несправедливость. Беги вперёд, ищи у них защиты… от меня. Да-да, спасайся именно от меня, Мальва! Я – насильник.

Она всё поняла с полуслова. Запричитала, засеменила по-старушечьи навстречу бравым всадникам.

– А-а! Спасите, господа большевики, от насилия и бесчестия. – Мальва громко закричала, запричитала.– Спасите, несчастную девушку от позора, товарищи воины, посланные сюда господином Карлом Марксом! Воины, богатыри, у меня хотят отобрать девичью честь! Этот негодяй гонится за мной! Он требует у меня… то… самое дорогое!

Не очень расторопные и далеко не самые лучшие всадники в Керби поспешили навстречу Мальве. Она остановилась перед одним из них, почти к стремени прижимая своё заплаканное лицо.

– Господа! – как бы, стал выражать возмущение, Серж.– Не верьте ей! Я всё объясню! Она – не баба, а ведьма!

Второй всадник вплотную подъехал к Сержу.

– Кто такой? – сказал гневно «зелёный» стрелок.– Документы! Зачем при людях… насильничать? Других мест нет?

– Поймите, не губите, – почти пролепетал Серж,– я сейчас всё объясню!

– Пойдём в штаб, там всё объяснишь, белая контра! – Второй всадник был настроен ещё более агрессивней, чем его товарищ.– Вижу, что даже не наша контра, не здешняя. У нас тут своих предостаточно.

– Давай! – сказал громко Мальве Серж.

Это и было условным сигналом к их совместным действиям. Мгновенно оба всадника скатились с сёдел. Разумеется, сбросили их на землю Мальва и Серж. Они не давали «воинам революции» опомниться, нанося по их корпусам и лицам мощные и точные удары руками и ногами.

В считанные секунды «зелёные» стрелки лишились лошадей и оружия: винтовок, шашек и револьверов, разрешённых им для ношения при патрулировании улиц в вечернее и ночное время, уже по уставу красных, а не «зелёных» стрелков.

С кляпами во рту и надёжно связанные, они остались лежать у обочины дороги за селом. Им было дано нескоро прийти в сознание.

– Мчим на постоялую хату! – с волнением и тяжело дыша, сказал Серж.

Он подстёгнул шпорами коня, Мальва тоже не заставила себя долго ждать. Они вихрем промчались в противоположную сторону села Керби. Остановили лошадей у небольшой избы, которую, скорей всего, арендовали полностью.

«Ну, вот они, русские и, вообще, россияне,– с восторгом думал Рында,– показывают себя во всей красе». Правда, ему и в голову не пришло, что при подобных ситуациях англосаксы и подражающие им, выглядели бы гораздо хуже… Вечный, подлый и весьма не надёжный «второй фронт», зачастую исподтишка делающий россиянам гадости, если выживет, каким-то странным способом, то ещё покажет свои… гнилые коренники.

Пакостят россиянам, как могут, и при этом с квадратными улыбочками на весь мир кричат, что тут всё… справедливо. К сожалению, иногда у них получалось нагадить под окном Большой Избы и заверить даже самих себя, что от них идёт не мерзкое зловоние, а распространятся по очень не демократическому миру благоухающий аромат. Многое удалось сделать такого вот… мерзкого самоуверенным, всякого пошиба «наглоскунсам». Но чаще всего – они, всё же, попадали под облом. Да и всё ещё впереди.

Роберт Борисович уже в невидимом состоянии и с некоторым ускорением устремился вслед за Сержем и Мальвой. Нагнал их возле постоялого дома, где они проживали и столовались.

Серж, не сходя с лошади, увидев, в окне лицо третьего компаньона, крикнул:

– Ван Цы! Иди сюда!

На порог избы-гостиницы выскочил улыбающийся китаец.

– Ван Цы,– обратился с просьбой к китайцу Серж,– принеси нам два одеяла, тёплую одежду, харчей, четыре фляги воды!

– Поспеши, Ваня,– поторопила китайца Мальва.– Время не терпит!

– Ван Цы понял всё,– китаец и компаньон скрылся в доме.

По велению Рынды или другим каким-то соображениям Серж и Мальва, не раздумывая, решили сейчас же отправиться за несметными сокровищами.

Потом Рында наблюдал за тем, как уполномоченный Губ ВЧК Емельян Фолин с наслаждением и злобой бил в собственном кабинете Игнатку Барахчана.

– Трепло поганое,– говорил Емельян,– весь местный народ за кладом отправил! Болтун! Все кербинцы о кладе знают!

Игнатка сплёвывал кровь прямо на пол. Досталось ему крепко.

– Не все туда пошёл, однако. Огненная вода был виноват,– признался Барахчан.– Игнатка тоже умел кого-нибудь побил!

– Ты меня побьёшь?! – не сказал, а зарычал Емельян. – Накось – выкуси!

Он ударил Игнатку ногой в живот. Барахчан изловчился и ребром ладони саданул Емельяна в переносицу, отключив сознание чекиста, который безвольно навалился на спинку кресла.

– Барахчан и побил большой начальник, – тихо сказал Игнатка. – Глупый, однако, Емелька, как сто большевик в одна куча.

Взяв парабеллум со стола вместе с кобурой, Барахчан бросил его в мешок-котомку. Он тщательно обшарил карманы Емельяна. В них ничего не оказалось, кроме документов, которые были негидальцу без надобности. Поэтому удостоверение негидалец положил на место. Ему и без него не так уж и худо.

Проходя мимо часового, Игнатка приветливо улыбнулся ему.

– Игнатка Барахчан сам пошёл искал большой золото,– улыбнулся часовому Игнатка.– Негидал туго дело знал.

– Иди к бесу, подхалимный человек! – недоброжелательно ответил часовой.– Не до тебя! Мне на посту в шибко ответственный момент никак расстраиваться не желается. Да и в сон тянет. Уже ночь на дворе.

Игнатка угодливо поклонился часовому и торопливо выбежал на улицу, прижимая котомку к груди. Его фигуру поглотил ночной мрак.

Подлость Барахчана

В кабинете Фолина писатель-либерал тоже решил поприсутствовать, но в невидимом состоянии. Тут не придётся давать героям будущей книги никаких указаний. Всё решится, да уже и решается, само собой.

Пришедший в себя, Емельян, какое-то время, помедлив и вспоминая, что же с ним произошло, осмотрел крышку стола, всю его площадь… до мельчайшего таракана. Парабеллума с кобурой в наличии не имелось.

– Дикарь поганый! – сказал в гневе Фолин, но тихо,– ушел, собака и парабеллум прихватил! Время придёт – рассчитаюсь.

Он встал с кресла и с волнением заходил по комнате-кабинету. За окном послышались шаги, дверь открылась. На пороге стоял чекист Петров. Ему тоже не спалось в глухую ночь. Видать, работы хватало.

– Вот что,– серьёзно и озабоченно сказал Емельян,– вот что, Петров, мы с тобой отправляемся на поиски клада анархистов или ещё там… кого. По моим скромным представлениям, это несметные сокровища. За меня здесь остаётся Ванька Суков. Он справится. Без нас. За двоих сможет… Актив здесь хороший, добрый. Эти, «красно-зелёные», мало-мало поддерживают нас по борьбе с контрой.

– Понятно, Емельян Алексеевич. Но до Верхней Экони путь и на лошадях не близкий, а очень даже далёкий и трудный.

– Утром по Амгуни пойдёт пароходик-толкач с баржей на Николаевск. Нас возьмут. Мы везде свои… именем революции! Там пересядем на какой-нибудь речной лесовоз – на Пермское. Мы опередим всю эту шелупонь суток на пять, и будем преспокойно ждать Григория Рокосуева и его анархистов, в засаде. Нас поддержат красные… нанайцы. Попутешествуем с комфортом. Вот что ещё. Мне, Петров, срочно нужен, может быть, маузер и боезапас к нему. Но лучше, если ты добудешь парабеллум.

Петров внимательно и несколько иронично посмотрел на своего начальника, не совсем по уставу. С раздражением щёлкнул пальцами правой руки и сказал:

– Что вы делаете с ними, с парабеллумами, Емельян Алексеевич? Как огурцы, что ли, в бочке солите?

– А вот рассуждать и наводить критику не надо, Петров! Опасно такое, друг хороший, для тебя. А для больных на голову поясняю! Я подарил свой парабеллум Игнатке Барахчану за верную службу Партии и Родине.

– Да, разумеется,– не без ехидства, как бы, согласился с доводами Фолина Петров.– Величайшую пользу принёс Игнатка и партии, и родине, особенно, Губернскому ВЧК. Было бы гораздо лучше, если бы ваш товарищ и агент Барахчан держал язык за зубами. Весь народ взбаламутил. В такой-то неразберихе нам втроём врагов народа не разглядеть.

– Тут политика, Петров, тут надо трезво всё понимать. Надо учитывать, Петров, – Емельян потирал пальцами ушибленное место на шее,– и ситуацию, и некоторые национальные особенности характера и мышления негидальца, товарища, гм-хм, интернационалиста Игната Барахчана.

При этом Фолин терпеливо объяснил Петрову, что случаются перегибы и на местах… со стороны местного населения. Но не всех же расстреливать. Надо кого-то и перевоспитывать.

Петров не смог скрыть состояния собственной души, потому и ухмыльнулся.

– Чего скалишься?! Парабеллум нужен! Понял? – повысил голос Фолин.– Сукова я предупрежу прямо сейчас о нашей командировке. Он тоже не спит. Слышу, как он кашляет за кабинетной стенкой. Всё ему растолкую. Нам уже некогда ждать указаний от самого… вышестоящего начальства. А мне нужен… парабеллум. Срочно и немедленно!

– Будет вам парабеллум, товарищ командир! А надо – и десять штук добуду… про запас. Но, однако, мы засиделись с вами. На дворе уже ночь, и Суков давно уже спит. Что там, у вас в голове, кашляет, Емельян Алексеевич, ума не приложу.

– Ничего, Петров. Всё нормально. Ничего у меня в голове… не кашляет. Проблем нет. Все мы тут работаем и живём, в одном доме. Благо, он большой. Есть место для ответственного дела и организованного отдыха. Иду будить Сукова! Может быть, я с ним ещё и партийку в шахматы сгоняю.

Настроение Фолина явно приподнялось. Он не сомневался в успехе операции.

Загруженные тёплой одеждой и провиантом, кони Сержа и Мальвы нетерпеливо били копытами, ожидая, когда же лихие всадники помчатся в дальний неведомый путь. Разумеется, очень и очень опасный.

– Ван Цы,– сказал Серж,– ты будешь здесь единственным и полномочным представителем фирмы «Вакулов и компания». Попробуй застолбить для нас участок на Кербинском прииске, в крайнем случае, на Херпучинском. Хватайся за всё, даже за право организованной добычи кедрового ореха или рыбы. Думай, торгуйся – не продешеви!

– Ван Цы не продешевит,– сказал китаец.– А если продешевит, значит, это будет не Ван Цы, а совсем другой человек, глупый и смешной.

– Добудем клад – деньги на троих поделим, не обидим. А если вдруг погибнем, то представителям и руководителям компании нашей и всем честным людям сообщишь, Ван Цы, что мы заблудились в тайге,– пояснил Серж. – Получается сурово, но справедливо.

Китаец, в знак согласия, кивнул головой.

Мальва махнула на Ван Цы рукой:

– Прощай, Ваня! Вернусь – поцелую! А может, и большее получишь.

Серж и Мальва пришпорили лошадей и галопом помчались. Надо было срочно уходить… подальше от Керби, быстрее укрыться в ночи от посторонних глаз.

Ну, как же и тут было обойтись без автора, без писателя-либерала, под фамилией Рында? Просто, невозможно. Теперь он оказался рядом с анархистами, что гостили у Никифора Корнева.

Глубокой ночью его дочь, синеглазая Евдокия, вывела Павла, Юлию и Афанасия за пределы горного хутора. Сделать это было не сложно. Здесь, почти в гольцах, не требовалась усиленная охрана поселения представителей весьма странной веры в Христа.

Не скоро ещё новая власть дотянется загребущими и кровавыми руками до затерянных таёжных урочищ, почти забытых Богом, но со своим строгим суровым укладом и витиеватыми законами. Только в начале тридцатых годов минувшего века начнётся, так называемое, освоение…

Никифор ночью гостил у вдовы Акулины. Он, с благословления батюшки таёжного Питирима, всё же, решил завести себе новую жену. И душа, и плоть требовали женского внимания и участия. Всё было между ними пристойно: молитвы, беседы о Господе за чаем. А то, что атаман иногда оставался у Акулины на ночь – не грех, ибо такое было практически публично оговорено. Каждый знал: не произойдёт между Никифором и Акулиной преждевременного телесного сближения. Бога они почитали и правила общины тоже. Коренные люди таёжных мест, большей частью, богобоязненные и суеверные люди.

Анархисты поняли, что задерживаться им у Никифора больше нельзя. Сгущались над ними тучи. Многие из общины Христианских таёжных мстителей, особенно Питирим, явно желали «праведной казни черепоносцев». Но, если, по чести сказать, то при всей своей строгости, всё-таки, понимал многое и главное людей, имеющих различные убеждения.

Довольно умело воспользовалась Евдокия отсутствием отца в доме. Она вывела анархистов к распадку и сказала:

– Провиант в дорогу вам дан. Уважьте просьбу мою: зла на нас не держите. Хоть и тятя мой – атаман и слово его много значит, но есть люди в наших горах, которые не шибко-то вас любят-почитают. Батюшка Питирим на звук из винтовки так стреляет, что иной и вспомнить-то не успеет, что при оружии. Я не лошадей, ни оружия не смогла добыть для вас. Да и у нас такое совсем не возможно. Кругом – глаза и уши.

– Спасибо тебе, Евдокия. Ты и так для нас многое сделала. На том спасибо. Благодаря тебе, мы в живых-то остались,– Юлия пожала девушке руку.– Добрая ты душа. Гораздо больше добрая, чем другие. Мне такое не дано…

– Так ты, что, в семье, вправду, одна, Евдокия? – Ни с того – ни с сего, спросил Павел.– Вроде, Никифор Гаврилович говорил, что и братья, и сёстры у тебя имеются. Или мне послышалось?

– Ни одна я, конечно. Старшая сестра Матрёна замужняя… здесь, на хуторе, за Васькой Седым,– ответила Евдокия.– А старшие братовья отступили… от веры. Спаси их Господи! Ушли из наших мест давно, где-то воюют. Только за кого и против кого, никто не ведает.

– Всяко случается,– Афанасий опусти голову,– но я хотел сказать, Евдокиюшка, не о том… Про другое тебе желал сообщить.

– О чём же хотел ты поведать, Афанасий? – С трепетом спросила Евдокия.– Говори, однако. Я выслушаю. Мне приятен твой голос, да и взор.

У неё от волнения перехватило дыхание.

Понятно, что и Афанасий находился и в смущении, и в смятении.

– Поведаю тебе прямо, как на духу,– признался он,– полюбилась ты мне. Запомнилась даже очень.

– Ты мне тоже,– сказала честно и открыто Евдокия.– Так вот тогда собирайся и сватайся. Буду ждать. Тятя моей воле перечить не станет, хотя и законы у нас больно строгие. Но моя воля его желанием станет…

– Я теперь всегда буду в счастье преобладать. Вот сделаю дело, – Афанасий был переполнен радостью,– и вернусь к тебе, Евдокия. Ты же ведь точно меня будешь ждать?

– Да,– Евдокия открыто смотрела ему в глаза,– моё же слово ты слышал, Афанасий. Ведь как сказала, так и сделаю, так и поступлю. У нас тут простое слово клятве равнозначно. Приходи, и мой тятя всё решит.

– Оно понятно,– Афанасий тяжело вздохнул,– но не шибко-то батя твой анархистов уважает. Как бы тут осечка со сватовством и не вышла.

– Я уже говорила, что он так решит, как надобно мне, – заверила Евдокия своего будущего жениха. – Ты же, мил человек, Афанасий, должен будешь веру нашу принять… Христову. Но, может быть, и нет. Отец мой многое знает и понимает. Правда ведь, что у нас живут и такие, кто в Бога не верит или по-своему это делает, так, как у него получается.

– Если надо, то я не против, всё ради тебя одной. Веру вашу приму. Ясное дело. К тому же, я ведь уже и есть православный.

– Православный, да не такой, как мы,– возразила Евдокия.– Правда, у нас на хуторе, в селе, разные живут. Тут ведь так, лишь бы люди хорошие были. Ну, вам пора! И только побыстрее! Промедлите – и в беду попадёте. У нас Питирим, хоть и святой, и шибко грамотный, но ловкий, как чёрт. Прости, Господи! Он, говорят, у атамана Семёнова начальником разведки числился.

Все присутствующие знали и прекрасно понимали, что Семёнов тот ещё… жук. Он по ветру всегда свой нос держал… Но речь не о нём сейчас была, а конкретном построении личного счастья Афанасия, пожалуй, революционного масштаба. Так он считал лично. Но, возможно, и преувеличивал важность предстоящих изменений в собственной жизни.

– Совсем люди российские обезумели. Но я буду таким, родная, каким мне пожелаешь стать, – сказал, как мог, нежно Афанасий.– Я от твоей красоты и доброты великой сдурел. Рукой к тебе только прикоснуться позволь!

– Теперь, тем паче, прикасаться нельзя,– Евдокия была настроена серьёзно. – Потом всё можно будет, желанный мой, но только после самого венчания сокровенного, во Христе. И то ведь любиться и обниматься будем не прилюдно, а так, чтобы никто не видел и не слышал, не ведал, каково нам – радостно или грустно. Это всё для того, чтобы зависть и жалость к нам людскую не порождать. Грех такое…

– Я вас, молодых, от души поздравляю, малина-земляника,– сказал Павел и уже конкретно обратился к Евдокии.– Ты скажи нам, как в сторону Верхней Экони быстрее и ловчее пройти.

– Очень просто,– пояснила Евдокия,– Обходите озеро Чукчагир не с левой, а с правой стороны. Сбережёте два дня.

Она немного помолчала и сказала:

– Если вам всем худо станет, то бросайте вы свои богатства и заботы странные и возвращайтесь назад. В наше селение. Всех примем! А если и понадобится, то и уйдём отсюда вместе с вами в ту Россию, где каждый каждому нужен и любим. Страна ведь эта рядом. Только не каждый видит распахнутые ворота туда.

Слёзы заблестели в глазах Юлии. Она обняла Евдокию и произнесла:

– Евдокия, Афоня – мировой парень. Уж если полюбит, то на всю жизнь. Я чувствую! Да это и видно.

– Я тоже увидела,– сказала Евдокия,– я сразу… почувствовала. Господь мне подсказал. Но, если худо будет, все к нам возвращайтесь. Чувствуется, что не случится людям радости от нынешней власти. А потом от всех грядущих – и подавно. Так старые люди говорят.

На том они и расстались. Возможно, чтобы больше никогда не встретиться. Во всяком случае, Афанасий и Евдокия так не считали.

Не стал в эти разговоры вмешиваться пан Рында. Не понимал он, о чём это говорят люди, считающие себя православными, по сути своей – на одну половину христиане, а на другую – язычники. Он ведь сам католик, а там всё ясно – удобные седалища в костёлах и кирхах и весёлые священники. Может быть, один из таких пасторов и есть политик извечный. А какая разница? Главное, чтобы у желающих на пару дней вместо одного круга краковской колбасы имелось целых три. По крайней мере, так ему рассказывали, кто живёт в Польше. Сам-то он там ни разу и не был, а в США дважды ездил, как… активист.

Но вдруг страшно и горько сделалось Роберту Борисовичу по той самой причине, что он на какое-то мгновение понял, что существует в Мире Земном нечто такое, что не подвластно ни каким «мировым правительствам», ни долларам, ни евро… Но что это и как оно выглядит, понять не мог. Тайна великая. Да и не постижимой остаётся до гроба и для него, и для ультра-либералов, и для многих из тех, кто громогласно объявил себя российским патриотом, а стать таковым не смог. Ибо по жизни своей он – стяжатель и не человек вовсе, а мерзкий саган, слуга самого Дьявола, субъекта из «чёрного мира».

Если рассуждать не по-комиссарски, не плакатно, то стремление рядового обывателя существовать, при возможности, не в нищете… Такое незатейливое желание, скромнейшая мечта – всего лишь, часть обычной человеческой сущности. Иногда – она святая, но и порой грешная… Но она, как раз, именно то, чего нет и не будет в духовных и душевных устремлениях международных бичей и мымриков. Ведь не живут они, а просчитывают варианты. Вот и вся песня! Да и там запросы не такие уж и малые. А либеральной идеей пусть неумело, но можно прикрыться всегда. Правда, до поры – до времени.

Разрушенная любовь

По таёжным дорогам и тропам пробивались к Чукчагирскому озеру и дальше многочисленные группы людей, пустившихся на поиски золотой головы и сокровищ. Топорами, палашами, саблями торили они себе путь в непроходимых зарослях. Тонули с лошадьми и поклажей в быстрых реках и топких болотах, срывались с круч. Вроде бы, смешно и грустно.

Ведь это были, в основном, жители сёл, где располагались богатейшие прииски, Кербинский и Херпучинский. Здесь и, по сей день, имеются довольно солидные запасы россыпного золота высокой пробы.

Люди шли на поиски сокровищ, надеясь быстро разбогатеть… не тратя на нелёгкий путь много времени и труда. Так бы им желалось… Ведь, казалось бы, работай, старайся, богатей. Ведь ещё много в ручьях и речках рассыпного драгоценного металла. Новой власти пока, – год-два,– будет не до строгого контроля и учёта природных богатств России. Ей бы прибрать то, что под руками и раздарить своим верным вассалам и самым приближенным к ней холопам.

Велика и безгранична человеческая глупость и алчность. Всё повторяется, не только доброе, но и злое, неприятное, неприемлёмое. Ничего с этим не поделаешь. Много об этом можно и нужно говорить. Не всё ведь ещё сказано…

Надо отдать должное либеральному писателю Рынде, который успевал следовать почти везде и всюду за своими героями.

На поваленном дереве сидела Груня, беглая жена одноглазого Митрохи, а рядом, с местами пробитой пулями гитарой, в шинели, бывший белогвардейский поручик Виктор Оренский. У их ног лежали дорожные мешки и винтовка. Револьвер покоился у Оренского в кобуре.

Конечно же, рядом с ними в невидимом состоянии находился и Роберт Борисович. Он знал, великий выдумщик, что история этой любви будет трагична. Без таких поворотов не обойтись, тем более в авантюрном, приключенческом романе. Рында ведь писатель, а не какое-нибудь там дерьмо, выброшенное мутной волной безвременья на жуткий берег действительности.

Груня была относительно спокойна, насколько такое возможно в сложной жизненной ситуации.

– Витя, а ты и вправду меня любишь? – в который раз спросила она у своего возлюбленного. – Простую бабу, деревенскую.

– Конечно, Грушенька, конечно. Зачем же ты сомневаешься?

– Хорошо-то как! Но я вот по ребятишкам своим скучаю.

– Пройдём с тобой в Маньчжурию и скоро вернёмся. Даст, возможно, Бог, придём в эти края со святой освободительной миссией. Был бы жив атаман Калмыков, командир наш славный. А если нет, то и другой найдётся. Были же добрые командиры и остались. Видно, многие уже там, в Маньчжурии.

– Мне бы, Виктор, дочек потом с собой взять. В тоске я очень.

– Милая моя, Груня,– Оренский нежно обнял её,– всё будет хорошо. Я чувствую. А муж твой, если не дурак, то всё поймёт.

– Ох-ох, ничего он не поймёт. Он дурак и злой. Понятно мне, что нам надо уходить за кордон. Ещё придётся перебираться и через Амур. После – в страну Китайскую. Как ещё там всё произойдёт и получится?

– Грушенька моя, я полагаю, что там не хуже, чем здесь. Ведь не может быть уже хуже. Не бывает хуже… Жаль, что нет лошадей у нас. Но всё будет нормально. Я хочу, чтобы было именно так. Я буду стараться.

– Я очень верую в тебя, Витя, как в Бога, даже больше, чем в Господа нашего. Да простит мне он слова мои грешные! Но то, что говорю, то так ведь и есть.

– А у меня и слов-то не находиться. Просто не существует ни в одном языке мира таких слов, которые смогли выразить то, как я тебя люблю.

Они оба услышали явственный треск пересохших сучьев под чьими-то ногами. Но всё произошло очень быстро.

Из густых кустов ольшаника на поляну со злорадной улыбкой вышел одноглазый Митроха. С винтовкой наперевес, он шёл прямо на Груню и Оренского. На лице его читалось удивление, но не столько это, сколько радость предстоящей и скорой мести.

– Не двигайся, ваше благородие! А ты, Груня, в сторону от него отсядь! – Злорадно предупредил Митроха.– Я вот поохотиться от своих отошёл, а случай мне вас послал, голубчиков. Славная охота вышла. Здорово всё, ваше благородие!

– Грушенька, – сказал тихо Оренский,– отойди от меня в сторону! Прошу тебя! Умоляю! В тебя он стрелять не станет!

Но Груня изо всех сил вцепилась в руку Оренского.

Он пытался разжать аккуратно её пальцы, но не мог. Почти мёртвая хватка.

– Чёрт одноглазый, Митрошенька, ты уж прости, я полюбила Виктора! – Запричитала Груня, оставаясь на месте.– Сил моих нет! Убей меня – его не тронь!

– Господин Митроха, свинья ты красная,– Оренский старался держаться спокойно.– Ты не способен убить офицера царской армии России! Кишка тонка! Ты можешь лишить жизни только беззащитную женщину, ту, которая родила тебе детей! Такой ты вот и есть!

– Ишь, ты,– Митроха сплюнул,– какая любовь то громадная меж вами случилась! Каждый подохнуть желает. Огонь на себя вызывает… А мне вот и обидно. Меня бы так вот кто-нибудь возлюбил, – сказал Митроха. – Но ты борзой беляк своё получишь, не волнуйся! Уж я-то стреляю, ни тебе чета! А ты детей бросила, Грунька! Ты ж, получается, подлая баба! Тварь жестокая, без сердца! Разве такие бабы имеют право на жизнь? Никак, не имеют.

– Гриша, каюсь! – сказала негромко Груня.– Я ребятишек заберу! Мои они!

– А накося-выкуси! – Митроху внезапно охватил гнев, и он, почти не целясь, выстрелил, – на тот свет ты их не заберёшь.

Груня упала, смертельно раненная.

Оренский успел несколько раз выстрелить из револьвера в Митроху и тоже… смертельно ранил его.

– Меня?– прохрипел Митроха. – Да как же такое можно?

Он неслыханно удивился, умирая, и, главным образом, тому, что его можно убить. Ведь раньше-то никому не удавалось такое сделать.

– Тебя, свинья красная, раб разбойной власти,– хмуро сказал Оренский. – Я тебя убил… Да и на том свете тебе покоя не дам.

Перед ним внезапно нарисовался Рында. Должен же он был, как-то, успокоить Оренского. Ведь Роберт Борисович – истинный демократ, а значит и – человек. В том, что он гуманист, Он сказал:

– Господин, Оренский! Я всё это придумал. Извините, но такой ход просто остро необходим для сюжета. Классическая литература требует… э-э… жертв.

– Сгинь, нечистая сила,– тихо произнёс Виктор.– Зачем ты мне мерещишься, тварь подземная! Изыди, Сатана!

– Да всё гораздо проще!

Оренский без слов направил на Рынду ствол револьвера. Тому, разумеется, ничего не оставалось делать, как стать снова невидимым.

Встав на колени перед бездыханным телом Груни, Оренский задумчиво играл густыми прядями её волос.

– Грушенька,– сказал он тихо, со слезами на глазах.– Груша. Спи, Груня. А потом пойдём дальше. Нам долго ещё идти, родная моя.

Он посмотрел в пространство, наполненной таежной хвоей и листвой. В глазах не было слёз. В то, что произошло, поручик отказывался верить.

На выстрелы поспешно прибежали, вооружённые до зубов, Григорий, Степан и Фёдор. Они угрюмо обступили Оренского.

– Может, белогвардейское благородие, ты обратишь, в конце концов, на нас своё гнусное внимание?! – Григорий был настроен воинственно и не очень миролюбиво.– Ты прикончил Митроху?

– А-а, господа анархисты,– в глазах Оренского царили горечь и безумие. – Знаю вас. Жертвы революции. Жертвы всего мира, всех времён и народов! Я, разумеется, убил вашего Митроху за то, что он оборвал жизнь моей Груни. Я убил его не за то, что он красный или там… «зелёный». Я убил бы любого за неё. В первую очередь, себя. Извольте знать моё желание и мнение, господа анархисты!

– Мы тебя кончим, порешим. Это без сомнений всяких,– заверил поручика Степан, плотно сжав зубы. – За то, что ты есть контра белая.

Оренский встал в полный рост и бросил ему под ноги свой револьвер.

– Я не против, господа черепоносцы,– страха за свою жизнь он не испытывал.– Уже не вижу смысла существовать. Не вижу! Сделайте милость. Не будете ли вы так любезны соблаговолить сделать мне небольшое одолжение?

– Будем, ещё как будем… любезны! И соблаговолим! А вот, ты бы со своей женой-изменщицей, неверной бабой, так бы потупил, ваше благородие, как Митроха? – откровенно и рассудительно сказал Степан. – Так же?

– Нет уж, господа, увольте от такого. Безнравственно навязывать свою волю даже своей бывшей жене,– пояснил Оренский. – Я так бы не поступил. Не совсем так, простите, воспитан, как вы. Я готов! Можете меня расстреливать. Куда прикажите становиться?

– Погоди спешить, белячок, – приструнил его Григорий. – Подохнуть успеешь! Это у нас делается просто. А поначалу ты нам поможешь зарыть усопших. Всё же, люди, хотя и странные, непонятные для меня. Муж и жена, как будто, а оба не правы. А потом уж и пойдём, и всё обсудим. Ты, ваше благородие, могилу сам себе рыть будешь. Заставим!

– Я не против, господа,– ответил Оренский.– Никогда не боялся физического труда. С большим удовольствием.

Григорий кивнул головой в знак некоторого уважения к белому офицеру и тут же обратился к Фёдору:

– Ты вот, что, Федя, возьми мешок бывшего гражданина России, белого гада, в сущности, тоже покойника и Грунькин тоже. Им харч уже без надобности. Потом вот вернёшься – прихватишь трофейную винтовку и револьвер.

– На всё я согласный,– ответил Фёдор,– ради революционных преобразований!

– Будь у лошадей, рядом с ими! Разведи костёр. Да смотри, Федя, в оба,– предостерег его Рокосуев.– Тут всякие бродят. Принеси нам лопаты. Беготни, понятно, у тебя получается много. Но ты зато от земляных работ… в образе рыться могил, освобождаешься. Напрочь!

Больше не рассуждая на революционные темы, Фёдор ушёл.

Устранение Петрова

Вернулся к собственному компьютеру Рында в середине дня. Ясно, что его любезная и славная супруга Ренальда находилась на службе. Если выразиться просто, то на работе.

На столике, перед самым монитором, лежала записка от его благоверной. Он с трепетом в душе взял в руки лист бумаги и поднёс его к глазам. Прочитал, разумеется. Там чёрноё пастой шариковой ручки по белому было написано: «Мой славный Бобик! Не обижайся, но я ушла от тебя. Мне надоело общаться с неудачником и, прости меня, с идиотом. Все правовые и финансовые документы, мы оформим после того, как ты завершишь работу над своим довольно странным романом. Если, конечно, тебя, зануду, не замочат анархисты. Не удивляйся, но я теперь, в сущности, почти уже законная жена Семёна Петровича Булюмова. Всё! Прощай, Боб! Встретимся в суде по всяким и разным темам. Ренальда».

Не удивляться? Но это просто невозможно! Ведь мультимиллионер Булюмов не только ярый враг всего американского, английского и, между прочим, польского, но ведь ещё председатель и организатор фонда «Российский путь – широкая дорога». В этой организации велась активная борьба, по глубокому убеждению Рынды, самого разного уровня и рода недоумками. Они выступали против американских ценностей и прочих… западных.

Ах, Ренальда! Рында не стал бы так сильно печалиться, что его бывшая жена удалилась бы просто так… за лучшей жизнью к обычному богачу. Но тут ведь идеологический враг всего либерального и, одновременно, демократического.

Ярому русофобу пану Рынде, естественно, было невдомёк, что весьма и весьма странные российские чиновники высокого ранга стесняются вести нормальную борьбу с коррупцией и не пытаются проводить деприватизацию, а делят воров «в законе» на своих и чужих. Вот, как раз, этого национальные предатели и представители «пятой колонны», как бы, не замечают.

Существующая власть, получается, о магнатах и чиновниках усиленно заботится. Да ещё как. Заработные платы чинуш во многие сотни раз были выше, чем у работяг и обычных служащих. Какая-то странность… необъяснимая. А таких, как Рында, не превеликое множество на самых высоких руководящих постах, но они есть и являются объективной реальностью. Если бы было иначе, то и жизнь народа в России протекала бы по-другому.

Да ведь и не велено глобальными олигархами правительствам почти всех стран замечать, что в России делается многое, именно, так как задумали американские «благодетели». Британские снобы тоже не слабо подсуетились. Скорей всего, от них и расползается модифицированная «чума» двадцать первого века по всему свету.

Им надо, чтобы российское правительство ещё больше старалось. Но не хочет оно стараться чрезмерно. Не потому, что о российском народе печётся, а по другой причине. Надо ведь самый жирный кусок дармовых отечественных богатств ворью своему оставить. Оно ведь всегда «рулевых» поддержит.

Смекнули вовремя российские «князья» да «бояре», что Большую Кормушку от внешних… загребателей защищать необходимо и при этом регулярно объявлять, что сопротивление организовано «во имя народа». А то они, полуздешние барыги, крохоборы, не ведали раньше, что истинные империи зла Британия и США, как раз, и держатся на подлости международного масштаба, лжи, человеческой крови… А теперь вот их осенило.

Так что, напрасно господа из «верхних» усилено пытаются казаться патриотами России. Нельзя быть героем наполовину или частично. Это дико, смешно и… безнравственно. Ведь не пройдёт и десяти-пятнадцати лет, как народные массы Великой Страны подотрут задницы их… «рейтингами».

Но у пана Рынды сейчас случилась, своя, трагедия, причём, личного плана. Такой вот и сякой оказалась его Ренальда. Скривив своё маленькое и удлинённое личико от обиды и возмущения, он, как мартовский заяц, резво добежал до холодильника, достал из него початую бутылку с водкой. Выпил. При этом не забыл закусить куском солёного огурца.

Ничего. Он, как-нибудь, проживёт и без Ренальды. Уж яичницу пожарить он для себя сможет… если постарается. Деньги пока есть. А потом устроиться на работу. Куда? Да, к примеру, в издательство «Надёжный флюгер».Он ведь и сам – очень надёжный и костьми ляжет за либеральные ценности. А найти подходящую рабоу ему поможет его друг или там…давний приятель Фокей Моисеевич Кагерманов. Да ещё ведь и гонорар за эту книгу ожидается огромный.

Успокоившийся Роберт Борисович выпил ещё немного водки и вернулся в свой роман, на место происходящих исторических событий. Он опустился прямо на палубу не малого по размеру и каботажу речного судна. Своим внезапным появлением немного удивил одного из матросов. Но не очень. Тот просто сплюнул через правое плечо, перекрестился и невозмутимо продолжил укладывать в муфту канат среднего сечения.

Грузовой лопастной пароход-сухогруз «Быстрый», один из тех, что не так давно верой-правдой служил царскому режиму, еле тащился вверх по Амуру. Будто, из последних сил, борясь с мощным течением, он, хоть и медленно, но шёл к месту назначения. Пассажиров на нём не имелось, и «Быстрый», волоча за собой небольшую баржу с сахалинским углём, выполнял роль буксира. Конечной точкой его маршрута был Хабаровск. До него ещё оставалось очень и очень немало вёрст. Да и речных милей, если таковые значатся в судовых журналах «малых» флотов.

Рында не потрудился стать невидимкой. Скорей всего, потому что находился под определенным градусом и в некотором смятении и разочаровании от опрометчивого поступка своей, уже можно сказать, бывшей супруги.

Он смело и решительно подошёл вместе с Фолиным и Петровым к капитану «Быстрого». Надо же было ему, как автору, дать определённый указания героям своего бессмертного и правдивого романа.

Чёрный дым из высокой трубы, словно длинная лента, тянулся за пароходом. Его несло к сопкам, что шли по правому берега Амура неровной грядой.

– Господа чекисты,– предупредил их капитан «Быстрого».– Я прекрасно понимаю, что вы пересели со своей амгуньской лайбы на мой пароход, чтобы добраться до места назначения. Сообщаю вам клятвенно, что идём мы до Хабаровска с ответственным грузом – сахалинским углём. Потому вы должны знать, что мы не станем пришвартовываться в селе Пермском. А что касательно стойбища Верхняя Эконь, такое исключено полностью и окончательно. Там не имеется доброго причала.

– Да, ты у меня, недобитая контра, под расстрел пойдёшь! – Грозно сказал Фолин.– За саботаж и срыв ответственного партийно-государственного дела!

– Он правду говорит,– меланхолично заметил Петров.– Пристрелит запросто, и с него взятки гладки. А мы, отец, и так со всякими пересадками в Николаевске много времени потеряли. Войди в наше положение.

На Рынду никто не обращал внимания. Вероятно, судовой начальник принял его за чекиста или просто, какого-нибудь, переодетого в невесть что, красноармейца.

Капитан парохода стал возмущаться, жестикулировать руками, доказывая капризным и очень… уполномоченным пассажирам, что причалить к опасному берегу… почти невозможно. Такое действие опасно и преступно.

– Да я же на Экони своей махиной-пароходищем весь их дебаркадер сомну… раздавлю в порошок, – пояснил капитан.– Если только заякориться, а вас на берег шлюпкой доставить. Но опять же на такой быстрине… Чревато последствиями… страшными! Да ведь у нас ещё на прицепе и баржа с углём. Может её развернуть. Правда, одно радует, что против течения идём. Не развёрнёт, возможно. Но, всё одно, опасно.

– Опасно в ствол пулемёта мочиться, – сурово и ехидно резюмировал Фолин.– Его механизм заржаветь может.

– Ну, если у вас такой механизм, что заржаветь может,– согласился капитан,– тогда, и хрен, и редька с вами!

– Запомни, капитан, что сделаешь ты всё это по великой революционной просьбе ответственного работника ГубВЧК Емельяна Фолина, что равносильно приказу,– сообщил Петров.– Не сомневайся, скоро и здесь, у вас установится настоящая Советская Власть.

– Надо мной вся власть – мой пароход «Быстрый»,– ответил навигатор.– Если он будет в существовании находиться, то и я не помру с голоду. Попробую причалить. Но запомните! Вы мне, все трое, не указ!

– А этот третий гражданин,– пояснил Фолин, – не с нами. Это просто нечистая сила. К тому же, проамериканского типа. Напакостить он нам не сможет, хоть и уверяет, что всех нас тут придумал. Одним словом, тупой недоносок, с африканской фамилией.

– Я чистокровный поляк,– возмутился писатель-либерал. – Я – потомок шляхтичей и самого… короля Казимира Лисовского. У меня – голубая кровь!

– Как у таракана,– улыбнулся Петров.– Мне в жизни всякие чудеса встречались, так что просто удивляться некогда.

– Да вы, к тому же, ещё все трое допились до белой горячки,– проворчал капитан.– А может, вы переодетые американцы? То тогда я вас просто буду отправлять на тот свет. На земле без вас почище сделается!

– Ты полегче, старик,– возмутился Емельян.– Кто тебя дал право оскорблять чекистов? Отвечай! Если бы ты нас обматерил, то я бы и не среагировал.

Рука Фолина потянулась к кобуре парабеллума.

Но Петров загородил своим телом старого капитана и тот, выразив свои эмоции не совсем нормативом лексикой, удалился.

Переглянувшись, чекисты Емельян Фолин и просто Петров ушли почти на самый ют и примостились на скамейке-банке. С вещмешками, по-дорожному одетые. Емельян самодовольно закурил папиросу.

В данной ситуации Рында сообразил, что ему необходимо срочно сделаться невидимым, ибо он-то знал, что разговор сейчас произойдёт не очень простой. Ведь погибать на будущих страницах собственного произведения у него не имелось никакого желания. Да ведь он ещё поживёт и послужит верой и правдой США, да и Англии тоже.

Ему оставалось только слушать и наблюдать за тем, что происходит.

– Мы с тобой, Петров, часа через три-четыре будем на месте,– самодовольно улыбнулся Емельян. – По моим подсчётам мы опережаем свору кладоискателей на три-четыре дня, а то и все шесть-семь. Клад анархистов, считай, мы уже почти взяли. Золото и драгоценности пойдут на нужды нашей партии.

– На нужды наших партийных царьков, их лакеев и кремлёвских потаскушек.

– Не понял! Я по-революционному тебя не понял, Петров. Это что за такой контрреволюционный саботаж с твоей стороны?! Что за оскорбительные тоны?

– Слушай, Фолин. Я решил тебе довериться. От моих слов зависит всё!

– Ну, давай, Петров, доверяйся, выкладывай, что у тебя на душе. Такое мне даже очень любопытно.

Само собой, слова Петрова насторожили Фолина. Но он виду не подал.

Приученный, как и Петров, ни чему в жизни не удивляться, Емельян Алексеевич, всё-таки, никак не мог поверить в то, что Петров есть враг революции. Значит, получается, что недруг и большевистской партии, и всего народа. А как же ещё? Только так.

– Короче! Я за тобой, Емельян, приставлен следить, присматривать, – чистосердечно признался Петров.– Некоторые ответственные товарищи из ГубВЧК считают тебя не совсем политически зрелым и надёжным чекистом. Я, в случае чего, имею разрешение и даже негласное распоряжение убрать тебя, как последнюю гниду.

– Не понял!

– Сам товарищ Михаил приказал. Есть сведения, что ты – скрытая контра – имел связь с атаманом Калмыковым. А теперь – и бело-китайский шпион.

– Я?! Ты что, сдурел, Петров? Лёня, ну, ты посмотри на меня. Какая же я, к чёрту, контра? Я лично сестрёнку свою родную чуть на тот свет не отправил. Лично! Ради светлого будущего нашей необъятной Родины! Ну, служил я немного у белых, но не у Калмыкова, а какой-то месяц-полтора у… Мамонтова. И совсем чуток, когда попал под Омск, у Колчака. А теперь я ответственный большевик и партийный весь. Я каждой каплей крови чекист и большевик!

– Я, может, тебе и верю, Фолин. Но если товарищу Михаилу, что в башку войдёт, то пулей только и вышибить можно.

Разумеется, Емельян не совсем верил словам своего подчинённого. Но, всё-таки, обида так и вырисовывалась на его физиономии. Ну, как же так? Ведь он, Фолин, лично и почти всегда верой и правдой…

Конечно же, свидетелей их беседы не имелось. Невидимого Рынду таковым можно не считать. А капитан находился от них далеко, стоял на мостике, покуривая трубку,

Один из матросов старательно крутил колесо штурвала, пристально вглядываясь в речную даль. А чайки истошно орали наверху, почти в небе, купаясь в чёрном дыму парохода.

– Емельян, послушай! – откровенно сказал Петров, – клад, конечно же, возьмём мы с тобой. Но ты – смертник. Тут – факт. А там не известно, что в дальнейшем и со мной-то будет, не смотря на моё боевоё балтийское прошлое.

– Договаривай!

– Берём с тобой золото и драгоценности и уходим в Маньчжурию, а там во Францию или Англию. Откроем своё дело за бугром, Емеля. Да не смотри ты на меня волком! Ты – мертвец во всех случаях, если не поддержишь меня. А ведь тебе и мне можно и нужно ещё пожить. Понимаешь?

Емельян старательно изображая добродушную улыбку, часто закивал головой.

Он осторожно, стараясь, чтобы этого не заметил Петров, потянулся рукой к кобуре.

– Да не лапай ты свой парабеллум, Фолин! Не дергайся! У тебя там, в магазине, нет ни одного патрона. Я позаботился. Все боеприпасы у меня, в дорожном мешке.

– Сволочь! Ну, хорошо. Ты меня убедил. Но почему это я должен с тобой делиться? Почему, Петров?

– А почему я с тобой делюсь? Не понимаешь, Фолин? Объясню. Нам надо выследить Гришку Рокосуева с его бандой, ну, не с бандой, а группой анархистов. Когда они возьмут клад, мы без особого труда перестреляем их из засады. Вдвоём, понятно, такое сделать – надёжнее. И никто нам не должен помогать, никакие такие красные… нанайцы.

– Там должна существовать партийная ячейка. Там немного, но есть… красных нанайцев. Обязательно и непременно!

– Где и когда ты, Фолин, видел красных нанайцев? У тебя, что с головой, не ладится? У тебя Барахчан из головы последние мозги вышиб?

– Да ты оборзел, Петров! Впрочем, давай шелести языком дальше!

– Да и нам не нужны свидетели! Это раз! И два… то, мне придётся повториться, что не существует в природе ни одного нанайца, ульча или нивха, который бы всем сердцем полюбил большевиков, тем боле, чекистов. Притворяться они могут, а потому – и опасны. Патроны к парабеллуму получишь только на месте и в тот момент, когда нужно будет стрелять. План такой: я целюсь в тебя, ты – в них.

– Ты, Лёня, молодец! Ты герой! Ты всё продумал. А ведь я, грешным делом, всегда считал тебя полным дурачком, мешком с гнилыми портянками. Одним словом, ты меня убедил. Твой план, Петров реален. Сделаем дело, а потом, чёрт с тобой, пойдём в Маньчжурию или, как там она ещё называется, в Маньжу Го.

Петров стал улыбаться во весь рот, радовался, что всё получается именно так, как задумал он. Емельян обнял его левой рукой, а правой вытащил, откуда-то, из-за пазухи нож и нанёс Петрову резкий и точный удар в область сердца.

– Скотина,– тихо произнёс, падая на палубу и умирая, Петров.– Какая же ты скотина, Емелька! Последняя сволочь…

– Прости, Петров,– сказал Емельян, скорее, уже сам себе, а ни кому-нибудь другому.– Спасибо за беседу. А товарищ Михаил так просто меня не возьмёт! Есть ведь ещё Феликс Эдмундович Дзержинский и Партия…с большой буквы. И ни в какую Маньчжурию я не пойду и не поеду. А направлюсь, может, сразу лично к самому товарищу Ленину.

Емельян торопливо, тут же, выгреб из вещмешка Петрова все имеющиеся патроны и набил ими карманы. Его заряженный парабеллум устроил у себя, в кобуре. Потом подтащил труп Петрова к корме и сбросил его в волны бурлящей реки. Был Петров – и нет Петрова. Амур всё скроет – концы в воду!

Перед ним появился капитан «Быстрого», вынырнувший, откуда-то, из-за спины Емельяна. Это был уже не тот спокойный и покладистый мужик, а совсем другой – разъярённый и несговорчивый.

– Ты что, рехнулся, чекист?! – капитан не собирался долго миндальничать с неспокойным пассажиром.– Чего ты расшалился, пёс шелудивый?

– Сам ты – старый пёс! – ответил грубо и нервно Емельян, но потом перешёл на нормальный тон. – Понимаешь, отец, Петров – контра. Я его убрал. Дело святое, революционное и даже… партийное.

Старый, высокий и широкоплечий капитан шагнул к Емельке, который растерялся и замешкался. Но он бы и не успел воспользоваться парабеллумом Петрова. Капитан «Быстрого» хоть и был не молод, но довольно силён и ловок…

Словно маленького ребёнка, взял седой, могучий старик на руки чекиста Фолина и швырнул его за корму, вслед за Петровым. Однажды так уже поступил небезызвестный Степан Разин с персидской княжной. Правда, дело было совсем в другом регионе страны, на Волге. Следом, за Емелькой, полетели и вещмешки.

– Нечего у меня тут разбойничать,– сказал капитан и крикнул одному из матросов.– Шатохов, протри палубу! Кровь тут сатанинская. И чтоб все – молчок! Нам ещё вместе работать, навигаторскими делами заниматься! Нам без разницы при красных там или… синих. Всё одно – мироеды!

Но тайна капитана оказалось весьма зыбкой. Емельян Фолин, в отличие от персидской княжны, считался хорошим пловцом. Не только считался, но и, на самом деле, был таковым. Да и благо, что капитан «Быстрого» выбросил его не на фарватер реки, а не так уж и далеко от берега. Вещмешки с провиантом, конечно, ему спасти не удалось. Но остался он при оружии и некотором запасе патронов.

Чекист не сразу, но благополучно добрался до твёрдой почвы. Волей случая Фолин оказался километрах в семидесяти от стойбища Пиван (ныне Пивань). Правда, без провианта. Но он должен был выдержать разного рода испытания, потому что… большевик. Ему предстояло пройти не только этот нелёгкий путь по горам, но и добираться до самой Верхней Экони.

Сейчас он предполагал, что почти пришёл к намеченной цели. Причём, раньше всех остальных. И он почти не ошибался в своих предположениях.

Но только «почти». Об этом хорошо знал Роберт Борисович. Он, весьма удовлетворённый происходящими событиями, захлопал в ладоши и даже крикнул: «Иго-го-го!». Но старый капитан «Быстрого» никак не среагировал на посторонние звуки. Наверное, потому что Рында находился в невидимом состоянии. Да и мало ли кто может подражать языку лошади. Может, чайка или какая-нибудь русалка. В глубоких водах Амура кого только нет: пескари водятся и даже драконы. Места много – вот и резвись себе.

Очередная жертва

Далеко ушли за ночь и почти за целый день, иногда отдыхая в пути, от таёжного села-хутора Павел, Юлия и Афанасий. Они уверенно держались правой стороны большого и многоводного Чукчагирского озера. Оно ещё в царские времена славилось своими загадками, к примеру, тем, что там, якобы, путешественники и местные жители неоднократно видели огромное водяное чудовище, позже названное за кардоном «лохнесским».

Но даже, если бы это были выдумки, то и других тайн и загадок имелось в здешних местах предостаточно. Одна из них – плавучие острова, сплетённые из густых и прочных водорослей, и люди поговаривают, что местами Чукчагир имеет двойное дно… В общем, чудес предостаточно.

За ними следом брёл и невидимый Рында. Грязный, злой, расстроенный, проклинающий всё на свете и, главным образом, все существующие топи и болота российских окраин. Глухая провинция. На многие тысячи таёжных вёрст не наблюдается ни одной пешеходной дорожки.

– Как я устала! – призналась Юлия.– День и ночь идём. Дикость какая-то. Мы анархисты из летучего отряда, а лошадей у нас нет. Да и оружия никакого.

– Разве ж мы не позаимствовали бы всё… такое у кого-нибудь, если нам кто-то бы встретился с жеребцами или кобылами, с револьверами или винтовками? Но надо идти. Да и здесь по болотам без лошадей сподручнее, и без них быстрее продвигаться, – сказал Афанасий. – Мы должны прийти на Верхнюю Эконь раньше других. Надо ж подстраховать Гришу Рокосуева. Вдруг он со своими мужиками задержался в дороге или, не дай бог, ещё что-нибудь такое.

– Успеем, малина-земляника, – Павел не сомневался в успехе начатого ими дела.– Но и передохнуть стоит немного, Афоня. Войди в положение моей славной женщины. Да и мы с тобой подустали. Чего уж там скрывать? Не буду сиять, как медный таз, но, может быть, нам удастся добыть все сокровища Джонгмо.

– И мы будем богаты, как персидские шахи,– засмеялась Юлия.– Я это представляю… Сказка какая-то.

– Не мы будем богаты, Юлия,– поразил Плотов,– а Российская Конфедерация Анархистов. Все драгоценности пойдут на благое дело. Во имя истинной и активной свободы жителей всей Земли!

– Если ещё таковая свобода существует… Но… Добро. Спорить не стану. Правильно говоришь, Паша, – сказал Афанасий.– А вон и перемысок удобный, тепло тут и сухо даже, и костёр разводить не надобно. Да и некогда. Уговорили! Перекусим чуток. Благо, Евдокия харчей на дорогу нам дала изрядно.

– Уж я и сам бы на подобной красавице женился,– пошутил Павел.– Женился бы, малина-земляника! А что?

– Я тебе вот женюсь… по зубам,– сказала, почти серьёзным тоном, Юлия.– Не мели ерунды, Паша! А давайте-ка лучше устраиваться на короткий привал.

Так они и решили. Собственно, другого ничего и не оставалось делать, не идти же ночью по незнакомым диким и топким местам.

Неподалеку от них собрался расположиться и Рында. Он уже намеривался найти и для себя место посуше, да вдруг на выходе из болота уходил в майну, в топкую трясину. Писатель-либерал попытался выбраться самостоятельно, но ничего не получалось.

Мысли у него заработали лихорадочно. Надо было срочно становиться видимым и звать анархистов на помощь. А вдруг они его не услышат или не станут вызволять из беды. Ведь для них он никто. Тем более, черепоносцы категорически не переваривают всех иностранцев, особенно американцев, англичан и японцев.

Время было терять нельзя. Ведь пройдёт несколько минут – и не будет на свете славного борца за свободу и демократию правящей верхушки США на… чужих территориях. Уже в последний момент он сообразил, что, на правах автора произведения, может запросто вернуться в реальную обстановку, в свою городскую квартиру, и это – спасение.

Так он и поступил.

Снял с себя грязный джинсовый костюм и бросил его в ящик с нестиранным бельём. Всё теперь придётся делать самому. Да и чёрт с ним! Как-нибудь, справится, обойдётся без Ренальды.

Роберт Борисович, не раздумывая, принял ванну. Отыскал к шкафу старый помятый клетчатый пиджак, жёлтую рубаху и брюки в полоску. Примерно, в таких польские крестьяне в конце восемнадцатого столетия ходили на покос. Не раздумывая, пан Рында принял ванну. Смыл себя грязь и пыль дорог.

Допил оставшуюся водку, закусил, чем придётся и вновь… вернулся невидимкой в свой роман, в то место, где на ночлег расположилась компания анархистов Плотова.

Они выбрали на небольшой возвышенности полянку, где можно было присесть и набраться сил для дальнейшего пути. Обилие змей, большей частью, не ядовитых – амурских полозов – их не смущало.

– Золото добудем и блестяшки разные, и всё! – Афанасий стал предаваться мечтам, вытаскивая из вещмешка сало и хлеб, – там у меня, товарищи мои славные, начнётся совсем другая жизнь. Я же ведь не Нестор Петрович и не Яков Иванович. У меня ведь не великие дела, как у него, батьки Махно или у Тряпицына. Талантов не хватит! Я женюсь на своей Евдокии! Окончательно решено и обжалованию не полежит. Даже, именем революции!

Они разрезали на более мелкие куски солёное сало и хлеб. Павел зачерпнул тут же, из родника, деревянной чашкой воды. Они принялись торопливо есть.

Но этой пищи оказалось мало. Поэтому вслед за салом пошла и жёсткая сухая сохатина. Не взирая на то, что невидим, пару кусков мяса успел запихать себе в рот и Рында и, не разжёвывая, проглотить.

– Мне показалось,– тихо заметил Афанасий,– что несколько шматов сохатины просто испарились в воздухе.

– Всё правильно,– сказал Павел, с набитым едой ртом,– рядом бродит этот припадочный бес по кличке Рында. Это его проделки. Видать, так шутит или хочет нас запугать. Но бесполезно.

– Чего он к нам привязался, не понимаю,– удивился Афанасий.– Впрочем, пусть балуется. Так вот я повторю, друзья, что решил жениться. Это сильнее, чем я сам.

– Правильно, женись, Афанасий! А мы с Юлей, малина-земляника, тоже гнездо совьём, о себе позаботимся,– в который раз поддержал своего товарища Плотов.– Мы с Юлькой, может быть, уйдём в Маньчжурию.

– Так поступать жестоко и несправедливо, – запротестовала Юлия. – Не хочу покидать Россию. Она вскормила меня и взрастила, а потом и розгами высекла, руками каких-то… сраных большевиков. Жестока жизнь! Но я вот жить хочу в России и детей здесь рожать. Это моя земля, а не какого-то там… интернационала. Но нам с тобой, Пашенька, не дано… Понимаю. Чего уж там мудрить, покойники мы с тобой. Зачем себя-то обманывать?

– То же самое и у меня в душе творится, славная моя,– тяжело вздохнул Павел.– Думается мне, малина-земляника, что грехи мы свои собственной кровью и отмоем. Не безгрешны ведь. Чего уж мудрить? Или я не прав, Афоня?

– Ты повсюду прав, атаман. Токмо вот не надо, ребятки, себя-то прежде времени в землю зарывать. Грешно,– справедливо заметил Афанасий.– Я вот об другом подумал совсем. Какие же мы усталые сделались после пути пройденного. Как ни крути – ни верти, а пора нам на ночлег устраиваться.

– Да, усталость наблюдается, – соглсился с ним Плотов. – Никуда от неё не денешься. Она своё берёт.

– Не совсем правый я был. Отдыхать нам надобно, – согласился с атаманом Буров. – Я пока костёр соображу и про жизнь подумаю. А вы без меня побудьте, пока я сушняк собираю. Оно правильно. В тоску своими разговорами и вы меня вогнали. Впереди у нас – сплошная неясность. Вот такие вот, господа-товарищи, дела не шибко и сладкие.

Но тут всё было ясно, поэтому Рында решил переместиться к зимовью, где совсем недавно погибла молодая и красивая Груня, да и муж её непутёвый, одноглазый Митроха.

Ярко горело пламя костра. Фёдор варил в котле какую-то нехитрую похлёбку из небогатых дорожных продуктов питания, используя частично запас Груни и Оренского. Не пропадать же добру.

Вечерело. Конечно же, колдуя и мудруя над костром и варевом, Фёдор думал о том, что, слава богу, продовольствия им, пожалуй, на дорогу хватит. Имелся же ещё и мешок ревнивого и несчастного Митрохи, который, умирая, так и не узнал, вернее, не понял, что насильно мил не будешь.

Сколько в мире-то большом чудаковатых людей, которые к ближним и дальним требовательны и постоянно провозглашают: «Ты люби меня и – баста!». А себя лично такими задачами, обожать кого-то, такие граждане зачастую не утруждают. «Не человеки, а сплошняком – животный мир».

Не ведал Фёдор, что сидящий рядом с ним у костра писатель и ультра-либерал Рында, по сути, приговорил его к смерти. Так надо для того, чтобы всё это читалось с интересом. Ведь Боб – автор, ему виднее… Может быть, писатель и прав, даже если он, практически, таковым считается с благословления тех «редакторов», которые даже о правилах русского языка имеют смутное или весьма искажённое представление.

Но любая лягушка годна со своей песней только для определённого периода времени. А годы, конечно же, не сразу, пусть не чугунные статуи, а память о них превращает в пыль. Непременно потомки «заблудших овец» с грустной улыбкой отправят их на переплавку. Суета сует? Однозначно. Но смысл данного устойчивого оборота был бы полней и определённей, если бы даже рядовой мудрец осмелился «с» в слове «суета» заменить на «х».

Сейчас же в роли писателя находился либерал (по идейным соображениям) по фамилии Рында и с нетерпением ждал, когда же анархиста-кашевара настигнет неминуемая гибель.

Раздался крик ночной совы… и вдруг Фёдор услышал ещё и едва уловимый звук – хруст ветки. Прислушался. Вроде бы, никого. Он не придал лёгким посторонним шумам никакого значения. Может быть, пробежала лесная мышь рядом, коих в тайге предостаточно. Да мало ли звуков. Рассёдланные и спутанные лошади стояли неподалеку, тихо похрапывая. В густой хвое кедров опять «засмеялась» сова.

Наклонившись к костру, Фёдор помешивал большой деревянной ложкой варево в котле. Вдруг, сделав в воздухе небольшой полукруг, на голову Фёдора опустилась петля и плотно сдавила его горло. Широко раскрыв глаза, умирающий анархист упал неподалеку от костра. Не ожидал смерти…

Из кустов торопливо выскочил Игнатка Барахчан. Он прихватил винтовку Фёдора, первое попавшееся на глаза седло. Потом поспешно привёл в походный порядок одну из лошадей, тихо вскарабкался на неё и скрылся в зарослях.

Буквально спустя несколько мгновений к костру подошли Григорий, Степан с лопатами и Виктор Оренский.

– Ничего, покойничков закопали нормально,– деловито сказал Степан,– ни медведь до них не доберётся, ни соболь.

– Какой ты умный, Стёпа, если медведю надо будет – он доберётся, – возразил Григорий и крикнул.– Эй, Федя, жрать желаем! Ставь на стол! А где же он, Фёдор-то? Куда спрятался?

Рокосуев, да и другие, стали оглядываться по сторонам.

Тихо и пугливо заржали лошади.

– Вот же он, удавленный,– сказал с безразличием Оренский,– и его смерть нашла. Жестокие годы!

– Дела,– сказал Григорий со вздохом, а и печалью, присев на корточки перед покойником.– И кто же его так смог?..

– Отомщу!!! – заорал истошно Степан.– Чтоб я землёй подавился, отомщу!

Он выхватил из ножен кинжал и швырнул его в ствол ближайшей сосны. Клинок на одну четверть вошёл в тело молчащего дерева. Оно-то причём? Сосна – только свидетель происходящего, но не творец зла. Да и говорить она не может. Для этого есть автор. Да ведь авторов-то много… Вского и разного натворили.

Оренский снял петлю с шеи покойника.

– Странный узел, странная удавка, господа. Сразу с двумя петлями,– задумчиво сказал он.– Я такую уже видел. Был у нас в отряде негидалец. Как его… Сейчас вспомню. Кажется, Игнатка Ба…

– Барахчан! – крикнул Степан и схватил Оренского за грудки.– Скажи, белая сволочь, это Барахчан?!

– Да, получается, что это Барахчан, анархистская сволочь,– Оренский оттолкнул от себя Степана. – Он делал такие петли, когда мы вешали на соснах красных, зелёных и серо-буро-малиновых. Надо признаться, мы тоже не были святыми.

Поручик посмотрел, куда-то, вверх, как бы, что-то припоминая.

Степан, заливаясь слезами, колотил рукояткой револьвера по уплотнённой корнями, таёжной почве.

– Отомщу! – всхлипывая, кричал Степан,– отомщу!

Григорий прислонил покойника к стволу дерева, придав ему сидячее положение. Он внимательно посмотрел на мертвеца и сказал:

– Федя, посиди тут с нами. Федя, у тебя где-то есть выпить с собой. Самогон. Помнишь, ты ещё хвастался? Ты сейчас покойник, а мы за помин твоей души и выпьем. Это обязательно надо.

– И у меня,– сообщил Оренский,– есть. Имеется спиртное, господа, не только у вашего друга, покойника Феди, но и меня, тоже будущего мертвеца, вашего покорного слуги. Тоже самогон. Думаю, он не хуже вашего. Чёрт возьми, гитару свою на поляне забыл!

– Хрен с ней, – почти закричал Степан, роясь в мешках, – с твоей гитарой! Куда она тебе, в гроб? Мы ж тебя завтра расстреляем. Сегодня, уж, хрен с тобой, поживи. Да и Федю вместе помянем. Хороший был человек. Не то, что ты, белая контра и враг народный.

– Я готов хоть сейчас быть расстрелянным, – признался Оренский. – У меня нет никакого желания, извините, небо коптить

– Ты, ваше благородие, чокнулся совсем! – сказал Рокосуев, – забыл, что ли… Сплошной день покойников. У тебя, мать твою, полюбовница погибла. А ты что, не помнишь? Тебе гитару подавай! Гитарист, бляха-муха!

– Ничего, дорогие мои анархисты, мои вечные враги, ничего я не забыл. Бог с ней, с гитарой! – Согласился с доводами анархиста Оренский.– Господа, попрошу вернуть мне мой револьвер. Слово офицера. Бежать из плена и убивать вас не собираюсь. Своей жизнью не дорожу!

– Какой? – Степан подсел к костру, подтягивая к свои ногам две большие фляги с самогоном, – какой револьвер?

– Револьвер системы «наган», образца 1886 года, номер…– по уставу начал отвечать Оренский, но остановился. – Уж вы-то, господа анархисты, знаете, что такое револьвер.

– Заткнись! – вспылил Степан, подавая Оренскому его личное оружие.– Смотри, если нас пристрелишь, я тебя на том свете найду!

Белый офицер, ухмыльнувшись, спрятал револьвер в кобуру и пристально посмотрел в сторону невидимого Рынды. Так на него глянул, что у Роберта Борисовича не только от страха сжалось сердце, но и «похолодела» спина.

В мозаике событий

Уголовник Шалаш и два его разбойных попутчика, Леший и Чурбан, заприметили ещё издали троих мужиков, которые, скорее всего, решили сделать капитальный привал. Компания Шалаша при этом умудрилась остаться не замеченной. Определённый жизненный опыт.

Что касается, пана Рынды, то и он находился рядом с уголовниками. Он уже привык, в целях безопасности, делаться не видимым. Если он всё это (или почти всё) придумал, то имеет полное право и понаблюдать за результатами своей кропотливой работы.

Вооружённые и при лошадях деревенские мужики, без сомнения, были из числа многочисленных искателей сокровищ. Винтовки беспечных и нерасторопных кладоискателей лежали в стороне. Возможно, непутёвые искатели приключений вели бы себя в тайге более осторожно, если бы числились в опытных таёжниках или ни выпили уже изрядную дозу браги.

– Добудем клад,– поделился своими думками с сотоварищами один из мужиков,– пару коров прикуплю, избу новую поставлю… пятистенку.

– А я в город Хабаровск переберусь,– размечтался второй.– Там, люди говорят, комаров и мошкары поменьше. Но вот начинает мне казаться, что никаких таких сокровищ мы не отыщем.

– Оно, может, и верно,– согласился с ним третий, – тут бы голову не потерять. Давай ещё по кружке браги выпьем. На душе полегче станет.

Третий мужик достал следующую бутыль из дорожного мешка и разлили сине-розовую хмельную жидкость по железным литровым кружкам.

– Будем здравы! – Сказал первый и поднял кружку вверх.

Остальные последовали его примеру.

Этот момент и послужил сигналом для Шалаша, Лешего и Чурбана. Они внезапно и стремительно выскочили из укрытия, не дав опомниться мужикам. Каждый из бандитов выбрал себе определённую жертву.

Мужики, возомнившие себя кладоискателями и таёжными ходоками, не успели даже попытаться себя защитить. Каждый из них получил множество ножевых ран и ушёл в мир иной, так ничего не успев понять. И чего им не сиделось дома?

– Хануры прыщавые,– веселился Шалаш,– разбирайте винтари. Этим головотяпам уже ничего не надобно. Откукарекались!

– О, тут у их немало выпить и закусить имеется! – Леший находился в состоянии восторга. – У полудурков всегда так, пока жареный петух с тылу не подберётся… Глянь-ка, Шалаш! Ты посмотри, Чурбан! Браги – хоть, залейся.

– Потянет, Леший! – потирал руки Чурбан, наливая себе в одну из кружек хмельной жидкости.– Потянет! Да и закусь ничего себе – сальцо, в основе. Кучеряво жили эти мужики. Однако, за кладом поперлись. Дятлы потные!

– Точняк! Сидели бы в избе на печи, да хавали калачи. Были бы бодренькими и пухленькими. А нам-то что тут музеи устраивать и всё такое разглядывать? Всё не ихнее теперь, а наше – ха-ха – по наследству,– сказал Шалаш.– Пить малость будем. Для души надо. А как же ещё?

Они с ухмылкой смотрели на трупы убитых ими мужиков, курили их табак, сворачивая большие самокрутки. Бросали окурки прямо в лица покойников.

Шалаш подошёл к одному из мёртвых неудачливых искателей клада и резким движением сорвал с его шеи крестик. Явно, бандиту показалось, что он золотой.

Но тут всё шло по плану, который задумал и почти успешно и кропотливо реализовывал пан Рында. Поэтому он перебрался к зимовью, внутри которого ужинали анархисты и белый офицер. Повод имелся выпить и самогона. Ещё бы, сразу столько смертей произошло.

Писатель-либерал, явившись, можно сказать, из неоткуда, без всякого приглашения, бесцеремонно уселся за стол.

– Нас никаким образом не запугаешь такими вот штучками-дрючками,– погрозил ему пальцем Григорий.– Мы в курсе, пан Рында, что ты бес, но поскольку нам особо не мешаешь, то мы тебя пока щадим…

– Вы опять всё путаете, господин Рокосуев,– возразил пан Рында.– Я автор всего происходящего, и всех вас придумал. Ну, конечно, при этом, имея свою точку зрения, я опираюсь на исторические данные. Я считаю, что американцы и англичане – самые культурные, свободные и цивилизованные нации.

– Понятно, этот господин из преисподней,– засмеялся Оренский,– никому из нас не страшен. Он ведь, прошу, конечно, прощения, абсолютный невежа и дурак. Я ведь раньше и не предполагал, что и нечистая сила может быть таковой. Но это радует, господа.

При этом внимательно посмотрев в глаза внезапно появившемуся гостю, поручик наполнил самогоном свободный стакан и подвинул его Рынде.

Григорий одобрительно кивнул головой.

– Помянем, в который раз, рабов божьих,– пьяно сказал он, подняв вверх кружку с самогоном. Обратился к сидящему возле дерева покойнику.– Федя, ты будешь пить самогонку? Будешь или как?

– Федя не будет,– ответил за мертвеца, изрядно захмелевший, Степан,– нам самим мало. Вообще-то, пока есть…

– Ну и кто же из нас дурак? – Обратился с вопросом к собравшимся пан Рында. – Ведь насколько я знаю и помню, покойники не пьют.

– Позвольте вас заверить, господа анархисты,– заметил, тоже очень не трезво, Оренский,– ваш Федя не станет пить. Ваш бес под названием пан Рында, хоть и полный идиот, но сейчас говорит истинную правду.

– Почему? Ведь я пошутил, не жалко. Для Феди мне ничего не жалко! – Голос Степана звучал проникновенно и слезливо. – Я ведь шуткую! Или он нас не уважает? А я его… любил.

– Нет, ты не прав, Стёпа. Федя вас очень уважает. Слово офицера,– убежденно сказал Оренский.– Понимаешь, тут такие не простые дела. Федя – мёртвый. А мёртвые не пьют. Не пьют, Степа! Вон Гриша сидит, молчит и мне не верит. Не было ещё в истории мировой практики, чтобы покойник выпил за своё здо… я хотел сказать, за упокой.

– Я знаю, – согласился Григорий.– Я, Витя, всё знаю. Я очень умный. Таких, мужики, как я, больше нет на свете. Может быть, только Федя, и вы…оба.

– Я тоже хочу умереть, господа анархисты! – В который раз признался Оренский.– Мне без Груни нет жизни и без России тоже!

Всё выпили, закусили. То же самое сделал и Роберт Борисович. Тут отказываться просто не прилично, даже невзирая на то, что он, будущий великий писатель и россиян считает полным быдлом и дерьмом.

Оренский полез в кобуру за револьвером.

– Не расстраивайтесь, я себя пристрелю… как белую собаку. Только себя. Господи, Боже мой, кому я на свете нужен?! – сказал он.– Вы-то причём? Живите и… радуйтесь! Может быть, хоть у вас что-то получится.

– Ты хитрый, Витька,– сказал Григорий,– ты – жучила. Ты застрелишься. Так? А нам тебя зарывать, да? Не пройдёт такой номер. Мы устали… зарывать. Всё мёртвых закапывали в землю. А вот из земли-матушки ни одного живого ещё не выкопали. Может, у кого-то такое происходило, но нам вот со Стёпой не везло.

– К чёрту философию! Господа или товарищи, или граждане,– торжественно заявил Оренский.– Не обращайте на меня ни малейшего внимания! Представьте, что меня не было и нет на этом свете. Тогда всем вам будет жить проще. А мы ведь так усложнили российский мир! Я сейчас три раза, трижды, сгоняю огненную, нашу русскую рулетку – и всё будет в ажуре, господа!

– Ты пьян, Витёк. Тебе всякая бесовщина мерещится,– примирительно сказал Степан.– Завтра я тебя утречком по-человечески расстреляю, а сейчас пей! Вот так-то! И какая ещё там огненная рулетка, ёшь-кошь!

– Нет, Стёпа, нет, дорогой,– мудро изрёк Оренский, извлекая из барабана своего револьвера шесть патронов и бросая их на землю, на кусок брезента, среди выпивки закуски. – Тут, в вертушке, остался только один патрон, одна смерть. Барабан крутит каждый по одному разу.

– Позвольте, господа и товарищи,– Рында уже тоже был пьян,– я не планировал в своём романе, чтобы вы вели себя именно так. Это в моём романе совсем не предусмотрено. Некоторые из вас, может быть, и погибнут, но совсем при других обстоятельствах. Понимать надо!

Всё присутствующие засмеялись от души и очень громко. Ясно, тупой, дурак или сумасшедший Рында, как-то, разряжал обстановку. Жизнь вокруг становилась не такой грустной и безысходной.

На какой-то миг Рокосуев задумался, почесал не бритый подбородок. Потом с некоторым разочарованием и, может быть, сожалением пояснил:

– Витя, мне пока стреляться никак нельзя. Мне надо клад добыть для… анархии. Я обещал.

– Гриша, чудак ты мой славный,– растроганно ответил Оренский.– Барабан нагана крутит каждый из нас, а стреляюсь только я. Никто другой: ни Стёпа, ни медведь, ни твой конь, ни даже вот этот бес чёрный, который готов в задницу целовать коварных и глупых англосаксов, самоуверенных варваров-швабов, французов, которые с удовольствием жрут лягушек, улиток и серых ворон…

– А кто же будет стреляться, Витя? – поинтересовался Григорий. – Разве есть такой желающий среди нас?

– Стреляться, господа, будет ваш покорный покорный слуга, Виктор Семёнович Оренский… собственной персоной,– пояснил поручик.– Даже, получае6тся, я не стреляюсь, виноват, господа, Если точнее, то делаю попытку или быть убитым собственноручно, или остаться в живых. Я ведь белая контра? Так?

– Интересно очень такое! – глаза у Степана заблестели.– А что! Спробуй!

– Крути, Гриша, барабан! – Оренский подал Григорию револьвер.– Смелей!

– Мне-то чего бояться, Витёк. Стреляться ведь ты будешь,– рассудительно заметил Григорий.– Да и знаю я, что это такое… русская рулетка.

Он с силой крутанул пальцами барабан и подал наган Оренскому. Поручик вплотную приставил конец ствола револьвера к виску и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок. Выстрела не последовало.

Оренский взял из рук Григория револьвер и передал его Степану.

– Теперь ты, Стёпа, – сказал он.– Крути! У тебя должно получиться.

Степан азартно крутанул барабан и подал револьвер Оренскому.

– Давай, Витя, спробуй! – Он затаил дыхание, – интересно!

И снова выстрела не последовало. «Сухой» щелчок.

– А теперь я сам, господа анархисты,– сказал Оренский.

Он крутанул барабан. И опять «пустой» щелчок, без выстрела.

– Придётся пока пожить, до утра,– разочарованно сказал Оренский.– Но всё равно, не хочу жить! Потерпи, Груня, я скоро к тебе приду.

Он с разочарованием бросил на кусок брезента, рядом с порезанным хлебом и варёным мясом, свой револьвер.

Каждый, поочередно, налил себе ещё самогону. Впрочем, как и пан Рында, который подчеркнул «внутри себя», что россияне – истинные дикари… Бесспорно. Но так им и надо, так ими будет проще руководить и даже поработить…

Выпили. Степан явно был в восторге от увиденного и пережитого. Глаза его находились в движении, как и руки. Он взял в руки револьвер Оренского. Секунду помедлил, потом крутанул барабан и приставил ствол к виску.

– Смотри сюда, мужики! Але-оп! – сказал Степан.

Он резко пальцем нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Часть черепной коробки и головного мозга липкими сгустками разлетелись в сторону полета пули. Кровавые капли попали на лица и руки пьяных и пока ещё восторженных зрителей. Они ещё не могли сообразить, что произошла трагедия.

Неприятная встреча

На пути к кладу Павла, Юлию и Афанасия ожидали самые разные опасности. Путники, стремящиеся к сокровищам, часто тонули в болоте, помогая друг другу выбраться из трясины, с большим трудом преодолевали горные массивы, непроходимые чащи с буреломом. Звери им встречались. В частности, медведи с недобрыми намерениями… Многое можно перечислять. Да и стоит ли?

Надо отдать должное пану Рынде, что он, зачастую невидимый, находил возможность быть рядом с героями своего романа.

Анархисты в одном из рукопашных боёв добыли себе две винтовки и два револьвера. Пришлось им отразить и нападение тигра. Успешно отбили они налёт и нескольких бандитских групп, среди которых находились негодяи разных мастей – и белокитайские, и местные, так сказать, доморощенные. Анархистам повезло: они выдержали все испытания, выпавшие на их долю. Да и по времени, они оказались почти рядом с сокровищами.

Впрочем, нет. Чекист Фолин подобрался к кладу ближе, чем все остальные. Но и они. Плотов и его товарищи. маху не дали. Правда, пока они точно об этом не ведали. Только предполагали. Но, всё же, произошло в их дороге главное – Павел, Юлия и Афанасий добыли себе оружие и лошадей. Самых настоящих… трофейных. Истинный фарт!

В сторону Верхней Экони, голодный и оборванный, брёл по амурским сопкам Емельян Фолин. Он останавливался, прислушиваясь к свисту белки. Вытащил парабеллум из массивной деревянной кобуры и выстрелил. Векша упала с высокой орешины вниз. Чекист поднял белку с земли, заросшей густой травой,

Тут перед ним появился пан Рында. Не просто появился, но и даже попытался вырвать из рук Фолина свежую добычу. Емельян, хотел было, пристрелить наглеца, но передумал. По той простой причине, что узнал тупого беса и прикинул, что от нечистой силы просто так не избавиться.

– Я жрать хочу, чёрт поганый! – зарычал Фолин, – ты что… не понимаешь таких вот простых человеческих желаний?

– Но где культура, господин чекист и большевик? Вы бы хоть в лужице перед едой помыли руки.

– А ты свой рот поганый сполоснул? Ведь знаю, что ты тварь на английскую разведку работаешь и задницы американцам да японцам лижешь. Но ничего… Мы с вами со всеми поквитаемся.

– Делай, как знаешь. Я знаю, что нормальному человеку вашу Россию не понять. Совсем не понять.

– И ты нормальный человек, бес очкастый? Я в курсе, что у нечисти она, Россия совсем другая. Мы тут по разные стороны баррикад.

Пан Рында в досаде что-то пробормотал на ненормативном русском языке и сделался невидимым. Тут уж спорить не имело смысла, ведь не дни, а часы Емельяна были предрешены. Такого исхода требовал сюжет произведения.

Осмотрев всё вокруг, Фолин жадно впился в бурое тельце зубами. Ел вместе с шерстью, иногда отплёвываясь. По губам его и недавно отросшей бороде стекала кровь. Ясно, что он немного сбился с пути. Пошёл по горам, да не по тем. А так ведь давно уже вышел бы на Верхнюю Эконь.

Взгляд у Емельяна был тяжёлым и бессмысленным, будто у дикого хищного зверя. Но всё-таки жила даже в таком вот взоре неистребимая и навязчивая мысль о Всемирной Коммуне. Бредовая идея, базирующаяся на самых мерзких человеческих качествах характеров большинства двуногих, и тогда, и поныне. На таких вот «слабостях» ныне продолжают играть представители «пятой колонны» и разного рода национальные предатели. Их не так много, но они есть.

Правда, большевицкая «идея», менее страшна и жестока, чем та, которая подводит под рамки государственного «закона» эксплуатацию человека человеком. Этак скромно и застенчиво происходит обогащение отдельных лиц за счёт обкрадывания и без того обнищавшего большинства, крепчает «купля» и «продажа» национальных богатств страны, фабрик, заводов и прочего. Этакая беззаботная «улыбчивость» вечного чиновника за большой трибуной вызывает у большинства народа раздражение и недоумение.

Умный и очень талантливый литератор Роберт Борисович переместился в другое место. Ведь за всем происходящим надо было не только наблюдать, но и контролировать действия персонажа романа.

На лошадях по полю мчались Серж и Мальва. Конские копыта безжалостно мяли высокие стебли трав и цветов. Всадники заехали в берёзовую рощу.

– Привал! – объявил Серж.– Слава Богу, Мальва, Чукчагирское озеро обошли. И лошадей сумели сберечь. Абсолютный кошмар – трясина, буреломы, комарьё и чёрт знает что! Но цель близка!

– Не радуйся, Серж,– Мальва спешилась,– впереди ещё будут и болота, и озёра, и реки, и горы. Всё ещё будет.

– Пусть так. Но не поворачивать же назад!

Пана Рынду удивляла, веселила и одновременно злила такая вот их самоуверенность. Ведь ничего же ни Сержа, ни Мальву хорошего впереди не ожидает. Ведь в данном случае Боб не какой-нибудь там провидец, а писатель.

Они привязали лошадей к стволам деревьев, оставив винтовки при сёдлах.

– Мальва, тут воды нет,– сказал озабоченно Серж.– Метров за семьсот отсюда я по пути видел родничок. Мы проезжали его. Ты помнишь? Я схожу, наполню меха и фляги водой. Ты приготовь чего-нибудь поесть.

– Не проще ли, Серж, сгонять туда на лошади?

– Стоит ли, ради нескольких глотков воды тревожить и без того уставшее животное. Пусть лошади отдыхают.

– Ты, как обычно, прав, Серж. Правда, ты мне нравишься больше, чем даже самый ретивый арабский скакун. Много воды не неси. Не утомляй себя, дорогой мой… компаньон. Немного отдохнём и вперёд!

– Сделаю, как скажешь.

Серж взял вещмешок-котомку и, сложив в него две небольших алюминиевых фляги и два меха для воды из козьих шкур, не торопясь. Вышел из рощи.

Сняв с одной из лошадей мешок с провизией, Мальва привалила его к стволу берёзы. Послышалось чавканье конских копыт, и на лужайку ворвалась банда Шалаша. Рука Мальвы потянулась к кобуре. Но Леший сделал предупредительный выстрел. Пуля зарылась в землю, почти у ног Мальвы.

– Револьвер и шашку вместе с поясом сюда, мадамка! Винтари не трогать! Пущай торчат при сёдлах! – приказал Шалаш.– И не дёргайся!

Мальва выпрямилась в полный рост, сняла с себя пояс, напоминающий портупею, швырнула шашку и револьвер под ноги бандитских лошадей.

Разбойники, которых иначе и не назовешь, были очень довольны тем, что так удачно вышли на временную стоянку очередных искателей сокровищ. Будет, чем поживиться. Патологическая привычка – жить за чужой счёт.

– Всё такое потянет,– сказал, радостно смеясь, Чурбан,– гадом буду, потянет! Полная везуха прёт! Вокруг сплошной фарт!

– Джентльмены,– поинтересовалась Мальва,– как вас прикажете понимать? Трое здоровяков – на одну хилую беззащитную женщину? Да ещё с винтовками и на лошадях. Не этично. Что вам угодно?

– Братва,– приказным тоном сказал Шалаш,– бросай винтари в кусты! А своё винтовочноё ружьё я рядом оставлю. Она права, бляха, сисястая вот… баба. Такое западло! Винтари с нами рядом. Дотянемся. Спешиваемся, ханура!

Ясно, что у бандитов имелись далеко идущие планы. Не собирались они так быстро покидать этот уютный оазис.

Две винтовки упали в кусты. Свою Шалаш, спешившись, положил на землю. Револьверы остались у бандитов в кобурах. Леший и Чурбан соскочили с сёдел и, следуя примеру своего вожака, привязали лошадей к поваленным стволам деревьев. Полный ажур!

– Я повторяю вопрос! – гневно сказала Мальва.– Что вам угодно?

– Лошадь у тебя одну возьмём, – деловито сообщил Шалаш.– Совсем плохая под Чурбаном, сбила копыта. Скоро подохнет.

– И ещё, винтари мы бросили, потому, как они нам в помеху встанут, покуда, – разъяснил Леший.– Бабу нам надо. Понимаешь, однако. Я ведь углядел, что ты уже… взрослая и давно.

– Где я вам, балбесам, в такой глуши бабу найду? – огрызнулась Мальва.– Или вам показалось, что я содержательница публичного дома?

– Ну, не понятливая, фанера! А ты на что? С тебя не убудет. Ничего не не сотрётся, ни в коем разе. И живая останешься, и хорошо тебе сделаем. Нам тебя не резон мочить. Раздевайся! Я первый! Возражений нет, Шалаш?

– Давай, начинай, Леший. Гони! – обычно угрюмый, сейчас Шалаш повеселел.– Потом и мы с Чурбаном встрянем.

Мальва, явно, выигрывала время.

Она прикидывала, что и как предпринимать и при этом не подставить под пули Сержа. Надо было действовать осторожно, но быстро и решительно.

– Джентльмены, я не против,– отрешённым голосом сказала она.– Я обожаю данный вид прикладного спорта. Но буду кувыркаться только вон с тем, которого вы зовёте Шалашом. Остальные пошли прочь! Мне мужика надо, а не карикатуру!

– Ты, мерзкая жаба, ещё свои законы тут будешь заводить! – взорвался Леший, торопливо расстегивая штаны и снимая их.– Моли чёрта, если мы тебя в живых оставим! Разговорчивая…

– А ты, вот что, Чурбан, сядь, на пожарный случай, с моим винтарём, вон, на пенёк! – сказал Шалаш.– Смотри в оба и будь начеку! Она здесь не одна. Вишь, крутит, воду мутит. Стало быть, старается время выиграть.

– Это верняк, и лошадь, вон, вторая при ней, – оскалился Леший.– За дураков нас держит. Думать надо.

– Я буду шмалять сходу в того, кто нарисуется, – заверил братву Чурбан.– Будьте без мандража. Да ведь её хахаль, он без винтовки. Винтарь его здесь. Обзор тут мировой, не промахнёшься. Потом я вас сменю, а вы – меня.

Шалаш и Леший промолчали. Что тут ещё говорить, они согласны на сей раз с тем, что им тут поёт Чурбан.

Ушлые бандиты настолько были уверены в своих силах и возможностях, что и в мыслях не держали каких-то других, не очень-то приятных для них вариантов назревающих событий.

Мальва закусила губу.

– Раздевайся, сука! – грозно сказал Леший, уже практически голый.– Быстро – иначе на куски растащим! Чего перед нами выгибаешься?

Мальва, оттолкнувшись от поваленного дерева левой ногой, сделала гигантский прыжок в сторону Чурбана, явно не ожидавшего такого исхода дела. Она нанесла ему серию мощных ударов ногами в подбородок и переносицу. Чурбан, выронив винтовку, умолк навеки. Так было задумано, ибо этот бандит был при оружии. Здесь миндальничать было нельзя.

Поражённые всем происходящим, Шалаш и Леший направились навстречу Мальве. В их руках сверкнули ножи. Они были уверены, что револьверы им не понадобятся, да и финачи вынуть быстрее… получится. Да и уж с бабой-то одной вдвоём, при ножах, уж, как-нибудь, справятся. К счастью, всё остальное огнестрельное оружие осталось за спиной у Мальвы. Да ведь и ей некогда было даже думать о нём.

– Что, кролики, жить хотите? – Мальва нервозно улыбалась.– Я могу вас сейчас пересчитать из вашего винтаря. Так вы, кажется, называете винтовку? Полное неуважение к боевому оружию… с вашей стороны. Скоты! А мне теперь огнестрельное оружие без надобности. Я сама – оружие!

Мальва откинула носком сапога винтовку, которую недавно держал Чурбан, подальше от себя.

– Сейчас ляжешь! – не сказал, а прошипел голый Леший. – Куда денешься, мамзель. Теперь уже расклад будет совсем другой.

– А наганы, урки, вы достать не успеете,– сказала она предупреждающе.– Шутить я не намерена, твари ползучие.

Мальва, приплясывая и раскачиваясь, двинулась им навстречу. Эта была не битва, а скорее, избиение младенцев. Она, легко обезоружив Шалаша и Лешего, игриво била их открытой ладонью, ногами, головой, локтями. Она, как бы, наслаждалась, весело смеялась. Но если серьёзно, какое уж тут наслаждение! Безвыходность, обида…. И, всё же, Мальва улыбалась.

Клад почти рядом

Шалашу и Лешему было совсем не до смеха. Мальва отключила их довольно быстро. Тут подошёл и Серж, нагруженный флягами и мехами с водой.

– Мальва, – Серж не скрывал своего восхищения, снимая с плеч вещмешок,– ты мне нравишься! Я недооценивал тебя.

– Даже они захотели провести со мной свободное время, эротические натуры, – обиженно сказала Мальва.– Посмотри, один уже от необузданной страсти богу душу отдал. Может быть, я и пошла бы им на сексуальные уступки, но, увы, прекрасные незнакомцы оказались такими бестактными. А ты, Серж, совсем не обращаешь на меня внимания. Досадно, молодой господин.

– Всё как-то не было времени,– отшутился Серж.– Мальва, давай привяжем господ разбойников к стволам деревьев. Пусть отдыхают. Проснутся – порадуются, что живы… частично. Но мы ещё подумаем и решим, что с ними делать.

– Вон тот, я тебе, Серж, прямо говорю,– сообщила Мальва, указав рукой на труп Чурбана,– уже никогда не проснётся. Другого выхода не было, Серж.

– Жестокая Мальва,– почти серьёзно сказал Серж,– зачем ты ребятишек обидела? Они так тебя хотели… сделать счастливой.

А пан Рында только и успевал из одного места перелетать в другое. Да и по клавиатуре его пальцы бегали быстро и сноровисто. Многое, конечно, получилось и происходило не совсем так, как он хотел. Но подправить текст – не проблема. Можно кое-что потом и переписать.

Он ощущал, что за время близкого контакта со своими героями потерял какую-то… свою внутреннюю интеллигентность. Даже теперь и сомневался, что она, вообще, имелась. Ведь Боб почти не горевал о том, что от него ушла Ренальна. Да плевать на неё!

Над тайгой стоял ранний утренний туман. Буквально в десяти-пятнадцати метрах ничего не было видно. Всё залило густое, белое «молоко». Даже верхушки высоких кедров. Даже солнце не скоро разгонит, растворит белую густую пелену.

С трудом, разбивая лопатами плотную таёжную землю, Рокосуев и Оренский не торопливо и старательно закапывали трупы Фёдора и Степана. Первым подал голос Григорий. Надоело молчать.

– И какой чёрт, Витя, надоумил тебя забавляться дерьмовой хренью, играть в русскую рулетку? – он не мог скрыть своей досады. – Один ты, что ли, такой умный? Ну, не хочешь жить, я понимаю. Тогда шуруй, к верхним людям, как говорят нанайцы! А другие-то причём? Они-то ещё бы чуток пожили.

Оренский приостановил свою работу, оперся телом на черенок лопаты, вбитой лезвием в землю. Он не понимал таких вот разговоров и претензий в свой адрес.

– Знаешь, Гриша, вины я тут своей не чувствую. Никакой! – ответил он,– я ведь не пихал Степану в руки свой револьвер, чёрт побери! Кроме того, у тебя будет возможность утолить свою злость. Моё слово твёрдое: сейчас мы их закопаем – и ты расстреляешь меня, как и договорились.

– Вот уж тут ты, Витя, погорячился! Я тебя расстреляю, а потом буду закапывать. Не брошу же я тебя здесь, как собаку на растерзание волкам да диким кошкам! А если я подохну, то кто меня зароет? Ты об этом подумал?

– Вот ещё бы я об этом думал! – Виктора разобрал смех. – Ты, хоть чуть-чуть, Гриша, соображаешь, что говоришь?

– Ну, ты такой непростой и хитрый, ваше благородие! Спасибо, удружил! Расстреливай – и закапывай его Гриша. А то у меня других дел нет. Вот я прямо с измальства мечтал всех закапывать! Нашёл, понимаешь, землекопа! Да я если хочешь знать, тоже, как ты, не такой уж малограмотный и, как и ты, поручик, в четырнадцатом году немцев на Пимских болотах колотил… за милую душу. То была, Витя, Первая Мировая война. Мне там никого не приходилось закапывать. Я командовал ротой, чёрт возьми!

– Да знаю я Пимские болота, Гриша! Приходилось мне и там воевать. Но я всё больше в Малороссии с немцем сталкивался. Я командовал конным отрядом разведки. Вроде бы, получалось.

– И вот угораздило тебя, Виктор, боевого офицера, не понять и не принять Революцию. Ведь соображать же надо!

– Это вот тебя угораздило, Григорий, в самое дерьмо попасть, покорно извини, предать Россию и царя-батюшку. Всем вам, бандитам, разных цветов и мастей, потом российские люди доброе слово скажут. Как же? Извините, бывший поручик Григорий, уважения со стороны народа к вам… не получится! Не произойдёт. Прости за мои назойливые мысли. Вы не просто ошиблись, а…

– Я чувствую, мы сейчас с тобой договоримся… до дуэли, Витёк, или обычной перестрелки. Ты мне лучше другое скажи. Идёшь ты со мной за кладом или нет?

– Иду, Гриша! Одному мне будет скучно и тоскливо. Деваться некуда. Да и я, думаю, что надёжен, как человек. От пули прятаться не стану.

– Нет у меня на счёт тебя сомнений. Всё вижу. Не слепой, слава богу!

– По кружке ещё выпьем. Мою-то самогонку ведь, Гриша, так ещё и не попробовали. Выпьем немного, перекусим – и седлаем лошадей.

– Так и сделаем! А то ведь мы и так уйму времени потеряли с этими… закапываниями покойников. Нашли себе занятие… приятственное.

– А что ещё делать? Они же сами себя-то не зароют…

Рокосуев махнул рукой и ладонью правой руки указал Оренскому на поваленной дерево, давая понять, что после тяжёлой и не очень приятной работы, им следует и передохнуть.

Так они сразу же и сделали. Присели. Григорий задумчиво произнёс:

– Одного я не могу постичь разумом своим…

– Чего не можешь понять?

– Если мы когда-то на Верхней Экони перепрятали клад анархистов, то, в конце концов, причём здесь сокровища Джонгмо?

– Гриша, я почти уже всё понял…

– Так, выкладывай!

– Чего там выкладывать! У тебя в гимнастёрке… Я в курсе всего, и мне ваши клады и разные там… копи не нужны.

– Хорошо! Дальше что? У меня там надёжно хранится пакет от, наверняка, покойного атамана и моего друга Паши Плотова… Ясно! Что дальше?

– А то и дальше, что всё там и написано…

– Нет, сейчас я его вскрывать не буду! Приказ есть приказ! Велено прочитать бумагу только в нанайской лодке, если на Экони будут стоять или чоновцы, или белые бандиты, или… какая-нибудь зараза.

– Или разбойные анархисты…

– Только анархистов, Витя, обижать не надо… Однако, понятно, что там всё, на их лодках-оморочках, и станет ясным… как день.

– Наконец-то, ты сообразил, что… сокровища Джонгмо – это совсем другой вариант. Более надёжный! Твой атаман – не дурак. А клад на Верхней Экони он держит про запас, на потом.

– Я, Витя, примерно о Паше такого же мнения… Он – не дурак. Но обидно, что он мне сразу не доверился.

Виктор пожал плечами, ухмыльнулся.

Очень быстро пан Рында переместился в то место, где находились Павел, Юлия и Афанасий. Они довольно быстро и удачно обошли на лошадях озеро Чукчагир. Именно, с правой стороны, и за несколько дней добрались до нанайского стойбища Мылки.

Надо было, не мешкая, переправляться на противоположный берег Амура. До стойбища Пиван, а уже оттуда, по горам и низинам и предстояло добираться до Верхней Экони.

Но стоило осмотреться… как следует, оценить обстановку. Поэтому Павел сначала отошёл в сторонку и непринуждённо спросил двух молодых нанайцев, сидевших на берегу озера Мылки, связанного, слитого почти воедино с Амуром, как там дела… на Экони. Может быть, тигры балуют или медведи?

– Нет, однако, тигр-амбан, тайга спокойно ходи-гуляй,– ответил средних лет гольд, сидя на корме большой лодки-долблёнки, потягивая трубку. – Но люди такой есть… стреляй-убивай. Хорошо и много убивай.

– Что, малина-земляника, хунхузы на Экони появились или семёновцы? – Как бы, между прочим, поинтересовался Плотов.– Бандитов много… Да и у вас, жителей Амура, случается родовая вражда.

– Было, да. Мало совсем… Сейчас есть по стойбищам Пиван да Верхний Эконь ходит из Хабара-города много-много красный… большевик.

– Что они там, у вас-то забыли.

– Клад ходи-копай, людей убивай. Но гольд-нанай тоже… стреляй мало-мало…

– Клад ищут? – Плотов досадливо почесал заросший густой щетиной подбородок.– Ну, пусть. Может, и найдут.

– Получается, однако, злые. Видать, найти клада нету.

– Ну, и брюкву им в ноздри!

– Да, брюква там у них – хорошо. Кушать сыто хотят. Шибко сильно хотят. Вот люди и убивай. За сабо… саботаж.

– Всё верно. За саботаж. У них всё – саботаж. Ротаны в канаве не клюют, значит, враги народа… сработали.

Надо отдать должно представителям всего человечества, скорей всего, конкретно, тем, кто считает себя особенными, богатенькими и власть имущими… Они всегда найдут крайнего. Ищут стрелочника и обязательно находят его.

Весьма и весьма озадаченный и расстроенный, Павел отошёл от нанайца в сторону, к своим попутчикам и сказал:

– Ну, что, мои славные, мы сейчас с вами очень похожи на истощённых куриц.

– На каких куриц, Паша? – Спросил Афанасий. – Понимаю я, что не всё ладится. На каких… ещё там кур мы похожи?

– На таких, – Плотов ухмыльнулся,– которые задумали совершить перелёт из Москвы в Гонконг. – Такие вот борзые и стремительные птицы, малина-земляниа!

– Что, на Экони чоновцы и господа из Пятой Армии? – с грустью спросила своим Юлия. – Много? Да, что я спрашиваю? Ведь чувствую, что всё так и есть.

– Не только на Верхней Экони, но и в стойбище Пиван,– кивнул головой Павел.– Про клад пронюхали. Вести до Хабаровска дошли…

– Всё зря, – вздохнула Юля,– напрасно мы старались.

– Клада им не отыскать,– заверил их Афанасий,– туповаты.

– Что ж, пойдём на риск,– серьёзно сказал Павел.– Имеется запасной план. Там будет богатств поболее… Это – сокровища Джонгмо.

Афанасий был более, чем удивлён.

Кто такой Джонгмо? Да и Юлия только могла догадываться о том, что происходит и что… их ждёт впереди.

– Друзья мои, малина-земляника,– сообщил им Павел,– Джонгмо – это нанайское стойбище. Когда-то, очень давненько… можно сказать, в середине девятнадцатого века там было всего несколько мазанок и летних жилищ. Теперь… большое селение

– Я начинаю кое-что… соображать, – сказал Афанасий,– его ещё называют «Дзёнгми» или «Дзёмги».

– Не очень верное название, – уверенно заявил Плотов.– А правильное, именно – Джонгмо, что и переводится с языка гольдов «деревянный дом».

– Паша, я помню,– подала голос Юлия,– там не один деревянный дом. А несколько… Мы же туда заглядывали… как-то. Правда, землянок, мазанок и яранг очень и очень много.

– Ещё бы! – сказал Афанасий.– Туда мы однажды за кетой заходили, провиант анархистам был нужен… ведь до Николаевска нам предстояло по третьему кругу дойти… Я тогда рядом с Яковом Ивановичем Тряпицыным находился. Мы потом, ясное дело, покуролесили… Необходимость заставляла.

– Так вот, сокровища Джонгмо спрятаны в земле, в тайнике, недалеко от гор, за северной частью стойбища, рядом со сгоревшим домом,– сказал Павел.– Сам я там не присутствовал. Но мне обстоятельно сообщили…

– Только на тебя надежда, Паша,– Юлия пристально посмотрела атаману в глаза.– Я слышала, что там не клад, а целые копи. Нам сокровища за один раз не перетащить. Да и куда? Куда нам всё это прятать?

– Найдём, куда! – Не совсем уверенно сказал Плотов.– Очень сильно постараемся найти, малина-земляника. Но, Юленька, там не копи, конечно. Ты преувеличила. Но четыре-пять больших ящиков… имеется. А туда поплывём на нанайской лодке. Вниз по течению – быстро получится. Пешком дольше.

Они поступили правильно, ибо в старом селе Пермском, состоящем из потомков казаков и переселенцев из уральских городов России, квартировался один из чоновских отрядов. Понятно, собирались перебираться на Пиван (Пивань) и Верхнюю Эконь… А в Джонгмо им, по сути, делать было нечего.

Нанайцы, немного поторговавшись, но, подумав, за шапку винтовочных патронов и две осколочные гранаты переправили Павла, Юлию и Афанасия почти на десять километров, вниз по Амуру. Джонгмо располагалось на этом же берегу.

Удача не для всех

Им пришлось добираться до места назначения не на оморочках, а на двух широких и надёжных, устойчивых лодках-долблёнках. Лошадей нанайцы покупать отказались, пришлось их тоже подарить местным аборигенам. Но те поклялись, что на обратном пути вернут лошадей хозяевам. Правда, такие клятвы мало что стоят у коренного населения и произносятся, большей частью, для приличия.

– Не будет у нас обратного пути,– ответил Павел.– Там, за спиной, враги, малина-земляника. Лошадей оставьте себе. По дешёвой цене тут любому солевару и плотогону продадите. Навар хороший.

– Как велишь да позволишь, командира,– слегка поклонился старый нанаец.– Однако я ходи-ходи, нога мой туда беги родной стойбище.

Он ушёл, а все трое направились к берегу Амура, к лодкам.

Павел и Юлия устроились в одной большой долблёнке, Афанасий неплохо устроился в другой.

Что касается пана Рынды, то он решил сопровождать их не в образе, но в состоянии птицы, тоже невидимой, но разумной. Согласитесь же, господа и дамы, что стать даже некудышным автором, коих ныне под девяносто процентов – это великое и, можно сказать, почти волшебное занятие. А при нынешнем всеобщем мировом декадансе таковым, вполне, могут стать не только субъекты, подобные пану Рынде. Возможно, это и не так уж и плохо. Есть что и с чем сравнивать.

На таком вот обширном и очень необычном фоне даже самый «чёрный квадрат» запросто можно объявить шедевром. Но на этом такое вот его процветание и завершится.

А ведь совсем недавно на организованном и умело запланированном бесптичье и бездарная, но очень уважаемая задница объявлялась соловьём. И ведь такие фокусы проходили. Сейчас тоже получаются подобные… замутки. Но их век миновал. Агония по всем фронтам наблюдается. Берут запросто такие «умельцы» чужую идею, а когда переписывают не своё, то, в чём ни уха – ни рыла, словесная диарея происходит.

Потому даже писателя пана Рынду, с его яркой и патологической русофобией, вполне, и запросто можно объявить гением. Пусть не навсегда, но на достаточно долгое время. Пока там люди разберутся, что и к чему, уже и памятник бронзовый будет стоять творцу, назло отживающим свой век совдеповским махинаторам и маклёрам. Главное, что есть протест, а всё остальное не так и важно.

Но когда ещё толпа, которая, в принципе, и народ, одновременно, опираясь на «свободу и демократию» сделает «свой» выбор. За неё уже ведь всё давным-давно решено. Увы, потоки морального, политического, идеологического и прочего дерьма, заливают Россию. Людей с изменённым сознанием, причём, не в лучшую сторону в стране уже не сотни тысяч, и миллионы. Ну, как же в таком бедламе не подсуетится таким господам, как Рында? Дьявол велел. Конечно же, не Господь.

Значит, не совсем безосновательно Роберт Борисович считал, что он истинный летописец этой Земли, которую категорически не переваривает вместе с его народом. Такая вот потеха. Смешно, конечно, но до поры – до времени.

По причине полного неверия в светлое будущее в тёмном настоящем потомки россиян начинают безумно обожать и любить всё то, что было когда-то. Дольние предки наши, пращуры монархисты, анархисты, большевики, эсеры, бундовцы и прочие начинают казаться самым не равнодушным из нас почти ангелами. Причина проста. Тот, кто находится по горло в дерме, открыто мечтает о том, чтобы стоять в нём, хотя бы, по пояс. И ведь это уже рай. Правда, своеобразный.

Что касается Плотова и его товарищей, то они, сопровождаемые незримым и летящим над водами Амура писателем Бобом, плыли на лодках-долблёнках к конечной цели, к одному из основных кладов, невесть кем и для чего укрытых от глаз и рук людских.

– Никак не возьму в толк,– сказал сам себе Афанасий, рассматривая из лодки дальние горы противоположного берега, – зачем местным охотникам и рыбакам противопехотные гранаты. На медведя, что ли, с ними ходить или рыбу глушить? Ну, лошади – понятно. Для многих из них – они только мясо. Но ведь и это хорошо. Однако, чудной народ!

Славные боевые анархисты, на радостях, хотели отдать нанайцам даже наганы. Но вовремя передумали. Конечно же, не были «ангелы свободы» такими уж бесшабашными людьми и, что называется, без царя в голове. Просто револьверы их, по сути, некуда не годились. Действительно, стреляли через раз… А это ни в какие ворота не лезет.

Над Амуром стояло солнце, оно умудрилось пробить своими яркими лучами плотный синий туман, спустившийся сюда с Пиванских сопок, протянувшихся не ровной грядой по противоположному берегу, без преувеличения, великой российской реки.

Скорость лодок была не так уж и мала, им помогало двигаться к Джонгмо быстрое течение реки. Но, всё равно, они, то и дело, черпали бортами воду. Молодые гребцы, одетые в цветистые кухлянки, штаны и торбаза из кетовой кожи, уверенно правили своими надёжными маломерными судами. Ведь чтобы идти на вёслах по такой быстротечной водной магистрали, которую нанайцы называют Мангбу, требуется и мастерство, и терпение. Амур не понимает суетливых, а глупых и самоуверенных наказывает… Зачастую, очень жестоко. Цена, ни много – ни мало, жизнь…

Но вот, наконец-то, лодки уткнулись носами в песок.

Поблагодарив ещё раз жестами нанайцев, Павел, Юлия и Афанасий, не делая даже короткого отдыха, торопливо отправились к стойбищу Джонгмо. Вернее, они пошли чуть дальше, на самый край селения, к подножьям гор. Они были на Севере, Амур оставался за спиной – на Юге.

Анархисты почти не сомневались, что пришли в Джонгмо раньше группы Рокосуева. Если, конечно, Гриша ещё жив… Мало ли. А что касается всяких и разных, всех остальных искателей приключений, что называется, на свою задницу, включая и отряды красноармейцев, ринувшиеся потоком к Верхней Экони, за кладом, то они, явно, остались… с носом. При своих интересах. Клад на противоположном, правом берегу Амура, надёжно, в своё время, был перепрятан анархистами, и ему суждено ожидать только их. И никого другого.

По удачному стечению обстоятельств так произошло, что Павел, Юлия и Афанасий шли к обоим кладам значительно быстрей других. Попусту не теряли время в дороге. Это получилось благодаря и тому, что хутор таёжных воинов Христа находился не так далеко от озера Чукчагир. Таким образом, им удалось сэкономить трое-четверо суток. А время, которое потратили анархисты, когда гостили у атамана Никифора, они наверстали в пути, делая минимум привалов. Чего тут не сделаешь, не предпримешь во имя новой Революции и Всемирной Конфедерации Анархистов.

Потаённое место, которое должно напоминать скрытую землянки, они очень долго не могли найти. Остатки сгоревшего дома, заросшие травой, не заметить было трудно. Но вот признаков тайника не имелось и в помине.

– Может быть, Паша,– сделал дерзкое предположение Афанасий,– другие добрые и замечательные люди уже отыскали клад и открыли в городе Чикаго пару фабрик-мануфактур по производству женских рейтуз.

– Почему, Афоня, именно… женских рейтуз? – Юля устало присела на широкий и плоский камень.– Может быть, они шьют шляпы или строят пароходы?

– Да там, малина-земляника… на такие деньги целый флот можно сотворить! – С горечью сказал Плотов. – Мне Яша Тряпицын лично пояснял.

– А ты его ни хрена не слушал,– ехидно заметил Афанасий,– а всё о своёй Юльке думал. Так ведь?

– И для меня – это самое главное, что Паша думал именно обо мне,– сказала Фолина,– а не о разных там драгоценностях. Значит, я – бесценная женщина.

Своей любимой женщине атаман анархистского отряда, по сути, уничтоженного большевиками, возражать не стал.

Сейчас Павел от ярости и собственного бессилия вращал глазами, время от времени озирался по сторонам:

– Хорошо, что нас ещё пока… не обстреливают.

– А что, это надо, Паша? – подал голос Афанасий. – Так если кому-то необходимо, то в самый раз… У нас даже рогатки для стрельбы по воробьям не имеется. А наганы наши – один смех, да и только.

– Сгодятся, на крайний случай, и такие,– возразила Юлия,– если больше никаких нет.

– О-о! Вспомнил! Яков Иванович мне сообщал, малина-земляника, – что рядом должен лежать или стоять камень, похожий на медведя,– сказал Плотов и посмотрел в сторону подножья ближайшей сопки.– Да вот он! Камень-Медведь!

Действительно, в шагах ста от них, в заросшей кипреем, стоял кусок скалы, отдаленно напоминающий фигуру медведя.

Они, не сговариваясь, побежали в сторону «монумента», созданного самой матушкой-природой, а не какой-нибудь политической партией с размытой и невнятной программой, ни кланом, ни озабоченной группой дельцов.

– Какой балбес на таких вот открытых местах прячет сокровища, да и ещё несметные?! – Выразила своё негодование Юлия.– Ну, додуматься же! Любая нанайская девочка отыщет его, когда отправиться по грибы!

– Не надо, дорогая моя, так плохо отзываться о покойных штабных офицерах, Юля, нашего атамана,– тихо сказал Павел.– Они тоже вместе с Тряпицыным и Лебедевой уже давно лежат в сырой земле… Это не они, а мы – губошлёпы. Ни черта не можем сообразить и понять. Просто надо думать, а не паниковать.

– Да здесь и не рожна нет! – Афанасий топнул ногой о землю, чуть не порвав остатки правого хромового сапога. – Чего и где здесь рыть? Среди камней, которые травой заросли… Триста лет можно искать.

Плотов постарался взять себя в руки, он несколько раз обошёл фигуру каменного «медведя». Он умудрился заметить одну интересную особенность.

У этого, так сказать, изваяния имелся каменный выступ, напоминающий лапу. Может быть, она и точно и указывала на то место, где спрятаны сокровища.

– Вот,– предположил атаман,– его лапа туда и указывает, куда и надо…

– Но не на сгоревший дом,– заметила Юлия.– А там, наверняка, могло остаться подполье… Но если так, то это не здорово.

– Именно, что из подполья нанайцы уже давно бы всё вытащили,– высказал своё предположение Афанасий, – а камень показывает на глубокий овраг… В такую мерзость, без нужды, никто и никогда не полезет. Крапива, грязь, обрывистые берега.

– А если по нужде,– Павел прищурил левый глаз, – тогда… Впрочем, если человек даже если и упадёт туда, каким-то макаром, то… поспешит выбраться из… мерзкого места наверх. Ведь про клад, малина-земляника, он ничего не знает.

Они, не сговариваясь, направились в сторону глубоко оврага.

За ними поплёлся и невидимый пан Рында.

Свершение надежд

На правах автора пан Рында приостановил действие группы Плотова, которые, в сущности, находились рядом с сокровищами. Пришла пора писателю Бобу проследить за тем, что происходит (да и должно происходить) с большим чекистом Емельяном Фолиным. Он заблудился, сделал огромный круг по горам и вышел на берег Амура, причём, очень далеко не только от Верхней Экони, но и Пивана. А ведь бывал же когда-то в этих местах.

Среди камней, на правом берегу Амура, почти у самой воды, лежал, изрядно уставший, Емельян Алексеевич. Он отдыхал от долгой ходьбы, обняв огромного протухшего сазана. Чекист тихо и почти сокровенно говорил рыбине:

– Ты мне скажи, дорогой мой товарищ сазан, какого дьявола я потащился за кладом? Если я его не найду, то точно буду объявлен врагом народа. С учётом ещё и того, что я убил личного шпиона товарища Михаила Лёню Петрова, так приговорил его, за здорово живёшь. А я ведь устал и хочу жрать! А ты, сазан, в пищу не годишься, потому что ты протух ещё на прошлой неделе. Тебя даже чайки не стали клевать, тухлятина!

Высоко, в небе, над Емельяном кружили огромные птицы – орланы-белохвосты. Они надеялись, они выжидали… Ведь питаются эти гордые крылатые великаны не только рыбой, но и порой ещё не успевшими остыть трупами. Но, к их несчастью, Фолин был живуч и относительно… крепок.

Русофоб и, так сказать, либерал Роберт с большим удовлетворением потёр свою «кукольные» ручки, поправил очки на носу и вернулся к атаману Плотову и его товарищам.

Анархистам, буквально, пришлось не спуститься, а съехать, скатиться на ногах в глубокий и заросший крапивой и лебедой овраг. Настолько были круты и высоки его берега, если так можно выразиться. Тяжело будет подниматься вверх, но придется, держась руками за оголённые корни деревьев, за ветки. В данном случае, подъём получится легче, чем спуск…

Они немного отдышались. Терпеливо сделали паузу в несколько минут. Пришлось дождаться того момента, когда их глаза привыкнут к темноте. Присмотрелись – и не очень-то порадовались увиденному. Метрах в пяти-семи от них лежали два почти разложившихся трупа. Клочками мясо, истлевшие гимнастёрки, белые жирные черви…

Конечно, их, бывалых воинов, видевших и не такое, не стошнило, но изрядно помутило. Они начали отчётливей ощущать устоявшееся зловоние.

– Ну, прямо, как у Роберта Стивенсона, малина-земляника,– распалился Плотов,– в его замечательном романе «Остров сокровищ».

– Тут всё ясно,– без тени сомнения сказал Афанасий,– ящики с… блестяшками и золотом расположены там, под мёртвыми братками.

– Какие они тебе братки, малина-земляника? – Возмутился Павел.– Это, наверняка, кто-то из… врагов наших. Калмыковцы, может, японцы или американосы, на крайний случай, большевики… Ну, никак, не братки…

– Скорей всего, так, – согласилась Юлия.– Когда же кончится эта бойня?

– Да никогда не кончится! Мы, люди – скоты по натуре, – Афанасий встал с четверенек и направился к трупам.– А ну-ка, покойнички, отползите в сторонку! У нас тут дело.

– Да это же американцы,– сделала окончательный вывод Юлия.– Хоть и форма на них истлела, но рукава… остались. У них именно такая экспедиционная форма.

– Не может быть! – перед ними внезапно нарисовался пан Рында. – Американских воинов здесь не было! Они воевали во Владивостоке и ещё… в Приморье. А как же здесь…

– Они и дальше добирались, бес окаянный,– грубо осадил писателя Афанасий.– Отползай в сторону! Я не посмотрю, что ты – нечистая сила. Так кулаком примочу, что поймёшь, что кругом не прав!

Расстроенный Роберт Борисович угрюмо сделал несколько шагов назад. Он ничего не понимал. Он ведь не так совсем всё планировал. Это должны были быть останки тел россиян или, конкретно, русских. А тут… бедные и несчастные американцы. Куда их занесло?

Дав знак Юле оставаться на месте, к Афанасию подошёл Павел. Они мужественно растащили куски тел в разные стороны. Атаман, потянул на себя за ствол куст рябинника или молочай. Кусок дёрна подался, и он пластом оторвался от обшей массы чернозёма и глины… Под ним лежала не большая японская сапёрная лопата.

– Вот за это спасибо, Яков Иванович,– Павел обратился к витающему рядом духу покойного командира.– Без лопаты мы тут бы очень долго рылись…

Окончательно расстроенный писатель-либерал упал грудью на куски протухшего человеческого мяса и кости американцев и громко зарыдал. Моментами он даже выл, как цепная собака, которую не кормили дня два-три.

Не обращая внимания, на причитания пана Рынды, мужчины начали копать землю. Рыли поочередно, но не очень долго. И наткнулись очень скоро на не большую деревянную, то ли дверь, то ли, окно. Афанасий потянул её за края на себя, и она и легко отсоединилась от грунта.

Под ней, на самом деле, находилось большое углубление, как бы, землянка. И когда только успели? Впрочем, за такие богатства, не то успеешь сотворить. Да и ясно ведь, что не анархисты рыли это углубление, а те самые, кого в виде кусков протухшего мяса только что Павел и Афанасий растащили по сторонам.

Плотов предупредительно поднял руку вверх и сказал:

– Я туда полезу! Потому, что там, малина-земляника, змеи… Наверняка. А я с ними умею обращаться. Было дело.

– Так и я не лыком шит,– возразил Афанасий,– тоже ведь…

– Вы лучше наганы приготовьте с Юлькой,– приказал атаман, – на всякий случай. Всякое может быть.

– Да какая сволочь сюда полезет? – Афанасий вытащил из кобуры револьвер и обтёр его рукавом гимнастёрки.– А тот, кто этих дохляков видел, так и не сунется сюда больше…

Пан Рында, утерев слезы, выбрался из ямы на свет.

Пошевелив в тёмном пространстве тайника сапёрной лопатой, с ней в левой руке Павел осторожно стал опускаться вниз. Естественно, в полусогнутом состоянии. Иначе не получалось

Они ожидали его, затаив дыхание. Из-под земли слышался скрип, шум, треск… Не прошло и десяти минут, как голова Плотова вынырнула из лаза.

– Ну как там, Паша? – поинтересовался Афанасий.– Хоть одну шкатулку нашёл.

– Какая шкатулка, Афоня! Я насчитал девять огромных ящиков! Видно, из под винтовок… Но тары здесь гораздо больше. Тайник не малый…

– И что там? – у Юлии загорелись глаза.– Говори, Паша!

– В одних – всякие монеты, ожерелья, кольца, ну ясно… В других – слитки, конечно же, золотые, небольшие «чушки», малина-земляника,– сообщил Павел. – Но я не все их открыл… Тут канители много.

– Понятное дело,– кивнул головой Афанасий,– куски чугуна братки бы прятать не стали. Не глупые же.

– Ну, ты мудрый, Афанасий, – засмеялась Юлия.– Если там железо… какое-нибудь, то это будет похоже на кошмарный водевиль.

– Дайте мне чей-нибудь вещевой мешок,– сказал Плотов,– килограммов десять туда кину… мелочи. В потёмках наберу. А там думать будем, что и как дальше будем делать. И тут змеи ползают, гады. Но культурные, малина-земляника, понимающие… Не кусаются.

Юлия встала с куска глины, вытащила из своего вещмешка такой же, но пустой и протянула его Плотову:

– Ты там, осторожно, Паша. С гадюками не играй.

Он взял мешок, широко улыбнулся, и голова его, вероятно, на долгое время исчезла из поля зрения Афанасия и Юли.

Литератора из либеральной российской среды американского пошиба стало активно тошнить. Возможно, нанюхался тухлятины, когда рыдал, но, может быть, и от нахлынувшей на него тоски…

Утомлённый, провонявший множеством нездешних запахов, пан Рында устремился к тому месту, где бандиты, уголовники Шалаш, Леший и Чурбан получили по заслугам.

Обнажённые Мальва и Серж лежали, обнявшись, на лужайке, прямо на виду у связанных бандитов, отдавались своим страстям.

– Слушай, Мальва, а ты – ничего,– очень широко улыбнулся Серж. – Таких горячих подо мной давно не было.

– Ты, Серж, не то, что бы – паровой двигатель господина Ползунова, но сойдешь вполне, по третьей категории.

– Гады! – громко простонал Шалаш.– Гады! Прямо при нас совокупляются! Ни стыда, ни совести, хоть им в шнифты мочись! Таких я ещё не видел. Позорные… волки. Дайте мне только освободиться!

– Может, как-нибудь, договоримся,– Леший всё ещё питал надежду остаться в живых,– нам так надоело стоять связанными.

– Джентльмены,– обнажённая Мальва и встала в полный рост,– но посудите сами, какой нам смысл стесняться фактически покойников и ещё о чём-то с ними договариваться. Мистика прямо какая-то, несуразная! Лично я в загробную жизнь не верю! А вы, господа?

– Вы что, нас пришьёте, убьёте? – спросил осипшим голосом Шалаш.

– А ты полагал, что мы тебя и твоего дружка усыновить собираемся? – Серж не торопливо одевался. – Вам всё – одно, подыхать. Не мы вас кончим, так нанайцы в стойбище Кондон, на Эвороне. Народ, я слышал, они хороший, но сволочей убивают. Причём, заметьте, господа угланы, граждане разбойники, гольды разделываются с такими, как вы, запросто.

– А может, нанайцы нас не замочат, – робко подал голос, Леший. – Может, и вы пожалеете бедных путешественников?

– Вы напрасно полагаете, что за ваши оригинальные путешествия мы прямо тут наградим вас Нобелевской премией. Ей кого только не награждают. Ещё и вас!.. Вот и туторки-матуторки! Заткнитесь же, молодые интересные! – Мальва тоже одевалась.– Вы надеетесь, что я прощу вас? За то, что вы, неотразимые лесные ангелы, побрезговали мной и не пожелали любить меня активно и на совесть. Вместо жарких объятий устроили, не то, что бы драку, но царапались, как подвыпившие курсистки во время первого бала.

– А жить, паря, хочется,– глубокомысленно изрёк Шалаш.– Вот такое дело, ребята. Оно ведь дело понятное…

– Не стоит, не стоит, господа уркаганы, торговаться,– нахмурился Серж.– Было бы за что стоять, а то, всего лишь, за вашу сволочную и никчемную жизнь.

– Суки, – сказал слезливо Шалаш,– суки! Пожить нам не даёте.

– Гады,– прохрипел Леший и отвернулся в сторону.– Ну, влипли, Шалаш! Я вас всех, подлюг, на том свете найду! Мочить буду.

С утомлённого узкого, но частично одухотворённого лица Боба, катились обильные капли пота. Он устал. Но ничего не оставалось делать. Надо было двигаться по страницам собственного романа дальше.

Он вернулся к тем удачливым анархистам, которые не так давно находились буквально в нескольких шагах от несметных сокровищ.

Минут через десять с мешком, наполненным драгоценностями, из тайника, грязный, но в приподнятом настроении, вылез Плотов. Он неторопливо раскрыл его перед Афанасием и Юлией.

Разумеется, от увиденного у них перехватило дыхание. Колье, кольца, броши, ожерелья… Понятно, не бижутерия. Золото, драгоценные камни, жемчуг…

Пана Рынду самым натуральным образом смущало то, что никто из не стал пытаться единолично завладеть сокровищем. Ведь могли бы Павел и Юлия попытаться придушить Афанасия. А потом уже бы дальше прикидывали, каким образом устранить друг друга. Ну, ведь так происходит почти во всех самых замечательных американских фильмах. Ведь он, пан Рында, планировал, чтобы происходило именно так. Какие же они непокладистые!

Впрочем, есть и американская классика – кинолента «Золото Маккены». В нём славный парень и по морде получает, и всякие унижения терпит… Ради чего? Да только ради того, чтобы оторвать себе лакомый кусочек сокровищ от золота индейских племён, богатств, по определению, не принадлежащих ни одному из самых замечательных американцев.

Но, всё таки, Маккена – славный мужик! Но чем же от так хорош? Да чёрт его знает! Отличный господин – вот и всё. Герой очень условной заокеанской морали и… гипертрофированной действительности. Хотел больших денежек – и загрёб,

Не зря на эту тему думал пан Рында. Теперь он постиг своим… разумом, откуда у новоиспечённых российских магнатов многие сотни миллионов и миллиардов долларов. Оказывается, всё очень просто. Они – прекрасные парни, и ограбили российский народ, как в своё время поступили янки с индейцами. В России даже покруче получилось. А руководители даже официальной оппозиции огромной и облапошенной страны только и пускаются в вялые рассуждения на данную тему. Значит, считают такое положение устойчивым и полной нормой.

Получается, что российские анархисты, которых поливают грязью очень и очень многие «политики» и «экономисты», как раз, те люди, которым должна подражать современная российская молодёжь и учиться, именно, у них любить Родину, быть настоящими, а не ура-патриотами, этакими «ряженками» с лощёнными рожами.

Вот и анархисты сокровища добыли, но не душат друг друга, не звереют.

– Ну, что тут скажешь, Павлик, – задумчиво произнесла Юля.– Одно жаль, что многие люди зависимы от этой гадости. Сколько на всём этом… крови человеческой. Трудно себе представить даже.

– А вот клад на Верхней Экони от нас ушёл,– рассудительно заметил Афанасий.– Может постараться…

– Никак пока не получится, – возразил Павел.– Это бы вынести отсюда и перепрятать у надёжных людей… Здесь, в мешке, капля в море, дорогие мои. Там ещё очень много ящиков. Не знаю, сколько… Мы будем помнить, что и на Верхней Экони имеется клад, который принадлежит Анархии. Его без нашей помощи никто и никогда не найдёт.

Возможно, Павел говорил истину. Ведь много времени прошло, а почти ничего не найдено. Впрочем, кто знает…

Юлия запустила руку в мешок и вытащила оттуда в обеих ладонях целую пригоршню самых разных украшений.

– Господи, боже мой! – с восторгом и удивлением сказала она.– Я и не представляла, что в одном только вещмешке может таиться столько богатства!

– Всё это мы даже за десять раз не унесём отсюда,– мудро изрёк Афанасий.– Не сможем. Сил не будет и возможностей.

– Сейчас бы нам очень пригодилась помощь Григория и его товарищей,– сказала озабоченно Юлия. – Всё-таки, опасно оставлять сокровища здесь!

– Грех такое говорить, Юля,– предположил Афанасий,– но, скорее всего, Григорий и его попутчики где-то сгинули. Ежели бы это было не так, то они должны были бы добраться сюда раньше нас.

– Точно! Я согласен с тобой, Афоня! Видать, погибли смертью героев наши братки, – Павел разделил точку зрения товарища. – Но выход найдём, малина-земляника. А сюда никто не сунется. Наши покойники будут охранять богатства. Мы перетащим их на место… А потом достанем лошадей, навьючим и… пойдём в Маньчжурию. Опасно! Но только так. Иначе не получится.

– На всякую случайность, чтобы поберечься от неприятностей, – стал делиться своими планами Афанасий,– загрузим сейчас свои вещмешки блестяшками. Немного, по килограммов пятнадцать каждый возьмёт. Юльке и пяти хватит.

– Нет смысла, Афоня,– выразил своё твёрдое мнение Плотов.– Чего по Джонгмо шарахаться нагруженными, как верблюды, малина-земляника? Уже здесь килограммов на двадцать потянет… Мы с тобой блестяшки раскидаем по своим вещмешкам, Афанасий.

– Да, – прочесал затылок Афанасий,– всё верно…

Сказав это, он принёс свой мешок. Юля тоже. Она дала им понять жестом, что не намерена, ходить налегке. С ней согласились… Если все драгоценности поделить на три части, то и не так тяжело получается. Даже и женщине сподручно… каких-то шесть-семь килограммов взять на свои плечи.

Правда, у каждого имелось по нескольку гранат и кое-какой провиант. Но это мелочь по сравнению с… мировой революцией.

Части смердящих тел, останков трупов они перетащили на место. Закрыли ими вход в тайник. Перед этим тщательно его замаскировали землёй и травой, сапёрную лопату спрятали неподалеку, в кустах молочая.

Не без труда они выбрались из оврага. Помогли им корни деревьев и ветки. И на самом деле, как они предполагали, выбираться отсюда будет попроще, чем спускаться вниз. Считай, в зловонную и грязную яму.

К счастью неподалеку от этого место протекал с горы не большой, но чистый ручей. Они не торопливо сполоснули лица и руки. Спешить было некуда, ибо стоило всё обдумать и при этом соблюдать осторожность.

В чём смысл жизни?

Серж привязал все три трофейные винтовки к седлам лошадей Шалаша и Лешего, навьючил их всем имеющимся грузом. Клячу Чурбана, которая так и осталась лежать в траве, не собираясь «оживать», распряг и отпустил на волю. Легко ударил её ладонью по крупу. Пусть поживёт немного.

– Ступай! – сказал ей Серж,– возможно, сдюжишь, если волки тебя не сожрут.

– Да, только волки,– По-существу заметила Мальва,– америкашки и япошки не должны. Их уже и прочих оккупантов отправили… кого по домам, а кого – и в русскую землю.

Серж кивнул головой. Все верно. «Гости» уже в России повоевали, им хватило… впечатлений. Ещё бы немного, то отгребли бы на… полную катушку.

Присутствующего здесь незримо пана Рынду передёрнуло от этих слов. Надо же, и эти туда же против славных американцев. Им-то зачем? Ведь они никогда не станут ни большевиками, ни анархистами, ни левыми эсерами…

Она подошла к связанным пленникам и ловко ножом перерезала верёвки.

– Пошли вон, проказники! – прикрикнула на них Мальва.– Гуляйте, пока я добрая! Сегодня я в хорошем настроении. Не поверите, я почти год из-за дел текущих не лежала под мужчиной. А тут – подфартило! Вы меня раззадорили, мальчишки-шалунишки.

– Ножи хоть отдала бы, – промямлил Шалаш, – без них никак ведь.

– Порежетесь, мальчуганы,– ответил за Мальву Серж. – Ножи – не игрушки для пацанов. Вам бы, где-нибудь, в песочнице сидеть с лопатками. Может быть, там клад и найдете. Не испытывайте моё терпение!

Серж на некоторое время отвернулся от них, делая длинные поводья из верёвок для трофейных лошадей.

Леший вспылил от таких слов и бросился на молодого коммерсанта.

– Сука! – завопил он. – Суки вы городские! Понаехали к нам, в деревню!

Но только это и успел сделать, потому что получил в ответ мощный удар ребром открытой ладони в челюсть.

– Сэр, вы тоже что-то хотели предпринять или сообщить? – сказала Мальва насторожившемуся Шалашу. – Или вам просто расхотелось своим нудным видом коптить белый свет? Вы полагаете, что я забыла то, как вы не совсем пристойно вели себя некоторое время тому назад? Мы не собираемся играть с вами в горелки. Перещёлкаем вас, как воробьёв, наглые господа с претензиями.

Леший, кряхтя, с окровавленной рожей поднимался с земли.

– Нет, я ничего не собирался сказать,– пролепетал Шалаш. – Леший был не прав. Гадом буду! У вас шибко крепкие кулаки. Пойдём, Леший, пока нас отпускают, по добру – по здорову! Могут и передумать.

Опустив головы вниз, отправились они восвояси. Даже славный пан Рында их не жалел. Чего уж там, ведь, к примеру, и Гитлер не жаловал бандитов и уголовников. Но, возможно, есть такие страны, где такие вот негодяи всё ещё в почёте и подбираются к «большому рулю». Господи! Да не может же быть такого!

Блуждая по окрестностям довольно не малого стойбища Джонгмо, Павел, Юлия и Афанасий набрели на небольшой пароходик, причаливший носом прямо к берегу. Сюда на нём прибыл коммерсант из Хабаровска, который и превратил паровое судёнышко в магазинчик разных продовольственных и промышленных товаров. Он, большей частью, не торговал, а производил товарообмен. Оружие, боеприпасы, одежду, продукты питания и прочее менял на выделанные шкуры соболя, колонка, белки, медведя, засолённую паюсную и лососевую икру и прочее. Конечно же, в накладе он не оставался.

Пока пан Рында не спешил становиться видимым. Всему своё время. Главное происходит. Он здесь вершитель судеб. По крайней мере, ему так казалось. А сейчас он с большим удовлетворением наблюдал за происходящим. Гениальный Боб почти не сомневался, что совсем скоро наступит момент, когда они начнут делить найденные сокровища между собой. Может быть, и ещё кто-нибудь вклиниться в… разборку. Это ведь россияне, даже конкретно, русские, а потому и получится всё мерзко, непристойно и не совсем культурно.

Некоторые, из более богатых и удачливых нанайцев в Джонгмо, были одеты в шикарные костюмы из блестящей ткани, в руках держали дорожные сумки-саквояжи (ни к селу – ни к городу), в которых были упакованы кое-какие продукты и, конечно же, приобретённая, в первую очередь, здесь, на магазине-пароходике, «огненная вода» – для питья и радости. Конечно же, спирт. Покупали так же и ром, и джин мерзопакостного вкуса, который не идёт ни в какое сравнение даже с грузинской чачей.

– Надо бы и нам приодеться, – предложила Юлия,– а то мы основательно похожи на красных обшарпанных комиссаров, которые вышли из трёхнедельного запоя или покинули дом терпимости после его активного артобстрела.

– Верно, – мотнул головой Афанасий,– в другой одежде, в человеческом виде нас тут, скорее, за своих примут или, в крайних случаях, за шибко культурных господ. А главное – сразу не пристрелят.

– Но у нас ведь нет денег, малина-земляника,– пожал плечами Павел.– А то, что мы имеем в вещмешках, совсем… не наше.

– Ты свою «землянику и малину» оставь, Паша! – возмутилась Юлия. – Ты, как хочешь, а у нас с Афоней, имеется, чем расплатиться за скромные костюмы.

– Точно! У нас одних брошек, браслетов золотых, колец с каменьями в вещмешках – хоть задницей ешь! – довольно смело заявил Афанасий, – и, в конце концов, анархисты мы или сплошь крестьянские дети, угнетённые до безобразий бюрократным аппаратом царизма или нынешней диктатуры, то бишь, нового самодержавия? Что я не так сказал?

– Вижу, конечно, малина-земляника, что ты, Афоня, политически грамотный товарищ,– съязвил Павел, понимая, что его взяли в оборот.– Но богатства-то, что у нас в мешках, не совсем наши…

– Кстати, Пашенька, и малины здесь купим,– сладко улыбнулась Юлия.– Я тут, на рыночке, её видела. Совсем не дорого.

– Странно получается. Август месяц кончается. Откуда же здесь, у них в это время малина? – удивился Афанасий.– Впрочем, всякое бывает.

– Ну, не малина, так брусника,– согласилась с сомнениями Афанасия Юлия.– Всё одно, ягода. А нам витамины нужны. Не хватало ещё и цингу заработать.

Доводы товарищи по оружию привели убедительные, поэтому Плотов спорить с ними не стал. Ведь то, что они потратят на себя, по абсолютной необходимости, всего лишь, маленькая капля в большом море.

Правда, они ещё немного поспорили, и, в конце концов, пришли к одному мнению, что Всемирная анархия от небольших затрат, вынужденных, причём, никак не пострадает. Тем более что она уже и так, пострадала, как и вся Россия.

Анархисты предложили торговцу из Хабаровска Климову небольшой перстенёк с белым бриллиантом и золотой кулончик, изображающий толстого, пышнозадого Купидона с луком и стрелами.

Коммерсант был парень не промах, но и не окончательный прохвост. Он обошёлся со странными покупателями более-менее честно. Не задавал им, на всякий случай, никаких вопросов, прекрасно понимая, что товарищи или господа, возможно, при наганах, с которыми наверняка ходят и в туалет, что называется, по большой и по малой нужде. Но он ошибался. Покупатели были безоружны, в силу того, что их оружие, добытое в боях, справедливо считалось попросту никчемным.

Свои наганы они спрятали в надёжном месте, под основанием старого и гнилого речного пирса. Туда, явно, никто нос не сунет. Да и не оружие это… Одна насмешка над действительностью, без того серой и унылой..

Афанасий, тщательно примерив фетровую шляпу, сделал на этот же счёт кое-какие подарки для своей будущей жены Евдокии: шикарная плиссированная юбка синего цвета с вязанной белой блузкой. А тестю – нормальный костюм, как водится, с галстуком и рубашкой белого цвета. Не с пустыми же руками идти свататься.

– Юбка и прочее с украшениями для моей Евдокии. А вот тестю, Никифору, костюм, рубашка, галстук и штиблеты. Оно понятно, ихний атаман, покажется диким горным христианам и не совсем своим человеком,– пояснил Афанасий, демонстрируя костюм Павлу и Юлии,– то такое, возможно, на руку всей мировой анархии. Скажу очень грамотно. Дискредитация политического оппонента – пятьдесят процентов основной задачи по его, хотя бы, моральному уничтожению.

– Верно сказано, малина-земляника, – согласился Павел.– В таком обряде Никифора посчитают английским шпионом не только тамошние жители, но, в первую очередь, их поп, отец Питирим, заместитель придуманного ими таёжного и не совсем понятного Христа.

– Не слушай его, Афоня,– возразила Юля.– Паша надолго отстал от современной моды. Кроме гимнастёрки и тельняшки он давно уже ничего не надевал на себя.

С грустью вздохнув, Афанасий спрятал покупки в свою модную дорожную сумку, типа саквояж или даже шапокляк.

В общем, и в целом все трое были одеты модно, по тем временам, и, причем, с иголочки. Их абсолютно точно можно было принять за буржуев и ни за кого другого. А Юлька не постеснялась и надела на себя целый ряд украшений из клада – кольца, колье, браслет, брошь.

– Ты, славная моя, понятное дело, прекрасна, но ведь, – е совсем любезно произнёс Павел, – но, как тебе сказать, одним словом ты же понимаешь, что все колечки и прочее – это собственность Всемирной Конфедерации Анархистов, малина-земляника. Не будем об этом забывать.

– Ты бы помолчал, мой боевой товарищ и, в прошлом, атаман Плотов,– с некоторой обидой произнесла Юлия.– Я всё это надела на себя потому, что заслужила. Понимаешь, кровью своей заслужила! Там для Конфедерации столько ещё богатства останется, что тебе и не представить.

– Зачем вы, мои славные товарищи, начинаете перебранку затевать? – урезонил обоих Афанасий.– Чего жалеть, Паша? Да у нас таких блестяшек до чёртовой матери. Всем хватит. Да и я, Паша, начинаю думать и понимать, что мы для начальников от мировой анархии и тех, кто успел сбежать за границу, полные мертвецы, даже в живом виде.

– Если получается так, как ты думаешь, Афанасий,– с обидой сказал Павел,– то зачем жили мы и воевали? Тогда скажи и ты мне, Юлия, в чём смысл жизни!

– Смысл жизни, Павлик, в самой жизни,– Юлия теперь была в этом убеждена.– Я поняла всё, когда стояла под винтовками зелёно-красных большевиков, под расстрелом. Я, извини, молодая и не такая уж уродина, должна была получить пулю в лоб по воле, простите меня, какого-то… вождя мирового пролетариата! Он что, мой папа или господь Бог? Или мой дедушка?

То, что сейчас говорила Фолина очень нравилось писателю-либералу. Наконец-то, они начинают соображать, что главное – личное счастье, собственное обогащения, а там и до настоящей свободы и демократии рукой подать.

Обязательно ведь они перестреляют друг друга, Скорей всего, потом и многие другие начнут бороться за права обладать сокровищами.

А в Юлию, на самом деле, вселился какой-то бес. Она продолжала ругать вождя мировой революции, который затеял всю эту бучу:

– Почему это он и подобные ему решают за всех нас? Почему они запросто ломают судьбы не только отдельных людей, а целых народов? Убить человека гораздо проще, чем родить его и поднять на ноги. Но не мы, анархисты, предали Революцию, а такие, как он. Именно, его кобели и суки!

– Я считаю почти так же, как и ты, родная моя, – задумчиво сказал Павел.– Но мне кажется, что пройдёт время – и не все смогут понять и нас, анархистов. Ведь даже историки забывают… историю или просто желают помнить то, чего не было.

– Пашенька, ты – фанатик! – голос Юлии задрожал. – Не надо и Нестора Махно рисовать в своих воображениях с нимбом над головой! Не надо, Паша! Он – не святой! Он вовремя спас себя, простите, свою шкуру, оставив нас на закланье, как овец. Это сговор с большевиками. Всего лишь. Он откупился, поэтому они дали ему уйти и не только ему одному.

– Ай-я-яй, Лексеевна,– покачал головой Афанасий.– Понятно, Нестор тоже ошибался, но он ведь всегда стоял за простой народ…

– Я думаю, малина-земляника, Юлька, что ты просто начинаешь сходить с ума! – Взбеленился Павел.– Ты устала. Отдохнёшь – и к тебе вернётся разум. А ты, Афанасий, во имя Всемирной Анархии должен проводить нас с кладом до самой Маньчжурии. Без тебя нам будет туго. А потом – возвращайся и женись на своей Евдокии! Ведь уже всё позади…

– Я провожу вас, Павел,– пообещал Афанасий.– Коли надо, так и поступлю. Токмо уже и не знаю, кому в том имеется необходимость. Не подумай, что мне нужны дорогие блестяшки. Мои сокровища – руки мои крестьянские, помыслы благие, а главное – моя вот… Евдокия. Без неё в жизни у меня получится полная бессмыслица. А жить со смыслом хочется.

– Славно говоришь, малина-земляника! – Павел нахмурил брови. – Я вижу и понимаю, Афоня, что и ты сломался. Сильным человеком быть очень не просто.

Афанасий опустил голову. Ему явно не очень-то хотелось тащиться за границу, рисковать собственной головой без важных, теперь, по его мнению, причин.

Он не верил уже почти ни в какую Всемирную Революцию, а только в свою любовь, в жизнь, в которой, даст Бог, он удержится, благодаря своей Евдокии. И сказал он прямо:

– Я, понятное дело, Нестора Махно завсегда уважаю. Но, ребятки, бросьте вы существовать теперь ради главного батьки или ещё кого-то.

– Все верно,– кивнула головой Юлия. – Он ведь ради вас теперь не живёт и, скорей всего, о нас таких даже и не знает, и знать не хочет.

– Просто-напросто отправляйтесь за границу… ради себя,– сказал Афанасий. – Теперь вы шибко богаты. Мне так лично ничего не надо. У меня всё сейчас есть, а может через минуту-другую – ничего не будет.

– Нет, Афоня, я своих товарищей не предаю,– возмутился Павел.– Да и что все несметные богатства нам с Юлькой, что ли, нужны, малина-земляника? Чушь какая-то! Ради них, что ли, мы жизнями рисковали? Нет!

– А кому они нужны? – поинтересовался Афанасий.– Вы даже толком не знаете, кому и зачем они по-необходимости. Не знаете? Ну, тогда подарите какому-нибудь прохвосту. Он объявит себя, ради больших-то грошей, кем угодно, даже самим князем Кропоткиным. Нашим славным анархистом.

– Тут, конечно, крепко подумать надо, Паша,– озабоченно сказала Юлия.– Не случайно ведь мысли у меня и Афони кое в чём сошлись. Мы в такой ситуации – слепые котята, и нас сможет обмануть любой босоногий малыш с привокзальной площади.

– Верно всё, малина-земляника, в конце концов, согласился со своими друзьями Павел. – А как быть?

– Если бы я знала, Павлик, как быть, – ответила Юлия, – то от вас обоих этого скрывать не стала. Но чует моё сердце, что нашими именами никогда не назовут городов, сёл и даже улиц. Да разве ж это важно, любимый мой, атаман. Главное ведь – оставаться Человеком.

Наблюдая за всем происходящим, пан Рында напрягал всю свою волю и концентрировал все свои чёрные желания в одну точку, надеясь, что эти трое не просто перессорятся, а начнут ликвидировать друг друга. Какая там у русских может быть любовь или дружба? Звери они… неумытые.

Такими Роберт Борисович хотел их видеть и показать в приключенческом, но поучительном романе. Но ничего не получалось. Герои его будущей книги упорно сопротивлялись, старались быть по-настоящему свободными, даже от субъекта, вершащего их судьбу.

Он с досадой ударил кулаком по стволу ближайшей берёзы. Ощутимо ушиб пальцы. Взвыв от боли, мгновенно переместился в свой кабинет, за компьютер.

Бедный и несчастный Рында начал понимать, что находится в полном одиночестве. Жена его покинула, герои романа ведут себя не так, как он им… приказывает. Да ещё и неизвестно, что там на уме у его друга издателя Фокея Кагерманова. Может быть, он только корчит из себя истинного либерала, а сам уже сделался тайным российским… патриотом. Уж перекрашиваться в разные цвета «ревнители свободы» могут запросто. Процесс мимикрии ими не просто освоен, но и в крови, в генах сидит.

Недалеко от стойбища

Шалаш и Леший осторожно спускались со склона горы. Голодные, угрюмые, без оружия, они шли, скорее уже не за кладом, а просто в то место, где можно было выжить и поживиться за чужой счёт.

– Радуйся, Леший,– с иронией и злостью сказал Шалаш,– нашего другана Чурбана эта лярва замочила одним ударом.

– А чего мне радоваться?

– Ну, как же. Теперь клад мы с тобой наполовину раскидаем.

– Было бы что раскидывать. А то, похоже, что кости мы свои раскидаем в глухомани. Похоже на то.

– Не дрейфь, Леший!

Больше они ни слова не сказали друг другу. Не было на то особого приподнятого настроения. Да и откуда оно-то и возьмётся? Пешие, усталые, голодные, мокрые, безлошадные, безоружные… без царя в голове.

Уголовников пан Рында тоже не обожал. Точнее, ненавидел их так же, как и россиян. Воспользовавшись тем, что он автор и, к тому же, невидимый, он швырнул в бандитов большой камень. Но промахнулся.

Но, вместе с тем, Леший и Шалаш, упавший рядом с ними небольшой кусок базальта, были убеждены в том, что камень в них швырнул кто-то прямо… с неба. Шалаш досадливо сплюнул, а Леший… перекрестился.

Очень инициативный пан Рында вернулся на минут десять-пятнадцать в свою московскую квартиру. Решил переодеться. Не шарахаться же в грязном одеянии по страницам собственного романа.

Всё сделал быстро и уже через полчаса вернулся к удачливым анархистам, нашедшим клад. Он предстал пере ними в полной красе: в трикотажной синей рубахе, в жёлтых шортах, в сандалиях… Да ещё в своих роговых очках. Пугало огородное. Надо сказать, Роберта Борисовича тоже не очень радовал собственный неприглядный вид.

Он напялил на себя, что пришлось. Ведь, по сути, уже холостяк. Но женщины любят всяких. Возможно, найдётся какая-нибудь добрая и… сметливая и пригреет это мелкое и непонятное существо, возомнившее себя потомком польских королей… Не меньше.

Анархисты, конечно же, заметили его. Но промолчали. Не проявили к нему ни какого интереса. Ведь бес же. Да не простой, тупой от рождения и американский агент или… английский. Но безвредный, ибо слаб разумом.

– Что будем делать, братишки? – Юлия теребила стебелёк дикого вьюнка. – Я думаю, что надо будет встретить Григория и его попутчиков.

– Если, живой, то мимо нас не пройдёт,– уверенно сказал Афанасий.– Главное, чтобы они не потащились на Верхнюю Эконь, на ту сторону Амура. Через два-три дня там начнётся такая резня, что ни в сказке сказать – ни пером описать.

– Рокосуев – умный мужик и грамотный,– напомнил им Павел.– Прежде, чем куда-то отправляться, он всё … разнюхает. И при нём конверт с моей запиской. В ней ясно и понятно указано, куда, в случае необходимости, двигаться.

– А если он потерял твой… пакет, – предположила Юлия,– тогда…

– Исключено, Юля,– тихо произнёс Павел, – хотя, малина-земляника, всё возможно… Тут моя вина. Я не подумал. Надо было обо всём сразу ему рассказать. Промашка вышла.

– Обойдётся,– сказал Афанасий.– Рокосуев не так прост… Знаю.

– Может, пока нам никуда не стоит ходить – ни на встречу Гриши, ни за кордон, малина-земляника, – глубокомысленно сказал Павел,– ждать будем их дня три…. Желательно, возле тайника. Сейчас возвращаться, искать Гришу – всё равно, что иголку в стогу сена. Мы можем встречать Григория в Пермском, а он вдруг появится на стойбище Мылки или ещё дальше, на Хумми. Кроме того, ради сокровищ, мы не имеем право рисковать… Ошибёмся – и наши старания и добрые помыслы пойдут прахом.

Тут уж не выдержал пан Рында и прямо заявил:

– Надо обязательно их встретить… ваших знакомых, ну… этих анархистов.

– Мы так поступим,– заверил его Плотов. – Но почему, малина-земляника, ты чёрт не здешний даёшь нам такой совет, суёшь нос не в своё дело?

– Сам ты – бес! – возмутился Боб, но тут же взял себя в руки.– Для того надо их встретить, чтобы перестрелять.

– Почему же мы должны их лишить жизни? – Удивился Афанасий.– Что-то совсем не понятно. У вас, в аду, всё только так и делается?

– Я и не сомневался, что русские – глупы и не практичны,– улыбнулся Рында.– Если вы их перестреляете, то вам, каждому, большая часть клада достанется. Совсем… варвары.

– А потом мы должны будем и начать войну друг с другом,– засмеялась Юлия.– Да, бай или там… пан Рынды, вы – настоящий американец, точнее, похожи на некоторых представителей из их основной администрации. Подлости вас уже никому не стоит учить. У вас она в крови, и там её изрядное количество.

– Не обращай внимания на него, Юлька,– сказал Павел.– Он ведь – не человек, а бес. Да и кроме того, слабоумный. Ту понять надо… Пусть себе бормочет.

Писатель-либерал внезапно обиделся и не стал больше ничего им советовать. Но следовал за анархистами на некотором расстоянии.

Они за разговорами далеко ушли вглубь стойбища, в сторону тайника с сокровищами. Всё трое сошлись на том, что нанайцы, хоть и хитроваты, но, всё же, доверчивы… по натуре. Они Григорию всё расскажут и про Пермское, и про Пиван, и про Верхнюю Эконь…

– Да кто сейчас не доверчив? Многие облапошены,– рассудил Павел. – Но речь о другом. Значит, будем ждать Гришу здесь, может, прямо у тайника, если получится. Но нам нужно искать… какое-то пристанище и что-то решать с кладом. Он для нас реально не подъёмный, малина-земляника!

– Придумаем что-нибудь. У нас всё должно получиться, Пашенька,– убеждённо сказала Юлия. – Главное ведь мы сделали. Жаль только, что оружие свое неважнецкое мы отдали нанайцам. А нового – нет.

– Да, без оружия я чувствую себя, будто голый на людях, и срам нечем прикрыть, малина-земляника,– признался Павел.– Будто без штанов.

– Какие же мы дурни! Наганы и те спрятали! – осенило Афанасия.– Заимели себе одежду всякую, красивую, до безобразия, а вот о самом главном забыли. Привычку имели, понимаешь, не покупать, а добывать оружие в бою – и вот, пожалуйста, произошёл шибко вредный политический результат. У троих детей свободы даже берданки паршивой на руках не оказалось.

– Мы просто обалдели от удачи,– сказала Юлия.– Но всё ещё поправимо.

– Я виноват как командир, в первую очередь, чёрт меня забери! – поругал себя Павел, своеобразно выругавшись,– я ведь хотел взять у лавочника три винтовки. Но вот глаза на одежду тоже разбежались. На твою фетровую шляпу, Афоня, засмотрелся и на свою тоже, и про самое основное забыл начисто. Всё из головы вылетело. Но это привычка. Ведь мы всегда при оружии.

– Да такая штука с нами произошла, не от забывчивости,– почесал подбородок Афанасий, – а потому… На самом деле, мы привыкли, что при нас оружие имеется всегда и всюду. Даже частенько и спим с ним. А моя Евдокия никак не могла нам добрые стрелялки добыть. Её папаня за такие штучки бы свою дочку крепко бы… не понял. Это ясно.

Их внезапное состояние раскаяния и одновременно озарения можно было понять. Они ведь настолько привыкли к тому, что оружие всегда при них, что не придали его отсутствию какого-то значения. Да и чисто гражданская одежда и потаённые мечты о возможной их мирной жизни тоже сделали своё дело.

Впрочем, прошло-то совсем немного времени с того момента, когда они нанайцам-перевозчикам отдали почти всё. Даже гранаты. Необдуманно! Но случается… И на старуху бывает поруха.

Мимо нанайского стойбища Кондон, что на берегу речки Девятка, проезжали на лошадях Рокосуев и Оренский. Понятно, что за ними из кустов наблюдал пан Рында. Потом он решил стать невидимкой.

Ему полезно было послушать, о чём говорят анархист и белый офицер.

– По-нанайски для нашего уха название речки звучит не очень-то здорово, можно сказать, – Куин. Если точнее, то вместо буквы «к» там «х». А по-русски река называется Девятка. Девять рек впадает в озеро Эворон – и одна только выпадает из него. Эта самая вот Девятка, – сказал Григорий, – и есть.

– Может, Гриша, заглянем к нанайцам,– предложил Оренский,– передохнём немного. Вся душа в слезах и крови.

– Береги душу, Виктор. Нанайцы-гольды очень гостеприимны. И это нам может не дешево обойтись.

– То есть как это, Григорий?

– Очень даже просто. Существует у некоторых нехристианских народов, язычников, непонятный обычай. Если ты, допустим, очень понравишься хозяину дома, вернее, яранги,– а ты, Витя, придёшься любому человеку по душе,– ты просто должен, обязан переспать с его женой. Так вот ты и станешь, что называется, его другом по жене. Тут, в Кондоне проживают потомки очень древнего рода. И не одного, вроде как. Один из них род Дзяпи. Древняя фамилия.

– Богата история многих народов. Что тут скажешь…

– Раньше, говорят, в самое давнее время на этой земле стояло могучее государство. Но придёт время, когда будут нанайцы отрицать, что не существовало у них такого закона и обычая – делиться со своей женой с хорошим человеком. Любая нация впоследствии отрицает то, что не общепринято.

– В их странном обычае ничего страшного нет. Я думаю, что неспроста малые народности поступают именно так. Делают это они для того, чтобы обновлялась их общая кровь, чтобы, за счёт чужого семени, не вырождался тот или иной род. Природа мудра. Вот и вся политика.

– Я и не знал, Витя, что ты такой умный.

– Причем здесь, Гриша, мой ум. Я в Тофаларии немного воевал. Там, примерно, то же самое, но не совсем. Там просто тофы на измены своих жён смотрят, как бы, сквозь пальцы. Малым народностям надо выжить, любым способом. Мне об этом один майор рассказал, врач. Вот умный. Расстреляли его большевики. Для них нет разницы, врач он или командир карательного отряда. Был там у краснозадых один такой командир, совсем молокосос… То ли по прозвищу Хейдар, то ли… Да бог с ним. Не помню. Но результаты его набегов кровавых я видел. Жутко!

Пан Рында всё надеялся, что они что-нибудь доброе скажут об США или, в крайнем случае, о Польше. Но не дождался. Уже тогда все меньше и меньше цивилизованных и культурных, да и просто мещан, умели отличать чёрное от белого. Впрочем, при желании везде и всюду можно найти что-нибудь доброе и полезное. Даже там, где его не было и фактически… нет. Порой и бессмысленные старания бывают результативны.

Рокосуев приостановил коня. Дал знак рукою попутчику, чтобы он поступил так же. Лошади приустали. Надо было минут пять-десять дать им передохнуть. Они спешились.

– К чёрту обо всём неприятном, Виктор! Надоело! – сказал Григорий, держа коня под уздцы. – Все хороши! В угоду каких-то негодяев мы убивали близких и родных своих. За идею! За какую идею? Нет её… этой идеи! Всё придумано. Всякие и разные сволочи ведут раздел мира руками обычных людей и называют бесовскую бойню справедливой войной во благо Отечества.

– Может быть. Скорее всего, ты во многом прав. Так вот, я, Гриша, слышал про страну Чжурдженей, ещё про их государства Мохэ и Бохэ. Богатая история. Но вот обычай, который заставляет изредка делиться своими жёнами, негласно существует в странах и даже самого цивилизованного мира. В Скандинавии предостаточно случаев. А чего только одна Голландия стоит. Я про то, как можно, чисто случайно, стать другом по жене, если того пожелает её муж, да и она сама. Но всегда же имеется возможность отказаться от такой чести.

– Чаще всего, нельзя. Суть заключена, Витя, в том, что кондонцы почитают законы предков. И при мягкости своих характеров нанайцы не любят, когда им противоречат и надсмехаются над ними.

– Ну, так что? Можно просто ведь вежливо отказаться от… услуг жены любого хозяина яранги. Мне ведь приходилось часто так поступать и в Санкт-Петербурге, и в Москве. Правда, надо признаться, после этого я становился не другом, а врагом семьи. Всё становилось с ног на голову.

Тут же Оренский заметил, что у него сейчас не такое уж игривое настроение, Он думал только об одном: о гибели своей Груни. Григорий понимал своего товарища. Ведь и не надо забывать о самом дорогом и навсегда… утерянном. Какие там нанайки, если перед глазами у Виктора только она, его Грушенька. Перед глазами образ любимой женщины стоит. Ведь она, хоть и была, в сущности, чужой женой, но любил Виктор её и всегда любить будет. Она ведь была с ним – и душой, и телом. Но если так получилось, значит, того пожелал Господь.

– Так и не нужно из памяти выбрасывать, коли любил её и забыть не в силах. В том греха нет. Здесь ведь не похоть, здесь совсем другое, – сказал Рокосуев. – Но вот отказываться, как раз, от нанайской женщины, предложенной тебе, к примеру, хозяином от души и чистого сердца, не следует.

– Странный ты, Гриша. Никто мне и ничего не предлагал пока.

– Это я для примера. Ежели откажешься, то крепко обидишь его, опозоришь перед другими людьми. Ведь, без преувеличения, он поделился с тобой самым дорогим. Откажись – и тогда, не ровен час, тебя и пристрелят, как собаку.

Оренский осмотрелся вокруг и просто сказал, далеко не отходя от своего коня:

– Мы ведь с тобой вооружены и не из робкого десятка.

– Всё так, Витя. Но не надо недооценивать воинское мастерство нанайцев, ульчей, нивхов и людей, всяких других народов, живущих рядом с нами. Нанайцы не то, что из берданки, из лука белке в глаз попадают. Что там белка! Карасю в воде глаз пробивают стрелой. Бросают в цель петли-лассо, топоры… Слов нет, Витя. Я у них научился ножи метать. Собаки зверовые понимают их с полуслова. Лучше уж объехать стойбище Кондон стороной. Таков мой сказ.

– Нанайки, конечно, прекрасны. Но тут впору перефразировать греческую поговорку: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Остаётся только «данайцев» заменить на «нанайцев».

– Я не в курсе всего такого. Но нанайки всякие есть. Повторюсь я, что гостеприимство славного народа почти, что без границ, как говорят. Мы понравимся этим людям. Мы же люди хорошие, славные. Вроде, так. Но тут можно потерять уйму времени и здоровья,

– Получается, дела-то у них происходят не совсем хорошие. У них, вероятно, Гриша, свободные интимные отношения в ходу и приветствуются.

– Тут, как раз, Виктор, у тебя совершенно неверные понятия, заморские какие-то. Нет, ты не правый. Но, в общем-то, во многом, они не понятные люди для нас, русских. Правда, они ведь тоже россияне. Но они совсем другие. Может, влияют на их души горы, реки, озёра, тайга. Согласен, понятное дело, странные люди. Но правильные… по-своему.

– Гриша, что-то ты витиевато говоришь, как на дипломатическом приёме.

– Если короче рассуждать об этом, то я тебе и сотой доли про их нравы не рассказал. А есть иные штуки в их образе жизни, от коих у тебя, Витя, волосы дыбом встали бы.

– Значит, прошу прощения, они, в некоторой степени, дикари.

– Нет, не дикари. Вот мы для них, во многом, дикари. Привыкли мы в чужом глазу соринку видеть, а своём и бревна не замечать.

– Может быть, ты и прав.

– Как бы там ни было, но лучше объехать стороной это стойбище. От греха подальше. Да и времени у нас с тобой в обрез.

– Объедем, Гриша. Ты меня убедил. Но вот, к примеру, негидалец Барахчан, мягко сказать, не совсем правильный человек.

– Согласен. Но у всякого народа – не без урода.

Они выехали к крутому берегу небольшой таёжной речки. Оренский приостановил коня, дав знак Григорию сделать то же самое. Рокосуев понял попутчика с полуслова.

– Гриша,– сказал тихо Оренский,– смотри! А вот и он, Барахчан. Лёгок на помине. Он внизу, у речки. Коня поит.

Григорий достал из пояса-«обоймы» нож для метания.

– Эй, ты, ничтожное подобие человека, имя которому по ошибке дали «Доброе утро»! – крикнул громко Григорий. – Игнатка Барахчан, ты уже не встретишь завтрашнего солнца! Ты меня видишь?!

– Синсара си! Такое значит начальника, что Игнатка не понимал, – ответил, улыбаясь, Игнатка. – Не понимал… есть.

Рука негидальца потянулась к винтовке, у седла.

– Сейчас поймёшь! Держи смерть свою! – крикнул Григорий.

Он молниеносно метнул в Барахчана нож. Пронзённый в грудь, взмахнув руками, Игнатка упал в воду. Его остывающая рука разжала поводья лошади.

– Собаке – собачья смерть! – подытожил Рокосуев.

– В данном случае не намерен с тобой спорить, ибо ты прав, Григорий.

Да и пану Рынде не было жаль Барахчана. Если бы он был американцем, англичанином или там… немцем, французом, то совсем другое дело.

Опасно быть недоумком

Пробираясь к стойбищу Кондон, Шалаш и Леший забрели в топкое болото. Грязные, усталые, они тащились по трясине, то и дело, тыча перед собой, в вязкую почву, концами длинных палок-посохов.

С ними рядом брёл и невидимый пан Рында. На всякий случай, с блокнотом в руках, кое-что записывал.

– Нас здорово с тобой сковырнули, Леший,– миролюбиво и даже беззлобно заметил Шалаш. – Лихие девка и парень на пути встретились.

– Девка, – заорал Леший, – девка, Шалаш, а не парень! Не фраер этот. Она, шлюха, побила нас, как подвыпивших щенят! Её хахаль, даже пальцами не пошевелил! Гнида! Руки об нас марать не стал.

– Тебя-то он уважил. По скуле твоей кулаком проехал. Видать, удачно.

– Заткнись! Я её, всё равно, бабахну, бабу наглую! Она у меня, голая, перед моими шнифтами стоит, перед глазами-гляделками, говорю, маячит! Я не дешёвый базар гоню, Шалаш. А его я – пристрелю, зашмаляю, как рябчика!

– Надо было бы нам с ней покультурнее, Леший, похитрее. Не тутошняя бабёнка, сразу видно. Она бы нам и так дала, уважила бы, ежели по-хорошему. Городские подход уважают. Надо таких лимонадом и мороженным угощать. А после… всё и сладится.

– Ерунду ты порешь, кореш! Пургу метёшь! Но, всё одно, я её разыщу. Я с ней покувыркаюсь! А потом и приговорю! Окончательно! – Леший стал впадать в гнев. Никуда она не денется!

Настолько он разгорячился и раззайчился, что не заметил большой промоины-окна в болоте и угодил прямо в неё. Ямина с вонючей жидкостью стала быстро его засасывать. Даже думать было некогда.

Выбраться самостоятельно у Лешего не имелось никакой возможности.

– Руку подай, Шалаш! – сказал Леший.– Не видишь, что тону, в бога душу мать?! Подай мне руку!

– А мне какая причина, какой резон тонуть? – криво ухмыльнулся Шалаш.– К тебе же не подобраться, паря. Трясина засосёт. Ты там, Леший, передай привет Чурбану, коли что, и… замётано. Вам там вдвоём весело будет.

– Тварь! Гнида ползучая! – прохрипел он из последних сил, беспомощно барахтаясь в вязкой грязи.– Спаси, сука! Не нужна мне никакой клад, гадина! Всё возьми, Шалаш! Не нужно мне золото!

– Теперь уж точно оно тебе без надобности. Я не поп и не какой-нибудь там доктор хирургический, и жалеть тебя не подрядился.

– Дешёвка! – заскулил Леший, переходя на тихие всхлипы и безвозвратно уходя в бездну трясины.– Хоть пристрели меня, сука!

– Чем я тебя пристрелю? Задницей, что ли? Так она у меня ужо двое суток ничем не заряжена. Ни оружия, ни жратвы, сам понимаешь. Тони с богом. Ещё одним уркой станет меньше. Чёртям в аду кромешном от меня, Шалаша, поклон передашь. А как же. Может, и я скоро к ним подойду.

Криво ухмыляясь, Шалаш наблюдал за тем, как тонул его недавний приятель и подельник. Сначала ушла под вонючую жижу голова Лешего, потом стали погружаться в болотную бездну и ладони. Даже показалось, что Леший на прощание махнул Шалашу.

– И тебе, до свидания! – сказал урка.

Потом он расстегнул ширинку и помочился именно в то место, где только что в мучительной агонии плавал Леший.

В просторной крестьянской избе, за столом, сидели Павел, Юлия и Афанасий и с аппетитом ели борщ. Собственно тут же находился и Роберт Борисович. Анархисты пояснили, хозяевам избы, как могли, что это бес, при этом, ещё и дурак, ненавидящий россиян. Но с безмозглого, что возьмёшь? Только горсть волос, если они имеются? У Боба, к счастью, кое-что ещё на черепе осталось…

Очень умный и словоохотливый пан Рында своими пояснениями, что он автор, что он всё и всех здесь придумал, убедили радушных хозяев, что в гостях у них полный идиот. Хоть он чёрт, а всё – одно жаль. Русский человек умеет сочувствовать даже недругам. А ведь зря. Можно в отношении некоторых поступать точно так же, как они.

Перед ними стояла большая деревянная чашка с лососевой икрой, тут же, на большом красивом блюде из китайского фарфора копчёное свиное сало. Да ещё над самой разной закуской возвышалась двухлитровая бутыль самогона, к ней примыкали ещё и солёные грузди, и свежая черемша, и варёная рыба – максун и другие, по тем временам, не очень-то замысловатые блюда.

– Ешьте и пейте, гости! – их от души угощал хозяин избы, высокорослый и широкоплечий мужик, лет пятидесяти, а может, чуть поменьше годами.– Как у себя, в собственной избе, царствуйте!

– Много мы не пьём, не научились,– почти честно сказал Павел.– Некогда было.

– А я выпью много, Тимофей Иванович,– заверил хозяина Афанасий.– Чего бы ни напиться сегодня? Дай бог твоему дому всего славного!

– Благодарствую на добром слове,– ответил Тимофей Иванович, осушая стакан с самогоном,– у меня в избе всего вдоволь. Я ранее в селе Пермском жил. Да вот сюда перебрался что-то. В Джонгмо захотелось. Не я тут один… такой. Дома деревянные имеются. Да и нанайцы – народ, большей частью, славный. Говорят люди, что новая красная власть всех богатых мужиков поразгонит.

Хозяин гостеприимного дома был абсолютно убеждён в том, что новой власти просто необходимо было, чтобы, по новому закону, все честные люди остались «без двора и кола, а задница была бы гола». Только вот зачем, совсем не ясно.

Даже на местном уровне не всё понятно, не всё склеивается. Ведь в селе Пермском, подчеркнул он, бедных-то совсем не имеется. Все работают. У них там, кто меньше пяти лошадей имеет, бедняком считается.

– А у меня всего-то две лошади,– сообщил Тимофей Иванович,– мне просто больше и не надобно. Но я не из бедных.

– Так оно видно, изба у вас богатая и продовольствие доброе,– поддержал хозяина Плотов.– Все бы так жили, малина-земляника, то и революция любая была без всякой надобности.

– Всё эти революции от дурости… полной. Но я вот пошибче, поконкретнее повторюсь,– продолжал Тимофей Иванович.– Говорят, что близится такая установка, чтобы все поголовно стали бедными. Я про людей говорю, которые из… народа. Все обнищают, окромя представителей большевиковой власти и разных там красных партийных командиров да их родичей. А мы вот – переселенцы, кто с Вятки, кто и с Перми… Эту землю раскорчёвывали самостоятельно.

– Да, старание и труд – всё перетрут,– закивал головой Афанасий, закусывая куском самодёльной колбасы. – Если есть руки и порох в голове, тогда всё и пойдёт… Но не у всех. Иным надо и помочь.

– Ошибаетесь, господа! – подал свой голос и пан Рында, заметно захмелевший.– Революции нужны… для свободы человеческой. Особенно такие, которые помогают совершить в какой-нибудь стране Соединённые Штаты Америки или, к примеру, Германия.

– Но не революцией же людям помогать! Нам, ни в Пермском, ни в Джонгмо ни один красный командир с лопатой или там тяпищем не помог землю поднять,– продолжил свой рассказ Тимофей Иванович.– По моему разумению, ежели земля теперь народная, то не суй свой нос – в чужой навоз. Вот теперь я с нанайцами живу в Джонгмо. Не погано живу, не прозябаю, без особой вражды с ними, всё более в дружественных отношениях. Уже вот два года. Тут покой наблюдается… Но правда, частично.

– Да россиянам, кроме водки и ватных штанов ничего не надо,– широко улыбнулся Роберт Борисович.– Они же, простите, быдло…

Радушный хозяин моментально сменил гнев на милость и закатил кулаком между глаз дорогому гостю.

Писатель-либерал отключился, упав неподалеку, возле окна. Тимофей Иванович извинился перед анархистами, что вот так всё… поручилось. Это машинально. Получается, он виноват, нельзя был так вот с гостем обходиться.

Ничего не поделаешь, теперь этот бес и заодно дурак с полчаса полежит без движения. Анархисты были согласны с действиями хозяина, но Афанасий заметил, что нечистую силу нельзя, при возможности, обижать. Больно уж пакостный этот народец, почти такой же, как за Океаном.

– Но, как очухается, попрошу у него прощения. С меня не убудет, – опустил вниз голову Тимофей Иванович.– Даже подарю ему лошадь. Но на будущее – и близко к своей избе не подпущу.

– Что случилось, то и случилось, малина-земляника,– сказал Плотов.– Пусть бес Рында отдохнёт. Ему почаще следует отдыхать.

– В Пермское, Тимофей Иванович, ездите? – сменила тему разговора Юлия.– На лодке плаваете? Или на лошадях? Тут же не так далеко.

– А как же, Юля! Зимой по льду, на нартах, на ездовых собачках. А летом, как водится, на лодках наших. На нанайских оморочках мне не сподручно. Да тут и пешком пройти даже кролик сподобится…. А нанайские лодки больно уж на воде шаткие. А гольдам этим, хоть бы чего,– пояснил Тимофей Иванович.– У меня в Пермском родичи имеются, да и добрые знакомые остались.

– Нынче ему-то с нанайцами добротно живётся,– в горницу вошла жена хозяина.– Мне в летнёй-то кухонке сподручней еду приготовлять. Удобней. А он, мой старый бес, здесь уж почти что, всех нанаек, почитай, перепробовал.

Анархисты обратили внимание на то, что Агафья Антиповна – справная, маленькая, нарядно одетая женщина, была довольно бодрой и моложавой женщиной. Пусть, и при солидных годах. Но никак не сказать, чтобы и старушка.

Она поставила на стол чугунок с варёной картошкой. Села за стол, налила себе в стакан самогона и выпила.

– Не всех, Агафья, нанаек то я спробовал! Чего же, Агафья, напраслину на меня возводить-то? – серьёзно возразил Тимофей Иванович, – ты же, поди, знаешь, что не всех. А людям про меня всякое такое, не совсем хорошее сообщаешь. Да и ты-то получше многих у меня будешь.

– А что поделать? – попыхивал трубкой Афанасий, – что делать, Агафья Антиповна, если у гольдов такие законы? Вы же под такой закон не подпадаете, Агафья Антиповна. Вот и радость у вас в жизни получается, а, может, по какому-то понятию, и тоска.

– Ну, ты и озорник, Афоня! – сказала Агафья Антиповна, всплеснув руками.– Какая у меня такая может случиться тоска по чужому мужскому полу? Придумаешь то же! Имеется у меня в хозяйстве один мужик. Хватит этого, даже с лихвой. Другие мне без надобности.

– А чего там? – громко рассмеялся Тимофей Иванович.– Они, нанайцы-то, со мною попытки производили всякие и разные и таким вот образом породнение совершить. Это, понимаете, через супружницу мою, значит, хозяйку моей избы. Тут ведь, всяко получается и ясно, что блуд в непристойностях числится. В башке не помещаться, чтобы Агафья, как та сама коза-дереза, в срам вступала. От живого мужа оторвалась… Не понимаю.

Логика Тимофея Ивановича была обычна и проста.

Все, не сговариваясь, налили себе в стаканы самогону и выпили.

– Ты же, Тимоша, творишь вот всякие штуки с ихними женщинами,– упрекнула мужа Агафья Антиповна.– А мне, для интереса, тоже ведь должно быть позволено…

– Да какой же там у них, у нанайцев интерес, Агафьюшка! Ты бы глянула, так тебя слеза и прошибла. От жалости к добрым людям,– сказал Тимофей Иванович.– Я вот – другое совсем дело. Ежели по-научному выражаться, то таким макаром укрепляю наши дружественные и дипломатичные связи.

Сказав это, он обвёл торжественным взглядом всех присутствующих.

Потом выпил свою очередную порцию спиртного после всех и закурил заморскую сигарету. Чего заграничным дымом не побаловаться? Может он… чуть-чуть слаще отечественного или самосада.

– Вы, Тимофей Иванович, объяснили нанайцам,– спросила Юлия,– что у нас, у русских, не принято предлагать свою жену встречному и поперечному?

– Очень уж грамотно пояснил,– ответил Тимофей Иванович.– Я им в подробностях поведал, что у нас совсем другая вера, насчёт этого и прочего… всякого остального. Мы в Христа веруем, а не в Великого Мэргэна и прочих здешних небесных граждан.

Как и предполагал Тимофей Иванович, мелкий бес Рында так и не пришёл в себя. Да и зачем ему? Ведь, по сути-то, он всегда находится не в себе. Ведь то, что он мелет своим грязным и мерзким языком, даже и дураку не дозволено произносить. Приличия следует соблюдать, хотя бы, видимости.

Далековато «обкультуренным» европейцам и «задемокраченным» американцам до российских духовных ценностей. Ведь многие их них, на самом деле, не понимают, что с головы до ног обмазаны дерьмом и выдают это за… шоколад. Что там говорить, упаковывать они умеют даже то, что несъедобно.

Надёжный «Оленебой»

У подножья высокой горы, у костра, сидели Серж и Мальва. Не было с ними, даже в невидимом состоянии, пана Рынды. Но автору доступно всё. Находясь в глубокой «отключке», писатель Боб имел возможность наблюдать за всем, что происходит на страницах его будущего романа на расстоянии.

А разве не таковы американцы и англичане? Они ведь на многие десятки и сотни тысяч километров, знают, кого и как бомбить. Но не просто, а для «великого счастья» порабощённых народов. Но формальная логика проста и неподкупная. Не ведают руководители страны агрессоров и бандитов США, что уже рисуют на существовании своих территорий, заодно, шикарной жизни за чужой счёт жирный и внушительный… крест.

Серж и Мальва пили чай из алюминиевых кружек вприкуску с галетами. Лошади были стреножены и мирно щипали траву.

– Будет ли конец у чёртового пути? – Устало сказала она.– Честно сказать, немного поднадоело, Серж. Мы уже сто раз могли разбить свои кости о скалы, утонуть в реке, сгинуть в болоте, быть съеденными дикими зверями. Ты, наверное, обижаешься на меня, мой славный, что я впутала тебя в скверную авантюру?

– Ничуть Мальва! Да и теперь уже осталось нам пройти не так уж и много. А дело надо довести до конца.

– А если клад уже найден кем-то?

– Что ж, мы вежливо попросим или заставим их поделиться добычей с нами удачливых кладоискателей. Не зря же, Мальва, мы потеряли уйму времени. Нам положена компенсация. Мы имеем на неё полное право.

– Две метких пули – вот и всё, что мы можем получить. Вся компенсация. Любую силу можно осилить.

– Может быть, и так. Но будем, моя дорогая, верить в лучшее.

– Одно радует, Серж, что мы часто стали встречать на пути своём собак. Одна даже встретилась с щенятами. Значит, где-то, совсем рядом село или стойбище.

– Ты, Мальва, девушка грамотная, но совсем не таёжник. Это не собаки. Это – самые настоящие волки!

Мальва, чуть не поперхнувшись, горячим чаем, вскочила на ноги.

Она инстинктивно потянулась к кобуре, где покоился её револьвер.

– Не стоит волноваться. Летом волки абсолютно не опасны. Ты даже у волчицы спокойно можешь отнять её детёныша, и она тебя не тронет. Будет долго сопровождать тебя в пути, но не тронет. У них таков закон… самосохранения. Волчица тебе, Мальва, не медведица, которая нападёт и не станет спрашивать, каковы у тебя были намерения.

– С трудом верится, что волки такие мирные и обходительные господа, Серж.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но всё так. Голодные волки могут напасть на человека, но только большой стаей и зимой. Лучше скажи, тебе не надоели японские галеты.

– Опротивели, Серж! Но что делать? Продукты у нас на исходе. Скоро от них понос начнётся.

Он был согласен со своей попутчицей и подругой, но ничего не сказал. Что там рассуждать, когда всё и так ясно. Голодными не останутся, какого-нибудь зверя подстрелят. Жизнь заставит, значит, придётся и поохотиться.

А в доме переселенца Тимофея Ивановича и его жены, Агафьи Антиповны, продолжалось застолье.

– Примите в учёт, господа славные,– сказал Тимофей Иванович,– что я с громадными пониманиями и уважениями отношусь к их, нанайским, богам. У гольдов таковых не малое число имеется. Они и духу тигра молятся и самому тигру. Такое я для примера сообщил. Тигра они прозывают Амба или Амбан.

А если точно, то Пуэр Амбани. Но там… у них названий и всяких много.

– Мне кое-что про это известно, – сказал Афанасий. – Нанайцы – интересный народ… со своей верой и укладом жизни.

– Верно, – согласился с ним хозяин дома, – а мы вот – настоящие христиане, причём, православные, ни какие-нибудь, не пустые, а истинные. Мы ко всем народам должны быть… в понимании. Не в частичном, а в полном.

Тимофей Иванович для убедительности перекрестился, глядя в сторону образа-иконы Николая Угодника. Так же поступила и Агафья Антиповна. Анархисты тоже поддержали, как могли, хозяев дома и освятили себя крестом.

– Однако же, в понятливость нанайцы вошли и просить через меня ласк от моей супружницы, Агафьи Антиповны, более не сподобились,– что говорить, Тимофей Иванович был словоохотлив. – Но мне от ихних жён отказываться никак не разрешено. Поднадоело, правда, их радовать. Но я добрый человек и с понятиями в культурах и правилах здешних народов.

– Можно ведь всегда, малина-земляника, сослаться на занятость или на усталость,– Павел закурил.– Ведь найти причину при желании…

- Никак не можно, Паша. Неправду всякую, ведь они за версту чуют,– констатировал факт Тимофей Иванович.– Вот и получатся, по моим соображениям, что я, почти что, жертвою пал в борьбе роковой. Это вспомнились мне слова какой-то залётной песенки. Они мне не понятны и дурны, выражения эти, а значит, нет в той песне ничего доброго. А любая песня без смысла, что борщ без капусты.

– Да, нанайцы – люди неплохие,– согласился Афанасий, выпивая полный стакан самогона и закусывая солёными груздями.– Но вот пьют они спиртного много.

Хозяин тяжело вздохнул, покосился на недопитую двухлитровую бутыль с самогоном. Решил сам налить в стаканы гостям по… чуть-чуть. Женщины отказались, и он понимающе кивнул. Их, что называется, принуждать не стал.

– Такое есть, Афоня.– согласился Тимофей Иванович.– Меры гольды в данных направлениях не чуют и не знают. Беспределие какое-то наблюдается. Пьют, будто у них желудки резиновые. Тут нанайцев да ульчей, нивхов и людей из других местных народов помалу к огненной воде приучали американские и китайские купчишки. И виски, и ганжа, и самбяк, и, даже, японская водка – сакэ.

– Что и говорить, малина-земляника,– теперь Павел выпил после хозяина дома и Афанасия,– интервенции и в таком плане от иностранцев в России хватало.

– Так вот, получатся,– Тимофей Иванович не собирался молчать, – спиртного и всякого… винного мне множество раз пришлось испробовать. На самих-то делах, всё это, как бы, выходит, по моему разумению, моча поросячья, а ни какая и ни другая. Не водка у них, а пойло какое-то… непотребное.

– Ведаю про то,– согласился с ним Афанасий. – Тоже приходилось пробовать… через силу. Её вовнутрь заталкиваешь, а вот она норовит обратно выскочить.

– Нет слаще русской водки и бабоньки-молодки! – Сказал Тимофей Ивановчич. – Мне вот и трубок курительных нанайцы уймищу надарили. Нанайцы с измальства курят трубку. Смотришь, токмо ходить научился, а уже трубкой дымит, будто бы пароход хабаровский. Но век у них малый, а народ хороший. Доверчивый. Хотя, бывает, так тебя облапошат, что имя-то своё забываешь начисто. Соблазнам всяким нехорошим податливы они. Но сказки да истории у них славные имеются.

– По их разумению,– сказала Агафья Антиповна, – всё силушку имеет и, главное, душу свою. У доброго человеку душа может быть рыбою, а вот у злющего, по всякому, – змеюкой. Говорят они, что у человека – три души-то: омия, эргани и фаня. Но про это болтать много можно.

Над столом повисла пауза, потому что хозяйка сказала про нанайцев всё, что хотела. Но от неё анархисты ждали ещё каких-нибудь рассказов.

– А дети ваши где, Агафья Антиповна? – поинтересовалась Юлия, взяв рукой щепотку соли из фарфоровой миски и обильно посыпая ей кусок огромного жёлтого помидора.– Поблизости или как?

– Не близко. Но где же им быть, Юлюшка! Пока вроде бы, все на свете белом, – вздохнула Агафья Антиповна, зацепив вилкой кусок жареного мяса.– Старшая дочь, Клава, с американцем уехала в это… в Хвиладельфию какую-то. Стыдобушка страшная… Туда ведь отправляется или сволчня всякая, или кому уж, на самом деле, деваться некуда.

– Ничего, успокоил хозяйку дома Афанасий.– Всё уладиться, Агафья Антиповна. Вернётся она назад, в Россию, к нормальным людям. С мужем своим. Среди американцев встречаются ведь и нормальные человеки.

– Так вот надеюсь на такое,– сказала Агафья, – а пока у них три магазина и лисапедный завод. Пишут, что пока бедновато живут, не накопили ещё миллион ихних рублей.

– Долларов,– уточнил Павел.

– Во-во, долларов. Вторая дочка, Слава, та в Маньчжурии. С каким-то белогвардейцем убёгла, вроде, даже, с родичем царя покойного нашего, батюшки, Николая Ляксандровича. Упокой его душу Господь! Так вот про Клавку мою, дочку младшую, третью, покуда ничего не знаю – не ведаю.

Рассказала Агафья, что краем уха, слыхала от людей, что она теперь с мужиком своим, вроде бы, в Австралии. А сын, которого тоже Павлом звать, в Хабаровске, левый эсер.

– Наведывался как-то, – пояснил Тимофей Иванович, – весь гранатами обвешанный и пулемётными лентами обвязанный. За каким-то горным отрядом они гнались, то ли жёлтых, то ли блокидно-жёлтых.

– Да в наганах весь, срамота! – вздохнула Агафья. – Не то, что вы. Вы-то, культурные все.

– Конечно, малина-земляника,– Павел заёрзал на табурете,– мы – культурные… если нас не задевают… за живое.

– Но без оружия в наших местах никак не можно,– предупредил их Тимофей Иванович, вставая из-за стола.– У меня на этот счёт в избе кое-что имеется. Ерундовина всякая, пара пулемётов, там, гранаты, ну, всяческое есть. Сейчас вернусь! Кое-что покажу.

Тимофей Иванович ушёл в соседнюю комнату.

Слышно было, как он гремит какими-то ящиками, дверцами шкафов.

– Как выпьет мало-мало, дурак дураком делаится,– ласково отозвалась о муже Агафья Антиповна. – Чего намерился, значит, вам показать, чем-то похвастать.

Буквально через минуту в горницу вернулся Тимофей Иванович. В руках у него красовался винчестер и картонная коробка, вероятно, с патронами.

– «Оленебой». Американский. Пяти зарядов. – Пояснил Тимофей Иванович, ласково погладив рукой цевьё оружия.– Этот винчестер сам стреляет, целится без надобности. Токмо навёл – и пуля на месте. Жалостно мне, что вы, граждане и господа славные, к оружию холодные.

– Да,– сказала растерянно Юлия,– жаль.

– А так бы я его вам подарил запросто, совсем задарма, по теплоте своей душевной,– сказал горячо и, видно, очень правдиво Тимофей Иванович.

– Я немного оружием баловался, в детские лета,– робко подал голос Афанасий,– когда под стол пешком ходил. Можно глянуть, Тимофей Иванович?

– Токмо мёртвый до конца на это откажется поглядеть, – серьёзно подметил Тимофей Иванович.– «Оленебой» не простой. Он ласку обожает, Афоня. Живой. Я кода с ним говорю, он всё понимает.

Хозяин дома подал оружие Афанасию и выпил очередную порцию самогона. Анархист с замиранием сердца взял в руки заморский винчестер и с восторгом, и внимательно осмотрел его, заглянув во входное отверстие ствола.

Павел и Юлия с нескрываемым интересом глядели на «Оленебой».

– Зеркало, а не нарезка! – Душевно подметил Афанасий.– Господи, спаси и помилуй, нарезка божественная! Как будто сам Георгий Победоносец винчестером занимался. Какой правильный канал ствола! И приятно ведь, что эта радость человеческая совсем не гладкоствольная. Прицельность будет – ого-го! И дальность полёта пули тоже! Про убойную силу уже молчу, молчу, молчу! Не заикаюсь! Умеют же буржуи делать вещи нужные, когда захотят.

Вот такие они непонятные, американцы. Загадочные души. Гамбургеры их собака дворовая жрать не станет, причём, в самый голодный год. А вот оружие – ничего себе, получается.

Ну, тут, вроде, ясно оружие всякого рода им просто необходимо, чтобы время от времени постреливать друг в друга. Во всех, конечно, странах случается. Но тут особый случай. Отношения у них такие… Невольно вспоминается «бородатый» афоризм о непредсказуемости поступков обезьяны с гранатой.

Тимофей Иванович похлопал приклад оружия, находящийся в руках анархиста, глотающего от волнения слюну.

– Бери, Афоня! Дарствую тебе свой винчестер под американским названием «Оленебой» и такого же производства, – сказал хозяин.– Бери! Он теперь твой!

– А патроны, Иванович? – робко спросил Афанасий.

– Зачем тебе патроны, Афанасий? – искренне удивилась Агафья Антиповна.– Такое ни к чему. Ты есть народ культурный. Повесишь на стенку-то ружьё и любоваться им станешь.

Такому предложению Афанасий весьма удивился, но виду не подал. Но его радовало, что Тимофей Иванович преподнёс ценный и своевременный подарок. Анархист не сомневался, что винчестер теперь в надёжных руках.

Это была не завышенная самооценка. Это была обычная житейская истина.

Чарка после битвы

Свой путь продолжали Рокосуев и Оренский. До поры и до времени. Анархист поднял руку и предупредительно сказал:

– Надо остановиться! Не теряй время, Гриша! Мне что-то показалось.

Они спешились, и Григорий внимательно стал разглядывать следы.

– Кабанья тропа,– заметил Григорий.– Нам крышка, если не успеем запрыгнуть в сёдла. Один кабан ранен. Кровь на тропе! По сёдлам! Поздно, чёрт возьми! Гриша лезем с винтовками на деревья! Быстрей!

Со всех сторон их обступала разъярённая стая диких кабанов. Было ясно, что ожесточённые звери их не пощадят. Григорий и Оренский торопливо отступали к деревьям, отстреливаясь от них из винтовок.

– Какая сволочь ранила кабана! – выругался Григорий.– Чтоб тому в задницу дуб вогнать или что покрупнее!

– Держись, Гриша, я двоих уже положил! – крикнул Оренский.– Главное нам успеть забраться на деревья! Думаю, успеем!

– На тот свет успеем. Я тоже двоих или троих завалил! Осторожнее! Слева, секач! Огромный…

Они едва успевали заряжать винтовки, отступая к деревьям. Была дорога каждая секунда. Испуганные лошади со всем скарбом умчались прочь. Смерть стояла рядом, не собираясь их щадить.

Афанасий встал из-за стола, возвращая «Оленебой» хозяину и сказал хозяину:

– Нет! Винчестер не возьму! Шибко дорогой подарок! Не возьму! Без патронов не возьму, прости господи!

– Да и патроны же дарю, Афоня! – сказал задорноТимофей Иванович.– Без патронов как же, одни насмешки.

– А нам и подарить нечего,– растрогался Павел,– разве что кусок золота или брошь какую-нибудь дорогую, малина-земляника.

– Не шуткуй, Паша! Какое там у вас золото? Да и было бы в наличности, всё одно, не взял бы,– признался Тимофей Иванович.– Мне ничего не надобно. А старухе же моей и подавно. В нынешние времена я горбушу полавливаю в дальних отсюда местах.

– Славная у вас тут жизнь, хорошая, – сказала Юля.– Если бы могла завидовать, то сделала бы это. Но не способна.

– И хорошо, что не способна,– кивнула головой Агафья.– От неё, от зависти все грехи -то… Так есть.

– Тут нет сомнений,– улыбнулся Афанасий.– Если позавидовал, то, почти что, убил… А если и не убил, то в подлости пустился или в жуткую ложь.

– А скоро осень засентябрится, так и посюда… уж и кета подойдёт,– продолжил рассказ Тимофей. – Рыба тут всякая и разная. И ловить её не надо, сама на берег прыгает. Да и зверя в достатке. Животина у нас с Агафьей, как ни как, имеется. Куры на местах. В жаркие страны, слава богу, не улетают. Огороды нашенские, что поляны таёжные, по величине своей. С нуждою сиднями не сидим. Я, получатся, почти что буржуин.

Пришедший окончательно в себя, пан Рында, решил остаться невидимкой и устроился в углу горницы, рядом с окном.

Писатель-либерал категорически не понимал этих людей. Ну как же вот так можно жить, не завидуя. Ведь он-то сам, по-доброму, завидует тем же англосаксам и всему тому, что они творят замечательного и не… очень. Ему невдомёк было, что нет на свете никакой – такой белой зависти. Она всегда – чёрная.

Вдруг, разбив оконное стекло, в горницу влетела пуля и впилась в потолок.

– Кто-то к вам постучался, малина-земляника, Тимофей Иванович? – удивился Павел. – Да так назойливо.

– Да семёновцы или калмыковцы ещё покуда бродят. Самые их остаточки. Изба чего-то им наша понравилась,– возмутился Тимофей. – С ними и американцы приблудные имеются. Есть такие – свободные воины, то есть разбойники. Но те уже, почитай, в гробу – дурошлёпы. Это получается уже в пятый раз. Недобитки они и есть недобитки. Ходят и просят, чтобы их добили.

– Мне куда, Тимка, – спросила Агафья Антиповна, резво встав из-за стола,– к пулемёту, как в прежние разы?

– А ты посчитала, что времечко моркву пропалывать? Быстрёхонько к пулемёту, на чердачину, Агафья! И длинными очередьми коси, круги поделывай! И близёхонько подпускай, как оно было ранее! – приказным тоном сказал Тимофей Иванович и обратился к гостям.– А вы, господа хорошие, не взыщите – спускайтесь живенько в подпол! Отсидитесь. Там нет опасностей. Ежели нормально закончим с Агафьей эту канительность, то и допьём с вами первачок и покалякаем вдосталь. Вон, видишь, даже приблудный бес куда-то исчез. Шкуру свою жалеет.

Хотел было пан Рында назло и в знак протеста сделаться снова видимым, но резко передумал. Оно ведь и, на самом деле, вдруг пуля его зацепит. Обидно будет погибнуть на страницах собственного романа и, возможно, от рук какого-нибудь славного американца-путешественника.

Агафья Антиповна очень быстро поднялась по внутренней лестнице на чердак. Дом уже активно обстреливался.

Анархисты были наготове.

– Пулемётов два? – торопливо спросил Павел у Тимофея Ивановича.

Атаман летучего отряда анархистов не прятался от пуль, но и напоказ себя не шибко выставлял. Знал, как действовать в таких ситуациях.

– Три! Да некогда уже ораторствовать!!! – соскочил с табурета Тимофей Иванович.– Два на чердачине! Один мой ещё, во дворе, за поленницой! Туда, правда, трудновато сунуться. Но необходимость имеется! А за винтовками в подполье лезть уже не время, язви чёрта мать!

– Юлька, за Агафьей Антиповной, на чердак, к пулемёту, малина-земляника! – крикнул Юлии Павел.– Бей короткими! Они будут залегать! Землю щупай пулями!

– Понятно, Паша! – ответила Юлия.

Она не побежала, а почти полетела по внутренней стороне лестницы на чердак.

А стрельба уже шла вовсю. Строчил Агафьин пулемёт, подключилась и Юлька со своим «Максимом». Славно, что вода для охлаждения канала ствола была уже залита под «рубахи» пулемётных стволов.

Быстро, как мог, Тимофей Иванович, перекрестившись, короткими перебежками добрался до места, где возвышенности, созданной из не порубленных чурок, стоял пулемёт. Он возвышался над забором, но левые и правые стороны его были укрыты частью поленницы – дровами для растопки.

Павел, не мешкая, выскочил во двор, прихватив под печью топор.

– Прикройте! – коротко казал Павел Тимофею Ивановичу, уже готовому к стрельбе из пулемёта.

Свою задачу Тимофей Иванович выполнил чётко. Благодаря плотному огню поддержки со стороны Тимофея Ивановича, Павлу удалось сходу зарубить двух белогвардейцев топором. Прикрываясь трупами, он успел позаимствовать у одного из них револьвер и короткоствольную винтовку. Таким образом, Павел сумел перейти от рукопашного боя к ведению прицельной стрельбы.

Не дожидаясь особого приглашения и выпив поспешно, под градом свистящих пуль, изрядный глоток самогона, Афанасий, набивая на ходу магазин винчестера патронами, выскочил на улицу. Коробку с патронами прихватил с собой.

А пули летали по горнице, что мухи в знойный день. Одним словом, вели себя, как дома. Освоились.

Либеральный и отчаянный русофоб Рында решил больше не испытывать судьбу и переместился туда, где Рокосуева и Оренского атаковали дикие кабаны. Но и там было нелегче. Хоть и Роберт Борисович остался в невидимом состоянии, но пулей влетел на дерево. Зверям ведь абсолютно всё равно, что разбирать на части – зримое или невидимое.

Разумеется, так же чуть раньше поступили анархист и белый офицер, умудрились взобраться на деревья. Каждый на своё, не большое. Оттуда они вели прицельный огонь из револьверов по стае рассвирепевших кабанов. Но всё в жизни кончается, как и патроны. Боезапас, что имелся в подсумках, иссяк. Винтовки валялись внизу. До них они не имели возможности добраться, да и смысла не было.

Кабаны яростно трясли стволы деревьев. Старались подрыть корни крепких берёз. Но, слава Богу, это у них не получалось.

– Я тоже, кажется, без патронов, Гриша,– сказал Оренский, сделав последний выстрел.– Попали мы с тобой, надо сказать, в очень сложную ситуацию.

– У меня и метательных ножей больше нет,– сообщил Григорий.– Но зато кабанов мы набили уйму. Можно было бы, Витя, из всего мяса сделать на зиму солидный запас. Но ножи я отыщу. Не один не пропадёт.

– Нам остаётся только ждать, пока кабаны угомонятся.

– Через полчаса они уйдут отсюда. Без пищи они смогут находиться долго. Но без воды им не обойтись. А здесь ее, даже поблизости, нет. Жажда уже этих вонючих негодяев мучает. Слишком много силушки они поистратили в войне с нами. Но тут совсем рядом вроде бы и человеческими испражнениями воняет.

– Как будто ты прав, Григорий,– согласился Оренский.– Может быть, бес Рынды рядом. Он ведь может становиться невидимым…

Писатель либерал громко сматерился и мгновенно исчез в реальный, а не в книжный мир, в собственную квартиру. Ему срочно требовалось поменять штаны. Внезапная диарея в таких случаях у него бывала неуправляемой.

Роберт Борисович быстро нашёл и относительно свежие трусы и слегка поношенные, коричневые вельветовые штаны. Решил пока вернуться в избу Тимофея Ивановича, причём, в видимом состоянии. Опасаться было нечего. Он не сомневался, что бой уже завершился. Ведь он был автором, Да и в такой ситуации, было ясно, что дом крестьянский обороняли смелые воины.

А бой с отрядом, то ли семёновцев, то ли калмыковцев, был сравнительно не долгим. Белогвардейцы потеряли множество своих людей, ранеными и убитыми. Нашли тут свой конец и трое «рэмбов». Наёмные американцы и тогда совали свой нос туда, куда даже беспризорный кобель стеснялся. Получив ощутимый отпор, бандиты поспешно отступили, ушли в горы, подальше от стойбища Джонгмо.

Немного усталые, разгорячённые, Тимофей Иванович, Павел и Афанасий вошли в дом.

– Садимся-ка, ребята, допивать первачок. Более вороги сюда долго не сунутся. Кое-что вразумели. Этаких штуковин им давненько не виделось. Надо им спасибо немалое высказать за то, что они бутыль с самогонкой не подстрелили. Аккуратно старались палить-то. Правда, у нас ещё в подполье имеется, – подмигнул гостям правым глазом Тимофей Иванович. – Кроме того, узнают ведь скоро и они, что в Пермском немного, но красноармейцы… имеются… На той стороне, в Верхней Экони клад какой-то собираются искать… Иные уже ищут. Полудурки!

Он вытер платком пот со лба, вытащив его из кармана брюк. Потом поднял голову вверх, в сторону чердака, крикнул:

– Эй, там, под крышею, все живы то?!

– Все, почти что,– тихо сказала Агафья Антиповна.– Меня токмо поранило легонько. Юлька уже и перевязала. Язви тебя, теперь правой рукой, может, неделю не пошевельну! Сам будешь щи разные приготовлять, старый хрыч!

Она спускалась по лестнице вниз. Правая рука её была перевязана тряпицей, попавшейся под руку.

– А куда я денусь! – Тимофей Иванович был ласков с женой. – Хорошо, ведь, однако, что ты ещё живёхонька, моя старушенция.

Вслед за Агафьей Антиповной спустилась и Юлия. Мужчины сели за изрядно порушенный стол. Женщины, не сговариваясь, убрали побитую посуду, заменили её на другую. Агафья Антиповна вытерла полотенцем со стола, левой рукой. Всё, пришедшее в негодность, выбросили в корзину из тальниковых прутьев, специально для мусора.

Наведя кое-какой порядок, Агафья Антиповна и Юлия тоже сели за стол. Решили не отставать от мужчин, тоже налили себе самогону и выпили.

– А Юльку я запросто бы в родные дочери взял, без промедлений,– признался, выпивая, как все, Тимофей Иванович.– Она стреляет из пулемёта … по-человечьи. У меня же целых три пулемёта! Такое приданное славное, кода в замужество, Юлюшка, соберёшься. Столько пулемётов!

– Да вот же он, Паша, – призналась Юлия,– и муж мой, и полюбовник, и друг, и товарищ боевой, и командир… Он – всё для меня. Чего скрывать?

– Да я такое уж давненько приметила,– проговорила Агафья Антиповна. – Больно уж Паша на тебя с ласковостью глядит. Такое в глаза бросается сразу же.

– Всё верно,– Павел жевал кусок сала.– До гроба мы с Юлькой повязаны, малина-земляника. Наверное, и на том свете вместе будем.

– Про то никому не ведомо. Но за это и выпьем! – Предложил Афанасий, разливая по кружкам самогон. – За это надо выпить!

Он налил самогону уже сидящему за столом бесу Рынде, положил ему руку на плечо и попросил писателя-либерала не обижаться на него. Ведь всё случилось потому, что нельзя обзывать нехорошими словами российских людей и Россию. К добру такое не приводит. Надо ещё учитывать и напряженную политическую обстановку в стране. Многие озлоблены, и некоторые из них справедливо.

Пан Рында ничего на это не ответил. Выпил свой самогон залпом и закусил куском солёного груздя.

Когда ещё порцию спиртного приняли все остальные, Тимофей Иванович сказал:

– Я же по вашей стрельбе и отваге сразу и понял, что вы не совсем, получатся, интеллигенты. Не токмо стреляете, но и дерётесь вручную… славно.

– Анархисты мы, Тимофей Иванович, – сказал негромко Павел.– Что скрывать, малина-земляника. За волю народную бились против интервентов заграничных и наших, внутренних, белых, случалось, и красных, и всяких. За волю сражались с гадостью разной, за землю, за собственность мужицкую, которая потом и кровью простому человеку обратилась… В обмане и лжи находимся.

– Ничего и некогда мужику не доставалось, ни потами, ни кровями,– задумчиво произнёс Тимофей Иванович, – всегда то, что имеется в природе нашей, какие-то странные людишки своим добром называли. Причём-то… всё на законностях. Они их… законы эти под себя и придумывают. Вона! Одно не понятно, Паша. Неужто мы, российский народ, не можем кучку тараканов перещёлкать? Понятно каждому, что бумажки, где писано «это всё моё» есть полная липа, и не токмо липа, но и наглость величайшего разряда.

Слушать не понятные своему разуму рассуждения «русаков» Боб больше не стал. Налил себе спиртного, выпил, закусил куском сала и растворился в воздухе.

Он спешил посетить чекиста Емельяна Алексеевича. Никого из персонажей нельзя ведь забывать, даже самых… мерзких. Впрочем, если сравнивать его с Рындой, то он ангел. Ну, никак не меньше.

Справедливое возмездие

На самой вершине высокой сопки, на камне, лежал Емельян Фолин и внимательно прислушивался к звукам тайги. Среди гула ветра, крика птиц он ясно услышал чьи-то шаги. Чекист, на всякий случай, проверил рукой, на месте ли, в кобуре ли парабеллум. Когда убедился, что он там, успокоился.

За тем, что происходило рядом с чекистом и в его утомлённом головном мозгу, внимательно наблюдал пан Рында.

К лежащему Емельяну подошёл ни просто какой-нибудь там житель тайги, а сам Карл Маркс. В руках он держал два огромных тома «Капитала».

– Лежи, не вставай, Емельян Алексеевич,– заботливо промолвил Карл Маркс.– Тебе чуток отдохнуть надо. Дорога у тебя дальняя. Мне и без того радостно, что ты меня, может быть, узнал.

– Как же не узнать вас, уважаемый и дорогой Карл Маркс,– подобострастно ответил Емельян, принимая сидячее положение. – На портретах видел. На лекциях специальных и на политических информациях знающие товарищи про вас много доброго говорили. Характеризовали вас только с самой положительной стороны. Сейчас только курица не знает Карла Маркса, и то если она с глухой деревни.

– Всяких комплементов в свой адрес, Емельян Алексеевич, не принимаю. А искал я тебя здесь, в тайге, по очень важному партийному делу. Прежде чем, отправится дальше за кладом, ты должен внимательно, не торопясь, прочитать прямо здесь оба тома моей замечательной книги под названием «Капитал».

– Никак не возможно. Только без обиды, дорогой товарищ Карл Маркс. Я его ровно полгода буду читать и, всё равно, ни хрена не пойму. Я уже пробовал. На пятой странице у меня голова закружилась. Я в душе и на деле революционный гражданин. Но чтоб вот такое прочитать, для меня… не получится.

– Если ты не будешь читать сейчас мою замечательную книгу, то я напишу на тебя донос и не кому-нибудь, а прямо Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, а может, и самому Ульянову-Ленину.

– Не делай этого! Войди в моё положение. У нас один чекист, по фамилии Прошкин, до первого тома «Капитала» не дошёл. Попал в психушку… до гробовой доски быть ему там. Товарищи, которые его посещали, убеждены, что излечить Прошкина нет возможности. Он только одну фразу, правда крылатую, и произносит: «Деньги-товар-деньги».

– Но если ты категорически отказываешься, Емельян Алексеевич, от такой чести прямо в моём присутствии начать читать «Капитал», – с обидой и строго сказал Карл Маркс и расстегнул ширинку штанов,– то я буду вынужден, в знак революционного протеста и от имени мирового пролетариата, помочиться на тебя.

Карл Маркс на самом деле сделал это и… не промахнулся, как не закрывал Емельян свою щетинистую физиономию руками.

– Только не в лицо, уважаемый Карл Маркс,– пролепетал Емельян и проснулся.

Получается, что вездесущий пан Рында проник в сон чекиста Фолина.

А Емельян и на самом деле был промокший. Его поливал обильный дождь.

– Приснится же такая чертовщина! – сказал он, вставая с сырого камня. – Однако тут прямой намёк от классика на то, что надо шагать дальше.

Ничего не оставалось делать, как идти вперёд.

А в доме Тимофея Ивановича продолжалось застолье, а заодно текли и беседы на политические темы. Роберт Борисович в качестве невидимки присутствовал и здесь. Показываться людям на глаза на сей раз не стал.

– Дождик, слава богу, начался, – сказала Агафья Антиповна.– Оно и надо. Может, что в огородах произрастёт и в будущий год. Как-нибудь, красная власть нас уже и не сможет задавить-то. Не получится.

– В нашенском огороде, окромя пуль и осколков гранат, ни хрена не посажено,– пошутил хозяин дома.– Может, оно всё это и взойдёт. Вот урожающе славный и сказочный будет!

– Вот я и говорю,– продолжал свою исповедь Павел,– что главное в том, Тимофей Иванович, что бились мы за души человеческие. А теперь вот – врагами народа оказались и прочими государственными преступниками, деспотами и душегубами, малина-земляника. Мы врагами Революции стали! Всё это ложь страшная… про нас. Ведь анархисты многое сделали для неё, для Революции! Славу Российскую мы в руках держали, да мало кто о том знает и знать-то будет.

– Как я вас полюбил! – Тимофей Иванович растрогался до слёз.– А выпьем по такому случаю! Сейчас, как это, спиртосодержащие, докончим, так я в подполье спущусь за другой бутылей, огурчиками, грибочками, рыбкой, мяском разным. Но в начале вопрос. Почему вы без оружия оказались?

– Да вот, отдали винтовки нанайцам. А наганы никчемные… спрятали… под пирсом. Они все через раз стреляли. Трофейные, малина-земляника! Выбирать не приходится.– Признался Павел.– Прикупить кое-что собирались огнестрельное. Да начисто забыли! Обалдели от удач.

– Ребятёнки малые, чего ужо рассуждать, детишки, – посочувствовал им Тимофей Иванович.– Хотя и воины отменные.

Анархисты переглянулись. В один момент всем троим пришло в головы единственное и правильное решение: рассказать хозяевам этого гостеприимного дома о найденных сокровищах. Требовалась их помощь.

Прежде всего, нужны были лошади с повозкой. В ночное время с керосиновыми фонарями всё можно сделать тихо и спокойно. Основную часть клада, разумеется, придётся оставить в доме Тимофея Ивановича.

– С тобой вот случайно встретились, Тимофей Иванович,– пояснил Павел.– Нам ещё ждать придётся наших товарищей. Подстраховать их следует, как бы чего не произошло. А если бы мы знали, что у тебя в доме бывает так весело, понятно, оружие с собой бы прихватили или новое бы прикупили, или то, что припрятали, малина-земляника, использовали.

– Надо бы во дворе оружие бесхозное собрать. Убытков такое дело не принесёт,– по-хозяйски заметил Афанасий.– А то оно ведь без присмотра. Кто-нибудь его и поиметь сподобиться. Да и покойным белякам, упокой их души господь, оно уже без надобности. Погибли, а, видишь, хоть не нормальные, а тоже – люди… в какой-то степени.

– Никто здесь винтовки да клинки не возьмёт, – пояснил Тимофей Иванович,– это же теперь наше. Никто покамест моих покойничков никогда не обирал. Я на отшибе живу, вдали от всех, то и плохо. Сейчас-то, погодите, всё стойбище прибежит сюда, ко мне на выручку, как ни как. Под началом ихнего шамана.

Тут же Тимофей Иванович чистосердечно признался, что очень хитрый и, получается, обманул их, славных и удалых анархистов. У него ведь в доме имелось не три пулемёта, а целых пять.

Получалось, что оружием они с Евдокией запаслись на случай уже следующей, второй Мировой войны. Вот такая она, российская… хитрость. Пан Рында нервно сплюнул и перелетел туда, где находились Рокосуев и Оренский,

Но у них ничего особенного не происходило. Шли они себе долго, спокойно и терпеливо пешком в сторону намеченной цели. При этом уже и не надеялись на то, что им встретятся их лошади с поклажей, провиантом и боеприпасами. Но повезло. Лошади их мирно бродили по широкому пойменному луку одной из речных проток, мирно жевали траву.

– Такое бывает, Витя, только один раз в тысячу лет,– заметил Григорий.– Наши лошади целёхоньки, и всё при них, причём, видно, что в сохранности.

– Значит, не оставил нас Господь, Гриша,– сказал Оренский. – Есть ещё надежда не только спастись, но и удачно завершить наше путешествие.

Здесь всё шло своим чередом, поэтому Роберт Борисович решил снова навестить Емельяна Алексеевича Фолина.

А тот, вконец озверевший от голода и долгого пути, еле-еле шевелил ногами, стремился вперёд, продираясь сквозь кусты молочая, через заросли орешника и ольхи. Он кругами блуждал по побережью и сопкам амурским. Взял бы чуть-чуть вправо, давно был бы уже в Верхней Экони.

Фолин увидел, что впереди, среди густых лиан винограда и актинидии, замаячили фигуры. Чекист разглядел четверых молодых людей с луками и стрелами – три парня и девушка, нанайцы. Они охотились на мелкую боровую дичь, на рябчиков в основном.

Емельян вытащил парабеллум из кобуры на свет божий и открыл огонь по фактически не защищённым и не ожидавшим такой подлости людям.

– Дикари! – прорычал Емельян.– Контра! Дайте пройти к несметным сокровищам! Всех уничтожу! Дайте пройти!

От изумления, страха и некоторой растерянности молодые нанайцы опешили.

Но вскоре, почуяв опасность, разбежались в разные стороны. Правда, тут же, в момент, стрела пробила правую руку Емельяна, чуть выше ладони. Парабеллум упал в густую траву.

– Больно же, – истошно завопил Емельян, – ироды!

Он старался вынуть зубами стрелу из сквозной раны. Но сделать это было нелегко. Молодые нанайцы взяли Емельяна за шиворот, как нашкодившего кота, и подвели к убитой им девушке.

– Ты нехороший человек,– определённо сказал один из молодых охотников.– Почему стреляй наша сторона? Зачем убивай девушка Чикуе? А-а? Я спрашивай!

– Я чекист! – почти с гордостью сказал Емельян, превозмогая боль и страх. – Вытащите, ради бога, стрелу из моей руки, контра! Приказываю немедленно оказать мне первую медицинскую помощь!

– Что есть контра? А-а? Чикуе рано ушла к верхний люди,– сказал опять охотник, что постарше остальных. – Чекист помог уйти. Зачем стреляй?

Он говорил один, остальные молчали.

– Почему здесь нету Чикуе? На небе, наверху есть – здесь нету. Не знаешь? Ай-я-яй! Нехороший человек! Твоя жизнь нету!

– Да вытащите эту хреновину из моей руки! – вопил Емельян.– Я всё объясню!

Но его объяснений и оправданий никто не желал слушать. Даже пану Рынде был противен чекист Фолин. Впрочем, ведь он, Роберт Борисович, и придумал такого вот мерзкого, российского человека. Злодея, одним словом.

Емельяна схватили и привязали к стволу кедра кожаными ремнями.

– Твоя долго умирай! Нехороший человек! – принёс чекисту «радостную» весть всё тот же охотник.– Наша будет стреляй! Чикуе жена моя… был.

– Именем Революции! – истошно заорал Емельян.– Именем Революции, не сметь! Мне плевать на вашу Чикуе! Не сметь меня убивать!

Все трое нанайцев, ни слова не говоря, натянули тетивы луков и стали пускать в Емельяна стрелы. Большое количество их они всадили в руки, в ноги, плечи чекиста. Истекающий кровью, Емельян умирал. Смерть была мучительной. Не приведи господь никому уйти из жизни так, как он.

– Сюда прийти амбан, большой полосатый кошка, мя-у, тигра называется,– сообщил умирающему муж девушки Чикуэ.– Он ходи сюда. Кушать твоя станет. Нехороший человек. Подождать и не уходить! Пуэр Амбани скоро будет прийти.

Сняв уже с мёртвого Емельяна деревянную кобуру и подобрав парабеллум, молодые нанайцы подошли к убитой девушке. Муж её взял на руки обмякшее тело мёртвой Чикуе и понёс, тихо шагая вглубь тайги по тропе. Емельян уже ничего не видел и не слышал.

Слава героям Революции? Да уж, извините. Сколько уж лет родная сторонушка, пожалуй, не лет, а веков, пыталась очиститься от таких вот «героев». Тщетно! Новых – пруд пруди, похлеще тех, не таких уж и давних… Плодятся они, как тараканы, но уже под другими лозунгами. Ну, бог даст, придёт Великий день, что Судным станет, да не в запредельных мирах, а здесь, на Земле грешной и, во многом, адской. Может, и народ повзрослеет и кое-что уразумеет.

В избу, в горницу, к Тимофею Ивановичу, основательно повреждённую пулями и осколками гранат, вошёл пожилой нанаец в новых торбасах (мягкие сапоги из шкуры мелкого пушного зверя) и цветистом халате из выделанной рыбьей кожи, точнее, кетовой. Широкий пояс на нём, на котором висели кости мелких зверей и птиц, глиняные фигурки, монеты самых различных стран и достоинств, говорил о том, что его обладатель – шаман.

– Бачигоопу (здравствуй)! – сказал торжественно шаман хозяину дома. – Моя, Тим Ван, поздно приходи. Нанай все домой пошли. Белые хунхуз ушли к верхний люди, умерли, получается. А раненый хунхуз нанай перевязал тряпка чистый весь. Лечить, однако, понесли у себя, в яранга. Добрые люди потом будет.

– Бачигоопу, апаккон (дедушка) Пассар! – сказал Тимофей Иванович за всех. – Дела то здесь пустячные. Мы трупов во дворе десятка три положили, а может, и четыре. Их надо бы подальше отсюда отнести. Остальные, что в живых остались, видно, подадутся в Манчжурию.

– В Маньчжур-страна? – переспросил шаман. – Наша, Тим Ван, на дворе две винтовки бери-бери. Патронов мало-мало.

– Бог с ними, с винтовками,– согласился с доводами шамана Тимофей Иванович.– Но коли сообщаешь мне, что две заимствовали, значится, все четыре взяли. Это уж ясно. Окромя этого прихватили и пару маузеров, и гранат пяток. Про остальное молчу крепенько.

– Ты тоже есть великий дух, Тим Ван. Так и стало, – сказал удивлённо шаман.– Но нанай перед Тим Ваном в долгу не были.

– Ладно, разберёмся! – примирительно сказал Тимофей Иванович.– Ты, дедушка Пассар, садись за стол. Под старость лет – в ногах правды нет. Выпей с нами! Обязательно… надо чуток принять.

Шаман не стал ждать вторичного приглашения и сел за стол. Он внимательно разглядел всех присутствующих в избе и сказал:

– Огненная вода? Выпить буду. Шаману можно, очень много надо. Трубка стану курить,– деловито произнёс шаман и ещё раз осмотрел всех, сидящих за столом.– Кто такие? Гости? С добром? А-а?

– С добром, малина-земляника! – улыбнулся Павел.– Вот малость помогли.

– Ежели бы не вы, Паша,– серьёзно заметил Тимофей Иванович,– нас ба сегодня с Агафьюшкой точнёхонько положили бы в землицу. Больно уж много сегодня биндюгов явилось.

– Спасибо, однако,– сказал шаман.– Тут все нанай шибко любят человека Тим Вана. Со всех мест и стойбищ его знают – и Тумали, и Бельды, и Сойгеры, и Ходжеры и мы, Пассары, и Спартаки, и Самары. Да и Сомали, но шибко не громко от них такое есть. Гордые шибко… Камлать стану. Я, Никодя Пассар, великий шаман есть. У Мангбу для вас много всего попроси стану. Отказать нет. Амур-Мангбу, река Великий, моя крепко уважал есть. Всё будет! Но пока красный рыба лови нету. Вот-вот она подойди сюда.

Он поклонился анархистам, не вставая из-за стола. Налил себе в кружку самогона и выпил. С большим удовольствием и торжественно.

Но шаман сказал всё это без особой гордости, довольно просто и скромно. Так обыденно говорят о своём величии или сумасшедшие, или почти что гении. Впрочем, это, практически, почти одно и то же. Есть и категория людей: политиканы, самых различных «цветов» и мастей, которые всегда даже в туалет ходят «от имени простого народа».

До чего же, блин, они сложные… Вот и Никодя Пассар, определённо, был промежуточным звеном между великими и «великими» людьми. Ну, чем ни величайший из великих, возможно, от удара шайбой в голову во время… ночного хоккея. Россия, конечно же, кроме всего прочего, и страна кошмарных и тёмных чудес. Что уж скромничать, преуспели в своих деяниях «пятачки на пятачках» да узаконенные воры и бандиты.

Неблагодарный Шалаш

Пьяного и довольного Шалаша активно водили по женским половинам нанайских яранг стойбища Кондон. Женщины, молодые и старые, радостно встречали гостя.

– Мы тебя все в стойбище Кондон полюбили, – открыл тайну Шалашу местный шаман.– Ты пришёл к нам без оружия. Ты – добрый человек.

– Падалью буду последней, если я не добрый,– ударил себя в грудь кулаком Шалаш.– Тот, кто мне вякнет про то, что я злой, я порву на портянки! Без базара гнилого! Чего ж мне вас грабить, мужики, если вы меня приодели, кормите, поите, с жёнами своими развлекаться просите?

– Это священный закон наших предков, если, понятное дело, ты понравился хозяину. Только тогда можешь стать другом по жене. А нам понравиться трудно. Но вот многие хотят стать твоим другом. Ты пришёл сюда без оружия. Значит, ты не таишь на людей зла.

– Я, старикан, устал, притомился. Я такой добрый… аж зло на себя берёт.

– Светлая душа добра и не знает усталости.

– Душа, может, и не знает усталости, а тело и всё прочее хорошо знает. Да и мне дёргать дальше надо. По делам. Я же могу и не успеть…

Но, говоря о затраченном попусту времени, Шалаш не оставлял надежды на успех. Если он и не найдёт клад, вернее, не успеет прибыть в нужное место, раньше других искателей «лёгкой поживы», то, обязательно, сможет заняться грабежом на перепутьях. Богатых не так много, но они есть.

Сойдётся с парой-тройкой необученных разбойному делу пацанов и подомнёт, что называется, их под себя. И они будут на него… пахать. А как же иначе прожить-то в такой вот сутолоке? Да и не просто прожить то надо, а не хило. С деньгами нормальными надо существовать. По другому-то и не следует. Смешно!

К нему подошёл средних лет нанаец.

– Шалаш, я тоже хочу стать твоим другом,– честно признался он.– У меня есть огненная вода. Много воды!

– Я категорически согласен,– не так пылко и страстно сказал Шалаш.– У тебя жена-то нормальная, молодая?

– Да. Три жены. Все молодые, как одна,– улыбнулся нанаец.– Но сначала поведём мудрые беседы про всё. Про жён – посмотрим. Моя яранга – твоя яранга.

Широкая и плоская рожа Шалаша сияла от счастья. Но разве он мог предполагать, что зачастую очень насыщенное «хорошо» быстро перерастает в зловещее «плохо»? Даже весьма и весьма трагическое.

Как ни странно, но этого не понимал и пан Рында, считающий себя умным, в перспективе, великим, демократом и т.д.

Потом пытливый Роберт Борисович с интересом наблюдал за тем, как ветер гнал горячий песок по берегам рек Амгуни, Бриакана, Немилена и Нилана, засыпая в богом забытых таёжных урочищах косточки людские. Кого только не поглотили здешние реки, пески, болота, спрятали горы. Кладоискателей тоже хватает. Он – автор. Он мог и должен был видеть всё это сразу. Но не вникал, почему вдруг Господь дал ему такую возможность. Видно, и не верил, что всё имеет определённый смысл и нет в природе и Мироздании ничего случайного. В одной случайности – целый ряд закономерностей.

Вороны и чайки делили добычу, долбили своими острыми клювами незахороненные тела. Медведи любители протухшего мяса. Они жировали…

Тихий вечер стоял на реке Девятке. Рыбаки-нанайцы на берестяных оморочках проверяли сети.

В яранге гостеприимного хозяина, на женской половине, едва освещённой жировыми светильниками, голый и пьяный Шалаш безвольно лежал в обществе трёх прекрасных обнажённых нанаек.

– Вставай, однако, человек Шалаш,– сказала старшая, толкая спящего уркагана в бок.– Проснись! Дело делать надо. Мы долго ждём. Шибко надоело.

– Не могу! – Захныкал Шалаш.– Устал от всего, бляха-муха! У меня все кости болят, сволочи. Они, кости-то, – не казённые. Я же вас уже здесь столько перепробовал в Кондоне, лебедей! За два дня-то! С ума сойти! Как вот получилось, что так быстро меня здесь, ядрёна корень, все полюбили? В ум свой никак не возьму. Сейчас моя башка возмущается! А то самое совсем… не работает, ни при делах. Так-то, девоньки.

На мужской половине яранги с маленькими детьми лежал подвыпивший, счастливый и гостеприимный хозяин.

– У нас теперь есть друг по жёнам. Большой человек – Шалаш называется,– сказал он с гордостью старшему сыну.– Шалаш меня уважает, я ему берданку подарил. Помнит будет.

В огромном распадке, перед Верхней Эконью, уже находилось несколько групп кладоискателей. Люди судорожно искали клад под камнями и даже рыли походными лопатками (типа сапёрных) твёрдую землю, а то и руками.

Если бы они не мешали друг другу искать, что называется, иголку в стоге сена, куда бы ещё ни шло. Но они стреляли в чужаков, выясняли отношения в рукопашных схватках.

С ними очень круто выясняли отношения красноармейцы, особенно старались чоновцы. Допросы с пристрастия завершались расстрелом… Так было.

Да и между собой любители «лёгкой» наживы вздорили не на шутку. Многие десятки миллионов, а то ведь, и сотни, погибли на планете Земля, именно, при дёлёжке шкуры, того самого, не убитого медведя.

– А ты какого чёрта здесь потерял, Гаврюха? – сказал маленький щуплый мужичонка здоровяку, угрожая ему ножом.– Сосед называется. Ну-ка, поди отсюдова! Кышь!

– Сам, кышь, мозгляк! Ежели сидел бы дома, Ануфрий, то ещё бы пожил! А тетерича я тебя приколю вот этим самым финачом!

И они сошлись в рукопашной, бешено нанося друг другу ножами смертельные раны. Вскоре устали, истекая кровью, и оба упали на землю, почти замертво. Вряд ли кто-нибудь здесь, в глухом распадке, придёт к ним на помощь, позаботится об их здравии.

А над ними уже кружили орлы-рыболовы, которые не прочь поживиться и свежим человеческим мясом.

Рано утром Шалаш, тихо одевшись в подаренную ему кухлянку, в национальную нанайскую одежду, собрался незаметно уходить, линять отсюда. Не забыл взять с собой и берданку. Он осторожно выбрался за порог яранги, стараясь не разбудить хозяина.

– Свободен,– с радостью и облегчением произнёс Шалаш,– свободен, мымры! Буду спешить! Успею, бляха-муха!

Гостеприимный нанаец совсем не спал. Он видел всё и был озабочен таким внезапным уходом гостя.

– Жена первая, вторая, третья, ко мне ходи! – громко сказал в сторону женской половины гостеприимный хозяин. – Быстро шагай!

Они, обнажённые до пояса, предстали перед мужем.

– Почему гость Шалаш ушёл – не простился? – Поинтересовался он серьёзно и озабоченно.– Вы плохо уважали Шалаша? Так?

– Не так,– ответила старшая, возражая.– Он не хотел никто из нас. Он ругался очень. Называл нас, как это…

– Порчучками,– сказала средняя и сообщила с гордостью.– Меня, однако, немного пробовать хотел. Что-то близко такое было. Но не вышло… никак.

– Меня задушить хотел. На него залезла,– всхлипнула младшая.– Мы старались очень быть добрыми и мудрыми. Теперь сама тебе, Кеша, буду искать друзей по жене. Через меня у тебя их много станет. Не надо грустить.

– Так не бывает. Есть муж, он всё, что надо, найдёт, – мудро и задумчиво изрёк гостеприимный хозяин.– Только зачем меня, Кешку Дзяпи, Шалаш обидел? А-а? Не стал другом, а сделался врагом. Ушёл тихо, точно враг. Когда уходит добрый человек, он всегда скажет: «Я пошёл!».

Иннокентий достал из-под постельных шкур карабин.

А Шалаш бежал прочь от стойбища Кондон через кусты тальника. Озирался назад. Он прекрасно понимал, что такой внезапный уход, без «дружеский» объяснений не сулит ему ничего хорошего.

Но гостеприимный нанаец, Иннокентий Дзяпи по короткой дороге догнал Шалаша. Он долго из укрытия, из-за бугра, наблюдал, как тот, несостоявшийся друг, блаженно отдыхает на траве.

– Эй, Шалаш, стрелять не стану! Ты объясни только, зачем меня обидел.– Спросил громко Иннокентий,– опозорил есть!

– Падла,– прошипел Шалаш,– докопался ко мне со своими бабами! Я же на раскорячку хожу! Понял?!

Шалаш нервно схватил свою берданку и выстрелил в нанайца, но промахнулся.

– Обидел, совсем обидел! – Сказал Иннокентий.– Нехороший человек, Шалаш! Убить хотел. Одну с тобой огненную воду пили.

Нанаец, не целясь, выстрелил в Шалаша. Пуля угодила искателю приключений прямо в правый глаз.

– К верхним людям Шалаш пошёл,– сказал Иннокентий, обращаясь к чёрному шмелю на цветке ромашки.– Потом снова родится очень даже хорошим человеком.

Народы, которые не отказались от своих богов, не предали их, видят и знают много. А те, кто пусть и сопротивлялись чужой и продуманной воле, теперь платят за это… кровью. Своей. Впрочем, не они даже, а их пра-пра-правнуки. А разве могло и может происходить иначе?

Мальва и Серж проехали мимо гостеприимного села Кондон.

– Останавливаться здесь не было смысла,– сказал Серж,– по дороге отдохнём. Клад будет нашим!

Они не гнали лошадей, ехали шагом, ведя на длинных поводьях запасных, вернее, трофейных лошадей.

– Мальва, – сказал тихо, приостанавливая лошадь, Серж,– Мальва, я хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Потрясающе! Я согласна. Но, время от времени, Серж, я буду иметь любовников. Ты согласен?

– Исключено! Абсолютно исключено. Я тоже обожаю разнообразие, но…

– Серж! – извлекая из кожаного чехла короткоствольную винтовку, вздрогнула всем телом Мальва. – Нас окружают!

– Вижу,– спокойно среагировал на её слова Серж,– я давно уже наготове.

Вооружённыё конный отряд, человек в тридцать, брал их в кольцо.

– Стойте! – сказал предупредительно недругам Серж, целясь в одного из них из винтовки.– Кто сдвинется с места, стреляю! Кто такие?!

– Напужал! – бородатый мужик приостановил коня. – Мы – горные стрелки! Воюем за свободу! За настоящую… в Истине!

– Мы не принадлежим ни каким партиям! – ответила Мальва.– Мы, всего лишь, коммерсанты из Приморья! У нас не может быть врагов!

– А наш отряд против всех! – самодовольно, как жеребец, заржал бородач.– Против белых, красных, эсеров, казаков, анархистов, кадетов и коммерсантов тоже! Мы – за мужицкую свободу!

– С такой политической программой вас скоро перестреляют, как неразумных котят! – предупредил Серж и крикнул Мальве.– Прикройся лошадью, умоляю тебя… родная!

Серж и Мальва успели поставить своих лошадей на дыбы, которых мгновенно убили горные стрелки.

Отважные парень и девушка залегли за трупы лошадей.

– Прикрывай пулями мою спину! – распорядился Серж.– Бей наверняка. А я пощёлкаю главарей. Может, тогда успокоятся…

Она так и поступала…

В самые первые мгновения боя Серж и Мальва успели сразить нескольких человек. Молодые коммерсанты умело отстреливались из винтовок, потом – из револьверов. Но горные стрелки обступили их на лошадях, почти вплотную. Пришлось вступить в рукопашный бой. Серж и Мальва нещадно разили врагов, применяя при этом короткие ножи.

Но силы явно были не равными, да и само позиционное положение складывались в пользу горных стрелков, которые, правда, понесли большие потери. Одна пуля вошла в тело Сержа, другая достала Мальву.

Они уже не слышали и не видели того, как их товарищ, коммерсант Ван Цы с двумя китайцами с тыла добивали из карабинов весь отряд горных стрелков, всех – до единого. Пришли на помощь почти вовремя.

Ван Цы и его товарищи-китайцы спешились. Он стоял перед неподвижными телами своих друзей и был безутешен. Если бы только он умел оживлять мёртвых? Хотя, кто знает, может быть, Серж и Мальва были живы.

Не зря же сквозь слёзы улыбался китаец. Может быть, он сумеет вытащить своих верных друзей с того света.

Пешими входили в окрестности села Пермского Григорий Рокосуев и Виктор Оренский. От усталости они едва не валились с ног.

– Коней, всё-таки, мы потеряли,– сказал с досадой Оренский.– Вот тебе и дорога! Язви её! Какой балбес, прости меня Гриша за откровение, по таким путям ходит? Мы с тобой, да ещё искатели приключений на собственную задницу.

– С такими переправами через реки, болота и горы не каждый челок справится, – Григорий прислонился спиной к стволу ясеня.– Спасибо, что сами живы остались. Но кто, скажи, Витя, кроме нас, за такое короткое время дошёл бы до места?

– Не сомневаюсь, что некоторые добрались, Гриша. Надо смотреть правде в лицо. Мы попусту потеряли много времени. Но имелись объективные причины.

– Но первыми дойти – не главное. Согласись! Надо знать, где спрятан клад. А, не зная броду, как говорится, не суйся в воду. Теперь нам самое нелёгкое осталось – через Амур переплыть. На плоту бесполезно. Такой стрежень у Амура, что гиблое дело. Разве что попробовать сначала через протоку – через Шараханду. А там, может, нас нанайцы или местные казаки-переселенцы переправят на оморочках или долблёнках своих.

– Чем расплачиваться будем за перевоз?

– Отдадим винтовку. Всё одно – обе не имеют патронов. Зря мы оружие убитых попрятали по дороге. Сейчас бы оно пригодилось. Хотя, нет, не зря. Мы бы с ним ещё дольше бы тащились. Наганов нам пока за глаза хватит, и патроны к ним ещё имеются. Отдадим винтовку, а если очень надобно будет, то и две отдадим. Ради такого дела стоит.

– Если отдадим, тогда перевезут, не сомневайся, Гриша. Но без винтовок туговато нам придётся. Умные головы, которые не знают, где спрятан клад, уже поджидают нас в распадке. Без нас им никак.

Однако, Рокосуеву и Оренскому необходимо было соблюдать полную осторожность. Они и не спешили. Им необходимо было «добыть языка», и они нашли человека, который досконально поведал искателям приключений, что творится на Верхней Экони. Да и в Пермском квартировали красноармейцы. Разве же большевики упустят любой возможный шанс поживиться…

Обо всём происходящем им обстоятельно поведала сухонькая старушка в национальном цветистом халате, сшитом из выделанной кожи кеты, и с большой китайской курительной трубкой в зубах.

Бабушка Нэсултэ, чьё имя переводилось с нанайского языка «ягоды рябины», поступила так не из добрых побуждений. Просто, её приглянулись два острых ножа для метания, которые ей «от чистого сердца» предложил ей Григорий. В принципе, таковыми тоже можно разделывать для юколы тушки кеты.

Когда бабка с гордым видом удалилась в сторону от чужаков, сидящих на остатках полусгнившего кунгаса, Оренский сказал:

– Пришло, Гриша, время доставать твой потайной и секретный пакет из-за пазухи и двигать в Джонгмо. Понятно, что на лодках. Пешком долго идти и опасно.

– Было б, что доставать,– Рокосуев сплюнул в сторону.– Я его, Витя, потерял… окончательно и бесповоротно.

– Ну, тогда тебе не видать клада, как собственных ушей. Я не издеваюсь над тобой… даже сочувствую. Теперь нам с тобой и смысла в Джонгмо нет идти. Ну, тот, кто нашёл твою записку, сейчас радуется.

– Если нашёл, то дикий кабан. Там потерял, когда мы против них оборону держали… Дикие свиньи за сокровищами не пойдут. Это факт.

– И они не пойдут, и мы тоже… не пойдём.

Оренского радовал сам факт потери записки атамана Плотова. На кой чёрт ему эти богатства, когда нет больше на белом свете его любимой и несравненной Груни. Как ей там, в мире неведомом?

Улыбающийся и счастливый Рокосуев встал на ноги и уверенно заявил:

– Мы-то, как раз, Витёк, с тобой и пойдём за этими… несметными богатствами. Нам это выпало!

– Молодец!

– Почему так?

– Правильно поступил, что ослушался приказа своего атамана и прочитал бумагу ещё там в зимовье…

– Всё верно. Ты догадливый. Я потому так поступил, что… На всякий случай. А память у меня добрая.

Оренский тоже встал с обломков разбитого кунгаса и с удовлетворением заметил, что он, Рокосуев, не так уж и глуп, каким кажется на вид. Григорий согласился с этим определением белого офицера, который уже стал для него почти другом. Это факт.

Что касается, Ван Цы в сопровождении нескольких конных китайских воинов довольно быстро добрался до Кандона. В повозке лежали тяжелораненые коммерсанты Серж и Мальва.

Навстречу им вышел один из местных шаманов, тоже из рода Дзяпи, осмотрел раненных и заверил Ван Цы:

– Будут жить, однако. Но мне долго камлать… придётся. А сейчас они оба между нижним и верхним миром. Им хорошо.

– Надо, чтобы сюда, на землю, вернулись,– тихо сказал китаец.– Дел много…

Шаман кивнул головой в знак согласия.

Предсказание шамана

Рядом с оврагом, возле уже пустого подземного тайника, в засаде, на всякий случай, лежали Павел, Юлия и Афанасий. На сей раз недостатка в оружии и патронах у них не имелось. Скорее, избыток. Накрапывал мелкий дождь.

– Хорошо, что мы клад перевезли в дом Тимофея Ивановича и Агафьи Антиповны. Надёжно,– Юлия прислонилась щекой к прикладу карабина.– Скоро нам достанут лошадей. Но куда мы двинемся? Куда мы идём? Для нас теперь вся Россия, как волчий загон! Обложили нас красными флажками! В Маньчжурию? Да что оно такое, чужая земля?!

– А пойдёмте со мной в горы, к бородатым,– предложил Афанасий.– А чего? Там у них – равенство, братство. Почти что частичная анархия. В Бога веруют.

– Нет,– сказал однозначно Павел, – не годится, браток Афоня. Я рад бы. Но их самых, таких вот горных христиан, не понимаю, малина-земляника. Да и в Бога-то верую так, чтобы в себе его чувствовать, в тебе, в Юлии, в цветущих маках на склонах сопок и диких пчёлах, что летают над нами и норовят ужалить прямо в нос. А во что вера у них, мне не ведомо. Я там с ума сойду.

– А разве ты ещё не сошёл с ума-то, атаман? С тобой, Паша, всё ясно,– нервы у Афанасия были накалены, – ты токмо себя и слушаешь. Ты же становишься почти такой же… по разуму, как этот… мелкий бес Рында.

Бывший атаман Плотов ничего на критику друга не ответил. Надоело ему выяснять отношения, убеждать кого-то и оправдываться.

Всё уже чертовски опостылело. Если бы не Юлька, то жизнь казалось бы ему ещё более непутёвой, чем сейчас.

– Может, в чём-то ты и прав, Афоня,– частично согласилась с Афанасием Юлия.– Но ведь и ты не безгрешен. К теплу тебя потянуло и спокойствию.

– Но вот и ты, Юлька, понять меня не желаешь. Да полюбил я Евдокию! Как получилось, так и есть. Мы с ней вот, может статься, сами создадим в тайге конфедерацию анархистов. А в Бога, Паша, я верую, в истинного, православного. Правда, кажись, не встречал его на дорогах и путях наших, не видел или не замечал. Но он есть, и, где-то, совсем рядом! Нутром чую!

– Конечно, Афоня, никакой такой Конфедерации Анархистов с Евдокией вы не создадите,– сказал дружелюбно Павел.– Детей нарожаете с дюжину. Вот и вся ваша… конфедерация. Но ведь и здесь тоже… дело славное. Хорошая судьба, благородная задача – давать жизнь другому человеку. Ведь сколько их ещё ждут своей очереди, чтобы прийти сюда, к нам, на Землю. И мы тебя, Афоня, ни сколько не осуждаем. Чего осуждать? Но честно скажу: анархии народ не понял. А настанет ведь то время, когда взойдёт в России Истинная Свобода на наших костях!

– А, может быть, Паша, и не придёт совсем такое время,– выразила сомнение Юлия.– Чувствую, что и моя душа, да и твоя теперь, колеблется. Может быть, решимся и уйдём в Манчжурию. Пока не поздно. Но честно признаться, я против этого. Ты же знаешь.

Плотов снял с головы шляпу. Не потому, что жарко, а просто отогнал от лица пару больших жёлтых ос.

– Нам обязательно придётся что-то решать, малина-земляника,– заверил он, соглашаясь с Юлией.– А то ведь так невесть, до чего договоримся. Ничего не остаётся делать. Я уже давно многое понял. Может, только два выхода из положения у нас имеется: или в тайгу на вечное поселение, или пулю – в лоб.

– В Маньчжурии вас обоих знают, как облупленных,– напомнил Афанасий.– Там сейчас всяких беглецов полно, даже большевики шастают. Кто-нибудь вас обязательно вспомнит, тогда уж точно – крышка. Город Харбин, извиняй Паша, – он тебе не «малина-земляника». Там сейчас российских граждан тьма тьмущая.

– Как здорово, что в подполье дома Тимофея Ивановича имеется очень большая потайная часть,– сказала Юлия.– Там до наших сокровищ никто не доберётся…

Она не договорила, ибо все трое услышали звук очень осторожных, но шагов. Все трое передёрнули затворы карабинов. Многое стоило предусмотреть на тот случай, если пакет с планом расположения тайника с сокровищами, вдруг попал в руки к врагам.

К оврагу, к тайнику, где должен был находиться клад, осторожно подходили Рокосуев и Оренский. Прислушались, остановились. Сняв с плеч вещмешок и устроившись на стволе поваленного дерева, анархист сказал:

– Тут, Витя, клад! Всем нутром понял и чую, что он здесь. Давай чуток передохнём. Руки от волнения трясутся.

– Давай, Гриша, передохнём,– Оренский присел на огромный спрессовавшийся ком глины.– Каков бы ни был наш путь, но он завершён. И это радует, потому что, возможно, выпадет нам и новая дорога.

– Гриша! – выкрикнул из-за укрытия Павел.– Только не пугайся и не пали в нас из нагана! Мы живы!

Григорий мгновенно выхватил из кобуры револьвер. Оренский поступил так же и вопросительно посмотрел на своего попутчика.

– Нечистая сила голосом покойника, моего атамана Пашки Плотова закричала,– сказал не без страха Григорий.– Простая пуля нечисть не берёт. Необходима серебряная. Видно, Рында себе подкрепление прислал.

– Я тоже слышал голос,– подтвердил Оренский.– Но только с какой стати тут нечистая сила? Причём здесь нечисть? Да и нам с тобой одного Рынды достаточно. Нет у него подкрепления. Я уверен.

– Тихо. Не спорь! Всё одно, будем палить по нечистой силе.

– Бесполезно и глупо,– сказал Оренский и спрятал револьвер в кобуру. – Я думаю, что это голос человека. Извини, Гриша, если что не так.

– Григорий! Это я, который Афанасий! – Сказал Афанасий, не показываясь на глаза. – Ты меткий стрелок, и поэтому не вздумай стрелять!

– И я тоже здесь! Гриша, это я – Юлька! – сказала Юлия, выходя из-за укрытия.– Не надо сомневаться!

– Да идите же сюда, чёрт бы вас побрал! – Григорий был несказанно рад.

Но он, на всякий случай, перекрестился.

Мгновение – и начались их долгие объятия с Григорием, рукопожатия с Оренским, который сдержанно знакомился, может быть, с новыми друзьями. Как знать? Анархисты были рады встрече и шли к дому радушных хозяев в приподнятом настроении. Было, отчего радоваться, да и чему удивляться.

Ведь все они остались живы. Пусть пока, но… существуют, смотрят на ярко-фиолетовые цветы-метёлки вероники, занявшие низину; и подлости со стороны иных вероломных россиян, коих, видать, не мама родила человеческая, а сама Великая Дьяволица. Увы, так есть да и будет на Руси. Не стоит обольщаться….

Но, как будто и не было войн и вероломной… интервенции.

Рокосуева и Оренского хозяева большого дома встретили радушно, на самом пороге. К чему слова, когда всё и так ясно. Тут уж без застолья никак было не обойтись… Удачливые кладоискатели в который раз стали предлагать небольшую часть сокровищ Джонгмо Тимофею Ивановичу и Агафье Антиповне, уже зная, что те наотрез откажутся от всяких там… вознаграждений. Ведь всё в доме есть. А за миллионами пусть гоняются психически больные люди, ибо они… бедны. И только этим могут заполнить пространство своих чёрных душ.

Это так, ибо тот, кто пытается усидеть сразу на двух стульях, непременно порвёт собственную… задницу. Таков закон формальной логики, и, славу богу, он прекрасно действует в Земной Обители. Ну, тут ведь совсем другое: сокровища станут принадлежать Международной Конфедерации Анархистов или будут отданы… бедствующим людям, тем, у кого всё это и было… отобрано. Через кровушку. А Бог ведь и на самом деле есть, и не в богатых дворцах и теремах обитает, а в лачугах униженных, бедных и оскорблённых.

Да и не зря Господь посылает им испытания и беды. Значит, любит, и даёт возможность через горести и беды в иных рождениях жить не так бедно и плохо. А радости земные и прочие – для детей Дьявола, ибо тем, кто заботится о грешных телесах своих, не придётся думать о душе. Не дано. Пусть сотни церквей они возведут на кровавые деньги, всё – не то. Не от Бога это. Да и поп-миллионщик смешон и нелеп, как курица в стае ласточек.

Так сказал Тимофей Иванович. Возможно, в чём-то он и прав.

Но рассиживаться было некогда. Кладоискателям надо было срочно, взяв с собой посильную ношу, небольшую часть из сокровищ Джонгмо, как можно скорее, уходить отсюда в Маньжоу-Го. Потом можно будет постепенно забрать и всё остальное. В смутные времена всё возможно.

Правда, что уж там говорить, большевики уже цепко схватились за власть на Российском Дальнем Востоке. По весям и городам, да и тайге, как себя дома, чувствовали себя красные конные отряды. Они совершали рейды, делая своё «революционное» дело. Точнее, за Господа Бога решали, кого казнить, а кого – миловать. Но лучше казнить, ибо мёртвые не страшны.

Один из таких чоновских отрядов рыскал и в районе стойбища Джонгмо, вернувшийся с Верхней Экони ни с чем. Но теперь красноармейцы не без пользы для себя гуляли по этим землям. Они знали одно: если не встретятся им на пути вражеские отряды, меньшие по численности, то, в крайнем случае, можно будет безнаказанно грабить местное население, одним словом, творить, что вздумается…

Уже нельзя было списать эти зверства и страшные грехи на анархистов. Таким вот образом, дальневосточники получили тройной удар: белогвардейцы, иностранные интервенты и… наши, доморощенные, правда, зауральские, в основном мужички в будёновках на неразумных головах с красными и синими звёздами. Таким и были эти… будёновки.

Анархисты и Оренский стояли на вершине почти пологой сопки, которая уходила своим обрывистым краем к следующей возвышенности. Они уже, как говорится, были вооружёны до зубов, но пока ещё безлошадные. Обсуждали дальнейшее своё житьё-бытьё.

– Своего мы, братки, добились, малина-земляника,– сказал Павел.– Основная часть клада в надёжном месте, у Тимофея Ивановича. Придёт время – и мы доберёмся и до той малой части, спрятанной на Верхней Экони. Но ничего меня не радует. Пустота! Иногда кажется, что я уже давным-давно умер. Если бы не ты, Юлька, то и жизнь для меня не имела бы никакого смысла.

– То же самое и у меня на сердце, Пашенька,– призналась Юлия, прильнув к его плечу.– Чего-то мы не поняли или нас не поняли. Нет радости великой.

– Бросьте вы хандрить,– приободрил их Афанасий.– Вы молодые, теперь и богатые. Вам жить да жить! Да ведь и я собираюсь, потому, как есть у меня моя Евдокия. Я долго буду ещё топтать нашу землю. Я так желаю! И к чёрту всё!

– А я ничего не хочу! Ничего.– произнёс Оренский.– Но не будем отвлекаться от насущных задач. Мы пришли сюда, чтобы проводить в дорогу Гришу, теперь уже моего друга. Потом надо будет достать хороших лошадей, и – кто куда! Начнём творить свою новую жизнь. Может, и получится.

– Верно, малина-земляника, меньше чувств и больше действий,– согласился с ним Павел и обратился к Григорию.– Ты, всё-таки, Гриша должен был взять из клада свою долю.

Григорий с какой-то необъяснимой тоской оглядывал окрестности Джонгмо. Вернётся ли он когда-нибудь сюда? Может быть да, может быть, и – нет. Он сделал для себя окончательный выбор: уйдёт в самую глушь тайги, чтобы строить там свой мир, будет жить охотой, рыбной ловлей, собиранием черемши, грибов и ягод.

Не может быть ничего лучше ощущения реальной свободы от всего и всех. Впрочем, нет. Идеальной, стопроцентной, воли никогда и не у кого не было, нет и не будет. И над ним, Григорием, окажется… царица. Это Тайга. Скольких она подняла и спасла от смерти, но ведь и многих сама… погубила. Так решила. Видно, неспроста. Ведь ничего в жизни не бывает случайного.

– Моя доля, не золото и не драгоценные камни, а земля русская, горькая со слезами и кровью смешанная,– просто сказал Григорий.– А себя и так прокормлю, и жену, если появится таковая, и детишек будущих. Зверя в тайге много, рыбы в реках хватает. А вы оставьте золото и драгоценности себе. Может, и вправду, анархию в России возродите, всемирную. Тогда я и подключусь потом. Даже из могилы встану, ежели что. Святое дело! А может, случится так, что и передумаю. Простите и строго не судите! Частенько просто, без всяких выдумок да идей, на Земле жить некогда и не… получается. Может на том свете всё произойдёт иначе. Может, там всё случается по-доброму.

– Гриша, от тебя я такого уныния не ожидала. Погоди впадать в меланхолию и философствовать. Мы должны тебе сказать, что чуток ты из клада получишь,– сообщила Юлия,– как и пожелал. В большом мешке, который у Афони за спиной, ещё и добрый карабин, и боезапас к нему. Много патронов. Надолго хватит.

Афанасий подал Григорию большой мешок, который был довольно тяжёл.

– Вот за оружие спасибо,– сказал Григорий.– Оно в тайге всегда необходимо.

Он поставил мешок на землю. Развязал его и сунул туда свою котомку с провиантом. Карабин разглядел, повесил за правое плечо. Но сначала пристроил за спиной вещмешок.

– А моя винтовка, вон у дерева стоит. Оставьте себе,– сказал Григорий.– Она тоже хорошая. Я остался бы с вами, погостил бы у ваших стариков, Тимофея и Агафьи, да идти надо. Решение моё одно – тайга. Бог даст, встретимся ещё. Мир ведь маленький, как старый чулан.

– Тут патронов в мешке для карабина с лихвой, там и золотишко тебе, всё-таки, положили, и камешки. Пригодятся. Не возражай! А коли со стариками здешними самогонки выпить не желаешь, тогда прощевай! – Афанасий обнял Григория.– Не поминай нас лихом! Стреляй себе на здоровье!

– Прощай, Афоня! – сказал Григорий. – Теперь и ты – другой человек. У тебя в глазах – синее небо. Завтра ты пойдёшь к своей кралюшке.

– Прощайте, братцы, и ты, Юлия, сестрёнка родная, почитай,– тихо сказал Григорий, обнимая всех поочередно, и обратился к Оренскому.– А ты, Витя, не пойдёшь со мной? Мы же – друзья.

– Это навечно, мы – друзья! – согласился Оренский.– Но я не пойду с тобой. Пожалуй, пока останусь здесь, а там прикину, что делать. Мне всё равно. Но в тайге мне не жить. Я её ненавижу! Я в Питере родился, по Невскому проспекту гулял. Но чувствую, Гриша, что мы с тобой ещё встретимся.

Григорий, махнув рукой, с мешком за плечами и великолепным карабином, направился в горы.

Его фигура виднелась на одном из пологих склонов, а вскоре исчезла из виду.

– Ты, ваше благородие, пойдёшь с нами в Манчжурию? – поинтересовалась Юлия у Оренского.– Как решил?

– Извольте знать, сударыня, никак не решил! – с некоторым раздражением ответил Оренский. – Я только одно понял, что ни один огромный клад на Земле не стоит даже самой никчемной человеческой жизни. Я не желаю уподобляться свинье, которую сам Дьявол обсыпает жемчугами!

– Наверное, ты прав, Виктор,– не без грусти сказала Юлия.– А ты на меня не обижайся. Ты, всё же, пусть и бывший, но белый офицер. Они стреляли в меня, я – в них. Мне пока повезло больше. Я живу.

– Боже мой, Юленька, как жесток мир! И где же, в каких обителях господних моя Груня?! – прошептал, уходя в свои мысли, Оренский.– Но ты совсем забыла, Юля, что твой и мой друг, Григорий, который ушёл от нас, чтобы жить, тоже бывший белый офицер.

Она промолчала. Оренский был прав. Ведь всё так перемешалось и сделалось совсем не понятным. Кто пожнёт плоды российских распрей? Конечно же, англосаксы и немцы. Но ведь те, кто спешит острым серпом срезать чужую рожь, как бы, случайно полоснёт и по собственным пальцам.

А в избу Тимофея Ивановича торопливо вошёл шаман Никодя Пассар и сказал:

– Плохо, однако, случилось, Тим Ван! Красный разбойник в горы Джонгмо приходи! Наших женщин ловить стал, двух нанай убил! Чоны пришли!

– Это скверно! Чоновцы, как есть, головорезы окаянные! Всякий народ там, самый поганый,– убеждённо сказал Тимофей Иванович.– А мои анархисты Гришу провожать пошли, а заодно и лошадей прикупить.

Сказав это, Тимофей Иванович, тут же достал из-под кровати винтовку с коротким стволом и маузер в деревянной кобуре. Надел на себя и пояс-патронташ.

– Такие и сякие, дела, Никодя,– почесал подбородок Тимофей Иванович.– Я ведаю, где они, у какой сопки. Туда пойду, на сопку низкую и обрывистую. Там мои анархисты. А ты собирай людей, Никодя, вооруженных до основания! И туда все шуруйте! До каких пор от них, ушлых, терпеть-то всякую дрянь!?

– Люди-нанай собираются, однако. И туда уже ходи-ходи. Быстро ходи! Надо бы весь отряд чонов к верхним людям гуляй. Придут начальника и скажут: «А вы не видел отряд чонов?» Добрый человек ответит: «Нет, не видел. Они сюда ходи нету. Как можно, а-а? Весь чон-отряд погибли? Видать, простыли. Заболели. Закащляли. Холодно на улице было… есть».

Но ведь не планировал пан Рында, что кто-то и кому-то здесь заспешит на помощь. Должны погибнуть всё, ведь россияне – и дело с концом. Главное, книга получается или… получится интересная и с моралью, которая базируется на устоях заокеанской демократии.

Что касается анархистов, то они ещё долго стояли на вершине сопки, они, занятые своими раздумьями и разговорами о предстоящей жизни. Но они успели заметить отряд чоновцев. Но, что и говорить, особые подразделения Красной Армии даром не ели хлеб. Эти воины быстро взяли анархистов в кольцо и сразу же открыли огонь на поражение, стреляли, не разбираясь.

Но они не учли того, что напали на прекрасных воинов, опытных, побывших ни в одном бою. Каждый из них стоил семи, а то и десятка. Без преувеличений…

Конечно же, чоновцев было гораздо больше, и они тоже кое-что умели. Первым ранили Афанасия. Он, прорычав, как зверь, затих между двух коряжин. Пуля попала ему в грудь, рана расцвела, словно алая роза. Увидит ли теперь своего любимого Евдокия? Ах, доля человеческая! Как часто ты не предсказуема и… несправедлива. Порой и жестока.

Прежде, чем получить рану от винтовочной пули в грудь, офицер некогда царской армии, кавалер двух Георгиевских Крестов, успел отправить на тот свет, четверых красноармейцев. Теряя сознание, он улыбнулся кому-то, как старому другу, тихо сказав: «Груня, это ты?».

Из последних сил отстреливались от амурских чоновцев Павел и Юлия, истекающие кровью. Враги оттеснили на самый край обрыва, к скале, уходящей в заросли ольхи и к подножью более высокой сопки.

Павел инстинктивно тащил безмолвную Юлию к вертикальному краю горы. Ему уже было, всё равно, что там, внизу, тоже смерть. Он с большим трудом достал из подсумка гранату. Он нашёл в себе силы вырвать зубами чеку. Благо, что бросать её было не надо, она быстро скатилась по каменистой тропе, вниз, к группе чоновцев. Взорвалась…

Раненые Павел и Юлия уже не могли видеть того, как нанайцы, вместе с Тимофеем Ивановичем, умело истребляют чоновцев, стараясь никого не оставить в живых. Они знали, что всё спишут на остатки недобитых белых банд.

– Жутковастая история,– сказал Тимофей Иванович, вытирая рукавом пот со лба и не замечая, что ранен. – Сколько будет тут ещё костей людских посяно! Но токмо это семя не взойдёт. Жаль, что так всё произошло не здорово с моими новыми друзьями. Пусть в загробных обителях им хорошо будет. Тут… у них ничего доброго не получилось.

Откуда-то, из-за широкого ствола берёзы, к нему тихо подошёл старый шаман, положил руку на плечо хозяина большого деревянного дома:

– Плохо всё это… есть.

– Куда уж лучше.

– Очень долго болеть станут…

– Они, что, друзья наши, живы, что ли? – Изумился Тимофей Иванович.– Не может такого случится, Никодя!

– Да, жить останутся… но не сразу. Время долго станет гуляй-ходи.

– Вылечим тогда! От глаз посторонних укроем,– улыбнулся Тимофей Иванович,– главное, что… живы.

Перед ними вдруг нарисовался пан Рында.

Писатель-либерал был в гневе, почти что, в ярости:

– Они не должны жить! Я так решил! Я не позволю им остаться в живых!

– Злое сердце не есть умное,– мудро заметил Никодя.– Видится и одним, и вторым глазом мне то, что светло скоро вокруг будет. Чёрный злой дух и мир не наш, получается, ни этот поднебесный яранга и русский изба… Анархии жить велено. Так и будет.

– Слушай же его, зловредный бес Рында,– порекомендовал литератору Тимофей. – Никодим Пассар – настоящий шаман, а не какой-нибудь там… американский мудрец.

– Так что же ещё может сказать этот… индеец? – засмеялся пан Рында.– Что?!

– Клад перепрятанным сделается, который есть… никому не нужный,– пояснил Пассар.– Они в горы отправятся, на хутор Никифора Корнева. Никодя долго знал Никофора. Там новая власть много не моги и не желай. А кому, что и заметиться, то ими же… и проститься. Так с многими, кто есть, идти стало надо. Но с враг посчитается время, есть и будет. Большого амбана малый крот кусай не моги.

– А если их всех, вместе с Корневым, достанет и там долбанная диктатура? – Роберт Борисович опять впал в бешенство. – Что тогда?

– Тогда просто, очень просто,– произнёс Никодим.– Есть, имеется вход – потаенный путь в новый, справедливый мир, который есть. Там тоже, однако, Россия, и они все гуляй-ходи туда… без золота, без жёлтый цвет холода. Оно есть стыд, и оно – камни речные… Такое не нужно, для того кто называется… Человек! Много уходили и уходят в ту страну-сторону. Она есть великий приют. Если и ты обманут на Большой Земля, туда шагать надо.

Пан Рында подобрал с земли револьвер и направил ствол в сторону шамана. Но Пассар, да и Тимофей, были не из робкого десятка. Они успели направить стволы своих карабинов на Рынду. Даже выстрелили. Но Роберт Борисович растворился в воздухе. Вернулся в свою квартиру, за компьютер.

В оставленном им Мире в доли секунды налетел на сопки ветер. Зашумели вершины самых высоких деревьев, Загремел гром и… ливень обрушился на людей: живых, мёртвых, тяжело раненных…

Бурные мутные потоки бурой глинистой воды покатились с гор в низину. Мир обновлялся, очищался. Впрочем, как обычно, как всегда.

Невнятное будущее

Пан Рында самонадеянно жил и грезил грядущим, прекрасным будущим. У него на правку романа ушло чуть меньше недели. Он переписывал отдельные абзацы и даже главы с большим упоением. Всё теперь в этой книге происходило именно так, как хотел он, а не какой-нибуль там атаман Плотов или шаман Никодя… Все его герои действовали, поступали, мыслили так, как им, кровожадным и диким «русопятам» приказал автор.

Разумеется, добрый проамериканец Роберт Борисович всех лишил жизни. Так им и надо… тупоголовым и наглым разбойникам. Да и повествование получилось захватывающим.

Он перечитал написанное, скачал на флешку и переправил с одним, очень слабо знакомым юношей из партии то ли «Груша», то ли «Слива» в издательство «Надёжный флюгер», лично Кагермангову в руки.

Пан Рында был не брит, не ухожен, пьян, но счастлив до безумия. Он, почему-то, с любовью и нежностью поглаживал револьвер, лежащий у него в кармане слегка заблёванной куртки. Трофей! Да и убедительное доказательство того, что он, самым натуральным образом, побывал именно там, где самим чертям тошно…

Он пока или от гордости за себя, или от смущения, не выходил по скайпу и через мобильную телефонную связь на Кагерманова. Пусть внимательно прочитает

Фокей Моисеевич и примчится сюда со своей… завистливой и слащавой рожей. А Рында – гений! И даже больше… Чего уж там скромничать? Неприлично держать себя… в тени такому вот мастодонту от литературы, а заодно и «глобальной» политики. Надо быть на виду.

Не прошло и недели, как за паном Рындой приехала шикарная автомашина, как будто, японского происхождения.

Мало-мальски приведя свой внешний вид в относительный порядок, Роберт Борисович последовал за молодым и очень элегантно одетым молодым шофёром. Устраиваясь на заднем сидении, поправляя изжёванные лацканы своего костюма, который когда-то был белым, Боб, шутя, поинтересовался у водителя, который вёл машину на средней скорости и внимательно следил за дорогой:

– Надеюсь, любезный, вы везёте меня не в одну из камер пыток ФСБ?

– Извините,– не оборачиваясь к нему, просто ответил водитель.– Но главный редактор нашего издательства Фокей Моисеевич Кагерманов попросил доставить вас к лично нему… в кабинет. Представьте себе, даже не в сумасшедший дом или на городскую свалку. Прошу прощенья, но для вас, Роберт Борисович, сейчас подошло бы и то, и другое.

– Вы просто хам! Я абсолютно не сомневаюсь в том, что вы по национальности только русский. Больше никто.

Шофёр ничего на такую критику не ответил. Разве это оскорбление, назвать русского русским?

Доехали они быстро, и минут через пять сияющий, в бичёвском одеянии, пропахший спиртным перегаром и частично блевотиной пан Рында вошёл в кабинет своего, можно сказать, друга Кагерманова и протянул ему руку.

Главный редактор брезгливо отступил от него на шаг назад, и рукой указал на одно из пустующих кресел. Он сразу же прямо и твёрдо заявил:

– Ты – скотина, Боб, и предатель демократических основ международного уровня! Ты написал такое…

– Но позволь, Фокей! – пан Рында так и не сел в кресло. – Я ведь всё переправил и вычистил. Там написано всё, как надо…

– Там ярко показан, как бы, автор, тупорылый и недалёкий. А все россияне – умны и, представь себе, в большой степени, выглядят на двадцать голов выше тебя… горе писака!

– Но я всё переделал, как следует…

На мгновение Кагерманов задумался. Но это был короткий миг. Он сказал:

– Признаться, я ведь после того, как прочитал всю эту… галиматью, практически переписал твой роман.

– Так в чём же дело, Фокей Моисеевич? Я тебя отблагодарю!

– Дело в том, Роберт Борисович, что когда я завершил эту утомительную работу, то увидел, что текст совсем не изменился. Я многое исправил ещё раз… Сделал копии, но всё вернулось на свои места, где добрые и умные русские просто издеваются над бесом, считающим себя поляком.

– Но такого не может быть!

– Но такое есть, чёрт возьми!

– Говори чётко и просто, Фокей! Не крути!

– Это повествование твоё не понравится ни ультра-либералам, ни патриотам… Может быть, придётся по вкусу только возбуждённой и взбудораженной толпе. Но ведь не для неё мы пишем, а для… избранных и понимающих. Поэтому…

– Что «поэтому»?

– Поэтому… Поэтому, пошёл вот отсюда, негодяй! А если увижу твою дешёвую писанину в виде книги, то пеняй на себя! Ты просто… В общем, у тебя нездоровый вид. Именно такой был у моего соседа перед смертью!

– Сам дурак! – тихо произнёс русофоб и либерал Рында.– При этом ещё и балбес и негодяй! Тебя, функционер, близко нельзя попускать к чужим рукописям!

Возмущённый Рында вышел из кабинета, довольно мощно хлопнув дверью.

Внизу, на первом этаже, его остановила вахтёрша, старушка Розалия Сидоровна Дилипова. Очень любезно, но почти шёпотом, она сообщила Рынде невероятнейшую новость. Оказывается, книжно-журнальное издательство «Надёжный флюгер» через пару недель уже не будет существовать. Хозяин его и этого двухэтажного здания Михаил Ефремович Тарабук, проживающий в далёкой Австралии, закрыл свою фирму под названием «Надёжный флюгер» и продал этот дом… Здесь будет очередная «частная лавочка», но совсем другого направления. Откроется прачечная под названием «Лебединая свежесть».

«Боже мой! – С некоторой озабоченностью и сочувствием подумал Рында, – ужас! Кто же теперь будет издавать комиксы, красочные брошюры с яркими картинками, для великовозрастных господ и дам, которые лет десять тому назад напрочь разучились писать и читать?

– Получается, Розалия Сидоровна, что все редакторы, в том числе и господин Кагерманов, лишились работы? – предположил Роберт Борисович, – ему теперь трудно будет устроиться. Так я понимаю…

– Ни хрена ты в этой жизни не понимаешь, Роберт! Теперь Фокей Моисеевич будет главным редактором в новом издательстве «Мощные шаги». Открыл его наш замечательный патриот, к тому же, миллиардер Василий Васильевич Панюков.

– Так он же ведь русский и… богатей. Он же… этот Панюков просто ненавидит ультра-либералов и настоящих демократов. Ведь он даже считает, что все нации равны. Ведь это же…

– А ты, что, Боб, считаешь по-другому?

– Но ведь это полное предательство со стороны господина Кагерманова. Значит, ему просто совершенно не нужно было то, что я написал. Все ведь знают, что я непримиримый… борец. А теперь Фокей, получается, уже и патриот.

– Разбирайтесь сами, господа! Я, всего лишь, вахтёрша. Меня не увольняют, и меня это радует. Я буду сидеть здесь при прачечной.

На глаза Рынды навернулись обильные слёзы. Он досадливо махнул рукой и вышел из здания.

Сами ноги вели его неизвестно куда. Через полчаса он оказался на заброшенном московском пустыре, который уже прибирала к рукам столичная мафия, ибо невдалеке уже были обозначены силуэты строительных кранов.

Плачущий пан Рында встал у одного из деревянных заборов, вытащил их кармана трофейный револьвер, взвёл курок и приставил ствол к виску. Его можно было, определённым образом, понять, ибо очень себялюбивые господа с голубой кровью, как у запечных сверчков и тараканов, постоянно требуют от жизни даже то, что им принадлежало и принадлежать не будет.

Возможно, Боб и произвёл бы выстрел, если бы он был готов к этому… Отшвырнув сторону револьвер, он решил, что ещё послужит истинной демократии и свободе и во многих своих будущих книгах всему миру покажет, что Россия – страна варваров и что слишком уж много на Земле расплодилось россиян, которые… что там рассуждать, абсолютные ватники.

Они, отсталые существа, жалкие подобия людей, не имеют права владеть такими огромными и богатыми территориями – Сибирью, Дальним Востоком… Оставить им Москву, ну, можно ещё, и Подмосковье – и пусть они, как селёдка в бочке, живут и радуются, что пока существуют…

Пан Рында выпрямился в полный рост, какой имел от природы, поправил на носу очочки и улыбнулся. Почему он решил стать веселым и смешливым? Да по той просто причине, что он представил, до какого экономического состояния в дальнейшем доведут Россию мудрые руководители замечательных США и ряда стран Западной Европы. Уж они-то постараются. Правда, некоторые злые языки, почему называют это объединение Разобщёнными Европейскими Эмиратами. Но он, пан Рында ещё повоюет. А с Кагермановым даже на улице здороваться перестанет. Он такой чести не достоин.

Тихонько продвигаясь вдоль высокого забора к большаку, писатель-либерал представил, как в недалёком будущем российский президент едет их Кремля на трамвае, причем, без билета… Нет денег. Едет на ночной стадион. Спортом занимается и больше ничем.

На ногах первого человека страны чужие стоптанные валенки, да и костюм, рванный в самых разных местах, который поспешно пошили ретивые портные на Якиманке ещё во время хрущевской оттепели. Из кармана угрюмого президента торчит надкушенный пирожок с повидлом… Вероятно, кто-то из американских агентов пожалел бедолагу и дал ему возможность пожевать чего-нибудь съестного.

Ещё, почему-то, на плече у президента висят старые коньки, взятые на прокат, а в руках самодельная хоккейная клюшка. А вокруг тёмная зимняя ночь.

Роберт Борисович от восторга захохотал. Он тут же представил, как на следующий день идёт заседание в кабинете министров этой огромной и ещё до конца не разграбленной страны. Там председатель правительства в застиранном узбекском халате в зёлёную полоску критикует министра иностранных дел за то, что он недавно без спросу на личном велосипеде самого премьер министра ездил очень далеко… в Астану.

Но ведь и министр обороны тоже хорош. Он до сих пор не передал товарищу по своей партии переходящий кусок хозяйственного мыла. Ведь теперь пришла очередь помыться министру здравоохранения… А там ведь ещё на очереди и другие – министр культуры, да и образования. Хотя бы, один раз за полгода, господа, надо мыться под душем… если, конечно, есть вода.

Конечно же, добрая половина монстров, в отличие от вожака и прочих будут одеты с иголочки. Ну, допустим, министр финансов. Это либералы, которые верой и правдой служат Заокеанским благодетелям.

– Так им всем и надо,– вслух завопил пан Рында.– Как я ненавижу Россию и всех россиян! Не перевариваю… органически!

– А напрасно,– остановил его господин в чёрных очках и шляпе.– Россию надо любить. Россияне – славные люди. Я вот занимаюсь, как бы, бизнесом, нефть добываю, золото, лес… пилим помаленьку. Мужикам много не требуется, народ особо никогда и не возмущается.

– Что же получается?

– Получается, что кое-что ощутимое здесь, вроде, моё. Не так и бедно живу… семь-восемь миллиардов долларов имею. А не будет этих сраных баксов, то я на китайских юанях не помру. Так, что Россию любить надо. Славная страна, замечательные люди. Надо, дорогой мой, быть патриотом своей Родины.

Боб, конечно же, узнал одного из столичных магнатов Подрыгова и сказал:

– Но я вас не понимаю, Лев Львович, как можно любить такую страну и такой… народ!

– Не можно, а даже нужно. Ведь я патриот этой… страны. А ты?

– А я…

– Что касается тебя. Вот там невдалеке, моя охрана выгуливает небольшую стайку бойцовских собак. Если мои люди и четвероногие друзья не разорвут тебя в клочья, враг народа, то тебе просто повезло, причём, крупно. Так что, дёргай отсюда и не оглядывайся!

Пожав плечиками и обиженно скривив личико, Роберт Борисович бросился бежать прочь от опасного места.

За спиной он слышал ленивый лай собак, которые настолько зажирели, что и не думали на кого-то там охотиться. Да и охранники, похоже, имели не по одной, а сразу по две-три задницы. Причём, очень заметных. Ну как же, например, Льву Львовичу ни любить Россию, ни быть её патриотом? Но ведь иным ворам и этого мало. Устраивают банкеты, в принципе, на человеческих костях и молятся самым натуральным образом звёздно-полосатому флагу. Но тщательно скрывают этот факт от общественности.

Но, всё равно, пан Рында мысленно рисовал самые… наполеоновские планы. Вспомнил, что имеются у него знакомые в нескольких прибалтийских издательствах, в Германии – знакомые. Да ведь и вся Северная Америка поможет. Он будет писать романы, изобличающие российскую действительность, прошлое, будущее, настоящее. Они же резво примутся, даже бросятся издавать его книги и станет он такой же, известный, к примеру, как некая Светлана Александровна… Ну, та самая, смешная… старушка.

В очередной раз окрылённый Боб гордо шагал вдоль широкого проспекта, оставляя следы на этой земле. Причём, не просто следы, а фрагменты собачьего дерьма. Ведь четвероногие друзья патриота и миллиардера Подрыгова изысканно и плотно питались. Так бы детей кормили в средних российских школах…

У пана Рынды имелось своё будущее, но сугубо индивидуальное. Примерно такое, как у самых настоящих недругов России, но в яркой импортной упаковке. Вот он теперь уже вприпрыжку бежал к своему грядущему. Да ведь не ровна-то земля российская, есть и рытвины да ухабы. Да ведь какой-нибудь весельчак может и капкан поставить на его пути. Добротный, надёжный… капкан. Такие обычно легко и просто своими створками переламывают кости даже самых больших заморских обезьян. А что же впереди? Как обычно, невнятное будущее.

Вдруг он на мгновение остановился и опрометью бросился назад, к знакомому двухэтажному зданию. Ему очень захотелось посмотреть с удобной точки, как там чувствует себя на крыше флюгер. Металлический красавец должен шевелиться, действовать, тем более, сейчас, когда начал подниматься сильный ветер.

Он нашёл небольшую возвышенность и увидел, что флюгер шевелится, он смотрит и поворачивается туда, куда приказывает ему ветер. Но сильный порыв ветра, внезапно поваливший несколько старых, но могучих тополей, вдруг сорвал с крыши здания пёстрого металлического попугая, держащего в клюве большую синюю дудку. Огромный флюгер стремительно летел прямо на Роберта Борисовича. Но литератор вовремя среагировал, бросился в сторону, упал животом на мостовую, закрыв голову руками. Его не зацепило…

Разгневанный и возмущённый беллетрист Рында резво вскочил на ноги, запрыгнул на плоскую боковую часть флюгера и стал злорадно и бешено прыгать на нём, на этом попугае с дудкой, который чуть не отправил его на тот свет. Опять придётся писателю самостоятельно стирать штаны. Ведь он теперь холостяк, но не простой, а с мечтой в самые радужные и невероятные перемены.

Content

Лекомцев Александр Николаевич Надёжный флюгер. Юмористический фантастический роман-боевик