Корочков Юрий

Цена свободы

Введение

Если дорог тебе твой дом,

Где в любви ты выкормлен был,

Под бревенчатым потолком,

Где ты, в люльке качаясь, плыл;

Если дороги в доме том

Тебе стены, печь и углы,

Дедом, прадедом и отцом

В нем исхоженные полы

Из записок Югана фон Шанцдорфа

До сих пор не могу прийти в себя. Боже, во что же я ввязался и как теперь пойдёт моя казавшаяся такой определённой жизнь!

А я ведь искренне считал что меня, как военного моряка, политические интриги не касаются – слишком я далёк не то, что от политики, но вообще от света. Ну какое участие в политике может принять мичман в далёком провинциальном Свеаборге, единственная мечта которого попасть в вояж вокруг света! В прошлом году я уже пытался попасть на шлюп, отправляющийся в Америку или на Камчатку, но, увы, не преуспел.

И что я только поверил отцу, когда он говорил, что у русских огромный флот?! Да, флот и правда большой, но он ведь гниёт в гавани. Ну как же так можно! Вон, в прошлом году вообще плавал всего один корабль.

Нет, зря я сейчас, лично мне жаловаться не на что: повезло с командирами с самого начала. И Яков Аникеевич Подушкин и Егор Антонович Шлиппенбах настоящие моряки солёной воды и прекрасные люди. А уж граф Гейден! Вот образец моряка и человека! Талантливый флотоводец и отличный администратор, он поддерживает в своей флотилии боеготовность на два порядка выше, чем в целом по флоту. И смотрит в первую очередь на реальные заслуги и рвение офицера.

Но – по порядку. Сегодня вечером я был приглашён домой моим покровителем графом Логином Петровичем Гейденом. Зима, и я хожу к нему достаточно часто – мы ужинаем, а потом идём в курительный салон, и за бокалом кларета он рассказывает интересные факты из своей богатой биографии, а я о своих детских путешествиях по миру на торговом бриге. Вот и сегодня я настроился на долгий и интересный неторопливый разговор.

Как же я был удивлён, когда, пройдя по обыкновению после ужина в курительный салон, обнаружил в адмиральском кресле незнакомца. Это был средних лет мужчина со светлыми волосами на начинающей лысеть голове. От него так и веяло властностью, которая ощущалась во всём: во взгляде, в позе, в манере держать голову, в речи. Только к концу разговора я понял, что это проявляется не властность, а скорее внутренняя свобода, свобода человека, всегда поступающего в соответствии со своими внутренними убеждениями, свобода по-настоящему сильного, уверенного в себе и, не побоюсь этого слова, самодостаточного человека.

Логгин Петрович с почтением поприветствовал незнакомца и представил меня ему. Вальяжный господин оказался ни больше ни меньше личным другом нового Государя и флигель адъютантом старого графом Александром Христофоровичем фон Бенкендорфом. Этот факт сразу насторожил меня, и не напрасно.

Граф принимал самое деятельное участие в подавлении восстания на Сенатской площади и возглавил идущее сейчас расследование его причин. Он сам сообщил об этом факте в самом начале нашего разговора, смотря мне в глаза столь пристально, будто видел меня насквозь. И, как оказалось, не напрасно. После нескольких рюмок кларета, Бенкендорф попросил графа Гейдена оставить нас наедине. Что за неслыханная дерзость по отношению к хозяину дома! Но, в то же время, как любезно он это сделал, с достоинством самого императора. Нет, это положительно великий человек.

После того, как дверь курительного салона закрылась за моим любезным хозяином, Александр Христофорович начал серьёзный разговор. Оказалось, что ему и вправду всё известно: и о моей давнишней русофобии, и о том, что по возвращении домой со мной встречались люди, настоятельно порекомендовавшие пойти на службу в императорскую армию или на флот. Известно графу было также, что, уже будучи зачислен на действительную службу, я не прекращал контактов с заговорщиками. Сердце моё упало. По нынешним временам то, о чём говорил глава следственной комиссии, грозило смертной казнью, и я уже решил продать жизнь подороже, прихватив с собой на тот свет этого самоуверенного человека. Но как он меня видел! Когда я уже было потянулся к бутылке, чтобы огреть его по голове, он остановил меня даже не словом, а одним лишь взглядом! Покачав головой, Александр Христофорович заявил, что вина моя, конечно велика, но в известной мере оправдывается благородными побуждениями патриотизма и незнанием истинного положения вещей. Граф не осуждает меня, но предлагает подумать над вопросом, что лучше – быть элитой великой державы, сохранив притом родной язык, валюту, древние законы и самоуправление, или стать мелкой марионеткой и разменной монетой в игре по-настоящему могущественных держав? Сейчас Александр Христофорович любезно даёт мне шанс искупить вину и надеется обрести в моём лице искренне преданного помощника.

Не скрою, я не имею ни малейшего желания помогать этому страшному человеку. Но факты, которые он изложил, поколебали мою картину мира. В ходе расследования событий на Сенатской площади выяснилось, что вот уже несколько лет через территорию великого княжества Финляндского в Россию идёт поток нелегальной литературы, подстрекателей и оружия. В прошлом году, в частности, был перехвачен английский бриг «Язон» с грузом оружия, которое якобы направлялось в Швецию. Доказать в тот раз ничего не удалось, и бриг пришлось отпустить, но позже в шхерах неподалёку от Або был найден тайник с английскими мушкетами, порохом и даже тремя однофунтовыми лёгкими пушками. И вот теперь выясняется, что в Финляндии готовится мятеж, на территорию Великого Княжества доставлено огромное количество оружия, инструкторов англичан и коллаброционистов из всякого отребья – беглых каторжников, дезертиров и просто преступников. По плану заговорщиков, волнения в Великом Княжестве должны были начаться одновременно с беспорядками в столице и с манифестом Великого князя Константина о даровании независимости Польше и Финляндии. В этом случае появлялась реальная возможность на время ввергнуть империю в смуту и лишить её выхода к Балтике, а в идеале повторить в России французский сценарий, недаром же на допросах почти все мятежники признались, что конечной их целью было свержение самодержавия и установление в России республики.

Я, конечно, и сам знал многое из рассказанного мне Бенкендорфом, но был крайне неприятно удивлён той ролью, которую, как следовало из его слов, играли в нашем восстании англичане. Сразу пришли на ум невесёлые картины, виденные мной в детстве в южной Америке, охваченной пламенем восстаний, спровоцированных и поддерживаемых английскими агентами.

Здесь, однако, чилийский сценарий не прошёл: верные Государю полки быстро разгромили восставших в столице, но обстановка в Великом Княжестве по-прежнему остаётся сложной.

Самое главное, сказал граф, совершенно нельзя до окончания расследования никому доверять, а особенно офицерам, состоявшим в чрезвычайно распространённых тайных обществах и масонских ложах. Действовать при этом нужно незамедлительно! И, в то же время, ему нужен верный человек в стане мятежников.

Государь принял мудрое решение – послать всех неблагонадёжных флотских офицеров и, в первую очередь, из гвардейского флотского экипажа подальше – в северное море. Для этого эскадра готовится уже сейчас. И, как только Финский залив очистится ото льда, выйдет в море многие годы невиданным составом из почти всех кораблей и фрегатов. Флот не будет возвращаться на Балтику до осенних штормов, а там, глядишь, всё и успокоится.

Восстание же просто необходимо задержать минимум на год, для чего нужно пресечь поток оружия и иностранных инструкторов в Финляндию. По плану Бенкендорфа, мне с группой офицеров предстоит самой ранней весной выйти на достраивающейся сейчас яхте «Лизетта» из Свеаборга. Под видом испытаний нового судна мы должны попытаться перехватить нарушителей на Аландских островах, где и размещаются тренировочные лагеря сепаратистов и схроны с оружием. На меня же возлагается особая миссия – выйти на связь с руководством повстанцев и любыми средствами, вплоть до их уничтожения, задержать активную фазу мятежа. Как же! Пусть он вообразил, что крепко держит меня за горло, но я найду способ выкрутиться и тогда мы ещё посмотрим.

Возглавить отряд судов поручено только что вернувшемуся из кругосветного плавания, и потому точно ни во что не замешанному, лейтенанту Купреянову. Я назначен ему в помощь, так как отлично знаю местные воды, и плавание с отрядом даст мне прекрасный предлог попасть в Або. Как утверждает Бенкендорф, лейтенант Купреянов ничего не знает о моём задании, но я не очень ему верю. Надо быть предельно осторожным.

Дипломатическое интермеццо

Поздним вечером 25 декабря 1825 года в кабинете нового Императора всероссийского Николая Павловича было немноголюдно, но сильно накурено. Сегодня ближайшие сподвижники Государя собрались, чтобы обсудить с ним чрезвычайную ситуацию, сложившуюся в стране. Молодой император выглядел утомлённым: на бледном лице самодержца под глазами залегли тени. Николай почти не спал с памятной ночи 14 декабря. Многие, к примеру генерал Чеченский, написавший об этом в дневнике, принимали его вид за проявление страха и слабости воли, но они глубоко заблуждались. Напротив, молодой, но не по годам одарённый политик понимал всю тяжесть положения, в котором оказался. Сейчас он хладнокровно и уверенно, как это было свойственно многим его предкам, но, увы, не безвременно почившему старшему брату, вырабатывал план спасения доставшейся ему в управление страны. Положение было без преувеличения ужасным. После того, как период междуцарствия месяц назад закончился восстанием на Сенатской площади в Петербурге, необходимость срочных действий была очевидна всем, при этом никак нельзя было ошибиться. Первым взял слово верный соратник Императора, блестяще проявивший себя при подавлении восстания, теперь же возглавивший его расследование.

– Господа, сегодня я могу уже определённо утверждать, что имевшие место события являются лишь верхушкой айсберга. Вскрыта обширнейшая антиправительственная деятельность тайных обществ, проникших повсюду и в первую очередь в армию. Эту язву на теле империи надо срочно удалять. По сути, мы не можем полностью доверять почти никому из наших офицеров как в армии, так и на флоте. На недавно присоединённых территориях Царства польского и Великого княжества Финляндского неспокойно: ходят слухи о даровании им независимости «Царём Константином», о тысячах сторонников законного императора, убитых подлым узурпатором Николаем, и о том, что западные страны вот-вот введут войска и освободят всех порабощённых из-под власти русского медведя. При этом у инсургентов оказались значительные запасы оружия – как старого французского, скорее всего наследия нашествия Наполеона, так и нового, по преимуществу английского.

Поступают тревожные слухи, что император Константин движется к Санкт-Петербургу во главе армейского корпуса, так что было бы крайне желательно появление его перед полками, чтобы он официально признал своё отречение и успокоил брожение в среде солдат и офицеров. Ваше Императорское величество, я умоляю Вас немедленно написать Его императорскому высочеству письмо с просьбой прибыть в Петербург и успокоить толпу.

Да, не хотел бы никого пугать, но похоже и смерть Императора Александра произошла не просто так. Вы, Государь, вероятно не знаете, но я предостерегал Их Императорское величество перед поездкой на юг России. К моему глубочайшему сожалению мои предостережения оставили без внимания. Так вот, я опросил свиту покойного Императора, разобрал с ними последние дни его жизни почти поминутно, но сперва не сумел установить ничего подозрительного. Однако доктора в один голос удивляются, почему и как мог здоровый император стать жертвой воспаления мозга без всяких причин, и это пробудило во мне воспоминания.

В 1804 году, когда я сопровождал юного Императора в его поездке по России, на Кавказе я познакомился и, если так можно сказать, подружился с князем «Максимкой». Этот, в многих отношениях интереснейший, господин в один из вечеров рассказал мне, что в Грузии существует обычай ритуального боя на боевых кольцах, которые они называют «Сатитени». Бой ведётся не до смерти, но иногда спустя некоторое время один из противников погибает от горячки. Доказать тут ничего нельзя и всё списывают на грязь, проникшую в рану, но Максимка под большим секретом поведал, что есть яды, которые наносятся на лезвия ритуального кольца и гарантированно убивающие жертву через несколько дней даже от малейшей царапины. Так вот, господа, на спине покойного Императора был обнаружен след от укола, маленькая царапинка. Когда я вторично опросил гвардейцев из свиты, то один из них вспомнил, что во время встречи с местными князьями и традиционных объятий император дёрнулся, но не прервал церемонии. Позднее придворный портной припомнил, что в тот день менял императорский мундир из за небольшого пореза на спине со следами запёкшейся крови. Отсюда очевидно следует, что государь Император Александр Благословенный был убит одним из Грузинских князей, скорее всего отравленным ритуальным боевым кольцом.

При этом возникает вполне законный вопрос – что вообще грузинские князья делали в Таганроге?! Казалось бы, всё ясно, как вы безусловно помните, восточная и западная Грузия вошли в состав Империи не так давно, и недовольных этим среди местного населения конечно много, но вот осуществить настолько сложное покушение вдали от дома… кроме всего прочего для этого надо как минимум точно знать, что Император остановится в Таганроге. В общем, по моему глубочайшему убеждению, у грузинских князьков с их сотней овец и одной двумя деревнями не тот масштаб. По моему глубочайшему убеждению князей подставляют. Поясню, убийца возможно и был одним из членов делегации, но реальной целью злодейства было не только и не столько убийство, как провокация возмездия, способного втянуть нас в затяжную войну на юге, в то время как зловещие события назревают на севере и западе. Потому я строжайше засекретил результаты моего расследования и для введения противника в заблуждение предлагаю не принимать масштабного возмездия, но, напротив, пустить слух, что император Александр жив, тайно отрёкся и постригся в монахи, с каким-нибудь нелепым именем…пусть, к примеру, станет старцем Фёдором Кузьмичём. В то же время нужно послать небольшую, но профессиональную группу в Грузию для выяснения истины и наказания настоящих виновников убийства.

Нужно помнить, когда именно император был убит, сопоставить это с ситуацией в стране и в мире. В апреле прошлого года из за международной изоляции провалилась идея Императора Александра о созыве международной конференции в Петербурге по «Умиротворению греков». После этого Император официально, в присутствии послов держав заявил, что «будет исключительно следовать собственным видам». Практически сразу от Англии последовало предложение заключить двустороннее соглашение по Греции, на которое Александр Павлович сперва ответил положительно, но потом, ознакомившись с предложением альбионцев подробнее, с гневом отверг. После прошлогоднего наводнения балтийский флот потерял остатки и без того невеликой боеспособности и отправлять его в средиземное море было смерти подобно. Император ехал на юг для изучения возможности действия против Турции силами Черноморского флота и сухопутной армии. В этом путешествии он и был убит. Одновременно Англия выделила правительству Греции огромный кредит в три миллиона фунтов и обещала поддержку, пусть и не на официальном уровне. Франция, в свою очередь, оказывает неофициальную поддержку Египту и, через него, Турции.

Если мы сейчас потеряем Грецию, то нашей торговле в средиземноморье придёт окончательный конец. Почти весь торговый тоннаж империи в чёрном и средиземном море имеет греческие команды, а часто и фактически принадлежит греческим купцам, да и для наших судов перспектива закрытия проливов более чем реальна.

– Но что же вы предлагаете, Александр Христофорович? Ведь из ваших слов следует, что Император Александр был убит если не англичанами, то не без их помощи, и они же причастны к организации беспорядков в Империи. А с другой стороны наши интересы в Греции во многом совпадают и объективно они могут стать нашими союзниками, я правильно вас понимаю?

– Ваше Величество, я попытался максимально точно прояснить складывающуюся ситуацию. Решения принимать безусловно не мне, но если позволите высказать своё мнение на задачи текущего момента, то вот: нам следует в первую очередь сохранить империю от развала, а для этого удержать власть и сохранить Вас живым. Мы не можем положиться практически ни на кого, кроме здесь присутствующих и ещё очень ограниченного круга лиц. Значит надо создать у наших врагов ощущение собственной для них безопасности, а уже исподволь, как бы невзначай, переломить ситуацию. Англия хочет нашими руками и за наш счёт решить свои проблемы с Турцией и насолить Франции? – отлично! Притворимся дураками, а там посмотрим на реальный итог. Сейчас мы просто вынуждены идти у них на поводу, более того, кого то придется подкупить, чтобы нам совсем уж не ставили палки в колёса. Простите, Вы что то хотели сказать, Егор Францевич?

– Да, Александр Христофорович, простите, что перебиваю, но вынужден сообщить, что казна практически пуста. И ожидать её пополнения неоткуда. Промышленность находится в полнейшем упадке, доходы бюджета на рекордно низком уровне, наши заводы просто не в силах конкурировать с потоком дешёвых иностранных товаров, в первую очередь английских, ведь там производство давно оснащено паровыми машинами, а у нас повсеместен ручной труд. После отмены ввозных пошлин императором Александром крах отечественного производства стал неизбежен. Основные статьи дохода бюджета – добыча серебра, золота и торговля зерном да лесом, но этих денег катастрофически мало и едва хватает на самое необходимое.

– Егор Францевич, дорогой, вы уж попробуйте что-нибудь с этим сделать, – вступил император.

– Вы же смогли во время заграничного похода наших войск в 1813-14 годах организовать своевременное снабжение армии всем необходимым и при этом отсудить у «союзничков» 300 миллионов из затребованных ими 360. Мы безусловно учтём ваше замечание, но пока давайте вернёмся к насущному. Так что там хотят от нас англичане? Я читал их меморандум, но так до конца, признаться и не понял. Главное их требование, если не ошибаюсь, состоит в том, что мы должны вступить в войну с Турцией. Какие у нас есть сейчас возможности? А промышленность свою развивать надо и срочно – это можете мне не говорить. В ближайшее время составим комитет по промышленности, включим туда виднейших промышленников…

– Государь, великодушно позвольте мне внести в это предложение одно дополнение, – сказал Александр Христофорович Бенкендорф.

– Комитет по промышленности безусловно необходим, но… давайте сделаем его тайным, чтобы наши враги не сразу опомнились и не успели принять меры, которые сведут на нет все наши усилия. И промышленников приглашать не вижу смысла – каждый будет тянуть на себя… нам нужны скорее грамотные инженеры, маркшейдеры, люди, с одной стороны знающие как организовывать промышленность на совершенно новый лад, а с другой бесконечно преданные лично Вам, Ваше Величество. И такие люди у нас есть – взять, к примеру, начальника Колывано-Вознесенских заводов Петра Кузьмича Фролова, с которым Вы познакомились во время Вашего путешествия по России в 1816 году.

– Фролова никак нельзя сейчас отвлекать от командования заводами и должности Томского генерал-губернатора, не выдержал крепкий пятидесятилетний мужчина – министр финансов Егор Францевич Канкрин. Он только-только восстановил положение с добычей серебра на Змеиногорском руднике, наводит порядок на других заводах и рудниках края. Если его сейчас отозвать, наступит полнейшая катастрофа для бюджета. Берите кого угодно, но Фролов нужен на Алтае!

– Хорошо хорошо, Егор Францевич, – отозвался Государь, – вам конечно виднее, да и восстановление промышленности дело не одного дня, и решать мы его, пожалуй, сегодня не будем. Пока же давайте попробуем сориентироваться в международных делах и в первую очередь определиться с Англией. Хотелось бы услышать ваше мнение, Карл Васильевич.

Карл Васильевич Нессельроде, сорокапятилетний министр иностранных дел и вице-канцлер Российской империи со времён войны 1812 года возглавлял политическую разведку и теперь, поддержав нового императора в критический час, получил возможность для желанного возвышения, не светившего ему при Александре. Сейчас он лихорадочно обдумывал план спасения Николая и сохранения его на престоле – с этим была связана вся его дальнейшая карьера и, как он справедливо полагал, жизнь. По донесениям иностранной агентуры, которые предыдущий император напрочь игнорировал, становилось ясным, что ситуация много хуже, чем представлял себе даже уважаемый им граф Бенкендорф. Европейские державы, напуганные усилением России после войны, готовы были пойти на всё для устранения её с мировой арены, в результате чего у России не осталось ни одного сколько-нибудь верного союзника. Но как донести это до Государя? Он не знал. А ведь Николай не просто просил оценки обстановки, которую он, пусть не во всём, но понимал. Сейчас от Карла Васильевича требовалось представить план выхода из крайне тяжёлого положения внутри страны, осложнённого фактической её изоляцией. И он решился.

– Государь, по оценке английских агентов в Петербурге и Севастополе, наш флот сейчас абсолютно небоеспособен. Вы, конечно, знаете, что в прошлом году после наводнения мы смогли вывести в море всего один линейный корабль. Исходя из этого Англия, настаивая на вступлении России в войну, подразумевает сухопутную войну, которая ослабит как Россию, так и Турцию, в то время как Англия установит полное господство в архипелаге и получит дивиденды при минимальных усилиях. С другой стороны при данных обстоятельствах мы не можем и самоустраниться. В этом случае мы, боюсь, навсегда потеряем Грецию, нашей торговле в средиземноморье будет нанесён непоправимый ущерб и, что самое важное, мы перестанем играть роль великой Державы и перейдём в разряд второстепенных государств, что, безусловно, сыграет на руку нашим врагам. Я считаю, что вместо сухопутной операции нам следует послать в Средиземное море сильную эскадру и принудить Порту к миру. Поясню: на самом деле ситуация с флотом не настолько плоха. Наводнение конечно наделало дел, но причина упадка не в нём, а в деятельности маркиза де Траверсе.

Многие отличные корабли плавают за всё время одну, редко две кампании, а потом ставятся к стенке, с них списывается экипаж и корабли без ухода за несколько лет безнадёжно сгнивают. Во время наводнения многие корабли устояли на якорях, да и среди остальных найдутся подлежащие восстановлению. Кроме того, сейчас строится ряд кораблей как в Петербурге, так и в Архангельске. Я убеждён, что мы сможем сформировать боеспособную эскадру в ближайшее время – главное немедленно сместить де Траверсе, который является английским агентом и поставить на его место уважаемого русского адмирала. Теперь что касается черноморского флота. По докладу Главного командира черноморского флота и портов на конец 1825 года в благонадёжном состоянии имеется 7 линейных кораблей, 4 фрегата, 1 корвет, 3 брига и 10 транспортов. Для того, чтобы в одиночку сражаться с объединённым турецко-египетским флотом маловато, а вот для операций на Чёрном море в случае блокады Дарданелл эскадрой балтийского флота по опыту предыдущей архипелагской операции более чем достаточно.

При осуществлении моего плана мы, во-первых, не дадим англичанам единолично присвоить себе все плоды победы, во-вторых, реально ослабим позиции Турции и облегчим положение нашей сухопутной армии, задачей которой является захват черноморского побережья.

– Что ж Карл Васильевич, видно, что этот план вы вынашиваете не один день. Но дадут ли нам его осуществить? Расследование по делу бунтовщиков только началось, и мы не знаем, кому можно доверять. Корабли, как вы сами говорите, сгноили в порту… Вот Антон Васильевич фон Моллер, помнится, докладывал брату после наводнения, что в благонадёжном состоянии осталось 5 кораблей, 9 фрегатов, 1 корвет, 1 шлюп, 3 брига и 1 шхуна, но что-то мне подсказывает, что список этот далеко не полный. Попробовать, определённо стоит. Решено. Принимаем ваш план, а по ходу дела будем вносить в него коррективы.

Глава 1

Яхта медленно шла вдоль берега, держась в крутой бейдевинд под зарифленными парусами. Порядочно качало. Шёл дождь. Горизонт вдруг затянулся мглой и по нависшему серому небу бродили плотные кучевые облака.

Лейтенант Купреянов пребывал в раздумье. Зачем понадобилось настолько срочно отправлять их в едва очистившееся ото льда море. Нет, конечно, он справедливо считал себя опытным моряком, и поставленная задача была ему по силам. Всё же он прошёл два кругосветных плавания, да не просто так, а во льдах южного океана! И всё же Иван Антонович чувствовал себя весьма неуютно, ведь это было его первое самостоятельное командование, да ещё в условиях, где даже опытные, проплававшие не одну навигацию капитаны часто были вынуждены отступать перед натиском льдов, а порой теряли людей и корабли.

Сердила тупость флотского начальства, как будто не понимающего, что ранней весной заниматься проверкой мореходных качеств едва спущенного на воду судна с несплаванной командой на Балтике почти невозможно из-за постоянно пасмурной погоды и, как следствие, невозможности точно определить своё местоположение. Да и слабые переменные ветра в сочетании с нагромождениями хаотично плавающих по воле ветра и течений льдин не дают возможности поставить даже марсели, не говоря о брамселях. Вообще странная затея – испытывать быстроходную яхту в шхерном море. Впрочем, красавица яхта показала себя с лучшей стороны, прекрасно слушалась руля и позволяла совершать повороты как оверштаг, так и фордевинд при самом слабом ветре практически на пятачке, а уж тому, насколько круто к ветру она могла держаться без сноса мог позавидовать любой корабль флота. Старина «Мирный», к примеру, обладал гораздо худшей управляемостью, да и под парусами держался далеко не так уверенно, и ничего – дошёл до самого южного континента, куда ни один англичанин меж льдов не пробрался, а потом благополучно вернулся домой. Так что кому как не ему, справившемуся с управлением грузным шлюпом среди полярных айсбергов, и управлять сейчас хрупкой скорлупкой яхты во льдах Балтики. Тем более, «Лизетта» проявила себя великолепным ходоком – резво набирала и держала скорость при самой незначительной парусности. Это давало опытному моряку основание полагать, что на всех парусах яхта окажется одним из самых быстроходных известных ему судов как минимум балтийского флота и сможет, идя бейдевинд при свежем ветре, развить 13, а может и 14 узлов.

Хотя официально их послали испытывать мореходные качества только что сошедшей со стапеля яхты, ещё даже не включённой в состав флота, то, что направили их именно в район недавно вошедшей в состав Империи группы Аландских островов, заставляло задуматься. Особенно при условии, деликатно выражаясь, «не полной точности» флотских карт данного района, на которых огромный архипелаг отмечался общими внешними границами, да примерным положением наиболее крупных островов.

Далеко не глупый лейтенант понимал, что запечатанный пакет, который надлежало вскрыть при выходе из Финского залива, мог означать только одно: настоящее его задание будет совсем другим. Но опытный лоцман нужен как воздух даже ему, ведь помимо льдов эти воды полны мелей, подводных скал, да и просто крошечных островков, углядеть которые почти невозможно не только в ночи, но и в столь частые сейчас туманы, а доверять эту ответственейшую работу мальчишке мичману, будь он трижды уроженцем этих мест, по меньшей мере безрассудство! Ведь в такую погоду совершенно невозможно совершать обсерваций.

Постоянные дожди, дующий порывами ветер, то совершенно стихающий, то вдруг усиливающийся до почти штормового и тоскливо ревущий в намокших снастях, выматывали все силы из команды маленького судёнышка. Солнышко не проглядывало уже неделю и ответить на вопрос, где же именно они находятся, мог разве что мичман Шанцдорф, талантам которого Иван Антонович не очень доверял.

Мичман был урожденным финским дворянином, родившимся и выросшим в этих неприветливых местах, и, по всему видать, пользовался полным доверием начальства, раз им не только не дали лоцмана, но и фактически запретили пользоваться услугами местных жителей в этом качестве.

В то самое время, как наверху посвистывал ветер и лейтенант Купреянов рассуждал о странностях порученного ему задания, а продрогшие и насквозь вымокшие вахтенные матросы мечтали о том, чтобы согреться, в кают-компании новенькой яхты мичман Шанцдорф думал о своём новом командире. Лейтенант нравился мичману, более того, он был тем идеалом, к которому стремился юноша: всего парой лет старше, он уже побывал в двух кругосветных плаваниях, открывал новые земли, плавал в антарктических льдах и даже, как говорили, нашёл там загадочный южный континент! Да и теперь – совсем молодой, только что вернувшийся из дальнего плавания лейтенант получает под собственное командование красавицу яхту, одно из наиболее новых и быстроходных судов флота, и это в то время, когда флот уничтожен наводнением и за места на немногих уцелевших кораблях дают крупные взятки.

Размышления мичмана были прерваны криком вперёдсмотрящего с фор марса «Парус на горизонте». Юган был до крайности заинтригован тем, кто же ещё решился выйти в море в это время года. Он немедленно накинул бушлат и помчался на палубу. Один умоляющий взгляд на командира, и тот уже сам протягивает помощнику свою подзорную трубу, повидавшую берега шести континентов и воды семи морей. Еще спустя две минуты с грота-салинга наш герой сам отчётливо увидел в мутноватый окуляр дешёвой оптики силуэт незнакомца. Это был довольно крупный бриг, идущий в крутой бейдевинд. По расчётам Шанцдорфа, они находились сейчас в створе Ботнического залива, значит, вероятным пунктом назначения брига был один из портов Финляндии или Швеции. В этот момент бриг повернул через фордевинд и поменял галс. Манера, в которой был проведён этот манёвр, сказала Югану очень многое. Теперь, даже несмотря на скверную оптику подзорной трубы, он был готов биться об заклад, что навстречу им движется «Наяда» – купеческий бриг под командованием старого капитана Ольссена, на котором сам он проплавал долгих семь лет и вырос из юнги, воспитанника капитана до его старшего помощника. Также уверен он был и в том, что «Наяда» идёт в полном грузу, по видимому возвращаясь из жарких стран. Это было очень похоже на старика капитана – удивить всех, привезя ценные товары много раньше конкурентов, получить двойную, а порой тройную цену, а потом, до закрытия навигации, успеть сделать ещё несколько рейсов куда-нибудь на Средиземное море, с тем, чтобы перед самым закрытием навигации отплыть в тёплые края, увозя туда, скажем, практически бесплатный на севере, но ценимый колониальной администрацией груз чистейшего свежего льда. Сколько таких рейсов совершил на этом судне сам Шанцдорф, обойдя все средиземноморские и большую часть южноамериканских портов!

Сейчас, судя по отклику судна на действия экипажа, «Наяда» была нагружена до самого предела её возможностей, а значит, груз её был около 600, а то и все 650 тонн. Обо всём этом он и доложил лейтенанту Купреянову, спустившись на палубу. Также он доложил о том, что суда сблизятся примерно через два часа и спросил, нет ли у капитана специальных инструкций на такой случай. Иван Антонович как раз имел предписание вскрыть пакет с секретными инструкциями либо при достижении широты Або, либо при встрече с неопознанным кораблём, так что удалившись в каюту он направился к рундуку, где лежал объёмистый пакет из просмоленной парусины, обёрнутой шпагатом и более чем наполовину наполненный дробью.

Инструкции, которые прочёл лейтенант Купреянов предписывали ему выявить пути контрабанды оружия в великое княжество Финляндское, которая предположительно осуществлялась через Аландские острова. Весьма интересным было то, что всю информацию предписывалось направлять в адрес недавно сформированного «Третьего отделения личной канцелярии императора», а конкретно – его начальнику графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу, для чего к донесению прилагался список паролей и шифров, должных обеспечить содействие любого посольства России в прибалтийских странах, Франции, Англии и Голландии.

Подумав, Иван Антонович решил посоветоваться со своим мичманом, знакомым с капитаном и командой приближающегося брига и поделиться с ним полученным заданием, тем более такие действия не только не запрещались, но даже особо оговаривались инструкцией, содержащей указание использовать вверенный личный состав по своему разумению, всецело доверяя своим офицерам.

Мичман пришёл от инструкций в восторг. Ещё бы, им совсем молодым офицерам поручили дело государственно важности. В его голове немедленно созрел план. Он, под видом бежавшего из Петербурга в Свеаборг участника восстания на сенатской площади пробирается с помощью друзей в Европу. Сухопутные границы империи закрыты, но богатый друг вывозит его в море на частной яхте (надо срочно переодеть матросов в гражданское и ни в коем случае не сближаться с «Наядой» слишком близко). В этих условиях встреча со старыми знакомыми, готовыми, не безвозмездно конечно, укрыть и вывезти его в Финляндию просто манна небесная. Шанцдорф должен перейти на «Наяду» и отправиться в Або, поддерживая связь с яхтой по почте. В качестве связника и слуги он возьмёт своего старого вестового Ивана Матвеича, который знает многие языки, а на английском после архипелагской экспедиции разговаривает как на родном.

Иван Антонович пытался возражать, но под напором своего нового товарища вскоре сдался и отдал приказ спустить гичку, переодев её экипаж в одежду, оставшуюся от рабочих, ещё две недели назад заканчивавших отделывать красавицу яхту. Юган также переоделся в цивильное платье и стал похож скорее на молодого фата, нежели на энергичного офицера флота.

Опытные гребцы легко справились с задачей и доставили на «Наяду» пассажира со слугой и объёмистым кофром. Ольссен был искренне рад видеть старого товарища в добром здравии, и охотно взялся доставить его в Або. Тем более именно туда он и держал путь, действительно загруженный шестьюстами тонн лучшей в мире чилийской селитры. Узнав о грузе, юный Шанцдорф постарался не показать своей радости. Похоже, что его соратники вскоре не будут знать недостатка в превосходном порохе.

После того, как отвалила шлюпка с «Лизетты», капитан пригласил своего бывшего помощника спуститься в его каюту, промочить горло стаканчиком грога. Там он в свойственной ему открытой манере поинтересовался, какого дьявола его подопечный решил связаться с совершенно чуждыми ему русскими бунтовщиками. Ведь они немало поплавали вместе, и Юган должен помнить по тем же Чили и Боливии чем заканчиваются бунты и революции. И это не говоря о Франции. Русские ещё молодцы, что так быстро и бескровно подавили беспорядки.

– Странный вопрос в ваших устах, господин капитан. – Сказал молодой человек. Ведь восставшие обещали предоставить независимость Польше и Финляндии. Бог с ними с поляками, хотя среди нас было немало представителей шляхты, но мне кажется, что нашей с вами стране давно не мешает попробовать независимости, которой мы и не знали никогда, постоянно оккупированные то Шведами, то Русскими.

– Ладно, ладно, молодо зелено, но что теперь? Всю жизнь будете бегать, Юган? – поинтересовался старик.

– Никак нет, старина. Во-первых, я верю, что не всё ещё потеряно. Я слышал от товарищей, что Англия твёрдо обещала помощь, и только льды на Балтике не дали королевскому флоту навести порядок в Петербурге. Поверьте, морская оборона Кронштадта, основанная на старых дерево – земляных укреплениях со слабыми пушчонками позапрошлого века не протянет и часа под огнём всего одного линкора, а флота после прошлогоднего наводнения у России просто нет. Так что господа из северного общества просто поторопились. Ну и во-вторых, не так много людей знает о моих связях с восставшими, на площадь я не пошёл, так что как-нибудь оправдаюсь в случае чего. На самом деле я пробираюсь в Европу не прятаться, а найти друзей, сообщить им о предателях и помочь лучше организовать вторую попытку. Русского бунта не вышло, но Польшу и Финляндию России не удержать! И ваш груз убеждает меня, что мои надежды не тщетны. Вы не задумывались, кому понадобилось 600 тонн селитры в Або? Это ведь более тысячи тонн прекраснейшего пороха, который может быть смолот на любой сельской мельнице. И это будет не охотничий порох, а лучший артиллерийский. Для охотничьего сойдёт дешёвая местная или африканская селитра, а чилийская нужна только и исключительно для артиллерии, да изредка перепадает гвардии. И уж вы то, с вашим опытом, поняли это ещё тогда, когда подписывали фрахт, если не раньше. Так что будем откровенны – дело освобождения Финляндии не только не проиграно, но даже как следует не начиналось, и мы с вами здесь и сейчас вносим в него большой вклад.

–Да уж, Юган…Голова у вас всегда работала чётко, зря вы тогда отказались принять под командование «Галатею» – были бы сейчас преуспевающим капитаном.      Вы, конечно, правы насчёт назначения нашего груза. Я всё понял ещё в Глазго, когда к «Наяде» подплыл ялик и прибывший на нём господин, едва поднявшись на палубу и узнав, кто тут капитан, потребовал пройти в каюту. Экипаж уже готов был вышвырнуть наглеца за борт – ведь я уважаемый капитан, но облик и манеры этого господина были настолько самоуверенны, что ребята растерялись, а потом и я дал знак, что всё в порядке. Ведь смотрелся мистер «Паркер», как он представился, в нашем обществе как буревестник среди крачек. Едва мы уединились в этой самой каюте, как сей надменный сэр без отлагательств перешёл к делу, предложив мне срочный фрахт на Эккерё. При этом он изначально предложил тройную цену с единственным условием – мы доставляем генеральный груз в указанную точку, помогаем выгрузке и не суём нос в то, что нас не касается. После того, как я отказался, цена была удвоена. Поверьте, Юган, мне было нелегко отказываться от такого предложения, но в тот раз пришлось – репутация дороже денег, а «Наяда» была уже зафрахтована. Я просто обязан был попасть в Рио не позднее декабря с паровой машиной для откачки воды из новой серебряной шахты господина Пененде. Паркер воспринял мои объяснения на удивление спокойно, что добавило ему уважения в моих глазах. Подумав буквально несколько минут, он сказал, что понимает и ценит мои убеждения, потому делает мне другое предложение. У его партнёров в Чили есть груз для доставки в Финляндию, этот груз может быть вполне легально доставлен в Або, но должен оказаться там к весне. К этому моменту я уже осознал, что влип в очень дурную историю, что господин Паркер представляет не иначе как правительство Великобритании, или, как минимум, одну из их крупных секретных служб. Вы наверняка слышали об их жестокости и беспринципности – варианта отказа не было. Меня просто убили бы вместе со всей командой, так что я подписал фрахт. Я не вмешиваюсь в политику, но на этот раз выбора мне не оставили. Я изобразил на лице живейшую радость и заявил, что «Наяда» одно из лучших финских торговых судов, и я беру выгодные фрахты, особенно когда мне гарантируют их безопасность солидные люди. Мне немедленно пообещали, что вопросов о назначении груза по прибытии в порт у властей не возникнет, и я почему то верю этому обещанию. Есть люди, которые держат слово даже среди упомянутых джентльменов с туманного Альбиона, пусть даже обычно верить им стоит ровно до тех пор, пока выполнение слова соответствует их интересам. Вам я, честно говоря, тоже не советовал бы без дела совать голову в петлю. Капитанства я вам не обещаю, но помощником готов взять прямо сейчас. Бьюккинен хороший парень, но медлительный, и голова у него работает несравненно хуже вашей.

– Знаете, Торвальд, я подумаю над вашим предложением. Но всё же пока я не готов отказаться от перспективы помочь освобождению родной страны. А для этого мне нужно связаться с сопротивлением в Або. Не поспособствуете по старой памяти?

– По старой памяти вам следовало бы задать штук сто линьков, чтоб выбить из головы все благоглупости! Но ведь знаю вас, Юган – не поможет. И всё же дам совет. Не лезьте вы в сопротивление – это сплошь деревенщина, вам там мало что не поверят, так ещё и вздёрнут как русского шпиона и предателя. Если так уж хочется примерить пеньковый галстук, то постарайтесь сделать это не напрасно. Вам самому уже должно быть ясно, что проект революции фактически возглавляют, как в своё время и в Боливии, а сейчас в Греции лимонники. Вот с их эмиссаром вам есть смысл поговорить. И этой встрече я могу поспособствовать, поскольку должен сдать груз некоему мистеру Гроу, который, сдаётся мне, если и не является эмиссаром в Або, то уж точно его знает. Замолвлю за вас словечко при встрече с этим господином, а пока сидите как кулик в болоте, снимите скромный номер в дешёвой гостинице и ждите от меня весточки. И давайте уже выпьем. К чёрту эту политику! Я просто рад снова видеть вас живым и здоровым, Юган!

– Взаимно, Торвальд!

Глава 2

Темным апрельским вечером, когда кривые улочки Або продувал ледяной арктический ветер, и казалось, что дождь вот-вот сменится снегом, из дешёвой припортовой гостиницы вышел плотно укутанный в демисезонный плащ, который едва ли можно было считать адекватной защитой от такой погоды, молодой человек. Покружив некоторое время по портовому кварталу, человек направился к мосту через Аурайоки. Народу на улицах в этот час практически не было. Последние служащие отправились по домам два часа назад, для прогулок было слишком холодно и неуютно, а благородные люди, которые вполне могли наносить в этот час друг другу визиты, никогда не сворачивали в эти беднейшие кварталы города.

Перейдя мост, человек в плаще спрятался за массивной каменной тумбой и раскурил моряцкую трубку, курить которую было удобно на заливаемой водой палубе в любую погоду. Спустя пять минут, докурив трубку и убедившись, что больше никто не перешёл реки, человек проследовал дальше и углубился в зловонный лабиринт рабочих кварталов Або.

От подобных мест других городов это отличалось разве что размером да некоторым скандинавским колоритом. Обшарпанные дома смотрели на улицу своими немногочисленными окнами, почти повсеместно затянутыми бычьими пузырями вместо дорогих стёкол. Тёмные подворотни вели ко входам в дома с ещё более тёмными, вонючими лестницами, настолько крутыми, что подниматься по ним можно было только с помощью верёвки, прикреплённой железными скобами к сырым стенам. В домах проживали большей частью невзрачные личности, промышлявшие мелочной торговлей, наёмные поденные рабочие, угольщики и прочий сброд, но истинными хозяевами квартала были закоренелые уголовники. Весь серьёзный криминалитет города предпочитал селиться и развлекаться именно здесь, а не в портовом квартале, в котором промышляли воришки помельче, а местные воротилы вели почти легальный бизнес при попустительстве прикормленной таможни. Существовала даже негласная договорённость с полицией, что в портовом квартале она может ловить кого ей вздумается, устраивать облавы, обыски и проверки документов, но к серьёзным людям по ту сторону реки просто так приходить не стоит.

Пользуясь таким положением, в трущобах процветали проституция и наркоторговля, тут можно было недорого и практически в открытую заказать мастеровым любой воровской инвентарь от потайных фонарей и финок, до сложнейших отмычек, с лёгкостью открывавших самые изощрённые замки. Столь популярных южнее слабых вин местные обитатели не признавали, предпочитая напитки не слабее водки, которая, как известно, способствует скорее пробуждению ярости, чем расслабленности. Потому тут никого не удивляли грабежи и схватки на ножах, частенько оканчивающиеся смертоубийством. В целом, рядовой обитатель Абосских трущоб, считающийся у себя дома тишайшим человеком, не способным и мухи обидеть, мигом обрёл бы репутацию кровавого злодея в парижском Ситэ.

Заслышав шум шагов, в тёмных подворотнях иногда шевелились тени, но когда незнакомец подходил ближе, всё затихало – слишком уверенным и энергичным шагом обладал этот прохожий, чтобы рисковать связываться с ним даже грабителям, за плечами которых был не один случайно заплутавший выпивоха, навеки упокоившийся в водах Аурайоки. Пройдя квартал почти насквозь, мужчина свернул в одну из подворотен, за которой открылся глухой каменный мешок двора, освящённый тусклым фонарём, под которым курили двое мужчин, одетых весьма прилично, но с трудом державшиеся на ногах. Вновь прибывший подошёл к курившим, и на хорошем шведском поинтересовался, где находится трактир «Хромая лошадь». Ответ, данный заплетающимся языком на одном из диалектов Суоми, содержал гораздо больше сведений о противоестественных связях матери незнакомца с протухшим тунцом, от которой и произошла эта ошибка обкурившейся гашиша природы, спрашивающая о столь известном заведении, да ещё находясь буквально на его пороге.

Незнакомец выслушал тираду своего визави с истинно скандинавским спокойствием, вежливо поблагодарил его, чем мгновенно прервал словесный поток подавившегося на полуслове пьянчуги, и вошёл в невысокую ничем не примечательную дверь в глухой каменной стене. В здании располагался трактир «Хромая лошадь» – излюбленное место встреч руководства криминальных кругов Финляндии. Место это обладало целым рядом несомненных достоинств: чтобы попасть сюда нужно было для начала вообще знать о существовании заведения в одной из неприметных развалин этого квартала рабочей бедноты и криминалитета. Если же пришедший не называл пароля крепкому привратнику, судьбе его можно было только посочувствовать – больше такой человек сам этот дом не покидал. Объяснялись столь строгие меры предосторожности тем, что хозяин трактира одновременно был главным поставщиком опиума на рынок Финляндии, и содержал небольшую курильню для избранных, как правило, благородных клиентов, которым огласка их тайной страсти была вовсе ни к чему.

И именно тут резидент английской секретной службы назначил встречу барону Югану Эбергарду фон Шанцдорфу, которым и был незнакомец, вошедший в этот приют «избранных». Сразу за дверью находился небольшой тамбур, почти целиком занятый двумя дюжими охранниками каждый из которых был на две головы выше, да, пожалуй, и вдвое тяжелее нашего героя. Для начала они преградили новому посетителю дорогу, но, услышав пароль, любезно распахнули перед ним массивную дубовую, обшитую кованными железными полосами дверь, снабжённую изнутри медным засовом толщиной в руку. На первом этаже располагался типичный трактир вышесреднего уровня с резной стойкой, за которой присутствовал бармен, да десятком двух и трёхместных столиков. Две массивных кованных люстры и несколько шандалов на стенах давали довольно света, чтобы обратить внимание на чистоту зала и все достоинства весьма прилично для профессии одетых гулящих девиц, скромно расположившихся в углу. Что ещё бросалось в глаза привычному человеку, так это то, что среди девиц не было ни девочек ни старух, зато присутствовали негритянка и сразу две азиатки, причём одна, похоже, китаянка, а вторая вывезена откуда-то из Монголии. В общем, с первого взгляда трактир производил весьма положительное впечатление.

Окинув полупустой зал беглым взглядом, молодой человек направился к барной стойке и потребовал позвать хозяина. С ним, как и с привратниками, повторилась та же метаморфоза. Услышав второй пароль, трактирщик мигом надел на неприязненную физиономию самую любезную маску и провёл «дорогого гостя» во внутренние помещения. Пройдя коротким коридорчиком меж ряда дверей, ведших в отдельные кабинеты, они поднялись на второй этаж, и попали в длинный коридор, проходивший, похоже, сквозь весь дом. Из-за неплотно закрытых дверей доносились звуки рулетки, азартные голоса игроков в кости, а проходя мимо очередной комнаты с открытой дверью, Юган сквозь клубы табачного дыма увидел ломберный стол, за которым собралась компания, сосредоточенно резавшаяся в штосс.

Они всё шли и шли по скупо освещённому коридору. По звукам из-за дверей и характерному запаху мичман понял, что тут развлекаются с девочками и курят гашиш. Наконец хозяин любезно распахнул дверь, и пригласил юношу в богато обставленный кабинет, где у растопленного камина с сигарой в одной руке и лафитным стаканом в другой сидел прилично одетый человек лет сорока. Строгое выражение его обветренного лица хранило отпечаток привычной властности, а стальной блеск глаз говорил о том, что этому господину чужды либеральные ценности, и он будет идти к своей цели, не останавливаясь ни перед чем. Со своим юным гостем человек в кресле поздоровался небрежным кивком и движением руки с сигарой одновременно указал ему на соседнее кресло, а хозяину на дверь.

Наблюдая эту безмолвную сцену, Шанцдорф даже немного смутился, глядя на холуйское поведение хозяина заведения, про которого он слышал ещё в пору своего ученичества в местном университете. Насколько же могущественен и влиятелен этот англичанин, раз фактический главарь одной из влиятельнейших банд Финляндии, имеющий вполне заслуженное прозвище «смерть Стурлуссон», настолько явно лебезит перед ним в присутствии незнакомца.

– Барон фон Шанцдорф? Присаживайтесь, не желаете стакан лафиту с дороги? – На правах хозяина предложил англичанин на чудесном, очень редко слышимом Юганом Оксфордском диалекте английского, что говорило о его явном аристократическом происхождении.

– Нет, спасибо, господин…Гроу?

– Пусть будет Гроу, имя ничуть не хуже других. Барон, нам с вами предстоит серьёзный разговор, а время позднее. Возможно вы устали, тогда советую вам выпить этой чудесной настойки на листьях кокки. Она весьма освежает и способствует ясности мышления. Любезный капитан Ольссен привёз по моей просьбе из Боливии несколько мешков этого чудесного средства.

– Боюсь показаться невежливым, господин Гроу, но вынужден отклонить Ваше предложение. Я проспал целый день и готов к самой серьёзной беседе, постороннее же воздействие, напротив, может лишь ослабить мой неокрепший ум. Тем более я многое слышал о действии кокки на человека от нашего общего знакомого Ольссена.

– А вы мне нравитесь, Джон, ведь по-английски ваше имя звучит именно так?

– Да, господин Гроу, хотя в последнее время мне более привычен русский вариант – Иван.

– Дерзите? Зря, я знаю о вас практически всё. Перед нашей встречей я не счёл за труд навести о вас справки, и знаете, – я вам верю. Русские конечно византийцы, но ваше детство и юность убеждают меня в вашей искренности – даже им не по силам заставить так играть десятилетнего мальца. Да и поставленное вам задание по внедрению в Российский флот вы выполнили блестяще. Не удивляйтесь, я неплохо знаю тех, кто работал лично с вами. К сожалению этих людей больше нет, они имели тесные контакты с нашими друзьями в России и были схвачены после провала восстания. Честно говоря, я удивлён, что судьба пощадила вас – видимо ваши кураторы умудрились о чем-то смолчать даже в русских застенках. Они настоящие герои. А вы молодец! Очень сообразительный молодой человек, нам нужны такие соратники. Вот только…чем вы реально можете быть полезны нашему делу сейчас?

– Вот чего не знаю, того не знаю. Я ведь моряк и другого почти ничего и не умею. Если вы и вправду изучали мою биографию, то должны знать, что с 12 лет я в море почти непрерывно. Дослужился до старшего помощника в торговом флоте, сейчас мичман военного. Все мои связи с северным обществом оборваны, членом его я не состоял, да и вообще – не хочу больше в Россию. У русских не флот, а одно название! По факту это кучка гнилых кораблей и плавает только по луже Финского залива – скучно. Я думал, что сумею возглавить один из повстанческих отрядов, а после победы восстания обновлённой Финляндии понадобится пусть маленький, но свой флот. Должность капитана флагманской яхты как венец карьеры меня устроит. Ну, или можно пойти в ваш флот и стать английским адмиралом – тоже интересная перспектива.

– Вы так уверены, что дослужитесь до адмирала в нашем флоте? Что ж, наглость помогла не одному из нынешних адмиралов. Пожалуй, предводитель отряда повстанцев из вас не получится – слишком вы скомпрометировали себя службой у врага. А вот начать карьеру в нашем флоте и заработать себе неплохие рекомендации вы можете. Увы, но среди повстанцев редки хорошие штурманы, а торговым капитанам, даже самым надёжным, таким как Ольссен, мы не вправе доверять всецело. Так что ваше прибытие к нам большая удача. Решено – вы попробуете себя в роли штурмана Королевского флота.

– Так Англия всё же пришлёт флот? Тогда за успех нашего дела можно быть спокойным! С Королевским флотом не по силам тягаться никому на всём свете, не то, что этим гнилым калошам с ни разу не выходившими в открытое море горе моряками.

– Увы, мой юный пылкий друг, по политическим причинам это пока невозможно. Россию нужно глубже втянуть в конфликты на всех без исключения границах, и вот тогда… А пока вы поведёте не грозный линкор, а всего лишь корвет, зато он доставит вашим товарищам так необходимые им ружья и полевую артиллерию.

– В бою королевский корвет стоит русского линкора! А с пушками, да при невозможности для России послать сюда армию, мы непобедимы.

– Ну вот и отлично. Раз мы договорились, то и делать вам в этом городишке больше нечего. На рассвете в море выходит наш бриг «Пенелопа», там вас уже ждут. Передадите от меня капитану привет и вот этот пакет. А вот здесь ваши рекомендательные письма к лорду Страдфорду Каннингу. Вручите ему вот этот пакет и уверен, что он позаботится о вас в Лондоне. Да, на улицах сейчас не безопасно, так что до отеля, а позднее и до пристани вас проводят мои люди. Они обеспечат вашу безопасность. Засим желаю вам счастливого плавания и дальнейших успехов.

После этих слов англичанин позвонил в колокольчик, и в кабинет мигом влетел вертлявый молодчик неопределённых лет и незапоминающейся внешности.

– Элвин, передайте Джеку и Стивену, чтобы сопроводили господина до гостиницы и помогли собрать и донести багаж к катеру. Да предупредите, что они отвечают за него головой.

Всю дорогу до гостиницы Юган думал, как же ему быть. Похоже, придётся отправиться в Англию. Оно бы и не плохо… все его связи с повстанцами в Финляндии и вправду оборваны, скорее всего стараниями того же Бенкендорфа, так что предложение Гроу звучит весьма заманчиво. Вот только вся эта история начинает отдавать зловонным душком. Пока Юган верил, что восстание готовится патриотическими силами и ставит главной целью независимость его родины, он был готов положить жизнь на алтарь во имя достижения великой цели. Разговор с Александром Христофоровичем несколько расширил его картину мира, но не изменил принципиального подхода, но вот теперь… когда он воочию убедился, кем на самом деле направляется народно-освободительная борьба… теперь ему всё живее вспоминались картины, навсегда врезавшиеся в юношескую память в далёкой Южной Америке. Тогда Юган служил помощником на «Наяде», и они делали сумасшедшую прибыль, доставляя грузы и вывозя людей из охваченных восстаниями новорождённых республик. И везде, куда бы они ни прибывали, мальчик видел английских инструкторов и наёмников со всего света. Помнил он и блокирующий практически всё южноамериканское побережье английский флот, не подпускавший к колониям испанские корабли, притом, что номинально никакой войны между Англией и Испанией не было. А потом были и ещё рейсы… рейсы в «освобождённые» государства, разорённые не столько войной, как грабежом и беспределом освободителей. Рейсы в государства, всю торговлю с которыми подмяли под себя английские купцы. Этого ли он хочет для милой Финляндии? Тем более из слов Гроу можно было сделать вывод, что независимость страны его и вовсе не волнует. Главная цель – ослабить Россию, а Финляндия лишь разменная карта в большой игре. Не так уж важно, удастся восстание или нет, но Российская империя будет вынуждена направить сюда войска, которые она не сможет использовать на других театрах.

На былой экстремизм молодого человека повлияли и те годы, которые он провёл в российском флоте. Ведь очень многое из того, о чём говорили наставники о России и русских оказалось грязной ложью. Напротив, родной город после присоединения к Империи хоть и потерял столичный статус, но расцвёл как неофициальная столица. За немногие годы были построены новые прекрасные каменные здания королевской академии и обсерватории. Сейм продолжил существование, как и старые законы. Не лучше ли жить в великой Империи на привилегированных правах, чем стать вассалом далёкой страны, всегда готовой продать своего верного союзника, если сиюминутная выгода покажется очередному премьеру важнее.

Так и не придя к окончательному решению, Юган решил послать Бенкендорфу доклад, в котором сообщал, что успешно вышел на руководство повстанцев, которыми и впрямь руководят англичане, а теперь отправляется на землю туманного Альбиона, чтобы привезти оттуда оружие и боеприпасы повстанцам. Таким докладом он убивал двух зайцев: обеспечивал себе безопасность со стороны российских властей, и надеялся подставить глубоко противных ему англичан. О грузе «Наяды» молодой человек решил умолчать, поскольку тот был по-настоящему нужен повстанцам, да и капитана Ольссена ему совсем не хотелось подставлять под удар. Лейтенанту Куприянову и адмиралу Гейдену тоже нужно было написать письмо с кратким изложением событий и обоснованием поездки в Англию.

Но как отправить донесение? Надежда тут, похоже, только на вестового Ивана, но сможет ли тот с полувзгляда понять хозяина, подыграть ему и передать донесение так, чтобы обмануть сопровождающих. Тут ведь вот ещё в чём дело – являются ли эти громилы простыми матросами, или шпиками. Выяснить это надо немедленно.

– А что, Джек, не будет ваш начальник возражать, если мы промочим глотку на дорожку перед отплытием? – Спросил он старшего из сопровождающих на грубом кокни, усвоенном им во время детских плаваний.

– Да какой он мне начальник?! – откликнулся тот с готовностью; Мой начальник капитан Белью с «Пенелопы», а этот хлыщ надутый какая-то шишка из лордов, на которую мы должны тратить наше законное время в увольнительной. До отлива ещё семь часов, приятель, так что если ты не собираешься сбежать, то самое время опрокинуть по стаканчику грога.

– Тогда я считаю своим долгом угостить вас, ребята. Ведь вам ещё тащить мой багаж – носильщиков в такое время в этой дыре не сыскать. Идёмте же быстрее. Я остановился в портовой гостинице, на первом этаже которой есть хороший трактир для правильных моряков, а не тот мерзкий приют педерастов и наркоманов, который мы с вами покинули.

– А ты, похоже, нормальный мужик. Как звать-то тебя? – вступил в беседу второй сопровождающий.

– Конечно, я в море с 12 лет ребята, да не в офицериках. Начинал с юнги и сам поднялся до старшего помощника капитана. Теперь вот буду штурманом королевского флота.

– Ну и дурак ты, честное слово! Оставался бы в торговом флоте, имел бы барышей не в пример больше. – сказал Джек.

– Сам ты умом не блещешь! Да штурмана флота с радостью возьмут на любого «индийца», а вот даже и капитана финского флота – никогда. – Вступился за Югана Стивен; – Так что правильное решение. Перекантуешься пару лет во флоте, браток, а потом тебе все дороги открыты.

А повезло мне всё же с сопровождающими – подумал Юган – похоже это именно матросы, а не полицейские ищейки. Главное отвлечь их хоть на пять минут, чтобы оставить донесение. Что ж, будем играть своего парня штурмана по полной. Тем более уже показалась гостиница.

– Эй, хозяйка! – крикнул он входя в общий зал постоялого двора. Стоял уже поздний вечер, не перешедший, однако в ночь, потому хозяйка появилась мигом. – Каре ягнёнка с трюфелями, поросёнка с тушёной капустой, солёных груздей, варёной картошки и, для начала, бутылку шнапса, солёной сельди, рижского ржаного хлеба, соли и по три кварты пива мне и моим друзьям. Да, вели запечь гуся пожирнее, и собери четыре фунта копчёного окорока, два фунта провесного балыка, кольцо колбасы, два каравая сегодняшнего хлеба, три десятка свежих яиц и пол фунта кяхтинского чая. Всё это вели отнести ко мне в номер, и позови моего слугу. – Хозяйка мигом умчалась выполнять приказы постояльца и буквально через минуту перед ними оказались примерно литровая бутылка водки, каравай ржаного хлеба, мелко нарезанная селёдка пряного посола и по две больших кружки ароматного местного пива. Компания расположилась за уютным круглым столом в углу общего зала трактира, наполненного в этот поздний час по большей части такими же моряками всех стран, прогуливающими свои потом и кровью заработанные гроши, чтобы с утренним отливом вновь уйти в море.

– Ну вот, ребята. С делами, можно сказать, покончено. Вещи соберёт и доставит на бриг мой слуга, а мы с вами можем прилично поесть и выпить в предвидении неизбежной судовой солонины с тухлой водой. – продолжил барон, отпив из кружки большой глоток пива, а затем долив её водкой; – очень рекомендую, национальный русский напиток «Оерш». Уверен, что вам понравится. – Началась чисто моряцкая гулянка, в которой, несмотря на привычку к постоянным возлияниям, оба сопровождающих новоиспечённого штурмана моряка уже через два часа потеряли всякое представление о том, где и почему они так весело гуляют. Спустя ещё час, подвыпивший, но твёрдо держащийся на ногах барон оставил своих спутников спать в общем зале, поднялся к себе в номер и сел за письменный стол. Все его вещи, включая закупленную в дорогу провизию, были к этому моменту аккуратно упакованы в два больших сундука, на одном из которых сидел в ожидании приказов вестовой Иван. Запечатав конверт, Юган обернулся к вестовому:

– Иван Матвеич, придётся тебе сегодня ночью ещё поработать. Вот это письмо нужно обязательно незаметно отнести на почту. Лучше всего, чтобы это сделали не я и не ты, а совершенно посторонний, но достаточно надёжный человек. Есть у тебя такой на примете?

– Есть, как не быть, только не такой, а такая – я, как вы и советовали, за эти две недели перезнакомился тут со всеми вокруг. Так вот, фрекен Лотта, местная молочница, прелестная девушка добрейшей души и единственный её «недостаток», это излишняя склонность к нам, матросам. Так ежели я её попрошу письмишко отнести, чтоб время на него самому не терять, а лучше вместе его провести, то и вопросов не возникнет, тем более она как раз мимо почты и ходит. Сей же минут пойду к Лоттхен через две улицы, чтоб ночку последнюю весело провести. Только с багажом да с лимонниками что прикажете делать? Жидковаты матроски оказались у «нагличан».

– А вот то и прикажу. И вещи и матросов надо доставить в порт не позднее пяти по полуночи. Одному тебе не справиться, потому вот тебе марка, найми за пару пфеннигов двух амбалов с тачкой, пусть доставят до пристани. А пока разрешаю навестить твою Лоттхен – у тебя есть ещё полтора часа. Но потом быть тут как штык! Я пока вздремну пару часиков в человеческих условиях, а то на военном бриге негде яблоку упасть, а своей каютой капитан со мной явно делиться не собирается. Разбудишь меня, как вернёшься и погрузишь припасы и господ матросов в тачку.

Утром английский военный бриг «Пенелопа» покидал Абосскую гавань, где провёл эту зиму. На борту не хватало половины положенных по штату матросов, разбежавшихся за долгие зимние месяцы, и потому, вопреки опасениям нашего мичмана, было относительно просторно. За два часа до отплытия к борту причалила шлюпка с двумя ушедшими в увольнительную матросами первого класса и молодым человеком со слугой, в которых капитан Белью моментально распознал опытных моряков. Матросов пришлось поднимать талями, поскольку самостоятельно передвигаться они не могли, в то время как пассажиры ловко перепрыгнули с гички на низкий борт брига.

Отдав честь шканцам, молодой человек представился капитану бароном фон Шанцдорфом и сообщил, что имеет для него пакет. Удалившись в каюту и вскрыв увесистый свёрток из просмолённой парусины, накрепко перевязанной шпагатом, капитан обнаружил письмо местного резидента секретной службы с благодарностью за предоставленных в его распоряжение матросов и категоричной просьбой сняться с якоря при первой возможности и безотлагательно доставить этого молодого человека в Портсмут. Особо порадовало уже пожилого и далеко не богатого капитана Белью то, что вместо обычной дроби к письму прилагалось два десятка увесистых золотых гиней. Ведь ему нужно было кормить многочисленную семью, а почти все деньги, включая жалованье за пол года вперёд ушли на то, чтобы получить назначение и подготовить «Пенелопу» к плаванью. Сегодняшний «гонорар» позволял ему не только расплатиться по прибытии в Англию с долгами, в которые неизбежно влезла его жена Сюзи, но и приобрести новый мундир с приличными эполетами. А в новом мундире его будут совсем по другому воспринимать в адмиралтействе, и появится больше шансов остаться в плавсоставе и в будущем году. Ведь в мирное время получить под командование даже крошечный бриг, капитаном которого вообще говоря должен был стать какой-нибудь лейтенант, было огромным везением и даже спасением для офицера, живущего на половинном жалованье.

Не колеблясь более ни секунды, капитан вызвал своего старшего, а по правде сказать, и единственного помощника лейтенанта Доусона и отдал приказ о немедленном снятии с якоря, чтобы не упустить отлив. На последовавшие было возражения, что половина экипажа осталась в городе, капитан рявкнул с такой силой, что старпом предпочёл молча и очень быстро отправиться выполнять приказание. Буквально через несколько секунд раздался громкий свист боцманской дудки, сопровождаемый звучными командами:

– Свистать всех на верх!

– По местам стоять, с якоря сниматься!

Сонный минуту назад корабль наполнился топотом матросских ног и криками подгонявших своих подопечных унтер-офицеров. «Пенелопа» была типичным 14 пушечным бригом постройки военных лет. Построенная в 1813 году из сырой шведской ели, особой прочностью она не отличалась и в лучшие свои годы, сейчас же 250-тонное судёнышко отчаянно текло, а неуверенный в прочности бимсов капитан Белью сменил в прошлом году штатную артиллерию на 10 самых лёгких на флоте четырёхфунтовок. Якоря и канаты перед отплытием на Балтику тоже сменили на облегчённые, и теперь снятие с якоря не заняло у команды много времени. Как только якорь оторвался от грунта, раздалась новая пронзительная трель дудки, и часть команды побежала к мачтам.

Бриг плавно покачивался едва заметным в этом месте течением Аурайоки. Остальные суда оказались по правой раковине, а залитый лучами встающего солнца город остался по корме. Набирающий силу утренний бриз, дувший с правого траверза, подталкивал бриг в корму.

– Всем наверх! – Рявкнул поднявшийся на палубу капитан Белью. Команду повторили, и тотчас ванты почернели от множества матросов, взбегавших по ним зачастую без рук, что показывало профессионализм экипажа.

– По реям! Ставь паруса! Снова раздалась рулада боцманской дудки и марсовые побежали по реям. Сняв чехлы и развязав лини, туго приматывавшие паруса к реям, они взяли тяжёлую просолённую ткань под мышки и застыли в ожидании.

– Выбрать шкоты… Поднять паруса!… Эй, наверху, не мешкать!… Взять паруса на гитовы!… Навались на шкоты, ребята!…Отставить!

Порыв ветра, наполнивший верхние паруса, слегка накренил судно, затем ещё и ещё, всё настойчивее, и за бортом заструилась вода. Капитан с помощником переглянулись. Всё прошло неплохо, лишь на грот марселе вышла задержка, оттого что перебравший матрос оступился и едва не упал с двадцатиметровой высоты в море. Учитывая состояние экипажа, никак не ожидавшего внезапного отплытия, результат был просто отличный.

«Пенелопа» расправила крылья и, всё быстрее набирая ход, направилась к выходу из залива. Дождь за ночь утих, но северный ветер пронизывал всех находившихся на верхней палубе до костей. Укутавшись в плащ, Юган Эбергард фон Шанцдорф внимательно оглядывал с детства знакомую гавань, как будто что-то ища. От цепкого взгляда юноши не укрылась картина нескольких стоящих у причала под погрузкой кораблей, среди которых как лебедь среди уток выделялся стройный силуэт «Наяды». Старина Ольссен явно закончил разгрузку селитры и теперь спешил найти фрахт куда-нибудь на другой конец света, чтобы оказаться подальше от надвигающихся событий. В голове юноши витали невесёлые мысли: восстание, похоже, будет подавлено, но какой ценой? Англия, Франция и Австрия получат благодатный повод кричать о кровавом тиране на российском престоле, а его милая Финляндия захлебнётся в крови и потеряет те особые и немалые преференции, которые получила, войдя в состав Империи. Ведь такой степени свободы, как сейчас, страна не имела никогда! Действует свой независимый сейм, свои законы, шведский признан государственным языком, даже валюта у страны своя – крона! Да ещё многочисленные налоговые льготы. Нет, такое положение несомненно намного лучше, чем быть крошечной псевдонезависимой страной с голодным нищим населением под фактическим внешним управлением той же России или, что гораздо хуже, Англии. И страшно даже представить, что может случиться, если здесь повторится латиноамериканский, или даже греческий сценарий.

Греки ведут войну за независимость под предводительством Англии вот уже шестой год, некогда цветущая страна превращена в руины, население голодает, а наживается только лорд Кокрейн со своими пиратами, которые, кстати, нападают без разбора даже на «своих» греков под предлогом их, якобы, предательства. В результате восстанию, похоже, вот-вот придёт конец: греки воюют между собой сильнее, чем с турками, которые уже заняли Кандию, Псару, Наварин, оккупировали Морею, а недавно пришла весть о падении Миссолунги, сопровождавшемся буквально реками крови, в которой турецкие власти скоро утопят последние очаги восстания. Нет уж, спасибо, такой судьбы не пожелаешь даже чужой стране. За эту ночь он выбрал свою сторону баррикад. Вот сейчас скроется за горизонтом последний виднеющийся клочок суши, и мы ещё посмотрим кто кого, заморские друзья свободы и независимости Финляндии.

Из записок Югана фон Шанцдорфа

У меня наконец появилось достаточно времени, потому возобновляю свои записки. Жизнь моя, кажется, сделала очередной крутой поворот. До беседы с Гроу я ещё полагал, что мне удастся ускользнуть из лап Бенкендорфа и присоединиться к соотечественникам в священном деле освобождения родины. Но к утру того памятного дня, когда я оказался на отплывающем в Англию военном бриге, ко мне пришло прозрение: и меня, и всех нас, глупых и наивных патриотов просто напросто использовали. Каждому предлагалась очень похожая на правду сказочка, в которую он верил и ради которой был готов пойти на немыслимые в нормальной жизни преступления. Я знал многих из тех, кто вышел 14 декабря на Сенатскую площадь Петербурга. Это, по большей части, тоже были патриоты, только уже своей родины, страдающей от глупого монарха. Их обманули, также как обманули и меня! Наивным юношам внушили, что республика спасёт Россию, что нет зла большего, чем самодержавие! И они поверили, ведь зло самодержавия было очевидным, экономика страны разваливалась на их глазах и при прямом попустительстве «царя батюшки». Но не было у этих прекраснодушных юношей достаточно опыта и цинизма, чтобы понять, что они лишь часть страшной провокации, а жертвой должно стать то самое Отечество, во благо которого они собрались разрушить главный его оплот. Возможно, мысли мои сумбурны, но чувства переполняют меня и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не проявить их среди этих чванливых самодовольных англичан, готовых весь мир погрузить в кровавый хаос для достижения собственного могущества и барыша.

Я твёрдо решил, что помешаю осуществить восстание в моём Отечестве, и единственное, что меня смущает, так это прочнейшая завеса тайны над точным местонахождением главных складов оружия мятежников и лагерей, в которые, по слухам, должны прибыть некие «союзные» войска – скорее всего английский оккупационный корпус «добровольцев». Я помню – так уже происходило во времена моего детства по всей южной Америке, куда и мы с капитаном Ольссеном продали немало оружия. Тогда Англия активно помогала южноамериканским колониям Испании сбросить с себя «иго рабства», находясь с той самой Испанией в самых дружеских отношениях, что не мешало оккупационным войскам быть основной ударной силой «революционных масс», как не мешало это и английскому флоту обеспечивать фактическую блокаду колоний. Тогда, в охваченном не утихавшей уже 5 лет гражданской войной Перу, я воочию увидел плоды гражданской войны. Английские купцы, да, что уж греха таить, и мы делали колоссальные деньги буквально на крови простых людей. Богатства вывозились из полыхавшей войной Америки в таких количествах, что английских кораблей под них не хватало и кое что оставалось на нашу долю. Бразилия оставалась островком относительной стабильности на охваченном огнём революций континенте, и мы перевезли туда немало людей, потерявших всё и готовых отдать последнее за право взойти на борт. От этих несчастных я узнал истинную правду о поведении англичан на захваченной территории.… До сих пор при воспоминании о тех событиях кровь стынет в моих жилах. И вот теперь они хотят организовать то же самое на моей Родине!

Одна надежда на нового Императора! То, как он быстро и относительно бескровно подавил восстание в столице, обнадёживает. Но мы должны сделать всё от нас зависящее, чтобы предотвратить гражданскую войну, которая уже фактически началась. И с моей стороны, пожалуй, не будет слишком самоуверенным хотя бы самому себе признаться, что и от меня сейчас зависит многое. Даст Бог, я смогу получить так необходимые сведения в логове врага и передать их Александру Христофоровичу Бенкендорфу, а уж он сумеет предотвратить, по крайней мере, высадку английских войск, без участия которых восстание даже если и начнётся, то будет быстро подавлено. Каким же я был дураком тем зимним вечером, и как мудр был граф в своей последней фразе, когда он сказал, что я обязательно стану его верным и искренним помощником. Тогда я мысленно посмеялся над старым дураком и сказал себе «никогда», но как же мало времени прошло, и вот нет у Александра Христофоровича Бенкендорфа более искреннего союзника, пусть он об этом ещё и не догадывается.

Плавание наше проходит на удивление спокойно даже для этого времени года. Капитан Белью чудесный моряк, явно не по своей воле ввязавшийся в опасные авантюры секретной службы. Он обременён большой семьёй и не имеет других средств к существованию, кроме жалованья. После окончания войны, возвысившей его из сыновей мелкого клерка до капитана первого ранга, моряк, не имевший покровителей, был уволен на половинное жалованье и уже почти попал в долговую тюрьму, кода о нём вспомнили в секретной службе, как о талантливом организаторе целого ряда десантов на вражеское побережье. Кандидатура Белью подходила им тем более, что моряку некуда было деваться и он был готов на любое дело. Шлюп Белью доставлял оружие повстанцам в Чили и Перу, перехватил немало испанских транспортов, но во время одной деликатной операции в окрестностях Лимы был опознан. Разгорелся скандал и капитана снова списали на берег. К его счастью скоро началось греческое восстание и лорду Кокрейну, возглавившему флот самопровозглашённой республики, понадобились отважные и опытные моряки. До прошлого года Белью командовал пиратской баркалоной в архипелаге (сам он естественно называл себя капером), что, однако, не слишком его обогатило. Баркалона была мала и не могла рассчитывать на захват серьёзного приза, так что когда капитану предложили вернуться во флот Его величества и принять бриг, он был счастлив. На Балтику он отправился уже в прямое подчинение местному резиденту господину Гроу с грузом в три тысячи французских ружей времён последней войны.

Всё это поведал сам капитан, проникнувшись ко мне доверием к концу второй бутылки портвейна, щедро лившегося под низкими сводами капитанской каюты всё время нашего пути. Узнав, что я тоже бывал в южной Америке в одни с ним годы, капитан рассказал мне о своих там похождениях, а услышав, что я принадлежу к финским сепаратистам, рассказал и о последней своей миссии. Команда брига великолепно вышколена и прекрасно справляется с управлением, несмотря на крайнюю малочисленность. По некоторым словам матросов я понял, что все они старые военные моряки, влачившие жалкое существование на суше и с радостью ухватившиеся за возможность вернуться на службу. До самых проливов мы не зашли ни в один из портов, и сделали лишь небольшую остановку в Зунде, поскольку у нас потекла главная цистерна, и было необходимо пополнить запас пресной воды.

Наш бриг бросил якорь на рейде Копенгагена и пусть я мог полюбоваться на город только в подзорную трубу, его вид доставил мне истинное наслаждение. Какие перемены всего за 10 лет! Я помню этот город мальчишкой, когда в 1815 году мы пришли сюда на «Наяде». Город и порт были почти пусты. Нельсон нанёс датскому флоту, верфям и вообще всему городу такие разрушения, что небольшая страна не успела ещё залечить ран после тех страшных событий. О былом величии столицы тогда говорили лишь несколько больших церквей и сохранившихся каменных зданий. Теперь Копенгаген вновь представал перед путником во всей своей красе, и даже не верилось, что совсем недавно он был фактически стёрт с лица земли.

Сейчас мы стоим на внешнем рейде Портсмута, очевидно ожидая решения о том, что со мной делать со стороны неких заинтересованных лиц. На рейд мы вышли под вечер, затратив на весь путь 11 дней. Неплохой результат, учитывая поломку главной цистерны питьевой воды.

Утром я имел удовольствие наблюдать пробуждающийся великолепный Портсмутский порт. Эта главная база величайшего, кто бы что ни говорил, военно-морского флота в мире не устаёт поражать меня при каждом посещении. Именно здесь, как в зеркале отражаются всё величие и ничтожество, все достоинства и пороки этой нации. Здесь увидишь солдат, которые садятся на суда и уплывают порой на другой конец света, чтобы в Индии расширить владения Ост-Индской компании, или в Южной Америке помочь очередному вождю в его кровавой борьбе с Испанской короной во благо английской торговли. Здесь увидишь и кадры полков, возвратившихся на Родину, чтобы пополнить свои сильно поредевшие в непрекращающихся войнах ряды. Увидишь тут и тысячи прекрасных матросов, сошедших на берег отдохнуть и развлечься, в течение нескольких дней потратив на пьянство и гулящих девиц жалование за несколько лет. Иные ищут службы, иные по принуждению поднимаются на борт военных кораблей, чтобы, возможно, уже никогда не увидеть родных берегов. Корабли самых разных форм и размеров прибыли со всего света и стоят в одной части порта, другая часть полна судами, готовящимися выйти в море, третьи стоят у верфей, ожидая своей очереди на ремонт и вооружение. В глубине порта находятся перестроенные суда и брошенные на гниение старые каркасы. Все верфи полны рабочими и огромным количеством строительных материалов. Чуть в отдалении дымят трубами мастерские и мануфактуры, производящие всё необходимое для содержания огромного флота. Эти предприятия полны самыми хитроумными машинами и механизмами, ускоряющими и облегчающими работу. Арсеналы заполнены тысячами пушек самых различных типов и калибров, тут же складированы тонны пороха, ядер, пыжей и всех необходимых приспособлений. И всё это живёт в слаженном ритме. Город и порт функционируют как лучшие Швейцарские часы.

Ну вот, к нашему бригу направляется гичка с капитаном, уплывшим сегодня на рассвете. Заканчиваю мои записи и молю Бога, чтобы письмо дошло Александру Христофоровичу как можно быстрее.

Прошла всего неделя с тех пор, как мы пришли в Англию, а как много успело всего произойти.

Как только любезный капитан Белью вернулся на борт, он пригласил меня распить бутылочку прекрасного кларета в свою каюту. Прощальная вечеринка, однако, не затянулась, и буквально после второго тоста капитан передал мне пакет с приглашением на приём к мистеру Боулнойзу в адмиралтейство. Бутылку мы, само собой, допили, ведь так велит традиция, не соблюсти которую для капитана кощунство, а буквально пятнадцать минут спустя любезно предоставленная нам гичка весело рассекала отблёскивавшие на ярком весеннем солнышке мелкие волны.

Разместились в не самом престижном, но очень уютном отеле «Блю Пост», где мы ещё в 1816 году останавливались с капитаном Ольссеном. В отеле меня, конечно, не вспомнили, я же прекрасно ориентировался на прилегающих улочках. Письмо никак не ограничивало меня в сроках, но слишком оттягивать визит к мистер Боулнойзу было не в моих интересах. Прогулявшись до биржи дилижансов я с удивлением обнаружил, что мест ни на сегодня, ни на завтра нет ни в первом ни даже во втором классе. Разговорчивый кассир посоветовал мне, если я так уж спешу, нанять частный экипаж, либо взять билет на пароход до Кардифа, добраться на лошадях до Глостера, а там воспользоваться конным паромом, идущим по Темзе и Севернскому каналу.

Как моряк я само собой выбрал такой вариант, о чём ни разу впоследствии не пожалел: при равной с дилижансом скорости трясло значительно меньше, да и стоило всего пенни за милю в первом классе.

Тем же вечером грязный запущенный пароходишко, курсирующий между Кардифом и Портсмутом, принял нас на борт. Основным назначением судна является буксировка барж с углём из Кардифа, и теперь за нами тянулся караван пустых барж, что никак не способствовало ни скорости, ни комфорту плавания. Для пассажиров первого класса был отведён крохотный салон на носу, где, тем не менее, я отлично выспался в ту ночь.

Рано утром мы с моим вестовым Иваном Матвеичем Никитиным были уже на Глостерской пристани и выискивали судно, которое должно было доставить нас в Лондон. Им оказалась небольшая барка, весьма напоминающая тип, массово строимый на Охтинских верфях Петербурга для перевозок грузов по каналам, только ещё уже и длиннее: футов около семидесяти в длину, пяти в миделе, чтобы пройти по узкому каналу, и всего около фута осадкой. Но если в России такие баржи имеют вёсла, то здесь весьма остроумно, хотя, на мой взгляд и с совершенно излишними затратами, приспособили к движению конную упряжку. Я слышал о бурлаках, тащащих баржи по великой реке Волге, видел подобное и в Петербурге, но там люди медленно тащат огромные баржи на длинных канатах, передвигаясь сами по берегу, тут же упряжка с грумом едет почти весь путь галопом по специальной дорожке вдоль ухоженного канала и тащит на коротком буксире небольшую плоскодонную баржу. Ещё одно отличие: тут имеется два буксирных конца, закреплённых на переднем и заднем шпангоутах баржи. Скорость доходит до восьми, а порой и девяти миль в час, а это поразительно быстро. Для пассажиров первого класса в носу «конного парома» имеется тесная каютка с низким подволоком, однако куда интереснее наблюдать за окрестными пейзажами с плоской палубы. Экипаж парома состоит всего из трёх человек: рулевого, грума и мальчишки помощника на все руки. Утомлённых лошадей меняют каждые пол часа и, чтобы сохранить огромную скорость, рулевой искусно направляет нос баржи на самый гребень волны и удерживает его в таком положении. На канале довольно много мостов и под всеми ними проложены для лошадей специальные бечёвники, по которым упряжка пробегает не сбавляя хода. Канал весьма извилист и то, с каким искусством рулевой управляется с судном на такой скорости, заслуживает восхищения. В своё время система этих каналов наравне с паровой машиной преобразила экономику Англии. Особо интересно было посмотреть на Саппертонский туннель и шлюзы.

В портовых городах я видел много доков со шлюзами, но там совсем другое: в Кронштадтском доке, к примеру, воду откачивает огромная паровая машина, процесс занимает много времени и сил обслуги. Теперь мне было интересно сравнить их с английскими шлюзами на каналах. Когда впереди показалось серое здание первого шлюза, я весь пришёл во внимание: смотритель, грум и капитан знали своё дело и с потрясающей быстротой ошвартовали паром в шлюзе. В то время как возница ходил за новыми лошадьми, жена смотрителя пустила воду, и барка начала свой подъём к верхним воротам. Весь подъём занял не более времени, чем смотритель поднимался наверх по лестнице и отвязывал швартовые, пока его жена открывала верхние ворота, а в буксир впрягали новую упряжку. Все операции, да и само по себе сооружение не такое уж сложное, но насколько оно эффективно и насколько быстро и слаженно работают обслуживающие его люди! Именно в этой работе, а отнюдь не в каких-то особых достижениях техники и есть, по моему, главный секрет экономических успехов англичан.

Шлюзы пошли один за другим, и на каждом повторялась та же картина быстрой и слаженной работы служителей. Ни в одном месте не возникло заминки даже на пять минут. Берега канала тем временем всё сужались, врез также становился всё глубже, и, наконец, мы оказались у устья Саппертонского туннеля. Ширина туннеля лишь немногим больше ширины барки, высота – не встать, бечёвника внутри, понятно, нет и лошадей мы оставляем у входа. Капитан и форейтор приделывают к бортам платформы, ложатся на них и проталкивают баржу по тоннелю, упираясь ногами в обе его стены. Освещения внутри нет, стоят отвратительные запахи плесени и гнили, с низкого подволока капает, а иногда и просто льёт вода. И так почти две мили подземелья. Двухмильный, облицованный кирпичом тоннель, прорытый в скалах Котсуорда! Грязная вонючая дыра, дающая стране колоссальную экономию по транспортировке грузов на этом важнейшем направлении. Есть чему поучиться.

На выходе из тоннеля сделали первую большую остановку: тут сходило много пассажиров, да и паромщик с форейтором утомились не на шутку, проталкивая две мили тяжело гружёную баржу по узкому тоннелю, лёжа на животе. После прохождения тоннеля всё пошло в обратном порядке: теперь наша баржа спускалась по череде шлюзов, а берега канала постепенно становились ниже и шире. Ближе к вечеру вошли в долину Темзы и довольно долго двигались в виду этой реки, пока постепенно не стали с ней сближаться. Перед переходом в Темзу паром сделал ещё одну продолжительную остановку в Инглешоме, откуда уже была видна колокольня Лечлейдской церкви.

За Лечлейдским мостом нас ждало ещё одно развлечение: в этом месте обычно до крайности рациональные англичане почему-то не стали устраивать шлюзов, а паром перепрыгивал через пороги на запрудах с высоты около пяти футов. Занятие это достаточно рискованное, учитывая, что внизу ждёт водоворот и малейшая оплошность рулевого или форейтора грозят судну катастрофой, а пассажирам холодной ванной и потерянным имуществом. Мы с Никитиным удобно расположились на корме и с интересом ждали обещанного паромщиком развлечения. Сразу за мостом лошади перешли на крупный галоп, движение баржи ускорилось, и вскоре мы увидели перегораживающую устье канала запруду с отверстием по левой стороне, куда с рёвом устремлялась вода и скапливающийся у запруды сор. Туда же устремились и мы, нос баржи пошёл резко вниз, в какой то момент мы оказались в воздухе, но почти сразу последовал удар о воду и нас начал затягивать весьма мощный водоворот. Тут-то я и понял, зачем возница не щадил коней, набирая перед порогом скорость – теперь рулевой, сделав несколько уверенных энергичных движений, сумел удержать баржу на курсе и её не размолотило о приблизившуюся было стену канала. Такая процедура повторялась ещё дважды, пока уже в темноте мы не достигли Оксфорда, где стояли почти час. В Оксфорде на барже поменяли не только лошадей, но и измученный, ничего не евший целый день экипаж, после чего баржа отправилась в дальнейший путь к Лондону, а мы с Никитиным в каюту, которую делили, что удивительно, вдвоём, поскольку других пассажиров первого класса не было. В то же время во втором классе ехало человек до пятидесяти по виду крестьян, рабочих и мелких чиновников.

Раннее утро в Брентфорде было чудесно! Небо на востоке неторопливо светлело, сумерки становились ярче, и всё новые подробности пейзажа проявлялись в ещё недавно кромешной мгле. Прохладный ветерок разгонял обычный для этих мест туман, который, тем не менее, окутывал окрестные поля лёгкой дымкой, придающей им сказочное очарование. Дымы печей, вьющиеся над трубами домов, сообщали картине особый уют и настраивали на лирический лад. Самого восхода, к моему огромному сожалению, видно за постройками не было, но меняющее цвет от чёрного, через все оттенки серого, красного и пшенично-жёлтого к пронзительно чистому бирюзовому небо было великолепно.

К моему огромному сожалению, вскоре поменявший направление ветерок стал доносить весьма неприятные запахи большого промышленного города и порта, туман сменился густым как сметана кислым смогом местного угля, обильно и почти одновременно подброшенного в печи хозяйками, готовящими завтрак своим мужьям и сыновьям, которым вскоре предстояло отправляться на работу. Очарование утра было разрушено, и я плотнее завернулся в плащ, наблюдая, как грузчики перегружают багаж с парома в только что нанятую лодку. Остановиться я решил, как и в Портсмуте, в хорошо знакомом мне Детфорде, до которого нужно было плыть через весь Лондон по постоянно петляющей Темзе. Начинался прилив, и течение вот-вот готово было сменить направление, поэтому я взял лодку с двумя дюжими гребцами, один из которых всё время пытался привлечь наше внимание к местным достопримечательностям. Как будто не замечая, что в нём вовсе не нуждаются, он всё говорил и говорил:

– А здесь живёт герцог, сэр… А там, за деревьями вон того сквера, дворец епископа…

Дома стояли всё плотнее, лодка проходила мост за мостом, движение на реке становилось всё оживлённей, и я понял, что мы уже на окраине Лондона. Вскоре показались Вестминстер, Уайтхолл и Стрэнд: мы были в лондонском Сити. Запах угольной гари разносился густыми волнами, лодки плыли по реке плотным потоком, а впереди виднелся лондонский мост. Зажатая между опорами моста река ускорялась, и наша лодка лихо нырнула под низкую арку. Сразу за мостом открывался потрясающий, ни с чем не сравнимый вид на один из крупнейших портов мира: река была так густо запружена торговыми кораблями, что лишь в самом центре оставался узкий фарватер, по которому, тем не менее, в обоих направлениях пробиралось немало судов. Кого здесь только не было: угольщики из северных графств, рамсгейтские траулеры, небольшие каботажные суда. У самого берега стояли несколько грузных зерновозов, неподалёку от них со шведского сноу десяток дюжих грузчиков надрываясь выгружали железо, а чуть дальше к стенке был ошвартован красавец клипер, проделавший путешествие через пол земли, чтобы с небывалой в прежние времена скоростью привезти в столицу Туманного Альбиона драгоценный цейлонский чай. Глаз моряка не может не радоваться, глядя на такое великолепие, но сердце патриота тревожно сжимается в груди при мысли, что эта великая страна теперь враг твоей родины.

Разместившись в гостинице, я решил дать себе сутки на отдых, и только на следующий день явился в адмиралтейство. Принял меня пожилой, прекрасно и очень дорого одетый господин, долго читавший бумаги мистера Гроу, которые я ему передал. Временами он начинал бормотать в свои густые, пшеничного цвета усы: «как опрометчиво, как непрофессионально». Затем он поднял свою крупную голову с копной начинающих седеть, но всё ещё густых волнистых волос, и уставился на меня весьма бесцеремонным взглядом водянистых рыбьих глаз, совершенно не шедших к его лицу и потому производивших на собеседника особенно сильное впечатление.

Этот, с позволения сказать, джентльмен, бывший, как я потом выяснил, сыном богатого купца, купившего любимому чадушке образование и дворянское достоинство, оказался одним из начальников секретной службы, отвечавших за Россию, Польшу и Финляндию. Первая наша с ним беседа затянулась на несколько часов: мистер Боулнойз расспрашивал меня о положении в Финляндии, в Петербурге, очень интересовался подробностями событий во время восстания, ходившими в то время и потом слухами. В целом, как мне кажется, я произвёл на него благоприятное впечатление и под конец аудиенции он заявил, что постарается как можно быстрее решить мою судьбу в благоприятном ключе, а пока будет рад видеть меня в обществе.

Насчёт общества – барону фон Шанцдорфу, а особенно его полному стараниями господина Бенкендорфа кошельку, в Лондоне рады все, и моя светская жизнь началась здесь гораздо насыщеннее, чем в Петербурге, или, тем более, провинциальном Свеаборге. Теперь я практически еженощно посещаю то чей-нибудь бал, то приём, а гораздо чаще один из клубов, в которых проводят за игрой время джентльмены из адмиралтейства. Вообще игра неожиданно стала для меня полезнейшим времяпровождением, поскольку при вообще невысоком уровне игроков она, с одной стороны, позволяет латать дыры в пустеющем кармане, но главное – после второго третьего бокала джентльменов начинает неудержимо нести, и, как правило, на служебные темы. Я уже узнал так много нового, что голова пухнет. Как же мало мы ещё знаем даже по нашей, сугубо моряцкой профессии! А жизнь не стоит на месте: делаются поразительные открытия, во флот приходит много нового! Я убеждён, что даже внешний вид лучших флотов в самое ближайшее время необратимо изменится.

Но сейчас важнее даже не эти, важнейшие сами по себе данные о сделанных открытиях и усовершенствованиях почти во всех областях жизни, способных эту самую жизнь изменить и дающих в руки тех, кто их использует, неоспоримые преимущества. Важнее всего то, что я, наконец, узнал о планах коварного Альбиона по отношению моей Родины. Да, именно Родины, потому что теперь я убедился, что судьба любимой Финляндии неразрывно связана с судьбой Российской империи, и всё касающееся одной непосредственно отразится на другой. Главное не в том, что Финляндия всерьёз и надолго вошла в состав этой великой страны, но в том, в чём я всё больше убеждаюсь, что это стало для неё подарком судьбы и шансом на сохранение самобытности при одновременном решительном улучшении жизни людей.

Итак, позавчера я познакомился с интереснейшим молодым человеком, капитаном первого ранга в запасе, членом палаты лордов, Джеком Изи. Сын известного философа и аболициониста Никодимуса Изи, в юности он увлекался идеями всеобщей свободы и равенства, но потом, служа во время последней войны в действующем флоте, полностью изменил свои взгляды. Этот достойнейший человек, истинный патриот своей страны, не разделяет того курса, который она проводит последние годы во внешней политике, используя, кстати, для пропаганды в других странах ту политическую программу, которую в своё время разрабатывал его отец. Сын, однако, справедливо считает распространение революционных идей по всему миру крайне опасным для всего человечества, особенно учитывая крайнюю жестокость проводимых революций и полнейшее обесценивание человеческой жизни и тех немногих прав и свобод, которых население добилось мирным путём. В общем, Джек Изи является одним из достойнейших и одновременно богатейших людей в Англии, считается безобидным чудаком, но, являясь наследственным членом палаты лордов, располагает ценнейшими сведениями.

Мы провели с Джеком две интереснейшие ночи за роббером, в котором он оказался непревзойдённым мастером, и он почти «убедил» меня порвать с революцией. Самое важное – вообще вся затея с Финляндией нужна Англии только как маленькая частичка плана по развалу России. Оказывается, лорд Веллингтон уже договорился в Петербурге о вступлении России в Войну с Турцией. Одновременно ко времени коронации Николая, которая неизбежно повлечёт временную дезорганизацию управления, готовится нападение на империю персидского шаха и восстания в Финляндии и Польше. Польское восстание должен возглавить «законный император» великий князь Константин, а восстание в Финляндии будет поддержано Швецией и Англией. Времени уже не остаётся, так что завтра от меня «сбежит» слуга, благо английским он владеет почти как русским и шансы вырваться с Альбиона, сменив личину, у него неплохие.

Глава 3

Вот уже две недели лейтенант Куприянов лавировал между множеством островков шхерного архипелага. Погода изменилась к лучшему, плавучие льды почти исчезли, и это позволило всецело испытать яхту. Иван Антонович буквально влюбился в своё новое судно. Однажды, идя бейдевинд при свежем ветре, лаг показал четырнадцать узлов. Это был потрясающий результат, приведший в восторг всю команду. Единственное, что расстраивало командира, так это то, что корпус, набранный из сырой сосны, не обещал судну долголетия. Пройдёт всего несколько лет и сперва придётся забыть о великолепных девятифунтовых пушках, а потом и о скорости, поскольку прогнивший корпус просто не выдержит нагрузки. Но пока, первые два – три года, «Лизетта» была чудо кораблём, радостью капитана и команды.

Сейчас они держали курс на Свеаборг, посетив вчера Эккерё, где располагалось ближайшее почтовое отделение, и где, по правде говоря, Иван Антонович очень надеялся встретить Югана, к которому привязался за его ясный ум, прямоту, честность суждений и широкую эрудицию. На почтовую станцию он отправился лично. Увы, но Юган здесь не появлялся, зато пришедший вчера пакетбот привёз от него послание. Прочитав письмо трижды, Иван Антонович понял, что дальнейшие решения лежат уже вне его компетенции и нужно немедленно доложить обо всём происшедшем по команде. Не медля ни минуты, капитанская гичка полетела к стоявшей на рейде яхте, и через полчаса та неслась к Свеаборгу на всех парусах, включая лисели. Уже через 2 дня они бросали якорь на Свеаборгском рейде.

Добиться аудиенции адмирала, о котором он слышал много противоречивых слухов, оказалось достаточно легко. Как только ему доложили, что на рейд вошла «Лизетта», Логгин Петрович Гейден распорядился безотлагательно проводить к нему лейтенанта Купреянова, едва тот спустится на берег.

Маленький, но очень уютный домик адмирала располагался недалеко от центра города. Адмирал сидел в гостиной у растопленного камина и курил. Волны сухого жара приятно согревали озябшего на пронизывающем весеннем ветру лейтенанта, не ожидавшего столь быстрого приёма в неофициальной обстановке и потому надевшего лишь изрядно потёртый парадный сюртук.

– Присаживайтесь, мой юный друг, – приветствовал вошедшего адмирал, – налейте бокал хереса, согрейтесь и рассказывайте, почему вы оказались здесь так рано. Вам удалось что-то узнать по сути полученных вами инструкций?

– Удалось, господин адмирал, хотя моей заслуги здесь нет. У входа в Финский залив мы обнаружили возвращающийся из Южной Америки купеческий бриг. Мичман Шанцдорф опознал в нём судно, на котором проплавал много лет до поступления во флот. Он просил моего разрешения отправиться на бриге в Або и, прикидываясь сторонником инсургентов, разузнать там что-нибудь по сути готовящихся событий.

– Опасно, чрезвычайно опасно действуете, молодые люди. А если бы даже и не капитан, а кто-то из команды брига проговорился, что «сторонник инсургентов» прибыл прямиком на военном судне? Вашему подчинённому и товарищу грозит гибель, Иван Антонович.

– Боюсь, что так, господин адмирал. Он сейчас находится на пути в Англию, всё ещё в обличье коллаборациониста. Не знаю, каким именно образом, но Шанцдорфу удалось втереться в доверие резиденту английской секретной службы, некоему Гроу, а потом, перед отплытием в Англию, отправить мне письмо. Вот оно, господин адмирал.

По прочтении письма адмирал надолго замолчал. Он думал не только о том, что меняют сведения, полученные от совсем молоденького мичмана, но и о нём самом. Похоже, что он правильно заметил в этом шведском дворянине не только кипучую энергию и быстрый ум, свойственные многим из подчинённых ему офицеров. Мудрый адмирал разглядел в молодом человеке неутолимую жажду нового в сочетании с авантюристической жилкой. Эти качества не совсем подходят офицеру флота, не плавающего дальше «маркизовой лужи» Финского залива, но времена меняются и теперь у юноши появляются шансы сделать блестящую карьеру. Если он, конечно, умудрится остаться в живых и обмануть страшную и безжалостную организацию, с которой по молодой глупости связался и в зубы которой сейчас отправился.

Адмирал знал много того, о чём и не догадывался сидящий у его камина усталый и продрогший лейтенант, которому пришлось несколько недель обходиться без помощника в опаснейших водах шхерного моря. Он знал о том, что из Англии в Петербург прибыл лорд Веллингтон, который сейчас добивается, а может уже и добился согласия молодого императора на совместное выступление в поддержку Греции. И если в следующем году остатки Балтийского флота уйдут на Средиземное море, то прикрыть столицу будет нечем. Старые, обветшалые форты почти небоеспособны, армию с Балкан быстро вернуть не удастся, так что восстание в Финляндии, а возможно, одновременно и в Польше, поддержанное британским флотом «выступающим посредником для умиротворения враждующих сторон и недопущения излишнего кровопролития» получит все шансы на успех. С другой стороны и война с Турцией неизбежна. И дело тут не только в греках, которые во многом сами виноваты в своём бедственном положении. Главное в том, что Турция, подстрекаемая Австрией и Англией, всё больше препятствует российской торговле со Средиземноморьем. А ведь именно южное направление, через которое ведётся почти вся торговля зерном, является для аграрной страны определяющим. Теперь же, под предлогом восстания греков, Турция задерживает транспорты с зерном, поскольку до восьмидесяти процентов капитанов являются этническими греками на русской службе. Но, притом, доподлинно известно, что подобный произвол царит только и именно в отношении русских «купцов».

Последние годы русская дипломатия делала слишком много уступок своим европейским партнёрам, что привело к их уверенности в российской слабости. Теперь этот наглец Меттерних мнит себя вершителем судеб мира и смеет хамски требовать от России помощи в подавлении восстания итальянских карбонариев и греков во имя интересов «общей политики». Что-то он не очень помнит об «общей политике», когда дело доходит до интересов Австрии. Бог с ними с карбонариями, хотя нежелание совершенно незаслуженно прозябать под игом Австрии понятно. Но Греция! Греция – естественный союзник единоверной России, и не просто союзник, а единственный союзник, способный обеспечить присутствие русского флота в стратегически важном для империи регионе Средиземного моря. Для Австрии и Англии, контролирующих почти всю торговлю на Чёрном и Средиземном морях, увеличение доли русских купцов, торгующих со средиземноморскими странами без их посредничества, подобно ножу у горла. Для России же перевозка товаров на английских и австрийских судах, требующих колоссальных комиссионных, словно удавка на шее, лишающая торговлю почти всей прибыли. Так что и Англия и Австрия, да, пожалуй, и Франция – естественные противники империи, предавать в угоду которым единственного в регионе союзника было бы по меньшей мере безрассудно. И всё это не говоря о естественном желании простого народа защитить единоверцев от жестокости кровавых мусульман. Таким образом, война неизбежна. И очень, очень хорошо, что хотя бы на первом её этапе можно сделать Англию не противником, а союзником.

Но что же делать с сообщением Шанцдорфа, думал адмирал. С одной стороны, не доверять ему нет никаких причин. Всё это отлично укладывается в обыкновенную двуличную английскую политику, тем более именно подозревая нечто подобное, мы и отправили в море разведку. И вот теперь просто необходимо срочно принимать меры. Вот только какие? Сил в его распоряжении почти что и нет. Безусловно, необходимо доложить императору, только вот с пустыми руками идти на аудиенцию нельзя, нужны конкретные предложения.

– Вот что, Иван Антонович, – сказал адмирал, выдержав продолжительную паузу, – мы с вами пока не будем посвящать в подробности происходящего посторонних. Императору я доложу немедленно и лично, а там уж как Он решит. Пока же вам следует принять на «Лизетту» запас продовольствия и воды на полгода и ждать дальнейших распоряжений.

Адмирал решил лично добиваться аудиенции у государя. Никто не мог поручиться в том, что любой, самый надёжный посредник не является осведомителем тех же англичан, французов, да хоть бы и австрийцев. Не откладывая дела в долгий ящик, он велел закладывать бричку и готовить к выходу в море «Эол».

Нельзя сказать, чтобы лейтенант Григорович, командир дежурного тендера «Эол», сильно обрадовался команде о срочном выходе в море, как только на борт поднимется адмирал Гейден. За всю эту ночь, проведённую в кругу товарищей за штосом, лейтенант не сомкнул глаз и сейчас надеялся отоспаться в своей маленькой, но такой уютной каютке. Игра сложилась удачно, а особенно радовало, что не только сам он остался в приличном плюсе, но и этот заносчивый мичманец, граф Горбатов, с презрением смотревший на своих менее богатых товарищей и даже начальников, проигрался в пух, и должен был к обеду вернуть ему 300 рублей долга.

Деньги были очень нужны, во-первых, потому, что он сам задолжал ростовщику уже 150 рублей, во-вторых же, для поддержания авторитета. Уже давно пора подновить мундир, да и на карманные расходы тратится почти всё жалованье. Это живя в столице оброк кажется верным источником доходов, а вы попробуйте сами соберите его с вконец разорившихся из-за неурожая крестьян. Загляните в глаза матери восьмерых детей, когда будете забирать из её семьи по осени единственную корову, точно зная, что без молока этой коровы худой малыш, которого она прижимает к груди, может и не дожить до весны. Сможете потом спокойно жить и радостно пропивать с друзьями собранные так вот деньги? Константин Тихонович Григорович так жить не мог. До восьми лет мальчик жил в родной деревне в Вологодской области, где его отцу принадлежало пять дворов. Там он рос в окружении крестьянских ребятишек и не мог относиться к ним, как к скоту. Семья мельчайшего помещика Тихона Спиридоновича Григоровича жила небогато, «усадьба» представляла собой ту же деревенскую избу, разве что чуть побольше, чем у крестьян, да освещаемую по праздникам свечами. Но родители никогда, на памяти Кости, не жаловались на свою жизнь. А потом случилось горе. Родители поехали в Вологду на Рождественскую ярмарку, оставив приболевшего Костю дома на попечение няньки, и провалились в полынью. Близких родственников у мальчика не было, и государство определило сироту в морской шляхетский кадетский корпус. Мальчик вырос, теперь это был стройный молодой офицер, командир прекрасного двенадцатипушечного тендера «Эол», базировавшегося в этом году на Свеаборг. Но получать со своих крестьян оброк Константин Тихонович считал зазорным, более того, в редкие посещения родного села помогал своим крестьянам чем мог.

Несмотря на головную боль, службу лейтенант Григорович справлял строго, и уже через двадцать минут, к прибытию адмиральской брички, тендер был готов к отплытию, тем более все припасы были загружены на него заранее. Команда была выстроена во фрунт по всем правилам, а сам командир в неновом, но чистом и опрятном парадном мундире являл пример образцового офицера флота. Адмирал, впрочем, был погружён в свои мысли. Поприветствовав команду и капитана, он отдал приказ немедленно, не дожидаясь отлива, выходить из гавани на вёслах и как можно быстрее двигаться к Петербургу. Отдав приказы и убедившись, что они выполняются, Логгин Петрович проследовал на корму тендера и, усевшись в привезённое с собой ротанговое кресло, погрузился в размышления.

«Эол» представлял собой совсем небольшое парусно-гребное судно едва в тридцать тонн с единственной мачтой и двумя группами банок для гребцов, позволявших в случае нужды двигаться на вёслах. Узкий длинный корпус, доставшийся тендеру от галер, в сочетании с большой для такого судёнышка парусностью позволял развивать очень приличную скорость. Вот и сейчас, легко выскользнув из гавани на вёслах и, поймав парусами свежий бриз, тендер резко прибавил ходу и весело заскользил по весенним балтийским водам. Минуло обеденное время, и адмирал курил любимую сигару, когда раздался окрик вперёдсмотрящего «Судно на горизонте». Само по себе судно в этих достаточно оживлённых водах удивить не могло никого, но совершенно естественным образом к точке на горизонте устремились не только взгляды вперёдсмотрящего, но и подзорные трубы капитана с адмиралом. И вот тут Константину Тихоновичу показалось в этом судне что-то очень странным. Сперва он засомневался, но потом, уверившись в своих подозрениях, решил обратиться к адмиралу.

– Господин адмирал, похоже судно на горизонте или терпит бедствие, или его сейчас захватывают пираты. Я совершенно ясно видел четыре мачты, две из которых сошлись в створ, а потом опять разошлись.

Логгин Петрович Гейден был опытным и решительным моряком, не так давно, во время войны, командовавшим гребной флотилией как раз в этих водах и объяснять, что значат четыре мачты, две из которых периодически сходятся в створе, ему было не нужно. Либо одно судно терпело бедствие, а второе оказывало ему помощь, либо второе нападало на первое. В любом случае их долгом было узнать это точно. Немедленно были отданы необходимые приказания и «Эол», распустив все паруса, помчался навстречу неизвестным судам. Скоро стало очевидно, что они стали свидетелями наглейшего и почти невиданного в мирное время на этом закрытом и достаточно оживлённом море пиратского захвата. Спустившись с мачты, куда он забрался, чтобы лучше видеть сближающиеся суда, лейтенант подошёл к адмиралу, чтобы просить разрешения действовать.

– Разрешите доложить, господин адмирал. Уже нет сомнения, что это захват судна, причём нашего судна – это ведь охтинский транспорт, их трудно спутать с любым другим. А нападающий не иначе как швед, или маскируется под них – прекрасный сноу стокгольмской постройки. Только вот экипаж на нём явно не купеческий: уже видно, что оба судна облепили как муравьи – человек сто-сто пятьдесят. Предлагаю подойти на пистолетный выстрел, прошерстить сноу продольным огнём и брать на абордаж. У нас в команде девяносто человек, а уж военные моряки всяко зададут жару пиратскому сброду.

– Одобряю ваш план, лейтенант, только одно уточнение: «пиратский сброд» как правило обучен рукопашному бою гораздо лучше не имеющих реального опыта матросов, потому прикажите дать перед абордажем два залпа – первым постарайтесь сбить со сноу мачты, а второй дайте картечью в упор.

Узнав, что грабят и убивают их соотечественников, команда пришла в состояние праведного гнева и горела желанием поскорее наказать наглецов, посмевших напасть на купца в этих, фактически внутриимперских водах финского залива. Артиллеристы тщательно навели свои небольшие четырёхфунтовые пушки и ждали только приказа. Подносчики снарядов тоже стояли наготове, с тем, чтобы второй залп последовал за первым без малейшего промедления.

Тем временем, занятые грабежом пираты наконец заметили несущийся к ним на всех парусах «Эол» и разделились. Охтинский транспорт направился со всей своей невеликой скоростью к видневшемуся под ветром берегу, а сноу, распустив паруса, сделал попытку ускользнуть в открытое море. Заметь они приближение тендера раньше, попытка бегства могла бы им и удаться, поскольку первостепенной задачей моряков было спасение пленных, обречённых утонуть, когда бандиты будут выбрасывать транспорт на скалы. Но теперь лейтенант Григорович имел превосходную возможность убить двух зайцев: проходя мимо набирающего скорость транспорта, его артиллеристы умудрились метким огнём сбить на нём грот мачту, после чего на судно отправился катер с абордажной партией, а «Эол» продолжил преследование сноу.

Константин Тихонович был любим командой, готовой на всё, чтобы не посрамить его на глазах высшего начальства. Артиллеристы уже сделали своё дело, теперь пришла очередь марсовых и рулевого. И они не подвели: применяя все возможные приёмы, вплоть до окатывания парусов из брандспойта и перехода команды на один борт, скорость тендера удалось увеличить ещё на пол узла, и уже спустя час смогла заговорить погонная пушка. Первые выстрелы легли недолётами, но расстояние неумолимо сокращалось, и вот уже от кормы неприятеля полетели щепки. Седьмым выстрелом, произведённым с расстояния всего в кабельтов, главному артиллеристу «Эола» Прохору Наумову удалось под громкие крики «Ура» разбить пиратам руль, после чего на грот мачте более неуправляемого сноу взвылся белый флаг.

Захваченным транспортом оказался «Заяц» купца первой гильдии Снегирёва, зафрахтованный казначейством для перевозки в Финляндию жалования в гарнизоны. Какому умнику в министерстве финансов пришла в голову «гениальная» мысль зафрахтовать для перевозки полугодового денежного довольствия гарнизона Великого Княжества тихоходный транспорт, не имеющий ни малейшей возможности оборониться, Логгин Петрович Гейден решил выяснить у императора лично. В совпадения, когда дело касается таких сумм, он не верил. То, что о грузе стало известно в Петербургском порту, неудивительно, но поражала быстрота, с которой сработали преступники. Пиратским судном оказался норвежский сноу «Гудрун», команда, в массе, скандинавами ни слова не понимающими не то что по-русски, но и по-французски и по-немецки. Как назло, предводитель пиратов, лично управлявший сноу, был убит случайным выстрелом во время преследования, а от рядовых разбойников толку было мало. Всех душегубов связали и погрузили в трюм их собственного судна. Сопровождать «Зайца» до недалёкой уже цели его назначения отправили мичмана с десятком матросов из команды «Эола», а сами неспешно продолжили свой путь в сопровождении «Гудрун», на которую пришлось отправить командиром адъютанта адмирала лейтенанта Пархоменко. Дальнейшее плавание проходило без происшествий.

Григорович был приятно удивлён, что его адмирал, обрусевший голландец Логгин Петрович Гейден, увлекается русской литературой и даже имеет с собой рукописную тетрадку со стихами модных поэтов. Особенно порадовали Константина Тихоновича новые стихи Пушкина с его стремительным, лёгким, таким живым слогом, совершенно не похожим на других поэтов. Он дал себе слово при первой же возможности приобрести недавно вышедший сборник стихов Александра Сергеевича, а лучше познакомиться лично.

Когда через два дня они прибыли в Кронштадт, лейтенант Григорович был готов пойти за своего адмирала в огонь и воду, несмотря на то, что раньше был к нему предрасположен, как к человеку, пришедшему в русский флот со стороны. Сдав «Гудрун» порту, и отправив пленников в крепость, Логгин Петрович купил билет на вечерний пароход до Петербурга.

Ещё не так давно, когда он только прибыл в Россию, путешествие из Кронштадта в Петербург на шлюпке, парусной «тихвинке» или, в лучшем случае, военном «пассажботе» было весьма долгим, неприятным, а по временам даже и опасным мероприятием. Но вот в ноябре 1815 года Берд поставил всё на ту же самую обыкновенную «тихвинскую» баржу паровую машину и открыл паровое сообщение между городом и главной базой флота. Гейден навсегда запомнил этот день: тогда посмотреть на невиданное чудо техники собралось много офицеров, а он, которому срочно нужно было попасть в главную базу, решился отправиться на этом «чайнике», пассажирском пароходе «Елизавета», в его первый рейс до Кронштадта. Весь путь был пройден за пять с половиной часов со скоростью 9,3 км/ч. Это вызвало немало удивлений, ведь военный «пассажбот» на веслах проходил то же расстояние за сутки. В Кронштадте прибытия первого парохода ожидала любопытствующая толпа. По прибытии, на борт «Елизаветы» поднялся главный командир Кронштадтского порта со своей свитой. Были устроены и гонки на скорость между пароходом и лучшим «ходоком» города – командирским гребным катером. Победителем состязаний вышел пароход.

Неудивительно, что в том же 1815 году флот решил построить пароход для нужд адмиралтейства и транспортировки судов. Строить решили на адмиралтейских Ижорских заводах независимо от Берда и иных коммерсантов. Так в 1816 году появился первенец парового флота России – адмиралтейский пароход «Скорый». Адмиралтейство не спешило с вводом его в строй, справедливо стремясь выяснить все достоинства и недостатки парохода, чтобы избежать в дальнейшем постройки негодных судов. Неудивительно поэтому, что в строй «Скорый» вошёл лишь два года спустя, в 1818 году, завершив обширную программу заводских и флотских испытаний, по результатам которых был признан годным к выполнению поставленных задач и, в то же время, негодным для повторения в серии из-за неизбежных в новом деле многочисленных конструктивных недостатков. В первый же год службы выяснилось, что пароход чрезвычайно полезен не только военному, но и торговому флоту, и, в свободное от флотских нужд время, его стали активно привлекать к буксировке транспортов. Тарифы при этом были значительно ниже, чем запрашивал Берд, потому на услуги казённого парохода, управляемого к тому же военным капитаном, немедленно выстроилась огромная очередь. В тот год, несмотря на поздний ввод в строй, «Скорый» успел до окончания навигации провести по финскому заливу несколько конвоев транспортных и торговых судов, а со следующей весны для него началась напряжённейшая работа, продолжающаяся и по сей день. Для Черноморского флота вскоре был построен улучшенный адмиралтейский пароход «Везувий», неизмеримо ускоривший подготовку эскадры к выходу из базы.

Теперь, спустя десять лет, семь пароходов одного только Берда, обеспечивающие судоходство по Неве и Мариинской системе, давали возможность обеспеченному человеку, заплатившему за билет первого класса, быстро, безопасно и даже с достаточным комфортом, сопоставимым с хорошим дилижансом, попасть в столицу. Но главное было не в этом. Прирождённый моряк Гейден видел ту огромную пользу, которую приносят пароходы. Уже в 1816 году первый пароход появился и на Каме, а к 1820 году пароходы на Волге и Днепре активно конкурировали с бурлаками.

Поток грузов, идущий через Петербург, многократно возрос с вводом в строй «Скорого» и должен ещё возрасти в этом году, когда к нему присоединится значительно усовершенствованный собрат «Проворный», проходящий сейчас последние испытания. Техника не стояла эти годы на месте: «Проворный» мощнее своего собрата втрое и гораздо мореходнее. Он сможет не только выводить корабли на рейд, буксировать торговые караваны по речным фарватерам и перетягивать достраивающиеся корабли на камелях в Кронштадт, но и сопровождать флот как минимум на Балтике, а ведь это такие возможности!

Но именинником сейчас, несомненно, является Черноморский флот, готовящийся к неизбежной скорой войне с Турцией. Он пополняется новейшими кораблями в первую очередь, и в этом году получит свой третий пароход. Говорят, что «Молния» будет вдвое крупнее «Везувия» и «Метеора», значительно мощнее, и сможет сопровождать флот в походе к вражеским берегам.

В воображении адмирала уже мелькали смутные фигуры линкоров, прорезающих вражескую линию на буксире парохода и становящихся в позицию для открытия губительного продольного огня. Думал он и о собственно боевых пароходах, первый из которых уже заложен на том же Ижорском заводе, но верил в них слабо – слишком уж нелепы и уязвимы огромные деревянные колёса. Вот в качестве судов снабжения и буксировщиков пароходы действительно незаменимы. Ведь по опыту черноморского флота, два парохода, обеспечивая бесперебойное круглосуточное снабжение кораблей на рейде всеми припасами и их буксировку из гаваней в открытое море, сокращают время подготовки эскадры втрое, а порой вчетверо от обычного.

За этими мыслями время в пути промелькнуло незаметно, и вскоре адмирал уже катил на извозчике к своему Петербургскому дому, рассчитывая испросить назавтра высочайшей аудиенции.

Юный Император, осведомлённый о положении в мире гораздо лучше своего адмирала, не стал заставлять себя ждать, и принял Логгина Петровича во время прогулки по саду после утреннего туалета. Спустя два дня адмирал возвращался в Хельсингфорс полностью удовлетворённым. Император, конечно, не был в восторге от того, что подготовка восстания зашла так далеко, но, несмотря на юный возраст, это был человек действия, обладающий твёрдой волей, и очередные трудности не ставили его в тупик, не заставляли опускать руки. Напротив, они мобилизовали все силы души этого выдающегося человека на преодоление препятствия. Тут же был вызван Бенкендорф, успевший со времён восстания на Сенатской площади стать одним из ближайших сподвижников императора, и министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде.

Александр Христофорович, как оказалось, не сидел сложа руки, и уже имел при себе первые сведения о результатах допроса пиратов, которые признались, что их главарь, в прошлом, кстати, мичман королевского Британского флота, дослужившийся до этого звания в минувшую войну, точно знал, где, кого и когда ждать. И получил он эти сведения в Або, куда пираты, бывшие тогда ещё «честными контрабандистами» пришли по осени.

– Почему всё же Або, а не Хельсингфорс? – спросил император. – Всё же столица Великого Княжества выглядит куда предпочтительнее для заговорщиков, чем провинциальный городишко.

– Позвольте мне, Ваше величество, – ответил адмирал – Во-первых, они, по моему мнению здраво оценивают наши силы и понимают, что взять под контроль Хельсингфорс, где размещены почти все наши войска и где в Свеаборге, находится крупная военно-морская база с без малого тремя тысячами матросов и офицеров им вряд ли удастся. Во-вторых, именно Або долгое время являлся столицей Финляндии, до того, как шведы после окончания строительства крепости Свеаборг перенесли столицу в Хельсингфорс. Нынешний бунт готовится с опорой на финских националистов, которым равно ненавистны и русские и шведы, и столица в древнем Або для них куда предпочтительнее. Ну и в-третьих, в непосредственной близости от Або располагаются Аланды – знаменитое шхерное море. Точного числа и расположения островов не знает никто, но уж во всяком случае, их несколько тысяч. Контролировать архипелаг в полном объёме мы не в силах, хотя и знаем, что он активно используется контрабандистами вех мастей, ведущих незаконную торговлю как раз через Або. Снабдить мятежников оружием, заранее завезённым через Аланды, в Або гораздо проще, чем пытаться сделать это в наводнённой русскими войсками столице.

– Вы очень точно обрисовал положение, Логгин Петрович, – вмешался в разговор дотоле молчавший министр иностранных дел, а по совместительству начальник политической разведки Карл Васильевич Нессельроде – Я хотел бы только добавить, что мы предполагали всё это достаточно давно, сразу после присоединения Финляндии к России. И именно поэтому в Або действует густая сеть нашей агентуры, от которой мы и узнали и о подготовке к мятежу и о том, что через Аланды идёт контрабанда оружия. И взяли на себя смелость, по настоянию уважаемого адмирала, послать для проверки этих сведений господ Купреянова и фон Шанцдорфа, которые и вскрыли всю глубину готовящегося злодеяния.

– И что же вы, господа, предлагаете делать сейчас, когда мы подписали с англичанами, по вашему, кстати, Карл Васильевич, совету протокол по грекам? Мы теперь союзники, обязавшиеся вести совместные действия по примирению сторон, но одновременно точно знаем и цену этим союзникам.

– Государь, если позволите, то делать открыто сейчас не нужно ничего. В архипелаг в этом году для вида можно послать один-два корабля со строгим приказанием придерживаться нейтралитета. Этим мы покажем нашу готовность выполнять Петербургский протокол. А вот с Финнами надо решать. Но ни в коем случае не открыто! Насколько я понял из слов уважаемого адмирала, бунт не имеет никаких шансов без мощной поддержки извне. Вот эту поддержку мы и должны предотвратить. У вас есть соображения по этому поводу, Логгин Петрович?

– Уже ясно, что вся поддержка бунтовщиков идёт через Аланды, а значит, перекрыв архипелаг, мы пресекли бы саму мысль о мятеже. Но сделать этого без участия основных сил флота невозможно, а на такой шаг можно идти только в крайнем случае. Я предлагаю возвратить туда Купреянова, обеспечив его поддержкой гребной флотилии Свеаборга. Десяток иолов с тяжёлыми тридцатидвухфунтовыми пушками в условиях шхерного моря гарантированно отправят на дно любой вражеский корабль до фрегата включительно. Посылать же туда даже и фрегат крайне опрометчиво со стороны наших оппонентов. Считаю наиболее вероятным противником несколько бригов, в крайности корвет.

Теперь о предлоге посылки туда судов. Адмирал Нагаев в своё время проделал колоссальную работу, составив карты Балтийского моря. Благодаря им мы не испытывали навигационных проблем при войнах против Швеции. Но прошло уже 70 лет, а карт шхерного моря нет и в помине. С другой стороны есть прекрасный опытный навигатор, побывавший в двух кругосветных плаваниях и зарекомендовавший себя с наилучшей стороны. Вполне закономерно дать ему в распоряжение небольшую флотилию лёгких сил флота и поставить задачей картографирование недавно вошедших в состав империи островов. Такой предлог позволит им болтаться в Аландах даже и несколько лет, да, к тому же, мы наконец-то получим и впрямь нужные нам карты.

– Браво, Логгин Петрович! Считаем этот вопрос закрытым. Конкретные силы гребной флотилии оставляем на Ваше усмотрение. Да, надо бы наградить лейтенанта Григоровича. Он сделал крайне важное дело. Сегодня же распоряжусь об ордене святой Анны для него.

Так закончилась аудиенция адмирала Гейдена с императором и теперь он возвращался в Свеаборг в самом прекрасном настроении. Сиял и новопроизведённый кавалер ордена святой Анны командир «Эола», время от времени бросая взгляды на новенький малиновый темляк наградной шпаги, вручённой ему сегодня утром. Император остался очень доволен его действиями, особенно, о чём молодой офицер конечно и не подозревал, в связи с назревающими в Великом княжестве событиями. Ведь армии хочешь не хочешь, а нужно питаться и местные крестьяне были бы более чем недовольны не получая денег за свою продукцию те несколько месяцев, которые потребовались бы правительству, чтобы поправить ситуацию.

Глава 4

Глядя на до боли знакомый порт с борта английского военного корабля, пожилой, но ещё очень крепкий матрос первой статьи, а ныне ординарец мичмана балтийского флота барона фон Шанцдорфа Иван Матвеевич Никитин вспоминал.

В своё время Иван плавал с Адмиралом Сенявиным в средиземное море, три года провёл сражениях и блокадных операциях против Турок, участвовал во многих десантах… а потом был Тильзитский мир. Сразу после блестящих побед из Петербурга пришли требования сдать Франции все их плоды, более того, англичане из союзников мигом превратились во врагов, эскадра же более не имела ни одной базы на Средиземном море и должна была, несмотря на скверное состояние потрёпанных в сражениях, много лет не имевших возможности зайти в док для починки кораблей, прорываться на Балтику. Целый месяц английская эскадра Коллингвуда сопровождала русскую, пушки могли заговорить в каждый следующий миг, но адмиралы всё же договорились не проливать кровь недавних союзников. Эскадра отправилась домой… вот только до дома она не добралась. Жестокий шторм заставил укрыться в Лиссабоне именно в тот момент, когда к городу уже подходили французские войска, а королевская семья готовилась бежать в Бразилию. Город вместе со стоящей на рейде русской эскадрой был блокирован англичанами. В Лиссабоне они простояли тогда почти год, а после взятия города англичанами отправились в Портсмут на положении не пленных, но и не союзников.

Но, пожалуй, больше всего ему запомнился последний год той затянувшейся кампании… год сидения на текущих как решето кораблях, без топлива, с урезанными донельзя рационами, совершенно без мяса, почти без сухарей и лишь с небольшим количеством риса, а что самое неприятное – почти без воды… И это прямо в гавани, ломившейся от припасов! Им обещали свободу и проезд в Россию, но подло обманули. Говорят, что заключившего с Сенявиным мир английского адмирала отправили под суд. Этого Иван точно не знал, но знал другое – условия мира, о которых им сообщил адмирал, не выполнялись. Они тогда не померли только благодаря помощи простых англичан, частенько контрабандой провозивших на эскадру еду, воду, уголь и всё необходимое. Этого, конечно, не хватало, но без этой помощи было бы совсем невмоготу. Иван был одним из немногих счастливцев, изучивших английский ещё в Средиземном море, поскольку состоял под началом лейтенанта Свифтшура – природного англичанина на русской службе. В Портсмуте Свифтшур сошёл на берег, но не забыл своих матросов и те частенько тайком отправлялись в город за едой и углём, которого так не хватало на сырых кораблях суровой зимой. К тому моменту, когда они всё же отправились домой, отличить его по произношению от других английских матросов было невозможно, ведь многие из них были насильно завербованными иностранцами.

На этот раз ни малейших проблем с доступом на берег не возникло. Как только капитан вернулся на борт, они с его нынешним барином уединились в каюте и потребовали лучшего кларета. Прощальная вечеринка, однако, не затянулась и вскоре любезно предоставленная капитаном гичка везла весёлого мичмана и его ставшего вдруг задумчивым ординарца к пристани.

Полтора месяца промелькнули как один день. За это время Иван Матвеевич насмотрелся на множество чудес, до которых был охоч его барин, но которые не произвели на старого матроса особого впечатления. Куда удивительнее всех новомодных изобретений лично он считал возраст многих встреченных ими военных и купеческих кораблей, порой доходивший до ста и более лет. И это в то время, как в родном флоте считалось отличным достижением, когда корабль списывался по ветхости и гнили лет через двадцать умеренно напряжённой службы. Данный факт был тем более поразителен, что английский флот строился почти исключительно из русского леса, транспорты с которым шли в Лондон и Портсмут нескончаемой чередой. Когда моряк спросил об этом примечательном обстоятельстве своего мичмана, он не ожидал развёрнутого ответа. Каково же было его удивление, когда ничего не ответив вечером, наутро они отправились в лондонский пригород, где Юган показал ему огромные пруды со стоящими на их берегу навесами, доверху заполненными лесом. Оказывается, что перед тем, как древесина поступает на верфи, она целых двадцать лет попеременно вымачивается и сушится, пока не обретает должной прочности и сопротивляемости гниению. Потом они отправились к сухим докам, где старые корабли удобно вставали при тимберовке на стапели, не испытывая чрезмерных нагрузок от применявшегося обычно в Кронштадте по причине постоянной занятости дока кренгования. В заключение, уже под вечер, они побывали на стоянке кораблей резерва, где Иван Матвеич своими глазами увидел линкоры с полуразобранными для лучей вентиляции палубами, на которых, при этом постоянно жили и топили в трюме печи, предотвращающие от сырости. Узнал он и о том, что родной флот, который почти постоянно воевал и испытывал острую нужду в кораблях, был вынужден строить их из сырого, только что спиленного леса и только в последние годы было принято решение сушить доски хотя бы пять лет. О том, что кронштадский док никак не мог обеспечить тимберовку судов он понимал и сам. А вот то, что служители топили стоящие на приколе корабли, часть палуб на которых была разобрана, было делом нужным и важным, особенно вспоминая брошенные на зиму в Кронштадте без всякого присмотра корабли, часто набиравшие за зиму в трюме до двух метров вонючей гнилой воды. Так вот просто объяснилось «чудо» долголетия кораблей, только легче от этого не становилось… ведь дома когда ещё станут так вот строить и ремонтировать корабли.

Конец размеренной жизни как всегда настал внезапно. Утром, вернувшись из клуба, барин заперся в кабинете, а спустя два часа позвал к себе венного ординарца.

– Вот что, Иван Матвеич, обратился Юган к старому матросу, вот тебе сотня фунтов, одевайся поприличней и иди погуляй по городу. Когда убедишься, что за тобой не следят, то немедленно отправляйся в порт, садись на ближайший паровой пакетбот до Кале, там, не задерживаясь ни на минуту, пересаживайся на скорый пакетбот до Риги, а там отправишь вот это письмо по почте Александру Христофоровичу Бенкендорфу, сам же, вот с этим посланием отправляйся немедля в Свеаборг к адмиралу Гейдену.

– Будет сделано, ваше сиятельство!

– Да смотри, на каждое судно садись под разными, лучше ИХ именами, кроме, разве пакетбота от Риги до Хельсингфорса, но и на нём представься купцом.

Уже вечером Юган жаловался новому приятелю, что от него сбежал слуга, прихватив все средства, и просил посодействовать через полицию поимке «этой неблагодарной русской свиньи». Мистер Изи посмеялся, посоветовал забыть о слуге и о невеликих средствах и пригласил бедного молодого человека недельку погостить у него в Танбридж хаусе.

Глава 5

Сегодня лейтенант Куприянов получил почту. Толстая пачка писем нашла его в Свеаборге, где «Лизетта» стояла уже третью неделю, дожидаясь возвращения командующего флотилией адмирала Гейдена. Среди писем от матери и петербургских приятелей его внимание привлекли два письма из Архангельска. Писали его командир по обоим кругосветным плаваниям капитан первого ранга Михаил Петрович Лазарев и ставший после последнего кругосветного плавания верным другом Паша Нахимов. Михаил Петрович писал, что оснащает в Архангельске достраивающийся линейный корабль «Азов», и долго, подробно, с истинной увлечённостью целиком поглощённого любимым делом человека перечислял все нововведения, внесённые им в конструкцию и оснащение. Благодаря всем этим, порой незначительным, изменениям «Азов» должен стать не только одним из сильнейших в мире линейных кораблей своего ранга, но и одним из комфортабельнейших. Чего стоили одни только водоводные трубы из цельных древесных стволов, вместо постоянно текущих досчатых коробов, являвшихся истинным проклятьем команды, мечтавшей согреться и просушиться в шторм, а получавшей вечную капель прямо на голову. Многое, как например рулевые тяги из сыромятных ремней, или упрощённой конструкции гребные суда, было испытано ими на «Крейсере», некоторые предложения, вроде новой конструкции камбузной трубы, или требования непременно круглого потолочного окна капитанской каюты вызвали у лейтенанта улыбку. А вот то, что Лазарев добился существенного усиления артиллерийского вооружения, заменив смешные на линкоре шестифунтовки на шканцах и баке тридцатидвухфунтовыми карронадами, а в районе русленей даже и двадцатичетырёхфунтовыми длинными пушками, было по-настоящему здорово. Они не раз говорили с Михаилом Петровичем о недостаточности штатной артиллерии на судах флота и несоответствии её задачам нового времени.

Ваня Куприянов со времён училища был горячим сторонником тяжёлых орудий, не боялся повышенной отдачи и увеличения верхнего веса, и полагал, что усиление набора железными кницами совместно с использованием чугунного балласта вместо каменного, полностью нейтрализуют все мыслимые недостатки больших пушек. Зато какое увеличение дальнобойности и поражающей силы! Пять лет назад он смог убедить Лазарева в своей правоте, и вместе они добились разрешения в виде исключения установить на фрегат нештатное вооружение. Трёхлетнее плавание фрегата, перенесшего жесточайшие шторма, подтвердило правоту молодого лейтенанта и поверившего ему капитана. И вот теперь, ссылаясь на опыт «Крейсера», Лазарев делает то, о чём они многократно мечтали. Теперь русские линкоры будут по вооружению не хуже, а в чём то и гораздо лучше всех иных прочих!

В конце письма Михаил Петрович предлагал ему занять должность старшего офицера на «Азове», когда тот по осени придёт в Кронштадт. Два месяца назад Иван Антонович ухватился бы за такую возможность не раздумывая, но сейчас, вкусив самостоятельного командования и почувствовав персональную ответственность за то нехорошее, что может произойти в стране, а может с его помощью быть предотвращено, он уже не хотел возвращения к беззаботной жизни старшего офицера линейного корабля, исполняющего приказы «какие поступят» и отвечающего только за свой корабль и его команду. Нет, если им удастся до осени разделаться с заговором и предотвратить восстание, то он примет предложение старого командира, вот только верилось в такой исход событий с трудом. Помимо прочего, тревожила его и судьба подчинённого, уже почти ставшего другом Югана фон Шанцдорфа, играющего сейчас с огнём в далёкой Англии. Сумеет ли он обхитрить почти всесильную и крайне жестокую имперскую тайную службу, или уже рассказывает всё что знает под пытками в застенках одной из тайных тюрем адмиралтейства.

В письме как всегда беззаботного Пашки нового почти ничего не было. Пашка сообщал, что Михаил Петрович собирает в команду старых офицеров и матросов, восхищался «Азовом», уделив особое внимание вентилям для впуска забортной воды в льяло. Тема была для него дважды больной, поскольку он отвечал за покраску вечно ободранных вёдрами бортов, а также после того, как он спас упавшего за борт «Крейсера» матроса, как раз и черпавшего означенную воду в шторм, перегнувшись через фальшборт. С новыми вентилями число падений за борт должно многократно сократиться, точно так же как и краска бортов должна остаться целее – ведь больше не станет нужды черпать забортную воду вёдрами, напротив, её можно будет быстро и удобно подать помпой куда угодно. А ещё, чему Пашка по молодой горячности был особо рад, теперь корабль можно в случае чего легко потопить, чтобы не отдавать врагу. У многих матросов появится шанс спастись, ведь тонущий корабль совсем не то, что взлетающий на воздух от подрыва крюйт-камеры. Вторая половина Пашкиного послания сообщала все подробности о злачных местах Архангельска и окрестностей, которые он, конечно, не мог оставить без неусыпного внимания. В итоге делался вывод, что Архангельск дыра дырой, и если б не общество их общего знакомого, а пашкиного лучшего друга Миши Рейнеке, как раз сейчас описывающего Белое море, то делать тут нечего и скорей бы в море. А главное в приличные порты с приличными кабаками и борделями, где юному джентльмену не зазорно оставить честно заработанное двойное жалованье. Пашка всегда был разгильдяем и распутником, доставившим немало головной боли сперва воспитателям кадетского корпуса, а потом и командирам. При этом никто не мог отрицать очевидные таланты молодого человека, окончившего корпус шестым по результатам в своём выпуске.

Сейчас, читая письма своего многолетнего командира и старинного приятеля, Ваня Куприянов испытывал странное чувство. Он как бы представлял перед собой себя прежнего, такого, каким был ещё в начале этой весны, или, лучше, при подготовке к отплытию «Крейсера». Как они тогда кутили с Пашкой Нахимовым и Мишей Рейнеке. Задолжали, помнится, преизрядно и скрылись на отплывающем корабле, а потом до самого Сан-Франциско откладывали жалованье, и Паша, прикидываясь наивным дурачком, писал слёзное письмо с извинениями и приложением всех отложенных за полгода денег. Представлял он и свою реакцию на сообщения товарищей. Но он больше не был тем Ваней Куприяновым, что-то в жизни неуловимо изменилось и заставило измениться его самого. Сейчас, думая как он был бы рад предложению должности старшего помощника капитана на «Азове» Иван Антонович невольно усмехался своей былой наивности.

Он ещё не понимал, но чувствовал, что в его жизни произошёл некий перелом. Один из первых учеников тогда ещё не только не знаменитого, но почти никому и неизвестного Лазарева, совершивший вместе с ним два кругосветных путешествия, закалённый во льдах южного полюса и заработавший заслуженную репутацию одного из лучших штурманов флота, лейтенант проходил внутреннее перерождение, произошедшее в своё время и с его учителем. Он взрослел, взрослел не физически, но духовно: степень принятой на себя ответственности необратимо меняла душу. Так происходит всегда и со всеми, вот только мера у всех разная. Дети постепенно учатся отвечать за самих себя, потом за своих младших братьев и сестёр, с возрастом эта ответственность охватывает всё больше сторон жизни и в юности становится полной, но это только начало. Создавая семью, молодые родители отвечают уже не только за себя, но друг за друга и за детей. Очень часто на этом всё и заканчивается, но нашему герою повезло. Как военный человек он принял, а в антарктических льдах и осознал, ответственность за подчинённых и корабль. Во второй кругосветке, когда от них зависело снабжение колонии зерном в неурожайный год, и он объехал почти всю Калифорнию, скупая хлеб по мелочёвке, мера ответственности возросла до жизней целой колонии, а сейчас, что выпадает на долю лишь немногих, он почувствовал ответственность за будущее всей России. Иван Антонович так никогда и не осознает, как же ему повезло: да, он не станет героем Наварина, но теперь, привыкнув к ответственности, научившись мыслить абсолютно самостоятельно, не рассчитывая на чью бы то ни было подсказку, он становился одной из самостоятельных фигур в мировой истории.

Отложив письма, наш герой вернулся к обдумыванию того, как ему лучше всего решить обрисованную вчера Логгином Петровичем Гейденом задачу. Сил ему выделялось теперь более чем достаточно: помимо остающейся под его непосредственной командой «Лизетты», в его распоряжение поступали все десять канонирских иолов флота, а это сила, с которой в шхерах вынужден считаться даже линкор. На каждом иоле установлено по самой мощной во флоте длинной тридцатидвухфунтовой пушке, способной сокрушать борта самых больших кораблей, которые, в свою очередь, будут в шхерах почти неподвижными огромными мишенями. Сами иолы, являясь небольшими парусно-гребными судами, напротив, в указанных обстоятельствах практически неуязвимы для ответного огня. А ведь кроме иолов ему подчинены ещё и два палубных бота, три вооружённых пушками баркаса, два катера и два транспорта для снабжения. Впрочем, рассматривать баркасы и катера как боевые суда не приходится. Скорее они нужны для выполнения официально главной и по настоящему важной, хотя для него и второстепенной задачи описи архипелага.

На этот раз, как и много раз прежде, начальство решило запутать вероятных шпионов и в качестве главной и единственной задачи в официальном приказе обозначило второстепенную. Куприянов, кстати небезосновательно, думал, что это общая практика. Ведь если в его первом кругосветном плаванье официальная цель исследования южных морей практически не расходилась с тем, что они на самом деле и делали, а лишь уточнялась предписанием поиска подходящих тайных стоянок, пригодных для отдыха и ремонта судов, то во второй кругосветке с официальной целью вовсе не задалось: «Крейсер» так и не совершил ни одного патрульного плавания в водах компании. Да, Михаил Петрович ругался с её руководством, предъявлял бумаги и предписания, но факт остался фактом: разгрузили груз, к которому, кстати, им не позволили притронуться, сходили в Сан-Франциско за пшеницей для голодающей колонии, а потом их на двое суток свезли на берег! Всех, включая капитана, что вообще неслыханно! Когда команде позволили вернуться на корабль, трюм был опечатан, а в качестве сопровождающего при грузе остался крайне необщительный тип – доверенный приказчик компании Сидор Афанасьевич Епанчин. И уже на следующий день с отливом они на всех парусах отправились домой, в Санкт-Петербург. Вот и думай теперь, чего такого срочного и ценного они везли через весь земной шар, что в итоге, не выполнив официального распоряжения Морского Ведомства, не только не были наказаны, но, напротив, награждены сверх всякой меры внеочередными званиями и пожизненной прибавкой к жалованью. Так и сейчас. Только теперь за выполнение неофициального устного, но от того ещё более важного распоряжения отвечает уже лично он, лейтенант Куприянов.

Итак, не нужно забывать о букве приказа, тем более она может быть прекрасно совмещена с его духом. Стоит разбить лагерь флотилии на одном из островков неподалёку от Эккерё, где располагается последнее чисто русское отделение почты, и держать там в кулаке иолы, посылая яхту и боты на разведку и параллельно картографируя архипелаг. Неплохо было бы найти и схроны мятежников, которые, по слухам, находятся там же в Аландах, но надежды на это мало – всё же более шести тысяч островов, а сил у его отряда отнюдь не бесконечно.

На подготовку отряда к выходу в море против ожиданий ушёл почти месяц напряжённой работы и мотаний между Свеаборгом и Петербургом, где в купеческой гавани мирно стояли у стенки списанные транспорты. «Весна» и «Лето» изначально были частными купеческими судами, в 1820 году их купили в качестве транспортов для нужд флота, а во время наводнения 1824 года оба судна были выброшены на мель в средней гавани Кронштадта. После снятия с мели и освидетельствования флотской комиссией оба они были назначены к разборке в прошлом 1825 году, но и сейчас, летом 1826 года ждали своей судьбы. Естественно никто не планировал отправлять их в море, пока не поступило распоряжение адмирала Моллера экстренно подготовить транспорты к кампании. Когда 21 июня Иван Антонович Куприянов поднялся на борт «Весны» плотники уже закончили конопатку и смоление корпуса, а в трюм был загружен полугодовой запас продовольствия для всего отряда. С «Летом» было хуже: похоже, что корпус видавшего виды транспорта, построенного в своё время из не самого доброкачественного леса, основательно прогнил ещё до наводнения. В то же время транспорт был совсем не лишним для отряда, состоящего по большей части из небольших беспалубных судёнышек, совершенно не приспособленных для длительного пребывания в автономном плавании. После тщательнейшего осмотра судна наш герой решил, что его вполне можно использовать в качестве плавказармы, намертво ошвартовав неподалёку от лагеря экспедиции, который всё же придётся разбить на берегу. Поговорив с распоряжавшимся работами на транспортах старым обер-сарваером и заплатив ему небольшую сумму за ускорение работ и дополнительный контроль над их качеством, успокоенный лейтенант направился прямиком в офицерское собрание.

Три дня в Питере пролетели как мгновение и запомнились главным образом чудесным балом у княгини Долгорукой, где собралось практически всё общество. Красивый молодой лейтенант, уже два раза успевший побывать в кругосветных плаваниях и умевший чрезвычайно остроумно и занимательно рассказывать о нравах и обычаях, царящих в других странах, привлёк внимание не одной прелестной девушки, но, увы, его сердце было занято. Зато он познакомился с героем прошлой войны, одновременно являющимся известным поэтом, хотя и находящимся сейчас в некоторой опале отставным генералом Денисом Давыдовым. Тот много расспрашивал его о заграничных плаваньях и, особенно, о походе во льды южного полюса, не меньше рассказывал и сам о своих подвигах, а потом, ко всеобщему удовольствию, читал всем свои стихи. Вынужденный уйти в отставку молодой и полный сил генерал приехал в Петербург после воцарения нового императора с надеждой восстановиться в армии, которой, по его мнению, в ближайшее время неизбежно придётся воевать.

За эти дни окончательно сформировался и состав отряда Куприянова, поскольку в офицерском собрании Иван Антонович без труда договорился о направлении ему в подчинение нескольких знакомых мичманов и гардемарин на должности командующих судами. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается, закончились и эти три чудесных летних дня и вот, 6 июля «Лизетта» вновь бросила якорь на свеаборгском рейде.

Отряд неусыпными стараниями Логгина Петровича Гейдена был уже в сборе и дожидался только прибытия командира и транспортов. Когда адмирал узнал, что в качестве транспортов выделены «Весна» с «Летом» он был в ярости. Ведь он и сам участвовал в работе комиссии, признавшей их совершенно непригодными к службе даже в здешнее море! Более того, оба транспорта должны были разобрать на дрова ещё в прошлом году! Управляющий Морским министерством адмирал Антон Васильевич фон Моллер, старый недоброжелатель Гейдена, с подачи которого против последнего было возбуждено тянущееся и посейчас дело о злоупотреблениях и контрабанде, якобы имевших место в Свеаборге, удружил и сейчас. Ведь в этом году со стапелей сошло несколько прекраснейших транспортов, и пускай справедливо, что лучший из них, названный, кстати, адмиралом в честь собственной обожаемой персоны «Моллер», отправился к берегам Америки, но ведь были и другие. Ладно, бешенством делу не помочь, а без транспортов отряд имеет всего три палубных судна, хоть сколько-то пригодных к длительному плаванию, так что с Моллером придётся разбираться позже, а сейчас удовольствоваться тем, что дают. Логгин Петрович полностью одобрил план своего молодого протеже, отметив про себя, что и сам распорядился бы вверенными силами практически также. Посмотрели имеющиеся весьма приблизительные карты архипелага, договорились о связи и, как только на рейде показалась медлительная «Весна», отряд отправился в путь.

Десять дней ушло на поиски подходящей во всех смыслах стоянки, но зато и место нашли лучше не придумаешь. Защищённая со всех сторон укромная бухточка в шхерах небольшого островка. Одновременно поблизости от Эккерё и на таком расстоянии, что звук выстрела туда совершенно не доносится, так что можно проводить учения с пехотой, составляющей большую часть гребцов. И хотя все подходы к островку прекрасно просматриваются с одной из скал, на соседних островах для надёжности и порядка разместили секреты. В бухточке мёртво ошвартовали «Весну», рядом встала на якорь и «Лизетта», поскольку привлекать внимание к излишней активности флота в архипелаге было вовсе ни к чему. И уже на следующий день, по обустройстве лагеря, в поиск и для картографирования отправились оба палубных бота и один из баркасов.

День за днём тянулись однообразные будни разведывательно-картографической экспедиции. Спустя две недели подошло «Лето» и офицеры переселились из палаток на переоборудованный под плавказарму транспорт. Для того, чтобы держать силы в кулаке, Иван Антонович Куприянов распорядился сформировать для ботов и баркасов по три сменных команды во главе с мичманами, которые и проводили картографирование архипелага. Постепенно карта в каюте «Лизетты» наполнялась всё новыми и новыми островами, появлялись отметки мелей, подводных камней, рифов и безопасных фарватеров. Местонахождение многих уже известных островов было скорректировано благодаря новейшим приборам, приобретённым в своё время для «Крейсера», а затем подаренных Куприянову Лазаревым.

Не меньшее внимание Иван Антонович уделил подготовке приданных в качестве гребцов солдат 76-го пехотного полка. Со времён войны на складах лежало огромное количество трофейного вооружения, в том числе прекрасные нарезные штуцеры, прицельно стреляющие на целых 800 шагов, вместо обычных для пехотных ружей 300. Отделка этих ружей тоже оставляла самое лучшее впечатление: удобные ореховые ложа и приклад, прекрасного качества замки с великолепными пружинами, дающие минимум осечек. Да к тому же эти ружья были крайне мало изношены, поскольку полагались по штату унтер-офицерам, да и те использовали их весьма неохотно. Пожалуй единственным недостатком этих прекрасных творений оружейного искусства было время заряжания, доходившее даже у обученных солдат до пяти минут против минуты у их гладкоствольных собратьев. Увы, но именно этот недостаток сыграл в их судьбе роковую роль. Они так и не стали по-настоящему массовым оружием пехоты, которая за пять минут успевала бегом преодолеть необходимые для выхода на рубеж атаки 500 шагов, а потом скорострельность становилась куда важнее дальности и кучности боя.

Совсем другое дело возможные стычки с повстанцами на крохотных островках с сильно пересечённой местностью. В этих условиях определяющими качествами как раз являются дальность и кучность боя. Столкновение же вполне вероятно будет происходить со шлюпок или вообще между отдельными островами, а если и нет, то отдельными малыми группками хорошо укрытых на местности солдат.

Вот поэтому все не задействованные на данный момент в картографировании солдаты с раннего утра и до поздней ночи тренировались под личным руководством Ивана Антоновича и в соответствии с составленной им программой, включавшей стрельбу на меткость и дальность, стрельбу из положения лёжа, умение быстро найти на местности укрытие, залечь туда и столь же быстро перебежать к следующему. Ну и конечно огромнейшее внимание уделялось упражнениям по скоростной перезарядке совершенно новых для солдат ружей. Отрабатывалась не только стандартная процедура зарядки в строю пехотного каре, но и зарядка штуцера в положении сидя и лёжа, а затем и лёжа в неудобном укрытии. Постепенно начали появляться результаты этой напряжённой работы: если в начале время заряжания в среднем было восемь и даже десять минут в строю, то к концу второй недели некоторые умельцы ухитрялись перевыполнить норматив французской армии даже в положении лёжа, давая вполне прицельные выстрелы через каждые четыре минуты. Проявились и доморощенные виртуозы меткости, попадавшие на лету в брошенный из-за их спины камень.

Интересно, что солдаты, сперва роптавшие на «непосильные» нагрузки и муштру, очень быстро втянулись. В них проснулся дух соревновательности, тем более своим указом и разговорами с офицерами Иван Антонович свёл палочную дисциплину к минимуму, а за достижение отличных результатом жаловал то чаркой, то гривенником за свой счёт.

Эта размеренная жизнь продолжалась почти месяц, пока не произошло наконец то, на что Иван Антонович перестал и надеяться: одна из картографических партий, находившихся в отдалённом районе архипелага, услышала звуки залповой ружейной пальбы. Как и было приказано, они, не обнаруживая себя, немедленно отправились обратно в лагерь. Командовавший партией мичман в состоянии крайнего возбуждения сбивчиво, но достаточно подробно доложил по карте, где и что слышал. После доклада, взяв с собой поручика Шадрина, наш герой отправился на личную рекогносцировку.

Взяли небольшой, но очень быстрый и лёгкий катер с «Лизетты», двоих опытных матросов первой статьи для управления парусами и десять лучших гребцов из числа уже вполне овладевших новыми нарезными ружьями. И уже на рассвете следующего дня тихо и незаметно ошвартовались в маленькой бухточке ничем не примечательного, кроме, разве что относительно большого размера, островка.

– Валерий Денисович, я предлагаю оставить матросов и солдат в шлюпке, а нам с вами прогуляться посмотреть, чем таким увлекательным занимаются здесь господа финские стрелки.

– Не возражаю, Иван Антонович, только одно уточнение. С вашего позволения я бы отправил Панкрата и Захара вон на те скалы, чтобы они могли понаблюдать за обстановкой и в случае нужды прикрыть нас с вами огнём. А остальные пускай зарядят карронаду картечью и будут готовы к немедленному отплытию.

– Принято. Распоряжайтесь и присоединяйтесь, а я пока сам поднимусь вон на ту горушку и буду ждать вас на вершине.

То, что лейтенант Куприянов увидел, поднявшись на вершину небольшой скалы, господствовавшей над восточной частью островка, поразило его до глубины души. Остров представлял собой неправильной формы овал с изрезанными шхерами густо заросшими кустарником и мелким лесом берегами, а в центральной его части располагался обширный луг длиной километра два и шириной с километр. Вот тут-то, практически не скрываясь, и расположился повстанческий тренировочный лагерь. У опушки леса сквозь начинающий сгущаться утренний туман различались до сотни палаток, составленные в пирамиды ружья и несколько лёгких пехотных или десантных орудий. Оставаться дальше на крохотном островке не только не имело никакого смысла, но становилось и весьма опасным, потому, дождавшись поручика и показав ему лагерь, наш герой счёл за благо ретироваться и, воспользовавшись утренним туманом, перебраться на соседний островок. Оттуда он весь день в подзорную трубу наблюдал жизнь лагеря. Наблюдал её и поручик Шадрин, засевший куда ближе лейтенанта, и сделал для себя определённые выводы. Вечером они встретились на соседнем острове, чтобы обменяться мнениями и выработать решение.

– И каковы ваши выводы, Валерий Денисович?

– Какие тут могут быть выводы, Иван Антонович? Всё ясно как белый день. Обучаемые – в массе своей безграмотные крестьяне, некоторое количество горожан и охотников явно выделяется и готовится по другой программе, видимо на должности командиров этого «войска». Всего тут, на глаз, тысяч пять человек. Стрелять их уже кое-как научили, но до опытных солдат им как воробью до сокола: время заряжания, я специально засекал по своим часам (при этом он продемонстрировал массивные серебряные часы размером с луковицу и особо указал на секундную стрелку), около трёх минут. Это, может, и неплохо для деревенщины, но наши лучшие стрелки за такое время заряжают штуцер, а тут явно обыкновенные, притом, по некоторым признакам, весьма и весьма не новые ружья.

– О! А вот об этом, пожалуйста, подробнее. Я в подзорную трубу ничего такого разглядеть не сумел.

– Так вы, простите, и не пехотный офицер, а моряк. Я же посвятил этому делу почитай уже пятнадцать лет. Так вот: не знаю, известен ли вам тот факт, что срок жизни ружья в российской армии установлен в 40 лет, что мало отличается и от армий других стран. Естественно, что за столь продолжительное время ружьё даже в руках опытного солдата приходит в полнейшую негодность: разбивается приклад, ложа обгорает так, что крепёжные полосы уже не могут обеспечить надёжного её крепления к стволу, замок стачивается и разнашивается, пружины его часто ломаются, да и сам ствол выгорает так, что из него становится просто небезопасно стрелять. Так вот, сегодня я имел удовольствие неоднократно наблюдать практически все признаки крайней изношенности ружей, которыми вооружён этот сброд. У двоих солдат критично выгорели ложи и они долго и безуспешно пытались укрепить ствол деревянными клинышками, у солдата в ближней к нам шеренге приклад разболтался так, что ствол при выстреле кидало ощутимо заметно даже в подзорную трубу. Ну а общее число осечек никак нельзя объяснить даже совершенной необученностью личного состава – оно говорит только и исключительно об одном: замки в ужасающем состоянии. Но, Иван Антонович, обратите внимание – второй, меньший отряд, который занимался на дальнем конце поля, и обучен и вооружён гораздо лучше: судя по расстоянию до мишеней они вооружены штуцерами, а если принять во внимание равномерность залпов и среднее время между двумя залпами, то можно сделать вывод, что это хорошие штуцера в умелых руках. И ещё один момент, на который и вы, несомненно, обратили внимание, дальний отряд обучался не только и не столько пехотному бою в колоннах, а стрельбе поодиночке из укрытий и с большой дистанции. Скорее всего, в составе отряда опытные охотники, привычные к нарезному оружию: заряжают поразительно быстро, почти наравне с гладкоствольными ружьями, а в то же время стреляют шагов на восемьсот, а то и тысячу, значит ружья нарезные. И штуцера у них новейшие: ударные, а не кремневые. Никто ни разу не насыпал пороху на полку, одевают колпачок и всё – поразительно надёжно, быстро и удобно. Никаких осечек, никакого пламени солдату в лицо, а главное – совершенно одинаковый, заранее на весах отвешенный пороховой заряд даёт прекрасную кучность. Но есть и минус: солдаты из крестьян со своими грубыми руками совершенно не приспособлены к обращению с нежными маленькими колпачками, ломают их, теряют, и в горячке боя не могут быстро и аккуратно одевать на стержень. Потому вывод однозначный – это опытные меткие охотники, представляющие огромную опасность.

– А что вы, Валерий Денисович, скажете о третьем отряде обучаемых? Они показались мне не такими уж увальнями, да и стреляют довольно ровно и быстро.

– А вот это, на мой взгляд, горожане, которых готовят в унтер-офицеры. Как вы правильно заметили, стреляют они гораздо быстрее и ровнее крестьянских увальней, но к нарезному оружию явно непривычны, действовать поодиночке тоже явно не готовы, потому с ними проводят стандартную строевую подготовку младших офицеров по образцу прусской армии.

В течение дня, у лейтенанта Куприянова, наблюдавшего жизнь вражеского лагеря, начал складываться совершенно авантюрный, но, тем не менее, имеющий все шансы на успех план. Рассудком он понимал, что самое правильное – немедленно на всех парусах лететь в Свеаборг и пусть адмирал решает, что дальше делать. Вот только все эти благоразумные соображения отступали на задний план перед весёлым авантюристом Ванькой Куприяновым, о проказах которого в бытность кадетом и гардемарином слышал весь Питер. В острые моменты он умел принимать парадоксальные, но единственно правильные решения, и, что не менее важно, брать на себя всю ответственность. Так было и во льдах южного полюса, когда он спас «Мирный», нарушив прямое приказание старшего офицера, не успевшего оценить стремительно менявшуюся обстановку. Тогда от трибунала спасло то, что всё обошлось, а Лазарев демонстративно принял сторону своего мичмана, выбранив помощника капитана грязными словами. Да и тот, надо отдать должное, осознав свою ошибку, прилюдно извинился и не стал мстить дерзкому мичманку.

Вот и сейчас в нём крепла уверенность, что проблему данного лагеря надо решать самому и как можно быстрее. Конечно, ничего не стоит подогнать сюда яхту с иолами и смести всё живое на острове несколькими залпами картечью из тяжёлых орудий, ну а с теми, кто неизбежно уцелеет, легко справятся стрелки. Но что-то удерживало Ваню от такого решения. Да, он был военным человеком, но не мог решиться на такого рода избиения пусть даже заведомых врагов. В то же время нельзя было и позволить им окончить курс подготовки, вернуться в материковую Финляндию с оружием, опытом и мотивацией, которую они тут получают. После недолгих раздумий он решился.

– Валерий Денисович, как считаете, сумеем взять всё это воинство в полон?

– Почему же нет, Иван Антонович? – Ответил поручик, который и сам весь день думал о том же. – Только боюсь, что народу много потерять можем, если вот эти, он сделал жест рукой в направлении острова, вздумают серьёзно сопротивляться. Да и куда мы их столько погрузим?

– Вот об этом позвольте побеспокоиться мне как моряку. Пока вы с достойным уважения профессионализмом оценивали качества подготовки и вооружения новых подданных нашего дорогого Отечества, я, кажется, обнаружил привезшие их сюда транспорты. Отсюда их почти не видно, поскольку стоят они на противоположной стороне острова и мачты лишь по временам показываются из-за холма, но это несомненно они. Транспорты надо будет захватить в первую очередь. Вообще же я предлагаю напасть часа в 4 утра, когда многие из них будут спать. В условиях белых ночей выиграть в скрытности мы не сумеем, но застигнем лагерь врасплох. После того, как транспорты будут захвачены, устроим побудку парочкой залпов из наших непревзойдённых тридцатидвухфунтовок поверх голов и предложим капитуляцию. Далее, под прицелом орудий и ваших стрелков грузим всех на транспорты, задраиваем люки и следуем в Свеаборг. Как вам план?

– План неплох, я сам думал примерно о том же, только, не зная о транспортах, отказался от самой мысли брать в плен и длительное время удерживать пять тысяч человек, имея едва три сотни солдат.

– На том и остановимся. А сейчас надо тихо-тихо убраться отсюда подальше, пока нас не заметили. Единственно, я предлагаю ещё разок тихонько навестить тот остров и поближе посмотреть на транспорты, чтобы не возникло неожиданностей. Но тут уж я схожу один.

Неизвестно, как развивались бы события, если бы лейтенант Куприянов решил просто уплыть к своему отряду, не проводя рекогносцировки, или если бы всё случилось днём раньше или позже. Но случилось так, как случилось: было 24 августа 1826 года, и накануне вечером к безымянному островку в Аландском архипелаге подошли английский корвет «Гарпия» и три транспорта с двумя тысячами рекрутов. По позднему времени заночевали на якорях. Расстояние от материковой Финляндии было минимальным, потому транспорты загрузили даже плотнее, чем при перевозках рабов. Большинство рекрутов было беспробудно пьяно при погрузке, и оставалось таковым по прибытии к острову. Утром, страдая от тяжёлого похмелья, вновь набранные «солдаты великой Финляндии» стали перебираться на берег. Не обошлось без происшествий: два тяжело гружёных бота столкнулись, возникли паника и неразбериха в результате которых утонули один из не умевших плавать рекрутов, два десятка мушкетов и лёгкая полевая пушка. Английский мичман был в бешенстве и пообещал заставить «этих пьяных скотов» лично нырять за пушкой. Но глубина была слишком большой, да и капитан Доусон был слишком опытным и рассудительным, чтобы позволить мичманцу тратить время и силы на заведомо безуспешные попытки спасти «имущество Его Величества», тем более пушка, предназначенная к передаче инсургентам, таковым уже не являлась. Капитана вообще не заботили проблемы финнов. У него была чёткая задача: доставить повстанцам оружие и боеприпасы, обеспечить конвоирование их транспортов к условленному месту сбора и забрать английских инструкторов. Восстание было подготовлено и оставалось только дождаться вестей о переброске частей русских на юг, где персидский шах уже обязан был объявить войну России. К концу дня с выгрузкой наконец было покончено, солдаты получили оружие и боеприпасы и расположились на ночлег на берегу. Сошёл на берег и капитан корвета, сопровождаемый своим штурманом, природным финном Витольдом Влакинненом и отрядом морских пехотинцев со своим лейтенантом.

В это время лейтенант Куприянов пробирался по мелкому подлеску к бухте, в которой расположился вражеский флот. Откуда ему было знать, что для предотвращения дезертирства с острова на стоящие в бухте корабли, а также ограничения контактов вновь прибывших с «постоянным» гарнизоном острова сегодня бухта охранялась усиленными патрулями опытных следопытов из того самого элитного отряда стрелков одиночек, занятия которого они с Шадриным наблюдали днём. Ведь новички ещё не прошли досмотра на наличие запрещённых вещей, в первую очередь алкоголя и наркотиков, а не ушедшие транспорты были желанной целью возможных дезертиров. Один из таких дезертирских отрядов, осознавших за месяц занятий на острове, что ничего хорошего им тут не светит, и решивших подкупить хорошо знакомых матросов с транспортов, чтобы те вывезли их на большую землю, как раз пробирался к берегу.

Провидение распорядилось так, что пути одетого в русскую военно-морскую форму и потерявшего бдительность лейтенанта, уже почти добравшихся до лагеря ничего не знавших о месте, куда их привезли новобранцев и группы охранников лагеря, пересеклись на опушке леса в сумерках «белой ночи». Прогуливающийся по границе лагеря капитан Доусон, увлечённый разговором со своим штурманом, разъяснявшим ему феномен белых ночей (капитан родился в Индии и почти всю жизнь проплавал по южным морям) опешил, когда, подняв глаза, внезапно увидел идущего невдалеке человека в русской военно-морской форме, а за ним в лесу тени отряда дезертиров, которых он, само собой принял за русских солдат. За считанные мгновения в голове капитана промелькнула мысль о предательстве подлых финнов и необходимости спасаться бегством. Не отличающийся умом, но умеющий очень быстро и метко стрелять лейтенант морской пехоты Харрисон оказался со своими людьми на высоте. Они мигом открыли огонь по «русским», взяли своих командиров в кольцо и начали организованный отход к корвету, сметая на своём пути растерявшихся ничего не понимающих новобранцев.

Туве Ярлссон увидел русского офицера практически одновременно с английским капитаном, а вот отряд англичан, шедших со стороны низко стоящего у самого горизонта солнца, остался для него и его отряда следопытов незамеченным. Они лишь услышали организованный залп со стороны лагеря, в котором по определению некому было такой залп дать, и увидели скошенных свинцовым дождём дезертиров. Туве был опытным командиром и сделал единственно возможный в данной ситуации вывод: заговор раскрыт и вместо новобранцев прибыли русские. Он немедленно отправил с донесением лучшего следопыта Яна Расмуссена и, как учили, открыл силами своего отряда меткий огонь по всему, что движется в моментально ставшем «вражеским» лагере. Очень быстро к нему присоединились ещё два патрульных отряда следопытов, рассредоточившихся по опушке и эффективно уничтожавших всех, кто пытался хоть как-то сорганизовать сопротивление новобранцев.

К тому времени, как капитан Доусон добрался до корвета, он лишился половины своих морских пехотинцев и неизвестно где и как сгинувшего штурмана. Сомнений у него уже не осталось – остров являлся огромной ловушкой хитрых русских, дождавшихся пока он высадит повстанцев, а теперь пришедших навести порядок на территории Империи. Но он им покажет, что такое флот Его Величества. На вооружении корвета стояли восемнадцать прекрасных тяжёлых карронад, из которых он немедленно открыл огонь по местам предполагаемого скопления русских. Помимо обычных ядер ему для испытания выдали новейшие бомбы, начинённые килограммом отличного крупнозернистого пороха каждая. Вот их-то капитан и приказал использовать для стрельбы по замеченным колоннам приближающихся к бухте войск и по разбитому в долине лагерю. Эффект был потрясающим, убойное действие новых бомб превзошло все ожидания, в то время как залпы лёгких полевых пушчонок с острова не могли причинить грозному корвету совершенно никакого вреда. Другое дело неожиданно меткий огонь стрелков, засевших, как скоро стало ясно, на опушке леса. Их стараниями уже спустя полчаса боя из строя выбыл старший канонир, его помощник и три мичмана. Потери стали неприемлемыми, и капитан отдал роковой приказ: сниматься с якоря, и одновременно прочесать весь остров без разбора несколькими картечными залпами в упор. Короткие карронады при стрельбе картечью дают очень большое рассеяние, что на предельно короткой дистанции имеет убийственный эффект. После трёх залпов с острова больше не раздавалось выстрелов, всякое сопротивление было подавлено. Опасаясь подхода основных сил русского флота, капитан отдал приказ на немедленный отход и пошёл прокладывать курс к выходу из архипелага, поскольку старший офицер занимался неотложными работами, а штурман был убит в первые минуты боя.

Лейтенант Куприянов, сперва пробиравшийся по вражескому острову очень осторожно, постепенно, не встречая следов людей, становился беспечнее. Путь, который сначала показался ему достаточно коротким и не требующим особых усилий, на деле вылился в многокилометровый марш по пересечённой, заросшей почти непроходимым подлеском местности. Силы таяли, а бдительность притуплялась всё сильнее, когда он совершенно неожиданно для себя вышел практически к вражескому лагерю. Но поразили его не несколько сот палаток с беспорядочно шатающимися меж ними людьми. Взор его приковал гордо стоящий у самого берега грозный корвет, явно ощущающий себя полным хозяином в этой бухте. Секундная растерянность едва не стоила лейтенанту жизни, поскольку именно в этот момент его практически одновременно заметили англичане и финские следопыты. Только чудом первый залп морских пехотинцев миновал его, а дальше он свалился на землю и попытался отползти к лесу, из которого к его удивлению по лагерю раздалась довольно частая стрельба. Вообще, вокруг разгорался нешуточный бой, неясно только кого с кем. А потом его позвали по имени и он, совсем уже ничего не понимая, пополз на этот призыв в гремящем вокруг аду.

Штурман корвета Его Величества «Гарпия» Витольд Влакиннен, а одновременно мичман российского императорского флота барон Юган Эбергард фон Шанцдорф, был поражён видом выходящего на опушку леса у самого лагеря финских сепаратистов своего командира лейтенанта Куприянова. Он понял, что сейчас неминуемо случится беда, но совершенно ничего не мог поделать. Когда раздались первые залпы, он увидел, что пули миновали лейтенанта, и он вполне осознанно залёг в траву. У барона не возникло ни малейших сомнений – надо было спасать командира любой ценой. В суматохе боя никто не обратил внимания на свалившегося штурмана, было не до него, а он тем временем пополз по направлению к лесу, стараясь привлекать как можно меньше внимания, ведь из оружия у него был только тесак. Божьим промыслом оба юноши сумели найти друг друга в суматохе боя и вместе добраться до недалёкого леса. Стрельба сместилась, рассредоточившись по всему периметру бухты, а наши товарищи скоро набрели на несколько трупов безоружных дезертиров и, чему молодые люди особенно обрадовались, убитого самым первым залпом следопыта, у которого они позаимствовали штуцер и пистолет. Теперь их арсенал состоял из Куприяновских двух пистолетов, трофейных штуцера с пистолетом и кортика Шанцдорфа. Оба отлично понимали, что надо как можно быстрее убираться с острова, но сейчас это было невозможно, и они спрятались в обнаруженной небольшой скальной пещерке, приготовившись достойно встретить свою судьбу, когда враги разберутся, что произошло недоразумение. К их удивлению стрельба, вместо того чтобы затихнуть, всё ещё продолжалась, более того, с обеих сторон в ход пошли пушки, а потом раздались целых три сокрушительных картечных залпа и наступила тишина. Похоже, сопротивляться мощи корвета на острове больше было некому. Когда ребята выбрались из своего убежища, их взору предстала страшная картина поля смерти, по которому только начинали ходить уцелевшие финны, ища раненных товарищей. Корвет же уже скрылся за ближайшим островком. С транспортов спускали шлюпки, и наши друзья сочли за благо подобру-поздорову скрыться с глаз повстанцев в мелком леске, покрывавшем всё побережье острова.

Спустя три часа они благополучно добрались до бухточки, где их ждал катер с «Лизетты» и растерянные, не понимающие что им делать, но твёрдо выполнившие приказ ждать командира матросы и солдаты. Поручик Шадрин был убит шальным ядром, занесённым и в эту укрытую от глаз бухточку, но других жертв не оказалось. На сборы не потребовалось много времени и вскоре, погрузившись на катер, все отправились к базовому лагерю экспедиции.

Глава 6

– Господин адмирал, мичман Шанцдорф в ваше распоряжение прибыл.

– Ну проходи, Юган, присаживайся и расскажи нам, где тебя носило всё это время, а главное, как ты снова оказался на Аландах. Ведь по твоему письму мы ждали твоего прибытия разве что пакетботом из Лондона.

– Роль пакетбота сыграл корвет «Гарпия», ваше превосходительство. Из ваших слов я могу сделать вывод, что мой ординарец добрался сюда. Но что же творится в России? Успели предпринять меры?

– Не знаю, сынок… но очень надеюсь. От нас зависит сделать свою часть работы и не допустить восстания в Финляндии. И тут, как я понимаю, ты можешь нам помочь. Я прав?

– Ну, первый шаг мы сделали. Как вам известно, я был в Англии в качестве сторонника инсургентов, бежавшего после разгрома восстания на Сенатской площади. Приняли меня очень сердечно, но, в конце концов, единственное применение, которое мне нашли, это штурман корвета, который должен был доставить повстанцам оружие и инструкторов. Тренировочные лагеря расположены на пяти островах Аланского архипелага, мы успели посетить два из них, когда на третьем счастливо встретили господина лейтенанта. Как я понимаю, произошло огромнейшее недоразумение: увидев русскую форму Куприянова, все вообразили, что мы уже заняли остров и начали палить друг по другу. Причём англичане распсиховались до того, что применили тяжёлую артиллерию, а потом и открыли стрельбу шрапнелью из двадцатичетырёхфунтовых карронад по колоннам пехоты практически в упор. Потери инсургентов трудно даже вообразить, но по нашим сведениям на острове было семь тысяч рекрутов и сотня английских инструкторов. Нужно срочно плыть на остальные острова, хотя почти наверняка оттуда уже ведётся эвакуация. Восстание либо начнётся немедленно, либо, напротив, будет отложено.

– Ну что ж, посмотрим. К сожалению, непосредственно подчинённые мне силы ограничиваются одним полком пехоты, используемым в качестве гребцов на судах флотилии, и личным составом базы. Флот сейчас в Северном море, так что наиболее сильная ударная группа – отряд лейтенанта Куприянова. Думаю, если вы посадите на «Весну» и «Лето» по батальону стрелков, то при поддержке иолов сможете диктовать условия кому угодно. Тот же корвет даже не подойдёт на дистанцию выстрела своих карронад, как будет потоплен. Я немедленно отдам распоряжение командиру полка о переподчинении лейтенанту Куприянову ещё двух батальонов. Да, Иван Антонович, что за странные ружья вы взяли в качестве трофеев?

– Вот именно что странные, Логгин Петрович. Похоже, что это новейшая разработка наших заклятых друзей. Ещё наблюдая за подготовкой мятежников, мы вычленили отдельно тренирующуюся группу прекрасных стрелков, чрезвычайно быстро обращавшихся с оружием. Похоже, что нам в руки попал образец штуцера нового типа. Во-первых, тут применён ударный замок вместо кремневого, изобретение знакомое со времён войны, но пока массово не нашедшее себе применения. Достоинства и недостатки такого замка вам, безусловно, известны. Сперва, казалось, что определяющим для применения ударного замка явилось то, что применять штуцера будут только опытные охотники, которые заведомо справятся с капризными колпачками, но которым важна надёжность выстрела в любую погоду. Только потом мы выяснили, что ударный замок тут необходим по конструкции штуцера. Настоящей загадкой стала потрясающая скорость перезарядки. Всем известно, что вгонять пулю по тугим нарезам чрезвычайно долгая и кропотливая работа. Тут же мы имеем с одной стороны классический штуцер, но пуля вкладывается в ствол совершенно свободно. Мы разгадали загадку, когда развинтили ствол. Он, как видите, свинчен из собственно ствола и казённика. Главный секрет как раз в казённике. На первый взгляд не заметно, но если точно померить диаметр сверления в казённике, то обнаружится, что он меньше калибра штуцера, не сильно, но достаточно чтобы образовать в канале ствола уступ. Если порох ровно заполняет углубление в казённике, то свободно вкатившаяся пуля упирается в кольцевой выступ и ударам шомпола расплющивается, раздаваясь вширь и плотно входя в нарезы. Получаются лёгкость и скорость заряжания, сравнимые с гладкоствольным ружьём. Но встаёт проблема точной навески пороха, который должен ровно заполнять казённик. Если пороха будет много, то пуля не сможет упереться в уступ и расплющиться, если же его будет мало, то вместо того, чтобы раздаться вширь пуля уйдёт в казённик и правильного выстрела опять не произойдёт. Обычно солдат скусывает патрон, и на глаз отсыпает некоторое количество пороха на полку, высыпая остаток в ствол. Естественно, что при таком способе заряжания обеспечить строго одинаковую пороховую навеску просто невозможно. Единственный выход в полевых условиях – ударный замок, не требующий отсыпать на полку часть пороха, который может быть точно взвешен и упакован в патроны в спокойных условиях. В итоге мы получили штуцер, стреляющий на тысячу шагов так же быстро, как обычное гладкоствольное ружьё, стреляющее максимум на четыреста. Вдобавок почти исключаются осечки, и получается независимость от погоды. Стрелять можно в сильный ветер, дождь, снег и даже после кратковременного пребывания штуцера под водой, например во время десанта. Не знаю где и кто изобрёл это оружие, но оно даёт в руки наших врагов неоспоримое преимущество.

– Вы видели в Англии что-нибудь подобное, Юган?

– Ничего даже близкого. И никто не говорил ни о чём таком. Идут споры о целесообразности применения ударных замков, но единого мнения нет.

– Ладно, эту загадку нам ещё предстоит решить, а пока надо срочно готовиться к отплытию. Покажите на карте острова со схронами, Юган, давайте детально проработаем предстоящую операцию.

Следующим утром изящная военная яхта покидала Свеаборг. На островах их ждала флотилия иолов и два старых транспорта. Транспортам нужно было срочно принять на борт два батальона солдат семьдесят шестого пехотного полка, готовящихся сейчас в крепости.

Из дневника Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Император всеми силами пытается вырвать корни тех злоупотреблений, которые проникли в аппарат управления, и которые стали явными после раскрытия заговора, обагрившего кровью его вступление на престол. Исходя из необходимости организовать действенное наблюдение, которое со всех концов его обширной Империи сходилось бы к одному органу, он обратил свой взор на меня с тем, чтобы сформировать высшую полицию с целью защиты угнетённых, наблюдения за заговорами и недоброжелателями. Число последних угрожающе увеличивается с тех пор, как в России получили распространение подрывные идеи французской революции. Они проникли с целой толпой французских авантюристов, которые занимались воспитанием молодёжи, и, особенно, после общения наших молодых офицеров во время последней войны с либералами разных европейских стран, куда войска вошли благодаря нашим победам. Я не готов к такого рода службе, о которой имею самое общее представление. Лишь осознание благородных и спасительных намерений нового государя и моё желание быть ему полезным заставили меня согласиться.

Было принято решение о формировании корпуса жандармов, во главе которого я встал. Под моим руководством было создано третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, которое стало центром этой новой организации и центром тайной полиции. С тем, чтобы сделать эту службу для меня более приятной, император милостиво добавил к ней должность начальника его главной квартиры. Я немедленно принялся за работу и, с Божьей помощью, вскоре усвоил мои новые обязанности.

Во многих губерниях обманутые недоброжелателями и подстрекателями или обольщённые ложными надеждами крестьяне посчитали возможным требовать себе свободу и отказывались повиноваться своим владельцам. Во многих местах бунты приняли характер насилия, что могло бы оказаться опасным. Поступили достоверные сведения о готовящихся восстаниях в Польше и Финляндии. Император сразу же приказал применять смертную казнь, что позволило не допустить, по крайней мере пока, роста крестьянских бунтов и вернуло ситуацию под контроль правительства.

Наконец, через пять месяцев упорной работы следствие по делу заговора было окончено, и это большое дело было возвращено в руки правосудия. Желая дать этому делу полную законченность и общественную гласность, император создал Верховный трибунал, членами которого стали все сенаторы, министры, члены Государственного Совета и наиболее отличившиеся военные и гражданские лица, находившиеся в столице. Никогда ещё суд не был столь представительным и независимым.

После ознакомления со всеми обвинительными документами, свидетельскими показаниями и признаниями обвиняемых, трибунал сформировал две комиссии для пересмотра всех бумаг и для того, чтобы каждому обвиняемому одному за другим задать вопрос, не хотят ли они добавить что-либо в свою защиту, желают ли подать жалобу на проведение следствия или не имеют ли возражений против того или иного члена комиссии. Обвиняемые заявили, что использовали все способы оправдаться, и что им осталось только поблагодарить за предоставленную им свободу действий с целью защиты.

Желание судей, а также императора заключалось в том, чтобы наказывать мягко, ведь все заслуживали смерти. Военный кодекс, также как и гражданские законы предусматривал наказание смертной казнью. Император изменил строгость законов: только пятеро были приговорены к повешению, другие – к пожизненной каторге, менее виновные – к различным срокам каторжных работ. Некоторые ссылались в Сибирь в качестве колонистов, самое малое наказание было в виде нескольких лет или месяцев заключения в крепости. Предписанный законами приговор был зачитан обвиняемым, затем им объявили о его облегчении, продиктованном великодушием императора.

Приведение приговора в исполнение было назначено на 13-е июля на 3 часа утра. Все собрались на крепостной площади в окружении батальона Павловградского полка, я приблизился для того, чтобы посмотреть на них и услышать их последние слова.

Я был полон сострадания – это были в большинстве своём молодые люди, дворяне, почти все из хороших семей, многие из них служили со мной, а некоторые, как князь Волконский, были моими товарищами. Вначале я сострадал, но вскоре возмущение и отвращение переполнили меня. Их грязные слова и членство в этом ужасном обществе изгнали из моей души все чувства жалости, которые были порождены несчастьем стольких семей. Я видел, что ничто не могло излечить, или привести к изменениям в этих головах, переполненных подрывными помыслами, и невосприимчивых к стыду от бесчестья. Приговорённых привели всех вместе, за исключением пятерых, которые должны были подвергнуться высшей мере наказания. Их казнь должна была состояться на крепостном валу.

Каждого офицера гвардейских полков провели перед строем отряда соответствующего полка, поставили на колени и зачитали каждому его приговор, после чего палач сломал у них над головой шпагу и сорвал эполеты, которые были брошены в огонь. Приговорённых, которые не принадлежали к расположенным в Петербурге полкам, поставили на колени посреди площади и подвергли такому же позорному наказанию, после чего развели по камерам. Затем под виселицей появились несчастные полковники Пестель и Муравьёв, поручик Бестужев-Рюмин, литератор Рылеев и убийца графа Милорадовича Каховский. По данному сигналу из под их ног была убрана доска и они повисли. К несчастью, верёвки троих приговорённых порвались, и они упали на землю. Их пришлось поднять и казнить вторично. Остальные были успешно доставлены в Сибирь и иные места, предназначенные для их содержания.

Дело вроде бы давно прошедших лет, но я, по долгу службы, не могу оставить его без внимания. После казни, исповедавший преступников священник пришёл ко мне с последним письмом полковника Пестеля. Перед смертью этот благородный человек раскаялся и решился признаться, что не только принимал участие в убийстве императора Павла, но абсолютно точно знает, что оно было спланировано и осуществлено не просто опальными офицерами, но по прямому приказу из Лондона, поступившему через масонов. Император, видимо, чувствовал опасность этой организации, поскольку незадолго перед смертью запретил собрания лож до особого распоряжения. Не менее важно и то, что покойный договорился о нормализации отношений с Наполеоном. Это, несомненно, угрожало Англии гибелью. Ведь сухопутной армии на континенте у альбионцев нет, а флот не сумел бы противостоять удару объединённых флотов Российской и Французской империй. Одновременно планировалось наступление Франции на Индию и империи на азиатские республики и Афганистан. Тогда об отправке сипаев в метрополию не пришлось бы и говорить.

В итоге обоих императоров решили устранить. Жаль, что французские исполнители решили довериться адской машине, заложенной на улице Сен Никез, взорвавшейся слишком поздно. Наполеон был напуган, но не получил ни царапины. Заговорщики учли уроки, и император Павел был банально, с гарантией, задушен шарфом. Так вот, слухи ходили и раньше, но теперь выяснилось, что Беннигсен получил прямой приказ на убийство государя от английского посла лорда Уитворта, строжайше предписывающий не только организовать, но лично проконтролировать это преступление.

Слишком много позволяют себе гордые англосаксы. Жизнь императоров великой империи у них разменная монета! Сейчас, к сожалению, сделать ничего нельзя, Англия нужна нам хотя бы номинальной союзницей, тем более Георг не просто марионетка, но вообще психически больное, ни за что не отвечающее ничтожество. Но ведь существуют и настоящие, невидимые «владыки мира» и я считаю своим долгом заставить их ответить за неслыханную наглость, проявленную при организации убийства двух императоров и попытки убийства нынешнего государя. Сейчас в моих руках сразу несколько ниточек, способных, я уверен, привести к тем, кто из-за кулис управляет актёрами на мировой сцене. Осталось потянуть за них, распутать этот дьявольский клубок и не поплатиться жизнью за сомнительное удовольствие узнать имена тех, кто притаился на их конце.

Интерлюдия

Красное от алых маков поле и синее небо неодолимо влекут. Дениска пригибается к холке вороного жеребца и устремляется вперёд, вдаль. Ощущение счастья, больше которого нет в жизни… Конь во весь дух мчит по степному простору, а за спиной взлетают и оседают сбитые ярым разгоном маковые лепестки. Он ничего не видит кроме стремительно накатывающего под ноги коню разнотравья, густо расшитого только распустившимися маками, да пронзительно синего неба. Вдруг на горизонте появляется тень. Стремительно приближаясь, она превращается в густой лес. Денис, теперь уже не подросток, а молодой гусарский подполковник, летит к близкому уже лесу, а за спиной раздаётся топот немногочисленных оставшихся соратников, загоняющих коней в почти безнадёжной попытке укрыться от преследования полка французских улан, так не вовремя подоспевших на выручку всего час назад перехваченному обозу. Теперь хищники стали добычей и улепётывают во всю прыть низкорослых, но резвых калмыцких лошадок. Сейчас они убегают, но это ненадолго. Даже если сейчас они погибнут, дело уже сделано: ещё один обоз с продовольствием и амуницией сожжён дотла.

И снова всё вокруг необъяснимым, но не вызывающим недоумения образом, меняется: он стоит в низкой тёмной избе, единственно оставшейся в усадьбе после того, как добротный барский дом и остальные постройки пошли на строительство укреплений. Изба полна военных. Видно, что люди вокруг воюют не первый день, а пожалуй и месяц, мундиры помяты, местами грязны, а у некоторых так и вовсе изорваны, в глазах почти у всех присутствующих читается невыразимая усталость, смешанная с решимостью и недоумением. И он, уже осознающий, что спит, что на самом деле не был на этом совете, а только получил от брата, адъютанта Багратиона, известие о его результатах. Но сейчас, во сне он здесь на правах хозяина, ведь усадьба – его родовое гнездо, отцовское село «Бородино», в котором прошла значительная часть детства, и с которым так многое в его жизни связано. Только что старик главнокомандующий озвучил страшное решение. Несмотря на готовящееся генеральное сражение, столица будет оставлена на разорение. И опять сквозь сон промелькнула мысль, что всё было не так, что решение об оставлении Москвы принималось не здесь, а позже, в Филях, но сейчас важно было другое, принятое именно НАКАНУНЕ Бородинской битвы решение. Потери настолько громадны, что шансов выиграть бой, развернуть и погнать неприятеля нет, нет даже шансов не пустить его дальше. Главная задача: хорошо потрепать французов, заставить их ввести в бой по возможности больше резервов, а самим сохранить армию, отступить, пополниться солдатами и вооружением, а уж потом показать зарвавшемуся агрессору, кто тут хозяин. В то же время нельзя допустить беспрепятственного подвоза продовольствия и фуража к противнику, благо его коммуникации растянулись на сотни почти непроезжих вёрст и охраняются беспечными французами из рук вон плохо.

И это он, именно он и никто иной предложил начать партизанскую войну против захватчиков! Правда, тут же оказывается, что не он один такой умный, и чем-то подобным ещё с июля по инициативе Барклая де Толли не без успеха занимается генерал Винценгероде, вернее, как потом выяснилось, по большей части не он сам, а его заместитель, Александр Бенкендорф… Но это не отменяет его первенства: Винценгероде и Бенкендорф действуют в рамках арьергардных боёв армии, а он предлагает по настоящему глубокие рейды, может быть даже и дальше границы, да с привлечением крестьянских масс.

Денис проснулся в холодном поту и вспомнил свой сон. К чему бы вдруг такое приснилось? Со времён Бородинского сражения и его лихих рейдов по тылам неприятеля прошло много лет, война выиграна, а он в опале… Как только отгремел гром победы, неблагодарное Отечество забыло своего воспетого героя, а завистники постарались отнять и генеральский чин, «присвоенный по ошибке», и даже усы, «не положенные егерям», командовать которыми его сослали в глухое захолустье. Такого позора он, конечно, стерпеть не мог и написал лично Императору просьбу об отставке.

Спас от неминуемой опалы и позора более удачливый друг и боевой товарищ Саша Бенкендорф, пробившийся Императору в адъютанты. Из ссылки не вызволил, но добился восстановления в генеральском звании и, пусть номинально, но в гусарах, а не презренных егерях, или, того хуже, драгунах. Правда потом он всё же ушёл в бессрочный отпуск, фактическую отставку, где пребывал и по сей день.

Ну что ж. У него, по крайней мере, есть любящая жена и дети, чем в наш век может похвастаться далеко не каждый, а ещё перо и бумага. И пусть, если честно, он не Пушкин, но у него свой неповторимый стиль, его публикуют и читают и даже в самом уважаемом обществе у него есть поклонники, такие как, например, Василий Андреевич Жуковский.

И вот теперь Сашка Бенкендорф прислал письмо, в котором очень просил своего старинного друга непременно приехать в Москву на коронацию и принять от нового императора назначение в действующую армию.

Глава 7

События, тем временем, происходили более чем тревожные. План по расчленению Российской империи, разработанный в далёком Лондоне, продолжал небезуспешно осуществляться.

31 июля 1826 года персидская армия без объявления войны перешла российскую границу в районе Мирака и вторглась в пределы Закавказья на территорию Карабахского и Талышского ханств. Основная масса пограничных «земских караулов», состоявших из вооружённых конных и пеших крестьян-азербайджанцев, за редкими исключениями, сдала позиции вторгшимся персидским войскам без особого сопротивления или даже присоединилась к ним.

Командованию персидской армии была поставлена задача захватить Закавказье, овладеть Тифлисом и отбросить русские войска за Терек. Главные силы были поэтому направлены из Тавриза в район Куры, а вспомогательные – в Муганскую степь, чтобы блокировать выходы из Дагестана. Иранцы также рассчитывали на удар кавказских горцев с тыла по русским войскам, которые были растянуты узкой полоской вдоль границы и не располагали резервами. Помощь персам обещали карабахские беки и многие влиятельные лица соседних провинций, которые поддерживали постоянные контакты с персидским правительством и даже предлагали вырезать русских в Шуше и удерживать её до подхода иранских войск.

Первый удар 31 июля 1826 по российской территории нанесла 16-тысячная группировка эриванского сердара Хусейн-хан Каджара, подкреплённая курдской конницей численностью в 12 000 человек. Русские войска на границе Грузии, во всём Бомбаке и Шурагели насчитывали около 3000 человек и 12 орудий – донской казачий полк подполковника Андреева, два батальона Тифлисского пехотного полка и две роты карабинеров. Сильные персидские отряды легко сметали на своём пути разбросанные малочисленные русские посты.

Одновременно Гассан-ага, брат эриванского сардара, с пятитысячным конным отрядом курдов и карапапахов перешёл на российскую территорию между горой Алагёз и турецкой границей, грабя и сжигая на пути к Гумрам армянские селения, захватывая скот и лошадей, истребляя сопротивлявшихся местных жителей-армян. Уничтожив армянское село Малый Караклис, курды приступили к методическим нападениям на обороняющихся в Большом Караклисе.

В половине июля 1826 года сорокатысячная армия Аббас-Мирзы форсировала Аракс у Худоперинского моста. Получив известие об этом, полковник И. А. Реут приказал отвести все войска, находящиеся в Карабахской провинции, в крепость Шушу. При этом трём ротам 42-го полка под командованием подполковника Назимки и присоединившейся к ним сотне казаков не удалось пробиться к Шуше из Герюсов, где они дислоцировались. Иранцы и восставшие азербайджанцы настигли их, и в ходе упорного боя половина личного состава погибла, после чего остальные по приказу командира сложили оружие.

Гарнизон крепости Шуши составил 1300 человек. Казаки за несколько дней до полной блокады крепости согнали за её стены семейства всей местной мусульманской знати в качестве заложников. Азербайджанцев обезоружили, а ханов и наиболее почётных беков посадили под стражу. В крепости укрылись также жители армянских сёл Карабаха и азербайджанцы, оставшиеся верными России. С их помощью были восстановлены полуразрушенные укрепления. Полковник Реут для укрепления обороны вооружил 1500 армян, которые вместе с русскими солдатами и казаками находились на передовой линии. В обороне участвовало и некоторое число азербайджанцев, изъявивших свою верность России. Однако крепость не располагала запасами продовольствия и боеприпасов, поэтому для скудного питания солдат пришлось использовать зерно и скот армянских крестьян, укрывшихся в крепости.

Тем временем местное мусульманское население в массе своей присоединилось к иранцам, а не успевшие укрыться в Шуше армяне, бежали в гористые места. Мехти-Кули-хан – бывший правитель Карабаха – вновь объявил себя ханом и обещал щедро наградить всех, кто к нему присоединится. Аббас-Мирза, со своей стороны, заявил, что воюет только против русских, а не против местных жителей. В осаде принимали участие английские, австрийские и французские офицеры, находившиеся на службе у Аббас-Мирзы. Для того, чтобы разрушить стены крепости, по их указаниям под крепостные башни были подведены мины. По крепости вели непрерывный огонь из двух артиллерийских батарей, однако в ночное время обороняющимся удавалось восстанавливать разрушенные участки. Для внесения раскола в ряды защитников крепости  Аббас-Мирза приказал согнать под стены крепости несколько сот местных армянских семей и пригрозил казнить их, если крепость не будет сдана,  однако и этот план не имел успеха.

Оборона Шуши продолжалась 47 дней и имела огромное значение для хода военных действий. Отчаявшись овладеть крепостью, Аббас-Мирза в конце концов отделил от основных сил 18 000 человек и направил их к Елизаветполю, чтобы нанести удар по Тифлису с востока.

Получив сведения, что основные персидские силы скованы осадой Шуши, генерал Ермолов отказался от первоначального плана отвести все силы вглубь Кавказа. К этому времени ему удалось сосредоточить в Тифлисе до 8000 человек. Из них был сформирован отряд в 4300 человек под командованием генерал-майора князя В. Г. Мадатова, который повёл наступление на Елизаветполь, чтобы остановить продвижение персидских сил к Тифлису и снять осаду с Шуши.

Тем временем в Бомбакской провинции русские части, отражавшие налёты курдской конницы на Большой Караклис, 9 августа начали отход на север, за Безобдал, и к 12 августа сосредоточились в лагере при Джалал-Оглы. Курдские отряды широкой лавиной растеклись по ближайшей местности, уничтожая селения и вырезая армянское население. 14 августа они напали на немецкую колонию Екатеринфельд, всего в 60 км от Тифлиса, после длительного боя сожгли её и вырезали почти всех жителей.

Всего этого ещё не знали в Москве, готовящейся к коронации нового императора. На усиление Ермолову были высланы только одна пехотная и одна конная дивизии, под командой генерала Паскевича.

После коронации события стали развиваться стремительно. С юга пришли первые неутешительные вести, из Финляндии писал о событиях в Аландах Гейден, а Великий князь Константин сообщил о предложениях возглавить борьбу за трон со стороны представителей Англии, обещавших всемерную поддержку в обмен на независимость Польши и Финляндии.

Николай думал. Сил было мало, после подавления восстания от уверенности в безоговорочной надёжности войск не осталось и следа. Да и время… ведь полыхает одновременно по трём направлениям, расстояние между театрами две тысячи вёрст, а это для пехоты почти два месяца марша. С Польшей после договорённости с братцем Костей можно было подождать, в Финляндии Гейден должен справиться, но флот на всякий случай в этом году надо подержать в море подольше, ведь возможно Логгину Петровичу понадобится поддержка артиллерии и десанта. Да и тренировка морячкам в преддверии неминуемого похода в архипелаг не помешает. Тем более сухопутных войск выделить Гейдену сейчас никак нельзя.

По последним данным на сторону поддерживаемого Англией Аббас-Мирзы перешли Грузия, Армения и много горских племён. Ермолов застигнут врасплох и сил у него достаточно только для обороны на кавказской линии, о наступлении не может идти и речи. Тут откровенно говоря и сами сплоховали: буквально накануне вторжения разведка на южном стратегическом направлении была обезглавлена. Все её нити замыкались на Александра Сергеевича Грибоедова, имевшего агентуру в ближайшем окружении Аббас-Мирзы. А именно на него и поступил анонимный донос с обвинением в членстве в «южном обществе». Поступил, что характерно, не в столице, а там же, на месте. Исполнительные дуболомы в Грозном немедленно арестовали «подозреваемого» и отправили в Петербург. Конечно, по прибытии в столицу Александр Сергеевич был моментально отпущен, но время потеряно. Он и теперь ещё где-то в пути на Кавказ.

Осложняет положение на юге и готовящаяся война с Турцией, которую открыто поддерживают Австрия и Египет, негласно Франция, а Англия плетёт козни, на словах осуждая османов, на деле же занимаясь пиратством в архипелаге. Дипломатам нужно сделать всё возможное и невозможное, чтобы, не идя на уступки, отсрочить начало войны на несколько месяцев, необходимых чтобы подтянуть войска и разобраться с Персией. Ну и ещё одна проблема, о которой мало кто знает, но многие уже догадываются – казна пуста. Экстренная программа постройки флота, вывезенное в Англию золото на обеспечение будущей архипелагской экспедиции, снабжение войск припасами и фуражом, ну и конечно расходы на коронацию потребовали колоссальных расходов. В ход пошло всё, даже «незаконное» золото Русско-американской компании, из месторождений на материке неподалёку от Новоархангельска. Слава Богу, удалось скрыть его происхождение. Об этом золоте не должен знать никто, иначе весть о нём мигом разнесётся по свету и не видать нам Русской Америки как своих ушей! Сил для защиты колонии не то что от Англии, но даже и от янки нет ни малейших.

Но вернёмся к нашим южным баранам, то есть персам. Хорошо, что наученные горьким опытом прошлой войны, мы теперь имеем не только хорошие карты района действия войск, но и свежайшие сведения о численности, составе и подготовке войск неприятеля, а также о его мобилизационных резервах, населении, настроениях и внутренних противоречиях. Всё это должно существенно помочь, когда мы, наконец, перейдём в наступление. Паскевич с двумя дивизиями уже должен быть на Кавказе, но этого мало. Отличную идею выдвинул Александр Христофорович Бенкендорф, предложивший отправить на войну всех штрафников из полков, участвовавших в восстании. Они сейчас из кожи вон лезть будут, чтобы оправдаться и загладить вину, потому и действовать им отдельно от остальных войск, а начальником к ним назначим, пожалуй, брата нашего нового шефа жандармов: Константина Христофоровича Бенкендорфа. Да, нельзя оставить безнаказанными и убийц брата. Императоров просто так не убивают! Пожалуй и тут стоит поддержать идею верного клеврета. Пускай засидевшийся в своём именье Денис Давыдов прогуляется навестить двоюродного брата, вспомнит боевое прошлое, а заодно покарает возомнивших о себе грузинских князьков, сперва подло убивших императора по заказу своих английских хозяев, а теперь перешедших на сторону Персии.

Глава 8

Денис покинул Первопрестольную 15 августа и двигался на Кавказ со всей возможной поспешностью. Он быстро миновал Елец, Воронеж, Ставрополь, а на подъезде к Владикавказу пересел в седло и продолжил путь верхом, оторвавшись от сопровождавших его казаков и пехоты. Обгоняя очередной военно-почтовый караван, он встретил также спешившего назад в действующую армию Грибоедова, который предложил продолжить путь вместе в его дрожках. Впереди лежала Военно-грузинская дорога, двигаться по которой в одиночку и в мирное время было подобно самоубийству, потому оба несказанно обрадовались возможности продолжить путь вместе. К тому же общество такого собеседника, как Александр Сергеевич Грибоедов отвлекало Дениса от грустных мыслей. Ему не нравилось порученное дело, ведь карателем он никогда не был, хотя и понимал необходимость наказания преступников, совершивших цареубийство. Понимал он и то, что никто другой не справится с таким ответственным и деликатным делом лучше него.

Дорога сперва была довольно однообразная: равнина, по сторонам холмы. На краю неба видны вершины Кавказа, каждый день являющиеся выше и выше. Крепости, достаточные для здешнего края, со рвом, который любой взрослый человек перепрыгнул бы не разбегаясь, с заржавленными пушками, не стрелявшими со времен графа Гудовича, с обрушенным валом, по которому бродит гарнизон куриц и гусей. В крепостях несколько лачужек, где с трудом можно достать десяток яиц и кислого молока. День ото дня горы становятся всё ближе и, наконец, окончательно смыкаются у Дариальского ущелья. И вот уже скалы с обеих сторон стоят параллельными стенами. Здесь так узко, что не только видишь, но, кажется, чувствуешь тесноту. Клочок неба как лента синеет над головою. В иных местах Терек подмывает самую подошву скал, и на дороге, в виде плотины, навалены груды камней. Недалеко от Дариальского казачьего поста мостик смело переброшен через Терек. На нем стоишь как на мельнице. Мостик весь так и трясется, а река шумит, как колеса, движущие жернов. Против Дариала на крутой скале видны развалины крепости. Легенда гласит, что в ней скрывалась царица Дария, давшая ущелью своё имя. На самом деле «дариал» на древнем персидском языке значит ворота. По свидетельству Плиния, Кавказские врата, ошибочно называемые Каспийскими, находились здесь. Ущелье в те давние времена замкнуто было настоящими воротами, деревянными, окованными железом.

Денис стоял у деревянного моста через быстрый Терек и наблюдал переправу наших войск на тот берег. Сейчас по мосту бодро шёл батальон пехоты, а на берегу, ожидая своей очереди, скопилось сотни полторы казаков с примкнувшими к ним киргизскими лучниками. Наверное, вид этих лучников, меднолицых, в островерхих меховых шапках, впервые увиденных им много лет назад в Тильзите, куда с резервом из азиатских губерний пришёл князь Лобанов-Ростовский, напомнил ему те далёкие дни. Там тоже был мост – мост через Неман, и по мосту тоже шли солдаты. Но было и весьма существенное отличие: тогда на правый берег переходили последние батальоны изнурённой боями с превосходящим противником, потерпевшей жестокое поражение под Фридландом армии. Батальоны ещё шли по мосту, а вдали уже глухо, как удары деревянными палками доносились ружейные выстрелы. Видимо, казаки прикрытия схватились с французскими вольтижёрами. На мосту, не обращая внимания на проходящий арьергард, усталые потные солдаты пионерного батальона возятся с просмоленными бочками и пороховыми зарядами. Командует ими совсем молодой поручик без шляпы и с наспех перемотанной не то раненой, не то обожжённой рукой.

– Никитченко! – кричит поручик ломающимся подростковым баском, срывающимся на фальцет, – смотри у меня, чтоб не как в прошлый раз!

– Дык, ваше благородие! – отвечает скалоподобный солдат в мокрой от пота, заляпанной смолой, пропылённой форме с многочисленными заплатами и следами огня, – в прошлый раз хфитили трофейные были, бельгийские. Рази ж это хфитили? На ентот раз я сам крутил, не сумлевайтесь, окурат полыхнёть, да так полыхнёть, что Бонапартию слыхать будет в самом ихнем арьегарде.

При этом на его чумазой физиономии сменяются выражения крайнего смущения, вины за «прошлый раз», когда, как слышал Денис, мост взорвался прямо под отходившими казаками. Было видно и радостное предвкушение зрелища моста, который «полыхнёть так полыхнёть» под копытами французов. Но вот последний батальон переправлен, у моста стоит Багратион, всматриваясь в покинутый Тильзит, стрельба в котором вдруг становится какой-то заполошной.

Дениса не покидает тревога – успеют ли казаки прикрытия оторваться от преследования и переправиться на этот берег. Так проходит ещё несколько томительных минут, но вот, наконец, из-за поворота, в клубах пыли появляются первые степные лучники, за которыми скачут и казаки. Вот и настил моста зашумел, наконец, под копытами казачьих и низкорослых степных коней. На лицах степняков довольные ухмылки, притороченные к сёдлам колчаны большинства из них пусты. Несколько стрелков, у которых ещё остались стрелы, останавливаются на этом берегу и, не соблюдая никакого подобия строя, гарцуют у самого уреза воды. Денис не понимает, на что они рассчитывают, ведь расстояние до того берега слишком велико. Штуцерная пуля конечно долетит, и по плотной колонне преследователей можно было б дать залп, только вот штуцера здесь только у него одного, да, может, у офицерика пионера. Из гладких солдатских ружей с такой дистанции палить – зря переводить порох, пули-то долетят, но попасть можно только случайно. Тем временем из узких каменных улочек на том берегу показываются первые французы. Вспыхнули на солнце сверкающие панцири кирасир и горящие полированной бронзой хвостатые шапки драгун. Их старание настигнуть и смять кучку казаков и «северных купидонов» столь велико, что они разом бросают коней по крутому извилистому склону к мосту. И вот тут происходит невероятное: сперва Денис слышит совсем непохожие на выстрелы глухие хлопки справа и за спиной, воздух наполняется тучей поющих свою дикую песню стрел, а потом на противоположном склоне происходит свалка. Валятся из сёдел драгуны, рвутся во все стороны обезумевшие раненые лошади, а стрелы всё продолжают лететь, и, что самое поразительное, находить свои жертвы даже среди кирасир, которым степные лучники умудряются попадать в неприкрытые головы. Поток стрел внезапно заканчивается, окончательно опустошившие свои колчаны степняки с довольными лицами удаляются по дороге, а на том берегу, обозлённая регулярная конница переходит на галоп. Впереди, на тонконогом коне со шпагой в руке скачет фигура в ярко-жёлтом канареечном наряде, с длинными развивающимися волосами и летящим по ветру пёстрым шарфом. Неужели сам Мюрат? Кто же ещё во всей французской армии может себе позволить так выглядеть! Фигура в фантастическом одеянии первой влетает на мост, и тут раздаётся мощнейший взрыв. За густыми облаками порохового дыма видны обломки разлетающихся пушинками аршинных брёвен, с рёвом и треском огонь закручивается в алые жгуты. Полыхнуло действительно знатно, не обманул Никитченко, только опять совсем немного, но поспешил. Ясно это стало, когда дым рассеяло набежавшим ветерком и на том берегу стали видны фигуры уцелевшего герцога Бергского и кирасир.

Из состояния задумчивости Дениса вывел Грибоедов. Пока Денис предавался воспоминаниям, Александр Сергеевич успел разузнать состояние пути. Вести были неутешительны: в районе Крестовой горы случился сильный обвал, так что лошади пройти не могут. Там уже скопилось довольно много солдат из направляющегося к Ермолову подкрепления, они разбирают завалы, но на сколько это затянется никто не знает.

Завалы задержали друзей в пути на несколько дней, и в Тифлис они прибыли только 10 сентября, зато дальше проблем у Дениса не возникало. Ермолов встретил любимого кузена очень ласково, хоть сам был и невесел: он опасался опалы нового царя из-за задержки с присягой возглавляемого им Отдельного кавказского корпуса.

Денису легко и без лишнего шума удалось получить у брата отряд и карт-бланш на операции в тылу противника, такова была репутация старого партизана. Уже через три дня после прибытия в ставку Ермолова они дружески распрощались с Александром Сергеевичем Грибоедовым, и Денис отправился в Джелал-Оглы принимать командование отрядом из девяти рот пехоты, конной артиллерийской бригады, ста пятидесяти казаков и шести сотен конных грузинских ополченцев, оставшихся верными империи.

Официальной целью рейда была дезорганизация вражеских тылов и нанесение деморализующих ударов по важнейшим объектам врага. На самом деле агентура Грибоедова донесла о том, что для координации совместных усилий по борьбе с Россией в Килиюдже на следующей неделе планируется большая встреча местных князей, перешедших на сторону противника. Денис решил, что это его шанс, ведь именно эти люди могли иметь отношение к убийству Александра, а если и нет, то сорвать такую встречу в любом случае было необходимо, чтобы быстрее завершить войну.

Подготовка рейда не заняла много времени, и спустя два дня отряд тихой безлунной ночью покинул осаждённый Джелал-Оглу. Минуя Безобдал, солдаты спустились в долину Мирака, где расположились на отдых утомлённые тяжёлыми маршами по горам войска Гассан-Хана. Не ожидавшим нападение персам было нанесено сокрушительное поражение, а ободрённые первой победой русские перешли границу и ускоренным маршем направились к Килиюдже.

В глубоком тылу, на Персидской территории никто не ждал нападения. Жизнь здесь текла так, как будто никакой войны и нет, и потому, когда спустя двое суток после разгрома Гасан-Хана, утром измученные всадники на запалённых конях ворвались в Килиюдже, ни о каком организованном сопротивлении со стороны местных властей не могло идти и речи. Застать собравшихся князей не удалось, все разъехались ещё накануне, о чём Денис нимало не жалел. Всё же роль палача и карателя всегда ему претила, из-за чего и отношения с тем же садистом Фигнером не складывались, хоть и были они коллегами по нелёгкому партизанскому делу. Зато не успел покинуть селение полковник морской пехоты флота Его величества короля Англии сэр Томас Мюррей, выполнявший роль главного военного советника в войсках Аббас-Мирзы. Это была добыча настолько крупная, что рисковать ей Денис никак не мог. Полковника завернули в персидский ковёр, приторочили к лошади и спешным маршем направились к границе, где, в районе Гумр, и присоединились к основным русским силам. Полковник Мюррей предстал пред светлы очи Александра Христофоровича Бенкендорфа уже спустя месяц, а к зиме вернулся в столицу и Денис.

Интерлюдия

Письмо Бенкендорфа Гейдену

Многоуважаемый Логгин Петрович, счастлив сообщить Вам, что коронация Государя прошла великолепно и спешу поделиться с Вами подробностями этой незабываемой церемонии.

Император, его царственная супруга и вся императорская семья прибыли к древней столице Империи и остановились по обычаю вне города в Петровском дворце. Их ожидала толпа народа, подступы к дворцу были украшены лагерем 4-го корпуса и корпуса гренадёр, которые оживляли эти окрестности Москвы. В городе и вблизи него расположились прибывшие из Петербурга батальоны и эскадроны гвардии.

На третий день во главе кортежа, приветствуемого толпами народа и войсками, выстроенными по пути его проезда, Император верхом въехал в Москву. За ним следовала Императрица мать, царствующая Императрица и наследник, который один ехал в карете своей матери. Вокруг кортежа и вслед его двигались Двор и императорская прислуга. Огромные толпы народа заполнили улицы и подступы к городу. У городской черты своего нового Государя встретили генерал-губернатор и городские власти, жители по обычаю поднесли ему хлеб и соль. В тот момент, когда государь вошёл в городские ворота, раздались громогласные крики «Ура!». Яркое солнце освещало этот величественный въезд. В городе толпа стала ещё гуще, у всех окон и на всех крышах толпились люди, радостно подхватывающие крики приветствия молодому красивому монарху. У Иверских ворот Император спешился, императрицы и наследник покинули кареты и преклонили колени перед иконой Богоматери. Весь народ, созерцавший эту сцену, казалось принимал в ней участие.

Крики возобновились и усилились при въезде в кремль – этот центр России. Здесь толпа уже представляла собой единую и огромную массу, которая махала шапками и заставляла воздух дрожать от своих согласованных криков. Архиепископ встретил государя у входа в собор и указал ему путь среди императорских храмов.

Император с семьёй остановился в Чудовом монастыре, в котором он уже жил, будучи великим князем. Только Императрица-мать расположилась в большом кремлёвском дворце. С каждым днём Москва наполнялась любопытными и прибывшими по делам службы представителями всех слоёв общества. Различная публика, иностранные послы приготовлялись к торжествам и праздникам, но Император был далёк от того, чтобы проводить время в праздности.

До Вас, любезный Логгин Петрович, несомненно уже дошли известия о коварном и вероломном нападении Персии на наши южные рубежи. Нападении, подготовленном на редкость грамотно и совершённом в наиболее подходящий момент.

Так вот, из сообщения нашего юного друга, находящегося сейчас ни больше ни меньше, как в самом Лондоне, совершенно ясно следует, что это нападение подготовлено нашими старыми знакомыми с Даунинг Стрит. Вообще, молодой человек сообщает массу важнейших сведений, многие из которых напрямую относятся Вашей компетенции, потому направляю Вам копию его раппорта с настоятельной просьбой принять все необходимые меры, дабы описанный там сценарий навсегда остался плодом больной фантазии чересчур впечатлительного юноши.

Но вернёмся к нашим баранам. Всецело полагаясь на ваше благоразумие в северных делах, Император проникся всей серьёзностью положения на южных границах. На выручку Ермолову направлен Паскевич с двумя дивизиями, укомплектованными по полному штату, а я намерен просить Его Величество направить туда и моего брата со всеми запятнавшими себя в восстании солдатами, дабы они своей храбростью и кровью врагов смыли с себя позорное клеймо бунтовщиков.

Но и коронацию никак нельзя было перенести даже на несколько часов, чтобы не сломать тщательно продуманный Государем план. Церемония была назначена на 22, и за два дня до этого послы иностранных держав прибыли, чтобы получить инструкции о точном распорядке празднества. Каково же было их удивление, когда в самый разгар бурных дебатов, прервав разгневанную речь английского посла о неподобающем месте за столом жены второго секретаря их посольства миссис Хармз, в зал буквально влетел Великий Князь Константин. Он подошёл к вышедшему ему навстречу венценосному брату и обратился к нему с просьбой быть назначенным дежурным генералом при Особе Императора во время коронационных торжеств.

Сказать, что дипломатический корпус был в шоке значит не передать и тысячной доли того впечатления, которое произвела на всех эта сцена покорности и единства между братьями.

В самый день коронации войска с раннего утра выстроились в Кремле и колокольный звон возвестил древней столице о начале новой эпохи в жизни страны. Всё население стояло вокруг собора: двор, высшее общество, послы и иностранные представители поспешили занять полагавшиеся им места. Везде, где должен был проехать кортеж, были возведены трибуны и все они были заняты. Церемонию открыла императрица-мать, спустившись под балдахином с красной лестницы и заняв место в соборе. За ней следовал наследник и другие члены императорской семьи. Затем появились Император с императрицей, которые в окружении вельмож проследовали в церковь. Этот национальный и религиозный праздник проходил при замечательной погоде. Император с императрицей были молоды, красивы и любезны. Величественные костюмы участников церемонии, изысканные туалеты дам, украшенные трибуны, всё это способствовало проведению самого блистательного и великолепного представления, какое только можно представить. Во время священнодейства всеобщую любовь и уважение заслужил великий князь Константин, проявивший самую трогательную заботу об одеянии императрицы и шпаге государя. Глубочайшая тишина царила под сводами собора, который на протяжении веков видел здесь стольких государей, принимавших корону и преклонявших колени перед Всевышним. После окончания церемонии пушечные залпы, звон колоколов и громоподобные крики «Ура!» возвестили о выходе из собора к народу новокоронованных особ. Вид императора ослеплял красотой под драгоценностями бриллиантовой короны. Императрица и наследник также привлекали взгляды собравшихся. Невозможно было себе представить более прекрасную семью, их вид вызывал подлинный восторг. Вечером Кремль и весь город были расцвечены огнями с величественностью, подчёркнутой затейливыми контурами кремлёвских зданий, соборов и других сооружений древнего города. Огромное количество людей и масса экипажей наполняли улицы до глубокой ночи, что заставляло опасаться драк и беспорядков. Тем не менее ни единый случай не омрачил этот великолепный народный праздник. Даже на народном празднике, устроенном за пределами города, где собрались более 100 тысяч человек, разгорячённые раздаваемым бесплатно и в огромном количестве вином, где играла музыка и разыгрывались самые различные представления, к большому удивлению иностранцев, при приближении императора народ выказывал уважение.

Люди собирались и толпились вокруг него, не затрудняя его проезд, не совершая насилий и не пользуясь бессилием полиции с тем, чтобы обворовать или оскорбить кого-нибудь. Такое поведение трудно повторить европейским народам, считающим себя цивилизованными, а наш далёким от достигнутого ими уровня. То, что русский народ ещё богобоязнен, и сохранил уважение к Государю и его власти, которая исходит от Господа, является гарантией порядка и безопасности более солидной и более надёжной, чем то ощущение, которое обозначают кисельные берега народного суверенитета, равенства и всех шатких, слабых и кровавых догм французской революции.

Каждый день устраивались балы. Балы у послов Франции и Великобритании соперничали великолепием, но где им тягаться с балами графини Орловой и князя Юсупова. Иностранцы были посрамлены и в показе мод и в величественности и богатстве обстановки, не говоря уже о пище. Наконец, праздники и развлечения были завершены фейерверком перед зданием кадетского корпуса. Всё было сделано, чтобы это зрелище стало одним из самых прекрасных, какие только можно увидеть. Заключительный залп включал в себя до 140 тысяч выстрелов. Казалось атмосфера раскололась, а земля содрогнулась от сотрясения, сопровождавшего залп 100 орудий и бессчётного количества ракет.

Император присутствовал на балах и развлечениях, однако не забывал и о далеко неспокойной обстановке в стране. Счастлив сообщить вам, что армия усиленно приводится в надлежащий порядок. На флот же выделены значительные суммы и делается всё возможное для скорейшего его пополнения.

На вас, милейший Логгин Петрович лежит сейчас величайшая ответственность. Нельзя допустить беспорядков в великом княжестве Финляндском. Император подписал секретный рескрипт, наделяющий вас всей полнотой власти, от себя же настоятельно рекомендую не пренебрегать сведениями нашего юного подопечного и сделать всё возможное для предотвращения восстания.

Искренне Ваш А. Х. Бенкендорф.

Глава 9

Зима 1826 года стала для уже пожилого адмирала Логгина Петровича Гейдена нелёгким испытанием. Вернувшийся из Москвы после коронации император практически сразу вызвал к себе ещё недавно опального флотоводца, с которого только несколько месяцев назад сняли несправедливые обвинения казнокрадстве и потакании контрабандистам. В личной беседе, при которой присутствовал только начальник недавно учреждённой тайной полиции граф Бенкендорф, молодой самодержец разъяснил Логгину Петровичу те хитросплетения мировой политики, о которых он и сам догадывался, сыграв летом не последнюю роль в предотвращении восстания в Финляндии. А вот дальнейшую мысль императора самостоятельно адмирал постичь не смог. Было точно установлено, что за убийствами отца и брата самодержца, восстанием на Сенатской площади и подготовкой восстаний в Польше и Финляндии стоят в первую очередь англичане. Они же снабдили персидского шаха огромными безвозмездными кредитами, на которые тот перевооружил свою армию, обученную английскими военными советниками и начал этим летом полномасштабную войну с Россией. Одновременно те же англичане всеми силами провоцировали войну между империей и турецкой Портой.

И вдруг, далеко не глупый император, успевший доказать свою политическую волю и прозорливость, отдаёт ему приказ возглавить эскадру, состоящую из всех без исключения реально боеспособных кораблей Балтийского флота и отправиться весной в средиземное море. Там, под началом английского адмирала он должен принудить турок к перемирию с восставшими греками, что практически неизбежно приведёт к войне с Турцией. Недоумение адмирала было, впрочем, очень быстро рассеяно вступившим в разговор Александром Христофоровичем Бенкендорфом. Он, заявил буквально следующее: «Мы решили быть с вами предельно откровенными, господин адмирал, надеясь на вашу проверенную временем скромность».

Война с Турцией в сложившихся обстоятельствах неизбежна вне зависимости от усилий наших дипломатов, потому решено вступить в неё с пусть номинальным, но союзничеством Англии и Франции. Для этого следует изобразить из себя дураков, не видящих очевидных усилий данных держав по смещению в стране законной власти, что сейчас активно и делается. Главной, и отнюдь не лёгкой, вашей задачей будет спровоцировать вооружённый конфликт между Англией, Францией и Портой, использовав его для оказания мощной и реальной поддержки в борьбе России против Турции. Эскадра балтийского флота должна, в идеальном случае, блокировать Дарданеллы из архипелага и срывать поставки в Стамбул из Средиземноморья. Доверить столь ответственное дело кому-либо ещё не представляется возможным, поскольку остальные кандидатуры либо не внушают доверия, либо, будучи, как тот же вновь возглавивший Балтийский флот Синявин, прекрасными флотоводцами, слишком мало разбираются в тонкостях политической игры. Опять же, важен политический фактор. Синявин полный адмирал, и подчинение его английскому коллеге низшего звания будет унижением достоинства державы. В то же время крайне важно, чтобы объединённой эскадрой в случае конфликта с Турцией командовал именно английский адмирал: это заставит «Владычицу морей» вступить в войну хотя бы на время. Сейчас масса усилий затрачивается на поддержку кандидатуры вице-адмирала Кодрингтона в качестве командующего Средиземноморским флотом. Человек это честный, открытый, прекрасный вояка, но в то же время болезненно самолюбивый и чересчур прямолинейный. Такого командующего будет гораздо легче спровоцировать на агрессию по отношению к туркам, тем более он уже неоднократно выказывал своё к ним пренебрежение. Следует, находясь в номинальном подчинении у английского адмирала, спровоцировать его и его французского коллегу на однозначно враждебные по отношению к Турции шаги, которые им, скорее всего, категорически запрещено предпринимать. Нужно сыграть на национальных и личных особенностях командиров эскадр. К сожалению, до сих пор не удалось выяснить, кто же возглавит французскую эскадру, да и с Кодрингтоном ещё не всё ясно, но чванливая гордость французов и надменная самоуверенность англичан, как и их страсть к личному обогащению посредством получения призовых денег любым законным или нет способом общеизвестны. В конце концов, это именно они считают законным призом даже и собственное судно, находившееся в руках противника хотя бы одни сутки.

Что же касается безопасности столицы, то и тут не всё так уж плохо: если сейчас оборона строится на основе чуть ли не петровских времён фортов с древними пушчонками, то буквально в декабре начато строительство новых современных укреплений. Деревянные форты в самое непродолжительное время будут заменены каменными, за счёт новых казематов и новейших станков высота осей орудий значительно увеличится, как и углы обстрела, да и сами пушки будут заменены новейшими тяжёлыми орудиями, включая бомбические.

А самое главное, господин адмирал… вы, видимо не придали значения проходившим в 1822 году опытам, а скорее всего и не слышали о них. Тогда в моём присутствии осуществили подрыв фугаса, установленного под водой более месяца назад. Для подрыва использовали электрическую искру. Эффект был, признаюсь, потрясающим: фугас лежал на дне на глубине восьми саженей, над ним был заякорен тридцатифутовый плот из аршинных брёвен с построенной на нём избой плотогона. После взрыва фугаса плот сперва приподнялся, а потом буквально разметался на части, часть же брёвен была расщеплена и переломлена пополам. И это притом, что комиссия осматривала плот перед опытом и наблюдала его постановку на якорь. Тогда, по личному указанию императора Александра, всё касающееся опытов по подводным взрывам фугасов было строжайше засекречено. Однако я не мог не доложить Его императорскому Величеству Николаю Павловичу о существовании сего грозного оружия. Осенью изобретатель был найден, и сейчас работает над усовершенствованием своей системы, которая, надеюсь, в ближайшем же будущем полностью обезопасит наши реки от вражеского флота.

Адмирал покидал аудиенцию в смешанных чувствах: с одной стороны он был горд оказанным доверием, восхищался иезуитской тонкостью задуманной интриги, но и сомневался в своих способностях безошибочно сыграть столь ответственную роль в судьбе некогда приютившей его страны, давно ставшей для него родиной. Ведь не получись у него исполнить свою часть плана, и ситуация обернётся полной катастрофой. Ослабленную в войнах и лишённую последних остатков флота страну, промышленность которой находится буквально в руинах после небрежения предыдущего царствования, легко растерзают внутренние и внешние враги, растащат на части «русское наследство», как уже не раз бывало в истории с другими государствами. Не отпускали и мысли о недобитом восстании в Финляндии, продолжающем, о, он твёрдо убеждён – продолжающем, копить силы для очередной попытки поднять голову при поддержке флота «Владычицы морей». Не случайно лейтенант Куприянов столкнулся летом с английским военным корветом, даже не маскировавшим своей национальной принадлежности: настолько альбионцы были уверенны в собственной безнаказанности. Так что, как ни жаль, но молодых офицеров, к которым успел искренне привязаться, придётся оставить дома – расхлёбывать кашу, которую заварили на севере наши нынешние «союзники». Что ж, справятся!

Лейтенант Куприянов не раз показал себя храбрым решительным офицером, а уж изворотливости и хитрости его младшего товарища мичмана Шанцдорфа пожалуй мог бы позавидовать и сам Бенкендорф. Далеко пойдёт молодой человек с таким то сочетание честности, искреннего служения долгу и актёрских способностей, да ещё и оригинальности мышления. Его импровизация с ролью беглого декабриста и открытого инсургента была блестяща и принесла неоценимые сведения. При мысли о своём молодом протеже сердце адмирала согрелось и он немного успокоился. Мысли переключились на непосредственные заботы по подготовке операции в Средиземном море.

Надо немедленно поговорить со старыми товарищами, да не на службе, а в приватной обстановке хорошего трактира, добиться назначения сына к себе на эскадру. Очковтирательства никто не отменял, и что реально собой представляет эскадра, которую ему вести в бой, нужно выяснить как можно скорее. Пока ещё есть время что-то изменить в штатном расписании, предложить кому-то должность, а некоторых высокосветских трусов и бездарей деликатно перевести на места, где они не смогут навредить, но уже скоро будет поздно. Этим летом он после долгого перерыва вновь встал на мостик линкора «Святой Андрей», пусть недолго, но покомандовал эскадрой в качестве младшего флагмана Балтийского флота, и видел те гнилушки, которые гордо именовались кораблями, вблизи. Даже на его, по всем меркам новом, корабле напрочь сгнили паруса. И вот теперь, весной, он фактически возглавит родной флот и поведёт его в бой. Нужно сделать всё, чтобы это был уже «другой», не прошлогодний флот. И для этого, наконец, появились предпосылки: с позором уволен в отставку казнокрад Моллер, по ультимативному требованию адмирала Синявина все суда распределены между экипажами и переданы в полное хозяйственное пользование командирам, ставшим материально ответственными за сохранность судов не только в плавании, но и в гавани.

Если летом в плавание смогли отправить только три линейных корабля и семь фрегатов, то к осени, с приходом из Архангельска «Азова» с «Иезекилем» и введения в строй «Царя Константина» количество линейных кораблей удвоилось, а уж про качество и говорить не приходится – новые суда есть новые! В них по определению нет гнили, «Азов» же вообще не корабль, а игрушка! Надо непременно залучить его себе флагманом вместе с капитаном. Лазарев будет хорошим помощником, да и с англичанами у него контакт налажен – недаром он в прошлую войну служил на их флоте волонтёром. К огромному сожалению «Лейпциг» и «Пётр», признанные было в прошлом году годными в плавание, на деле прогнили так, что не смогли выйти даже на Балтику. Но к маю клятвенно обещают отремонтировать грозный «Фершампенуаз» и достроить «Александра Невского», перевооружить в линейный корабль фрегат «Эммануил», установив на нём тяжёлую артиллерию. Обещали отремонтировать и фрегаты «Меркурий» и «Диана», а значит, в эскадре могло стать уже девять кораблей, восемь фрегатов плюс малые суда: как минимум корвет и несколько бригов. Как это не похоже на прошлый год! И пусть из них на юг сможет отправиться половина, – пусть! Ведь даже эта половина – больше, чем весь ещё прошлогодний флот, а экстренное строительство не прекращается ни на минуту, находясь на личном контроле у самого императора. С такими мыслями адмирал добрался до своего дома и успокоенный отправился спать. Дел впереди было, как всегда, много, но в будущее гляделось куда веселее.

Глава 10

С наступлением зимы отправились из скучнейшего Гельсингфоса в блистательный Петербург и наши герои. Там они совершенно для себя неожиданно сошлись с вернувшимся с Кавказа Денисом Давыдовым. Иван Антонович познакомился с прославленным гусаром и поэтом весной, и сейчас был искренне рад, увидев его на балу у княгини Долгоруковой. В процессе завязавшегося разговора выяснилось, что Денис сражался в кампанию 1808 года в авангарде Кульнёва. Понятен интерес нашего героя к событиям, так круто изменившим в своё время его жизнь. Тем более он слышал о Кульнёве от отца, тяжело раненного в одном из боёв против этого самого авангарда и обязанного жизнью милосердию победителя.

Когда пожилой, но всё ещё моложавый генерал узнал, что его новый юный знакомый сын одного из спасённых шведских офицеров, добровольно пошедший на русскую службу, он с радостью поведал ему историю той кампании, как она помнилась ему самому. Вот что он рассказал:

К началу кампании, я, господа, по своему обыкновению опоздал. Я тогда только-только получил замотанные было канцелярскими крысами законные ордена и награды за предыдущую кампанию, и был полон решимости продолжать сражение против ненавистного Бонапарта. Никто не сомневался, что Тильзитский мир ненадолго, английского посланца полковника Вилсона охотно принимали во всех салонах, в то время, как номинальный союзник Савари был в Петербурге изгоем.

А потом эти высокомерные выскочки с острова напали на нейтральную Данию. Войну объявил подошедший к берегам Зеландии флот, и уже через несколько часов Копенгаген был стёрт с лица земли. Страшно представить, сколько совершенно ни в чём не повинного народу погибло. Датский флот тоже оказался не на высоте – сдался в полном составе, не оказав сопротивления и покрыв себя вечным позором.

– Позвольте Вас перебить, Денис Васильевич, но датский флот не покрывался позором. – вставил слово лейтенант Куприянов. Флот, двадцать линейных кораблей, стоял разоружённым в гавани. Для приведения его в минимальную боеготовность потребовалось бы несколько суток аврала, Дания капитулировала быстрее.

– Пусть так, Иван Антонович, вам, моряку, виднее, значит позор датскому правительству, которое держало корабли в столь плачевном состоянии. Так вот, вам должно быть известно, что наш флот в ту пору возвращался из Архипелага и был заблокирован в Лиссабоне, а позднее и вовсе интернирован в Портсмуте. Все ждали объявления войны с минуты на минуту, укрепления Кронштадта срочно усиливались. Стало известно, что активно поддерживаемая Англией, готовится вступить в войну Швеция. И император решил не дожидаться нападения. Известие о начале кампании против Швеции я получил среди шумных увеселений Москвы. Собравшись в мгновение ока, я махнул на почтовых в столицу, а оттуда, аккурат на масленичной неделе, с попутным артиллерийским обозом отправился в Финляндию. Сперва всё было просто замечательно, обоз был не простым, частью подвижного арсенала, потому в нём были не только ездовые и конвой, но и масса интересных собеседников, но в пути нас застала буря, конвой встал, а я решил пробираться один, с верным ординарцем Андрюшкой.

Добрались мы до почтовой станции Сибо, на станции чистенько, ухожено, не то что на наших, вот только хозяин, скотина, ни слова по-русски то ли не понимает, то ли не хочет говорить. Заходим в горницу и видим несчастного поручика Закревского, уже отчаявшегося добиться от истукана-смотрителя хоть слова. Обрадовался он нам, как родным, хоть тогда мы ещё и не были знакомы, посидели, отогрелись с дороги, перекусили, выпили по чарочке, как водится, да и поехали догонять армию вместе.

Погода улучшилась, и скоро мы были в Гельсингфорсе, а там, только представьте, сидит не кто иной, как Буксгевден. По-хорошему, его после Аустерлица гнать взашей в родные Силезию или Англию! А этого надменного индюка, высокомерно отказавшегося от имперского гражданства, на которое «он, слава Богу, не обязан менять своё, чтимое им английское», снова поставили руководить войсками.

Вообще же, армия наша была сильна. В Финляндию вступили три дивизии: 5, 17 и 21-я. Первой командовал Тучков, второй граф Каменский и третьей князь Багратион. Однако Буксгевден никаких действий не предпринимал: видимо ждал, пока застигнутые врасплох шведы соберутся с силами и сами ударят по нашим войскам. Багратион продвигался на Тавастгус и Або, а я, так и не дождавшись всё откладывавшегося штурма Свеаборга, поспешил за моим генералом. Но и в Або ничто не напоминало о войне! Горожане, сперва встретившие нас со страхом и недоверием, вскоре убедились, что бояться им нечего. От Буксгевдена поступил приказ прекратить наступление и оставаться на неопределённое время в Або, так что ничего, кроме бесконечных балов, мне и тут не светило. После двух скучнейших недель я запросился на север, где ещё пахло жжёным порохом.

На севере, в Вазе, действовал со своим отрядом мой двоюродный брат Николай Раевский, который сперва попытался заткнуть мной дырку в собственном штабе, но после согласился и отпустил в свой авангард, к моему давнему знакомому Якову Петровичу Кульнёву. Вот там-то уж действительно было по мне – что ни день, то схватка! Догнать авангард мне удалось только в маленьком, за два часа до того с налёту занятом городке. Лучшие дома были по обыкновению отданы раненым и тем господам офицерам, которые, привыкнув к комфорту, испытывают нужду в походной жизни. Якова же Петровича я нашёл в бедняцкой хибаре на окраине с той стороны, откуда ожидался неприятель. Поздоровались мы с ним, обнялись по-дружески, да и говорю я ему, мол в Або сейчас только балы гремят, так не примешь ли ты меня, брат, к себе пороху понюхать. А он и рад, отвечает, что балы и у него громкие, только свойству немного иного: под картечную музыку только успевай кружиться.

Положение, как я уже и сам успел убедиться, было невесёлым. Осёл Буксгевден вместо того, чтобы громить шведскую армию, стремился захватить побольше территории, за что его, видимо, хвалили в Петербурге. В результате силы дробились на множество мельчайших отрядов и гарнизонов, отрезанных при полнейшем бездорожье друг от друга и от снабжения в только что завоёванной стране с неразбитой армией и враждебно настроенным населением. В то же время шведы непрерывно получали пополнения, а в прибрежной полосе начали появляться уже и чисто финские отряды, доставляющие трудности в снабжении нашим гарнизонам.

Весь март прошёл в стычках со шведами. Мы с Кульнёвым были неразлучны: жили всегда вместе, как случалось, то в одной горнице, то в одном балагане, то у одного куреня под крышею неба, ели из одного котла, пили из одной фляжки. Нас ждали в одном месте, а мы появлялись в другом. Чтобы ускорить продвижение, передвигались мы на лыжах, а единственную свою пушку возили на санях. Но сколько верёвочке ни виться…

Первого апреля после фланговых поисков мы круто повернули на север к Улеаборгу, и почти сразу у деревушки Кулайоки сшиблись со Шведами, которые, в отличие от предыдущих, не спешили к ретираде. Уже тогда Кульнёв сказал мне, что «не иначе чуют у себя за спиной серьёзную силу», но прекращать наступление нельзя, чтоб нашу слабость не почуяли. И мы продолжили наступление. Через три дня впервые дело дошло и до штыков, а в сем виде оружия нашему солдату никто противостоять не может, кроме, как я тогда убедился, шведов. И что же! Ещё через три дня обнаружили мы крупный шведский отряд и решили, конечно, атаковать. Пехоту и артиллерию двинули через лес большою дорогою, а два эскадрона гродненских гусар и две сотни казаков под командою лихого майора Силина двинулись в обход, прямо по льду Ботнического залива. Расчёт оправдал себя. Разбуженные пальбой со всех сторон шведы переполошились и сами выкатились под нашу картечь. К рассвету огромный лагерь с пушками, припасами и большим количеством пленных был нашим. Ушли только ниландские драгуны, устремившиеся к берегу, но там, на льду залива, их уже ждали казаки и гусары майора Силина, так что пришлось и им капитулировать, отдав нам весьма ценный трофей в виде пытавшегося бежать шведского генерала Левельгельма, личного адъютанта короля, недавно прибывшего отправлять должность начальника штаба шведской армии. Штаб взяли там же, вместе с начальником. Трофеи отправили к наконец то выступившему вслед за нами из Вазы генералу Раевскому, а сами продолжили наступление.

Увлечённые преследованием, мы через день сбили слабое прикрытие шведов у Брагештедта и ввязались в схватку у открывшегося неприятельского лагеря. Откуда нам было знать, что перед нами главные силы во главе с Клингспором! Начав наступать на фланги, мы совершенно неожиданно получили страшный удар в центр, отряд был разорван на две части, смят и почти разбит. С неимоверным трудом мы тогда вырвались из мышеловки, грозившей неминуемой гибелью или пленом, заплатив за то почти тысячью жизней.

Ободрённый победой неприятель перешёл в наступление. Наши разрозненные волей осла Буксгевдена отряды несли огромные потери, но не могли сдержать объединенной шведской армии. Мы превратились в арьергард и сдерживая наступление супостата медленно отходили вдоль побережья. Всем было ведомо, что ежели не последует значительного подкрепления, то придется до единого человека лечь костьми здесь, среди обледеневших валунов и просевших подтаявших финских сугробов. Кто знает, чем бы всё то кончилось, но тут неожиданно затеплело, сугробы растеклись реками и болотами, местность стала абсолютно непроходимой и боевые действия с обоих сторон полностью прекратились.

Мы грелись на ласковом весеннем солнышке и ждали подкрепления, а подрастерявшие наступательный порыв вместе с боевым духом шведы обдумывали свои невесёлые перспективы. В июне, как только позволила погода, боевые действия продолжились. Государь всё же осознал ошибку с главнокомандующим и, номинально оставив Буксгевдена главнокомандующим, передал всю власть над армией молодому графу Каменскому. Уже тогда он был известен незаурядными воинскими талантами, в девятнадцать лет стал полковником, участвовал в итальянском походе Суворова, и особенно отличился при штурме Чёртова моста. Сосредоточив разрозненные отряды, Николай Михайлович сразу перешёл в решительное наступление.

Для нашего отряда снова наступили горячие деньки. Обходные манёвры и марши по непроходимому бурелому сменялись яростными ударами по неприятельским позициям в самое неподходящее для них время и в неожиданном месте. Мы неделями не видели хлеба, питались кореньями и грибами, но никто не жаловался, ведь мы громили шведа повсюду и несли притом очень небольшие потери.

В решающем сражении при Оровайсе Кульнёв, начав бой первым, более часа сражался со всем неприятельским войском в одиночку, пока не подошли основные силы. Граф Каменский наградил его за такой беспримерный подвиг прямо там, на поле крестом святого Георгия сразу на шею, минуя низшие степени. Не остался в долгу и государь, пожаловавший Кульнёву чин генерал-майора и пять тысяч рублей, которые ой как пригодились бедствующей в Витебской губернии без гроша матери Якова Петровича.

После Оровайса шведы оправиться не смогли. Спешащего им на выручку с резервной армией короля Густава IV блистательным ударом разгромил и опрокинул в море неподалёку от Або князь Багратион, но тут в дело снова вмешался Буксгевден, заключивший со шведам перемирие и тем спасший остатки их армии.

Петербург был в ярости. Буксгевдена немедленно сместили, вот только прислали вполне «достойную замену» – тугодума Кнорринга, который три месяца не предпринимал вообще никаких действий «вникая в суть дела», пока, наконец, из столицы не пожаловал Аракчеев с чрезвычайными полномочиями от государя.

Хотя был уже март, и залив зиял полыньями, был отдан приказ на спешный пеший марш через Аланды к Стокгольму. Как на грех разыгрались жестокие бураны. Неистовый ветер, перемешав небо с землёю, со свистом крутил жёсткий как песок снег, наносил сугробы, в которых лошади утопали по брюхо. И без того труднопроходимый из за обильно образующихся в архипелаге торосов, лёд залива начал трескаться и расходиться, образуя дымящиеся полыньи. Почти на каждом клочке суши, а вам, молодые люди, известно сколько их там, поджидали пикеты неприятеля, досаждавшие нам штуцерным огнём с дальних дистанций. При нашем приближении они обычно бежали, но успевали нанести нам чувствительный урон. Однако за восемь дней марша гродненские гусары и казаки Кульнёва с боями взяли весь архипелаг, и штаб Багратиона расположился на Большом Аланде. Чуть только подтянулись основные силы, как князь послал нас с Кульнёвым захватывать плацдарм на шведском берегу. Скажу откровенно, господа: я участвовал во многих кампаниях, но тяжелее перехода делать мне не приходилось. Однако дошли, выбили шведа из Гриссельгама и готовились к наступлению на Стокгольм, до которого оставалось менее ста вёрст. Но тут поджилки у шведов затряслись по настоящему, и Густав IV запросил мира, так что прогуляться до шведской столицы вашему покорному слуге, увы, не пришлось.

Глава11

Минула зима. Наш герой, побывавший по совету начальника третьего отделения личной канцелярии императора Александра Христофоровича Бенкендорфа на родине, активно готовился к наступающей навигации. Последнее время он виделся с чрезвычайно занятым адмиралом Гейденом всё реже. Логгина Петровича поставили, как и в прошлом году, адмиралом красного флага на действующую эскадру, но было существенное различие. Флот возрождался невиданными темпами, и в наступающую навигацию в плавание должно выйти существенно больше кораблей и судов, да и задачи перед ними, судя по всему, будут стоять куда более серьёзные, чем месячное плавание по заливу со стоянкой во многих портах империи. Так что адмирал был занят почти круглосуточно и мог уделить своим подопечным самый минимум внимания. Лейтенант Куприянов ухал к родным в Кострому, и Юган оказался предоставлен попечению почти исключительно графа Бенкендорфа. Тот высоко оценил находчивость молодого человека, проявленную им прошлым летом и настоятельно посоветовал продолжать в том же духе. Он же помог небогатому дворянину возместить понесённые им в Або и Лондоне расходы и выделил приличную сумму денег на обзаведение новыми связями в великом княжестве.

Конечно, бесследное исчезновение Югана во время бомбардировки английским корветом «Гарпия» необитаемого острова, на котором располагался тренировочный лагерь повстанцев, после которого мичман вновь появился в списках русского военно-морского флота, ставило крест на его «карьере» инсургента, однако он мог действовать через завербованных доверенных лиц. Целый месяц приставленный любезным графом учитель посвящал юношу в тонкости ведения тайной войны, пока тот, снабжённый изрядной суммой денег и списком надёжных людей в великом княжестве, не отправился навестить родню, а заодно выйти на контакт с уцелевшей частью подполья. На практике всё оказалось даже проще, чем Юган, замороченный хитрыми многоходовыми планами своего наставника, ожидал.

Прибыв домой и проведя в кругу семьи всего несколько дней, молодой барон только начал обдумывать, как же ему вновь внедриться в среду заговорщиков, когда с мызы отца бесследно исчез их грум: молодой ещё паренёк, всего 16 лет от роду, бывший младшим сыном в многодетной семье. Отец паренька помер, когда тому едва исполнилось восемь, и хотя старшие дети работали в городе, но матери было тяжело содержать и воспитывать двоих младших дочерей и сына. Так на мызе появился новый грум: смышлёный мальчик Харальд. За восемь лет службы паренёк искренне привязался к своим хозяевам и семья не на шутку взволновалась, узнав, что всеми любимый мальчик исчез. Нашли его под утро, мертвецки пьяным в одном из абосских кабаков. Немного протрезвев, Харальд заявил, что увольняется. Вид у юноши при том был крайне взволнованный.

Заинтригованный Юган, испросив разрешения отца самому поговорить со слугой, спустя буквально пол часа выяснил, что у паренька умер старший брат Карл. Так же выяснилось, что Карл вот уже несколько лет состоял в сопротивлении и участвовал в подготовке восстания. В среде инсургентов Карл пристрастился к настойке опиума, которой молодых финнов охотно поили руководители восстания. Пагубное пристрастие изменило брата Харальда до неузнаваемости: спокойный и рассудительный в прошлом, теперь он стал нервным желчным, взрывался по всякому поводу и без, единственной темой его разговоров стали ненависть к богатым оккупантам и жажда денег, необходимых для новой порции опиума. Жену он забросил, так как женщины его более не интересовали. Такие зловещие перемены очень испугали юного Харальда. Он помогал любимому брату чем мог, отдавал ему весь свой скромный заработок, но тот, сбегав в притон за вожделенной бутылкой лауданума, лишь злился, как мало эти прихвостни новой власти платят настоящему коренному финну, вынужденному страдать.

И вот, на прошлой неделе случилось страшное: Карл, которому давно было мало того опия, который давали повстанцам их главари, сжигаемый нестерпимой жаждой и болью во всём теле, вышел на тёмные улочки Або на охоту. Он делал то уже не раз, но сегодня не рассчитал своих сил. Мужчина, которого он хотел быстро и незаметно убить ударом камня по голове, успел обернуться на шум и встретить нападавшего во всеоружии. Жертвой оказался морской офицер, возвращавшийся на корабль. Он имел при себе пистолет, был молод и, что немаловажно, трезв, что и предопределило дальнейшее развитие событий. Поутру бездыханное тело незадачливого грабителя нашли у одной из подворотен портового квартала. Его грудь была прострелена навылет. Теперь, убитый горем младший брат решил отомстить за смерть старшего. Вопрос стоял только в том, кому же мстить. На счастье нашего героя Харальд обратился за помощью именно к нему.

Для Югана не составило большого труда поддержать и немного успокоить юношу, обещав ему всяческую помощь содействие. Когда же он выяснил все детали дела, то не поверил собственной удаче: лучшего агента в среде мятежников, чем Харальд трудно было найти. Оставалось его надёжно мотивировать. Не отказываясь формально от поисков морского офицера, Юган исподволь внушал своему подопечному, что настоящими виновниками смерти его брата стали руководители восстания, пристрастившие его к опиуму. Долгие вечерние беседы с умным и настойчивым собеседником не прошли даром: через неделю Харальд перестал ежедневно интересоваться, как идут поиски убийцы, а через две сам подошёл к Югану с просьбой эти поиски прервать. На вопрос, что же юноша собирается делать теперь, тот ответил, что постарается добраться до глотки самого главного вожака восстания и лично её перерезать. Именно этого момента и ждал наш герой. Он пообещал юноше помочь в его благородном намерении, и на этот раз его обещание было совершенно искренним. Молодые люди деятельно принялись за работу.

Через дружков брата Харальд вышел на вербовщика сопротивления и стал рядовым инсургентом. Теперь они виделись с Юганом не чаще раза в неделю и старались никому не попадаться на глаза. Харальд сообщал своему визави множество подробностей жизни о продолжающейся подготовке восстания и получал взамен ценные советы, помогающие ему продвинуться в иерархии боевиков. Зима приближалась к концу, и нашему герою нужно было возвращаться в Петербург, но они уговорись, что Харальд будет по возможности слать ему письма, зашифрованные так, чтобы постороннему они казались любовной перепиской с горничной старого хозяина Харальда, отправившейся с его сыном в столицу империи. Оставив юноше значительную сумму денег и пожелав ему всяческих благ, Юган отправился готовиться к должной скоро открыться навигации. Спустя месяц, в марте, Харальд написал, что они с товарищами отправляются для подготовки куда то в море, после чего письма прекратились.

Юган не получал писем от Харальда довольно долго, и уже начал всерьёз опасаться за его судьбу, тем более тон и почерк нескольких последних писем говорили о тяжёлом душевном состоянии юноши. Удача улыбнулась нашему герою много позже, когда они со ставшим по прошлому году закадычным другом Иваном Куприяновым уже вовсю бороздили воды архипелага в безуспешных поисках новых баз и схронов инсургентов. Зайдя для пополнения припасов в Гельсингфорс, Юган обнаружил дожидающееся его объемистое письмо, из которого узнал, что его подопечный стал курьером и развозит приказы между различными подразделениями повстанцев, которые на этот раз подготавливают «ополчение» в материковой Финляндии. Однако оружие и боеприпасы по прежнему поступают к ним со схронов в Аландском архипелаге. Харальду удалось за несколько месяцев службы разузнать местоположение крупнейшего из таких схронов, расположенного на небольшом островке, координаты которого он и привёл в письме, переписав их с карты, которую доставлял капитану повстанческого брига.

Глава 12

Мистер Гроу, продолжим называть его псевдонимом, к которому он за последние годы привык, пребывал в состоянии едва сдерживаемой ярости. Тщательно подготовленные планы по осуществлению восстания, в которые вложено столько сил и средств, грозили лопнуть мыльным пузырём. Мало того, что идиоты русские со своими тайными обществами поторопились и вышли бунтовать в самое неподходящее время, так и дальше всё пошло наперекосяк: «Гарпия», вместо того, чтобы снабдить повстанцев новейшим оружием открыла по ним ураганный огонь, фактически уничтожила наиболее боеспособное подразделение стрелков, набранных из мастеров охоты, над созданием которого трудился лично он, Гроу. Дальше больше, привлечённые стрельбой русские власти прибыли на злополучный остров слишком быстро и обнаружили следы побоища, а также захватили огромное количество оружия и амуниции. Да Бог с ней с амуницией, подорвано доверие к англичанам, как союзникам, в среде рядовых повстанцев неспокойно. Завершился полнейшим провалом и блестящий иезуитский план по разжиганию ненависти местного населения к «оккупантам мародёрам». Пираты, которые должны были захватить казну отдельного финляндского корпуса оказались не на высоте… Зато на высоте оказались русские власти, развернувшие широкую кампанию по борьбе с бандитами и пиратами, громогласно объявляя о своих успехах на каждом перекрёстке. Сами же солдаты под строгим надзором офицеров щедро платили местному населению за все услуги звонкой монетой, чего не бывало при господстве шведов. Так что эффект получился обратный: симпатии рядовых финнов всё больше склонялись на сторону новой власти. Приток добровольцев в ряды повстанцев фактически прекратился. Но самое неприятное было даже не в этом… В конце концов восстание можно провернуть и без поддержки местного населения – не впервой.

По настоящему тревожили Гроу сигналы, поступающие последнее время от начальников боевых групп, которым предначертано было стать пушечным мясом и большей частью погибнуть в боях с регулярными русскими войсками. В такие отряды отбирали, как правило, тёмных крестьян, разогретых ежедневными порциями лауданума и речами специально обученных ораторов. Недаром в кулуарах форин-офиса готовящееся восстание уже получило название «маковой революции». Опьянённые опиумом, они обязаны были выполнить своё предназначение, а их смерть, смерть тысяч простых крестьян, умело описанная, должна послужить запалом к настоящему пожару народной войны. И вот тогда России, ослабленной войнами на всех фронтах, придётся пойти на международное посредничество в «урегулировании конфликта», тем более подкреплённое ультиматумом господствующего на Балтике английского флота. Беда была в том, что восстание планировалось на прошлый год и вчера ещё мирные, пусть и озлобленные крестьяне, собранные в отряды повстанцев, всё больше превращались в неуправляемые банды разбойников, готовых на всё, чтобы получить глоток вожделенного зелья. Запасы опиума велики, и пока помогают держать под контролем это зверьё, но участились случаи разбойных нападений в районах дислокации отрядов, растёт недовольство терзаемых нестерпимой «жаждой» бойцов. Ещё пару месяцев, и такое положение вещей станет настоящей проблемой. Восстание необходимо форсировать во что бы то ни стало. Но и начинать его теперь, когда с Балтики не ушёл Русский флот, нельзя.

Записываясь в повстанческий отряд, Харальд готовил себя к чему-то страшному, но на деле всё оказалось не так. Да, отряд очень много тренировался, нагрузки были для подростка почти непосильными, но на то она и армия. Лишь немногие в руководстве отряда знали о реальном положении вещей. Ведь людям просто раздавали привычную в армии «чарку», а о том, что там не просто водка, никто и не знал. Повышенную раздражимость и агрессию списывали на усталость. Не сразу разобрался в ситуации и сам Харальд, тем более он сперва попал в курьеры и закономерно не получал «чарки», но к лету всё изменилось: их перебросили на дальний остров в архипелаге.

Он напряжённо занимался вместе со всеми, вместе со всеми ел, пил и спал и поначалу не удивлялся, что послеобеденная порция водки дарит ему расслабление и спокойствие, проходит дикая усталость от постоянных тренировок, тем более сам в себе он зловещих перемен на первых порах не замечал. Беда была в том, что шестнадцатилетний юноша, младший и хранимый сын в семье, никогда в своей жизни не пробовал и обычной водки, не мог почувствовать разницу, которую несли те несколько капель лауданума, которые добавлялись в напиток. Хотя он и знал о зависимости брата, но брат всегда общался с тёмными личностями, да и наркотик приобретал у торговцев в Або, без ведома начальства отряда, где, как и брат, занимал достаточно свободную должность посыльного. Так что юноша решил, что его обманули. Сперва брат, пристрастившийся к зелью у криминальных дружков и озлобленный на честных благородных повстанцев, стремящихся к независимости родины, а потом и хитрый продажный швед Шанцдорф, решивший использовать его против истинных финских патриотов.

Зависимость тем временем развивалась стремительно, гораздо быстрее, чем у старых бойцов, успевших за год с лишним выработать определённый иммунитет, тем более начал Харальд сразу с лошадиных доз препарата, рассчитанных на удержание в узде самых буйных – таково было распоряжение Гроу, который пошёл Ва-банк. Юноша озлобился, смертельно обиделся на нашего героя и решил жизнь положить, но добиться высокой цели, к которой призывали постоянно работающие в отряде пропагандисты. Лишь в июле, когда однажды транспорт не привёз занимающемуся на одном из островов отряду припасы, вместе с первой ломкой пришло страшное прозрение, но было уже слишком поздно. Харальд всё больше впадал в отчаяние.

Ни о чём этом и не догадывался Юган Шанцдорф, с ранней весны поглощённый чисто служебными заботами по подготовке отряда гребной флотилии к плаванию, а потом и самим крейсированием в Аландах. Конечно, он беспокоился о судьбе своего визави, посланного в логово врага, но обстоятельства могли сложиться и так, что Харальд просто не мог дать о себе знать. Флот, пополненный большим количеством новых кораблей, готовился к большой кампании. В среде офицеров ходили самые различные слухи, вплоть до возможности посылки эскадры в южную Америку для помощи испанцам, но Юган доподлинно знал из короткого разговора с чрезвычайно занятым адмиралом Гейденом, что настоящей целью флота является средиземное море и помощь греческому восстанию. Как хотелось юноше оказаться на одном из собирающихся в поход линкоров или фрегатов, принять участие в жарких схватках с турками, и, возможно, австрийцами! Но непреложный долг требовал другого. Долг требовал найти и обезвредить все оставшиеся схроны мятежников и тем обеспечить надёжны тыл остающейся без прикрытия флота столице. Но несмотря на всё старание, на все титанические усилия в этом году им катастрофически не везло.

Сперва, несмотря на полный комплект подписанных на самом верху бумаг, им долго не выдавали необходимого снабжения на кронштадских складах. Понять интендантов было можно: они должны были обеспечить отплытие в дальнее плавание чуть ли не всего флота и заботы по обеспечению маленькой яхты, остающейся к тому же на Балтике, отходили даже не на второй, а далеко на третий план. С помощью адмирала Гейдена эту проблему решить всё же удалось, хотя и потрачено было на неё непозволительно много времени. Отдельным своим успехом Юган считал две двенадцатифунтовые пушки со стоящего на мели «Прохора». Эти пушки, установленные в носу и корме яхты на вращающихся деревянных платформах, заменили четыре бортовых девятифунтовки. В итоге вес артиллерии остался практически неизменным, а бортовой залп значительно вырос, не говоря уже о возможности вести огонь в нос и корму.

Пока получали снабжение в Кронштадте, потом собирали отряд в Свеаборге минула весна и в патрулирование наши друзья вышли только тринадцатого июня, что обрекало их миссию на неудачу. Они не могли знать, но уже двадцатого мая Гроу отдал приказ о перемещении всех складов с вооружением и амуницией с островов архипелага в материковую Финляндию. Операция завершилась буквально за несколько дней до того, как отряд лейтенанта Куприянова вышел из Свеаборга. На нескольких островках шхерного архипелага ещё продолжали тренировки небольшие отряды смертников, которые решено было до времени держать подальше от населённых мест, но вероятность наткнуться на них была минимальна – ведь Аланды насчитывают более двадцати тысяч изрезанных шхерами и густо заросших лесом островов. В целях конспирации и экономии боеприпасов стрельбы в отрядах теперь почти не проводились, так что нет ничего удивительного в том, что поисковые партии, по примеру прошлого года высылаемые Куприяновым раз в три дня за целых два месяца не повстречались ни с одним человеком.

Не помогло делу и письмо Харальда. По указанным координатам действительно находился остров, и на нём даже нашли следы крупного склада, ликвидированного совсем недавно, но ни малейшего намёка на то, куда было вывезено всё имущество из схрона не было. Невозможно было даже доказать, что найдено что то большее, чем заброшенная база обычных контрабандистов.

Тем временем случилось столь давно ожидаемое Гроу событие: 8 июля 1827 года русский флот в полном составе покинул Балтику и встал на рейде Копенгагена, чтобы в дальнейшем отправиться в Средиземное море. Весть об том событии доставил Або пятнадцатого июля капитан Вильсон на корвете «Гарпия», дожидавшемся в Копенгагене прохода русского флота с начала лета. В тот же день Гроу отдал приказ о сосредоточении всех отрядов повстанцев в Або и начале восстания. Оружие и порох в город, который вновь должен был стать столицей независимой Финляндии, были свезены заранее, а вот с доставкой рассеянных боевых групп повстанцев вышла некоторая заминка. За небольшими группками бойцов уже ночью должны были выйти два десятка пинков и несколько сноу, зафрахтованных по большей части в соседней Швеции. Ночной выход такого большого числа судов узким шхерным фарватером не обошёлся без происшествий – две пинки были серьёзно повреждены при столкновении, а один сноу напоролся на камни. Эти, незначительные сами по себе, происшествия не смутили руководства мятежа, но, как потом оказалось, сыграли в его судьбе роковую роль.

На одной из пинок должен был быть доставлен тот отряд повстанцев, в который записался Харальд. В результате столкновения и последовавших противных ветров пинка задержалась на неделю, и когда два десятка повстанцев, в числе которых был насмерть перепуганный Харальд, прибыли в Або, основные силы первого удара уже получили полагающееся оружие и обмундирование, были погружены на транспорты и покинули город под конвоем корвета Его Величества «Гарпия».

Тут следует отметить, что Або, древняя столица Финляндии, находится на северном берегу Финского залива. Основные же силы русского гарнизона были расквартированы значительно южнее, в районе новой столицы Гельсингфорса. Там же, в крепости Свеаборг, была размещена гребная флотилия Балтийского флота, которой много лет командовал адмирал Логгин Петрович Гейден. Потому, для внезапного ошеломляющего удара по войскам гарнизона нужно было высадить мощный десант на берегу залива. Потери атакующих при десантировании ими сами ожидались до тридцати процентов личного состава, но поскольку в первой волне шли исключительно накачанные опиумом смертники, а уже следом за ними должны были выйти к захваченному плацдарму несколько тысяч прекрасно обученных и великолепно вооружённых наёмников со всего мира, прогнозируемые потери воспринимались руководством спокойно. Наёмники на первом этапе потерь нести не должны, и то хорошо. То были профессиональные вояки высшей пробы, прошедшие не одну войну, знавшие цену себе и вероятному противнику и не сомневающиеся в своём успехе в бою с заштатным территориальным корпусом уменьшенного состава, дислоцированным под Гельсингфорсом. Казалось, что Гроу учёл в своём плане всё, победа и высшие лавры уже были у него в кармане.

Глава 13

Отряд лейтенанта Куприянова, включавший, как и в прошлом году, помимо «Лизетты» десять иолов, два барказа и несколько лёгких судов, отстаивался в базе в самом центре Аландского архипелага. В дозоре находились два катера, выполнявших рутинную работу по промеру глубин фарватеров и уточнению координат малых островков. Вечером двадцать третьего июля 1827 года поддавшись на уговоры «соскучившегося по семье», а на самом деле весьма обеспокоенного полным отсутствием вестей от Харальда, мичмана Шанцдорфа, лейтенант Куприянов вывел «Лизетту» в море и направился в сторону Або. В городе наш герой надеялся получить от своего подопечного весточку. Был сезон белых ночей, и наши герои успели преодолеть несколько десятков миль, когда на архипелаг опустился непроглядный туман. Продолжать путь среди бесчисленных островков и рифов было опасно, ночь пролежали в дрейфе, а утром следующего дня, в тумане марсовый заметил идущий встречным курсом конвой. Взлетевший на марс Шанцдорф не мог не узнать столь хорошо знакомый ему по прошлому году корвет, о чём он немедленно и сообщил своему старшему товарищу. Времени на принятие решения было совсем мало. Через час-два туман должен был рассеяться, суда шли настолько близко, что шансов укрыться не было, как не было шансов и на победу в бою над корветом, даже без учёта транспортов. Надо отдать должное Ивану Антоновичу Куприянову – он не испугался неизбежного неравного боя: быстро были отданы все необходимые приказания, и уже четверть часа спустя, проделав максимально резкий поворот оверштаг, яхта лежала на параллельном с конвоем курсе. Паруса на «Лизетте» были убавлены с тем расчётом, чтобы к тому моменту, когда их заметят с судов конвоя, оказаться от него на расстоянии немного большем пушечного выстрела. Как только туман достаточно рассеялся и противники ясно увидел друг друга, на грот мачте «Лизетты» взмыл Андреевский флаг и флажный сигнал международного кода «Неизвестный караван, назвать себя, лечь в дрейф для досмотра, здесь таможенная яхта Российской Империи «Лизетта»».

Как и следовало ожидать, сигнал остался без ответа, когда же яхта обозначила намерение повернуть через фордевинд, и подставилась под продольный огонь корвета, тот дал залп. Именно этого безусловного жеста агрессии и ожидал Иван Антонович, хладнокровно скрестивший руки на корме яхты. Его расчёт полностью оправдался. Яхту посчитали лёгкой добычей и первыми открыли огонь. Теперь его руки были развязаны. Нет ничего удивительного в том, что первый залп корвета, данный с большого расстояния без пристрелки, не дал ни одного попадания, особенно учитывая то обстоятельство, что яхта и не думала совершать начатого было поворота. Иван Антонович, отдал, однако, приказ взорвать на корме заранее приготовленный заряд пороха и отдал якобы сбитый грот. Все команды лейтенанта выполнялись вышколенным экипажем, обожающим своего командира, быстро и чётко. Изобразив, таким образом, серьёзные повреждения рангоута и такелажа, яхта начала уходить от преследования.

Чтобы изобразить крайнюю поспешность, поставили лисели, однако буквально после первого же порыва ветра лисель спиры были отпущены. Все эти манёвры не остались без внимания капитана Вильсона и вызвали на его лице презрительную улыбку. «У русских как всегда гнилые канаты и парусина, господа» произнёс он в окружавшую его почтительную тишину квартердека. Он хорошо знал положение со снабжением балтийского флота и был недалёк от истины. Капитан не учёл одного: его противник как раз учёл познания капитана и теперь искусно играл, изображая из себя загнанную жертву. Яхта всё время держалась на самой границе досягаемости погонных четырёхфунтовок корвета, всплески снарядов которых то и дело ложились близкими недолётами у кормы яхты. Данное обстоятельство, вкупе с наличием вокруг огромного количества островков, заставляющих суда постоянно маневрировать, подстёгивали английского капитана продолжать погоню. Он твёрдо верил в превосходство английского флота над любым другим и не допускал даже мысли, что русские лапотники могут быть обучены не хуже его матросов, а их командир, явно трусливый пьяный медведь, хитро и хладнокровно заманивает его в ловушку.

Погоня на грани возможностей судов продолжалась уже три часа, но ни одной стороне не удалось добиться решающего преимущества: для погонных четырёхфунтовок «Гарпии» была великовата дистанция, а свои две двенадцатифунтовые пушки, имеющие возможность стрелять на острых курсовых углах, Иван Антонович готовил для неожиданного удара в решающий момент. Игра лейтенанта была очень опасной, но пока, за счёт лучшей маневренности и отличной выучки команды, успевшей за два года прекрасно узнать именно эти воды со всеми их мелями и скалами, ему удавалось всё дальше заманивать вражеский корвет в ловушку. Вот уже скрылись за близким, ограниченным островами горизонтом последние транспорты вражеского конвоя, вот и английский капитан, кажется, начинает заподазривать неладное: во время последнего поворота корвет совершает эволюции далеко не столь быстро, как в начале погони. И Иван Антонович решается на отчаянный шаг – до базы, где его могла бы ждать помощь иолов ещё четыре мили, но ждать больше нельзя, если англичанин просто развернётся и пойдёт своей дорогой, то предотвратить прибытие конвоя к месту назначения не удастся.

А Иван Антонович был уверен, что предотвратить прибытие именно этого конвоя крайне важно. В его голове лихорадочно проносились мысли: «Лето было на удивление спокойным, население Великого княжества не в пример более приветливым по сравнению с прошлым годом, и вдруг – конвой. И не просто конвой, а пять крупных транспортов, да пинки, а самое главное – английский корвет, без разъяснения открывающий огонь по встреченной таможенной яхте империи, ясно себя обозначившей. И не просто открывающий огонь, но без раздумий идущий в погоню, а что это может значить? Только одно – кому то крайне важно сохранить в полной тайне сам факт проводки именно этого конвоя, и, следовательно, его долг – помешать неприятелю». Рассуждая таким образом, Иван Антонович не терял нити управления кораблём в бою. Он приказал предельно туго вытянуть шкоты, что должно было выглядеть, как попытка увеличить скорость летящей на добрых десяти узлах яхты, а на самом деле делало паруса плоскими, лишало их «брюшка» и приводило к значительной потере скорости. Одновременно был отдан приказ приготовиться к повороту оверштаг и изготовить к залпу все орудия левого борта.

За артиллерию на яхте отвечал мичман Шанцдорф. Юган был спокоен, он давно отдал все необходимые приказы и дожидался лишь позволения командира открыть огонь и показать зарвавшимся альбионцам, что не всегда можно творить беспредел, к которому они привыкли за многие годы безнаказанности. Хорошо зная историю и лично не раз столкнувшись с представителями «Владычицы морей», он давно питал к ним стойкую неприязнь, граничащую с брезгливостью. Безусловно талантливые, порой отважные и даже благородные люди в миг превращались в зверей и садистов, как только возникала возможность безнаказанно грабить и убивать. Единицы из них не теряли человеческого облика при виде наживы. Но ведь достойные люди, как и подонки, есть в любом народе, а дело шло о национальности в целом. В целом же Юган для себя самого считал англичан пиратами, живущими узаконенным разбоем. Сперва они грабили испанцев, потом переключились на собственные колонии, устроив неслыханную резню коренного индейского населения, не годившегося в рабы и наладив поставки необходимого «живого товара» из Африки. Вот только этого было мало, и кто то, изучив «опыт» ближайших соседей и вечных соперников французов, а потом и собственный с бывшими Американскими колониями, придумал концепцию «освободительных революций». Они должны были ослабить старые колониальные державы и обеспечить ещё большее количество барышей с новых рынков, отныне безраздельно принадлежащих «владычице морей», что успешно и подтвердилось в южной Америке. Теперь на очереди была его родина, и Юган собирался сделать всё, чтобы не допустить для своей страны незавидной судьбы нового Чили. Весной, при подготовке «Лизетты» к плаванию, он настоял на пересмотре её артиллерийского вооружения. По бортам на яхте остались только шесть из прежних десяти прекрасных девятифунтовых пушек №2, а вот нос и корму украсили новые погонные и ретирадные длинные двенадцатифунтовые орудия №1, снятые после наводнения двадцать шестого года со стоящего на мели линейного корабля «Прохор». Для тяжёлых пушек рекомендованный адмиралом Гейденом плотник под личным надзором Югана изготовил две вращающиеся платформы, подсмотренные им на одной из канонерских лодок в Спитхеде. Благодаря установке на таких платформах пушки верхней палубы, хоть и занимали существенно больше места, но могли стрелять на оба борта и в продольной плоскости. Конечно, лёгкое судёнышко испытывало трудности с размещением столь тяжёлой артиллерии. Зато общий вес артиллерии практически не увеличился, мореходность пострадала не сильно, а вот бортовой залп вырос с прежних сорока пяти фунтов до пятидесяти одного, не говоря уже о разрушительной силе тяжёлых двенадцатифунтовых ядер, способных пробить обшивку шлюпа, или, как в данном случае, корвета даже с весьма приличного расстояния. Теперь Юган просто жаждал испытать своё детище в бою. Как только яхта начала терять ход, пристрелявшиеся комендоры «Гарпии» добились первых попаданий. И хотя убойная сила четырёхфунтовых ядер невелика, но психологический эффект был налицо: матросы всё больше переставали понимать командиров и начали бурчать.

Понимал важность психологии и Иван Антонович Купреянов. Он отдал приказ открыть огонь из кормовой двенадцатифунтовки. Тяжёлое ядро гораздо стабильнее в полёте, на него меньше влияет ветер, да и разница между отдельными ядрами и зарядами пороха в процентном отношении не столь велика, скорость вылета ядра у тяжёлой пушки тоже выше. Потому нет ничего удивительного, что первый же ответный залп «Лизетты» стал для капитана Вильсона неприятным сюрпризом, а когда третий залп яхты, наконец, достиг цели и прямым попаданием разбил кабестан корвета, в душе его родилось нехорошее предчувствие. Трое из четырёх его мичманов находились для надзора на крупнейших транспортах конвоя, половина команды была по боевому расписанию послана к пушкам, и для быстрого управления парусами без кабестана теперь не хватало рук. Подлым русским удалось в самом начале боя лишить его одного из важнейших преимуществ, жизненно важного в бою особенно в этих, изобилующих мелями и рифами водах. Но всё же огневая мощь вооружённого двадцатью тяжёлыми двадцатичетырёхфунтовыми карронадами корвета настолько превосходила жалкие возможности пограничной яхты, что шансов у той не было. Его комендоры тоже добились первых попаданий, расстояние между кораблями сближается и через пол часа, когда он введёт в бой тяжёлые пушки, грязным варварам останется только сдаться. Если же они осмелятся повредить собственность его величества более существенно, или, не дай Бог, убьют кого-нибудь из команды, он, подобно великому Нельсону, «не заметит» сигнала о сдаче.

Безнадёжность открытого боя с корветом отлично понимал и лейтенант Куприянов, но что ему оставалось? Вариант позорной сдачи вверенного ему судна не приходил даже в самые тёмные уголки его сознания, да и как можно, после боёв славной дубель-шлюпки «Надежда» против вражеских фрегатов, или брига «Меркурий» против линейного корабля помышлять о сдаче яхты корвету?! Не таковы традиции Русского флота! Лейтенант твёрдо решил подороже продать свою жизнь, и любой ценой, вплоть до тарана, нанести врагу серьёзные повреждения, которые не позволят ему осуществить коварных замыслов. После первых же попаданий матросы приободрились и с удвоенной энергией принялись заряжать и наводить пушки. За мыском ближайшего островка, до которого оставалось всего два кабельтова, должно было открыться довольно большое свободное пространство. Тут лейтенант и решил принять свой последний бой. Пойдя мимо мыса в опасной близости к берегу, яхта молниеносно совершила поворот оверштаг и начала медленное движение практически поперёк прежнего курса, чтобы встретить преследователя бортовым продольным залпом из наиболее удобной позиции. Такой манёвр не оставлял шансов на бегство, суда должны был неизбежно сойтись на расстояние пистолетного выстрела, но решение лейтенанта было твёрдым, и команда поддерживала его всецело. Залп четырёх девятифунтовых и двух двенадцатифунтовых пушек был не слишком силён, но застиг врага врасплох. Не менее половины ядер попали в цель, и пока корвет стремительно приближался к медленно идущей новым курсом яхте, комендоры успели ещё дважды дать убийственные залпы, направленные по приказанию Югана по корпусу и ватерлинии вражеского судна.

В первый момент, увидев идущую на пересечение его курса яхту, капитан Вильсон решил, что русские сошли с ума, но его заблуждение длилось не долго. Сумасшедшие варвары решили дать бой! Что ж, тем лучше! «Бог на стороне больших батальонов», говорил Наполеон, и доказательством тому служит уже факт, что Он отнял разум у неведомого русского командира. Попадания в корпус не тревожили капитана – серьёзно повредить корвет несколько лёгких ядер не могли, а с небольшими пробоинами легко справятся плотник со своей командой. Как только корабли сблизились на полкабельтова, Вилсон отдал приказ совершить поворот оверштаг и открыть беглый огонь по рангоуту «Лизетты» – он не хотел повреждать корпуса своего законного приза. Короткие карронады безусловно не так дальнобойны и точны, как длинные пушки, зато чрезвычайно скорострельны и на расстоянии пистолетного выстрела обладают просто чудовищной убойной силой. Первый же залп корвета, произведённый с убийственно короткой дистанции, показал, кто на самом деле является хозяином положения. Всё же английские комендоры были не чета турецким, умудрявшимся мазать с расстояния вытянутой руки. На время оба судна скрылись в густых клубах дыма, прорезаемых каждые две минуты сполохами бортовых залпов, направленных по предполагаемому местоположению противника, но Вилсона не устраивало такое положение вещей и он приказал временно прекратить огонь и готовить десантную партию к абордажу. Спустя десять минут, когда густые чёрные клубы дыма рассеялись под порывами лёгкого ветерка, взгляду команды корвета предстала милая их сердцу картина: яхта, с напрочь снесённой грот мачтой и избитым корпусом, дрейфовала в открытое море, а её экипаж пытался исправить полученные повреждения. О сопротивлении, по мнению англичан, не могло быть и речи, тем больше было их удивление, когда они услышали с борта яхты громовое «ура!», после которого раздались выстрелы двух уцелевших пушек.

Штабс-капитан Овечкин, Сергей Максимович, командир сводного батальона восемнадцатого территориального пехотного полка, назначенного гребцами на суда отряда лейтенанта Куприянова ничего не понимал в морской тактике, но был крайне деятельным и разумным командиром. В тот день он остался старшим по должности и званию, и, услышав гром тяжёлых орудий с той стороны, куда накануне ушла «Лизетта» не стал раздумывать. В его распоряжении имелось десять иолов, которые он и бросил навстречу приближающемуся бою, рассудив, что сориентируется по месту. Пройдя всего несколько миль и выйдя на большое свободное пространство между островами, штабс-капитан увидел выходящую из-за мыса знакомую яхту, которая, проигнорировав иолы, словно их и не было, развернулась и легла на новый курс, удаляясь как от канонерок, так и от берега. Очень быстро из-за того же мыса показалась громада корвета, по которому яхта немедленно и открыла огонь. Сам того не подозревая, Сергей Максимович вывел свой отряд не просто в нужное место и время, но и оптимальным построением. Он опасался отдаляться в открытое море в утлых иолах, потому вёл их у самого берега. В итоге ни с яхты ни с корвета, занятые боем, просто не обратили внимание на растянутую линию иолов, издали похожих на крупные рыболовные баркасы. Получаса боя между корветом и яхтой штабс-капитану хватило, чтобы усиленно гребя выйти на дистанцию эффективного огня своих тяжёлых пушек. Когда рассеялся дым, взоры команды «Гарпии» были устремлены на поверженного противника, а вот с яхты моментально заметили строй атакующих иолов и решили отвлечь врага, дав время атакующим подойти поближе. Залп десяти тридцатишестифунтовых пушек, приличных только линейным кораблям, был для корвета не просто неожиданным, но катастрофичным. Неискушённый Овечкин отдал предельно простой приказ – беглый огонь по неприятелю и абордаж, что его комендоры с удовольствием и исполнили, избрав целью высокий корпус корвета, который мог быть прошит тяжёлыми ядрами на оба борта, пока их товарищи усердно налегали на вёсла, предвкушая жаркую схватку. Стремительная атака канонерок поначалу не произвела на капитана Вилсона особого впечатления. По опыту боёв в средиземном море в прошлую войну он знал, что малой канонерке достаточно одного попадания, чтобы отправиться на дно, потому они не рискуют приближаться к большим кораблям слишком близко. С больших же дистанций точность их стрельбы крайне низка, так как лёгкий, болтаемый на самых лёгких волнах корпус канонерки является отвратительной артиллерийской платформой. Первые залпы канонерок ожидаемо не дали даже накрытия и капитан просто позабыл о них на время, и даже огрызнулся на своего помощника Дженкинса, когда тот повторно привлёк его внимание к канонеркам. Каково же было его изумление, когда он увидел несущиеся к корвету на всех вёслах судёнышки, очевидно вознамерившиеся взять его судно на абордаж! Он как то позабыл, что в варварской России гребцами сажают солдат, а не каторжников, потому на маленьком судёнышке оказывается до полусотни готовых к схватке воинов, а не только пара канониров с пятёркой надсмотрщиков и одним офицером. В принципе, пока дул ветер, абордаж ему не грозил, но самоубийственная атака канонерок заставляла на время сменить курс и заняться ими вплотную. Вилсон приказал изготовить «Гарпию» к повороту через фордевинд, как только лодки войдут в сферу поражения карронад. Искалеченная яхта не имела шансов скрыться, ей можно было заняться позже.

Бой, тем временем, продолжался. Вторым залпом, произведённым сходу, канониры штабс-капитана Овечкина наконец добились двух попаданий в кормовую часть корпуса «Гарпии». Одно из ядер, как потом написали в представлении к награде, было особенно удачно направлено твёрдой рукой младшего фейерверкера Лабути Оглобина и угодило ниже ватерлинии. По правде говоря, Лабутя целил совсем не туда, но в момент выстрела пляшущий на волнах иол замысловато мотнуло набежавшим порывом ветра и его ядро легло точнёхонько в кормовой подзор неприятельского корабля, расщепив руль и пробив огромную дыру ниже ватерлинии.

Капитан Вилсон пребывал в ярости, смешанной с недоумением. Уже совсем близкая победа оборачивалась поражением. «Гарпия» тонула, получив за двадцать минут боя шесть страшных попаданий в корпус. Руль был разбит и надежда потопить наглецов мощным бортовым залпом улетучилась. Плотник докладывал, что вода поднялась в льялах уже на два фута и пришло время подумать о спасении собственных жизней. Самое главное, капитан не понимал, почему всё это стало возможным. На его глазах попирались сразу несколько непреложных законов морских сражений. Во первых, жалкие варвары осмелились бросить вызов грозному корвету Его Величества. Вилсон побывал во многих боях и в прошлую войну и после, в архипелаге, но даже отважные французы, которых он уважал, лишь в самых отчаянных обстоятельствах отваживались бросить вызов кораблям Владычицы морей не имея хотя бы двойного превосходства. Так поступали, и неоднократно оказывались победителями, только его соотечественники, твёрдо уверенные, что один англичанин стоит двух французов и пятерых испанцев. Видимо и у русских командует один из английских офицеров, польстившийся на высокое жалование на службе у туземцев. Однако капитан слишком хорошо знал своих соотечественников, чтобы объяснить другой факт: русские упорно били по корпусу «Гарпии». Потери в экипаже корвета минимальны, а сам он по сути уже никуда не годная развалина. Так не бывает! Все с кем сводила капитана Вилсона долгая морская жизнь, старались сберечь корпуса вражеских кораблей, которые были законными призами, единственно способными обеспечить капитану победителю достойное положение, деньги и уважение. Потому абсолютно все его прошлые противники, как и он сам, избирали главными целями рангоут и команду вражеского судна. Русские били исключительно по корпусу, и такое поведение просто не вмещалось в голову старого морского волка. Последней надеждой капитана был абордаж, во время которого его две сотни отборных головорезов, прошедших многолетнюю школу на кораблях Его величества, несомненно, на лоскуты порежут вражеских солдат. Вот только абордажа не случилось: видя, что корвет тонет, русский офицер, командующий канонерками, отдал вполне здравый приказ прекратить атаку, зайти с носа и кормы и предложить полную безоговорочную капитуляцию. Под дулами двух десятков тяжёлых орудий канонерок и яхты капитану ничего не оставалось, как только выкинуть белый флаг.

Удержать корвет на плаву не представлялось возможным, слишком серьёзно был повреждён его корпус, зато с него успели снять достаточно рангоутных деревьев для срочного ремонта «Лизетты». Разоружённых и деморализованных англичан свезли на крохотный необитаемый островок и, пообещав вернуться за ними в ближайшее время, отправились на перехват судов конвоя, законно предположив, что те не могли уйти слишком далеко. Так и произошло: Конвой лежал в дрейфе, ожидая скорого возвращения «Гарпии» с призом, и когда вместо корвета из шхер появился русский отряд, убегать было поздно. Необычным стало поведение команды трёх крупнейших транспортов. Там мигом вывесили белые флаги, потом с каждого судна было спущено по шлюпке, куда перешли несколько человек, направившиеся к близкому берегу, а потом… потом, несмотря на ясно видимые на борту толпы народа, все три транспорта взлетели на воздух. Попытка догнать ялики не увенчалась успехом – гораздо важнее было захватить оставшиеся суда конвоя, тем более сил в русском отряде явно не хватало. Конвой перевозил огромное количество оружия и боеприпасов, сопровождаемых двумя тысячами наёмников со всего света. Два оставшихся крупных транспорта оказались загруженными порохом настолько, что представляли нешуточную опасность для находящихся рядом судов и лейтенант Купреянов, предварительно сняв с них команду, подорвал оба корабля за ближайшим островом. Со слов наёмников, не испытывавших ни малейших угрызений совести, свободно делящихся сведениями, особенно после того, как они увидели готовность русских применять жёсткие меры, Юган, допрашивавший пленных, узнал, что на трёх взорванных командой транспортах перевозили добровольные финские отряды, которым отводилась главная роль в высадке подготовленного инсургентами десанта. Единственным судном, оказавшим сопротивление, была одна пинка, на которой плыли две сотни финских стрелков, вооружённых новейшими нарезными ружьями. Они убили своего капитана и не подпускали шлюпки с десантом до тех пор, пока их не отправили на дно несколькими залпами с подошедшей «Лизетты». Терять бывшим охотникам было нечего – всех их ждала смертная казнь за участие в вооружённом восстании, в помилование эти одураченные пропагандой люди не верили и предпочли принять смерть в бою.

От тех же наёмников стало известно, что часть инсургентов осталась в Або, и они планируют захватить город, как только получат известия о действиях десанта. Такие новости не могли не встревожить наших героев, но поделать ничего было нельзя. Они и так одержали блистательную победу и получили неоценимые сведения. Теперь нужно было как можно скорее доставить пленных в столицу, и, наскоро починив полученные в коротком бою повреждения, следующим утром переформированный караван взял курс на Кронштадт. Отягощать перегруженные суда двумястами английских головорезов, имея катастрофически мало сил для конвоирования лейтенант Куприянов не решился, и капитана Вилсона оставили на острове, сгрузив ему достаточный запас продовольствия. Отряд, сдерживаемый скоростью иолов, достиг Кронштадта только четвёртого августа. Пленных, по распоряжению незамедлительно прибывшего Александра Христофоровича Бенкендорфа, отправили для дальнейшего расследования в Петербург пароходом, а «Лизетта» и иолы стали спешно готовиться в обратный путь.

Глава 14

Харальд решил сбежать. После возвращения в Або их отряд, как и ещё два опоздавших к погрузке на суда, собрали в центре города. Сперва повстанцам выдали оружие и приказали быть в постоянной готовности, но дни шли, а приказа не поступало. Наиболее сообразительные из горе революционеров начали понимать, что что-то пошло не так. Содержали их в мрачном разветвлённом подземелье, оружие отобрали, выходить не разрешалось, зато стали выдавать двойную чарку. Охраняли подземелье мрачные решительно настроенные субъекты, ни слова не понимавшие ни по фински ни по шведски, да ещё и настроенные к борцам за свободу крайне неуважительно. Харальд имел неудовольствие убедиться в этом на собственной многострадальной шкуре, свернув по ошибке в не тот проход.

В тот день была его очередь идти за баландой, которой последнее время кормили повстанцев, и молодой человек в сумраке перепутал ответвления туннеля, ведущего к подвалу одного из домов, куда им ежедневно доставляли провизию. Тоннель, в который Харальд свернул по ошибке, скоро закончился решёткой и парным постом вооружённых охранников, избивших юношу и отобравших у него заначеную фляжку с опием, без которого он теперь не мог жить. Вот этот то последний факт и натолкнул Харальда на идею побега. Сегодня он снова дежурил по кухне, и шёл к охранникам вполне осознанно. Юноша героическими усилиями отложил целый литр опиумной настойки, что было нелегко в обществе подобных ему, вечно жаждущих товарищей, и рассчитывал пройти мимо охранников, когда те неизбежно уснут в блаженной нирване. Он давно понял, что дни его сочтены и сейчас хотел только одного: отомстить людям, обрекшим ради удовлетворения своих амбиций его с братом и ещё многих на жуткую полужизнь и скорую неизбежную смерть. Харальд уже мечтал о смерти, но хотел перед тем, как покончить с собой сообщить о себе Югану, который, как он верил, сможет что то предпринять.

План побега был хорош, но Харальд не учёл, да и не мог учесть одной детали: он понятия не имел, что же скрывается за решёткой, охраняемой головорезами Гроу. Юноша надеялся, что там расположен выход из подземелья, но то был только вход, вход в целую анфиладу низких просторных залов, заполненных оружием и боеприпасами. Дойдя до крайнего каземата, плотно заставленного, как и три предыдущих, бочками с порохом, Харальд осознал, что это конец. Сил и желания возвращаться не было. Юноша вскрыл ближайший бочонок, из которого чёрной струёй потёк на пол подземелья порох, и с чувством выполненного долга уронил масляный фонарь.

Эпилог

«Лизетта», нёсшаяся к Або из Кронштадта на всех парусах, опоздала. Полученные в бою повреждения заставили простоять в доке неделю, потом яхта задержалась в в Аландах ещё на сутки, безуспешно разыскивая высаженных на берег англичан. Когда на рассвете 7 сентября «Лизетта» подошла к Або, города уже не было. Взрыв, произошедший в ночь на 3 сентября, и последовавший за ним небывалой силы пожар стёрли город с лица земли. Уцелели немногие каменные здания, расположенные далеко от эпицентра. Руководители и идейные вдохновители восстания погибли в огне первыми, немногие оставшиеся живыми повстанцы были выявлены агентами Третьего Отделения Тайной канцелярии, и после тайного суда навечно сосланы в Сибирь. Александр Христофорович Бенкендорф убедил Императора не придавать события в Финляндии огласке – стране, только что пережившей мятеж декабристов, ведущей войну с Персией и вот-вот готовящейся вступить в войну с Турцией лишние потрясения и осложнения на международной арене были ни к чему. Не стала вмешиваться и Англия – у Владычицы морей внезапно возникла головная боль совсем в другом регионе: возглавляемая английским адмиралом Кодрингтоном международная средиземноморская эскадра отправила на дно Наваринской бухты объединенный турецко-египетский флот, что намертво спутало все планы Форин-офиса.

А наши герои готовились расстаться. Юган отправлялся весной на восстановленном «Фершампенуазе» в средиземное море с эскадрой, идущей на усиление отряда адмирала Гейдена, а Иван Антонович Купреянов, произведённый в капитан лейтенанты и награждённый за мужество и блестящее командование в бою с превосходящим противником орденом Святого Георгия, отправлялся на Чёрное море. Там он снова прекрасно проявит себя при взятии Анапы и во многих других делах, чем снова привлечёт благосклонное внимание Самодержца. Когда в бурлившей волнениями Польше в 1831 году вспыхнет открытое восстание, Иван Антонович примет в его подавлении самое непосредственное участие, командуя личным пароходом Императора Николая 1го «Ижора», на котором войдёт в Вислу с главнокомандующим русским корпусом графом Паскевичем. Но это уже совсем другая история.

Content

Корочков Юрий Цена свободы

Введение

Дипломатическое интермеццо

Глава 1

Глава 2

Из записок Югана фон Шанцдорфа

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Из дневника Александра Христофоровича Бенкендорфа.

Интерлюдия

Глава 7

Глава 8

Интерлюдия Письмо Бенкендорфа Гейдену

Глава 9

Глава 10

Глава11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог