Роман Ольга

Ибо крепка, как смерть, любовь… или В бизоновых травах прерий

Часть первая. От Манассаса до Миннесоты

Глава 1. Три друга

I

– Когда мы уже перестанем отступать перед этими конфедератами?

Вопрос повис в воздухе. Это было второе крупное поражение Севера, и снова кровь смешалась со стальными водами реки Булл Ран, снова оказался Манассас для северян таким же, как и в прошлую битву – напрасное и бессмысленное противостояние, бесславное бегство смешавшихся полков. Отступившие силы стояли теперь в укреплениях под Вашингтоном, и среди людей то тут, то там по различным отрядам то и дело возникали подобные разговоры[1].

– Как есть – так есть, Джеймс, – помолчав, отозвался на вопрос говорившего его товарищ, тоже офицер-северянин, но с другими, не как у того, синими, но с темными, серыми глазами.

– Но зато ведь даже и врата адовы не одолеют нас[2], – продолжил Джеймс Грейсли.

– Да, – вспомнил и его собеседник, смышленый, решительный Уильям Вингстон. – Ладно, Джейми, давай не будем насмешничать, – заметил он. – Как сказано в Притчах Соломоновых: «При многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои – разумен» (Притч.10:19). Никакие события не могут быть поводом, чтобы забывать о том, что написано в Библии.

– Уилли, тебя послушать, так и не понять, почему ты стал выпускником Вест-Пойнта[3], – заметил его друг. – Наверное, тебе следовало пойти учиться в Гарвард[4] и остаться потом при нем, у тебя есть и все способности, и склонность характера. Говоришь всегда, как по книжке. Например, я или наш Натти так сказать никогда не сможем. Как ты сейчас сказал.

Вингстон махнул рукой:

– Я и правда почти два года проучился в Гарварде, но потом все получилось так, что я оставил его и перешел в Вест-Пойнт. Такая вот история, – вздохнул было он, но уже снова просто улыбнулся. – Как есть – так есть.

II

Натаниэль Лэйс был третьим боевым капитаном. С серо-голубыми глазами.

Этот день был уже на исходе. Сквозь узкие оконные проемы бревенчатого укрепления лился сейчас предзакатный солнечный свет. У Юга не было лишних сил на нападение, южане выигрывали умениями и тактикой, поэтому здесь, почти что в Вашингтоне, было безопасно и ничего не предвещало тревоги. Короткое, долгое ли это будет затишье – никто этого не знал, но пока стояли тишина и умиротворение. И Джеймс Грейсли первым поднялся, и вскоре они все трое оказались за стенами угрюмого строения. Река уносилась за поворот, и ярко золотилась в лучах закатного солнца раскинувшаяся перед ними поляна.

– Как есть – так есть, – согласился Натаниэль. В его взгляде со стальным светом были обычные решимость и сила, но слишком зеленой, слишком сочной была вокруг трава, слишком синим – небо, и тайная горечь все же слегка тронула этот голос.

Уильям Вингстон хотел что-то сказать, но, посмотрев на обоих своих друзей, чуть помедлил. Стойкие, надежные, они ведь бестрепетно и молча пойдут и в огонь, и в воду, и навстречу любой судьбе, но разве могли иметь им большое значение какие-то умудренные высказывания Уильяма Вингстона? У них не было ничего, кроме их стойкости и мужества, и это была суровая, беспощадная и главная правда жизни.

– Во всех наших испытаниях Господь Бог всегда с нами и никогда не оставляет нас, – все-таки заметил он. – Как все написано: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф.10:28).

Некоторое время все трое молчали. Река несла свои воды, небо сияло сейчас теплым вечерним светом, щебетали и перекликались птицы где-то в зарослях. Воздух, трава, лесные дали, склоны Аппалачей – все полнилось силой, трепетом и жизнью. Но была и другая реальность окружающего мира. Слишком скорбная и слишком полная горести. Вселенская печаль промелькнула в глазах Лэйса. Вселенская печаль без конца и без края… Но он молчал. Он всегда больше молчал во всех подобных чувствованиях и моментах: «Если же невозможно, чтобы не возмутиться, то, по крайней мере, нужно удерживать язык, по глаголу псалмопевца: “смятохся и не глаголах” (Пс.76:5)[5]. Летняя, сочная трава клонилась под береговым ветром. И в одном лишь только могла быть правда на все – в молчаливом принятии любых своих предстоящих судеб.

– Значит, такой уж нам выпал крест, – помолчав, серьезно произнес наконец Натаниэль. – Потому что нам просто предстоит принять все, что ни суждено. За свои же грехи – что ж, Бог с нами, и Он все видит…

Его голос зазвучал глуше:

– Достойное по делам моим приемлю, – просто сказал он.

III

Ясное и тихое вечернее небо поднималось над рекой и над ближними вековыми деревьями. Уильям удивленно взглянул на Лэйса. Обычно молчаливый, тот столько всего сейчас сказал. В самом деле, что же он знал о нем, об этом всегда спокойном, сдержанном капитане? Только то, что это был надежный однополчанин с сильным характером и серо-голубыми глазами? Но сейчас на минуту он стоял вдруг такой новый и неизвестный.

Сидевший на стволе поваленного дерева Джеймс Грейсли тоже посмотрел на друга. Синяя форма удивительно шла ему, наверное, это обусловливалось силой и крепостью его фигуры, серо-голубые глаза сейчас уже снова дружески улыбались, но в другое время случались моменты, когда они становились совершенно стальными, уверенный и спокойный, с великолепными качествами наездника и стрелка, он никогда ни о чем не подавал виду и, казалось, никогда не уставал – такой уж это был характер, лишь только темнел взгляд в нелегкую минуту…

Джеймс, всегда беззаботный с виду, порывистый, с глубокой синевой вирджинского неба в своих глазах, застегнул ворот синего мундира, почувствовав, как потянуло с реки вечерней прохладой.

– Натаниэль, – сказал он, – ты ведь вырос где-то на Западе, Натти? И все всегда говорят, что в тех краях всюду только леса, прерии и индейцы. Но ты крещен в православную веру, Нат?

Лэйс кивнул. Когда-то было детство. Он сам, его друзья, маленькие индейцы из ближнего племени дакотов, зеленые просторы земли, и это ведь был для него обычный мир, обычные приключения и жизнь, но как-то все получилось так, что теперь у взрослого Натаниэля кроме солнца, неба, зеленых трав и стойкости была еще и вера в Бога.

Джеймс улыбнулся. Неизвестная, незнаемая и никогда ведь не встречаемая посреди всех его друзей и знакомых эта вера. Православная вера. И он всегда только один – как белая ворона или как белый бизон. Но оказывается, кто-то тоже такой же. Как Натаниэль.

– Я ведь тоже в таком же крещении, Натти. Значит, там, где ты родился и вырос тоже были переселенцы из карпато-россов и православный приход. Не только прерии и индейцы, – улыбнулся он другу.

IV

– Хороши же называются друзья, – прозвучал теперь голос Уильяма Вингстона.

Он тоже был православным, но других православных – просто в жизни, а не в приходе – никогда не встречал. А тут вдруг сразу два его товарища.

– Вот так мы, оказывается, ничего не знаем друг о друге, – сказал он.

Джеймс Грейсли заметил тихо и серьезно:

– Яко с нами Бог[6]…

А потом Джейми уже снова превратился в прежнего беззаботного и улыбчивого капитана.

– Пойдемте спустимся к воде, – позвал он своих товарищей. – Там вчера плескалась большая рыба, может, она и сегодня там плавает.

Последние лучи закатного солнца падали на берег, ярким золотом сверкала в этом свете прибрежная трава, яркое золото заливало фигуры троих северян, спускавшихся с речного откоса. Светлоголовые, крепкие, молодые, они были под стать один другому, и только характер у каждого – свой. Самый младший, живой, непосредственный, открытый Джеймс Грейсли; великодушный и обязательный ко всему и во всем Уильям Вингстон; Натаниэль Лэйс, всегда спокойный, сдержанный и немногословный.

Пройдет время, и у каждого из них окажется свой собственный путь. Джеймс так и останется армейским офицером в Вашингтоне, простым, честным и стойким человеком; Уильям, как и всегда, будет стараться просто забыть и не вспоминать лишний раз свой незаконченный Гарвард, и, наверное, у него это все-таки однажды получится; Натаниэль Лэйс при расформировании полков окажется на Дальнем Западе в прериях Миннесоты, где шелестят на ветру бизоновы травы горечью и величием стойкости…

А пока был великолепный вечер с алым закатом на все небо, и Джеймс утверждал, что смог бы поймать эту рыбину одними руками, он сто раз проделывал это мальчишкой, главное, чтобы поблизости не оказалось речной черепахи, потому что они очень сильно кусаются и как-то одна такая черепаха укусила его друга. Натаниэль с Уильямом не собирались оспаривать его славу, они просто смотрели на эту рыбу и на спускающиеся сумерки, и тишина вступала в душу…

Но стояло лето 1862 года. Они носили синюю форму и капитанские погоны в стране, в которой не было мира, Север и Юг, мятеж на закон и закон против мятежа. Эти капитанские погоны. На любые обстоятельства и судьбы.

Глава 2. От Манассаса до Ричмонда

I

От Манассаса до Ричмонда. Пройдет время, и когда-то все станет всего лишь историей, цифрами и статистикой, окажется заключенным в сухие рамки исторической хронологии всех событий, станет просто темами для различных исторических исследований и сюжетами всяких художественных книг. Но все мнения и исторические изыскания последующих поколений ничего не значили сейчас для трех молодых капитанов, оказавшихся там, где они оказались, у которых все, что было – лишь вот это небо Виргинии над головой и невысказанная грусть и стойкость души… Солнце, лесистая местность Аппалачей, реки, марши и битвы. В дыму и сумятице всех событий три друга снова и снова шли по кромке огня – и молчали…

Это был первый Манассас[7], когда они стали боевыми офицерами. Ничего не могло изменить общего хода событий. Смятые и отброшенные, они оказались тогда под Вашингтоном. А дальше отсюда начинался путь от Манассаса до Ричмонда.

Они уцелеют. Они пройдут его до конца. Но торжество Севера при Аппоматоксе будет потом. Через четыре года – вот столько времени, как окажется, займет поход в 113 миль[8] от Вашингтона к Ричмонду. А сейчас был первый Манассас, и Север бежал. По всем отрядам и со всех участков сражения.

Уильям Вингстон посмотрел на Джеймса. Бой для них был закончен и проигран, но все время до этого момента офицеры старались так направлять отступление, чтоб отступить к оставленным в дальней лощине лошадям, и теперь, когда оборона была смята и уничтожена, люди все же могли добраться до своего спасения.

Натаниэль не добрался до спасительного прибежища. Он оказался оттеснен в другую сторону и понял, что уже не успеет. Ничего не успеет. Ни бежать сейчас, ни увидеть завтра еще один рассвет. Все вокруг происходило словно не с ним, словно во сне, и все-таки все происходившее было действительностью.

Лэйс не знал, как все получилось дальше, но все получилось по приказу чужого полковника, почему-то вспомнившего про то, что когда-то он и сам был таким же недавним выпускником с Вест-Пойнта, – и отдавшего сейчас своим людям распоряжение взять командный состав обороны противника живым. Натаниэль отбивался, но силы были слишком неравные, и вот так он теперь оказался задержанным.

Джеймс понял взгляд Уильяма без слов. Какая-то особенная спокойная решимость светилась сейчас в темных серых глазах его друга. Наверное, и тот, и другой подумали в это наступившее мгновение об одном и том же. Они бросали сейчас своего товарища в беде, и пусть они ничем не могли помочь ему, но тогда они хотя бы будут с ним рядом и разделят его участь. Ненужная и бессмысленная жертва. Но они вместе удерживали эти рубежи, вместе примут и все дальнейшие события…

Лэйс стоял среди окружавших его конфедератов. Наверное, он уже принял свою судьбу и не собирался пытаться ее менять, спокойно и равнодушно, он ждал. Джеймс и Уильям шагнули на открытое место и встали с ним рядом, плечом к плечу. Ружья и револьверы были отброшены под ноги защитникам Юга.

– Зачем, Уилли? Не надо было, Джейми, – в невольной озадаченности глянул Лэйс на своих друзей.

– Как есть – так есть, Натти, – серьезно произнес ему в ответ Джеймс.

Она правда была очень горькая, эта минута, что он стоял сейчас здесь, рядом с Натаниэлем. Но живость, непосредственность характера не оставили Джеймса и теперь. Семь бед – один ответ… Он всегда был таким. А о том, как жалко и как больно – пусть об этом будет знать лишь только эта потоптанная и помятая трава, и его душа, и этот день 21 июля 1861 года…

– Где наша не пропадала, Натти, – улыбнулся он другу. И добавил со своей обычной внешней беззаботностью: – У меня просто фамильная честь, я ведь военный во многих поколениях, Натаниэль, я никак не могу оставлять поля боя, когда простой случайный капитан вроде тебя покидает, оказывается, его последним…

А дальше синеглазый Грейсли уже просто стоял и смотрел. Он знал, что теперь оставалось дальше.

«Отче Мой, – говорил Господь в молитве Своей, – аще возможно есть, да мимоидет от Мене чаша сия: обаче не яко же Аз хощу, но якоже Ты» (Мф.26:39); «обаче не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк.22,42)…

II

Сталь, спокойное сияние стали наполняли глаза Натаниэля. Он не думал сейчас о многом. Все было просто и понятно. Вот только ведь ладно, пусть он, но почему и его друзьям такая же судьба? А матери каково будет встретить прискорбное известие о нем? Отцу. И сестре.

«“Сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим”. Как часто напоминает нам об этом Святая Церковь, нам, маловерным, многопопечительным. Надейтесь на милосердие Божье»[9].

Лэйс наконец вспомнил, он должен был наконец вспомнить.

«Правда, что скорбь окружающих действует на сердце. Если бы не вера в Бога, то жить было бы невозможно. Надо не иметь вовсе сердца, чтобы жить теперь только своими эгоистическими интересами и быть спокойным. Но Господь дает силу все терпеть. Недаром св. Церковь в каждой ектении[10] призывает нас: “Сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим”. Эта надежда, что Господь все видит и всем хочет спасения и блага, хотя и ведет путем скорбей, дает силу все перенести» (игум. Никон (Воробьев)).

Вместе с тем Натаниэль понял, что отвлекся. Он забыл про себя самого… А он сам? С ним самим что теперь будет дальше?..

«Пресвятую, Пречистую, Преблагословенную, Славную Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, со всеми святыми помянувше, сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим. Тебе, Господи…»

III

«Боже мой, воззову во дни, и не услышиши, и в нощи, и не в безумие мне…» (Пс.21:3)

Они не ждали чудесного избавления. Они были бравыми капитанами и знали: на войне как на войне. А то, что все получилось так, как получилось – ничего другого они и не стоили: «Далече от спасения моего словеса грехопадений моих…»(Пс.21:2)

Как сказал когда-то свт. Василий Великий: «Чему же не научишься из псалмов? Не познаешь ли отсюда величие мужества, строгость справедливости, честность целомудрия, совершенство благоразумия, образ покаяния, меру терпения и всякое из благ, какое не наименуешь?»

Трое друзей просто стояли и ждали, что будет дальше.

Откуда-то наконец появившийся полковник конфедератов окинул пытливым взглядом чужих офицеров и все-таки не смог удержаться от смешанного с недоумением чувства восхищения в своем вопросе:

– Это и правда была ваша оборона? Но как вам удалось так долго удерживать ее, когда все вокруг бежали? Такие ведь юнцы, я ведь наверняка не ошибусь, если скажу, что вы совсем недавно с Вест-Пойнта…

Слава. Пустая и ненужная слава. Они были сейчас героями, но им было все равно.

IV

Он не закусит губ, и не дрогнут ресницы… Он ведь вырастет в прериях, и у него будут все способности и умения стойкого и смелого воина. Воины всегда гибнут молча и бестрепетно, а о том, как жалко и как больно – знает только лишь бизон-трава… Он не закусит губ, и не дрогнут ресницы. Он просто вырос в прериях. А еще он просто должен был понимать: «Достойное по делам моим приемлю…»[11]

У Уильяма Вингстона тоже были свои наклонности и тайны характера. Когда-то он поступал в Гарвард, потом ему пришлось оставить его и перейти в Вест-Пойнт, и к своему офицерскому званию он никогда не испытывал каких-нибудь особенных амбиций или ожиданий. А еще он нашелся сейчас самый первый для ответа.

– Мы здесь не для разговоров, – просто и спокойно заметил Вингстон. – Let’s just say[12].

Южанин окинул всех троих испытующим взглядом и вдруг сделал неожиданное предложение:

– Я поражен вашей стойкостью и смелостью, и это в ваши-то юные годы, джентльмены. Знаете, я был бы рад видеть таких замечательных капитанов в нашей серой форме. Зачем вам этот Север, ребята? Вы не за то воюете, вы просто не понимаете сами. Север хочет подмять под себя Юг, и мы пошли на эту войну, чтобы жить так, как мы хотим, чтобы защищать нашу родную землю и свои семьи. Вы не на той стороне.

– Возможно, сэр. Но лучше быть расстрелянным за преданность, чем быть повешенным за предательство, – не удержался Джеймс Грейсли, чтобы не добавить к своему ответу невольной, но спокойной дерзости.

Его ответ не мог не возмутить чужого бригадного командира. Вместо хоть какого-нибудь взаимопонимания, он получил себе в ответ эти слова. Южанин уже подумал повернуть свою лошадь отсюда и оставить судьбу этих гордецов на усмотрение кого-нибудь из своего младшего командного состава.

– У вас своя правда, у нас своя, – заметил между тем и Лэйс. – У вас Юг, но у нас наш Север. Так что мы все равно не договоримся.

О чем подумал полковник в этот момент, когда словно бы опалили его душу своим спокойным светом эти серо-голубые глаза? Он теперь просто махнул рукой:

– Мы победили это сражение, ваш Север разбит и бежит. Забирайте свое оружие и можете идти отсюда. Я не собираюсь расстреливать вчерашних кадетов, и в плену они мне тоже не нужны.

Друзья не ждали. Ни на что не надеялись. Они верили и не верили, но были счастливы.

– Наша признательность вам, – поблагодарил Лэйс.

– Топайте отсюда, а то ведь можно и передумать, – попытался принять на себя грозный и враждебный вид южанин. Вот только он понял, что у него это плохо получилось. Молодость, великолепная, отчаянная молодость своим разливом, своей торжествующей силой озаряла, переполняла своим светом, своим сиянием этих юных офицеров, их взгляды, слова… Казалось, им принадлежал сейчас весь мир, хотя на самом деле – ведь всего лишь день, всего лишь миг… Когда снова и снова ничего не известно, что же там дальше.

Ладные, крепкие, все трое, как на подбор, они уходили сейчас к Вашингтону, и полковник южан, на мгновение вдруг забыв обо всем остальном, проводил их долгим, погрустневшим взглядом.

Почему?.. Почему люди никогда не живут в мире и в доброте? Что надо поменять на этой земле и в этом устроении власти, чтобы все жили радостными, счастливыми, довольными? «Свобода, равенство, братство» – давно ведь уже найдена эта формула, почему же она всегда остается всего лишь звонким лозунгом? Проклятая война! Она поделила страну, разделила нацию, она соберет свою богатую и кровавую жатву, и уцелеют ли в ней эти трое ребят в своей синей форме, которые уходили сейчас куда-то за горизонт? Только надеяться и верить Богу. Но полковник Сэнди Дэйв не признавал Бога. Он верил во что-то другое. Наверное, в то, что силой, копьем и мечом когда-то на земле будет установлен рай. И тогда все будут счастливы.

– Ты ему кого-то напомнил, Натти, – заметил Джеймс своему другу про полковника. – Может быть, у него такой же сын, как и ты сам, вот он и подумал, отпустил нас…

Грейсли чуть-чуть ошибся в своих предположениях. У полковника Сэнди Дэйва были дочери. Младшенькая Кэролайн, конечно же, как обыкновенно и водится, краса, любимица и баловень всей семьи. И еще другая юная красавица, Элизабет с золотисто-карими глазами. Маленькая леди в своих красивых платьях. И любимейшая папина дочка. Девочка превосходно держалась верхом на любой лошади, стреляла по любым мишеням. Но когда-то полковник хотел сына. Наверное, почему-то ведь совсем такого же, как этот чужой офицер-северянин.

«Также сквернословие, – говорит, – и пустословие и смехотворство не приличны вам, а, напротив, благодарение…» (Еф.5:4), – напомнил сам себе Джейми. Не надо было. Не надо было говорить полковнику тех слов. Сейчас он понимал, что они были всего лишь ожесточенным отчаянием и ненужной бравадой. Вот она, привычка на лишние слова, на шутки, на внешний блеск и остроту высказываний.

«Много зол гнездится в пристрастной до шуток душе, большая рассеянность и пустота: расстраивается порядок, ослабляется благоустройство, исчезает страх, отсутствует благочестие. У тебя язык не для того, чтобы передразнивать другого, а чтобы благодарить Бога»[13].

V

Боевые действия не закончились в три месяца, как это решали и предполагали в Союзе. В первом сражении при Манассасе были разбиты не только полки Севера, но и многие ошибочные надежды, оценки и суждения. Вашингтон набирал новых добровольцев[14], и теперь сроком на три года.

Нат отчаянно скучал в расположении своей роты. Полк стоял лагерем, и люди изнывали от жары и тягостного чувства неизвестности. Было понятно только то, что теперь была развернута вот эта Кампания на полуострове. Натаниэль вырос в прериях, а прерии – это были бизоновы травы и стойкость индейцев дакота, но, наверное, сейчас он устал. Все просто валилось из рук. И Святое Евангелие – тоже. Убийственное равнодушие и отчаяние ко всему.

Если бы между Севером и Югом оставался мир, то все могло ведь быть по-другому. Другие события. Другая жизнь. А так уже назавтра, может быть, гибель. Но пока эти скучные и унылые дни. Вместо настоящей жизни.

Может быть, он слишком привык к другому миру, к другим представлениям о нем. Там, в прериях, луки и стрелы, слава и гибель – со стороны казалось, что все это словно вплеталось в саму жизнь, словно сияло и переливалось в свете солнца бисером искусно вышитого вампума. Зеленые травы, лучи на утренних росах, радости или печаль, и торжество далей… А здесь жизнь словно была где-то там, жизнь словно проходила стороной, а ты сидел и чего-то ждал…

Наверное, так все и было. Он сидел и чего-то ждал… Вместо того, чтобы иметь в своем сердце благодарение и стойкость.

«”Господня земля и исполнение ея" (Пс. 23; 1). “На всяком месте владычествия Его” (Пс. 102, 22). “Темже и тщимся, аще входяще, аще отходяще, благоугодни Ему быти” (2Кор. 5, 9). Никакое место в глазах моих не имеет особенной важности; а жизнь ради Бога на всяком месте бесценна».

Вот, это были слова Игнатия Брянчанинова.

А еще скорби, встречающиеся в обществе, никогда не могли быть извинением никакого малодушия. Слава Богу за все. «Слава Богу! Торжественные слова! слова – провозглашение победы!»[15].

Это была очередная весточка из дома. Мать всегда очень мало писала своих собственных слов. Какие слова можно было найти, чтобы выразить свою печаль, свою надежду, свое желание снова увидеть любимого сына? Не было таких слов, чтобы можно было излить в них свое материнское сердце. Стойкая и печальная миссис Лэйс выписывала в свои послания отдельные места из святых Отцов. Она не знала, поймет ли ее Натти многого, но в любом случае он должен был найти для себя пользу… Что она сама могла сказать ему? Лучше было молчать. Кроме обычных слов любви и заботы. А наставлять и ободрять его пусть лучше будут они – где-то там, на небесах ведь всегда милостивые ходатаи и заступники…

Натаниэль невольно словно взглянул на себя со стороны. Непонятно, что он делал, о чем он думал. Наверное, он уже снова не унывал. Он уже снова держался. Молчаливый и спокойный капитан с серо-голубыми глазами…

VI

На войне как на войне. Они были бравыми капитанами, и знали это. Но никто из них не был готов на другую жестокую правду. Ни один из троих никогда не будет готов потерять на этой войне своего близкого друга и товарища.

Джейми! Нет, только не Джейми. Самый младший, самый отчаянный из всех них, беззаботный и стойкий синеглазый офицер, всегда словно бы с этим небом Виргинии в своем взгляде…

Джейми!.. Натаниэль позовет его через поляну, во всю силу своего голоса, словно бы этим призывным воплем можно оказаться с ним рядом и поменять его судьбу. Он услышит себя словно откуда-то со стороны, и ему так явственно и отчаянно представится, что это ведь, наверное, возможно…

Джеймс, Джейми! Невольно понадеется на силу своего чувства и Уильям Вингстон, забыв, что только в последний день и только от гласа трубы Ангела возможно воскресение мертвых.

Да, им останется лишь отчаянная надежда. Потому что Грейсли жив, он ведь окажется только ранен. И друзья пошли тогда к своему командиру. Натаниэль сказал, что возьмет пока на себя роту Уильяма, а тот повез Грейсли в Вашингтон. Где-то там, конечно же, обязательно должен был быть самый лучший на свете доктор. Уильям Вингстон знал, что делает. Он вырос под Вашингтоном и ему был знаком этот город. Он найдет этого доктора. И тогда останется неизвестным только самое главное – воля на все Господа Бога…

Натаниэль ждал своих друзей и ничего не знал. Но ему не верилось. Ему не верилось, что все может закончиться плохо. Он не был готов. Он никак не был готов принять жестокую правду, если она случится. Лэйс просто знал, что придется тогда ее принять. Но пока еще ничего неизвестно. А Господь милостив, и они с Уильямом будут молиться. Оставленным всем человекам тем молением в Гефсиманском саду… Через рвущуюся боль души о том, что не наша воля, но Твоя да будет…

Джеймс Грейсли снова вернется в Потомакскую армию, и друзья все забудут уже даже перед вторым Манассасом. Словно страшный сон или просто придуманный кем-то ужас. Чтобы снова жить дальше на этой земле, все это надо будет забыть и не вспоминать. Все пройдет хорошо, и Джеймсу никогда и ничего не напомнит потом о его ранении. Счастье. Это было счастье.

А когда все забылось, и был взят Ричмонд, и наступил мир, Уильям просто старался всегда помнить: «Не имеет цены пред Евангелием любовь от движения крови и чувствований плотских.

И какую может она иметь цену, когда при разгорячении крови дает клятву положить душу за Господа, а чрез несколько часов, при охлаждении крови, дает клятву, что не знает Его? (См.: Мф. 26, 33, 35, 74)»[16].

Обстоятельства. У него были свои обстоятельства. Когда-то один из блистательнейших учеников Гарварда, перед которым, казалось, были открыты все пути и дороги, Уильям Вингстон навсегда ведь принял всего лишь бесприютную судьбу офицера с капитанскими погонами, палатки, лачуги, форты… Наверное, самое тягостное – нелюбимая карьера. На всю жизнь, и ведь словно на целую вечность, как это иногда казалось ему в минуты усталости и печали.

«”Потому что Бог есть любовь” (Ин.4,16). А являет себя миру любовь только через жертву, и нет “большей той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих” (Ин.15,13)»[17].

Синяя форма, вчера, и завтра, и сегодня. «Пусть, пускай», – раз и навсегда когда-то решил так Уильям в своей спокойной стойкости. Но небо, и солнце, и зеленая трава – всегда ведь всему и для всего. Гарварду ли или безвестному забытому форту. «Нестяжание есть отложение земных попечений, беззаботность о жизни, невозбраняемое путешествие, вера заповедям Спасителя; оно чуждо печали» (Иоанн Лествичник).

А печаль… Что она была, печаль… «Сами себе, и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим…»

VII

Манассас, неудачная Кампания на полуострове, снова Манассас… А потом была река Энтитем-Крик. 17 сентября 1862 года. Колосилась утром перед глазами зеленая кукуруза. Все затоптано было здесь и вокруг, когда наступил вечер… Кукурузное поле, ближний лес, небольшая речка… И слишком дорогая цена этому сражению для обеих сторон.

Шестой армейский корпус Потомакской армии стоял в резерве. Шестой корпус был нужен там, на поле битвы. Генерал-майор Уильям Франклин порывался ввести в бой свои силы, но ему не позволили сделать этого. Личное обращение к главнокомандующему штабом армии ничего не поменяло. Шестой корпус не ударил по центру и не решил ничего в исходе сражения. И шестой корпус не принял сегодня своей доли мужества и смерти…

Они стояли теперь, три друга, и молчали. Все решилось без их участия. Наверное, они ко всему за этот год привыкли. Вот только прежде Север всегда отступал, а сегодня у него были собраны здесь многие полки, и его дивизии шли на фронтальный огонь. Конфедераты же в свою очередь тоже должны были бросать все новые и новые подразделения, чтобы выстоять своим гибельным заслоном на пути этих могучих синих волн. Сегодня была такая дорогая цена за все, и сегодня была ничья. Сегодня и Север, и Юг оказались слишком равны в своем жребии. А они остались в живых. В этом царстве боли и гибели. И это было непонятно, и словно нечестно. Южане клали свои бригады, Север – свои. Никто не отступил. Никто не вышел на победные рубежи. Просто затоптали спелую кукурузу. Просто залили своей и чужой кровью эту землю. Просто нельзя было понять горькой и жестокой правды. Молчать. Только молчать.

Письма. Мамины письма с далекого ранчо. Наверное, из них можно было бы составить книгу. Она не говорила лишних слов. Она просто писала «Привет, Натти. Как ты там, жив, здоров, весел? Береги себя, я очень жду, когда ты снова приедешь домой. Всегда помню своего малыша с серо-голубыми глазами. Хотя ты давно уже и не малыш, и стал у меня настоящим воином. Помнишь, когда-то в детстве ты хотел воинской славы? Вот, так все и получилось, и теперь только и нести с терпением и благодарением этот крест. Тебе – свой, и мне – свой, как будет, так все и будет. Не забывай читать Евангелие и еще много чего не забывай. Люблю тебя и целую, мой маленький друг дакотов и стойкий и смелый капитан бледнолицых. Нат, Натаниэль, Тэн, Натти…»

А дальше она упоминала уже творения святых Отцов. Или Священное Писание Нового Завета. Иногда Ветхого: «Сыне, отверзай уста твоя Слову Божию и суди вся здраво…» (Притч.31:8). «Поэтому всякий книжник, наученный Царству Небесному, подобен хозяину, который выносит из сокровищницы своей новое и старое» (Мф.13:52).

– Ибо время начаться суду с дома Божия; если же прежде с нас начнется, то какой конец непокоряющимся Евангелию Божию?

И если праведник едва спасается, то нечестивый и грешный где явится? (1Пет.4:17–18)

VIII

А дальше наступит декабрь, 13 декабря 1863 года, и армия Союза двинется в наступление у Фредериксберга. Наверное, все снова пойдет не так, как задумывалось и хотелось, потому что итогом этого наступления будет его решительный провал и гибель и потери личного состава.

Северяне пойдут брать высоты Мари, пойдут напролом, прямо на протяженную каменную стену, что когда-то просто усиливала проходящую здесь дорогу на ее участке по выемке, но теперь эта невысокая стена станет передовым форпостом укреплений позиций конфедератов. Высоты Мари не будут взяты. На высотах Мари дивизии Севера будут уничтожены целыми бригадами в бесполезных и гибельных фронтальных атаках…

Левое гранд-подразделение Севера не примет участия в развернувшейся под высотами Мари трагедии. Утром с его стороны произойдет демонстрационное наступление на южан и даже окажется взята одна из линий обороны неприятеля, но потом посланная дивизия встретит новые силы чужого подкрепления и отступит. Дальше левый фланг Потомакской армии уже останется стоять на своих исходных позициях. На высоты Мари будут идти бригады Центральной и Правой Гранд-дивизий. Дивизия Френча. Дивизия Хэнкока. Дивизия Ховарда. Дивизия Стёрджиса из IX корпуса… И снова – но уже другие дивизии… Дивизия Чарльза Гриффина. Легкоартеллерийская батарея Хазарда. Дивизия Хэмфриса. Дивизия Гетти, уже потом, в наступивших сумерках…

– Север не возьмет сегодня эти высоты, – сказал Джеймс Грейсли с отчаянным чувством того, как рушится сейчас весь мир и близится наступление конца света, пусть только для него одного и других федералов, но это должен был быть самый настоящий конец света. – Север их вообще никогда не возьмет, – добавил он. – И Ричмонд мы тоже никогда не возьмем.

Это настали три часа дня, и Левая гранд-дивизия получила сейчас приказ, чтобы тоже перейти в наступление на позиции конфедератов.

Серые глаза Уильяма Вингстона казались совсем темными. Наверное, он ни о чем сейчас не думал. Все равно ведь, что будет, то будет… Если кто-нибудь хотя бы мельком когда-то заглядывал в Святое Евангелие, то читал ведь, что там было написано. Уильям глянул на своих друзей. Они тоже будут где-то рядом. Может быть, без дружбы даже проще во всем в жизни. А так ты знаешь, что вместе с тобой погибнут и другие, и никто и ничего не спасет твоих товарищей. Джеймс Грейсли сейчас уже снова молчал и равнодушно стоял в стороне. Наверное, синеглазый капитан все знал: «Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убояся зла, яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя, та мя утешиста…» (Пс.22:4) Жезл – Крест Христов. Палица – молитва Иисусова… Вот такое простое и понятное мужество.

«Поэтому, имея такого Помощника и Поборника не убоюсь даже самых врат смерти, но с пренебрежением встречу всякую смерть», – так написал ведь когда-то святой Феодорит Кирский…

Натаниэль тоже просто стоял и ждал ожидаемого распоряжения, чтобы пойти туда, на эти высоты. Это было бессмыслено. Северяне таяли там под вражеским огнем «как снег, падающий на теплую землю», как вспомнит потом предводитель и командир своей дивизии Уинфилд Хэнкок. Все то же самое было понятно в этом дне и про высоты Мари, наверное, всем. Смертный приговор. Сразу и бесповоротно. Но, наверное, эти высоты во что бы то ни стало должны были быть сегодня взяты. Они не будут взяты. Это тоже ведь было всем понятно.

«Живый в помощи Вышняго… Яко Той избавит тя от сети ловчи и от словесе мятежна…» (Пс.90:1,3) Там, в этом псалме девяностом, были еще и другие слова. Там были еще и многие другие строки. Но память снова и снова сбивалась сейчас на одно и то же: «и от словесе мятежна…»

Капитан с Вест-Пойнта со своими погонами, он, конечно же, пойдет под любой огонь. Лэйс не скажет ни слова. Но он не принимал этой своей судьбы. Почему и откуда ему все это? Этот мятеж перед самим собой был оправдан и честен. Там, на подступах к этим высотам, было слишком много смерти. И это была бессмысленная и ненужная смерть. Бессмысленный и ненужный бой…

Лэйс не помнил, он ничего сейчас не помнил. Все, что когда-то было сказано святыми Отцами, все, что было сказано недаром. «Преподобный Марк Подвижник сказал: “Пришедшу искушению[18], не ищи как и от кого оно пришло, а ищи того, чтобы перенести его с благодарением”». И дальше: «Воспрещенное прп. Марком разбирательство только приводит душу в смущение и способствует насеяться в ней семенам ненависти и памятозлобия к ближним, а благодарение Бога за посланное искушение вводит душу в пристанище веры, мирит с ближними и служит причиной духовной радости»[19].

Натаниэль был не в силах. Нет, это было слишком высокое мужество. Все равно, что когда-то он вырос в прериях. Отнестись ко всему с благодарением? За что? Когда ни за что, ни про что уже положены целые дивизии, когда здесь начало ада на земле и словно бы конец света? Благодарность? Откуда? Ненависть. Только ненависть и мятеж на всех и на все, на Север и на Юг, на саму жизнь. Он не принимал и не примет. Все, что было, и все, что будет, – пусть. Но не этот день, не этот бой и не эти высоты…

Птица, попавшая в сеть и бьющаяся в ней, запутывается всегда еще больше. Наверное, сейчас было уже неважно, принимал он или не принимал свою судьбу. Неважен был его мятеж, и его ожесточение – тоже. «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»[20] Просто вот так теперь и оставалось только повторять про себя в душе все одни и те же слова и стараться верить в них. Хоть как это бесполезно и бессмысленно, хоть что бы ни случилось, пока сейчас не рухнет небо и не обрушатся горы… Да, все это казалось ему сейчас так же глупо и безнадежно, как идти на те высоты. Но Лэйс ведь всегда был просто молчаливым капитаном с серо-голубыми глазами.

Он не знал, откуда у него было это спокойствие, он не знал, откуда это спокойствие было у его друзей. Когда не бьется сердце, не перехватывает дыхание, не путается в голове сумятица мыслей. «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так, как мир дает, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается» (Ин.14,27). Откуда она была, эта спокойная смелость, без надрыва и без бравады? Он не знал и даже никогда и не замечал. Он всегда просто шел. Натаниэль пойдет и сегодня также. В эту бессмысленную атаку, которая станет уже последней. Да и ладно. «Живый в помощи Вышняго…»

IX

Командующий своим Левым гранд-подразделением Уильям Франклин не бросит своей дивизии на верную гибель. Наверное, при сложившемся неблагоприятном для Севера раскладе сил он найдет, что единственным верным решением для него будет сейчас действовать по своему собственному разумению.

Шестой корпус пойдет на высоты Мари весной. Тогда наступление на Фредериксберг будет предпринято в ходе общей стратегии битвы при Чанселлорсвилле. И тогда эти высоты будут взяты. Одним этим Шестым корпусом. Другая расстановка сил. Другая численность защитников высот. Стремительность и быстрота прорыва штурмовых колонн.

Вперед были двинуты три штурмовые колонны. Справа и по центру наступление оказалось приостановленным. Но еще шла левая штурмовая колонна. Как сказал тогда полковник Томас Аллен своему 5-ому Висконсинскому полку: «Парни, вы видите эти высоты. Вы должны их взять. Вы думаете, что не сможете сделать этого, но вы можете и сделаете. Когда будет дана команда “Вперед!”, вы пойдете ускоренным шагом, не стреляя, и не остановитесь, пока не будет дана команда. А команды такой не будет».

Натаниэль стоял в своей передней боевой линии, чуть впереди своего отряда, и, наверное, ни прошлого, ни будущего сейчас просто словно бы не было. Был лишь вот этот миг, его капитанские погоны и эти высоты. И жизнь. Солнце, небо, земля, его синяя форма – и словно бы ничего больше. Его стойкость. Наверное, стойкость бизоновых трав тех прерий, в которых он вырос… Все то же, как и всегда. Жизнь – так жизнь, и гибель – так гибель. Где-то там, в таких далеких отсюда прериях, его ведь ждут-не дождутся домой. Своего Ната, Натаниэля, Тэна, Натти. Но ничего, мама стойкая, мама все примет с верой и с мужеством. Как всё ведь сказано в Символе веры. «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века…»

А дальше раздалась команда, и они рванулись своей стрелковой цепью. Вперед, под огонь и выстрелы, на каменную стену. Основные силы противника вели сейчас стрельбу по двум другим штурмовым колоннам и по еще другой бригаде. Но все равно вся дивизия из левой колонны, первая прорвавшаяся к каменной стене, будет потом полностью расформирована в силу своих потерь.

Лэйс не знал, как он остался жив, он не знал, как остались живы его друзья. Но высоты Мари были взяты. И знамя Союза, звезды и полосы, было поднято сейчас над ними. Ценой жизни. И ценой смерти. «Суета сует, сказал Екклесиаст, всё – суета!» (Еккл. 12:8)

X

На начало Геттисбергской битвы Шестой корпус стоял лагерем в Манчестере, штат Мэриленд. Это было 37 миль от Геттисберга. Подразделение выступит на марш, но сможет подойти к Геттисбергу только к концу второго дня сражения. На третий день битва при Геттисберге завершится. Отдельные бригады Шестого корпуса будут разбросаны на эти последние бои сражения по фронту, а сам корпус так и останется в резерве. Но теперь корпусу предстояло принять участие уже во всех оставшихся сражениях. Битва в Глуши. Спотсильвейни. И, наконец, Колд-Харбор. Все одно и тоже – наступления и атаки федеральной армии на оборону отступившего Юга и снова потери… На исходе войны. И на исходе уже всех человеческих сил снова и снова принимать все одну и ту же данность…

При Колд-Харбор Шестой корпус окажется переброшен туда со своих самых удаленных позиций на всей линии сил Севера. Это будет самый утомительный марш корпуса за все время боевых действий. А утром, когда встает солнце, когда просыпается мир и в своем торжестве жизнь, когда вспыхивают тяжелые росы на зеленых травах, – а утром, усталому и измотанному ночным маршем, корпусу предстояло ожидать теперь все той же команды на атаку. Сегодня или завтра…

Трава, зеленая трава, как те бизоновы травы прерий… Она напоминала сейчас про мужество и доблесть индейцев дакота, но она же и плескала в душу отчаянной тоской… Почему-то все словно слилось сейчас для Лэйса в одном миге. Манассас, снова Манассас. Неприступные высоты Мари. Марши на реку Раппаханок и к Геттисбергу. Глушь. Спотсильвейни… И вот теперь – это рассветное небо нового дня. Что же в нем он сам, а что же его друзья?.. «Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое…» (Пс.90:15–16) Это была вера при последнем издыхании. Это уже не была вера. Это был крест. Крест, на который уже не было сил… Но гибель – она ведь была гибель, и так – и так…

«Христос, поправший Своей смертью смерть человеков и воскресением Своим даровавший воскресение всем верующим в Него, уже одержал победу и над всеми скорбями твоими, а со Христом одержал и ты эту победу. Терпи великодушно яростные волны, терпи великодушно напор свирепых ветров, терпи силой веры – и Христос приведет тебя в свое время в покой Свой».

Свт. Игнатий Брянчанинов

– Натти…

– Джейми…

– Уилли…

Они все-таки снова стояли все вместе. Смелый, непосредственный в своей искренности Джейми: «Лучше быть расстрелянным за преданность, чем быть повешенным за предательство». Уильям, который никогда и не собирался становиться офицером, но который просто был всегда ответственный и надежный человек, и поэтому теперь такой блистательный, великолепный капитан, несмотря даже на нелюбимую карьеру. И Натаниэль, попавший в Вест-Пойнт откуда-то из своих далеких прерий, где люди любили жизнь просто за то, что она – жизнь. За синее небо, за солнце и за зеленую траву…

Как всегда. Все пока снова было как всегда. Что-то там дальше… Трое капитанов не думали сейчас об этом. Об этом было лучше не думать. Они просто знали – будет все. И хорошее, и печальное. Они ведь жили на этой грешной земле, они жили на той земле и под тем небом, которые прейдут. Здесь не могло быть по-другому. «Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем: довольно для каждого дня своей заботы» (Мф.6:34).

Что-то там будет дальше… А пока будет осада Петерсберга и Ричмонда. И сдача оружия 12 апреля армией генерала Ли[21] при Аппоматтоксе. Победа…

Синие ряды встанут в своем победном строю, под своими победными флагами и знаменами, встанут в своем молчании, и кто-то вдруг призывно выкрикнет троекратное приветствие последней из сдавшихся чужих бригад, и это приветствие подхватят и остальные. Слишком дорогая была цена этой войны. Север и Юг, одна страна и одна доблесть…

XI

12 апреля 1861 года – 12 апреля 1865… Эти страницы жизни стали наконец перевернуты и закрыты.

Трое офицеров-северян стояли на берегу Раппаханок, и закатное солнце снова заливало их своим золотом, как когда-то тогда, после второго Манассаса. Золотые лучи ложились на весеннюю землю, золотые лучи вспыхивали и играли на нашивках и обшлагах синих мундиров. И теперь начиналась новая жизнь, новые пути и судьбы, и все это было так радостно, но почему-то и немного грустно…

– Вот и конец нашей дружбе, – один за всех высказал эту грусть Уильям.

Наверное, он был прав. Не было в этом мире такой дружбы, чтобы она была бы сильнее времени и пространства. Менялись обстоятельства, и все менялось. Уже разные жизни. Разные дороги…

– Нет, Уилли, – с непоколебимой уверенностью и со своей обычной живостью отозвался ему в ответ Джейми. – А как же тогда сказано в Святом Евангелии: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга…»(Ин.13:34) А любовь никогда не перестает! – добавил синеглазый офицер с решительным торжеством, прозвучавшим сейчас в его голосе.

– «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится…» (1 Кор. 13:8), – продолжил теперь уже и сам Уильям.

В мире нет дружбы. Нет любви. Нет правды. Все так говорят и все знают. В мире – нет. Но дружба в Боге и ради Бога – она навсегда. Она простирается через любые пространства и времена, она идет в вечность. Этой дружбе нет разлуки и нет конца. По разным концам земли, но она всегда соединяет друзей вместе. «Как говорит книга Деяний: «у множества же уверовавших было одно сердце и одна душа…» (Деян.4:32)[22].

«Истинная любовь к ближнему основана на вере в Бога: она – в Боге. “Вси едино будут, – вещал Спаситель мира ко Отцу Своему, – якоже Ты, Отче, во Мне, и Аз в Тебе, да и тии в Нас едино будут” (Ин.17:21)».

Свт. Игнатий Брянчанинов

Лэйс смотрел на реку. Наверное, он думал сейчас о том же, о чем перед этим был в размышлении и Уильям. Они все втроем вступали ведь в новые жизни и судьбы, и, может быть, больше никогда и не увидят уже друг друга, оказавшись по разным сторонам всех своих земных пространств и событий. Три друга, три однополчанина, три капитана… Боевая дружба от Манассаса до Ричмонда, через жизнь и смерть, она ведь словно оставалась сейчас здесь, на этом берегу Раппаханок… Все равно, как если бы вместе с душой и сердцем самих друзей.

Словно безмолвным обещанием своей преданности и верности трое офицеров-северян пожали сейчас друг другу руки.

«Но существует ли вообще дружба-то? – Да! Вот и Некто назвал кого-то друзьями (греч. – фили), но при одном необходимом условии (Вы друзья Мои, если исполняете то, что Я заповедую Вам (см.: Ин. 15:14)). Выполнение этого условия таинственно сочетавало делателей в един дух со Сказавшим и делало их друзьями Ему и друзьями между собою. Это – опыт. Но мешают нам осуществлению подобной дружбы наши страстишки, из-за которых мы готовы охладеть, поссориться и даже вовсе порвать дружбу. Да не будет сего с нами!» (игум. Никон (Воробьев)).

Лэйс посмотрел на своих друзей и произнес сейчас каким-то по-особенному серьезным тоном:

– У нас в прериях у индейцев дакота есть обычай братства по крови. Они считают, что тогда в жилах людей течет одна и та же кровь, и эти люди становятся между собой братьями. Навсегда и над всеми обстоятельствами и испытаниями. Это у дакотов. – Он помолчал. И добавил: – Но все равно. «Blood is thicker than water»[23].

Натаниэль умолк. Дальше было – молчание. Дальше было – братство выше дакотского братства по крови. Братство Духом. «Когда Христос был вознесен на крест, пригвожден и умер, тогда „один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода“(Ин.19:34), и из этой крови и воды составилась вся Церковь. Сам Он свидетельствует об этом, когда говорит: „кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие“ (Ин.3:5). Кровь он называет Духом. Мы рождаемся водою крещения, а питаемся кровью. Видишь ли, как мы – от плоти Его и от костей Его, рождаясь и питаясь кровью Его и водой?»[24].

Вот так. Все было как-то вот так. «…И если кто услышит Мои слова и не поверит, Я не сужу его, ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир. Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое Я говорил, оно будет судить его в последний день» (Ин 12:47,48).

– А все, что писано было прежде, написано нам в наставление, чтобы мы терпением и утешением из Писаний сохраняли надежду.

Бог же терпения и утешения да дарует вам быть в единомыслии между собою, по учению Христа Иисуса, дабы вы единодушно, едиными устами славили Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа.

(Рим.15:4,5,6)

12 апреля 1861 года – 12 апреля 1865… Эти страницы жизни стали наконец перевернуты и закрыты. Перевернут и закрыт сегодня уже был и новый день – 16 апреля 1865…

Джеймс Грейсли вспомнил первым. Они втроем забыли. Они совсем ведь забыли. Во всех этих маршах и битвах, во всех этих одинаковых днях они совсем забыли, что из года в год наступает каждую весну всё один и тот же самый великий день, и наступает ведь не только в книге Нового Завета и в письмах из дому, но и в самой жизни. Потому что всё на путях и судьбах всей земли всегда озарено уже его светом и сиянием.

«Еже о нас исполнив смотрение, и яже на земли соединив небесным, вознеслся еси во славе, Христе Боже наш, никакоже отлучаяся, но пребывая неотступный, и вопия любящим Тя: Аз есмь с вами и никтоже на вы»[25].

«Аз есмь с вами и никтоже на вы…» Разве не этим пониманием держались они в самые отчаянные минуты, разве не этой надеждой жили и верили, когда ни во что не верилось, разве не с этим упованием была всегда эта решимость принятия своей гибели? Но смерть не была ведь для них всего лишь смертью. «Воля Пославшего Меня есть та, чтобы всякий, видящий Сына и верующий в Него, имел жизнь вечную; и Я воскрешу его в последний день» (Ин.6,40).

– Пасха, Натти, – повернулся он к другу. – На этой неделе, сегодня, Пасха! «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав!..»[26]

Натаниэль вспомнил. «Слава, Господи, святому Воскресению Твоему…»[27] Забытый припев каждого воскресного дня и то, что каждое воскресенье ведь – праздник… «Каждое воскресенье – это малая Пасха; потому и называется этот день днем Воскресения» (Антоний, митрополит Сурожский). А потом он посмотрел на Уильяма, и тот – на него. Джейми ведь уже все сказал.

– Воистину Воскресе!..

Сей день, егоже сотвори Господь…

Звонкой, летящей радостью все одна и та же весть, словно бы когда-то тогда, две тысячи лет назад, снова пришла сейчас в мир, и понеслась дальше по свету, и вот оказалась подхвачена и на берегу этой реки… Дружба. Это и была их дружба. Она была не от Манассаса до Ричмонда. На жизнь. На смерть. На вечность. Навсегда и над всеми обстоятельствами и испытаниями…

Как сказал когда-то Апостол: «Одно тело и один дух, как вы и призваны к одной надежде вашего звания;

один Господь, одна вера, одно крещение,

один Бог и Отец всех, Который над всеми, и через всех, и во всех нас» (Еф.4:4–6).

Глава 3. Параллельные жизни

I

Земля Миннесоты – щемяще шелестит бизонова трава под ветром, синее, синее небо… Стоянки индейцев дакота. Форта солдат в синих мундирах, звездно-полосатые флаги. Деревни белых поселенцев, одинокие охотники и трапперы, шумный Миннеаполис с железной дорогой и глуши лесных дебрей…

Прерии, прерии, прерии – и клонит траву ветер, и всходит рассвет… И всё, что есть на свете – это лишь стойкость и эта зеленая трава. И жгучие солнечные лучи изо дня в день заливают эти дали, манящие, великие, распахнутые небосклону.

Земля Миннесоты – щемяще шелестит бизонова трава под ветром, синее, синее небо… Прерии, торжествующие прерии – и за синее небо и эту зеленую траву, за счастье, за жизнь берут они в плату стойкость, и в пыли и в зное всегда дорога, и снова и снова – тяжелые в запекшемся вкусе губы… Но встают рассветы и колосятся под ветром тонколистные типчаки, и стоит всё это своей цены – эти зори во все небо над травами, эти розовые восходы и тяжелые росы поутру, прерии, прерии, прерии – великие, бескрайние и притягательные…

И в простоте и стойкости тотем тех, кто познал в своей судьбе Миннесоту, и открыто сердце лишь палящему ветру и рассветам, и легкий, легкий шаг, и поднята голова, и не отпустят уже прерии от себя – стойкость, магия стойкости, палящее, палящее небо…

Земля Миннесоты – щемяще шелестит бизонова трава под ветром, синее, синее небо… Миннесота, зеленая Миннесота, зеленая и великая… Еще одна звездочка в левом верхнем углу звездно-полосатого флага[28], еще одна горестная повесть на американской земле об бесчестных бледнолицых братьях и стойких сыновьях Маниту в их горьком противостоянии друг другу. Золотое солнце над бескрайними травами и палящий и неподвижный воздух… Земля Миннесоты – прерии без конца и без края во все стороны и темнеющая по горизонту полоска леса…

Миннесота, еще один штат, принятый в новую страну, Америка, еще одна неудавшаяся утопия человека, еще одна несбывшаяся обетованная земля… Зеленая трава, залитая кровью индейцев. Кровь белых, проливаемая в месть и в защиту родной земли. И клонит ветер тонколистные типчаки, и шелестят они свою грустную повесть о стойкости индейцев дакота и об обреченности любых человеческих судеб… И алым, алым светом разливается закат над вечерней травой.

…Густой перелесок неожиданно раздался, светлоголовый всадник спешился и направился к блеснувшей между зарослями и деревьями воде, отыскивая спуск поближе и поудобнее. Легкие шаги, лучистый свет серо-голубых глаз, легкая улыбка, лишь иногда трогающая губы, ворот всё того же синего мундира – ничего не поменялось в повзрослевшем капитане за эти три года, миновавших с того второго сражения при Манассасе. Натаниэль Лэйс остался всё тем же – как и тогда, всегда молчаливый и бестрепетный… И лишь только шелестела вокруг теперь трава Миннесоты, а не прежней Виргинии…

Река несла свои воды под ногами и был замечательный день – с этим обычным палящим солнцем, синим, синим небом и торжеством жизни в сердце и в немолчном звоне цикад в воздухе. Натаниэль наклонился к воде и снова выпрямился. Как всегда. Эта вода. И эта гора усталости с плеч, это чувство силы и превосходства над трудностями и тяготами, когда жара, когда долгие переходы, но снова и снова все это нипочем, снова и снова молодость и неутомимость берут свое, и казалось бы, чего же еще надо – когда так звонко и радостно поют речные струи хвалу этому миру и когда так ярко золотится солнце в прибрежной траве?..

Земля Миннесоты – щемяще шелестит бизонова трава под ветром, синее, синее небо… Земля Миннесоты – раскрытая книга, словно снова и снова книга хвалы и благодарения Господу…

II

Благословен еси, Господи, Боже отец наших, и препетый и превозносимый во веки, и благословено имя славы Твоея святое, и препетое и превозносимое во веки.

Благословен еси во храме святыя славы Твоея, и препетый и превозносимый во веки.

Благословен еси, видяй бездны, седяй на Херувимех, и препетый и првозносимый во веки.

Благословен еси на престоле славы царствия Твоего, и препетый и превозносимый во веки.

Благословен еси на тверди небесней, и препетый и превозносимый во веки.

Благословите, вся дела Господня, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, Ангели Господни, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, небеса, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, воды вся, яже превыше небес, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, вся силы Господни, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, солнце и луна, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, звезды небесныя, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, всяк дождь и роса, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, вси дуси, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, огнь и вар, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, студ и зной, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, росы и иней, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, нощи и дние, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, свет и тма, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, лед и мраз, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, сланы и снези, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, молния и облацы, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Да благословит земля Господа, да поет и превозносит Его во веки.

Благословите, горы и холми, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, вся прозябающая на земли, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, источницы, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, моря и реки, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, кити и вся движущаяся в водах, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, вся птицы небесныя, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, зверие и вси скоти, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, сынове человечестии, Господа, пойте и превозиосите Его во веки.

Да благословит Израиль Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, иерее Господни, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, раби Господни, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, дуси и души праведных, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, преподобнии и смиреннии сердцем, Господа, пойте и превозносите Его во веки.

Благословите, Ананиа, Азариа и Мисаил, Господа, пойте и превозносите Его во веки: яко изъят ны от ада и спасе ны от руки смерти, и избави ны от среды пещи и горяща пламене, и от среды огня избави ны.

Исповедайтеся Господеви, яко благ, яко в век милость Его.

Благословите, вси чтущии Господа, Бога богов, пойте и исповедайтеся, яко во век милость Его (Дан.3:52–90).

III

Форт Эйтсен был одним из тех дальних фортов, которые были расположены среди Великих Равнин и величественных лесов и которые мало чем отличались друг от друга. Стены, строения, люди. Восходы и закаты, угрюмые повседневные будни, жара летом и снег и пронизывающий холод в зимние месяцы.

Особенно хмурым, тоскливым становится форт именно зимним временем. Если летом радость окружающего мира несколько скрашивает его унылый вид, эти бревенчатые стены, приземистые постройки, то зимой белый снег лишь еще больше оттеняет мрачные перекрытия и переплеты. Зимой вокруг во все стороны – лишь накрытые снегом нескончаемые равнины, то тут, то здесь чернеют островки безмолвного леса. Всё. Ничего не увидеть больше до самой линии горизонта. Только зимнее, холодное небо сливается со снеговой далью. И искрится на солнце в жгучем морозном воздухе снежная пыль.

И снова – вечер. Косой луч солнца прячется, теряется в складках звездно-полосатого флага. Незаметно, неслышно смеркается, гарнизон располагается на ночлег. Тянет в щели с прерии холод, за стеной бревенчатой – ночь, снег и ветер. И так всегда, и так из года в год…

Но прибывшего в форт виргинского капитана ничего не обескураживает на новом месте. Трудности, печали ли или радости, усталость и другие жизненные обстоятельства – он никогда не раздумывал много над всем этим. Он имел в своей судьбе то, что имел; все было так, как было. Он просто знал, что на всем белом свете была лишь одна правда – что на все под небом и на земле всегда святая Господня воля… Как это было сказано в книге пророка Аввакума: «А Господь – во святом храме Своем: да молчит вся земля пред лицом Его!» (Авв.2:20)

А пока была первая зима в новом форте. Снег. Великолепные снеговые просторы. Короткие дни, декабрьский сумрак и этот снег, пронизывающий холод и мерзлый лед. Серые стены и черные деревья. Уныние и беспросветность зимней снеговой пустыни. Но для нового капитана из Виргинии все было просто. Зима – так зима, лето – так лето, стужа – так стужа и жара – так жара. Утренние лучи солнца ложились по снегу и сквозь еловые ветви. И снова и снова в стойкости и в свете Святого Евангелия преломлялось всё это в серо-голубых глазах…

«Постигнет ли тебя печаль, смотри, чтобы чрезмерное уныние не изменило твоих уст; но говори, как Христос. Ведь и он был в печали о Лазаре и об Иуде. Нападет ли на тебя страх, – старайся опять так говорить, как Он. Ведь и Он был в страхе за тебя, когда устроял твое спасение. Говори и ты: “Впрочем не как Я хочу, но как Ты” (Мф.26:39). Плачешь ли ты, – плачь умеренно, как и Он. Терпишь ли клевету и скорбь, – принимай все это подобно Христу. Ведь и Он был оклеветан, и Он скорбел и говорил: “Душа Моя скорбит смертельно” (Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною. Мф.26:38). И во всем вообще Христос показал тебе пример, чтобы ты соблюдал ту же умеренность и не нарушал данных тебе правил». Так говорил Иоанн Златоуст[29].

«Четыре же Евангелия Господь дал нам, может быть, потому, что на основании их мы научаемся четырем главным добродетелям – мужеству, мудрости, справедливости и целомудрию. Мужеству, когда Господь говорит: “Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить” (Матф.10,28); мудрости, когда говорит: “Будьте мудры, как змии” (Матф.10,16); справедливости, когда учит: “И как хотите, чтобы с вами поступали люди. так и вы поступайте с ними” (Лук.6,31); целомудрию, когда говорит: “Кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем” (Матф.5,28)»[30].

«Кроме того, четыре Евангелия существуют потому, что они столпы мира. Но так как мир имеет четыре стороны – восток, запад, север и юг, то должно, чтобы и столпов было четыре. Затем, четыре Евангелия существуют и потому, что они содержат и предметы четырех родов, именно: догматы и заповеди, угрозы и обетования»[31].

Святитель Игнатий (Брянчанинов):

«Святой Иоанн Лествичник сказал: “Отцы определили, что псалмопение – оружие, молитва – стена, непорочная слеза – умывальница, а блаженное послушание – исповедничество, без которого никто из страстных не узрит Господа” (Степень 4).

Все духовное преуспеяние заключается в том, чтоб сердце, отрекшись переменчивых, бестолковых законов, – правильнее, – беззакония своей воли, приняло законы Евангелия, всюду подчинялось им. Истинное послушание – в уме и сердце. Там и самоотвержение! Там и нож, о котором повелело Евангелие ученику своему: да продаст ризу свою и купит нож (Лк.22:36). Риза – нежность, удовлетворение приятных чувств сердечных по плоти и крови.

Такое понятие о послушании, самоотвержении, духовном преуспеянии оставляет наружное поведение в полной свободе. Да благословит Бог пребывание твое всюду, где бы ты ни был, когда сохранишь цель богоугождения. Да благословит Бог все входы твои и исходы, если входить и исходить будешь с этою целию! “Господня земля и исполнение ея” (Пс. 23; 1). “На всяком месте владычествия Его” (Пс. 102, 22). “Темже и тщимся, аще входяще, аще отходяще, благоугодни Ему быти” (2Кор. 5, 9). Никакое место в глазах моих не имеет особенной важности; а жизнь ради Бога на всяком месте бесценна».

И в сотый, и в тысячный раз этот спокойный, сдержанный капитан с серо-голубыми глазами погребал в своем сердце всё молчанием, усталость ли, ожесточение или печаль. В сотый и в тысячный раз он искал в нем в ответ благодарение Богу: «Небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь…» (Пс.18:1)

IV

«Во всю землю изыде вещание их и в концы вселенныя глаголы их… Аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа…»

Снова и снова громадными и близкими звездами усыпано было зимнее небо, и снеговая тишина простиралась во все стороны земли. Но сейчас в прериях стояло лето. И было раннее, великолепное утро, когда Натаниэль Лэйс с очередным заданием выехал из форта. На этот раз капитан отправлялся с запечатанным посланием в соседнюю крепость. Со времени прибытия Лэйса в Миннесоту военных действий пока не происходило и об индейцах в округе ничего не было слышно, и люди часто добирались от форта к форту вот так поодиночке.

Ясное, чистое, прозрачное рассветное небо засияло на востоке розовым светом, и туман поднялся из долины. Утренние росы быстро высохли в лучах взошедшего солнца. Знойный и неподвижный воздух установился над простором прерии, и разноголосый стрекот цикад заполнил раскаленное пространство земли. Путь лежал под палящим синим небом, но это была обычная жизнь для тех, кто обитал в этих краях. Эта зеленая трава, это синее небо и эти великолепные рассветы брали себе в плату цену стойкости и этот тяжелый вкус запекшихся на солнце губ…

Тем временем сбоку от дороги начался перелесок, и Лэйс немного отклонился от пути, съехав в него и решив спуститься на несколько минут к реке. Зеленый полог леса окутал его своей вековой прохладой, тонколистные папоротники раскинулись по обеим сторонам тропинки. Казалось, миром и покоем был напоен сам воздух, всякая травинка, каждый листик. Вот и вода мелькнула между листьями деревьев, вот раздвигаются заросли и он оказывается на обрывистом берегу со спуском к реке, высокая осока чуть колеблется от течения речных струй, и золотистая песчаная коса раскинулась на противоположной стороне. Яркое солнце заливает все, и он спрыгивает со своего мустанга на землю.

Все происходит быстро. Метнувшиеся тени, развивающиеся перья, блеснувшая на солнце сталь. Лэйс отбился от одного нападавшего, от другого, ударил третьего. Но силы были слишком неравны, и исход поединка был предопределен. Его смяли, стиснули, и ему удалось снова вырваться, и на мгновение он оказался свободен, но сзади была река и до мустанга было не добраться, и бежать было некуда. Он отступил на шаг назад, к самому краю оказавшегося за спиной обрыва, и спокойно вскинул голову.

…Зеленая, зеленая трава казалась нестерпимо яркой в свете солнца и была зеленее, чем всегда. Все было предрешено. Это было невозможно. Но эта жестокая тоска, плеснувшая в душу, свидетельствовала сама за себя. Его кровь прольется сейчас на эту бизонову траву, и пустой чубарый мустанг уйдет в прерию, и все двинется дальше своею чередою… Но он сам, он, которому так жалко было сейчас этой зеленой травы и этого земного пути, примет ли Господь его душу? Если праведник едва спасается, то что тогда он? «По велицей милости Твоей…», – лишь только и успел он вспомнить, произнести где-то в своем сердце. И словно остановилось время в сиянии на солнце занесенной стали.

Но один из индейцев останавливает руку своего товарища.

V

Текамсех Крепкая Пантера сам не знал, как он успел вспомнить, понять, кто перед ним, и остановить роковой нож. Потому что он сам до последнего мгновения видел перед собой лишь врага, но когда светлоголовый капитан отступил на край откоса и спокойно вскинул голову, в его памяти вдруг всплыла давняя картинка из детства.

Ему двенадцать зим и весен, и он возвращается в родной поселок из вылазки по чаще, неожиданно его внимание привлекает шум где-то на окраине стойбища, и он спешит уже на него. Ватага его младших товарищей обступила невесть как оказавшегося здесь чужого американского мальчугана. В короткой потасовке тот чудом вырывается из цепких и безжалостных рук Сколкза, самого сильного и беспощадного из собравшихся вокруг него враждебных ровесников, но бежать некуда, спереди враги и за спиной река. Светлоголовый малыш отступает назад и вскидывает голову, и спокойно смотрит перед собой. И лишь его серо-голубые глаза наполняет безмолвная щемящая боль…

Текамсех расталкивает младших друзей и обхватывает яростного Сколкза. Сколкз подчиняется ему, как старшему, но остается непримирим.

– Это Маленький Белый Волк, и его надо убить. Потому что когда он вырастет, он придет убивать нас.

– В мирное время никого нельзя убивать без суда и совета старейшин, – напоминает ему Текамсех. – И потом, ты сам сказал, что он всего лишь Маленький Белый Волк, не вздумай его больше трогать, если хочешь стать великим вождем. Великие воины никогда не трогают и не обижают детей и женщин.

Сколкз отходит в сторону. Он конечно же вырастет и уже не будет тем непосредственным ребенком, готовым мгновенно и лишь по своему собственному разумению вершить правосудие прерий, но именно по отношению к Натаниэлю он так и останется всегда при своем мнении и в своей ярости и непримиримости к нему.

Текамсех между тем остается со светлоголовым малышом один на один.

– Как ты сюда попал? – замечает он.

– Я шел с соседнего ранчо к себе домой и отклонился от дороги, – отозвался тот. – Спасибо тебе, – добавил он с детской и горячей непосредственностью. – Ты меня спас.

– Всякий поступил бы также на моем месте, – заметил Текамсех. – И сам Сколкз защитил бы тебя тоже, если бы был старше, но он пока тоже всего лишь ребенок и многого не понимает.

– Наверное, – согласился тот.

Его взгляд случайно упал на колчан со стрелами и лук Текамсеха.

– Хочешь, я научу тебя стрелять из него? – неожиданно для самого себя вдруг предложил индеец.

– Конечно, – обрадовался тот, и только сейчас казавшиеся совсем серыми, теперь эти глаза были полны сияния голубого неба.

Так они и стали друзьями.

– И как же тебя зовут среди вас, мой бледнолицый брат, Маленький Сын Волка? – спросил тогда у него Текамсех. – Я вот Текамсех, Крепкая Пантера.

– А я всего лишь Натаниэль Лэйс, – с улыбкой ответил ему его новый младший друг.

VI

Когда-то потом они даже станут между собою по одному из давних обычаев дакотов все равно что кровными братьями, скрепив свою дружбу свидетельством своей же собственной крови. На одном из пальцев левой руки останется еле приметная тонкая полоска шрама от ножа, и Текамсех знал, что у стоявшего сейчас перед ним светлоголового капитана тоже оставалась такая же…

– Подожди, Сколкз, – объяснил он другу. – Это Натаниэль Лэйс, Шон Маинганс, как его звали у нас, Маленький Сын Волка…

Тот посмотрел на них обоих. Конечно, и как он только не узнал того сразу. Эти серо-голубые глаза со своим спокойным светом в них не оставляли ни капли сомнения. Ясная и понятная горечь обреченности лишь еще больше сейчас оттеняла спокойствие и сдержанность этого взгляда.

– Я ведь все-таки оказался прав, Текамсех. Маленький Сын Волка вырос, стал крепким и опасным и вернулся в прерии убивать нас, – заметил он. – И ты снова заступился за него, Текамсех Крепкая Пантера. Но на этот раз твоя доброта уже не спасет его, – непреклонно прозвучал его голос.

Лэйс, озадаченный поведением и разговорами индейцев, теперь тоже узнал их всех. Текамсех, Крепкая Пантера. Это было детство. Чуть поодаль стояли Митег и Вамбли-Васте, тоже его прежние друзья по играм. И он сам, Сколкз, никогда не терпевший его, положивший в своем сердце месть и вражду к нему и никогда не понимавший своих легкомысленных друзей в их сердечной и искренней дружбе к своему новому приятелю.

Текамсех снова повернулся к нему. Прежние друзья и братья, они стояли теперь друг перед другом, и солнце сияло в зеленой траве и на капитанских погонах Натаниэля Лэйса. Забытые было детские годы встретились теперь здесь, в прериях, в ставших такими параллельными и враждебными жизнях.

VII

Там, в Висконсине, у его матери было все для счастья. Лес, река, зеленая трава, прерии, синее небо, ближний поселок и великолепная усадьба. Юная, красивая, она умела и скакать на лошадях, и обращаться с оружием, и носить красивые платья. Она была изысканная леди в гостиных и вместе с тем всегда всего лишь простая и стойкая хозяйка своего подворья. Она хлопотала по дому, возилась на ранчо, любовалась на ранние рассветы и зеленые травы прерии, любила своего мужа, ходила на службы в местный православный храм и молилась по православному молитвослову. А еще умела хранить всегда на сердце сдержанность и ровное отношение ко всему в жизни, спокойная, молчаливая, с тихим, мягким сиянием в своих серо-зелено-карих глазах… Наверное, просто по слову: «Земные печаль и радость приводят только в суетное движение кровь, Слово Божие может остановить это движение, сказав крови: не только плоть, но и кровь Царствия Божия не наследуют…»[32].

А когда-то словно потеряны были крылья, и жизнь словно потеряла свои краски. И ведь потом здесь, в Висконсине, у нее было все для счастья. Наверное, решила тогда она, она просто повзрослела, просто вышла замуж, оставила детские мечты и все так и должно быть.

Мэдилин Лэйс теперь не вспоминала и не думала, что было раньше. Все, что было в прошлом, – все осталось в воде крещенской купели, все словно бы унеслось в течении Иордана. Все, что там было – обычная жизнь: какие-то мечты, какие-то успехи и надежды… Первая глупая влюбленность, гибельная и отчаянная страсть. Она не любила вспоминать ничего этого. У нее в жизни уже было все другое. Обычное и простое замужество с любимым человеком. А жизнь снова сияла и сверкала своими красками, омытая купельской водой и наполненная новым смыслом. Здесь, в Висконсине, у нее было все для счастья. И она поняла свое счастье. А еще – свою любовь: «Добре, что вас муж любит. Вы любите мужа… И се – ваш рай. Ограда сего рая – взаимная друг в друге уверенность. Ее храните как зеницу ока, – и счастие ваше не поколеблется»[33].

Потом в доме стал подрастать маленький Натаниэль, следом за ним и дочь Хелен. Дети, эти цветы жизни, одновременно и радость, и боль для любой матери… А вокруг был мир, в котором властвовали сребролюбие и гордость человеческая, мир, в котором забыли о Боге. «Рече безумен в сердце своем: несть Бог. Растлеша и омерзишася в начинаниих, несть творяй благостыню» (Пс.13:1).

Но Мэдилин глядела на своего подрастающего Натаниэля и хранила в своей душе твердость и стойкость. Она должна была всего лишь растить и наставлять своих детей в вере. И положиться на волю Божию…

Потому что когда-то святой апостол Павел написал в одном из своих посланий: «Ибо и Иудеи требуют чудес, и Еллины ищут мудрости; а мы проповедуем Христа распятого, для Иудеев соблазн, а для Еллинов безумие, для самих же призванных, Иудеев и Еллинов, Христа, Божию силу и Божию премудрость; потому что немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков» (1Кор.1:22–25)…

Глава 4. Первые приключения

I

Жизнь в прериях на отдаленных ранчо обладала своим особенным характером, и местный уклад откладывал свой отпечаток на события и поступки людей, дети которых здесь пользовались самостоятельностью и некоторой долей родительской беспечности. Однажды Мэдди оставила своих детей соседке, пока они вдвоем с мужем на два дня должны были уехать из усадьбы купить новых коров на ранчо, и она должна была тоже посмотреть животных. Хелен постоянно была при женщине, но Натаниэля, когда пришло время, та отпустила домой со своим сыном, тот довел его до поворота, и здесь они решили, что Натти дальше пойдет сам, его провожатый показал ему направление, куда идти, и маленький Натаниэль, гордый, что он совсем один, как взрослый, идет среди прерии, зашагал к дому. Потом он зашел в лес, потом пошел куда-то не туда, потом набрел в своем путешествии на индейский поселок и повстречал здесь враждебных индейцев. Вот так они с Текамсехом и стали друзьями.

В тот день его привел к дому уже сам Текамсех. Мэдилин выслушала историю нового товарища своего сына и постаралась остаться в спокойствии, она крепко обняла своего ребенка, и лишь про себя твердо и непоколебимо решила, что больше никогда не доверит его никакому чужому человеку и не отпустит от себя никуда дальше своей усадьбы. Однако ее смятенные мысли прервал прозвучавший голос Текамсеха:

– Я завтра приду за Натаниэлем и заберу его с собой в лес. Мы с ним договорились. Я обещал научить его стрелять из лука.

Мэдилин меньше всего сейчас готова была услышать об этом, и ее решение могло быть только одним.

– Но он еще совсем малыш, чтобы ходить по лесу и удаляться от своего дома, – сказала она, и ее ответ был непоколебим. – Вы слишком поторопились договариваться между собой. Завтра Натаниэль остается дома. Это мои слова как его матери.

– Я буду ему за старшего брата, – не оставил своей просьбы Текамсех.

Светлоголовый малыш стоял, опустив голову, и глаза его наполнялись слезами. Он очень хотел научиться стрелять из лука. Он очень хотел в лес, где Текамсех обещал показать ему следы разных зверей. И он просто уже успел очень подружиться со своим новым другом. Но он молчал. Будущий бестрепетный и стойкий капитан, он становился им уже с детства. Первые истоки сильного и мужественного характера начинались отсюда, из детства, в почитании матери и отца и в послушании им.

Он посмотрел на Текамсеха и пожал его руку.

– Прости меня, я не знал и пообещал тебе. Но я не пойду завтра, – он отошел в сторону.

Он устал. Он столько всего пережил за этот день. Он так ждал уже завтрашнего дня. Но не будет. Ничего не будет. Косые лучи солнца скользили по земле. Может быть, он понял сейчас своим детским сердцем в его великой детской скорби слова из Священного Писания о том, что же это оказывается означает: «мужайся, и да крепится сердце твое…»(Пс.26:14) А может быть, просто смотрел на вечернюю траву и угасавший в небе закат…

Мэдилин проследила за ним взглядом и ее сердце больно сжалось, когда она поняла всю печаль своего любимого сына. Она посмотрела на стоявшего перед ней маленького индейца.

– Но ведь тебе и самому так немного лет, Текамсех. Ты же сам видишь, что получилось: взрослая женщина отпустила моего сына с таким же, как и ты, мальчиком, и вот что из этого вышло, ничего хорошего.

– С того времени, как мы с Натаниэлем вместе, все было хорошо, – коротко отозвался тот. – Я не буду много говорить, решать всё равно вам самим. Это ваш сын и вы его мать. А я всего лишь Текамсех Крепкая Пантера.

Она внимательно посмотрела на него:

– Откуда ты так хорошо знаешь наш язык, Текамсех?

– У нас многие его знают. Когда-то наше племя жило неподалеку от дружественных бледнолицых, и поэтому наши взрослые умеют разговаривать на нем. И теперь они понемногу учат ему своих детей, потому что на войне всегда может принести много пользы знание обычаев врага, – он замолчал, поскольку случайно сказал что-то такое, что навряд ли могло способствовать благорасположению к нему со стороны американской поселенки. – Я не хотел сказать этим ничего плохого про вас, – добавил он тихо. – Мы сами, индейцы дакота, не хотим войны, но мы ведь не знаем, что будет.

– Я понимаю тебя, – вздохнула Мэдилин. – Ты сказал то, что сказал, и сделал, то, что сделал. Ты защитил моего сына, спасибо тебе.

Текамсех посмотрел на Натаниэля.

– Вы все равно не удержите его при себе и не сможете оградить его от событий и опасностей мира. Однажды он вырастет, и вам когда-то все равно придется отпустить его, – вдруг сказал он. – Отпустите его завтра со мной, и он хотя бы какое-то время будет под присмотром и защитой старшего брата.

Мэдилин ответила не сразу. Просто смотрела на этого подростка с черными бархатными глазами и молчала. Она ведь знала. Первыми, кому на земле была провозглашена весть о рождении Спасителя, были пастырями, и это были «те бедные Вифлеемские пастухи, единственным источником мудрости коих была открытая книга премудрости Божией, явленной в красоте Его творений, не тронутых грешной рукой человеческой»[34]. Может быть, это она, эта извечная мудрость, и светилась сейчас в этом спокойном и темном взгляде обращенных на нее глаз?.. Но ее мысли отклонились далеко от темы разговора.

– Ты говоришь совсем как взрослый воин дакота, – заметила она.

– Дакота рано приходится становиться взрослыми в своих рассуждениях, – просто ответил тот. – Нам нельзя жить по-другому в наших лесах и прериях.

Мэдилин вздохнула и приняла решение.

– Хорошо, ты можешь приходить за Натаниэлем, – сказала она. – Только я бы хотела, чтобы и ты, и твои друзья тоже пользовались тогда гостеприимством семьи вашего нового друга. Я буду отпускать его погостить к вам, а вы приходите навестить нас, – добавила Мэдилин. – Но я прошу тебя, чтобы ты всегда помнил, что он мой единственный сын и очень дорог мне.

– Да, миссис, – коротко ответил тот с непоколебимой уверенностью, которой нельзя было не поверить. – Рядом со мной он всегда будет в безопасности, и даже когда он вырастет, я жизнь свою положу за него, если он окажется в беде. Я сказал. Сыновья прерий не говорят своих слов напрасно. Вы можете быть всегда спокойны.

– Если на это ко мне будет Божия воля, – добавила Мэдилин, лишь улыбнувшись горячности и гордости его слов.

Она повернулась и ушла в дом, оставив их одних. Текамсех подошел к Натаниэлю, и Мэдилин, прильнув к оконному проему, увидела улыбку своего повеселевшего малыша. Она смахнула невольно набежавшие на глаза слезы. Но разве он хранил на нее обиды? Мэдди хотела верить, что ее маленький Натти ведь не знал еще того яда гордости, который терзает душу всякого взрослого человека. Он ведь рос под покровом Ангелов, под покровом Господа Бога, и у него было чистое и искреннее детское сердце. Кажется, она где-то читала, что первые христиане учили читать своих детей по Псалтири и Евангелию. Может быть, дети многого и не понимают, но ведь мудрость и сила – не от знания. Дети, наверное, просто всегда чувствуют, что Господь – вот, Он здесь, с ними рядом. И несут это знание во взрослую жизнь, и уже ничего не может их поколебать или отвратить от Бога.

Мэдилин Лэйс улыбнулась, уже с легким сердцем посмотрев за окно. Ведь это было так нечасто, такие моменты, когда коса находила на камень и ей приходилось применять свою власть над сыном. Обычно все было в мире и в доброте, и он был стойким малышом и не знал капризов. И был довольным и счастливым.

II

Снова и снова вставали в небо розовые рассветы и догорали вечерами над травами пламенные закаты. А светлоголовый малыш рос и незаметно уже и перестал быть им, и лишь материнское сердце помнило прежний его образ. Он рос, и жизнь менялась, он пошел в школу, помогал на ранчо; но дети оставались детьми и всегда находили время для общения между собою и своих игр, и для своего особенного и только им одним и ведомого познания мира. Он рос, и Текамсех все также открывал ему тайны леса и секреты дакотов и учил всем своим умениям великого воина, и светлоголовый, с серо-голубыми глазами и светлой кожей Натаниэль давно уже стал своим среди своих новых друзей индейцев. В их мальчишеской жизни случалось всякое, случались и столкновения, с такими же, как и они сами, юными дакотами из соседнего поселка, и он умел постоять за себя и своих друзей, и умел терпеть боль, если силы оказывались неравными. И Мэдилин молча забирала тогда в стирку его рубашку с запекшейся на ней кровью, и лишь не удерживалась и закусывала губы. Но он был ее сыном, и это была жизнь, и она знала, что ни один мальчишка не может вырасти и стать взрослым без подобных эпизодов в своей биографии, и к ее великому утешению все-таки такие моменты случались нечасто, обычно же там, куда он уходил, были мир и дружба.

Время шло, и шли годы, зимы и весны, и время покрывало забвением многие события и воспоминания, и лишь холодного и враждебного отношения Сколкза к Лэйсу не могли, казалось, поколебать и века. Он только утверждался в своем чувстве все больше и больше, и однажды ему даже не удалось удержать и своего обычного внешнего безразличия к нему в своем молчаливом и известном всем противостоянии.

Лэйс дожидался своего друга Текамсеха на поляне возле реки за индейском поселком, куда тот обещал прийти к нему в этот день после полудня, и пускал стрелы из лука в ожидании друга. Кругом лился великолепный солнечный свет, и была великолепная зеленая трава, и для него сейчас не было никого и ничего на свете – кроме этого залитого солнцем мира, кроме звука натягиваемой тетивы и кроме этого чувства торжества и радости о своем достигнутом умении.

Сколкз оказался тоже здесь и молча наблюдал за ним. Наверное, он и сам не мог сказать, что его вывело из себя: то ли то, как непринужденно и словно бы у себя дома держался бледнолицый на их земле, то ли то, как ловко и метко у него получалось обращаться с их индейским оружием, ведь подумать только – это было их, и только их оружие, и оно было сейчас в этих руках…

Он подошел к нему и окинул обычным непримиримым взглядом:

– Бледнолицему лучше не находиться на берегу нашей реки, – заметил он.

– Бледнолицему, но не другу Текамсеха, – спокойно отозвался тот. – Прости.

Его ответ прозвучал беззаботно и дружески, но все-таки с оттенком невольной ребяческой гордости и чувства своего превосходства. Он был всего лишь Натаниэль Лэйс, и невозможно было никому иметь силу и стойкость характера, и уметь стрелять из лука так, как умел стрелять он, а еще быть единственным бледнолицым другом самого Текамсеха Крепкого Пантеры, – и вместе с тем совсем не знать, что такое гордость. Гордость – она ведь всегда была гордость.

Может быть, будь на месте Натаниэля кто-нибудь другой, с другим характером, с другим внешним обликом поведения, Сколкз не придал бы значения услышанным в ответ словам. Может быть, ничего бы и не последовало дальше. Но для Лэйса, для всегда сдержанного, молчаливого Лэйса, которого он видел всегда лишь искренним и непринужденным, и который и сейчас был таким, для него уже не могло быть никакой пощады. Лэйс никогда не тратил много слов, и это придавало им особенную силу и весомость. Сколкз расслышал гордые оттенки в его тоне, и они резанули ему сердце. В житейском смысле все было просто, здесь, наверное, была всего лишь обычная обида: «У него гордость, а у меня что, барахло?» И у него было не барахло. У него тоже была гордость, и это была великая гордость дакотов.

Вот только это была уже не одна гордость. Это была еще и обида за свою землю, и желание мести всем и за все, за всю ту кровь, которая когда-то лилась бледнолицыми в этих прериях и которая только будет здесь литься еще…

Он подошел ближе:

– Ты думаешь, что если Текамсех взял тебя под свое покровительство, то я к тебе никогда уже не смогу даже и подойти? Но это было давно, потому что тогда ты был совсем ребенком, а теперь ты вырос, и ты такой же, как и мы все, и так просто мы с тобой сегодня не разойдемся. Потому что нечего бледнолицему делать близ нашего поселка, но ты этого не понимаешь.

Лэйс посмотрел на него в недоумении:

– Но что я тебе сказал? Всего лишь за несколько слов?

– Ты не знаешь цены своих слов, – заметил ему Сколкз. – Знаешь, Шон Маинганс, мне жаль, что ты не нашей крови, ты мог бы стать великим воином и вождем дакота, если бы был одним из нас. У тебя много стойкости и смелости, и ты мог бы иметь у нас очень много славы. Но я все сказал. И ты всего лишь Натаниэль Лэйс, ты всего лишь чужой и ненавистный мне бледнолицый.

Они стояли друг перед другом, и Сколкз был непоколебимо уверенный и непобедимый. Но он ошибся. Натаниэль оказался сильнее, чем предполагал его противник. Короткая схватка закончилась тем, что Сколкз сам был повержен на землю, и теперь вставал в ярости и возмущении.

Лэйс отступил назад.

– Я тебя уже победил, – заметил он. – Ты не можешь меня больше трогать, потому что мы уже сразились.

Но тот вставал в жажде мести и крови, и новая битва обещала быть такой, чтобы не на жизнь, а на смерть. Возможный финал был, конечно, неизвестен, потому что они были ровесниками и примерно равны по силе, и Текамсех много наставлял своего младшего друга в его умениях. И все-таки на этот раз побежденным оказался уже сам Лэйс. И теперь Сколкз стоял над ним, жестокий и разгоряченный, но все-таки подал руку и помог встать, развернулся и ушел. Он собирался стать великим воином и вождем дакота, и не мог уже нападать на ставшего беззащитным и беспомощным Натаниэля, почти сразу же сбитого градом обрушившихся на него ударов на землю.

Натаниэль посмотрел ему вслед. Теплая, красная кровь капала и расплывалась по рубашке, была на рукаве, которым он вытирал ее. Сколкз первым положил начало их враждебности по отношению друг к другу, но сейчас Лэйс ненавидел его тоже. До сих пор он так легко и беззаботно относился к постоянной и непримиримой ярости Сколкза, но это прежнее отношение, похоже, не могло уже продолжаться дальше.

Его одинокое ожесточение прервало появление Текамсеха. Подходя к реке, тот уже встретил Сколкза, яростного и чем-то распаленного, теперь посмотрел на Лэйса и понял всё без слов. Текамсех опустился на траву на краю берега и молча глядел на реку, и Лэйс сел рядом, и его друг поднял голову. Сквозь время и сквозь дали всех миновавших зим и весен он почему-то помнил того малыша с серо-голубыми глазами, которого он обещал всегда защищать. Но прежний малыш вырос и стал уже почти взрослым юношей.

– Я сожалею, что все так получилось, – наконец произнес он. – Но почему ты не победил его? Я ведь знаю тебя, ты мог бы.

– Да и ладно, – с каким-то непримиримым и вместе с тем отчаянным ожесточением однако же словно махнул на все рукой тот. Правда, наверное, этого у него совсем не получилось. Вот так просто махнуть на все рукой… Совсем ведь нет.

Текамсех посмотрел на его рубашку:

– Когда-то я пообещал твоей матери, что ничего такого с тобой никогда не произойдет, – вздохнул Текамсех. – Прости меня, и Сколкза – тоже…

– Ты все также относишься ко мне, как к маленькому ребенку. Но я уже вырос, и ты не можешь и не должен быть постоянно рядом со мной, – возразил ему Лэйс. – А про Сколкза я решу все сам, – добавил он.

– Но ты все также не знаешь жизни. И не знаешь, почему Сколкз тебя так ненавидит, – снова со вздохом произнес его друг.

– Он считает, что я ваш враг, – ничуть не замедлил Лэйс с ответом.

Черные глаза Текамсеха посмотрели на него серьезно и с тайной внутренней скорбью:

– Он просто из другого племени. Его семья перебралась к нам незадолго до твоего появления. Там, где они жили раньше, бледнолицые были врагами и убивали дакотов. Он просто все помнит.

Глаза Лэйса потемнели.

– Мне жаль, – коротко сказал он. И, не удержавшись, добавил: – Но я всего лишь Натаниэль Лэйс. За что же он меня так?..

Он замолчал и закусил губу. Он сказал лишнее. Он вообще слишком много сейчас чувствовал лишнего. Он испытывал боль, и усталость, и досаду, но все это не оправдывало захлестнувшей его вдруг обиды и чувства несправедливости мира. Это были не его заботы. Его попечением могло быть лишь только одно – иметь всегда стойкость. И благодарность Господу Богу – всегда и за все…

Текамсех посмотрел на него и прервал установившееся было молчание:

– За твои серо-голубые глаза и твою светлую кожу. Этого достаточно, поверь мне. Ты просто правда еще не знаешь жизни, Натти…

Лэйс вспомнил начало событий. Великолепную зеленую траву, великолепный солнечный свет. Синюю реку дакотов, несущую свои воды совсем рядом, так, что был слышен их шум. Холодные, ожесточенные слова Сколкза и свой ответ ему… Кем он был для него, чужой бледнолицый на этом берегу реки близ его индейского поселка? Лэйс все понял. Но он не хотел ничего понимать.

Вот только он не узнал сейчас и снова прозвучавшего после установившегося было молчания голоса своего друга, какого-то чужого и жесткого.

– Если ты первым полезешь с ним в драку, то ты больше не под моей защитой, Натаниэль, – сказал Текамсех. – Он дакота, а ты – бледнолицый. Я не буду предавать Сколкза. Получишь снова по носу, тогда так тебе и надо. Я всё сказал.

Лэйс поднял на него глаза. И снова посмотрел куда-то в сторону. Это было слишком. Это было выше его сил. Беспощадная жестокость врага и вместе с тем вот этот непоколебимый ультиматум друга. На его и так полную боли и смятения душу.

– Мы с тобой больше не друзья, – дрогнувшим, через силу сдержанным голосом ответил он. – Я больше не приду сюда. Пусть будет так, как хочет Сколкз, если его дружба тебе, оказывается, ближе и дороже моей…

– Перестань, Натаниэль, – уже прежним, обычным тоном заметил Текамсех. – У прерий есть закон выше закона мести. Мы с тобой братья по крови.

Лэйс молчал. Текамсех не понимал, ничего не понимал. Сейчас рушился мир, рушилась дружба, рушилась жизнь. За какое-то одно мгновение. Но ведь именно так и рушится всегда все хорошее между людьми. В пылу ярости и страсти. От гнева и гордости. Молчание, одно лишь только молчание тоненькой, слабой ниточкой удерживало сейчас эту их казалось бы крепкую, вечную дружбу. Текамсех взял его ладошку, пожал ее безмолвным напоминанием братства по крови. Но Натаниэль в ответ лишь непримиримым движением скинул его руку со своей. Ожесточенному и обиженному на весь мир, ему было сейчас все равно.

И все-таки Лэйс ведь вырос среди своих друзей и знал этот их простой и людской закон прерий. Жизнь, кровь, долг, доблесть и братство по крови, которое было выше жизни… Наверое, он вспомнил сейчас о другом. Если простая кровь так много значила, если простая символически пролитая кровь так много стоила, то он ведь был общник бытии святынь Таинства Причащения. «Подобает научиться, – говорит святой Иоанн Златоуст, – чудному свойству и действию святых таин: что – они? для чего они преданы? какая польза от них? Мы – едино тело с телом Господа нашего Иисуса Христа, мы – “плоть от плоти” Его, “кость от костей” Его (Быт. 2:23)».

«Святые Христовы таины, будучи телом и кровию Богочеловека, будучи духом, сохраняют для телесных чувств наружный вид хлеба и вина. И видится хлеб и вино, и обоняваются хлеб и вино, и осязаются хлеб и вино, и вкушаются хлеб и вино. <…>

“Иже аще яст, – сказал великий Павел, – хлеб сей, или пиет чашу Господню недостойне, повинен будет телу и крови Господни”(1Кор. 11:27)»[35].

III

Сколкз вернется еще сегодня на берег реки.

– Прости меня, Текамсех, – посмотрел он на друга и устроился на траве рядом с ним.

– Ты не хочешь попросить прощения у него? – заметил тот, кивнув головой в сторону Натаниэля.

– Я прощу прощения только у своих друзей, но не у врагов, – с непобедимой вескостью произносимых слов ответил Сколкз. – Я знаю, что причинил боль твоему сердцу своей несдержанностью. Но пока у нас с бледнолицыми мирное время, я больше никогда не трону твоего названого брата. Обещаю тебе. Ты знаешь, что слово Сколкза Крылатого Сокола твердо и непоколебимо.

Текамсех посмотрел на него, на Лэйса. Он понимал их обоих, и у каждого была своя правда, и оба были его друзьями. Он молча пожал протянутую руку Сколкза.

Лэйс смотрел в другую сторону. Наверное, слишком несправедливо, слишком обидно и больно. «Но как возможно, скажешь ты, не возмущаться. Обидел ли кто тебя? Огради крестным знамением грудь; вспомни все, что происходило на кресте – и все погаснет…» Это говорил Иоанн Златоуст. Но он не смог просто и равнодушно принять эти сегодняшние боль и кровь, он выказал столько самолюбия и строптивости, так разве он и правда не стоил всего случившегося? «Отче наш, иже еси на небесех…»

Яркие блики солнца сверкали на воде. Светлый, торжествующий пасхальный напев почему-то вспомнился и пришел на сердце. «Воскресения день, и просветимся торжеством, и друг друга обымем. Рцем, братия, и ненавидящим нас простим вся воскресением, и тако возопиим: Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав…»[36]

Лэйс помнил. Лэйс понял сейчас: «Смотри часто на Иисуса: Он – пред убийцами Своими, как безгласный агнец пред стригущим его; Он предан смерти, как безответное овча на заколение. Не своди с Него очей – и растворятся твои страдания небесною, духовною сладостию; язвами Иисуса исцелятся язвы твоего сердца»[37].

«И хлеб, егоже Аз дам, Плоть Моя есть, юже Аз дам за живот мира. Ядый Мою плоть, и пияй Мою кровь, во Мне пребывает, и Аз в нем» (Ин. 6:51, 56)». «Ничего большего не содержит в себе таинство, совершаемое в Пасху, пред тем, которое совершается теперь, – наставлял когда-то святитель Иоанн Златоуст против тех, которые недостойно или однажды только в год приступают к причащению Св. Таин. – Оно одно и то же; та же благодать Духа; оно есть всегда пасха. Знают это те из вас, которые посвящены в тайны. И в пятницу, и в субботу, и в воскресный день, и в день мучеников – совершается одна и та же жертва. “Ибо всякий раз, – говорит, – когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете” (1Кор.11:26)»[38].

Но он сам сейчас со своим мятущимся и непокорным сердцем, в то время, когда ведь было написано: «Не воспрекословит, не возопиет и никто не услышит голоса Его» (Мф.12:19)…[39].

А река несла свои воды за поворот. Лэйс встал и перешел по другую сторону Текамсеха, сел рядом со Сколкзом. Наверное, где-то там, в мире злобных духов поднебесья, какое-нибудь сонмище лукавнующих и торжествующих низверглось сейчас в своем поражении ниже земли, но он не знал этого. Он был всего лишь Натаниэль Лэйс, и он просто уже успокоился и теперь протянул руку Сколкзу:

– Я понял тебя. Прости меня тоже.

Сколкз был озадачен, хотя и сам не мог признаться себе в этом. На него смотрели очень проникновенные серо-голубые глаза, и он не понимал, где теперь была та пылающая ярость и ожесточенность, которые он совсем недавно видел в них. Сколкз снова пожалел, что этот мальчишка по своему рождению принадлежит к чужой, ненавистной крови. Наверное, они могли бы стать друзьями. Откуда в нем столько мужества и силы, что он так спокоен сейчас и так беспристрастен к нему? Казалось, серо-голубой свет его глаз своими лучами растапливал сейчас лед непримиримого враждебного сердца, и Сколкз невольно накрыл его руку своей рукой.

Но человеческие страсти не знают логики, и Сколкз так и остался прежним Сколкзом.

– Я никогда не буду другом бледнолицего, даже такого смелого, стойкого и честного, как ты, – ответил он.

Сколкз убрал свою руку. Но прежние легкость и беззаботность по отношению к его ненависти снова уже вернулись к Лэйсу, и он ничуть не был обескуражен ответом.

– Как знаешь, – спокойно заметил он.

Они снова посмотрели друг на друга. Обычная холодная и пренебрежительная улыбка коснулась губ Сколкза. Они ничего не могли знать сейчас про Миннесоту, ничего не знали о том, что будет дальше. Сколкз не знал, что где-то там, среди миннесотских трав, этот светлоголовый его сверстник, тогда уже со своими капитанскими погонами, встанет перед ним на краю своей гибели, и в свете серо-голубых глаз, с щемящей болью души в них, все равно ведь будет лишь спокойное и бестрепетное принятие своей судьбы. Новый виток жизни, новый круг судеб сведет тогда всех их троих снова. Но сейчас они ничего не знали. Сейчас Сколкз Крылатый Сокол встал и ушел.

– Ты никогда не сможешь стать хорошим воином, Маленький Сын Волка, если всегда будешь таким великодушным, как сегодня. Воину нужны ярость и беспощадность, – уничтожающе и презрительно бросил он Натаниэлю через плечо.

Он ушел, и Лэйс посмотрел теперь на Текамсеха. Текамсех понял, что со всей своей кажущейся беспристрастностью и справедливостью воина дакота, он, наверное, все это время просто ждал вот этого взгляда, в котором наконец уже не было горькой обиды на своего друга и жестокого отчаяния на все остальное…

– Не держи на меня тяжести на своем сердце за мои слова, мой младший брат, – заметил индеец. – Но я не хочу никаких кровей между своими друзьями, хотя бы сами они и ненавидели друг друга. Я должен был удержать тебя.

– Да и ладно, Текамсех, – как-то совсем просто и устало прозвучал сейчас голос Натаниэля.

Он смотрел уже на реку. Ясная прозрачная вода преломлялась на солнце и была кристально чиста в своей глубине. «Достойное по делам моим приемлю…» Вот ведь и все.

Натаниэль вздохнул и улегся в траву. Зеленые стебли опрокинулись в синее небо. Синее, синее, пронзительное, как бывает вдруг случайная печаль. Он молчал. Как будет молчать когда-то потом. Как будет молчать всегда. А впереди будут Север и Юг, будет Миннесота, осуждение и приговор на гибель, ни за что, просто за капитанские погоны и серо-голубые глаза, зеленая-зеленая трава и синяя небо, и неначатое, и недоконченное покаяние… Когда яркая листва сияет в солнечном свете, и предрешена судьба. Когда стоит перед своей гибелью совсем мальчишка, стойкий и полный силы. Когда зеленая трава и синее небо, и жестокая печаль, но откуда-то оттуда, из детства понятая истина кладет печать на сердце, на уста и мысли: «Достойное по делам моим приемлю…»

Когда-то она станет вдруг такой простой, такой понятной. Сокровенная тайна нательного православного креста: «Братия! у подножия Креста Христова сложим и погребем все понятия мира о чести, о обидах, о оскорблениях, о убытках, о несправедливости, о законах и правосудии. Соделаемся юродивыми ради Христа! подставим ланиты наши заплеваниям, заушениям! наша честь земная, ветхая, да посыплется прахом уничижений! не взглянем с пощадением и участием на тленное имущество наше: да расхищают и разносят его вихри, когда они будут попущены! не пощадим плоти нашей в подвигах вольных и в страданиях невольных! научимся у Господа Иисуса Христа Его таинственному молчанию, которое есть возвышеннейшее богословие и красноречие, удивляющее Ангелов! Ему, Богу воплощенному, мир не воздал справедливости: нам ли искать ее от мира? Отречемся от нее у подножия Креста Христова! Не будем зверями, которые ловцов и других зверей, на них нападающих, угрызают и язвят! уподобимся Агнцу Божию здесь на земле, во время кратковременного нашего странствования земного, и Он соделает нас подобными Себе в вечности, где нашему блаженству не будет конца и меры. И здесь, в земном изгнании, к верному ученику Иисуса приходит Дух Святый, Утешитель, и навевает на его душу несказанное блаженство будущей жизни, которое отъемлет от него чувство страданий и вводит в невидимое, не зависящее от человеков и обстоятельств наслаждение, пред которым все земные наслаждения, даже законные, – ничтожны»[40].

Зеленая-зеленая трава и сияние солнца. Это будет словно не он. Это скажет сам в себе кто-то другой. «Достойное по делам моим приемлю…» Откуда-то оттуда, из детства, или это будет молить за его душу Ангел-Хранитель… «Судьбы Господни истинны, оправданны вкупе» (Пс.18:10). «Судьбам Твоим научи мя!» (Пс.118:108). Все возможное мужество, утешение и обетование. Все лучшее мужество, утешение и обетование… «Не две ли птицы ценятся единым ассарием, – сказал Господь ученикам Своим, – и не едина от них падет на земли, без Отца вашего. Вам же и власи главнии вси изочтени суть. Не убойтеся убо» (Мф.10:29–30).

Лэйс не думал, что там будет дальше. Все будет. Все будет когда-то. А пока впереди был весь мир и вся жизнь. И только зеленая трава и синее небо словно одни лишь и были сейчас на всем свете.

– Ты чего так задумался, Натаниэль? – снова прервал Текамсех молчание. – Не слушай Сколкза, ты, конечно же, станешь замечательным воином…

Лэйс приподнялся.

– Не знаю. Но я все равно никогда не стану никаким воином. Я ведь не дакота. Стрелять я умею, драться тоже – если вдруг предстоит сражаться, то этого и хватит. И без воинской славы.

– А жаль, потому что ты мог бы иметь и славу воина, – словно слово в слово с недавним высказыванием Сколкза сказал Текамсех.

Серо-голубые глаза будущего капитана с Потомакской армии чуть потемнели.

– Может быть. Но не это самое главное в жизни, – сказал он.

– Наверное, – согласился и Текамсех. – Ты всегда останешься моим другом и братом, все равно, станешь ли ты сам великим воином или же нет…

Небо, трава и деревья – все отражалось в реке, было опрокинуто с берега в воду. Всякая вражда, любая боль или ожесточенное воспоминание – все тонуло сейчас в великолепии и торжестве лесных далей. Друзья переглянулись между собой, и обычная легкая улыбка коснулась губ Лэйса. Натаниэль забыл уже про Сколкза. Он только вступал в этот мир и в свою взрослую жизнь, и для него все было просто. Господь был рядом, Господь сотворил этот мир, и жизнь была великолепна и не стоила вражды и ненависти. Жизнь – казалось, она вся была заключена в томике торжествующих и вдохновенных псалмов Давида царя, и изо дня в день сердце торжествовало и праздновало сокровенную радость ранних летних рассветов, снова и снова встающих ведь от востока:

«Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущии на ней. Той на морях основал ю есть, и на реках уготовал ю есть. Кто взыдет на гору Господню? Или кто станет на месте святем Его? Неповинен рукама и чист сердцем, иже не прият всуе душу свою, и не клятся лестию искреннему своему. Сей приимет благословение от Господа, и милостыню от Бога, Спаса своего. Сей род ищущих Господа, ищущих лице Бога Иаковля. Возмите врата князи ваша, и возмитеся врата вечная, и внидет Царь славы. Кто есть сей Царь славы? Господь крепок и силен, Господь силен в брани. Возмите врата князи ваша, и возмитеся врата вечная, и внидет Царь славы. Кто есть сей Царь славы? Господь сил, Той есть Царь славы» (Пс.23).

Жизнь – она ведь была такая простая и понятная, жизнь – это снова и снова щемящая печаль алых вечерних зорь разливалась по земле и захватывала душу, и почему-то было чего-то жаль, но завтра должен был наступить новый день, и где-то в самом сердце вдруг понимались и произносились оставленные царем и пророком Давидом на все времена и до скончания века все одни и те же слова: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое…» (Пс.50:1)

IV

Мэдилин ничего не сказала, когда Натаниэль пришел в этот вечер домой. Ее сын был уже большой мальчик, и она знала это.

– Возьми другую рубашку, Натти, – всего лишь и заметила Мэдди.

И продолжила свое занятие шитьем, от которого на мгновение подняла голову, когда он вошел.

Все было как обычно, был самый обычный летний вечер, и лишь тайная печаль, казалось, наполнила тишину в горнице. Никто и никогда ведь не знает, что там на душе у другого человека в такие минуты… И лишь отдельные случайные моменты приоткрывают иногда завесу этой тайны. Просто эта тишина, исполненная невысказанной печалью. Или просто блеснувшие тоскливым чувством из-под полуопущенных ресниц эти глаза… Но снова и снова сомкнуты губы, и снова и снова молчанием покрывается и принимается всё. Вот такая была Мэдилин Элеанор Лэйс.

Натаниэль между тем вернулся в комнату в другой рубашке и уже ничего не напоминало Мэдилин того, как он вошел. Он был спокоен и непринужден, всё как всегда, и она решила, что волноваться уже было не из-за чего.

– Ты снова был весь день где-то в своих лесах и прериях, и снова ничего не читал. И конечно же, даже и не вспоминал о том, чтобы взять в руки книгу, когда придешь домой, – заметила она.

Мэдилин не упрекала и не выговаривала, она просто говорила то, что есть.

– Знаю, – коротко согласился тот.

Он посмотрел за окно. Там, за окном, простирался великий, великолепный, непредсказуемый и манящий мир. В сиянии солнца, среди зеленой травы и ослепительно синего неба так легко было забыть обо всем. И он забывал. И тогда она, не зная, что сказать, просто напоминала:

– Натаниэль, так возьми же книгу и почитай тогда хотя бы сейчас. Ты ведь стал у меня уже почти взрослым, и я не могу постоянно напоминать тебе, у тебя своя совесть и свой выбор…

Тот отошел на другую сторону комнаты, взял книгу, вернулся и устроился рядом за столом. Раскрытая книга легла перед ним. Но Мэдилин видела, что мысли его были где-то далеко. Натаниэль пытался читать, перелистнул страницу, раскрыл книгу на следующей главе. Наконец он поднял голову, посмотрел вокруг, снова посмотрел на раскрытые страницы и сказал, глядя уже на нее:

– А Сколкз Крылатый Сокол мне сегодня сказал, что если бы я был дакота, я мог бы стать великим воином и иметь много славы и доблести…

Непривычный оттенок мечтательности наполнил его глаза. Мэдилин посмотрела на него, посмотрела за оконное стекло. Сердце ее вдруг накрыло тоской. То, что когда-нибудь должно было случиться, случилось. Ее недавний малыш узнавал мир и его соблазны. Слава, величие, блеск – кого только не взманили и не погубили они, и разве может кто-нибудь из мальчишек совсем не желать первенства и триумфов, вырасти равнодушным к почестям, наградам, успехам? Слава, всегда и во всем ведь вожделенная слава – вечное искушение всех и вся… Снова и снова все царства мира и славу их показывает диавол, и снова и снова звучат все те же его слова, как это написано в Святом Евангелии: «Все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне» (Мф.4:9)…

«Вот до какой дерзости дошел сатана: он присваивает себе власть над всем миром видимым, власть, единому Богу принадлежащую… Кто из нас, грешных, устоял бы против такого искушения? Нас не искушает враг целыми царствами: какой-нибудь грошовой вещи иногда достаточно, чтобы мы поклонились ему…»

«Троицкие листки»

– «Всякая слава человеческая – как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал» (1Пет.1:24), – заметила Мэдилин. – Зачем тебе, Натти? Живи, как живешь, делай, что делаешь, ходи перед Богом, и как все будет – так все и будет. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Разве тебе мало этого мира, который сотворил для тебя Господь, этого солнца и этой зеленой травы, всех дарованных тебе талантов и успехов, что тебе еще нужна похвала и суетная человеческая слава?

– Но Сколкз вырастет и станет великим воином, Текамсех уже сейчас один из лучших охотников племени, Митег, Вамбли-Васте – все они будут первыми среди первых, а я так и останусь всегда всего лишь Натаниэлем Лэйсом… – с непредвзятой и искренней непосредственностью ответил тот.

Сегодня был нелегкий день. Все было где-то далеко, все стало воспоминанием, но усталость, несправедливость и обида с какой-то новой силой поднимались сейчас в душе. Правда, Лэйс уже молчал. Не такой у него был характер, чтобы слишком выказывать свои чувства. Он сорвался, высказался, но уже снова прикусил язык.

Мэдилин же задумалась. «Колесницы гремящие – это суетная слава мира, это его великое. Пройдет оно, и замолкнет, потонет в море забвения. Что так ничтожно, как стук и скрип колес и железа в колесницах!»[41] Но где и какие слова могла она найти сейчас для своего ответа, такие ведь слова, чтобы этот ее ответ был услышан? Раскрытое Евангелие лежало перед ее сыном. Все было в этой книге. Только он не видел и не понимал этого.

«И как на слово матери никакого внимания не обратил сын, так и на скорбь детских сердечек никто, – ни мама, ни папа, – не посмотрит. И нет понятия, что жизнь – это подвиг крестный, где всегда надо приносить себя в жертву кому-то. И только для Бога и ради Бога и во славу Божию будет путь жизни во спасение. А у молодых всё – или личные похоти и амбиции, или жизнь не в жизнь…»[42]

– Хорошо, Натаниэль, – заметила тогда Мэдилин. – Скажи мне только, когда ты в последний раз открывал свой молитвослов и читал правило? Я нашла его как-то забытым здесь на столе и убрала на полку. Мне почему-то думается, что с того дня его уже никто не брал в руки.

– Я не помню, – коротко сказал Лэйс. – Когда-то очень давно.

– И когда ты был в последний раз на службе, ты тоже уже и не вспомнишь, – добавила она.

Натаниэль молчал и лишь кивнул головой. Любые слова сейчас были бы всего лишь словами оправдания, а всякие слова оправдания всегда были мерзостью и лицедейством.

– Может, ты все-таки будешь открывать и читать правило, как положено? – заметила Мэдилин. – Напряги свою волю, просто потому, что тебе этого не хочется. Не пропускай службы в храме, это тоже ответственность и дисциплина. На службе пытайся слушать и молиться, а не думать в это время о чем-нибудь своем. Сказал Господь: «Верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом» (Лк.16:10). Не разменивай же своей души, своих желаний, Натти. Господь не оставит тебя без подвига. Всего будет с лихвой. «И кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня» (Мф.10:38)… На свете есть лишь одна правда – Святое Евангелие. Ты просто еще не знаешь жизни и ничего не понимаешь…

«Натти, Натти, – с грустью подумала она, – не знаешь ты, чего хочешь…» Слава, доблесть, блистательная стойкость – это были понятные и обычные мечты любого мальчишки. Но в ее памяти сейчас вставали строки из Святого Евангелия. «Пришли к Нему сыновья Зеведеевы (Ср. Мк.10:35), а вернее, мать сыновей Зеведеевых (Мф.20:20), говоря: Скажи, чтобы сии сели у Тебя один по правую сторону, а другой по левую в Царстве Твоем (Мф.20:21). Просьба матери, хоть и безрассудна! Что же Христос? Можете ли пить чашу, которую Я буду пить, и креститься крещением, которым Я крещусь (Мф.20:22; Мк.10:38)?»[43].

И были еще другие слова, слова из Евангелия от Луки: «И Тебе Самой оружие пройдет душу…» (Лк. 2:35)

Мэдилин прошептала где-то в глубине души: «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»

Как быстро летит время!.. Давно ли она носила на руках и водила за руку совсем ведь маленького Нафанаила к Причастию? И вот он вырос. Голубое небо прерий и сияние стали были вместе в цвете его глаз, дар крещения и чистые дары детства были где-то там, у него на сердце. Что он выберет в своей взрослой жизни, смогла ли она привести его к Богу? Ведь все было так серьезно: «Наставь юношу при начале пути его: он не уклонится от него, когда и состарится» (Притч.22:6).

V

«Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное» (Мф.19:13)

Это была правда. Мэдилин глядела на своих малышей и знала: это была правда. Но время шло, и дети подрастали, и вместе с ходом времени рушилась вся эта счастливая и преходящая идиллия ее жизни…

Наверное, она была никудышной матерью. Слишком жалостливой или просто беспринципной. Как бы то ни было, но перед глазами Мэдилин были ее дети, которые так незаметно стали ведь подростками. И если Хелен как-то самим собой понимала и службы в храме, и правила и догматы своей веры, то Натаниэля она, наверное, где-то упустила и недоглядела.

Конечно же, Мэдилин пыталась. Но что было, то и было. Натаниэль вырос и сейчас для него словно и не было храма. И книгу Святого Евангелия он тоже лишний раз не брал в руки. Все время приходилось напоминать, озадачивать. Когда-то она брала его маленького в храм. А потом он подрос. У него появился его друг Текамсех. Она понимала, что он будет скучать и уставать на службах. И, конечно же, ему многое было непонятно. И она отпустила его на волю. На так манившую его дикую волю прерий. Природа – это ведь была раскрытая книга Бога, наверное, как-то так успокаивала себя Мэдилин.

У них в доме никогда не было обязательных правил по отношению к религии. Мэдилин всегда больше старалась о честности и нелицеприятии в своей семье. Потому что ее муж ведь не понимал храма и не брал в руки молитвословов. И это были не ее заботы. Она должна была всегда думать больше о другом. «Да будет украшением вашим не внешнее плетение волос, не золотые уборы или нарядность в одежде, но сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом» (1Пет.3:3,4). Разве не было сказано апостолом Павлом: «Почему ты знаешь, жена, не спасешь ли мужа? Или ты, муж, почему знаешь, не спасешь ли жены?» (1 Кор.7:16)

Но, наверное, во всем этом добром и мирном укладе всей обыденной жизни в доме она была слишком снисходительна к своему сыну. Мэдилин теперь понимала, что не приучила ведь его к храму, ни к чему не приучила.

– Учившаяся и недоучившаяся молодежь редко ходит в церковь, вообще не ведет дела воспитания своего духовного, считая его как бы не нужным и отдаваясь житейской суете. На это надо обратить внимание. Это плод гордости, неразвитости духовной. Считают посещение храма и богослужения общественного делом простого народа и женщин, забывая, что в храме со страхом служат вместе с человеками Ангелы и вменяют это себе в величайшее блаженство…

Иоанн Кронштадтский

Правда, все-таки иногда дома открывался забытый было молитвослов. Натаниэль готовился к Причастию. Может быть, так все пока и должно было быть, он ведь забывал и снова вспоминал, и он ведь еще был все-таки всего лишь подросшим ребенком. Жизнь неслась для него восхитительной и блистательной круговертью, рассветы сливались с новыми рассветами, и закаты вновь и вновь догорали над травами, чтобы завтра можно было прийти уже новому дню.

VI

– Я, наверное, понимаю тебя, Натаниэль, – снова заговорила Мэдилин. – Ты любишь эти прерии, свои успехи и приключения, но, знаешь, ты значит слишком увлекаешься всем этим, если у тебя больше не остается времени ни на что другое. Я тебя больше не уговариваю, я просто говорю, чтобы с этой недели ты в воскресенье был в храме. Или тебе придется проститься со своими друзьями и своими приключениями в прериях, – неожиданно закончила она. – Я просто запрещаю тебе покидать ранчо. Прости и не обижайся, но будет так, как я сказала.

Мэдилин понимала, что это будет только внешняя сторона вопроса, если просто заставить Натаниэля, но что она еще могла сделать? Хотя бы вырвать его из той круговерти, в которой он пропадал с рассвета и до заката. Мэдилин молчала. И молчал Натаниэль.

– Я попробую сам, – услышала она наконец его прозвучавший голос. – И правило я тоже попробую читать. Слово друга Текамсеха Крепкой Пантеры.

– Очень хорошо, – с тайным облегчением на сердце заметила Мэдди, ожидающая сейчас его возможного ропота и непокорности и крепившаяся в своей душе на отстаивание своей родительской власти. И улыбнулась. – Знаешь, Натти, в Святом Евангелии есть замечательные строки: «Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф.5:37)… Можешь не добавлять лишних уверений к своему обещанию. Главное – это честно исполнить его.

– Спасибо тебе, что мы поняли друг друга, – добавила она, – и не печалься о будущем, если это будет полезно для тебя, Бог устроит тебе славу великого воина, мой маленький друг дакотов, помнишь, как сказано: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф.6:33)… Все у тебя будет хорошо, Натти.

Мэдилин взяла брошенную на спинку стула его рубашку и собралась выйти из комнаты. Как и всегда в подобных случаях, она снова не удержалась и внутренне содрогнулась, глянув на уже засохшие пятна крови. Ничего не произошло, Натаниэль был цел и невредим, но Мэдилин так и не смогла привыкнуть к таким моментам в его жизни.

Почему-то она вспомнила начало разговора. И имя, упомянутое ее сыном.

– Это был Сколкз? Я как-то видела тебя с ним, Натти, – догадалась она. – Конечно. – Не удержалась и вздохнула отчаянно и горько.

Мэдилин несколько раз гостила у матери Текамсеха, и как-то в один из дней, спустившись напоить свою лошадь к реке, она поняла, что там, выше на берегу, где-то за ветками и осокой ее Натаниэль.

Она случайно услышала тогда тот разговор.

– Когда я уже перестану постоянно встречать тебя на нашей земле? – с холодной и сдержанной неприязнью прозвучал чужой голос. – Ты не должен даже знать сюда дорогу, Маленький Сын Волка. Ты никогда меня не поймешь и не послушаешь, но я все тебе сказал. Знай, что у меня для тебя никогда не будет пощады, – услышала она.

– Не будет – так не будет, я понял, – просто сказал Лэйс. – Прости.

Сколкз отошел. Мэдилин вздохнула. Ее Натаниэль казался таким беззащитным перед грозным и яростным индейцем дакота.

Текамсех спрыгнул на прибрежный склон. Это тоже была случайная встреча. Он посмотрел на нее:

– Забудьте и не вспоминайте ничего из того, что вы здесь слышали, миссис. Натаниэль мой друг и Сколкз никогда не тронет его, – попытался он успокоить американскую леди, которая, как оказалось, стала сейчас непосредственной свидетельницей вражды Сколкза к ее сыну.

– Я знаю, Текамсех, всегда спасибо тебе, – вздохнула Мэдилин. – Поспеши к своему другу, он, наверное, уже давно потерял тебя, – улыбнулась она юному индейцу, справившись со своими нахлынувшими мыслями и чувствами, и пошла к своей лошади. Сильная, крепкая кобыла одним прыжком вынесла наездницу на откос, Мэдилин осадила ее и подняла на задние копыта, останавливая на месте уже ринувшееся было галопом животное, развернула назад.

– Текамсех, я забыла тебе сказать, что у нас на ранчо скоро праздник, и я жду тебя и остальных друзей моего сына в гости, – пригласила она.

Тот кивнул. Но он почти не слышал ее. Он смотрел на гарцующую лошадь и на хрупкую, легкую фигурку женщины, так легко и беззаботно справляющейся с этим мустангом и удерживавшей его.

– Я понял, миссис, откуда у вашего Натаниэля все его способности и его характер. Он просто истинный сын своей матери, – не удержался он.

– Я не стою такой похвалы, – невольно улыбнулась Мэдди. – Мне его таким даровал Господь.

Она помахала ему рукой и поскакала к себе на ранчо. Зеленая, зеленая трава и синее небо простирались вокруг… Мир, ее мир… Раскрытая книга земли, леса и солнечного света.

Мэдилин вернулась от этих воспоминаний в сегодняшний день. Когда это было? Наверное, несколько лет назад. Сколкз не знал, что с того дня где-то там, на ранчо, в сердце казалось бы кроткой и молчаливой женщины порой вспыхивала к нему такая же лютая и непримиримая ненависть, какая была и у него к Натаниэлю. Слепая ярость и беспощадная боль раненой волчицы, рвущейся порвать и убить за своего детеныша. Мэдилин вспоминала тот день, вспоминала лед и ненависть в глазах маленького индейца, и понимала: это было выше ее сил. В мире не было справедливости, в мире не было любви, мир утопал в ненависти и во зле, но при чем здесь был ее сын? Ее малыш, искренний, непосредственный, добрый Натти. И всегда рядом с ним Сколкз Крылатый Сокол, всегда где-то рядом гибель и опасность.

– Он больше не будет, – донесся до ее слуха беззаботный ответ Натаниэля. – Он сам пообещал Текамсеху. А если и будет, то я ведь все равно должен уметь переносить любую боль или кровь, как если бы был великим воином…

Но у Мэдилин уже была затронута та часть ее души, которая была словно запекшаяся рана. Горячие слезы уже были на глазах, и горячая печаль и горячая ярость – в сердце. Мэдилин отвернулась и посмотрела за окно. Что она видела там, сквозь эту вечернюю дымку? Может быть, бравого мальчишку с капитанскими погонами и весь его путь от Манассаса до Ричмонда и все, что будет потом у него в Миннесоте? Знала ли она, догадывалась ли она сейчас своим тонким чутьем материнского сердца? Нет, конечно же, нет. Она видела лишь спускающийся вечер и великолепие мира. И просто чувствовала свою неизмеримую и горькую скорбь.

Мэдилин спохватилась, и когда повернулась обратно к глубине комнаты, ее глаза уже сияли прежним мягким светом. Это было невозможно, но это была ее тайна, этот всегда сдержанный и спокойный характер. «Обышедше обыдоша мя (враги и страсти), и именем Господним противляхся им» (Пс.117:11).

– Сколкз так Сколкз, – просто сказала она. – С нами Господь…

Натаниэль между тем отыскал свой забытый молитвослов и отправился к себе наверх. Завтра был новый замечательный день, и завтра надо было очень много успеть. Мэдилин невольно вздохнула о нем со смешанным чувством нежной улыбки и щемящей грусти.

«Натаниэль», «дар Божий», ее любимый малыш, ее дорогой и смелый мальчуган со своим боевым характером. Маленький Сын Волка, как иногда называли его дакоты. И сын своего отца Рэндольфа, все значение имени которого составляли ведь два таких звонких и звучных слова: «щит», «волк»… Сквозь дали времен и веков, из поколения в поколение передавалась все одна и та же кровь, все один и тот же пыл гордости, завоеваний и стяжания славы… Вечный круг жизни и смерти. Но почти с самого своего рождения ее Натаниэль уже ведь был не просто поросль своих родителей, но крещенный от воды и Духа. «Елицы же прияша Его, даде им область чадом Божиим быти, верующим во имя Его, иже не от крове, не от похоти плотския, но от Бога родишася» (Ин. 1:12–13). Только вот понимает ли он сам не внешнюю форму, но саму истину христианства, останется ли и сейчас, и дальше в постоянстве и в повседневной искренности? А помнит ли она? Не забывает ли она сама постоянно?

«Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия,

как написано у пророков: вот, Я посылаю Ангела Моего пред лицем Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою.

Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мк.1:1–3).[44]

VII

«Прозябает трава, и является зелень, и собирают горные травы.

Овцы – на одежду тебе, и козлы – на покупку поля.

И довольно козьего молока в пищу тебе, в пищу домашним твоим и на продовольствие служанкам твоим» (Притч. 27:25–27).

Наверное, вот так Мэдилин все было просто. Она просто любила прерии. Просто любила, как звонят колокола к праздничной службе. Просто занималась домом, растила детей, пропадала в делах на ранчо. А еще счастье – оно всегда было счастье…

Просто в небо снова и снова вставало рассветное солнце, и снова утренняя роса сияла и переливалась на зеленой траве. «Небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь. День дни отрыгает глагол и нощь нощи возвещает разум…»

«О странник земной! взгляни на природу, на эту гостиницу и странноприимницу, в которую ты помещен на кратчайший срок, на срок земной жизни, – взгляни на нее из чистоты ума, образуемой добродетельною жизнию и устранением себя от жизни скотоподобной, – взгляни на обилие благ, которыми ты обставлен! От такого воззрения естественно душа исполняется благодарения Богу. Это совершилось со всеми, созерцавшими природу из настроения, доставляемого христианскою жизнию. Предрек о них Пророк: “Память множества благости Твоея отрыгнут и правдою Твоею возрадуются. Щедр и милостив Господь, долготерпелив и многомилостив. Благ Господь всяческих, и щедроты Его на всех делех Его. Да исповедятся Тебе, Господи, вся дела Твоя, и преподобнии Твои да благословят Тя” (Пс. 144:7–10)»[45].

Это была жизнь, ее счастливая и радостная жизнь – раскрытая книга бизоновых трав прерий и снова и снова раскрываемая в руках книга Святого Евангелия. «Страннику земному на трудном пути его, чтобы он не заблудился, воспевается духовная песнь. Содержание ее: “Воля Божия, святейшие заповеди и веления Божии”»[46].

Но иногда все вставало перед глазами, и она понимала, что устала… Хотелось легче, хотелось проще… А еще ведь хотелось самого главного – не переживать за сына… И чтобы никогда не пришлось отдать бы его на закланию этому миру, чего ты ведь никогда не знаешь, как все будет и какими судьбами… Как сейчас этот случай со Сколкзом. Нет-нет, но что-нибудь да и становилось всегда в жизни той соломинкой, которая переломила спину верблюда в известной пословице.

Мэдилин снова отошла к окну. Заходящее солнце бросало свои косые лучи на землю. Такие же косые лучи лежали на зеленой траве, когда сбившегося в ближнем лесу с дороги маленького Натаниэля привел тогда к дому его новый друг Текамсех. Словно те же самые солнечные лучи падали на землю сейчас. Такое же солнце будет литься на землю, когда она впервые увидит своего Ната в его уже синей кадетской форме. Когда будет писать ему потом письма в далекую Виргинию куда-то под Манассас или Спотсильвейни. И такой же солнечный свет будет заливать этот мир, когда Натаниэль должен будет предстать назавтра перед советом племени дакотов, уже заведомо осужденный на гибель своими капитанскими погонами… Такой же вечерний солнечный свет будет снова и тогда, только она в тот момент просто не будет знать ничего.

Мэдилин не знала. Мэдилин не догадывалась. Мэдилин знала только слова святого Апостола: «Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите…» (1Фес. 5, 16–18)

«Слышали вы слова Апостола, с которыми обращается он к фессалоникийцам, предписывая закон для целой жизни; потому что учение преподавалось тем, которые когда-либо обращались с Апостолом, польза же учения простирается на всю человеческую жизнь. “Всегда радуйтеся, – говорит он, – непрестанно молитеся. О всем благодарите” (1Фес. 5, 16–18)»[47].

VIII

«Братия! Будем возделывать невидимый подвиг благодарения и славословия Бога. Подвиг этот напомянет нам забытого нами Бога; подвиг этот откроет нам сокрывшееся от нас величие Бога, откроет неизреченные и неисчислимые благодеяния Его к человекам вообще и к каждому человеку в частности; подвиг этот насадит в нас живую веру в Бога; подвиг этот даст нам Бога, Которого нет у нас, Которого отняли у нас наша холодность к Нему, наше невнимание (свт. Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетической проповеди»).

Мэдди подошла к полке с книгами. Дети выросли. Так незаметно и так быстро. Она и не заметила, как куда-то в прошлое ушла ее прежняя близость, прежняя задушевность со своими малышами. «Суета сует, все суета…» – подумала Мэдди. Она словно заполонила все собой, эта суета. Некогда остановиться. Некогда прислушаться. Некогда вникнуть в мир и переживания своих повзрослевших детей.

Вот, она нашла, что искала и заложила страницу, чтобы не потерять. Нату должна будет оказаться интересной эта повесть. «Они были офицеры и простые воины, неустрашимые на поле брани, благочестивые и сведущие в Божественном Писании…»[48].

Натаниэль не спал, когда она тихонько постучалась к нему. Мэдди переставила лампу, раскрыла книгу и начала читать вслух у его изголовья, как когда-то давно, когда он был совсем малышом. Это было так неожиданно и непривычно, но в этом сегодняшнем дне, пожалуй, уже было возможно все.

IX

«Страстоносцы всечестнии, воины Христовы четыредесяте, твердии оружницы: сквозе бо огнь и воду проидосте, и ангелом сограждане бысте. С ними же молитеся Христу о иже верою хвалящих вас: слава давшему вам крепость, слава венчавшему вас, слава подавающему вам всем исцеления».[49]

Голос Мэдилин замолк с последней перевернутой страницей. Сумерки же за окном уже совсем сгустились. О чем-то своем думал Натаниэль, о чем-то своем думала она. Или, может быть, об одном и том же? О том, что ведь всякие чувства и обиды, и ненависть – какая же во всем этом была мелочность: «Грешны пред Богом ропот, нетерпеливость, малодушие, особливо же отчаяние, – уродливые чада преступного неверия»[50].

Вот это были времена, вот это была вера… Мэдилин почему-то вспомнила совсем другие строки, совсем по-другому поводу, но как они, наверное, подходили сейчас и к ее мыслям.

«…Да, были люди в наше время,

Могучее, лихое племя,

Богатыри – не вы…»

(Лермонтов)

Книга прерий была накрыта сейчас покровом ночи. Книга прерий озарится завтра новым рассветом. И все ведь было так понятно и просто по этой книге зеленых бизоновых трав, новых весен и прошлых зим, вечерних закатов земли и завтрашнего утреннего восхода.

«Подлинно суетны по природе все люди, у которых не было ведения о Боге, которые из видимых совершенств не могли познать Сущего и, взирая на дела, не познали Виновника,

а почитали за богов, правящих миром, или огонь, или ветер, или движущийся воздух, или звездный круг, или бурную воду, или небесные светила.

Если, пленяясь их красотою, они почитали их за богов, то должны были бы познать, сколько лучше их Господь, ибо Он, Виновник красоты, создал их.

А если удивлялись силе и действию их, то должны были бы узнать из них, сколько могущественнее Тот, Кто сотворил их;

ибо от величия красоты созданий сравнительно познается Виновник бытия их» (Прем.13:1–5).

Мэдилин посидела еще немного рядом с сыном и тихонько ушла. Выглянула во двор. Наступала ночь. Темная и тихая. Она стояла под звездами и в горьковатом и пряном запахе вечерних трав. Все успокоилось уже и на душе. Словно бы и не было всех ее недавних переживаний, боли, ярости. Мэдилин словно перевела дыхание. Глупая, не сама ли она придумала себе все свои страхи и тревогу? Все будет так, как будет. Но сейчас все было так спокойно в этой ночи. «Вечер водворится плачь, и заутра радость» (Пс.29:5)… Что-то там будет дальше. Она не знала. Никто не знал.

«Житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею…»[51], – почему-то вспомнила и подумала сейчас Мэдилин.

«Такова наша жизнь! В ней тишина и буря сменяют одна другую; а время уходит, уходит, стремится погрузиться в бездну вечности.

Блажен тот пловец житейского моря, который часто устремляет взоры к небу. По светилам небесным он направляет путь свой, не унывает при бурях, не доверяет и тишине моря: оно так изменчиво! Взоры, для которых доступно небо, – вера; ею мы усматриваем духовное небо – учение Христово. На этом небе сияет Евангелие – как солнце, Ветхий Завет – как луна, писания святых отцов – как звезды»[52].

«Блажен муж…»[53]

Поет вдохновенный Божественный певец, ударяет в звучные струны.

Когда оглушал меня шум мира, я не мог внимать ему. Теперь, в тишине уединения, начинаю прислушиваться к певцу таинственному. И звуки, и песнь его делаются мне как бы понятнее. Как бы открывается во мне новая способность, способность внимать ему и способность понимать его. Расслушиваю в звуках его новое чувство, в словах – новый смысл, дивный, дивный, как Божия премудрость.

«Саул! престань неистовствовать: да отступит от тебя дух лукавый…» – поет святой Давид, бряцает в стройные гусли.

Саулом называю мой ум, тревожимый, возмущаемый помышлениями, исходящими от миродержца. Он – ум мой – поставлен Богом при установлении царства израильского – при сотворении, и потом при искуплении человека – в царя, владыку души и тела; преслушанием Богу, нарушением заповедей Божиих, нарушением единения с Богом он лишил себя достоинства и благодати. Душевные и телесные силы ему не покорны; сам он под влиянием лукавого духа.

Поет святой Давид, вещает слова неба. И звуки псалтири его – звуки небесные! Предмет песнопения: блаженство человека.

Братия, послушаем учение Божественного, изложенное в Божественном песнопении. Послушаем глаголов, послушаем звуков, которыми глаголет, которыми гремит к нам небо.

О вы, ищущие счастия, гонящиеся за удовольствиями, жаждущие наслаждений! придите: послушайте священной песни, послушайте учения спасительного. Доколе вам скитаться, рыскать по долам и горам, по непроходимым пустыням и дебрям? Доколе мучить себя трудом непрестанным и тщетным, не венчаемым никакими плодами, никакими приобретениями прочными? Склоните покорное ухо: послушайте, что говорит Дух Святый устами Давида о человеческом блаженстве, к которому стремятся, которого алчут все человеки.

Да умолкнет все кругом меня! и внутри меня да умолкнут самые помышления мои! да молчит сердце! Да живет, действует одно благоговейное внимание! да входят в душу, при посредстве его, святые впечатления и мысли!

Был Давид царем и не сказал, что престол царей – престол блаженства человеческого.

Был Давид полководцем и героем; от юных лет до старости препирался с иноплеменниками в кровавых сечах; сколько дал битв, столько одержал побед; на берега Евфрата с берегов Иордана передвинул границы своего царства и не сказал, что в славе победоносца и завоевателя – блаженство человека.

Собрал Давид бесчисленное богатство, собрал его мечом своим. Золото лежало в кладовых его как бы медь, а серебро накидано в них было как бы чугун. Но не сказал Давид, что в богатстве – блаженство человека.

Имел Давид все земные утешения; ни в одном из них не признал блаженства человеческого.

Когда Давид был отроком, когда занятием его было – пасти овец отца его Иессея: внезапно, по повелению Божию, приходит пророк Самуил, святым елеем помазует убогого пастуха в царя израильскому народу. Час помазания своего на царство Давид не назвал часом блаженства.

Дни детства проводил Давид в пустыне дикой. Там мышцы его начали ощущать в себе доблесть мышц богатыря: без оружия, с одними руками, кидался он на льва и медведя, удавлял льва и медведя. Там душу его начало двигать, наполнять небесное вдохновение. Руки, сокрушавшие льва и медведя, устроили псалтирь, прикасались к струнам, напряженным и приведенным в согласие действием Духа: издались гармонические, усладительные, духовные, разумные звуки. Далеко, далеко, чрез времена, чрез столетия и тысячелетия, понеслись эти звуки, повторились и повторяются бесчисленными голосами, прославили имя Давида по всем концам земли, по всем векам ее христианского быта. Жизни пустынной, жизни, полной подвигов чудных, чудного вдохновения, Давид не назвал блаженством человека.

Блажен муж, – воспевает он, – в каком бы месте, в каком бы звании, в каком бы состоянии и сане ни был этот муж, иже не иде на совет нечестивых, и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе[54].

Блажен муж, который хранится от греха, который отражает от себя грех, в каком бы образе, в каком бы облачении не предстал ему грех: предстанет ли он в беззаконном поступке, представится ли в помышлении, советующем беззаконие или в чувстве, приносящем наслаждение, упоение греховное.

Если с таким крепким мужеством слабая жена отражает от себя грех: то и она блажен муж, воспетый Давидом.

Участники этого блаженства, участники мужеского о Христе возраста – отроки и дети, твердо противостоящие греху. Нет лицеприятия у правосудного Бога.

Блажен муж, которого вся воля в Законе Божием[55]. Блаженно сердце, созревшее в познании воли Божией, увидевшее яко благ Господь[56], стяжавшее это видение вкушением заповедей Господних, соединившее волю свою с волею Господа. Такое сердце: муж. Блаженно сердце, разженное ревностию Божественною! Блаженно сердце, сгорающее ненасытимым желанием воли Божией! Блаженно сердце, сладостно и нестерпимо страждущее любовию к Богу! Такое сердце: место, селение, чертог, престол блаженства!.. Сидит с раннего утра орел на вершине высокого утеса; сверкающие очи его жадно ищут добычи; потом он поднимается в синее небо, плавает, распростерши широкие крылья, в обширных пространствах; ищет добычи. Когда увидит ее, – стрелой, молнией, спускается на нее, другой стрелой подымается с нею, исчезает. Накормил он птенцов своих и снова на страже своей: на скале или в небе. Таково сердце, заразившееся язвою неисцельною любви к заповедям Бога! И в этой-то любви – блаженство. В заповедях – не одно делание: в них сокровен и при посредстве их является духовный разум. От заповедей Твоих разумех[57], – говорит Пророк. Всем сердцем взысках тебе…[58] Путь заповедей Твоих текох, егда разширил еси сердце мое!..[59] Поучахся в заповедех Твоих, яже возлюбих зело!..[60] Благ мне закон уст Твоих паче тысящ злата и сребра!..[61] Возлюбих заповеди Твои паче злата и топазия!..[62] В сердце моем скрых словеса Твоя, яко да не согрешу Тебе!..[63] Возрадуюся аз о словесех Твоих, яко обретаяй корысть многу!..[64] Настави мя на стезю заповедей Твоих, яко тую восхотех[65].

Восходит солнце: люди спешат к занятиям своим. У каждого своя цель, свое намерение. Что душа в теле, то цель и намерение во всяком человеческом занятии. Один трудится, заботится для снискания тленных сокровищ; другой – для доставления себе обильных наслаждений; иной – для приобретения земной, суетной славы; наконец, иной говорит, думает, что его действия имеют целию государственную и общественную пользу. Наперсник Закона Божия во всех упражнениях, во всех делах своих имеет целию богоугождение. Мир обращается для него в книгу заповедей Господних. Прочитывает он эту книгу делами, поведением, жизнию. Сердце его чем более прочитывает эту книгу, тем более просвещается духовным разумом, тем более разгорячается к течению по пути благочестия и добродетели. Оно стяжает огненные крылья веры, начинает попирать всякий страх враждебный, переноситься через всякую пропасть, дерзать на всякое благое начинание. Блаженно такое сердце! Такое сердце: блажен муж.

Приходит ночь с ее тенями, с бледным светом, который издают ночные светильники неба, собирает людей с поверхности земной в их шатры, в их приюты. В этих приютах скука, пустота души стараются заглушить свое мучение безумным развлечением; праздность, испорченность нравов предаются шумным увеселениям, и сосуды храма Божия – ум, сердце, тело – употреблены Валтасаром на употребление преступное. Раб земли, раб временных житейских попечений, едва вырвавшийся из забот, в которых он утопал в течение дня, приготовляет в тишине ночной новые заботы к следующему дню; и дни его, и ночи, вся жизнь – жертва суете и тлению. Теплится смиренная лампада пред святыми иконами, разливает томный свет в ложнице праведника. И он со своей заботой, с непрестающим, с снедающим его попечением. Он приносит в ложницу воспоминание дневной деятельности своей; сличает ее с скрижалями, на которых начертана откровенная человеку воля Бога, – с Писанием; недостатки в своих поступках, в помышлениях, в сердечных движениях врачует покаянием, омывает слезами; для возобновления и усиления подвигов просит у Неба новых сил, нового света. Благодатный свет, вышеестественная сила нисходит от Бога в душу, приносящую молитвы с болезненным ощущением нищеты, слабости, удобопадательности человеческой. Так день дни отрыгает глагол, и нощь нощи возвещает разум[66]. Такая жизнь – непрестающий успех, непрерывные приобретения, приобретения вечные. Так живущий: блажен муж.

И будет этот муж яко древо насажденное при исходищих вод[67]. Такое древо не боится палящих лучей солнца, не боится засухи: корни его всегда напитаны влагою; не ждут они дождей, не терпят никогда недостатка в питании, того недостатка, от которого древа, растущие на горных и сухих местах, часто болят, часто вянут, умирают. Древу, растущему на высоте, открытому для влияний ветров и солнца, изредка пиющему дождь небесный, изредка освежающемуся росою небесною, подобен человек, расположенный к благочестию, но ведущий жизнь невнимательную, рассеянную, мало и поверхностно занимающийся изучением Закона Божия. Иногда и он освежается росою умиления; иногда и на его иссохшую душу падает живительный слезный дождь покаяния; иногда и его ум и сердце возбуждены движением к Богу; но это состояние не бывает, не может быть постоянным, даже продолжительным. Мысли и ощущения религиозные, когда не просвещены ясным и полным познанием воли Божией, не имеют никакой определенности, никакой основательности и потому не имеют силы и жизни. Поучающийся в Законе Божием день и ночь подобен древу, насажденному при исходищих вод. Непрестанно бьют у самых корней его прохладные свежие воды; непрестанно его ум и сердце – эти корни человека – погружены в Закон Божий, напаяваются святым Законом Божиим; непрестанно кипят для него чистые, полные силы струи жизни вечной. Эти воды, эта сила, эта жизнь: Дух Святый, обитающий в Священном и святом Писании, обитающий в заповедях Евангелия. Кто углубляется постоянно в Писание, изучает его в смирении духа, испрашивая у Бога разумение молитвою, кто направляет по евангельским заповедям все дела свои, все сокровенные движения души: тот непременно соделывается причастником живущего в них Святаго Духа. Причастник Аз есмь, – возвестил о Себе Дух Святый, – всем боящимся Тебе и хранящим заповеди Твоя»[68].

Изучение Закона Божия требует терпения. Это изучение есть стяжание души своей. В терпении вашем, – повелевает Господь, – стяжите души ваши[69]. Это – наука из наук! Это – небесная наука! Это – наука, сообщенная человеку Богом! Стези ее совершенно отдельны от тех обыкновенных стезь, которыми идут науки земные, науки человеческие, науки, рожденные нашим падшим разумом из собственного его света, для нашего состояния в падении. Кичат, напыщают ум науки человеческие, осуществляют, растят человеческое я! Божественная наука открывается душе, предуготовленной, сотренной, углажденной самоотвержением, как бы лишившейся самобытности по причине своего смирения, содеявшейся зеркалом, не имеющим никакого собственного вида, способным по этой причине принимать и отражать Божественные начертания. Божественная наука – премудрость Божия, Божие Слово. Говорит о ней сын Сирахов: Премудрость сыны своя вознесе, и заступает ищущих ея. Любяй ю любит жизнь, и утренюющии к ней исполнятся веселия; держайся ея наследит славу, и идеже входит, благословит его Господь; служащии ей послужат Святому, и любящих ю любит Господь; слушаяй ея судити имать языки, и внимаяй ей вселится надеявся[70]. Такова Божественная наука! Такова премудрость Божия! Она – откровение Божие! В ней – Бог! К ней доступ – смирением! к ней доступ – отвержением своего разума! неприступна она для разума человеческого! отвергнут он ею, признан безумием! И он, дерзостный, гордый враг ее, богохульно признает ее юродством, соблазняется на нее за то, что она явилась человекам на кресте и озаряет их с креста. Доступ к ней самоотвержением! Доступ к ней распятием! Доступ к ней – верой! Продолжает сын Сираха: Аще уверуеши, наследиши ю[71].

Истинная, Богоугодная вера, в которой нет никакой лести и обмана, заключается в исполнении заповедей Евангелия, в трудолюбивом и постоянном насаждении их в душе своей, в борьбе с разумом, с богопротивными ощущениями, движениями сердца и тела. И разум, и сердце, и тело падшего человека враждебно настроены к Закону Божию. Разум падший не приемлет разума Божия; падшее сердце противится воле Божией; само тело, подвергшись тлению, стяжало свою отдельную волю, данную ему грехопадением, обильно сообщившим человеку смертоносное познание добра и зла. Тесен и прискорбен путь наш к премудрости Божией! ведет нас к ней святая вера, попирая, сокрушая противодействие и разума, и сердца, и тела падших. Здесь нужно терпение! Здесь нужны твердость, постоянство, долготерпение! В терпении вашем стяжите души ваши. Кто хочет принести плод духовный, – да совершит с терпением продолжительную, преисполненную различных переворотов и бед войну против греха! Тот только может узреть плод Духа на древе души своей, кто возлелеет этот плод святой, нежный, многим и мужественным терпением! Послушаем, послушаем еще Премудрого! Премудрость, – вещает он, – стропотно ходит с ним – учеником своим – в первых, боязнь же и страх наведет нань. И помучит его в наказании своем: дондеже веру имет души его, и искусит его во оправданиих своих. И паки возвратится прямо к нему, и возвеселит его: и открыет ему тайны своя[72].

Проходят дни, месяцы, годы, настает свое время, время, известное Богу, положившему времена и лета во власти Своей[73], и древо, насажденное при исходищих вод, приносит плод свой. Этот плод – явственное причастие Святаго Духа, обетованное Сыном Божиим всем истинно-верующим в Него. Благолепен, дивен плод Духа! изменяет всего человека! Переносится Священное Писание из книги в душу; начертываются невидимым перстом на ее скрижалях – на уме и сердце – слово Бога и воля Бога, Слово и Дух. Совершается над таким человеком обетованное Сыном Божиим: Реки от чрева его истекут воды живы. Сие же рече о Дусе, Его же хотяху приимати верующии во имя Его[74], – объясняет слово Спасителя возлюбленный ученик Его, наперсник Премудрости и подаемого Ею богословия. – Самый лист такого древа не отпадет[75]. Лист, по учению Отцов, – телесные подвиги: и они получают свою цену, нетление и жизнь, по обновлении, возрождении души Духом Святым. Воля такого человека сливается воедино с волею Божиею: он желает одного угодного Богу, исполняет одну только волю Божию. Потому-то он имеет Бога споспешником во всех своих начинаниях и вся елика творит, успеет[76].

Не такое подобие для нечестивых! не сравнивает их вдохновенный Давид с древами или с чем другим, имеющим свойство, признаки жизни! Другое, другое для них сравнение! Не тако, нечестивии, не тако, – воспевает царственный Пророк, – но яко прах, его же возметает ветр от лица земли[77]. Нечестивые! вы – пыль безжизненная, поднятая вихрем бурным – шумною суетою мира – с лица земли, крутящаяся в воздухе, несущаяся густым, заслоняющим солнце, всю природу облаком.

Не смотри на это облако! не верь обману очей твоих! для них пустая пыль, ничтожная пыль ложно представляется облаком. Закрой на минуту глаза, и пролетит облако пыли, носимое сильным мгновенным дыханием вихря, не повредив твоего зрения. Через минуту ты откроешь очи, посмотришь – где облако обширное? поищешь его следа, и нет облака, нет после него никакого следа, нет никакого признака бытия его.

Грозной песнию, грозными звуками продолжает Давид изрекать грозное, роковое определение на нечестивых. Сего ради не воскреснут нечестивии на суд, ниже грешницы в совет праведных[78]. Нет участия для нечестивых в воскресении первом[79], которое описал святой Иоанн в Апокалипсисе, в воскресении духовном, совершающемся во время земной жизни, когда прикоснется к душе вседетельный Дух и обновит ее в пакибытие. Воскресает душа, оживает в жизнь Божественную! Ее ум и сердце просвещаются, соделываются причастниками духовного разума. Духовный разум – ощущение живота бессмертного[80], – по определению духоносцев. Самый этот разум – признак воскресения. Так, напротив, плотское мудрование – невидимая смерть души[81]. Духовный разум – действие Святаго Духа. Он видит грех, видит страсти в себе и других, видит свою душу и души других, видит сети миродержителя, низлагает всякое помышление, взимающееся на разум Христов, отражает от себя грех, в каком бы видоизменении он не приблизился: потому что духовный разум – царство, свет Святаго Духа в уме и сердце. Не воскреснут нечестивии для духовного рассуждения! Это рассуждение – совет одних праведных, их достояние. Оно неприступно, непостижимо для нечестивых и грешных. Оно – Боговидение, и только чистии сердцем узрят Бога[82].

Путь нечестивых ненавистен Богу, столько чужд и мерзостен Ему, что Писание представляет Бога отвратившимся от него, как бы не знающим его. Напротив того, путь правды столько приятен Богу, что Писание говорит о нем: Весть Господь путь праведных[83]. И точно Он един весть этот путь! Блаженный путь! ты приводишь к Богу! ты сокровен в бесконечном Боге! твое начало – Бог, и конец твой – Бог! Ты бесконечен, как бесконечен Бог.

Путь нечестивых имеет грань, имеет горестный предел! Эта грань на краю глубокой, мрачной пропасти, вечного хранилища вечной смерти. И погибнет он – путь нечестивых – навсегда в этой страшной пропасти, приведши наперед к ней и погубивши в ней всех шествовавших им.

Весть Господь путь праведных, и путь нечестивых погибнет[84]. Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, не увлекается их образом мыслей, их нравственными правилами, их поведением, но в законе Господни вся воля его.

Так воспевает небесный, чудный Певец: к святой вдохновенной песне его прислушивался пустынножитель.

1847 год.

Николаевский Бабаевский монастырь

Х

Это Натаниэль случайно открыл забытую в гостиной Мэдилин книгу, наверное, он совсем не собирался сейчас читать, но все-таки дочитал попавшуюся главу до конца. Там ведь было написано про Давида царя, а Давид был великим полководцем, и если что-то было написано про него, то это должно было быть что-то интересное. А потом он отодвинул книгу обратно.

– Сидит с раннего утра орел на вершине высокого утеса; сверкающие очи его жадно ищут добычи; потом он поднимается в синее небо, плавает, распростерши широкие крылья, в обширных пространствах; ищет добычи. Когда увидит ее, – стрелой, молнией, спускается на нее, другой стрелой подымается с нею, исчезает. Накормил он птенцов своих и снова на страже своей: на скале или в небе. Таково сердце, заразившееся язвою неисцельною любви к заповедям Бога! И в этой-то любви – блаженство.

Свт. Игнатий Брянчанинов

Такими были прерии. Прерии, в которых он вырос и которыми он жил, просторы и дали без конца и без края. Он понял. Наверное, он сейчас понял. Прерии возвещали о Боге. О том, что вся жизнь человека должна быть такая, словно вот этот орел в синем небе над бизоновыми травами… Всегда и во всем. Волей, Господней волей, заповедями Божиими…

«Основавший жительство свое на изучении Евангелия и на исполнении Евангельских Заповедей, основал его на твердейшем камне. В какое бы он ни был поставлен положение обстоятельствами жизни, подвиг его всегда с ним. Он непрестанно делает, он непрестанно подвизается, он преуспевает непрестанно, хотя дело его, хотя подвиг его и преуспеяние неприметны и непонятны для других»[85]. Натаниэль никогда не задумывался лишний раз о многом. Наверное, для него все было вот так просто. Прерии были прериями, и орел в синем небе – орлом.

«Яко право слово Господне, и вся дела Его в вере…» (Пс. 32, 4)

«”Все дела” Божии – в вере, а не в доказательстве. Если видишь небо и порядок в нем – это для тебя руководитель к вере. То же – если рассмотришь муравья, пчелу – везде видна мудрость Творца. Ничто да не приводит тебя к неверию. В том, что существует, нет ничего безпорядочного и неопределенного или случайного. Не говори – злая случайность или недобрый час. Это слова людей невежественных. Сколько волос на голове? Ни один из них не забыт. Видишь око Божие, как ничто и самое малое не избегает Его надзора»[86].

Рассветное солнце лилось через оконное стекло на пол и на стены комнаты. Рассветное солнце заливало светлоголового подростка, совсем также, как будет заливать когда-то потом где-то там, на Потомаке, того юного и доблестного капитана с такими же серо-голубыми глазами…

«Да убоится Господа вся земля, от Негоже да подвижутся вси живущии по вселенней»(Пс. 32, 8).

«”От негоже да подвижутся” – “пред Ним да благоговеют” “вси живущии по вселенней”. Никто не бойся чего-либо другого, кроме Бога. Звери ли свирепствуют? – Бога бойся. Человек ли ненавидит тебя? – Бога бойся. Диавол ли воюет? – Бога бойся. Вся тварь под властью “Того, Кого” повелевает Давид бояться. Почему и Соломон сказал, что “кроме Его не бойся никого”»[87].

Глава 5. Названые сестры

I

…Ярко оперенная стрела пронеслась в воздухе и вонзилась точно в намеченную цель. Хелен – она была самая младшая со всей семьи Лэйсов – подошла к дереву, вытащила стрелу из мишени и вернула ее обратно в колчан.

– У тебя получается прямо как у Натаниэля, – с улыбкой заметила ей Уинаки, Первый Утренний Луч, ее подруга из ближнего племени дакотов. Она была сестра Текамсеха, и поскольку их старшие братья были друзьями, эти юные девочки тоже сдружились между собой с самого детства.

– Мама всегда говорит, что это неважно, – отозвалась Хелен. – Кто лучше, кто дальше. Главное, делать то, что ты делаешь, как уж можешь и на совесть. А все остальное – это уже гордость и самомнение. У Натаниэля все равно получается лучше, – добавила она. – Он всегда стреляет без промаха, а у меня бывают и ошибки.

Это было не главное. Снова подумала Хелен, уже про себя.

«Пс.15:8. Предзрех Господа предо мною выну, яко одесную мене есть, да не подвижуся».

Вот что было главное. «А поэтому имей ум всегда в Боге – и во время сна, и во время бодрствования, при вкушении пищи и беседе, за рукоделием и всяким другим делом, по слову Пророка. Ибо Давид, при всем том, что был царь и имел попечение о всем царстве своем, всегда мысленно видел Господа пред собою в молитве своей. Надобно всякое дело совершать так, как бы оно делалось пред очами Господа, и всякую мысль слагать так, как бы Господь назирал ее. Как пред людьми стараемся соблюдать видимое для людей, так, и еще гораздо более надо быть уверенным, что имеем зрителем Бога, сказавшего: “еда небо и землю не Аз наполняю?” (Иер. 23, 24)»[88].

– Но все равно сразу видно, что вы брат и сестра, хотя вы оба и не похожи друг на друга, – сказала Уинаки, натягивая тетиву лука в свою очередь.

Хелен провела рукой по бархатной коже своего вышитого бисером колчана. Это была ее работа, она научилась этому рукоделию от Уинаки. Красивые бусинки матово поблескивали сейчас своим узорчатым орнаментом. Нелл улыбнулась. Тонкая, с серо-зелено-карими глазами, она лишь недавно повзрослела, но вместе с тем уже сейчас была словно точная копия своей матери в ее юности. Тот же взгляд и та же улыбка… А еще она становилась великолепной наездницей, стойкой и хлопотливой маленькой хозяйкой ранчо, сдержанной, молчаливой леди. Станет. Когда-то она станет. А пока еще ведь оставались всё только детские печали и радости или обиды. Как, например, вот эта. О том, что все равно ведь у Натаниэля получается лучше.

– Да, мы с ним брат и сестра, и это главное, – согласилась девочка со своей подругой. И добавила: – «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним» (Быт.4:7), как сказал когда-то Господь…

II

– «Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица? а если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним», как сказал когда-то Господь…

Она услышала в ответ серьезный голос Уинаки:

– А если тебя отдают в жены в чужую семью, а ты любишь другого? Как тогда велит ваша книга?

Нелл посмотрела на подругу. Вот, значит, откуда она была, эта затаенная тихая печаль в этих черных и больших глазах, словно казавшихся сейчас от этой печали еще больше. Хелен была чуть младше по возрасту и совсем пока и не думала об упомянутой сейчас стороне жизни, но за Уинаки, оказывается, все было уже решено.

Большие бархатные глаза Уинаки смотрели уже в другую сторону.

– Наверное, я зря сказала тебе, – заметила она. – Это все равно ведь самая обычная история. Как у многих, как у всех.

– Но мы ведь друзья, – серьезно ответила та.

– Как ты похожа на Натаниэля, – вздохнула индейская девочка. – Пусть и не самим цветом глаз, но вот этим светом в них. У тебя такой замечательный брат. И ты у него такая замечательная сестра.

– Нет, Нат всегда такой спокойный и доблестный, а я всего лишь мечтательная и восторженная дамочка, – вздохнула теперь и Хелен.

Хелен задумалась о чем-то своем. Уинаки Первый Утренний Луч не знала. Кроме блистательных успехов и умений в своей внешней силе, у Натаниэля был спокойный, сдержанный характер. Ко всему и во всем. Почему-то она всегда вспоминала на него: «На кого воззрю, токмо на кроткаго, и молчаливаго, и трепещущаго словес Моих» (Ис.66:2).

– Оставь, ты так здорово управляешься с лошадьми и стреляешь, и словно ни в чем не уступишь и любому воину дакота, – лишь дружески улыбнулась та.

– Только это все внешнее, Уинаки, – заметила Хелен. – А Господь видит мое сердце.

– Вот и старайся в своем сердце, – заметила та. – А Натаниэлю – свое, и тебе – свое. Ты просто многого еще не понимаешь. Какой ценой или каким талантом ему вся его доблесть. И какими испытаниями и оправданиями она еще ведь только будет испытываться.

Наверное, Уинаки была права. Как будто она все знала. Словно она читала книгу заповедей Божиих в звонах ветра и по рассветным краскам торжествующих по утрам солнечных восходов.

«Сердце знает горе души своей, и в радость его не вмешается чужой» (Притч.14:10).

– Пойдем уже к дому, Уинаки.

Они зашагали по тропинке. Уинаки вздохнула, невольно задумавшись сейчас о всех превратностях жизни. Сколкз Крылатый Сокол ненавидел Натаниэля. Она сама пойдет замуж за нелюбимого человека. А солнце заливало песок и траву. Где-то и в чем-то сокрыта, наверное, великая тайна. Потому что слишком яркий солнечный свет бывает ведь на этой земле.

III

Мэдилин не придала значения тому моменту, что Хелен очень быстро покинула вдруг общество матери и своей подруги за накрытым к чаю столом, даже и не успев притронуться к чашке. Конечно, непонятно, но девочка почему-то вспомнила, что именно сейчас ведь должна посмотреть на лошадей, собрала с собой узелок и убежала. Мэдилин лишь пожала плечами.

А потом они разговорились с Уинаки. О чем-то, не имеющем значения, о чем-то своем и родном обеим. В задушевном и тихом разговоре Уинаки как-то самим собой упомянула и о том, что она уже совсем скоро выходит замуж.

Мэдилин почувствовала в ответ невольную печаль. Время летит. Летит так быстро, что и не заметить. Вот вчерашние девочки становятся невестами и женами.

– Ты рада, моя дорогая? – заметила она. – Или это воля твоих родителей?

– Я люблю другого, – просто и печально сказала Уинаки.

Мэдилин с ответной грустью во взгляде посмотрела на нее. Мир, этот мир. В котором всё как всегда. Горесть и печаль. Боль и все скорбные чувства.

– Но я думаю, что всякие родители любят ведь свою дочь и не отдадут ее замуж за плохого и злого человека, наверное, это достойный избранник, как ты думаешь, Уинаки? – попыталась она найти свои слова утешения.

– Все так, миссис Мэдилин, – поддержала ее девочка. – Сколкз Крылатый Сокол, конечно же, станет смелым и великим воином и когда-то он мне, наверное, даже и нравился, хотя я и не понимала этого, потому что была еще слишком мала. Но в моем сердце уже всегда будет другой человек.

– Может быть, тогда все-таки можно уговорить отца и мать, и они поменяют свое решение? – предложила Мэдилин заведомо безумный, как она сама понимала, ход развития событий. Но она ведь должна была все-таки что-то сейчас сказать.

– Нет, моя беда не в воле моих родителей. Они очень любят меня, и хотя мы со Сколкзом остались последними дакота из своего племени, и эта свадьба просто не может не состояться, я знаю, что я упросила и умолила бы их, но я ведь люблю того, кто никогда не полюбит меня…

Уинаки помолчала.

Мэдилин как раз встала из-за стола и стояла спиной к ней, убирая сполоснутые чашки на полку. Поставила одну. Осталось поставить другую. Она невольно на миг забыла, зачем у нее в руках эта чашка, когда голос девочки прозвучал наконец снова.

– Я люблю Натаниэля, – сказала та.

Мэдилин передумала ставить свою чашку на полку. Она снова села к столу и налила чая. Помешала ложечкой.

Она не думала. Мэдилин никогда не думала так о своих детях. Они были еще детьми. Но они были уже выросшими детьми. Это был новый мир. Новые опасности. Она не сомневалась в чистом, горячем и нежном чувстве Уинаки. Первая любовь. Только где-то рядом ведь и такие взрослые страсти. Да, всё так, подумала Мэдди. Но Натти все-таки еще совсем мальчишка. Девочки взрослеют раньше. У Натаниэля все равно его лук и стрелы, и его дружба с Текамсехом, и словно бы и ничего другого вокруг. А еще он все равно должен был все знать: «А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем» (Мф. 5:28).

Наверное, она слишком задумалась. Молчание стало затянутым.

– Может, я не знаю своего сына, – начала Мэдилин, – но я почему-то думаю, что Натаниэль весь в своих приключениях с луками и стрелами и меньше всего может думать о том, чтобы у него появилась бы вдруг невеста, даже такая красивая и замечательная, как ты, Уинаки, Первый Утренний Луч…

– Вот всё ведь так и есть. Он не замечает и не видит меня, – тихо произнесла Уинаки. – И никогда не заметит и не увидит…

Мэдилин посмотрела на нее. Ее серо-зелено-карие глаза засветились таинственным, задумчивым светом. Словно просторами прерий и далями памяти. Горькой грустью бизон-травы. Но вместе с тем и тайным, сокровенным счастьем.

– Я понимаю, что ты меня сейчас не послушаешь, но знаешь, то, что ты думаешь, что твое счастье – это он, это ошибка и это ты придумала себе сама. Я тоже когда-то не верила, когда мне так говорили. Я говорила, что мама просто ничего не понимает. Я не буду тебе ничего говорить и ни на чем настаивать. Но я тебе просто расскажу одну историю. А правда это или нет – я думаю, ты решишь сама. Давай, нальем с тобой еще чаю? И там где-то ведь оставалась еще шоколадка. Из Милуоки, представляешь? Так вот. Это тоже было где-то под Милуоки. Жила одна девочка. И выросла, и полюбила. Горько и невпопад. Обычная история. Потом просто вышла замуж. И поняла, что только так, как получилось, только так и есть ее счастье. Была свадьба, как в сказке. Были дни и годы, и любовь, и забота. Будет вечность, и все будет точно так же. И нет никакого другого человека на свете. Сейчас уже выросли дети.

Мэдилин на мгновение умолкла.

– Сына зовут Натаниэлем, – закончила она.

Уинаки посмотрела на нее. Она думала, что слушала какую-то общую историю, какую-то легенду, нравоучение. Но концовка рассказа была так неожиданна и реальна. Вот только светлоголовый американский мальчишка, друг ее брата, был ведь таким милым и дорогим сердцу.

– Но я люблю Натаниэля, – уже со слезами в голосе заговорила она. – Я так рада, когда его вижу. Мне так больно, что все напрасно. Почему? Я думаю о нем, я всегда помню его. Почему? Почему все так больно? Крылья, у меня ведь были словно крылья. И больше нет. А я ведь никогда не полюблю так никого другого. Я буду всегда любить только его, – она закрыла лицо руками и заплакала. Тихо и горько.

Мэдилин, конечно же, не нашла слов. Она просто обняла ее. И сама смахнула невольные слезы. Крылья. Люди всегда ищут крылья. Как когда-то искала она. Но в крыльях – всегда обман, всегда ложь[89]. «Смотри за твоими водами (сердечными чувствами), чтобы они текли тихо, как сказал Пророк о водах Силоамских: “воды Силоамли текущия тисе” (Ис. 8, 6)»[90]. «С премудростию зиждется дом, – говорит Писание, – и с разумом исправляется» (Притч. 24:3)[91]…

– Дорогая моя девочка, – прижала она ее к себе, – где же мне найти для тебя утешение? Нет такого утешения в твоей печали, чтобы найти его от человека. Но мы не знаем, мы никогда не знаем, как все будет лучше. Не надо, Уинаки, милая, не надо. Всё обманы, всё миражи и страсти. А любовь – она у Бога. И никогда не перестает…

Уинаки что-то вспомнила. Она вырвалась и отбежала к окну. Слезы высохли, и теперь глаза ее горели сухим, горячим огнем.

– Не говорите мне таких слов. Я никогда не поверю в вашего Бога. Белые люди принесли много зла и горя на нашу землю. У них не может быть ничего хорошего.

Мэдилин вздохнула. Правда. Это ведь была правда. Слишком много зла и горя. Это ведь и была поэтому вся непримиримая ненависть Сколкза. Теми пятнами засохшей крови на той рубашке ее сына. Она помолчала и наконец все-таки нашла, что сказать:

– Мне очень грустно, Уинаки. Но есть другая вера в Бога. Не как у них. Правильная вера. Она так и называется – православная вера. «Правильно славить Бога…»

IV

Хелен между тем управилась с лошадьми в загоне, напоила их и вышла за ранчо, подумала и пошла к реке. Дома Уинаки, наверное, еще разговаривала с ее матерью и она решила не мешать их разговору своим быстрым возвращением. Девочка пристроилась у излучины, но ее одиночество очень скоро оказалось прервано появлением брата. Хелен поняла, что, как и предполагала, должна ведь задержать его.

– Подожди, Натаниэль, – позвала она. – Не спеши пока так к дому, там у мамы и Уинаки свои женские секреты и разговоры, и ты можешь им помешать.

– Ладно, – послышался его ответ, и усталая и покорная обреченность просквозила в этом голосе. – Правда, я очень устал и хочу есть, как самый голодный волк в прерии, но что теперь уже поделать, – согласился он.

– Ничего, Натаниэль, – просто заметила ему она. – Ты ведь тоже должен все знать, что есть такое слово – «терпение».

– Я понимаю, – отозвался тот. И продолжил уже с улыбкой: – «Жены ваши в церквах да молчат…» (1Кор. 14:34)

– Это в церквах, – с живостью отозвалась девочка. – А частным образом увещевать можно, вот так сказал святитель Иоанн Златоуст.

– Тебя не переговорить, – заметил брат.

– Но я не требую от тебя никакого подвига, – улыбнулась Хелен. – Я подумала, прежде чем прийти сюда.

Она потянулась в траву и достала принакрытую салфеткой корзинку. Лэйс принялся за принесенные ею пироги, а она посмотрела на него и вдруг заметила:

– Ты ведь перестал пропускать службы в последнее время. Ты теперь будешь так уже всегда?

– Наверное, – снова согласился тот.

– Я рада за тебя, – не удержалась Хелен.

Глаза Натаниэля насмешливо блеснули:

– Так рада, сколько бывает радости и об одном кающемся грешнике на небесах? – невольно поддразнил он сестренку.

– Перестань, Тэн, – серьезно сказала она.

– «Отборное серебро – язык праведного» (Притч.10:20), но я ведь не праведник, Нелл, – уже примирительно произнес он.

– Это не оправдание, и ты прекрасно знаешь об этом сам, – не приняла его примирительного тона Хелен.

– А ты видишь сучец в глазу брата твоего, – не остался в долгу уже и Нат.

Хелен с размаху швырнула в него своей шляпкой. Наверное, она швырнула бы и чем-нибудь потяжелее, если бы не понимала, что швыряться чем-нибудь тяжелым в людей никогда нельзя.

– Мы сейчас серьезно поссоримся с тобой, понял, Тэн? – пообещала девочка. – По закону прерий.

– Хорошо, Нелл. Прости меня, – неожиданно заметил Натаниэль.

Он не знал, почему он так сказал. Может быть, он вспомнил патерики[92]. Или просто надо было ведь что-то сказать.

Хелен невольно посмотрела на своего брата так, словно увидела его сейчас в первый раз. Обычно они ведь оставались в таких случаях каждый при своем мнении и всего лишь забывали каждый сам за себя все свои нечаянные обиды, и тогда в следующую минуту просто снова держались между собой как ни в чем ни бывало. Сегодня же Натаниэль взял на себя всю вину их, казалось бы, шутливой ссоры, но ведь в каждой шутке всегда есть своя доля обиды и насмешки. Хелен невольно оказалась растрогана его поступком.

Он сидел и уже думал о чем-то своем, смотрел на реку, на берег. Только Хелен почему-то увидела его сейчас так, как не задумывалась ведь никогда. Он был не просто ее старшим братом. Он был не просто Нат, Натаниэль, Тэн, Натти. Совсем ведь не просто. «Потому что Христос благоволил таинственно облечься в каждого ближнего нашего, а во Христе – Бог»[93].

Хелен решительно осудила себя. Она только сейчас все поняла. Узы кровного родства не давали ведь никакого права на всю случившуюся сейчас вольность и дерзость, которая имела быть и с ее стороны. Она вспомнила: «Святые иноки постоянно помнили слова Христовы: “Аминь глаголю вам: еже сотвористе единому сих братий Моих меньших, Мне сотвористе” (Мф. 25, 40). Не входили они в рассматривание, достоин ли ближний уважения или нет; не обращали они внимания на множество и очевидность его недостатков: внимание их обращено было на то, чтоб не скрылось от них каким-нибудь образом понятие, что ближний есть образ Божий, что поступки наши относительно ближнего Христос принимает так, как бы они совершены были относительно Его»[94].

Лэйс все также смотрел в другую сторону. Наверное, ему ведь было о чем подумать и кроме этого случившегося случайного и ненужного разговора. Конечно! Он жил своими прериями, своими приключениями и кто же знал, чем он там еще жил. Но прежде всего, но наперед всего он был светом и славой образа Божиего.

Хелен потянула Натаниэля за рукав. Она решила, что должна ведь сказать ему что-то важное, и поэтому это будет уже допустимая вольность. Потому что он все-таки был ее родным братом. И какая-никакая, но у них все равно была дружба.

– Я подумала, прости меня тоже, Тэн, – произнесла теперь и она[95].

Он повернулся и ничего не сказал. Слова были лишними. Слова были не нужны. Хелен положила свою руку на его протянутую ладонь, и он накрыл ее другой своей рукой. О чем они думали сейчас, он и она, может быть, об одном и том же: «Евангелие – священная и всесвятая книга! Как в чистых водах отпечатывается солнце, так в Евангелии изображен Христос. Желающий узреть Христа, да очистит ум и сердце покаянием! Он узрит в Евангелии Христа, истинного Бога, Спасителя падших человеков; узрит в Евангелии, какие свойства должен иметь ученик Иисуса, призванный научиться кротости и смирению у Самого Господа. В этих богоподражательных добродетелях он найдет блаженный покой душе своей»[96].

Сейчас все казалось так просто, так понятно. Они молча сидели над рекой, мальчик и девочка, брат и сестра, светлоголовый, с серо-голубыми глазами Тэн и темнокудрая Нелл… Словно дети из какой-нибудь старинной забытой сказки, еще не знающие ее начала, не знающие и конца, которым предстояло ведь найти в ней много приключений и повстречаться в жестоком противостоянии с силами зла, чтобы победить или погибнуть в этой борьбе. Только это была не сказка. Это была жизнь, и битвы, и зло были ближе и реальнее, чем казалось со стороны или чем представлялось и думалось им самим. «Смотри, какой был Давид! Не поешь ли ты его псалмы?»[97].

Мгновенье, все равно что вечность. Они разомкнули руки. И, может быть, это прошумел ветер в осоке или легла вдруг на воду тень пролетевшей птицы, но притаившаяся где-то рядом сказка вот так внезапно уже словно оборвалась, так и не начавшись. Они не знали. Они ничего не поняли. Они все поймут потом. «Мужайтеся, и да крепится сердце ваше, вси уповающии на Господа» (Пс.30:25).

V

Невидимая иволга выводила где-то над головой свои радостные, заливистые трели. Солнечные блики пробивались сквозь листву. Новый, полный юности и сил день был сейчас в самом разгаре. Уинаки тихо, неслышно пробралась к реке. Она шла мимо, совсем в другую сторону, но не удержалась и свернула. Там, на берегу, могли быть Текамсех с Натаниэлем. Они любили это место. Тогда можно было выйти к Текамсеху и что-нибудь спросить, например, когда его ждать сегодня домой. Потом нарвать себе букет цветов с ближней поляны и пойти дальше. Да и неважно, что потом. Главное ведь – просто увидеть Натаниэля. Чтобы сберечь, сохранить в своем сердце эти крупицы, крохи своего счастья.

Она не вышла сегодня к брату. Что-то удержало ее сегодня. Уинаки стояла за деревьями, неслышная и незаметная для двоих друзей. И смотрела на них. Но почему-то с новой грустью и с новой болью.

У нее была мечта, у нее была любовь. Мечта и любовь, которым не суждено ведь сбыться. У нее была не мечта и не любовь. У нее было горе, горе, которое, казалось, было больше мира и выше неба. Уинаки одернула себя. Больше мира и выше неба? Больше Гефсиманского сада?

«Отче Мой, – говорил Господь в молитве Своей, – аще возможно есть, да мимоидет от Мене чаша сия: обаче не яко же Аз хощу, но якоже Ты» (Мф. 26, 39); «обаче не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк. 22, 42).

Уинаки прильнула к шершавой коре дерева, возле которого стояла. Она смотрела на Натаниэля и смахивала горячие, жгучие слезы с глаз. Она видела его чуть сбоку, такого знакомого и родного ее сердцу. Уинаки стояла и смотрела, и не могла насмотреться, и проливала слезы, но это были какие-то новые слезы. Слезы боли и утешения.

VI

Совсем скоро настанет вечер этого, казалось бы, обычного дня. А потом другой, и еще следующий. И однажды эта девочка с черными бархатными глазами все-таки появится в местном поселке бледнолицых, где, оставив лошадь, юная и отважная, дочь лесов и прерий, она вступит за ограду православного храма. Она еще не уверена. Она еще не знает: «Благословен Господь, яко удиви милость свою во граде ограждения» (Пс.30:21).

Это будет один из будущих дней. Вечер. Полумрак. Никого. Несколько свечей перед иконами. Высокие своды. Тишина. Она тихо, неслышно ступая, шагнет в таинственную глубину. В черном облачении выйдет священник.

– Благослови вас Господь, чадо. Вы что-то хотели? – заметил он.

– Не знаю, – серьезно сказала Уинаки. – Я много слышала про Бога. Сотворшего небо и землю. Мы, дакота, верим в небо, звезды и солнце. В наши тотемы. Но как мне узнать, Господь Бог – это выдумка бледнолицых людей или же правда. Дакота не могут верить словам белых. Они слишком часто обманывали нас, и мы знаем слишком много коварства от них.

Она удивилась простоте и неожиданности ответа.

– Оставайтесь. Приходите еще. Приходите на службы. Приходите на огласительные беседы, я скажу вам, когда подходить. И да помилует вас Господь и откроет Евангелие правды. Я вам ничего не скажу своими словами. В Бога можно поверить только своей душой. Самой жизнью. И вы правы, нельзя слушать всех и каждого. Есть такая вера в Бога, которая уже и не вера в Бога.

Уинаки огляделась, невольно затаив дыхание. Покой и тишина лились в душу, просто не могли не литься в нее. Может быть, кто-то другой бы и не заметил, но она ведь выросла среди простора зеленых трав и синего неба и, наверное, души просто коснулась эта тихая и величественная красота вокруг.

Она шагнула к горящим свечам:

– А можно, я зажгу тоже?..

Новый огонек пламени засветился перед иконой. Уинаки смотрела на свет свечи, а потом тихонько повернулась и вышла. Шелест прикрытой двери так отчетливо послышался в храмовой тишине. Отец Авив, наверное, уже знал, как все будет. Многие заглядывают. Немногие приходят снова. Но все-таки кто-то и появляется. Как Натаниэль Лэйс, разбалованный своей любящей и снисходительной матерью, который ведь только недавно начал наконец ходить на службы как положено. Все может быть. У Бога все возможно.

Уинаки Первый Утренний Луч пришла снова. И стала приходить уже всегда.

VII

А потом Текамсех как-то спешил на охотничью тропу и случайно заметил сестру на зеленой траве близ укромного спуска к реке. Он хотел бежать дальше, но рядом с Уинаки, сидевшей над рекой и вышивавшей бисером новую рубашку, лежала книга, и эта книга была ведь книгой с таким непонятным названием Святое Евангелие. Текамсех знал, что такая же книга бывала в руках у Натаниэля, но он никогда не придавал значения. Они с Натаниэлем были друзьями, и это было главное. У них были свои приключения и занятия, а во что он там верил и что там был за Бог – все это было ведь словно где-то в параллельной жизни, было таким далеким и неважным.

Но пройти так просто мимо Уинаки у него не получилось. Это было что-то неправильное, что она читала эту книгу.

– Это книга бледнолицых, – заметил он и присел рядом. – Дочь лесов и прерий, как ты, не должна читать эту книгу. Пусть ее читает Натаниэль.

Она посмотрела на него:

– Это книга всех людей на земле, – сказала Уинаки. – И дакотов тоже.

– Ты забываешь, Уинаки. Нет, у нас, у дакотов, солнце, луна, ветер, вода, звезды. Нам не нужна вера белых людей, зачем ты забываешь веру своих отцов?

Уинаки Первый Луч посмотрела на него с непобедимой уверенностью во взгляде:

– Я тоже так думала когда-то, Текамсех, – согласилась она. – Но теперь я знаю правду.

– С чего ты взяла, что все в этой книге – правда?

Уинаки задумалась. Это была тайна. Этого нельзя было сказать словами. Это было, как написано в Святом Евангелии: «Тогда Иисус, быв спрошен фарисеями, когда придет Царствие Божие, отвечал им: не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: вот, оно здесь, или: вот, там. Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк.17:21). «Не разговорами постигают Бога и тайну будущей жизни, а подвигом, исполнением заповедей и глубоким искренним покаянием»[98]. Но покаяние – тоже тайна. «Яко не имам покаяния, не имам умиления…»[99]

– Не спрашивай меня, Текамсех, – наконец отозвалась она. – Откуда ты знаешь, что вот эта тропка ведет к реке, а вон та – на лесную опушку? Не поймешь ведь, пока сам не узнаешь. Это надо понять самому.

– Но мы с тобой брат и сестра. Что тогда с тобой не так, Уинаки? Мне ведь хватает моего Маниту, – заметил Текамсех.

Уинаки улыбнулась грустно и мягко.

– Потому что ты еще не знаешь жизни. И лучше, чтобы никогда и не узнал. Потому что ты молод, силен и исполнен гордости, и ничего ты не знаешь, что в жизни иногда бывает так, что все, что тогда остается – это только сказать самому в себе и перед Господом Богом: «обаче не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк. 22, 42).

Текамсех пожал плечами:

– Я понял тебя. Но тогда это просто книга для таких женщин, как ты. У которых, конечно же, бывает иногда слабость и нежность души. Но мужества и стойкости у воина дакота хватит на все. Мне жаль, Уинаки. Я не думал, что ты такая, прямо как боязливая сова.

Девочка промолчала. Наверное, это были обидные слова. Она могла бы сказать. Наверное, она многое могла бы сказать. Но спора не было. Уже не было. Уинаки начала плести бисер дальше. А где-то на сердце сквозь навернувшиеся слезы все еще вспоминались слова Текамсеха и другие слова, слова, невидимо прервавшие наконец ее препирательство с братом:

«Не воспрекословит, не возопиит и никто не услышит голоса Его» (Мф.12:19)… «Он не спорил против возражающих, и не вопил, когда Ему наносили обиды»[100].

– Хорошо, Текамсех, я услышала тебя, – помолчав, заметила она.

Текамсех вздохнул.

– Но меня ты все равно ведь не послушаешь. У тебя теперь на всё Святое Евангелие. Ладно. Будешь как Натаниэль. Прости за сову. Натаниэль ведь очень смелый Маленький Сын Волка. Хотя он уже никакой и не маленький. Вот ты тоже, совсем ведь уже невеста.

Уинаки тряхнула косами и улыбнулась.

Глава 6. Конец детству

I

Наверное, начало концу детства было словно разом положено уже самим одним окончанием школьной учебы. Хотя больше ничего и не поменялось. Пока не поменялось. Потому что осенью вчерашний школьник должен был уже уехать учиться в Гарвард. Рэндольф Лэйс, глава семейства, принял решение, что его Натаниэль со всеми своими умениями и талантами всегда проживет в прерии, словно у себя дома, но пока есть возможность и пока только-только начинается молодость, пусть уж он получит знания и университетское образование.

Но Гарвард будет осенью. А пока Натаниэль возвращался домой с выпускного собрания своего класса с несколькими другими товарищами, но понемногу все разбрелись к своим домам, и Нат остался один. Он просто жил дальше всех и в самом пустынном направлении, и вот так всегда оставался без попутчиков. Натаниэль никогда не придавал значения. Дальше была земля дакотов, дальше он был все равно что дома. А еще это было здорово – вот так одному скакать по этой пустой дороге или идти и вести за собой лошадь в поводу, когда синее небо и зеленая трава словно сами собой напоминают ведь любые слова и стихи: «Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми?..» (Пс.115:3)

Земля Висконсина – она была как та раскрытая страница из книги пророка Даниила: «Благословите, вся прозябающая на земли Господа, пойте и превозносите Его вовеки…» (Дан.3:76) Тонкие колосья типчаков и густые рощи сменялись на пути. А еще поселок и окрестности всегда были очень тихими и мирными, очень спокойными, словно здесь был забытый уголок рая на земле. Все как всегда, все снова было как всегда. Но и все-таки что-то сегодня пошло не так.

Он шел, а на дороге впереди три фигуры обступили другого такого же, как и он сам, случайного путешественника. Все было слишком понятно. Нужна была помощь, и только он один проходил мимо.

Почему-то именно он, именно эта дорога, именно этот день и миг. Натаниэль взмолился всей силой своей души: «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…» Он знал, что чудеса не обязаны и не должны случаться, что явные чудеса случались только в первые века христианства, когда велика была святость в людях, но и все же, наверное, надеялся, а вдруг чудо случится. Чуда, конечно же, не случилось. Все осталось, как и было. Натаниэль вздохнул.

Наверное, он мог бы отвернуться. Потому что он шел, и его никто не остановил, никто не преградил ему дорогу. Натаниэль подошел сам. Он взял незадачливого путника за руку, и прежде чем кто-то успел что-то там понять или подумать, они уже уходили прочь.

– Доброго дня, мистеры. Но если нам с вами в одну сторону, сэр, то нам ведь по пути, – только и заметил Лэйс, чтобы просто хоть что-то сказать. Сейчас было неважно, кому и в какую сторону. Сейчас надо было просто уйти отсюда.

Храбрость города берет. Слабая надежда промелькнула у Натаниэля, что, может быть, вот так все и закончится. Просто те трое останутся вот так стоять там сзади, а они сейчас скроются за поворотом. И все. И на этом все.

Это было бы слишком просто.

– Стоять, – забежал вперед один их тех, казалось бы, уже ведь и оставшихся где-то сзади.

Натаниэль обернулся. Если бы кто-то из его друзей, если бы Текамсех, Митег, Вамбли-Васте оказались бы здесь, с глубокой тоской подумал он. Он не справится. Один он не справится. Они старше его всего на каких-то года два и ни у кого из них, конечно же, нет воина дакота все равно, что родным братом, но у них оружие. И они стоят со всех сторон, словно круг волков на свою добычу. А он всего лишь Натаниэль Лэйс, и он знает, что в жизни все не так, как в тех приукрашенных рассказах, которые ему иногда случалось слышать.

Он стоял и смотрел на обступивших его, и ждал. Страха не было. Была боль, отчаяние, печаль, было все, но он не боялся. Он никогда не боялся. Он носил свой православный крестик, он знал слова: «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф.10:28). Он не мог бояться. Он был всего лишь Натаниэль Лэйс и он, наверное, не задумывался много, он просто ходил на Литургии, он просто верил, но православная вера – она была православная вера.

«Быть православным важно, потому что православное учение о Боге есть то, которое открыл Сам Сын Божий. Православное руководство для земной жизни также основано на Евангелии и проверено опытом жизни многих подвижников, увенчанных от Бога святостью, засвидетельствованной чудесами. Быть православным означает иметь верное знание о Высшем, насколько оно доступно человеку, а также знать путь в Горний мир.

Православие дает не только отвлеченное знание, оно дает духовные силы вести правильный образ жизни, ибо через Церковь подаются дары Святого Духа, укрепляющего в добре. Всякое отступление от православия есть повреждение ясного духовного зрения, а также ослабление духовных сил».

Свт. Иоанн, архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский

А еще было детство. Когда все равно ведь не веришь в то, что сейчас произойдет. Когда еще не знаешь и не понимаешь до конца. Наверное, ему просто было жалко. Жалко этого неба, этой зеленой травы. А еще он знал, что будет больно. Очень больно и очень жестоко. Потому что сейчас все будет не так, как было со Сколкзом. Не так, как в случайных схватках с чужими дакотами. Когда не пинают ногами, когда никто не тронет упавшего противника. Нет. Сейчас будет драка без правил. Когда если падаешь, то тебя добивают. И это была Америка. Это был Дикий Запад. Когда если падаешь, то тебя добивают, чтобы убить.

Они не достали оружия. Они ошиблись. Лэйс надеялся, что ошиблись, опрометчиво ведь и непоправимо, когда решили просто бить. Потому что он справился и с одним, и уже со вторым. Правда, не успел повернуться к последнему оставшемуся врагу. Но просто упал куда-то на землю. И просто встал.

Сколкз Крылатый Сокол. Сколкз Крылатый Сокол стоял перед ним.

Лэйс протянул ему руку. Сколкз снова не пожал ее. Лэйс озадаченно посмотрел на него:

– Но ты меня спас. Разве можно вот так остаться врагами?

– Можно, Маленький Сын Волка. У тебя тоже светлая кожа. Может быть, пока ты и друг дакотов, но кто тебя знает, каким ты ведь станешь когда-то потом. И Сколкзу Крылатому Соколу уже нет до всего этого дела. Сколкз Крылатый Сокол положил на своем сердце только один закон: месть. Вот как сейчас.

Он достал кинжал и слегка взмахнул им, и солнце заиграло на граненой стали. Потом посмотрел на лезвие ножа с сожалением и спрятал его снова.

– Но дакотам не нужны в мирное время разбирательства с местным шерифом. И только поэтому я и уступлю все-таки сегодня свою законную месть закону самих белых. Жаль. Вот так-то, Маленький Сын Волка, – снова повернулся он к Натаниэлю.

– Но ты забываешь, – в тон ему отозвался Натаниэль, – Потому что, что я тебе сделал? Но ты судишь меня прежде времени.

Сколкз посмотрел на него и пожал плечами:

– Прости, Маленький Сын Волка. Но так надежнее и вернее, когда только месть.

– Ты меня все равно ведь защитил, – заметил Натаниэль. – Все равно не понимаю.

– Потому что это земля дакотов, – сказал Сколкз, и его голос зазвенел и зазвучал сильнее. – Потому что нельзя нападать втроем на одного, нельзя бить упавшего, нельзя грабить и притеснять проходящего. Потому что есть закон прерий, и пока я Сколкз Крылатый Сокол, закон прерий останется законом прерий.

Натаниэль что-то вспомнил:

– Но как ты оказался здесь?

– Тебя не было у нас несколько дней, ты не знаешь. Дакота с далекой реки были в нашем поселке и сказали нам, что эти люди могут появиться в этих краях. Мы пытались их найти. Потом перестали искать. Но так получилось, что сегодня я напал на след.

Сколкз помолчал.

– Они из тех мест, где когда-то раньше стояли вигвамы моего племени. И они охотники за скальпами.

Словно резкий, злой ветер хлестнул на Натаниэля. Все, что он слышал, все, что он знал – это ведь были пока только слова, только разговоры. Но горькая и злодейская правда неизвестной ему стороны жизни явилась уже вдруг и в своих очертаниях. А может быть, это просто вот так наступал конец его детства.

II

Солнце ярко вспыхивало и сияло в своих отражениях в струях реки. Сколкз долгим взглядом посмотрел на Уинаки и снова глянул на другой берег.

– Я никогда не собирался брать в свой вигвам жену, Первый Утренний Луч, – наконец произнес он. – Но такова воля моего отца и моей матери…

– Я знаю, – тихо и спокойно сказала Уинаки. – За нас с тобой все решили очень давно. Мы ведь с тобой просто остались последними в нашем роду и в своем племени.

Сколкз заговорил снова:

– Я всегда хотел быть великим воином и вождем, а великий воин и вождь должен ведь как можно меньше знать всяких житейских забот. Но что я хотел и что я думал уже все равно неважно. Теперь я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты согласна?

Уинаки подняла взгляд и снова опустила свои длинные черные ресницы.

– Да, Сколкз Крылатый Сокол, – помолчав, отозвалась она.

– Я не люблю тебя, но я постараюсь заботиться о тебе и беречь тебя, – продолжил тот. – Ты красивая и нежная, и ты сестра моего лучшего друга.

– Любовь – это не то, что ты думаешь, – заметила Уинаки. – Любовь – это решение. Забота друг о друге и помощь. И жертва своей жизни за другого. Мы ведь с тобой так и решили. Я думаю, у нас все будет хорошо.

Она улыбнулась.

– «Любовь никогда не перестает…»[101]

– Откуда ты знаешь такие хорошие слова, нежный цветок прерий? – сказал Сколкз, наверное, лишь только сейчас заметив, какая же его невеста не просто красивая, но ведь очень красивая и смелая девочка.

– Это не мои слова, – объяснила та. – Так говорит книга нашего Господа Бога.

– Книга бледнолицых, – уже другим, жестким и непримиримым тоном сказал Сколкз. – Хорошую же жену я нашел себе, ничего не скажешь, Уинаки. Ты ничего не понимаешь? Но это же книга наших врагов.

– Они сами не понимают, во что верят. Они давно отступили и забыли про Бога. Не надо наговаривать на книгу, Сколкз. Книгу можно понимать по-всякому. И правильно, и неправильно. У меня не просто книга бледнолицых, у меня православная вера. Это совсем другое. Это настоящее, – мягко сказала та[102].

Сколкз помолчал.

– Мне никогда тебя не понять. Но ты хорошо сказала. Жертва – так жертва. Все уже наше с тобой.

Он взял ее ладошку в свою руку, и они пошли к поселку. Уинаки молчала. Теперь будут новые хлопоты и заботы. Такие радостные и счастливые женщинам. Свадьба. Только она не знала, рада или нет.

Но когда они остановились у окраины деревни и Сколкз отпустил ее руку, они все-таки снова посмотрели друг на друга. И Сколкз Крылатый Сокол вдруг сказал:

– А ты знаешь, наверное, хорошо, что все так получилось, что мы с тобой будем вместе. Вдвоем в жизни все равно ведь веселее. Ты такая красивая, Уинаки.

Он повернулся и зашагал прочь, а она смотрела ему вслед. Смотрела и, наверное, вспоминала:

«Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их:

ибо если упадёт один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадёт, а другого нет, который поднял бы его.

Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться?

И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скрученная, нескоро порвется».

(Еккл.4:9–12)

Солнце сияло своими яркими лучами. Сколкз Крылатый Сокол уже исчез где-то среди деревьев. Мужественный, смелый, один из самых красивых юношей поселка. Уинаки улыбнулась. И подумала, что она, наверное, рада своей судьбе. Свадьба. Это будет радостная свадьба.

III

Легкий вечерний туман приокутал дальние дали. Мэдилин, приоперевшись на жерди загона, смотрела на лошадей. Вот на этих двух уже есть покупатель, вон того жеребенка, наверное, стоит оставить и вырастить для себя, а вот этого красавца, крупного и умного, ослепительно белоснежного скакуна она отдала бы Уинаки. Только таким ведь может и должен быть подарок на свадьбу невесте от семьи ее названой сестры. Редкая масть, великолепная стать. Он будет как белый снег, как белое платье… Мэдди поправила выбившуюся из-под рабочей косынки прядь волос и перевела взгляд на вечернюю дымку вдали. Ладно. Помечтала и хватит. Подарок от всей семьи и выбираться должен всей семьей вместе. А этого коня ее Рэнди растил для своего любимого и боевого сына – и вот вырастил. Жеребец еще не успел привыкнуть к Натаниэлю, но они уже, конечно же, стали ведь чуть ли не лучшими друзьями. Не ей решать. Да и своего Ната тоже жалко, как вспомнить, какой он картинный на нем наездник. Красивый и юный мальчишка на красивом и статном скакуне… Что ни говори, а от сердца отрывать такой подарок чужой девчонке, даже такой хорошей, такой милой, как Уинаки Первый Утренний Луч. Хотя только вот такой подарок и был бы настоящим подарком, подарком любви, когда в нем – жертва, кусочек души… Так, только так. Но пусть решают дети. Она уже все для себя решила, но не могла ведь так просто решить и за других.

Натаниэль не раздумывал долго.

– Конечно, моего Алмаза, – сразу же сказал он. – У нас в табуне только эта лошадь может быть достойным свадебным подарком для сестры моего лучшего друга.

– Он ведь правда как на свадьбу, – улыбнулась Хелен.

И убежала. Беззаботно и радостно. Собираться на завтрашний праздник. У нее в табуне был другой друг – гнедая Лира, и для нее все было просто.

Мэдилин тоже подумала, что, наверное, она зря переживала. Наверное, это просто была какая-то ее женская сентиментальность. Мальчишки все равно относятся проще. Но Натаниэль серьезно погрустнел. А потом как-то самим собой открыл Святое Евангелие. Просто на первой странице. Он читал строки и словно не видел их. В детстве просто. В детстве все проще. В детстве самая большая печаль – это вот такая, как сейчас. В детстве еще не знаешь, что будут Манассас и высоты Мари, и Миннесота… Но уже в детстве вот так понимаешь: «Отвергнись себя…» (Мк.8:34)

– Это ведь было твое решение, Натти, – помолчав, подошла к нему Мэдилин.

– А какое еще могло быть другое решение? – заметил тот. – Я ведь знаю, другого не было.

– «Святая Истина, Слово Божие говорит: “многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие” (Деян. 14, 22)[103], – тихо напомнила Мэдилин.

– Какая это скорбь, мама, – поднял голову Натаниэль. – Так, глупость какая-то.

– Весы у Бога, Натти, – снова вздохнула та.

– Я-то что, – только и отозвался Натаниэль. И поднялся. – Пойду взгляну на Алмаза. Попрощаюсь.

Натаниэль вывел Алмаза и повел его за собой к реке. Нашел знакомый пологий берег. Закатные лучи горели на желтом песке, на зеленой траве. Он потрепал белого скакуна по шее, по лбу и пустил в воду. Стоял и смотрел.

– Ничего, Алмаз, – заговорил он. – Ты еще не успел привыкнуть ко мне, а если и привык, то Уинаки хорошая и добрая девушка, ты привыкнешь к ней и полюбишь ее. Она будет рада. И Текамсех будет рад за нее. А я, что я? «Яко преселник аз есмь у Тебе и пришлец, якоже вси отцы мои…» (Пс.38:12), – вспомнил он из Давида. Наверное, потому, что именно этот стих прозвучал сейчас почему-то особенно грустно, словно как и было у него на душе.

Белый конь поднял голову и посмотрел на своего хозяина. Натаниэль улыбнулся.

– Ничего, Алмаз. Правда ведь, ничего?..

Он кинул куртку в траву и сел. Золотые солнечные лучи словно одевали мир в вечернее золото. Струилась река. Красивое, сильное животное с упругой шеей ударило копытом по воде. Полетели хрустальные брызги. Высоко-высоко поднималось небо. Наверное, когда-то о каком-то таком вечере и напишет ведь иеромонах Серафим (Роуз): «Какая восхитительная тишина (в августе 1960 г. на озере Бон Тэмп)! Изредка плеснет птица по воде или подаст голос в лесу. Легкая рябь бежит по озеру. Здесь пребывает Дух Божий, но не следует его отождествлять с самой природой, уподобляясь пантеистам. Чудо, открывшееся мне, так же внезапно может и исчезнуть – будто и не было этого прекрасного видения. Это ли не подтверждает христианское учение: возрадуйся красоте мира сегодня, благоговейно, в страхе Божием возблагодари Творца и не помышляй о дне завтрашнем, ибо завтра – конец света»[104].

Когда-то он напишет. Так точно, так верно. А сейчас какой-то американский светлоголовый мальчишка просто вспоминал где-то у себя на душе: «Господи, Господь наш, яко чудно имя Твое по всей земли, яко взятся великолепие Твое превыше небес…» (Пс.8:1), «Услышит тя Господь в день печали, защитит тя имя Бога Иаковля…» (Пс.19:1)

Это была книга псалмов – великая, таинственная книга. Любая печаль и радость всегда укладывалась в ритм и слог псалмов Давида царя, любая печаль или радость приобретала через свое преломление в псалмах спокойную и сдержанную свою окраску. Любая печаль или радость – она становилась не главной. Главным была вечность. Главным становилось синее небо, зеленая трава… Главной становилась благодарность, только благодарность. Тогда просто. Все становилось просто. «Слава Богу за все».

Он встретил мать тоже у загона с лошадьми, когда привел наконец Алмаза обратно. Мэдилин ждала их. Мэдилин заметила их еще издали. Она стояла и любовалась своим сыном, любовалась и не могла налюбоваться, она старалась просто запомнить, сберечь это прекрасное, чудное мгновение навсегда в своем сердце.

Натаниэль подошел, посмотрел на нее и что-то понял.

– Ты тоже не хотела бы его отдать? – догадался он.

– Да, Натти, – честно сказала она. – Вы с ним очень великолепно смотритесь вместе. Но, знаешь, сын, это неважно. Уже неважно.

Натаниэль о чем-то задумался.

– Потому что «Никто не ищи своего, но каждый пользы другого?» (1Кор.10:24) – вдруг сказал он словно бы в поддержку и утешение.

Мэдилин посмотрела на него. Когда он вырос? Когда он стал для нее вот так уже ведь не просто сыном, но словно сотоварищем и боевым побратимом на поле жизни? Она улыбнулась:

– «Душу свою за друзей своих» (Ин.15:13), правда, Натти?

Они улыбались. Они улыбались уже вдвоем. Все неважно. Все правда уже было неважно.

IV

А детство заканчивалось. И не только у Уинаки. Натаниэль отправлялся осенью на учебу в Гарвард. Наверное, он еще сам не знал, хотел ли он или не хотел.

– Гарвард так Гарвард… – тогда просто сказал он.

Натаниэль не знал. Он правда не знал. Лучше было не думать. Лучше было оставить на потом. Он снова вернулся к оставленной было страничке раскрытой Псалтири. Еще строчку. Запомнить еще строчку, и другую, и, может быть, третью, и можно снова устремиться дальше. Как всегда. Когда пропадаешь и теряешься в рассветах и закатах и среди зеленой травы и синего неба, а завтра у тебя всегда и снова новый день. «Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми?» (Пс.115:3)

Натаниэль не знал, как он решил и нашел себе однажды это занятие – снова и снова порой стараться запомнить, запечатлеть памятью очередной стих, очередную песнь. Но Давид был великим полководцем, и Натаниэлю, наверное, немного представлялось, что если он вот так будет знать эти псалмы, то и он сам словно становится чуть-чуть таким же, как тот, совсем ведь так, словно и он сам чуть-чуть был великим полководцем. А потом он уже и забыл все это думать, но привычка осталась. И эта привычка все равно оставалась немного увлекательной и таинственной. Каждый новый псалом, каждая новая кафизма – они ведь ложились на память словно новые стрелы в колчан между другими такими же стрелами.

Он закрыл книгу и подошел к окну. Вот так он вырос. Мир менялся, жизнь менялась. Только он не стал вдруг разом взрослым, как ему казалось когда-то, когда он был малышом, что тебе исполняется шестнадцать – и ты вдруг разом другой и новый. Он был другим и новым, не таким, как ему было семь или десять лет, но и все же он оставался всего лишь Натаниэлем Лэйсом. Который просто любил это небо и эту зеленую траву. Он вспомнил. Гарвард. А потом посмотрел за окно. Наверное, немного манил и Гарвард. Но все-таки прерии – больше. Но на память уже легли новые строки. Простым решением. «Благословлю Господа на всякое время, выну хвала Его во устех моих…» (Пс.33:1)

V

– Гарвард так Гарвард, – тогда просто сказал он.

Лето. Пока еще стояло лето. Лето, словно целая жизнь. Но детство заканчивалось. И что-то менялось вокруг. Правда, эти изменения не имели уже к детству никакого отношения. Просто в ближнем поселке начал строиться военный форт. И в один из дней дакоты собрали свои палатки и ушли куда-то подальше в прерии. Лэйс не знал. Он как раз отлучался на несколько дней с отцом по делам ранчо. Потом вернулся и уставший, утомленный уснул. А потом был другой день. Который как-то незаметно пролетел дома. И не знала Уинаки. Она приехала погостить на несколько дней у своей названой сестры Хелен.

Мэдилин озадаченным взглядом окинула оказавшегося этим вечером на ее ранчо гостя и пожала плечами. Этот юный дакота никогда не бывал здесь. И еще это был слишком жесткий, враждебный взгляд для человека, решившего навестить своего хорошего друга. Но это были прерии. Мэдилин быстро справилась со своей озадаченностью. Громадная сторожевая собака, прекратив свой лай, расположилась теперь у ее ног и ждала конца разговора.

– Я понимаю, что вы меня не можете знать, но мое имя Сколкз Крылатый Сокол, и моя жена гостит у вас, – сухо сказал индеец. – Я пришел за ней.

Мэдилин молчала. Вот какой он стал, Сколкз Крылатый Сокол. Тот непримиримый мальчишка одних годов с ее сыном, которого она мельком видела когда-то. Грозный и невольно наводящий ужас воин.

«Нечестивый бежит, когда никто не гонится за ним; а праведник смел, как лев» (Притч.28:1), – вспомнила она. Нет, что-то здесь было не так. В этом отношению к гостю. В этой ее тревоге. Опасность. Да, опасность. Но разве не сказал Господь ученикам своим: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10:16). Что-то было не то в ее понимании и восприятии ситуации. «Храните в себе мир. Знайте, что если в вас смущение, то это знак, что закралась к вам какая-либо фальшивая мысль»[105]. Мэдилин прервала молчание.

– Но тогда вам придется подождать, Сколкз Крылатый Сокол. Уинаки с моей дочерью пошли в поселок к вечерней службе в церкви, – заметила она. – Уинаки говорила, вы ведь знаете, что она там бывает.

Миссис Лэйс раздумывала теперь над двумя своими решениями. «Не искушай Господа Бога твоего»? (Мф.4:7) Или – «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам» (Евр. 13:2)? Мэдилин пыталась понять, какое из этих двух решений будет ведь ближе к сложившимся обстоятельствам. Всё то же самое: «Вот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби» (Мф. 10:16). «То же самое Евангелие повелевает быть осторожным с врагами своими, не вверяться им… Итак, самим Евангелием предписана осторожность в отношении ко врагам и по возможности мудрое с ними обхождение»[106]. Но Гай, такая громадная сторожевая собака, сидела у ее ног, но в доме было оружие, но Уинаки – их друг, и Натаниэль – подумать только – все эти годы постоянно оказывался ведь рядом со своим врагом. И ничего.

Она приоткрыла ворота:

– Пройдемте, пойдемте тогда уже в дом.

Но Сколкз, как оказалось, еще не все сказал.

– А еще у меня дело к Натаниэлю. Натаниэлю Лэйсу, – добавил теперь он. – От его друга Текамсеха.

– Но почему Текамсех не попросил прийти кого-нибудь из его друзей? Митега, Вамбли-Васте? – не удержалась женщина от недоуменного вопроса.

– Я тоже думаю, что он так бы и поступил, – заметил тот. – Но мы покидаем эти края, все заняты, все в сборах и заботах, Текамсех и другие воины в прериях, выбирают дорогу, а я все равно должен был прийти за Уинаки, раз все решилось так неожиданно, и она оказалась здесь.

– Заходите же, Сколкз Крылатый Сокол, – вздохнула Мэдилин. – Мы ведь все-таки не можем вот так стоять здесь весь вечер, пока наконец не появится Уинаки. Это может быть очень долго.

– Вы очень отважны, миссис, – усмехнулся тот. – Вы ведь все понимаете, что я совсем не похож на приятеля вашего сына.

Глаза Мэдилин подернулись задумчивой дымкой. Она стояла такая спокойная и хрупкая. Она не боялась. И даже не вознегодовала на него. Сколкз не понимал. Она сама не понимала. Она понимала только: «Радуйтесь всегда в Господе; и еще говорю: радуйтесь. Кротость ваша да будет известна всем человекам. Господь близко» (Флп. 4:4,5).

– Это не отвага, – заметила она. – Это всего лишь обычное гостеприимство прерий. Потому что враг ты моего сына или друг, но сейчас ты ведь гость моего дома. Разве у вас, дакотов, не также?

Сколкз пожал плечами. Наверное, просто правда ведь нечего было ответить. Слишком великое мужество. Слишком неожиданная смелость. Хотя все ведь понятно, она ведь и может быть только такой, мать Натаниэля, Маленького Сына Волка. Такого смелого и такого спокойного. Подавшего ему руку на дружбу, все равно, что по рукаву рубашки была тогда вытертая на него и засохшая кровь.

Лэйс сбежал с лестницы, ведущей наверх. Мгновение они со Сколкзом смотрели друг на друга.

– Как ты сюда попал? – наконец нарушил молчание Лэйс. – Ты ведь не мой друг. Сюда приходят только мои друзья. Ты никак не можешь оказаться здесь.

– Я враг бледнолицых, но сегодня я пришел как друг, – сказал Сколкз. – Дакота оставляют свои края и уходят в дальнии прерии, но я должен был вернуться за Уинаки, и у Текамсеха оказалась ко мне небольшая просьба.

Он протянул с этими словами сложенный листок пергамента.

«Моему другу и брату Натаниэлю. Приветствую тебя, и даже если нам никогда и не придется увидеться больше, я всегда рад за тебя. Твой друг и брат Текамсех Крепкая Пантера».

Натаниэль быстро пробежал глазами эти строки, посмотрел на Сколкза, посмотрел за окно. Казалось, он забыл сейчас о его вражде, казалось, словно они были друзьями. Это было слишком неожиданно, слишком больно – эта новость.

– Не хотел бы я сидеть и ждать в этом доме, но, видимо придется, – своим обычным пренебрежительным тоном заметил между тем Сколкз Крылатый Сокол.

Он осмотрелся и сел у стола. Натаниэль устроился по другую сторону. Мэдилин удержала невольный вздох. Отчаянная тишина повисла над ними. Словно это два грозных и бестрепетных льва расположились вот так рядом, казалось бы, такие ведь равнодушные и безразличные один к другому, но вместе с тем готовые на все – броситься ли вдруг друг на друга или же раскланяться и разойтись каждый в свою сторону, в зависимости от обстоятельств.

Мэдилин толкнула дверь из комнаты, поставила чашки и блюдо с нарезанным пирогом. Глянула на Сколкза. Наверное, она устала ненавидеть. Устала бояться. А может быть, просто старалась всегда молиться? Она не знала. Но почему-то она чувствовала какое-то спокойствие. Была только боль и печаль за своего Натаниэля. «Твоя воля, Господи». И жалость ко Сколкзу. А она, что она сама? «Делай, что можешь полезного и что позволяет закон, твоим любимым; но всегда поручай их Богу»[107], – вот такой ведь должна была быть ее любовь к своему сыну. «Христианин должен обращать особенное внимание на душевный недуг памятозлобия, изгонять его при первом появлении, не дозволять ему возгнездиться в душе ни под каким предлогом, как бы этот предлог ни показался праведным при первом взгляде на него. Если допустим действовать памятозлобию – оно опустошит душу, соделает все подвиги и добродетели наши бесплодными, лишит нас милости Божией»[108].

«“Изми мя, Господи, от человека лукава, от мужа неправедна избави мя, иже помыслиша неправду в сердце, весь день ополчаху брани. Изостриша язык свой, яко змиин, яд аспидов под устнами их. Сохрани мя, Господи, из руки грешничи, от человек неправедных изми мя, иже помыслиша запяти стопы моя” (Пс.139:1–4). – Как ты думаешь, кто человек лукавый, муж неправедный, грешник, весь день ополчающий брани, с ядом аспида под устами? – Это диавол. – Когда святой Давид проклинает врагов, или правильнее, устами его Дух Святой, то в этих случаях надо всегда разуметь духов нечистых, врагов рода человеческого, отнявших у нас рай, хотящих отнять дарованное нам Богом искупление и спасение. В Писании диавол иногда называется человеком. Так Спаситель назвал посеявшего плевелы между пшеницею “врагом – человеком”. Книга Псалтырь – возвышеннейшая духовная книга. В ней глубоко и подробно описан внутренний подвиг воина Христова. Часто употреблены прообразовательные тени и иносказания, дающие книге таинственность и темноту (не без причины на ней завеса!). Не надо принимать ее буквально: буквальное разумение Писания убивает душу. Необходимо разумение духовное: оно оживотворяет, поставляет на стези правые, святые. Дух Божий, заповедуя устами Давида совершенную ненависть к невидимым врагам душевным, научающий нас прибегать молитвою к Богу о сокрушении и истреблении их, – в то же время требует от нас любви ко врагам нашим – человекам, требует прощения нанесенных нам обид от наших ближних, требует этого с заклинанием: “Господи Боже мой, – молится Псалмопевец, – аще сотворих сие, аще есть неправда в руку моею, аще воздах воздающим ми зла: да отпаду убо от враг моих тощ, да поженет убо враг душу мою, и да постигнет, и поперет в землю живот мой, и славу мою в персть вселит” (Пс. 7, 4–6). Здесь представлены две стороны, делающие зло: ближние, человеки, – и диаволы. Дух Святой научает нас, что мщением, воздаянием ближнему зла за зло, – словами то, или делами, или помыслами, – человек призывает на себя брань невидимого врага, побеждение, низложение им, потерю благодати. “Слава” – благодать Духа. “Молящийся за человеков, причиняющих обиды, – сказал преподобный Марк Подвижник, – сокрушает бесов; а препирающийся с первыми, сокрушается от вторых”. Все это и ты испытал самым опытом. Итак, отвергни все оправдания, которые все неправильны, потому что противоборствуют заповеди Божией; постарайся непременно стяжать любовь к врагам, и доколе не возможешь взять этой твердыни, “укрепи брань”, брань постоянную, повторяй приступы за приступами. То есть молись за тех, от которых терпишь напасти, и исполняй заповеданное Господом относительно врагов в конце 5-й главы Евангелия Матфея, – получишь непременно исцеление! В свое время начнет развеваться знамя победы, знамя Креста Христова, на стенах твоего Иерусалима»[109].

«Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» (Мф 6:27), – вспомнила Мэдди, разливая чай по чашкам и грустно улыбнувшись на мальчиков. Вспомнила: «В сказаниях отеческих повествуется, что некто, будучи обижен другим, пришел к старцу и сказал: “Меня обидел один человек, и я хочу отмстить за себя”. Старец отвечал ему: “Нет, сын мой, предоставим отмщение Богу”; но когда не мог уговорить обиженного, то сказал ему: “Станем на молитву”. Во время молитвы старец начал говорить вслух: “Боже! Мы не имеем более нужды в Твоем попечении о нас; ибо сами хотим мстить за себя”. (Услышав это, брат) пришел в умиление и сказал: “Прости меня, авва, я не буду более мстить за себя”. Также и я говорю тебе, брат, если мы заботимся о жене и чадах, то Бог уже не печется о них. Если же оставим сии заботы, то Бог попечется и о них, и о нас».[110] Мэдилин снова вышла, оставив дверь приоткрытой. Тонкий запах и вкус разлитого чая словно отдавались далью прерий. Сколкз посмотрел на Натаниэля:

– Текамсех Крепкая Пантера раскрывает секреты дакотов тебе, Уинаки Первый Утренний Луч делится своими секретами с твоей матерью. Хорошая же у вас дружба, как я погляжу. Уинаки с Текамсехом словно забыли, что есть кровь дакотов и кровь бледнолицых, и только один Сколкз Крылатый Сокол и помнит все.

– Это уже неважно, Сколкз, – просто сказал Натаниэль. – Всем нашим секретам друг с другом уже и наступил конец.

Он встал и подошел к окну. Словно забыл про Сколкза. В каких-то своих мыслях взял лежавшую здесь книгу. Провел ладонью по переплету. Положил назад. И стоял, просто смотрел куда-то на ближний лес где-то вдалеке. «Возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает…» (Пс.54:23) Знакомые. Такие знакомые слова. Они теперь были с новым пониманием. А Сколкз тоже что-то вспомнил. Вспомнил про Уинаки.

– Бледнолицым мало наших лесов и прерий, нашей крови, они еще и отклоняют наших женщин от веры своих отцов, от наших тотемов. Что могла найти в этой книге моя Уинаки?

– Ты не поймешь этой книги, Сколкз, – заметил Лэйс. – Там нет закона мести.

– Это слишком гордые слова бледнолицего, когда он разговаривает с воином дакота, – сказал тот.

– Я не подумал. Прости, – Лэйс пододвинул книгу к нему.

Со всем своим пренебрежением ко всему, что было у бледнолицых, со всей своей ненавистью ко всей их жизни Сколкз Крылатый Сокол все-таки взял эту книгу осторожно и с уважением. Он почему-то понял, что ее просто нельзя взять в руки иначе. Святая Святых.

– Нет, – сказал он наконец, подняв голову. – Не знаю, что здесь нашла Уинаки, но я не понимаю. «Любите врагов ваших» (Мф.5:44), – сразу все понятно, что это неправильно.

– Это не то, что ты думаешь, Сколкз, – улыбнулся Натаниэль. – Это не значит, что ты должен кидаться на врага с обниманиями и целованиями. Это значит – поступать с врагами по справедливости. Как ты и сам помог мне ведь тогда на дороге. Кровь за кровь и жизнь за жизнь. И за друга, и за врага.

«Даждь кровь и приими Дух», – добавил он уже про себя. Сколкз бы не понял вслух. Но Сколкз или Текамсех. «Возлюби ближнего по указанию евангельских заповедей, – отнюдь не по влечению твоего сердца…»[111]

А Сколкз задумался. Только что прозвучавшие слова Натаниэля почему-то оказались очень близки его сердцу. Но в этой книге ведь все равно было слишком много такого, что он никогда не поймет и не примет.

– Ладно, – согласился Сколкз. – Вот только сейчас ты мне уже ничего не скажешь. «А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф.5:39). Я не думаю, что такое безумие вообще возможно. Дакота должен быть воин и защитник.

– Это так написано, чтобы люди не кидались друг на друга по поводу и без повода, как будто они не люди, а дикие волки. А когда ты должен быть уже воином и защитником, надо читать в другом месте: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин.15:13).

Сколкз вернул ему книгу. Но невольно не удержался от того, чтобы не выказать свою враждебность:

– Как-то у тебя все слишком складно получается, я всегда думал, что эта книга для детей и женщин, а ты все говоришь так, что она и для воина. Только тогда она не для тебя, – насмешливо взглянул он на него. – Тебе только и класть душу свою за друзей своих. Я хорошо помню, как легко тебя победил. Все равно, как если бы ты сразу взял да и сдался.

– Я не сдавался, – возразил ему Лэйс. – Ничего я не сдавался.

– Да и ладно, – заметил Сколкз. – Все равно ведь сидишь, унижаешься и оправдываешься передо мной, – добавил он.

Натаниэль посмотрел на него и уже ничего не произнес в ответ. Лишь глаза блеснули на мгновение щемящей сталью. Сколкз уловил его на собственных же словах. Жестоко и честно. Теперь нечего было сказать. Оправдание – на оправдание, мерзость – на мерзость? Он молчал. Вместе с невольной вновь вспыхнувшей обидой на Сколкза. Ему мало своего торжества, он еще и насмехается? Только он забыл, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. И забыл, что это ведь была его случайная победа. Все могло быть наоборот. Просто у всех и всегда бывают и победы, и поражения. Натаниэль собрался уже все это высказать вслух и просто уничтожить тогда хотя бы морально своего недруга. Но и все-таки только вздохнул и ничего не сказал. Говорить было нельзя. «Пусть он обижает, но ты не обижай. Слова его да будут для тебя упражнением в любомудрии. Если они не трогают тебя, это значит, что ты неуязвим. А если и страждет несколько душа, удержи прискорбное внутри себя. Ибо сказано: “во мне смятеся сердце мое” (Пс. 142, 4), то есть страсть не выказалась наружу, но усмирилась, подобно волне, разбившейся внутри берегов. Успокой свое лающее и рассвирепевшее сердце. Пусть страсти твои устыдятся присутствия в тебе разума, как резвые дети стыдятся пришествия достопочтенного мужа»[112].

– Хорошо, Сколкз Крылатый Сокол. Я услышал тебя, – наконец отозвался он.

Услышал. Опустил голову. «Больши сия любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя. Если кто услышит огорчительное слово, и будучи в состоянии отвечать таким же словом, преодолеет себя и не скажет, или, если кто, будучи обманут, перенесет это и не станет мстить обманщику, тот полагает душу свою за ближнего»[113].

Нат взял со стола книгу, словно был уже в комнате один. Наверное, так бы и прошел весь оставшийся вечер. Но Сколкзу не понравилась установившаяся тишина. И слишком озадачивало молчание Натаниэля. Он не знал, как когда-то сказал Антоний Великий: «Сын мой! великая слава – приобучиться молчанию. Молчание – подражание Господу нашему, Который “ничтоже отвеща, яко дивитися Пилату” (Мк. 15:5)». Зато знал Натаниэль. И решил уже молчать. Сколкз огляделся по сторонам и снова глянул на него. Неожиданно сам для себя вдруг подумал, что это, наверное, и правда очень правильные слова – «Любите врагов ваших…» Когда ненавидишь, то никогда ведь не замечаешь, что где-то переступаешь в своей ненависти грань мерзости и подлости и поступаешь так, как никогда бы не поступил, если бы увидел себя вовремя со стороны.

Наступившая тишина, наступившее молчание словно обличали теперь его, как будто он все ведь знал: «Фарисей! ты ведешь на казнь неповинного за преступление, которое ты сам для него вымыслил! Тебе принадлежит казнь, равно как и преступление! Неужели ободряет тебя то, что ученик Христов, подражая Христу, в молчании пьет чашу страданий, которую ты ему приготовил? Несчастный! устрашись этого самого молчания великодушного и таинственного. Как ныне ради Иисуса молчит последователь Иисуса: так на страшном, всеобщем суде возглаголет за него Иисус, обличит беззаконника, неузнанного людьми, и пошлет его в муку вечную. Фарисеи вымыслили преступления для Самого Богочеловека; они устроили для Него казнь; они купили Его кровь; они притворились непонявшими Его»[114].

Когда-то Нат в своей синей форме капитана встанет перед собранием дакотов. Сколкз узнает по прошлой памяти это его молчание. Которое вот так может ведь быть громче всяких слов, громче любого крика. Вопиющим обличением несправедливому приговору. Только Сколкз не будет уже вчерашним ребенком и задавит это обличение в своей совести своей ненавистью. Но сейчас он все-таки не смог.

– Ты обиделся, Маленький Сын Волка? – прервал он его молчание.

Лэйс поднял на него уже прежний спокойный взгляд:

– Я должен был обидеться? – заметил он.

– Не знаю, – согласился Сколкз. – Но я не должен был говорить таких слов. Я все-таки пришел сегодня не как враг, а как друг. Давай книгу обратно, и будем читать дальше.

Глаза Натаниэля блеснули загадочным, таинственным светом:

– Ты не обидишься и не накинешься на меня сразу же с местью, если я тебе прочитаю сейчас что-то вслух?

– Нет. Обещаю. Слово прерий.

– Тогда слушай. Здесь написано: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями» (Мф.7:6).

– Это очень хорошо сказано, – невольно согласился Сколкз. – Побольше бы таких слов. Тогда, наверное, я бы понял эту книгу.

Натаниэль пододвинул к нему и блюдо с нарезанным пирогом.

– Возьми еще, Сколкз. У моей мамы всегда очень вкусно получается. Ты ведь просто никогда не был у меня.

Наверное, он забыл, что они враги. Сколкз тоже мог бы быть его товарищем. Недаром же он был другом Текамсеха. Друзья все равно ведь всегда чем-то похожи друг на друга. Сколкз и сам забыл о своей вражде. Но стук ворот и топот копыт, звонкие девичьи голоса прервали тишину. Сколкз поднял голову. Святое Евангелие закрылось. Святое Евангелие легло на стол. Святое Евангелие закрылось и словно растаяла, исчезла призрачным миражом вдруг коснувшаяся сейчас его сердца невольная дружба к Натаниэлю.

– Мне жаль, Натти Лэйс, – помолчав, сказал Сколкз, в первый раз в жизни назвав его этим уменьшительно-ласкательным именем, каким его обычно звали друзья. – Мне жаль, Шон Маинганс, Маленький Сын Волка. Но я был твоим врагом и всегда останусь им.

Он встал. Натаниэль тоже. Спокойный и серьезный. Сделал легкий полупоклон в его сторону.

– Ты говоришь, Сколкз Крылатый Сокол, – заметил он.

VI

Веселые, беззаботные Уинаки с Хелен бросили своих лошадей у коновязи и направились к дому. Натаниэль со Сколкзом вышли к ним навстречу, и уже невольное замешательство сменило недавнюю радость подруг. А Сколкз подошел к своей жене:

– Уинаки, пока ты гостила у своей названой сестры, в племени произошло много событий. Дакота решили оставить эти места и уйти дальше в прерии. Я пришел за тобой, пойдем, Уинаки.

Уинаки посмотрела на Хелен, на вышедшую Мэдилин. Вот так все разом вдруг и меняется в жизни. Когда все уже вдруг вот так – только печаль в глазах и молчание, молчание, потому что эту печаль не выразить ведь словами. Только объятия. Только обычные прощальные фразы. Только блестящие от навернувшихся слез взоры.

– Но я оставила свою лошадь в поселке, я ведь не знала, – вспомнила Уинаки. – Здесь ведь совсем недалеко. Ты забыл мне ее привести, Сколкз. И где же тогда твоя? Я не вижу и твоей.

– Я тоже пришел так, – успокоил ее Сколкз. – Потому что лошади нам сейчас не нужны. Мы возьмем лодку и поплывем по озеру, потому что остальные дакота уже в пути, и я решил, что так мы нагоним их быстрее. Мы с тобой просто пристанем как раз туда, где они и остановятся нас подождать. Я договорился.

Хелен взяла Натаниэля за руку.

– Пойдем, Тэн, – заметила она. – Хотя бы до реки. Мы ведь больше никогда, наверное, не увидим друг друга.

И они пошли. Сколкз с Уинаки впереди, они следом, через луг, через зеленую траву, под высоким, бездонным и словно бы хрустальным небом. Натаниэль почему-то подумалось, что когда-то это уже было. Когда-то он уже шел вот так, под таким же небом и с таким же чувством грусти и бессмысленности всего на свете. Потом он вспомнил. Это просто была книга Екклесиаста. Это он просто читал в ней. «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета!» (Еккл.1:2)

Река блеснула за зарослями. Они пришли. Уинаки с Хелен тихонько переговаривались между собой в стороне, Сколкз отыскал на берегу запрятанное каноэ и собирался уже спустить его на воду, но остановился и посмотрел на Натаниэля так, словно они были здесь одни. Он забыл в этот миг про двух девушек где-то там, за спиной.

– Это неправильно, – сказал он. – Мы больше не увидим друг друга, и, значит, никакой мести у меня не получилось. Нам нужен поединок, – закончил он.

– Это будет очень глупая месть, – заметил Натаниэль.

– Может быть, – заметил тот. – Но Сколкз Крылатый Сокол думает по-другому.

Лэйс вспомнил. Текамсех. Текамсех Крепкая Пантера. Так что же тогда его дружба с Текамсехом? Когда-то Текамсех сказал, что не хочет никаких кровей между своими друзьями. Сказал о своем бледнолицем друге и о Сколкзе Крылатом Соколе. Текамсех не может сейчас встать между ними. Он бы встал. Но Текамсех где-то там, уже далеко в прериях, и они с ним, наверное, никогда не увидятся больше. Только дружба всегда остается. Верностью своему другу. Через все расстояния и дали. Когда лучше цена своей собственной крови, но не цена предательства.

Серо-голубые глаза Натаниэля просквозили на мгновение сталью. Он шагнул вперед:

– Нам не нужен поединок. Вот он, я. Можешь бить.

– Показываешь свою смелость? – насмешливо отозвался Сколкз.

– Нет, – вздохнул Натаниэль.

– На что же тогда надеешься? – заметил в ответ тот.

«Ни на что», – с обреченной тоской подумал Нат. И вспомнил.

– Ты давал слово Текамсеху, – произнес он. – Я все сказал. Решать тебе.

Сколкз замахнулся. Но это не был настоящий удар. Раскрытая ладонь лишь слегка скользнула краем по светлой голове. Индеец снова занялся каноэ.

– Уйди, Маленький Сын Волка. Сгори, но уйди, – бросил он в его сторону.

Подбежали девушки. – «Поражать еще не значит быть суровым, и щадить не значит быть кротким; кроток тот, кто и может переносить нанесенные ему самому оскорбления, и защищает несправедливо обижаемых, и сильно восстает против обижающих – напротив, кто не таков, тот беспечен, сонлив, нисколько не лучше мертвого, а не кроток, не скромен. Не обращать внимания на обижаемых, не соболезновать несправедливо страждущим, не гневаться на обижающих – это не добродетель, а порок, не кротость, а беспечность»[115].

«Так и Давид и Моисей были мужи кроткие. О первом Писание говорит: “Помяни, Господи, Давида и всю кротость его” (Пс.131:1), также и о Моисее: “Был Моисей кроток зело паче всех человек сущих земли” (Числ.12:3). И однако, эти мужи, кротчайшие из всех, были строжайшими из всех. Впрочем, если желаете, скажем наперед об их кротости. Блаженный Давид, неоднократно улавливая Саула и имея возможность умертвить его, не наложил на него руки; когда и другие советовали ему умертвить, он пощадил Саула и укротил свой гнев. Также когда Семей столько оскорблял его и смеялся над его тогдашним несчастьем и когда военачальники хотели догнать и убить дерзкого оскорбителя, то какие произносит он слова, исполненные всякой мудрости! (см.: 2Цар. гл. 16) Равно и об отцегонителе и бесстыдном юноше как он просит своих военачальников? “Пощадите ми, – говорит – мне отроча Авессалома!” (2Цар.18:5)! И вначале, когда он разговаривал с братьями своими, негодовавшими и завидовавшими будущей его победе, представь, как он кротко отвечает: “Несть ли речь” (1Цар.17:29)[116]. А Моисей? Послушай, что говорит он о тех, которые бросали в него камнями и хотели умертвить его, если бы могли: “Аще убо оставиши им грех их, остави: аще же ни, то изглади мя из книги в нюже вписал еси” (Исх.32:32). Также, когда другие возбуждали в нем ревность и хотели раздражить его, он произносит следующие любомудрые слова: “Кто даст всем людем Господним быти пророки?” (Числ.11:29)? Также за сестру свою, порицавшую его, какую он возносит молитву! (Чис.12:13) И во многих других случаях можно видеть кротость его. Когда, например, возбранено было ему войти в Землю (Обетованную), в Палестину, он со всею кротостью беседует с иудеями. И однако, этот кроткий муж нашел справедливым, чтобы Дафан, Авирон и Корей, восставшие против священства, были поглощены землей, а другие, принесшие чуждый огонь, были сожжены. И кроткий Давид поразил Голиафа, прогнал войско и одержал победу»[117].

И Хелен не раздумывала: «Помяни, Господи, Давида и всю кротость его» (Пс.131:1). Она просто подбежала к Сколкзу и со всех сил ударила его по плечу валяющимся здесь же рядом колчаном со стрелами. Сколкз как раз наклонился к каноэ и это получился очень хороший удар. «Очень хорошая месть», – подумала Хелен. Она не успела подумать ничего больше, потому что перед Сколкзом уже стоял Натаниэль. И потому что Сколкз выпрямился, посмотрел на нее и заметил:

– Никогда не мешайся в дела воинов, женщина.

– И вмешалась, и буду мешаться, – звонко и бесстрашно воскликнула она в ответ. – Не тебе указывать, что мне делать, Сколкз Крылатый Сокол.

Сколкзу тоже не потребовалось много раздумывать над своим ответом:

– У тебя слишком глупый язык, чтобы подумать о тебе, что ты сестра Маленького Сына Волка.

– А ты слишком презренный и мстительный индеец для того, чтобы быть воином дакотов, – зазвенел голос Хелен.

– Перестань, Нелл, – подошел к ней Натаниэль. – Некогда. Нам всем уже пора. Потом.

Но бесполезно. Все было бесполезно. Она не слышала.

– Отстань, Нат, – повернулась к нему сестра. – Я не с тобой сейчас разговариваю.

– У тебя нет уважения даже к своему брату, и ты хочешь что-то доказать мне? – усмехнулся Сколкз. – Впрочем, чего другого еще можно ожидать от белой леди.

– Зато я теперь тоже знаю, чего ожидать от честных и смелых дакотов! Это последняя подлость, так ненавидеть своего товарища, который ничего тебе не сделал.

– Он не сделал, сделали другие, – холодно уточнил Сколкз.

– Он не может отвечать за всех. Он живет сам за себя, как понимает, так и живет, а ты лучше посмотрел бы на себя, сколько у тебя подлости и мерзости в этой твоей ненависти! А еще хочет называться великим воином дакота! Подумать только, думает, что он может быть лучше и храбрее всех! Что же, надейся, Сколкз Крылатый Сокол! Все равно у тебя никогда ничего не получится.

– Хелен! – сказал Лэйс. – Или тогда ты, Сколкз Крылатый Сокол! Хватит!

Его голос на этот раз перекрыл голоса их обоих. Сколкз повернулся. Он все-таки не знал Маленького Сына Волка. Этого Натти Лэйса, который всегда молчал. И который молча глотал боль, и слезы, и обиды, если так случалось. Но, может быть, именно поэтому и нельзя было сейчас не услышать и невольно не послушать этого неожиданно звучного, непреклонного и стального голоса. Хелен тоже умолкла. Яростная, как тигрица, она ведь тоже привыкла к другому Нату. «Не воспрекословит, не возопиет и никто не услышит голоса Его» (Мф.12:19)… Но Сколкз не знал. «Всему свое время, и время всякой вещи под небом. Время молчать, и время говорить…» (Еккл. 3:1,7) Душу свою за друзей своих. И за друзей, и за врагов.

Только Сколкз уже справился со своей мимолетной озадаченностью.

– А если я тебя не послушаю, Маленький Сын Волка? – заметил он, презрительно и небрежно. – Кто ты такой, чтобы мне тебя слушать?

– Тогда посмотрим, – решительно, но уже своим обычным, прежним тоном отозвался Нат.

Он все сказал. И снова уже молчал. «Вси бо согрешиша и лишени суть славы Божия» (Рим.3:23). Нат знал. И молчал. Он просто вырос таким. Как-то самим собой. Какой-то такой характер. И тогда он молчал. Как будто все знал: «Относительно ближних руководствуйся следующим наставлением преподобного Исаака Сирского: «Пусть лучше признают тебя невежею, по причине неспособности ума твоего к прекословию, а не премудрым за бесстыдство твое и дерзость. Обнищай для смирения, – не будь богат для дерзости». «Силой добродетелей твоих, а не словопрением твоим обличи противоучащих тебя. Кротостью и тихостью уст твоих загради уста и принудь умолкнуть бесстыдство непокорных. Обличи невоздержных благородством жития твоего и разрешенных чувствами – стыдливостью очей твоих», – учит Божественное слово, учит и Божественное молчание»[118].

Уинаки взяла Хелен за руку:

– Я знаю своего Сокола, Нелл. Он не тронет его. Сейчас – не тронет. Сейчас мирное время. А он под защитой Текамсеха. Моего брата. А я – Уинаки Первый Утренний Луч. Я с тобой. И с Соколом. А с Натом – Господь. Все хорошо, Нелл. И потом, твой брат очень хорошо дерется. Но этой драки не будет.

Хелен едва ли слышала ее. Она стояла, а жгучие слезы возмущения и горя накипали на глазах, слезы отчаянного, безутешного горя, которое не слышит никаких сочувственных и дружеских слов, которое – просто горе. И ярость.

Сколкз и правда пожал плечами и отступил. Потому что – не сейчас. Сейчас все-таки мир. И все свои. И этот Маленький Сын Волка – еще и товарищ Текамсеха. Друга и брата Текамсеха.

Натаниэль сел на днище перевернутого на берегу каноэ. Сколкз так и не успел спустить его на воду. А теперь сосредоточенно и серьезно проверял стрелы в колчане и осматривал лук. Словно это сейчас было самое важное занятие. Уинаки села рядом. Рядом со Сколкзом. Нат отодвинулся. И повернулся.

– Знаешь, а ты ведь сестра Текамсеха, – сказал вдруг Натаниэль. – Передай ему мое приветствие и мою память навсегда о нашей дружбе. От его друга Маленького Сына Волка. А то я ведь совсем не подумал сказать Сколкзу Крылатому Соколу. Но сейчас уже не время.

Сейчас правда было уже не время. Маленького Сына Волка просто не было на этом берегу. Не было вообще в мире. Сколкз решил так.

– Хорошо, – согласилась она.

Он улыбнулся. Уинаки улыбнулась тоже. Любимый, единственный сын в своей полной любви семье. В семье, где помогают друг другу, стоят друг за друга, где всегда помнят, надеются, верят. Она посмотрела на него и перевела взгляд на свои мягкие, нарядные, украшенные бахромой и бисером сапожки. Она когда-то любила его? Она любит Сколкза Крылатого Сокола. Мэдилин была права. Это была не любовь. Она все придумала себе сама. Прямо как это можно ведь прочитать в Святом Евангелии: «Народ сей ослепил глаза свои и окаменил сердце свое, да не видят глазами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их» (Ин.12:40). А золотые вечерние солнечные лучи заливали мир. Только все-таки очень хорошо, что мальчики дружат с мальчиками, и девочки – с девочками, невольно подумала Уинаки. Наверное, так всегда ведь можно влюбиться. Лучше просто держаться подальше. Все ведь сказано и передано святыми Отцами: «Смерть, одна смерть вполне освобождает даже святых Божиих от влияния на них греха. Бесстыдны страсти: могут восстать они и в лежащем на смертном одре. Даже на смертном одре невозможно прекратить бдительности над собою. Поверь бесстрастию тела твоего тогда, когда оно уляжется во гроб»[119]. Когда-то будет новое небо и новая земля. Там, все там. Любовь к своему мужу. И дружба к Нату. Тогда уже все будет – любовь. «В воскресение бо ни женятся, ни посягают, но яко Ангели Божии на небеси суть» (Мф.22:30).

«Хорошо. Как все хорошо», – подумала Уинаки на своего Сокола. Конечно. «Брачная любовь есть сильнейший тип любви. Сильны и другие влечения, но это влечение имеет такую силу, которая никогда не ослабевает. Любовь, приобретаемая в браке, имеет необычную силу и благодатный характер. И в будущем веке верные супруги безбоязненно встретятся и будут пребывать вечно со Христом и друг с другом в великой радости»[120].

– «Время войне, и время миру» (Еккл.3:8), – невольно отозвалась Уинаки на слова Натаниэля. – Наверное, мы с тобой ведь самые счастливые люди, Нат, – неожиданно заметила она.

– Почему? – конечно же, не понял тот.

– У нас наша православная вера. У нас есть вечность. Для нас никогда и ничего не закончится. Ни это синее небо, ни эта зеленая трава. У нас всегда есть надежда и упование на лучшее.

– Поживем – увидим, – с улыбкой согласился Лэйс. И снова стал серьезным. Все-таки прежний, привычный мир рассыпался ведь сегодня на осколки. Стал словно звенящими, сверкающими осколками стекла.

– Да, – сказала Уинаки.

Тоже уже серьезная. Неизвестно. Ничего неизвестно. Вечность – она ведь всякая. И адская бездна – тоже вечность. «Подвизайтесь войти сквозь тесные врата, ибо, сказываю вам, многие поищут войти, и не возмогут» (Лк.13:24). «От дней же Иоанна Крестителя доныне Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Мф.11:12).

А еще ведь и сам Сколкз Крылатый Сокол. Нет для него Святого Евангелия. Нет для него Господа Иисуса Христа. Нет православной веры. Ну и какая тут тогда надежда? «Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным?» (2Кор.6:15) Ничего ведь не знает и не понимает, как все на самом деле:

«Увлеченный гордостию Адам возмечтал в раю соделаться Богом. Он покусился татебно и насильственно похитить Божество у Божества, усвоить бесконечное ограниченному при посредстве ухищрения и усилия слабосильной твари. Погибла тварь при попытке привести в исполнение замысел дерзновенный, безумный. Не постигла она бесконечной благости Божией, способной даровать твари не только преимущество естеств ангельского и человеческого, но и самое Божество Свое, насколько тварь способна к принятию такого дара. Тщетными, убийственными были замысел и покушение праотцев: преподает Божество Свое человечеству, пожелавшему Божества, Сам Бог, воплотившись от Девы, приняв зрак раба и твари, причастившись естеству разумных созданий, чтоб соделать их способными причаститься Божественному естеству[121]. Приимите даруемое без зависти! приимите даруемое неизреченною благостию! приимите неспособное быть похищенным ни при посредстве татебного ухищрения, ни при посредстве насилия хищнического! По той гордости, по которой вы захотели собственным усилием и коварством бессовестным похитить и присвоить себе неприкосновенное и неприступное Божество, не отвергните великой почести, не откажитесь ради достоинства скотов и диаволов от достоинства богов, которое принес вам на землю, в плачевную юдоль вашего изгнания, Сам Бог, смирившийся до плоти и родившийся от Девы»[122].

Печаль. Горькая, тайная печаль. «Все, чуждые Бога: они, будучи еще живы телом, уже мертвы и погребены во ад душою. Когда они умирают, тотчас, без всякого испытания, их берут демоны, как часть, себе принадлежащую, и низводят в гееннскую пропасть»[123]. Уинаки Первый Утренний Луч вздохнула. Но миссис Мэдилин Лэйс не вздыхала. И не отчаивалась. Может, это просто была такая сдержанность, такой характер. Крещеный муж, венчанный брак. Но Рэндольф Лэйс не понимал Причастия. Не понимал Исповеди. Не понимал и не задумывался. Не понимал и не задумывался, но ведь знала и понимала его жена: «Рече же им Иисус: “Аминь, аминь глаголю вам: аще не снесте Плоти Сына Человеческаго, ни пиете Крове Его, живота не имате в себе. Ядый Мою Плоть и пияй Мою Кровь имать живот вечный, и Аз воскрешу его в последний день”» (Ин.6:53)[124].

Но Мэдилин не отчаивалась. Наверное, просто знала: «И святые Отцы не велят искать от ближнего исполнения заповеди, потому что это только нарушает мир»[125]. «Повторяю тебе, что все внешние волнения и тревоги должны быть побеждены внутренним деланием. Надо, чтобы с сердца началось обновление; сердце – корень. “Аще корень свят, то и ветви” (Рим.11:16). Этот образ подвига установлен Самим Спасителем. “Очисти прежде внутреннее сткляницы и блюда, – сказал Он, – да будет и внешнее их чисто” (Мф.23:26). Придет тревога, – отвергни мысли, приносящие ее, уйми волнение крови, принимая за верное, что всякая мысль, приносящая тревогу, богопротивная, и опять продолжай молитвенное занятие»[126]. – «Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите…» (1Фес. 5, 16–18)

Уинаки решила не грустить. Не отчаивался святой праведный Авраам[127]. Не отчаивался и верил Богу. Она будет надеяться. Она будет верить. «”Почему ты знаешь, жена, не спасешь ли мужа? Или ты, муж, почему знаешь, не спасешь ли жены?” (1 Кор.7:16)[128] Почему знает муж верующий, – не спасет ли жену неверующую? Или почему знает жена, – не поможет ли она мужу идолопоклоннику сделать первые шаги веры?»[129].

А потом Сколкз случайно глянул, как Натаниэль и Уинаки сидели вдвоем на перевернутом каноэ, словно брат и сестра, как будто оба ведь знали что-то такое, чего не знал и никогда не поймет он. Это было слишком. Конечно, вспомнил Сколкз. Дакотская девочка и американский мальчишка, оба со своей православной верой, одной и той же ведь на двоих. Сколкз оставил лук и стрелы и встал. Каноэ наконец было спущено на воду.

VII

Уинаки помахала рукой. Натаниэль посмотрел на сестру. Можно было возвращаться назад. Но Хелен в разгорячении и возмущении накинулась уже и на него самого:

– Я не понимаю, Тэн! Нельзя же быть таким, посмотри, как ты позволяешь ему разговаривать с тобой! Он говорит и делает все, что хочет, а ты только молчишь и ничего не отвечаешь! Надо же как-то защищать себя, он тебе так на голову сядет, а ты и не заметишь! Почему ты такой, разве так можно?

– И что я должен сейчас сделать, Нелл? – заметил тот.

– Не знаю. Что-нибудь! Что-нибудь, слышишь? Чтобы он никогда и близко уже не подошел до тебя больше, – с раздражением, отчаянием, злостью, обидой и слезами в голосе воскликнула Хелен. – Но не стой и не молчи!

Натаниэль посмотрел на нее. Она не знала. Она ничего не знала. Зато чего только не наговорила. Понятно, когда на тебя восстают твои враги. Но непонятно, когда это – друзья. Мир вокруг словно поплыл куда-то далеко-далеко, а он стоял во внезапно вдруг навалившейся на него еще и этой новой усталости и обиде. «Ибо человек мира моего, на негоже уповах, ядый хлебы моя, возвеличи на мя запинание» (Пс.40:9). Почему? Какое право имела она, кто дал ей право говорить эти жестокие, несправедливые, обидные для всякого мальчишки слова? Он умел молчать. Но умел и драться, когда было надо. Всегда. И за себя, и за других.

– Пойдем к дому, Хелен, – помолчав, сказал он. – Знаешь, я так устал сегодня, я хочу домой.

Слишком много событий. Слишком много новостей. Лэйс хотел просто домой. Забраться под одеяло и забыть, что он еще и уезжает осенью в Гарвард. Забыть все. А потом придет мать. Она ничего не скажет. Сядет у стола и раскроет книгу. Она не будет читать вслух – наверное, побоится, что прервется голос. Она просто будет смотреть перед собой. На зажженную свечу. На икону Спасителя и Божией Матери… Они будут молчать. Молчание, которое больше слов…

Хелен увидела наконец потемневшие глаза брата, когда прозвучал его усталый, осекшийся голос. Увидела и замолчала.

«Любите враги ваша…» (Мф.5:44) Она поняла. Она думала раньше, что понимала. Что здесь было понимать? Возвышенная, великая заповедь, превысшая человеческого ума.

Только не во врагах здесь было дело. Дело было в ней самой. Ради себя. «Для чего заповедал Он сие? – Для того, чтобы освободить тебя от ненависти, огорчения гнева, памятозлобия и сподобить величайшего стяжанья совершенной любви, которой невозможно иметь тому, кто не всех человеков равно любит, по примеру Бога, всех человеков равно любящего, и хотящего всем спастися, и в познание истины приити (1 Тим. 2, 4)»[130].

Вот так Хелен вдруг увидела все словно со стороны. Она негодовала, ненавидела Сколкза Крылатого Сокола и угрызала, причиняла боль и обиду тому, за кого порвала бы ведь и загрызла любого. Потому что ненависть. Потому что это была ненависть. Ненависть – всегда ненависть. «Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его» (Лк.6:45).

– Подожди, Тэн, – спохватилась она. – Не слушай меня, я наговорила все не то, ты такой, какой есть, ты самый замечательный брат и самый смелый мальчуган во всем Висконсине.

А потом она повернулась к реке. «3Вот, мы влагаем удила в рот коням, чтобы они повиновались нам, и управляем всем телом их, – вспомнила она. —

4 Вот, и корабли, как ни велики они и как ни сильными ветрами носятся, небольшим рулем направляются, куда хочет кормчий;

5 так и язык – небольшой член, но много делает. Посмотри, небольшой огонь как много вещества зажигает!

6 И язык – огонь, прикраса неправды; язык в таком положении находится между членами нашими, что оскверняет все тело и воспаляет круг жизни, будучи сам воспаляем от геенны.

7 Ибо всякое естество зверей и птиц, пресмыкающихся и морских животных укрощается и укрощено естеством человеческим,

8а язык укротить никто из людей не может: это – неудержимое зло; он исполнен смертоносного яда.

9 Им благословляем Бога и Отца, и им проклинаем человеков, сотворенных по подобию Божию.

10 Из тех же уст исходит благословение и проклятие: не должно, братия мои, сему так быть.

11 Течет ли из одного отверстия источника сладкая и горькая вода?

12 Не может, братия мои, смоковница приносить маслины или виноградная лоза смоквы. Также и один источник не может изливать соленую и сладкую воду.

13 Мудр ли и разумен кто из вас, докажи это на самом деле добрым поведением с мудрою кротостью.

14Но если в вашем сердце вы имеете горькую зависть и сварливость, то не хвалитесь и не лгите на истину.

15Это не есть мудрость, нисходящая свыше, но земная, душевная, бесовская,

16ибо где зависть и сварливость, там неустройство и всё худое.

17Но мудрость, сходящая свыше, во-первых, чиста, потом мирна, скромна, послушлива, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и нелицемерна.

18 Плод же правды в мире сеется у тех, которые хранят мир (Иак.3)».

Совсем рядом начиналось озеро. Каноэ с Уинаки и Сколкзом медленно скользило по зеркальной глади. Было видно, что они не спешили. Куда уже было спешить. В чужую страну от родных берегов? Лодка рассекала волны и уносила куда-то вдаль Сколкза Крылатого Сокола, которому она ведь наговорила столько бранных и обидных слов, ожесточенного и яростного Сколкза, который пронесет эту ярость сегодняшнего вечера в своей душе, наверное, ведь через всю свою жизнь.

Какая тишина стояла на берегу! Какое великолепие было разлито вокруг! В этих пониклых ветках прибрежной ивы, в этой зелени сочной осоки, в этих переливах и красках вечернего света… Жизнь, это была жизнь. Когда снова и снова встают в небо рассветы и пахнут летние травы, когда кажется, что дай тебе жизни еще тысячу лет – и то будет мало, наверное. Но тысячи лет все равно ведь не будет… «Пядень твоя – мера жизни твоей, и не простирается она дальше; персты твои указывают на пять степеней этой меры. Малым перстом начинается пядень твоя и оканчивается перстом большим. Так младенчество – начало твоей жизни, а конец ее – старость. Малым перстом, первым возрастом младенчества, начинается жизнь твоя; потом идет она до второго перста – неразумного детства; после этого человек стоит посредине, – в горделивой и надменной юности; за этим следует четвертый возраст совершенного мужа; потом мера начинает умаляться, а так как не достает еще одной степени, то приходит старость; это большой перст – конец жизни. Вот мера твоя, если определено тебе совершить ее вполне»[131].

Почему она вспомнила? Потому что вместе с вечерним светом на землю словно лилась ведь и тайная печаль? Красота и великолепие спускающегося вечера почему-то сейчас понимались Хелен словно приговором самой себе: «”День Господень, якоже тать” (1Фес.5:2), и поемлет тебя незаметно. Проводи жизнь свою в мире, запасайся добрым напутием, чтобы соединиться ей с Богом, и тебе, в конце ее, снова обрести ее там, если здесь будешь жить добродетельно. А если живешь нечестиво, то жизнь твоя проходит; она уже потеряна; станешь искать ее, – и не найдешь. Если вода вылита на землю, тебе невозможно ее пить; но если она налита в сосуд, то сбережется тебе для питья. Не проводи жизнь твою во гневе и ненависти, не трать ее на хищения и обиды, иначе не найдешь ее. Непотребством и татьбой (воровством) не уподобляй жизнь свою гнилой воде; иначе поглотит ее земля, и глаз не увидит ее больше. Не в зависти и коварстве, не в гневе и вражде, словом, не в пороке каком проводи жизнь свою; иначе она потеряна, и ты – действительно мертвец, потому что утратил жизнь свою.

Ничто так не любезно для человека, как жизнь; за нее, если бы можно было, отдал бы он целый мир. Итак, гонись вослед за добрым, чтобы жизнь твоя, хотя и течет она как вода, собралась опять в Боге. К Богу направляй малый поток жизни своей, чтобы, когда иссякнет здесь, сделался там морем жизни. Невелик у тебя ручей жизни в этом преходящем мире; направь его к Богу, чтобы сделался бездной жизни. День за днем струится и утекает жизнь твоя; излей ее в Бога, чтобы обрести ее для себя в том мире.

Да не обращает в ничто жизнь твою гнев, да не губит ее грех; иначе ты – всецело мертв, потому что совершенно лишен жизни. Если гнев вселится в душу твою, то им уже уничтожен день твоей жизни; по крайней мере, не дозволяй гневу переходить на другой день, чтобы не погубил он всей жизни твоей. “Довлеет дневи злоба его” (Мф.6:34), – как говорит Спаситель наш. Довольно гневу, если погубит и один день твоей жизни; не давай ему переночевать в душе твоей; да не зайдет солнце прежде, нежели удалится от тебя гнев. Не добрый странник поселился у тебя; гони, понуждай его выйти; не давай ему места»[132].

VIII

«Не знаете, какого вы духа…» (Лк. 9, 55)

Он, Всемогущий, но и Всепрощающий Христос, этими словами остановил учеников, когда они призывали небесный огонь на Самарян, не хотевших принять к себе Спасителя. Казалось бы, такой гнев был вполне справедлив с их стороны и должен был доказать их пламенную любовь к Спасителю. Но нет, такая любовь, требующая отмщения, не угодна Господу, потому что в ней нет того духа кротости, которому Он учит нас и который должен быть нашим духом – духом христианства. Как часто мы говорим, что простили бы все, что направлено против нас лично, но не можем простить оскорбление, нанесенное тому, кого мы любим, тем доказывая, что не знаем мы, “какого мы духа”! Какое бы зло ни было нанесено нам или нашим близким – никак не извиняя это зло, ненавидя его, будем, однако, всегда “медленны на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией” (Иак.1:19,20)»[133].

Хелен с отчетливой ясностью вспомнила все свои слова, всю свою яростную и отчаянную перепалку со Сколкзом: «Где Христос, там нет зависти и рвения. Любы не мыслит зла! (см.: 1Кор. 13, 4–5) – Там спокойствие, там мысли благие, там постоянство, там святой мир»[134]. Так неужели эта ее сварливая перебранка со Сколкзом была любовью к своему брату? Но любовь доказывается не так. «Не словом или языком, но делом и истиною» (1Ин.3:18). Но не споры. Но не эти споры и ненависть, когда просто шум, а драки нет. «За необдуманное слово, которое сказать подучил сатана, широко растворяешь ты двери гневу, чтобы вошел и поселился он в душе твоей; за презренную корысть ближний заводит с тобой тяжбу, а ты призываешь к себе вражду, чтобы пришла и расположилась в недре твоем. Когда ярость, как бешеный пес, в тебе лает и изрыгает свою слюну, – ты, вместо камня, брось в нее миром и запрети гневу лаять. Гони его ясностью чела своего, кажись веселым, а не досадующим; и воспрепятствуешь гневу погубить сразу две души»[135].

– Тэн, мы должны их вернуть, Тэн! – повернулась Хелен к брату. – Я должна попросить прощения! Это как-то неправильно, вот так расстаться.

– Не думаю, что Сколкзу так уж важно, – заметил Натаниэль.

– Тогда Уинаки!

Нат пожал плечами и подошел к краю воды:

– Сколкз Крылатый Сокол! Уинаки!

Звонкий, сильный мальчишеский голос пролетел над озером и затерялся эхом где-то далеко. Но Сколкз не обернулся. Лодка все также уплывала дальше.

– Жаль, все-таки, что он не дакота, – только и заметил он Уинаки. – С таким голосом ему лишь и быть всегда впереди других воинов и первым бросать боевой клич.

«Или славить в алтаре Отца, и Сына, и Святого Духа», – невольно улыбнулась ему в ответ Уинаки своей мысли.

Хелен взяла Натаниэля за руку:

– Они уплывают, и мы больше никогда не увидимся. Сделай же что-нибудь, Нат!

Наверное, Нат устал. Наверное, Нат ничего не хотел. Но он был всего лишь Натаниэль Лэйс. Присел к воде, но уже снова встал.

– Жди, Нелл, – вздохнул он. – Я пошел искать другую лодку. Тут недалеко.

А потом она наконец увидела приближающееся каноэ откуда-то оттуда, сверху по течению.

– Прыгай, Хелен! – позвал Натаниэль. Улыбающийся сейчас и радостный. – На все Господня воля, но если она нам будет, то мы сейчас всех догоним и перегоним!

Нелл невольно улыбнулась на брата. Наверное, он правда ведь был самым замечательным братом во всем Висконсине. Всегда вот такой Натти Лэйс, для которого вся жизнь была – приключение, вся жизнь – благодарность.

Они легко догнали индейцев. Сколкз, конечно же, очень скоро все заметил, пренебрежительно пожал плечами и остановился подождать. Натаниэль подвел свое каноэ. Они со Сколкзом посмотрели друг на друга.

– Мисс Хелен приносит свои извинения Уинаки, – сказал Натаниэль. – И Сколкзу Крылатому Соколу.

Хелен чуть поклонилась. Сколкз все-таки не смог продолжать дальше делать вид, словно Натаниэль был перед ним один. Великие воины должны быть великодушными. А еще великие воины никак не могут снисходить к перебранке с женщинами, как это почему-то получилось у него. Даже по ненависти к какому-нибудь Маленькому Сыну Волку. Конечно же, нет.

– Я тоже наговорил вам много лишнего, мисс, – заговорил теперь он. – Но запомните то, что я скажу сейчас. Сколкз Крылатый Сокол обещает вам свою дружбу и защиту, мисс. Это великие слова. Это закон прерий. Сколько бы лет и сколько зим не прошло, но Сколкз Крылатый Сокол всегда поможет в беде и опасности.

Уинаки улыбнулась. Этот день все-таки закончился почти сказкой. Хелен тоже не ожидала и была растрогана.

– А мой брат? – не удержалась она.

Сколкз скрестил руки на груди:

– У вашего брата мир с дакотами, но не со мной.

– Не слушай, Нелл, – вмешался Нат. – Он никогда меня не тронет. Я друг и брат Текамсеха, – успокоил он сестру.

Они все втроем теперь замолчали. Лучше было молчать. Уинаки и Хелен еще раз обнялись. Натаниэль отвесил легкий поклон Сколкзу. Сколкз приветственно поднял руку. Он считал его врагом, но любой воин всегда уважает мужественного и храброго врага. А потом они отплыли в разные стороны. А потом Лэйс бросил весло. Небо, бесконечное небо, полное розового закатного света, вставало над водой. И хотелось немного побыть здесь, просто среди этого неба и этой розовой воды, наверное, просто собраться ведь с мыслями и со своими чувствами.

«Вечер водворится плачь, и заутра радость» (Пс.29:6)… Завтра. Все будет завтра. Снова как всегда. Они верили. Они должны были верить. Но сейчас были только боль и печаль: «И се, вся суетство и крушение духа» (Еккл.1:14). Хелен переглянулась с Натаниэлем. Наверное, это были одни и те же мысли. Они ведь были родными братом и сестрой. И для них обоих одинаково ведь наступало новое время, новое измерение их жизни. Такое же рассветное, каким будет завтрашнее утреннее небо.

Начиналась юность.

Глава 7. Капитан с Вест-Пойнта

I

Хелен стояла и смотрела за окно. И была в печали. Там, за окном лежал все тот же великолепный мир, как и обычно, но грусть – она ведь всегда была грусть. Наверное, это вот так закончилось детство. Все правильно. Вот почему прежней радости взахлеб и счастья больше и не было. Да и откуда она могла быть, радость? Когда была разлука с названой сестрой Уинаки, когда дом опустел без казавшегося таким молчаливым Ната, всегда пропадавшего где-то в своих прериях, но как сейчас не хватало, оказыается, этого все-таки иногда ведь раздающегося его светлого, счастливого смеха и снова и снова – его самого. Хелен видела, как глаза матери порой заволакивала дымка тайной печали, как порой таким особенно серьезным сидел отец за очередным семейным ужином или обедом. А она сама только сейчас поняла, что у них с братом была настоящая дружба. Сдержанная, спокойная и молчаливая. Когда правда не нужны слова. Когда просто всегда в огонь и в воду друг за друга. Когда просто все пополам: и лучший кусок пирога, и последняя горбушка хлеба. Мелочи, всё ведь мелочи, которым не придаешь значения. Которые понимаешь только потом. Когда уже вдруг горечь к горести, и не мил белый свет.

Она услышала легкий шелест платья вошедшей в горницу матери.

– Не грусти, Нелл, – заметила Мэдилин. – Это жизнь. Что поделаешь, такая уж она – терния и волчцы, и печали.

Она присела к столу и вздохнула. Поймет ли, услышит дочь? Не умела она говорить слова утешения, не умела. Никогда не находила, как все сказать лучше. Говорила, как получалось.

– Я потеряла радость, мама, – тихо сказала Хелен, усевшись напротив.

– Все когда-то теряют радость. И снова находят. Я тоже теряю и нахожу, – вздохнула Мэдилин, и Хелен, наверное, впервые в жизни заметила, каким же усталым и горестным может быть взгляд этих таких дымных сейчас, серо-карих и одновременно чуть зеленоватых глаз. – Надо просто переждать это время: «Достойная бо по делом наю восприемлева» (Лк.23:41). Главное – не барахтаться и не метаться из стороны в сторону. Просто держаться ограды Церкви и предания от святых Отцов. Господь все управит. «Господь крепость людем Своим даст, Господь благословит люди Своя миром» (Пс.28:11).

Хелен посмотрела на нее:

– Но если все в жизни так, но если вся жизнь такая, то как тогда жить? Ведь так хочется жить радостно и счастливо. По правде и всегда радостно и счастливо, а не так, как ты говоришь – когда вот такие у тебя радость и счастье, которые ведь через боль, через печаль…

«Что без скорби сделаешь, то непрочно бывает; и что посеешь, да слезами не польешь, то худо всходит», – вспомнила Мэдилин. Сказано святыми Отцами. И хочешь – не хочешь, а будет так, как будет.

– Как тогда жить? – собралась она наконец с мыслями. – Так и жить. С Господом Богом. С благодарением и славословием. Ты меня не послушаешь, Нелл. Но ты не слушай. Ты просто попробуй. Это ведь не я придумала, что говорю. Это все сказано святыми Отцами. Ты у меня всегда была боевая девочка. У тебя все получится. Вот, почитай, – пододвинула она к ней книгу. – Посмотри, как хорошо ведь написано.

«Слава Богу…»[136]

«Слава Богу! Могущественные слова! Во время скорбных обстоятельств, когда обступят, окружат сердце помыслы сомнения, малодушия, неудовольствия, ропота, должно принудить себя к частому, неспешному, внимательному повторению слов: слава Богу! Кто с простотою сердца поверит предлагаемому здесь совету и при встретившейся нужде испытает его самым делом: тот узрит чудную силу славословия Бога; тот возрадуется о приобретении столь полезного, нового знания, возрадуется о приобретении оружия против мысленных врагов, так сильного и удобного. От одного шума этих слов, произносимых при скоплении мрачных помыслов печали и уныния, от одного шума этих слов, произносимых с понуждением, как бы одними устами, как бы только на воздух, содрогаются, обращаются в бегство князи воздушные; развеваются, как прах от сильного ветра, все помышления мрачные; отступают тягость и скука от души; к ней приходят и в ней водворяются легкость, спокойствие, мир, утешение, радость. Слава Богу!

Слава Богу! Торжественные слова! слова – провозглашение победы! слова – веселие для всех верных рабов Бога, страх и поражение для всех врагов Его, сокрушение оружия их. Это оружие – грех; это оружие – плотский разум, падшая человеческая премудрость. Она возникла из падения, имеет начальною причиною своею грех, отвержена Богом, постоянно враждует на Бога, постоянно отвергается Богом. К уязвленному скорбию напрасно соберутся все премудрые земли; напрасно будут целить его врачествами красноречия, философии; тщетен труд самого недугующего, если он захочет распутать многоплетенную сеть скорби усилиями собственного разума. Очень часто, почти всегда разум совершенно теряется в этой сети многоплетенной! часто видит он себя опутанным, заключенным со всех сторон! часто избавление, самое утешение кажутся уже невозможными! И гибнут многие под невыносимым гнетом лютой печали, гибнут от смертной язвы, язвы скорбной, не нашедши на земле никакого средства, довольно сильного, чтобы уврачевать эту язву. Земная премудрость представала со всеми средствами своими: все оказались бессильными, ничтожными. Пренебреги, возлюбленнейший брат, отверженною Богом! Отложи к стороне все оружия твоего разума! Прими оружие, которое подается тебе буйством проповеди Христовой. Премудрость человеческая насмешливо улыбнется, увидя оружие, предлагаемое верою; падший разум, по своему свойству вражды на Бога не замедлит представить умнейшие возражения, полные образованного скептицизма и иронии. Не обрати на них, на отверженных Богом, на врагов Божиих, никакого внимания. В скорби твоей начни произносить от души, повторять – вне всякого размышления – слова: слава Богу! Увидишь знамение, увидишь чудо: эти слова прогонят скорбь, призовут в сердце утешение, совершат то, чего не могли совершить разум разумных и премудрость премудрых земли. Посрамятся, посрамятся этот разум, эта премудрость, а ты, избавленный, исцеленный, верующий живою верою, доказанной тебе в тебе самом, будешь воссылать, славу Богу!

Слава Богу! Многие из угодников Божиих любили часто повторять эти слова: они вкусили сокровенную в них силу. Святой Иоанн Златоустый, когда беседовал с духовными друзьями и братиями о каких-нибудь обстоятельствах, в особенности о скорбных, в основной камень, в основной догмат беседы всегда полагал слова: за все слава Богу! По привычке своей, сохраненной церковною историею для позднего потомства, он, ударяя вторым перстом правой руки по распростертой ладони левой, всегда начинал речь свою со слов: за все слава Богу!

Братия! приучимся и мы к частому славословию Бога; будем прибегать к этому оружию при скорбях наших; непрестанным славословием Бога отразим, сотрем наших невидимых супостатов, особливо тех из них, которые стараются низложить нас печалию, малодушием, ропотом, отчаянием. Будем очищать себя слезами, молитвою, чтением Священного Писания и писаний Отеческих, чтобы соделаться зрителями промысла Божия, все видящего, всем владеющего, всем управляющего, все направляющего по неисследимым судьбам Своим к целям, известным единому Богу. Соделавшись зрителями Божественного управления, будем в благоговении, нерушимом сердечном мире, в полной покорности и твердой вере удивляться величию непостижимого Бога, воссылать Ему славу ныне и в век века».

Свт. Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетических опытов»

– Все равно у меня не такой характер, – вздохнула Хелен, возвращая матери книгу. – Это нашему Натаниэлю все нипочем. Это он может уезжать куда-то учиться, неизвестно куда, сам не зная, хочет он или не хочет, и улыбаться. А я бы плакала, – заметила она. – Потому что мне было бы просто жалко оставлять свою прежнюю жизнь. Наше небо. Наших лошадей.

Мэдилин помолчала. Память. Жестокая, беспощадная память. Своими картинками, что навсегда остаются на пристрастном материнском сердце. Память. Соль на рану или – вдруг сорванные с нее разом бинты. Нат перед своей дальней дорогой, его легкая улыбка, серо-голубые глаза… А она понимала. Она все понимала, что он хотел бы остаться. Подумаешь, талант к математике. У него были лучшие. Стрелять из лука и покорять диких мустангов, знать тайны леса и иметь еще много других умений в своих прериях.

– Нет таких людей, которым все нипочем, Нелл, – сказала она. – Это ведь недаром сказал Господь: «довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи» (2 Кор.12:9). Думаешь, Нату так уж хотелось уезжать в Гарвард? Или отцу так хотелось отправлять его туда?

– Тогда зачем это все было надо? – заметила Хелен.

– Это было решением любви отца. Пока молодость и есть возможность, надо учиться и приобретать какую-нибудь специальность, ты ведь не знаешь, как потом повернется и сложится твоя жизнь и что тебе тогда в этой жизни пригодится. «Ныне необходимо каждому молодому человеку образовать себя удовлетворительно в юности, чтобы быть полезным существенно отечеству и доставить себе хорошее положение»[137], – пояснила она.

– Нат все равно никогда не станет жить городской жизнью. Он вырос в прериях, и он отучится и вернется, – уверенно заявила Хелен. – И все забудет. Только потратит зря время на учебу.

– Понадобится – вспомнит, – мягко улыбнулась Мэдилин. – Пока в этом мире строятся города и прокладываются железные дороги, инженеры нужны всюду. Как раз и здесь в прериях – тоже. Вдруг здесь захотят построить новый город? С мостами и железными дорогами? Вот Натаниэль и будет чертить чертежи и делать расчеты. У него все снова будет как всегда. Как ты думаешь, Хелен? Прерии, приключения, чертежи, – нарисовала она уже в своих мыслях новую невольную идиллию.

Хелен тоже невольно улыбнулась. И вспомнила про другое.

– Надо собрать обед отвезти папе. Он говорил, не будет сегодня к обеду. Я пошла, мама.

– Благослови тебя Господь, – заметила Мэдилин.

«Хелен». «Солнечная», «светлая», «лучезарная, как факел». Солнечный лучик в доме и на душу матери. Любимая и дорогая дочь.

Хелен наскоро взнуздала Лиру, закинула ногу в стремя. Глянула вокруг. Какой все-таки зеленой была эта трава и каким синим – небо. «Небеса поведают славу Божию, творение же руку Его возвещает твердь…» – вспомнила она. Наверное, Нат тоже понемногу заучивал ведь эту книгу наизусть. Конечно же. Значит, не пропало. Ничего не пропало. Дружба – она так и осталась. Это непонятно со стороны. Но это понятно тем, у кого вся Псалтирь со своим другом тоже вот так словно пополам. «Псалом – посредник дружбы, единение между далекими»[138], – поняла сейчас она.

Она улыбнулась. С какой-то смелой и беззаботной решимостью. Все проходит и все пройдет. «И мир преходит, и похоть его, а творяй волю Божию пребывает во веки» (1 Ин.2:17). О чем радоваться и о чем тогда печалиться? Сказал Господь Своим ученикам: «Истинно, истинно говорю вам: вы восплачете и возрыдаете, а мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет. Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир. Так и вы теперь имеете печаль; но Я увижу вас опять, и возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет у вас; и в тот день вы не спросите Меня ни о чем» (Ин.16:20–22).

II

Наверное, это была самая нелепая и глупая случайность, какая только могла быть. Наверное, она не стоила своих последствий. Но она была. Хотя в тот день просто всего лишь торжествовала городская весна и наступал конец учебного года. Обычная весна. Обычный учебный год.

Но откуда-то из-за океана, сразу с корабля, сразу с железной дороги дядя приехал навестить своего племянника, и он не стал долго раздумывать и располагаться с дороги, а пошел прямиком в альма-матер своего юного друга. Дядя был охотником. Пылким и заядлым. А еще он никогда не думал о том, что скажут и подумают другие. Наверное, поэтому он и появился у здания Гарвардского университета словно бы английским герцогом – ружье на плече и его ловчий сокол.

Дэви Диксли как раз оказался вместе с другими своими товарищами здесь же на Гарвардском двору, поскольку занятий пока не было. Поспрашивав и поосмотревшись по сторонам, дядя смог наконец остановить именно нужного человека, который знал, кто здесь Дэви Диксли и как его найти. Дэви Диксли был где-то там, возле тех деревьев. Где-то там, возле тех деревьев сокол рванулся в небо, взмахнув крыльями и вырвавшись и от дяди, и от племянника. И вырвавшись вместе с тем самым ремешком, к которому и был ведь привязан по окольцованным лапам, чтобы никуда не улететь. Правда, он не полетел далеко, он просто отлетел в сторону и устроился где-то сверху на одном из ближних деревьев. А потом снова сорвался было в воздух, но уже не смог. Зацепился ремешком своей привязи.

Мистер Эдриан Харрингтон не растерялся. Он вскинул ружье – надо было просто перебить выстрелом бечевку, и тогда птица получит свободу. Но и все-таки не сделал этого выстрела. Слишком рискованно. Стрелять надо было на саму птицу, слишком близко, и он не был готов к возможной ошибке. С невольной горечью Эдриан Харрингтон понял сейчас, что вовсе и не такой уж он и непревзойденный охотник, каким представлялся сам себе всегда со стороны.

Лэйс случайно оказался рядом. Дэви Диксли посмотрел на него. Это была надежда. Они не были близкими друзьями и почти не знали друг друга, но Дэви знал сейчас главное: это был Нат из Висконсина. Говорят, в прериях охотники попадают в глаз белке. И много чего говорят. Что правда, а что – нет, непонятно, но должно же ведь хоть что-то всегда быть правдой.

Натаниэль не был охотником. Но стрелять он умел. Второго выстрела не понадобилось. Сокол оказался освобожден от своих пут, сделал круг по синему небу и спустился к своему хозяину. Тот скинул куртку и укутал его всего, а потом крепко и от всей души пожал руку неизвестному гарвардскому ученику. В коротком разговоре он что-то рассказал о себе, что-то расспросил о нем самом. А потом помахал рукой, и они вдвоем с Дэви пошли уже к выходу из парка.

Натаниэль тоже помахал в ответ. Встреча, одна из десятков и сотен таких же других встреч. Люди разговаривают, люди узнают друг друга и снова теряются в этом мире. Почему-то всегда бывает невольная грусть. Тут же забывается и проходит, просто на мгновение понимаешь: вот она, жизнь. Лэйс не знал. Эдвард Харрингтон считался среди своих друзей и знакомых жестким и властным человеком, тяжелым в общении, тяжелым в жизни. Но Лэйс знал прерии. Когда на сердце слишком большой простор, и острые углы характера и поведения другого человека ничего не могут значить тогда вот такому чужому спокойному, сдержанному складу души. Эдвард Харрингтон был просто человеком. Со своими заботами, печалями и радостями.

Лэйса ждали на главном входе.

– Вы отчислены, сэр, – перегородил ему дорогу сам ректор университета. – Здесь вам не прерии.

Натаниэль посмотрел на него, пытаясь понять и осмыслить. Это было слишком неожиданно. Еще неожиданнее, чем все, что уже произошло. И этого не могло быть. Отец отправил его сюда, отец остался без помощника на ранчо, чтобы он выучился и мог иметь будущее инженера. Он не мог не оправдать его надежд и просто вот так остаться неучем. Это была какая-то ошибка, вся эта история.

Незнакомый, высокий и пожилой мужчина в военной форме стоял рядом с его непримиримым и непреклонным обвинителем.

– Вы отчислены, сэр, но приняты в Вест-Пойнт, – сказал теперь он. – Пойдешь, сынок?

Лэйс помолчал.

– Наверное, придется, – наконец сказал он.

Ректор университета пожал плечами. Казалось, он был озадачен. Он не видел радости своего ученика. Почему-то ему ведь казалось, что тот будет рад такому повороту событий. В Вест-Пойнт попадают единицы. Но, видимо, он ошибся. Только все уже было сказано и решено, и сказанного уже не вернуть назад.

– Ты ничего не теряешь, Нат. Ты точно также будешь иметь инженерные знания, – почему-то добавил теперь он. – Все учебные программы инженерных факультетов всегда пишутся по учебникам с Вест-Пойнта.

Лэйс не понял его обеспокоенности о нем и лишь кивнул, он ведь не знал ничего о недавнем разговоре, когда его просто видели в окно и один из двоих собеседников заметил другому:

– Хотел бы я иметь этого стрелка кадетом у себя в Вест-Пойнте. Только жаль, никак ведь этого не устроить. Уже гарвардский парень.

– Почему? Запросто. По старой дружбе, – невольно загорелся этой мыслью другой.

Наверное, это был не очень честный спектакль. Но Лэйс не знал. А потом ему было уже неважно. Гарвард – так Гарвард. Вест-Пойнт – так Вест-Пойнт.

III

Он не написал домой письма. Слишком много всего, чтобы объяснять письмом. Он просто приехал на каникулы уже в своей синей кадетской форме. А потом прошла учеба. Прошли еще годы. Тогда он приедет уже со своими капитанскими погонами.

Мэдилин смотрела на своего бравого, великолепного капитана. Смотрела и понимала, что наконец-то смогла вздохнуть без боли. Нат, Натаниэль, Тэн, Натти – вот, он наконец стоял перед ней, вот – он здесь, дома. Живой и здоровый. А все остальное – словно сон, словно тяжелый, отчаянный сон…

Она помнила. Она помнила тот день, перечеркнувший все ее простое, тихое счастье православной невесты, жены и матери. Север и Юг. Север и Юг пошли на бой и на гибель, и где-то там, на полях сражений был и Нат, ее малыш с серо-голубыми глазами, ее капитан с Вест-Пойнта. Мэдилин не могла поверить, Мэдилин не могла принять. Мэдилин не понимала, как она возможна, эта война. Она не стоила ни одной жизни, она не могла иметь эту свою возможную цену в жизнь ее сына. Это было неправильно, это была вопиющая несправедливость, это была боль, отчаянная, оглушающая боль, когда все мысли и все чувства – уже одно безумие. Потому что все они становятся уже не мысли и чувства, а один лишь ропот, одно лишь ожесточение, один мятеж.

Но чего она ждала, она забыла, где живет? Она забыла историю веков и народов, историю многих подвигов и скорбей? «Кто это говорит: “и то бывает, чему Господь не повелел быть”?

Не от уст ли Всевышнего происходит бедствие и благополучие?

Зачем сетует человек живущий? всякий сетуй на грехи свои.

Испытаем и исследуем пути свои, и обратимся к Господу.

Вознесем сердце наше и руки к Богу, сущему на небесах:

мы отпали и упорствовали; Ты не пощадил» (Плч.3:37–42).

Мэдилин стояла у окна и перебирала край занавески, перебирала и не могла успокоиться, и не могла вздохнуть. «Против смирения и терпения враг приносит хулу на Самого Бога, якобы оставляющего служащих Ему; но хула его да снидет на главу его чрез посредство славословия, благодарения и исповедания, приносимых Богу рабами Его, по примеру святых трех отроков»[139] (Игнатий Брянчанинов), – спасительным якорем вспомнила вдруг она.

И без сил присела к столу. Конечно. Ничего нового. Все идет по своему кругу. Господь рядом. Рядом с ее Натаниэлем. Все идет как идет. Все как лучше, «имиже веси судьбами…»

«Ибо какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?» (Мк. 8:36–37) «Род человеческий – разряд существ падших. Земля – преддверие ада с первоначальными казнями для преступных. Спаситель соделал ее преддверием рая»[140]. А она, что она? «Отвергнись себя…» (Мк.8:34) Да. Когда так больно, словно нечем дышать, когда эта боль будит посреди ночи – «отвергнись себя…» Когда она отступает и затихает, но накатывает снова – «отвергнись себя». И улыбайся, делай дела, живи дальше. Потому что где-то там Натаниэль, наверное, ведь вспоминает тоже – посреди жары или дождя, усталости и многого горя и крови – «отвергнись себя…» Потому что просто нельзя предавать своего сына. И дочь. Что ты скажешь, чему научишь и как утешишь, если у тебя на словах все одно, а на деле – другое? Она должна молчать. Просто молчать.

«Стояла при кресте и распятом на нем Господе Приснодева Богоматерь. Как мечом пронзено было печалию Ее сердце: предсказание святого старца Симеона исполнялось. Но Она ведала, что на кресте совершается искупление рода человеческого; Она ведала, что Сын Ее, Сын Божий, благоизволил взойти на крест и принести Себя в примирительную жертву за отверженное человечество; Она ведала, что Господь, совершив искупление человеков смертию, воскреснет и совоскресит с Собою человечество; Она ведала это – и безмолвствовала. Безмолвствовала Она пред величием события; безмолвствовала от преизобилия скорби; безмолвствовала пред совершавшеюся волею Божиею, против определения которой нет голоса»[141].

Хелен не было дома. Хелен узнает о начале военных действий от соседки. Картинка сложится сразу. Натаниэль был выпускником Вест-Пойнта. Натаниэль должен был приехать в отпуск. Он не приедет. Он приедет когда-то потом. Но если вообще больше уже не приедет? Они даже не простились. Не повидались. А потом, что потом? Она пошла по траве к своей лошади. Она шла по траве, как по тонкому льду, как по водной глади, готовой в любой момент разверзнуться и поглотить ее. Хелен припала к лошадиной шее и горячие, горькие, безутешные слезы покатились по шее животного, и пропал весь мир.

А Мэдилин все еще стояла у окна. За окном наступал закат. Алый, тихий закат. Алый, тихий вечер. «И восходит солнце и заходит солнце и в место свое влечется, сие возсиявая тамо…» (Еккл.1:5) «В скорбных помыслах никакого нет толку: от скорби не избавляют, никакой помощи не приносят, только расстраивают душу и тело. Значит: они от бесов – и надобно их отгонять от себя. Отгоняются же скорбные помыслы благодарением Богу. Благодарение сперва успокаивает сердце, потом приносит ему утешение, впоследствии принесёт и небесное радование – залог, предвкушение радости вечной… Благодарение из простеньких и немногих слов, а дела наделает больше, нежели сделают его тысячи умнейших книг. Благодарение – оружие, завещанное христианам Духом Святым чрез апостола. Благодарение – апостольское, Божие учение и предание. Благодарение Богу совершает чудеса и знамения! И зрятся эти знамения не очами телесными, – несравненно превосходнейшими их очами душевными – и в душевной клети: там от Божественнаго прикосновения оставляет болезненный огнь скорби тещу Петрову, – и она начинает услуживать Господу. Пётр – образ веры: тёща его – образ души, ближайшей родственницы Петру. Благодарение – сильно Богом всесильным, Которому оно приносится! Благодарение – сильно верою, которая одна, решительно одна, способна восприять и объять неограниченную силу Божию: у веры нет границ, как нет их у Бога и у всего, что относится к Богу. Разум, как ни разумен, – ограничен: не годится для дел Божиих. Всё Божие, всякое знамение он встречает отталкиванием. “Как?”, “неужели?”, “почему?” – Прочь – непотребный, отверженный Богом!.. Придите – святая вера и буйство проповеди Христовой – спасите нас!»[142].

«Будем благодарить Бога во всех случаях, ибо в этом и состоит благодарение. Благодарить в счастье – легко, здесь сущность дела побуждает к тому, достойно удивления то, если мы благодарим, находясь в крайних обстоятельствах. Если мы за то благодарим, за что другие богохульствуют, от чего приходят в отчаяние, – смотри, какое здесь любомудрие: во-первых, ты возвеселил Бога, во-вторых, посрамил диавола, в-третьих, показал, что случившееся ничто. В то самое время, когда ты благодаришь, и Бог отъемлет печаль, и диавол отступает. Если ты приходишь в отчаяние, то диавол, как достигший того, чего хотел, стал возле тебя, а Бог, как оскорбленный хулой, оставляет тебя и увеличивает твое бедствие.

Если же ты благодаришь, то диавол, как не получивший никакого успеха, отступает, а Бог, как принявший честь, в возмездие награждает тебя большей честью. И не может быть, чтобы человек, благодарящий в несчастье, страдал. Душа его радуется, делая благое, в то же время совесть веселится, – она услаждается своими похвалами, а душе веселящейся нельзя быть печальной… Нет ничего святее того языка, который в несчастьях благодарит Бога. Он поистине ничем не отличается от языка мучеников и получает такой же венец, как и те. Ибо и у него стоит палач, принуждающий отринуть Бога богохульством, стоит диавол, терзающий мучительными мыслями, помрачающий душу скорбью.

Итак, кто перенес скорбь и благодарил Бога, тот получил венец мученический. Если, например, болеет дитя, а мать благодарит Бога, это венец ей. Не хуже ли всякой пытки скорбь ее? Однако же она не заставила ее сказать жестокое слово. Умирает дитя, – мать опять благодарит Бога. Она дщерью Авраама сделалась. Хотя она не заклала дитяти своей рукой, но радовалась над закланной жертвой, а это все равно: она не скорбела, когда брали у нее дар Божий».

Свт. Иоанн Златоуст

IV

Он стоял, совсем такой же, какой и был всегда, казалось, такой недавний ведь совсем еще ребенок, такой недавний просто юный кадет со своего Вест-Пойнта. Только что-то новое было в нем. Свет ли глаз, исчезла ли прежняя ребячливость… Какая-то новая серьезность. Словно тень и печаль какой-то тайной памяти во взгляде.

Мэдилин чуть прикоснулась к колодке за наградную медаль на его мундире. Обтянута голубой муаровой лентой, прямо совсем цвета одного из оттенков его глаз. Пять белых звезд по ней.

– Вот ты и стал великим воином, как когда-то хотел, – заметила она.

– Только мне уже все равно, – улыбнулся Натаниэль, но тень грусти осенила эту улыбку. – Потому что я остался жив, но другие погибли. Вот и вся слава.

– «Да молчит вся земля…»[143], – тихо, в тон его прозвучавшего голоса, произнесла Мэдилин. Тихим эхом. – Да, Натти.

Он кивнул и устроился у края стола, как когда-то тогда, когда они сидели здесь со Сколкзом. Словно вернувшийся откуда-то с дальней дороги утомленный и печальный лев. Наверное, он тоже вспомнил детство. Вспомнил Сколкза. Его ненависть. Обыкновенно ему было все равно, но иногда она все-таки задевала. Сейчас он не понимал. Сейчас все казалось таким мелочным и ничтожным. Любые обиды, чувства, возмущения. Перед лицом смерти. Перед лицом жизни в крылу смерти. Потому что в любой момент того другого человека может ведь не стать. И тебя может не стать. О чем тогда досада и что делить? «Воистину суета всяческая, житие же сень и соние, ибо всуе мятется всяк земнородный, якоже рече Писание: егда мир приобрящем, тогда во гроб вселимся, идеже вкупе царие и нищии»[144].

Натаниэль поднялся к себе наверх, достал томик псалмов Давида царя. Одна и та же книга в горе и в радости, в печали и в счастье. Но вот так он ее еще не понимал. Сейчас понял. Ее ведь читают и по усопшим[145]. По тем, кого больше нет. Но кто все равно ведь есть. Много. Было слишком много всего в этом противостоянии Севера и Юга. Но его лучшие друзья остались живы. Главное, его лучшие друзья остались живы. Может быть, он и не взял бы и не понял вот так сейчас этой книги. Все-таки не было ведь самой большой боли по сердцу. Но не стало верховного главнокомандующего армией. Президента Авраама Линкольна. Вроде Натаниэль столько всего видел. Но это было невозможно. Этот выстрел, эта смерть[146]. Не на войне. Когда уже победа. Когда мир. Когда весна и налетает своими порывами теплый, сырой ветер с Юга. И растаял снег. И мокрая, весенняя земля. А он только вчера был – и вот его нет. Конечно, чужой и незнакомый человек. Но все равно ведь – верховный главнокомандующий. Его ведь все знали. Он приезжал на реку Энтитем, говорил речь при Геттисберге. А еще он вручал ему Медаль Почета, поздравлял и пожимал руку. И вот его больше нет. А жизнь идет дальше. Только не поверить и не понять, как она может вот так идти дальше, как ни в чем не бывало. Но так и может ведь продолжаться. Жизнь – как жизнь. «А Господь – во святом храме Своем: да молчит вся земля пред лицом Его!» (Авв.2:20)

От Манассаса до Ричмонда. Он был верховным главнокомандующим. Останется только имя. Имя, которое даже не помянуть на панихиде. Не записать в помянник. Просто тайная память сердца. «Брат не избавит, избавит ли человек?» (Пс.48:8) Неправославная страна. Неправославный президент. Забудь. Что, где и как, и почему. «И положи тму закров Свой, окрест Его селение Его: темна вода во облацех воздушных» (Пс.17:12). «Сказанное в семнадцатом псалме: “положи тму закров свой”, – означает, что бездны судов Божиих непостижимы, неисследимы и не уяснены» (прп. Нил Синайский).

Натаниэль положил Псалтирь. «Сохранихся, и убояся сердце мое от гласа молитвы устен моих…»; «Я услышал, и вострепетала внутренность моя; при вести о сем задрожали губы мои, боль проникла в кости мои, и колеблется место подо мною» (Авв.3:16).

– Как не умолим Бога, прося за них? Но это (говорим) о тех, которые скончались в вере.

Свт. Иоанн Златоуст

«Блажени плачущие…»[147]

«Впрочем, есть плачь мирской, печаль мира сего: плачет бессильная злоба; плачет униженная гордость; плачет неудовлетворяемая суетность; плачет оскорбленное самолюбие… и мало ли бывает суетных слез? Сколько неудовлетворенных страстей, сколько малодушных – столько и пустых слез, но это слезы грешные, слезы бесполезные, слезы крайне вредные для плачущих, ибо они причиняют смерть души и тела. «Сего мира печаль смерть соделовает» (2Кор. 7, 10). Но о чем же именно должно нам плакать? Во-первых, плачь о том, что ты осквернил и непрестанно оскверняешь в себе образ Божий грехами своими. Подумай, человек: Бог изобразил Себя в тебе, как солнце изображается в капле воды, ты сделан как бы некоторым богом на земле, как сказано, «Аз рех: бози есте, и сынове Вышняго вси» (Пс.81:6), а ты ежедневно бросаешь в грязь, окаляешь этот образ страстями житейскими, пристратием к миру, неверием, гордостию, ненавистию, завистью, невоздержанием и пьянством и прочими страстями, и чрез то крайне прогневляешь своего Творца и раздражаешь Его долготерпение. Достойно и праведно плакать об этом день и ночь. Плачь же!

Во-вторых, плачь о том, что ты носишь только имя христианина, а обетов, обязательств христианина, данных при крещении, не исполняешь и живешь, как язычник, прилепился к земли и не думаешь о Небе и о тамошней жизни, не имеющей конца, что, бывши столь долгое время христианином, – духа Христова досель не имеешь, не сообразуешься Ему нимало, не подражаешь житию Его; что еще не вселился в тебя Христос верою и не вообразился в тебе, что ты не сделался еще новою тварию, не облекся во Христа, по писанию: «елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся» (Галат.3:27).

В-третьих, плачь о том, что сердце твое непрестанно порывается делать все противное Господу; плачь о его злой наклонности, нераскаянности, неисправлении. Столько молимся, каемся, читаем, поем, столько причащаемся св. животворящих Таин, которыя могут и каменное сердце претворить и сделать мягким, как воск, и не изменяемся к лучшему по нерадению. О окаянство! о злоба! о растление сердца! о гордость! о земные пристрастия! о лесть сластолюбия и сребролюбия! – И так, плачь о том, что ты хотя и каешься, и молишься, но не приносишь Богу плодов, достойных покаяния, плодов веры и любви, плода кротости и незлобия, плода воздержания, чистоты и целомудрия, плода милостыни и проч.

Плачь внутренним плачем, когда ощущаешь прилив к сердцу нечистых помыслов; плачь, когда будет увлекать тебя гордость, злоба, зависть, жадность, скупость; плачь и молись, когда ко врагу своему будешь чувствовать вражду, а не любовь, ибо сказано: «любите враги ваша и добро творите ненавидящим вас» (Мф.5:44); плачь пред Богом внутренним плачем сердца, когда будет увлекать тебя страсть пьянства, сребролюбия и любостяжания, когда противление и непослушание к родителям или к начальникам и к старшим будет смущать и увлекать тебя; плачь при чувстве бедности и окаянства нашей природы, при мысли о бесчисленных благодеяниях к нам Творца и о нашей неблагодарности к Нему. Да будут твои слезы орудием против всякаго греха, и Господь, видя твое смирение, признание своей немощи, твое крепкое желание сохранить себя чистым от всякаго греха, прострет руку помощи, пошлет тебе Духа Утешителя, Который прекратит насилие греха, погасит огонь страстей и низведет в сердце росу благодати.

Плачь о своих грехах, плачь и о людских; плачь о том, что еще многие народы не познали истиннаго Бога и Господа Иисуса Христа и находятся во тьме язычества, покланяются тварям, вместо Творца; плачь о том, что христианская вера гонима в странах неверных, и многие из братии твоей страдают под игом их; плачь о неправде, господствующей на земле от которой страдают все «хотящии благочестно жити о Христе Иисусе» (2Тим.3:12); плачь о насилиях и притеснениях богачей и сильных мира сего, о нищете и беспомощности бедных; плачь о том, что изсякла у многих любовь христианская и на месте ее воцарилось самолюбие, сластолюбие и плотоугодие во всех видах; о том, что многие христиане низвергаются с высоты искупления и не уважают ни Церкви, ни таинств, ни учения ее. Скажешь: что пользы в моих слезах? – Ты этим исполнишь заповедь Апостола – «плакать с плачущими» (Рим.12:15), вообще исполнишь заповедь о любви к ближнему, а в любви весь закон. И та польза, что ты в награду за слезы получишь утешение от Бога и прощение грехов.

Блажени плачущии. Еще о чем плакать должно? Еще должно плакать о неготовности нашей к страшному и праведному испытанию на Всемирном Суде. Многие святые угодники Божии всю жизнь плакали, день и ночь, при мысли о Страшном Суде и последующей за оным вечной мукой нечестивых; а мы, как бы праведники какие, равнодушны к этому окончательному грозному решению нашей участи, или еще дерзают иные отвергать истину будущаго суда и геенны. «Всему, братия, свое время; время плакать и время смеяться» (Еккл. 3:1–4). Ныне время плакать. И так будем плакать о грехах. Аминь».

Иоанн Кронштадтский. Беседы о Блаженствах Евангельских

V

Река шумела под откосом, лук со стрелами валялись рядом. Он был дома. И можно было вспомнить прежние умения. Все-таки, это были хорошие умения. Он вскидывал лук, и стрела летела точно и метко, и как когда-то в детстве, снова словно не было времени и ничего не было. Только солнце. Только этот день…

«Блажени плачущии», – говорит Спаситель. Но что говорит мир? Что говорят в сердцах своих некоторые и из вас? Блаженны смеющиеся, веселящиеся! Нет: “горе вам смеющимся ныне; яко возрыдаете и восплачете” (Лк.6:25), говорит опять Господь, Которого во время земной жизни никогда не видали смеющимся, но видали плачущим»[148].

Натаниэль провел рукой по колчану со стрелами. Это была радость. Невеликая радость, которая вроде ничего и не стоила, но которая ведь все равно – радость сама за себя. И все. И больше – ничего. Но – нет. «Христос Воскресе!» Как он забыл. «О реки Вавилонские! о страсти увлекающие! Куда вы увлекаете нас? “На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом” (Пс.136:1) – что делать нам, братия грешники?..»[149]

Он зачехлил стрелы, убрал лук. А теперь – как всегда. «Не возноситеся» (Лк.12:29), то есть не расточайте ума вашего туда и сюда». Молиться. Тот еще грешник. «Ах! Требует понуждения это занятие! Не любит преступник – ум наш – темницы молитвенной; ему нужна безумная свобода; с насилием надо влечь его в темницу, в узы; без того не укротится, не возвратится к здравому смыслу беснующийся» (Игнатий Брянчанинов).

Натаниэль поднялся и стоял уже над рекой. Вспомнил: «Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да созиждутся стены Иерусалимския. Тогда благоволиши жертву правды, возношение и всесожегаемая: тогда возложат на олтарь Твой тельцы» (Пс.50:20–21).

«…Это пророчество, относящееся исторически и буквально к пленным иудеям в Вавилоне, умоляющих Бога о возвращении в родную землю и принесении законных жертв; но в высшем смысле Давид пророчествует здесь о христианской Церкви “Сионе” и “жертве правды” евангельской, о “всесожжениях” разумных и живых, о которых говорит блаженный Павел: “молю вас, братие, представьте телеса ваша (в) жертву живу, святу, благоугодну Богови, словесное служение… преобразуйтеся обновлением ума вашего” (Рим.12,1–2). Здесь усердное моление о воссоздании храма внутреннего человека для принесения Спасителю мысленных “жертв”. “Тельцы” означают безсловесные наши страсти, которые мы должны умерщвлять, заколая их ножем самоосуждения, самоукорения, самоотречения, покаяния. Мятежную плоть должно умерщвлять постом, бдением, трудами, постоянными молитвами. Мы хотим наследовать жизнь вечную легким и широким путем угождения плоти и своим страстям, леностью и нерадением к молитве и к исправлению себя – слишком ошибаемся!»[150].

От Манассаса до Ричмонда. От Манассаса до Миннесоты. «Господня земля и исполнение ея…» (Пс. 23; 1). «В молитвенном подвиге будь свободен. Поступай, как привык поступать; вкушай то, что тебе по вкусу, что тебя питает, удовлетворяет. Не гоняйся за количеством молитвословий, а за качеством их, то есть чтоб они произносимы были со вниманием и страхом Божиим»[151].

«Ты не требуй от души своей излишнего; сиди при дверях покаяния с самоотвержением, как по всем отношениям вдовица, тем доказывай, что истинно желаешь смирения, от которого – покаяние; податель того и другого – один Бог» (Игнатий Брянчанинов).

«Не сочини сам себе блаженства: гордое и глупое самомнение может сочинить для человека такое блаженство, и оно в течении всей жизни будет обманывать тебя, льстить тебе, – лишит истинного блага на земле и на небе.

Ищи нищеты духовной. Искание этого блаженства позволительно и похвально. Оно – основание, податель всех прочих блаженств. Когда поколеблется основание, тогда и тот, кто стоял на высшей степени духовного преуспеяния, обрушивается вниз, и часто разбивается до смерти».

«О нищете духа сказал святой Давид: “Жертва Богу дух сокрушен: сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит” (Пс.50:19)» (по Игнатию Брянчанинову. «О евангельских блаженствах»).

«Послушаем, послушаем боговдохновенного Давида!» «Царие земстии и вси людие, князи и вси судии земстии, юноши и девы, старцы с юнотами, да восхвалят имя Господне, яко вознесеся имя Того Единого» (Пс.148:11–13)[152]. «И ночью и днем да обращается в устах твоих имя Господа, и будь заслажден духовною солию»[153]. «Не устрашимся, делатели молитвы Иисусовой, ни ветров, ни волнения! ветрами называю бесовские помыслы и мечтания, а волнением – мятеж страстей, возбужденных помыслами и мечтаниями. Из среды свирепствующей бури, с постоянством, мужеством и плачем, будешь вопиять ко Господу Иисусу Христу: Он воспретит ветрам и волнам, а мы, опытно узнав всемогущество Иисуса, воздадим Ему должное поклонение, глаголюще: воистину Божий Сын еси (Мф.14:33). Мы сражаемся за спасение наше. От победы или побеждения наших зависит наша вечная участь»[154]. «Те, которые хотят отвергнуть свою ветхость, не должны иногда молиться, а иногда нет, но непрестанно пребывать в молитве блюдением ума, хотя бы они и находились вне молитвенных храмов. Намеревающиеся очистить золото, если и на короткое время попустят угаснуть огню в горниле, то производят вновь отвердение в чистящемся веществе: подобно этому памятствующий иногда Бога, а иногда не памятствующий, погубляет праздностию то, что мнит стяжать молитвою»[155].

«Юноша! сей с прилежанием семена добродетелей, приучайся с терпением и понуждением себя ко всем боголюбезным упражнениям и подвигам, приучайся и к памяти Божией, заключай ум твой в святое поучение. Если увидишь, что он непрестанно ускользает в посторонние и суетные помышления: не приди в уныние. Продолжай с постоянством подвиг: «Старайся возвращать, – говорит святой Иоанн Лествичник, – или правильнее, заключать мысль в словах молитвы»[156].

«Непрестанная молитва, как заповедь Божия и дар Божий, необъяснима человеческим разумом и словом. – Краткая молитва собирает ум, который, если не будет привязан к поучению, сказал некто из Отцов, то «не может престать от парения и скитания всюду» (Исаак Сирский)». Краткую молитву подвижник может иметь на всяком месте, во всякое время, при всяком занятии, особенно телесном. Даже присутствуя при церковном богослужении, полезно заниматься ею, не только при не довольно внятном чтении, но и при чтении отчетливом. Она способствует внимать чтению, особливо когда вскоренится в душе, сделается как бы естественною человеку»[157].

Натаниэль не помнил, когда он и как понял. Когда и как привык. Уже и не вспомнить, когда. Уже просто жизнь. День дни и нощь нощи. «В псалмопении[158] и молитве устной не связывай себя, но делай сколько Господь даст тебе. Не оставляй также чтения и внутренней молитвы. Несколько того, несколько другого – и так проведешь день, угождая Богу» (Варсонофий Великиий)[159].

«Не возноситеся» (Лк.12:29), то есть не расточайте ума вашего туда и сюда; опять в другом месте говорит: «Блажени нищие духом» (Мф.5:3), то есть, блаженны те, которые не стяжали в сердце своем ни одной мысли этого мира, но нищи – не имеют никакого мирского помысла». «Веселися, юноше, в юности твоей, и ходи в путех сердца твоего непорочен и чист, и удали сердце твое от помышлений» (Ср.: Еккл.11:9) (по Игнатию Брянчанинову).

Полуденное солнце Висконсина, все то же самое солнце, словно откуда-то оттуда, из детства, снова заливало, казалось бы, все того же светлоголового Ната, но теперь повзрослевшего и посуровевшего капитана. Когда-то одно слово «панихида» казалось ему таким тяжелым и словно тянуло замогильным холодком. Но теперь он понял: панихида – это не о смерти. Панихида – это о жизни. О том, что те, другие люди, – живы. О том, что жизнь – она вечность. «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу» (1Кор.13:12).

«Голос из вечности (дума на могиле)…»[160]

В сумраке тихого летнего вечера стоял я, задумчивый и одинокий, на могиле моего друга. В тот день совершено было поминовение о нем; в тот день семейство его долго оставалось на могиле. Почти не слышно было слов между присутствовавшими: слышны были один рыдания. Рыдания прерывались глубоким молчанием; молчание прерывалось рыданиями. И долго сменялись рыдания молчанием, молчание рыданиями.

Стоял я, задумчивый и одинокий, на могиле; стоял, осененный впечатлениями дня. Внезапно овладело мною неожиданное, чудное вдохновение. Как будто услышал я голос почившего! – Загробную речь его, таинственную беседу, чудную проповедь, какою изобразилась она в душе моей, спешу начертать трепещущею рукою.

“Отец мой! мать моя! супруга моя! сестры мои! В черных одеждах, облеченные в глубокую печаль и телом и душою, стеклись вы к моей одинокой могиле, – с поникшими главами, окружили ее. Безмолвно, одними помышлениями и чувствованиями, вы беседуете с безмолвствующим жителем гроба. Сердца ваши – фиалы неисцельной грусти. Потоки слез льются из очей ваших; вслед за потоками пролившимися рождаются новые слезные потоки: печали нет дна, слезам нет конца”.

“Младенцы – дети мои! и вы здесь у камня могильного, у камня надгробного! И на ваших глазках навернулись слезки, а сердце ваше не знает, о чем плачут очи, подражающие очам отца моего, очам моей матери. Вы любуетесь камнем надгробным, камнем светящимся, гранитом зеркальным; вы любуетесь надписью из букв золотых; а они – этот гранит и эта надпись – провозвестники вашего раннего сиротства”.

“Отец мой! мать моя! супруга моя! родные и друзья мои! что стоите вы так долго над моей могилой, над хладным камнем, хладно стоящем на страже гробовой? Давно уже охладело мое бездыханное тело; по приговору всемогущего Творца оно возвращается в свою землю, рассыпается в прах. Какие тяжкие думы объемлют вас, удерживают на могиле моей?… Служители алтаря принесли у ней молитву о упокоении моем, возгласили мне вечную память в спасающем и упокоевающем меня Боге. Они отошли от могилы безмолвной: уйдите и вы. Вам нужен покой после подвигов души и тела, измученных, истерзанных скорбью”.

“Вы нейдете!… вы здесь!… вы приковались к месту моего погребения! В молчании, сказывающем более, нежели сколько может сказать самое пышное красноречие, – с душою, для которой нет объяснения, – с сердцем, в котором обилием чувств поглощается определенность чувств, вы не отступаете от могилы, запечатленной на многие веки, от камня – памятника бесчувственного. Что надо вам?… Не ожидаете ли вы из-под камня, из недр могилы мрачной, моего голоса?”

“Нет этого голоса! Вещаю одним молчанием. Молчание, тишина нерушимая – достояние кладбища до самой трубы воскресения. Прахи мертвецов говорят без звуков, в которых нуждается слово земное: тлением осуществленным они возглашают громкую проповедь, убедительнейшее увещание к мятущимся, шумящим на земной поверхности искателям тления”.

“И есть еще у меня голос! И говорю с вами, и отвечаю на ваши неизъяснимые думы, на ваши непроизнесенные и невыразимые вопросы. Послушайте меня! Отличите мой голос в общем голосе, которым говорит вечность ко времени! – Голос вечности один, – неизменяем, непреложен. В ней нет непостоянства, переменчивости: в ней день – один, сердце – одно, мысль – одна. Соединяющий все во едино – Христос. Оттуда голос – один”.

“В этом голосе, которым говорит вечность, в этом голосе безмолвном и вместе подобном грому, отличите мой голос! Неужели вы, родные мои, не узнаете моего голоса? Мой голос в общем, едином голосе вечности, имеет свой отдельный звук, как голос струны в общем аккорде многострунного фортепиано”.

“Вещал всем нам голос вечности, вещал с времен явления нашего в бытие. Вещал он нам, когда мы были еще неспособны внимать ему; вещал он нам и в зрелом возрасте нашем, когда мы уже могли и должны были внимать ему, понимать его. Голос вечности!… увы!… мало прислушивающихся к тебе в шумной земной гостинице! То препятствует внимать тебе младенчество наше; то препятствуют внимать тебе заботы, развлечения житейские. Но ты не умолкаешь. Говоришь, говоришь, – и, наконец, чрез грозного посланника – смерть, требуешь и внимательного, и невнимательного слушателя к отчету во внимании и послушании великим глаголам вечности”.

“Чтоб голос вечности имел для вас особенный отголосок, особенно способный проникать в ваше сердце, привлекать к слову спасения ум ваш, – Бог причислил меня к говорящим из вечности. Мой голос слился в стройное согласие с общим голосом обширного невидимого мира. Для всех странников земли я – мертв, безгласен, как и все мертвецы, но для вас я – жив, и, мертвый, говорю слово спасения открытее, сильнее, нежели как сказал бы его, оставаясь между вами и гоняясь вместе с вами за призраками благ, которыми тление обманывает и губит изгнанников из рая, помещаемых на короткое время в земной гостинице для примирения с прогневанным ими Богом”.

“Бог – милостив, милостив бесконечно. Если б было нужным и полезным, – внезапно из тьмы могильной, из-под тяжкого камня отозвался бы я вам!… Небо признало частный голос из вечности излишним… И какой голос из вечности уже нелишний, когда Бог благоволил, чтоб не только равноангельные человеки, но Сам Единородный Сын Его возвестил вселенной волю Его, возвестил святые и строгие уставы – блаженной для послушных, страшной для непокорных – вечности? “Имут Моисея и пророки, да послушают их”(Лк.16:29), ответ был Неба просившему голоса умерших для проповеди живущим на земле плотскою жизнью, умерщвленным душевною вечною смертью. “Аще Моисея и пророки не послушают, и аще кто из мертвых воскреснет, не имут веры” (Лк.16:31).

“Товарищ мой – мертвец, но еще с живым словом в устах! Прими от меня поручение и исполни его.

Вот отец мой! вот мать моя! вот супруга моя! вот родные мои! не могу говорить с ними иначе, как общим голосом вечности. В этом голосе они слышат звук и моего голоса… да, они слышат его!… но нет у меня отдельного, частного, моего слова… Товарищ мой! будь моим словом; из общей нашей сокровищницы, из священной вечности, скажи им за меня краткое, нужнейшее для них слово: “Земная жизнь – мгновенное обманчивое сновидение. Вечность – неизбежна. Есть и бедственная вечность!… Стяжите ж вечность блаженную вниманием, повиновением всесвятому закону Всесвятого Бога, – и приходите ко мне на верное, некончающееся наслаждение, каждый в свое, самим и единым Богом назначенное время!”

1848-го года, Сергиева Пустынь

VI

А потом стояли солнечные, горячие, летние дни. С его луком и стрелами. Жизнь снова стала обычной. Наверное, все забылось. У него ведь была молодость и вся жизнь. Своя жизнь. «В день заповесть Господь милость Свою, и нощию песнь Его от мене, молитва Богу живота моего» (Пс.41:9). А солнечные лучи и зеленые просторы залечивали душу, и Мэдилин с облегченным сердцем узнавала наконец своего прежнего сына – он снова улыбался, и его глаза сияли теперь все тем же сдержанным, но вместе ведь и счастливым светом, как и когда-то в детстве. Осталась только память. Осталась заупокойная панихида по субботам сразу после Литургии. Когда нет живых и мертвых, когда поминаются знакомые и незнакомые, забытые и новопреставленные, и ты понимаешь – все живы, и небо открыто, и вечная память. А еще понимаешь – слава. Слава Отцу и Сыну и Святому Духу.

А на землю незаметно пришла ранняя американская осень. Золотые, золотые листья, золотистая даль под синим небом. «Но, как написано: не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор.2:9)?

– Настоящий стихийный мир есть слабая тень будущих нетленных, вечных, сладостнейших благ. Суди по нынешним вещам о будущих нетленных благах. «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1Кор. 2, 9). «Дивны дела Твои, Господи!» (Пс. 138, 14)».

Иоанн Кронштадтский

Кладбище. Радоница. Молодая, юная зелень. Тонким кружевом на деревьях, сочной, первой травой. Яркий и торжествующий свет солнца. Панихида. Под весенним небом. Набегающими и снова исчезающими облаками. С пением и щебетом птиц. Как раскрытая книга этот день, книга, которой не нужны слова. Которая понятна без слов. Потому что – весна. Кладбище – и весна. Радоница. Радость. До печали, до пронзительной грусти. Он ведь помнит, как стоял, как прощался над гробом. Как была минута молчания. Просто минута молчания – в никуда. А сейчас над зеленой травой, по могилам и словно выше неба раздаются эти торжестующие и победные слова:

– Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе!

И он кричит вместе со всеми. Как хотел закричать, наверное, когда-то тогда. Вместо этой минуты молчания. Потому что она рвала ему душу. И чтобы люди услышали. Чтобы поверили. Потому что все равно ведь все умрут. Почему они не понимают и не верят? Но люди не услышат. И не поверят. Он не крикнет. Он просто положит алые гвоздики. Просто осенит себя крестным знамением. Просто встанет в стороне.

Как задумался на мгновение и сейчас. Но сейчас – празднество и торжество жизни. Такое празднество и торжество жизни, что словно нет никакой боли и никакой печали. Словно все неважно, словно ты забыл, жив ли тот человек, был он или нет. Забыл самое имя. Потому что – Радоница. Радость. «Последний же враг истребится – смерть» (1Кор.15:26). Слишком великая радость. Слишком великое торжество жизни: «Христос Воскресе из мертвых, смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав!..» Другие люди ведь все равно не услышат и не поверят. Другие люди – сами по себе. Живые ли или усопшие. А он всего лишь Натаниэль Лэйс. «Помяни, Господи, и вся в надежди воскресения и жизни вечныя усопшия… И всех православных христиан». Свои – вот они, все свои. А чужие – они всегда и были чужие. Все равно не поймут и не услышат:

– Воистину Воскресе!

Словно – за всех и всем православным христианам. Они – православные. Настоящая братия и родня. Пусть просто имена. Пусть ты никогда их не видел. Пусть века и расстояния. Но ты знаешь главное: это тоже была весна. Кладбище – и весна. Радоница[161]. И словно из века в век и от людей к людям подхватываются и передаются к новым векам и от усопших к живым эти всё те же самые победные слова: «Христос Воскресе!»

«Пасха священная нам днесь показася: Пасха нова святая, Пасха таинственная, Пасха всечестная, Пасха Христос Избавитель, Пасха непорочная, Пасха великая, Пасха верных, Пасха, двери райския нам отверзающая, Пасха, всех освящающая верных…»[162].

Это была весна. Кладбище – и весна. Словно наяву – писания святых Отцов…

«Сад во время зимы…»[163]

«В 1829-м году проводил я зиму в Площанской пустыни. И поныне там, в саду, стоит уединенная, деревянная келлия, в которой я жил с моим товарищем. В тихую погоду, в солнечные ясные дни выходил я на крыльцо, садился на скамейку, смотрел на обширный сад. Нагота его прикрывалась снежным покрывалом; кругом все – тихо, какой-то мертвый и величественный покой. Это зрелище начало мне нравиться: задумчивые взоры невольно устремлялись к нему, как бы высматривая в нем тайну.

Однажды сидел я и глядел пристально на сад. Внезапно упала завеса с очей души моей: пред ними открылась книга природы. Это – книга, данная для чтения первозданному Адаму, книга, содержащая в себе слова Духа, подобно Божественному Писанию. Какое же учение прочитал я в саду? – Учение о воскресении мертвых, учение сильное, учение изображением действия, подобного воскресению. Если б мы не привыкли видеть оживление природы весною, то оно показалось бы нам вполне чудесным, невероятным. Не удивляемся от привычки; видя чудо, уже как бы не видим его! Гляжу на обнаженные сучья дерев, и они с убедительностию говорят мне своим таинственным языком: «Мы оживем, покроемся листьями, заблагоухаем, украсимся цветами и плодами: неужели же не оживут сухие кости человеческие во время весны своей?»

Они оживут, облекутся плотию; в новом виде вступят в новую жизнь и новый мир. Как древа, не выдержавшие лютости мороза, утратившие сок жизненный, при наступлении весны посекаются, выносятся из сада для топлива: так и грешники, утратившие жизнь свою – Бога, будут собраны в последний день этого века в начатке будущего вечного дня и ввергнуты в огнь неугасающий.

Если б можно было найти человека, который бы не знал превращений, производимых переменами времен года, если б привести этого странника в сад, величественно покоющийся во время зимы сном смертным, показать ему обнаженные древа и поведать о той роскоши, в которую они облекутся весною: то он вместо ответа посмотрел бы на вас и улыбнулся – такою несбыточною баснию показались бы ему слова ваши! Так и воскресение мертвых кажется невероятным для мудрецов, блуждающих во мраке земной мудрости, не познавших, что Бог всемогущ, что многообразная премудрость Его может быть созерцаема, но не постигаема умом созданий. Богу все возможно: чудес нет для Него. Слабо помышление человека: чего мы не привыкли видеть, то представляется нам делом несбыточным, чудом невероятным. Дела Божии, на которые постоянно и уже равнодушно смотрим, – дела дивные, чудеса великие, непостижимые.

И ежегодно повторяет природа пред глазами всего человечества учение о воскресении мертвых, живописуя его прообразовательным, таинственным действием!»

Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетических опытов»

VII

Сей день, его же сотвори Господь. Возрадуемся и возвеселимся вонь… (Пс.117:24)

Это была весна. А потом Мэдилин как-то вошла в комнату сына и увидела брошенный на кровать синий мундир. Нат читал за столом. Он поднял голову и понял ее вопросительный взгляд.

– Я отправляюсь со своим полком дальше в Миннесоту. У меня и так был слишком длинный отпуск. Про меня забыли на всю весну и все лето. Не знаю, как так может быть. Полковник узнал, что я из этих краев и сказал, езжай к себе домой, когда вспомним про тебя, то известим. Но сейчас полк переводят в Миннесоту.

Наверное, они поняли друг друга без лишних слов. Это ведь была одинаковая печаль. И Ната тоже. Его ведь ждали теперь угрюмые и хмурые форта, скучные дни и ночи, а здесь была жизнь, которую он любил. Словно осколками рая на земле… Сказка закончилась. Сказка закончится завтра. Он подошел к окну. Миннесота – так Миннесота. Всё как всегда. Не все же коту масленица. «Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч» (Лк.22:36).

Мэдилин смотрела на него. Если бы когда-то тогда он не поехал бы в Гарвард. Она сама, наверное, никогда бы его не послала. Она всегда хотела, чтобы он был рядом. Он сам тоже никуда и не рвался. Рэнди хотел, как лучше. Получилось как всегда. Гарварда не получилось. Ее Натти Лэйс стал выпускником Вест-Пойнта. У выпускников Вест-Пойнта своя особая судьба, уже под девизом полученных здесь погон: Duty ∙ Honor ∙ Country[164]. Но значит, такова ведь Господня воля на ее мальчика.

Она пришла почитать к нему вечером. Искала и собиралась с мыслями, и наконец решила открыть Книгу Притчей Соломоновых: «Сыне, отверзай уста твоя Слову Божию и суди вся здраво…» (Притч.31:8).

1«Слова Лемуила царя. Наставление, которое преподала ему мать его:

2что, сын мой? что, сын чрева моего? что, сын обетов моих?

3Не отдавай женщинам сил твоих, ни путей твоих губительницам царей.

4Не царям, Лемуил, не царям пить вино, и не князьям – сикеру,

5чтобы, напившись, они не забыли закона и не превратили суда всех угнетаемых» (Притч.31).

Тихие отблески вечерней зари упали на раскрытую книгу. Мэдилин прочла еще несколько строк. Перевернула страницу.

«Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов…» (Притч.31:10) Она прервала чтение. Дальше что-то начиналось слишком не в тему сейчас и не в настроение. Мэдилин все-таки попыталась начать беззаботный и житейский разговор:

– Ты так и не надумал еще жениться, Натти?

Тот улыбнулся:

– Я ведь боевой офицер, – заметил он. – Куда мне. По фортам да по прериям… Я привык уже так. Сам за себя. А потом, жена может оказаться злая и сварливая. А это ведь уже навсегда, если возьмешь ее в жены. Я лучше как ученики сказали Господу: «Если такова обязанность человека к жене, то лучше не жениться» (Мф.19:10).

Мэдилин невольно улыбнулась тоже.

– Спи, давай уже, – сказала она с улыбкой. – Наговорил сам не понимаешь чего. Можно подумать, все-все боевые офицеры никогда не женятся. Или у всех обязательно будут злые и сварливые жены. Совсем еще малыш.

Он уснул, а она сидела над книгой, сидела рядом. Завтра снова ведь провожать его из дома, такого прекрасного, юного, любимого. Как когда-то в Гарвард, теперь в Миннесоту. Но Мэдилин грустила, но не унывала. Разлука – она ведь не беда. Человек привыкает, ко всему привыкает. И она привыкнет и забудет. Главное, чтобы это была разлука в Господе и о Господе. Чтобы Натти читал там где-то Святое Евангелие. А она читала здесь. Тогда ведь у них все будет немного так, как сказал Иоанн Златоуст в своих «Пяти словах об Анне», как мать там не скорбела, расставаясь с сыном, потому что посредствующая (между ними) благодать стала выше влечения природы и они, казалось, были вместе (друг с другом):

«Как виноградная лоза, стоя на одном месте, далеко простирает ветви, и кисть, хотя висит на далеком расстоянии, находится в связи с корнем, так было и с этою женою. Сама оставаясь в городе, она простерла свою ветвь до храма и там повесила спелую гроздь; расстояние нисколько не помешало этому, потому что любовь к Богу соединяла сына с матерью»[165].

Завтра новые дали откроются ее капитану с серо-голубыми глазами. Которому все нипочем. Которому вся жизнь – приключение, вся жизнь – благодарность. «Отвергнись себя…» (Мк.8:34)

«Самоотвержение страшно при первом, поверхностном взгляде на него. Но только что человек решится на него, как и ощутит в душе необыкновенную легкость и свободу: легкость, свобода – свидетели истины».

Свт. Игнатий Брянчанинов

Мэдилин помашет завтра своему сыну вслед рукой. Так надо, так должно быть. Полетел ее выросший птенчик, полетел сокол. И только дрогнет, расплывется бизонова трава в мареве навернувшихся на глаза слез. Так надо, так должно быть, вспомнит Мэдилин. «Даждь кровь и приими Дух…»[166] Они с ним вместе. Они с ним все равно вместе. Через молитву и благодарение, через саму жизнь: «Послушай, что Господь сказал. Дай цену и вес словам Господа!… все для нас без цены и без весу!… С ценою и весом только одни наши пожелания!…

“Подобно есть Царствие Небесное сокровищу сокровенну на селе, еже обрет человек скры: и от радости его идет, и вся, елика имать, продает, и купует село то” (Мф. 13:44). – Что за сокровище? – Дух Святый, вводящий в душу Отца и Сына. – Какое село, на котором скрыто это сокровище? – Покаяние. – Как это село обретается? – Живою верою. – Что значит радость? – Разженная ревность к делу Божию, рождающаяся от живой веры. – Что знаменует: “скры”? – Молчание и безмолвие. – Что значит: “вся елика имать продает и купует село?” – Нестяжание.

Все, все надо продать, всякое пристрастие, всякую сердечную наклонность, чтоб купить покаяние. Иначе оно не продается. Если удержана безделица сердцем, – не может сердце наследовать покаяния: эта безделица развлекает его. Скрыться надо молчанием. Скрыться не только от людей, – если можно, и от себя. Кто же это исполнит, того – село покаяние; кто приобрел это село – того сокровище – Всесвятая Троица. О! когда бы Она призрела на нас бедствующих в волнах невидимаго моря, даровала бы нам, мне и тебе, самоотвержением наследовать страну покаяния, соделалась бы нашим сокровищем, богатством неизмеримым и неисчислимым»[167].

Глава 8. И ничего не важно, и нечего терять

I

Это была зеленая трава Миннесоты. Когда всюду ширь и высь, куда ни глянешь, ширь и высь, и громада леса где-то в стороне. Когда ничего не важно и нечего терять, потому что счастье здесь – это просто солнце и зеленая трава, и торжество жизни и силы характера. Ничего не важно и нечего терять. Но стойкость и доблесть – это ведь не только стойкость и доблесть. Это всегда печаль и преодоление себя. А какой ценой или же каким чудом – непременно самая сокровенная тайна любого сердца. Как сейчас. Когда детство осталось ведь где-то там, в Висконсине. Вместе со своей детской дружбой.

И все-таки прежние друзья были рады друг другу. Времени словно не стало, оставалась лишь прежняя память. Лэйс отвесил легкий полупоклон своим товарищам, отступившим от него. И улыбнулся. Лед глаз и камень сердец дакотов треснули и раскололись мелкими кусочками, такими, что уже было и не собрать. Это был прежний Натаниэль, друг, брат, искренний, смелый и стойкий светлоголовый Натти. Не было больше никакого вражеского капитана. Только торжество встречи, торжество дружбы, торжество этого дня и его солнечного света.

Текамсех пожал руку своего друга обеими руками:

– Знал бы ты, Натти, как я рад тебя видеть! – И помолчал. – Но не такой хотел я встречи, – добавил он.

– Наш форт не ведет войну против дакотов. Это всего лишь синяя форма, – заметил Натаниэль.

– Но это не просто синяя форма, – услышал он жесткий, непримиримый голос подошедшего к нему Сколкза. – Это твой приговор тебе. Я довольно терпел тебя, Маленький Сын Волка.

Текамсех не успел ничего сказать. Его опередил Вамбли-Васте.

– Нет, Сколкз Крылатый Сокол. Оставь его.

– Я не собираюсь его трогать, – спокойно отозвался тот. Он, несомненно, знал, что говорил. – Это будет не моя месть, это будет решение нашего народа. Никто не найдет в моих словах ни капли несправедливости. Мы все друг с другом не можем прийти к одному решению, и нам нужна третья сторона. Пусть решают его судьбу суд нашего племени, наши люди и старейшины. Но не я и не ваша доброта, – закончил он. – Сколкз Крылатый Сокол жестокий и беспощадный воин, но он знает, что такое справедливость.

– Хорошо, – пылко и горячо согласился Вамбли-Васте. – Хорошо, Сколкз Крылатый Сокол. Пусть будет по твоим словам, и ты увидишь, что твоя месть у тебя все равно не получится. Дакота храбрые и смелые воины, они не предадут смерти неповинного человека.

Вамбли-Васте был слишком молод и горяч. И слишком полон обиды за своего товарища с серо-голубыми глазами. Вамбли-Васте знал: все будет так, как он думает. Совет племени возмутится ненавистью Сколкза и оправдает смелого и честного капитана. А потом Нат будет их гостем. Как когда-то в детстве, они пойдут на реку. Как когда-то в детстве, снова полетят в мишень стрелы из лука. И как всегда, Натти окажется среди самых лучших.

Вамбли-Васте не знал. Не будет, ничего не будет так, как он решил. Он не видел тяжелого, горящего ответным непримиримым огнем на Сколкза взгляда Текамсеха. Он не видел щемящей стали в глазах Натаниэля. Они знали. Они все понимали. Слишком велика ненависть. Слишком велика боль. Слишком сияют в солнечных лучах нашивки на синей форме…

– Он наш друг, Сколкз Крылатый Сокол, – встал теперь Текамсех перед Сколкзом. – Давай решим все между собой.

– Он прежде всего боевой капитан бледнолицых, если ты сам этого не видишь, – непреклонно ответил тот. – Решать должен наш народ.

Натаниэль потянул своего товарища за руку.

– Ничего, Текамсех, – зазвеневшим сталью и отвагой голосом сказал он. – Ну и пусть, пускай про меня решает совет племени!

Текамсех повернулся к нему.

– Ты ведь тоже знаешь, какое это будет решение, – тихо сказал он.

Натаниэль знал. Щемящая печаль этих серо-голубых глаз была такая понятная. Но он сказал просто:

– Не как я хочу, но как Бог даст…

Текамсех вспомнил. Где-то он уже слышал эти слова. Уинаки. Когда-то давно их сказала Уинаки. «Обаче не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк.22:42). Она была права, черноглазая и мудрая девочка. А он посмеялся. Он не верил, что так бывает, что может быть так больно, слишком больно, что не хватит на эту боль никакого мужества воина дакота, и тогда останется лишь выдохнуть где-то в своем сердце вслед за словами друга: «Не как я хочу, но как Бог даст…»

Сколкз тем временем подошел к Натаниэлю и стянул ему руки. Лэйс попытался возразить:

– Я сам пойду с вами. Я обещаю, что не уйду по дороге.

Сколкз посмотрел на него убийственным взглядом.

– Ты никогда ничего не понимал, Натти Лэйс, – оставил он его просьбу без ответа.

Лэйс смотрел, как Сколкз быстро и крепко затягивает путы на его руках. Он смотрел, и последние искорки надежды, где-то там, далеко в сердце, гасли, исчезали и падали. Это правда было выше его сил. Недавний капитан Потомакской армии, за плечами которого остался весь путь от Манассаса до Ричмонда, которому выпало на долю невозможное – пройти его до конца и остаться живым и невредимым, он так легко и просто в руках и во власти своего врага. Натаниэль отвернулся к реке. Вот-вот. Обида… Ропот… Самомнение… Вот оно и есть. «Достойное по делам моим приемлю…» А синее небо словно опаляло сердце своей синевой, синее, синее небо – да над этой зеленою травой…

«Просили у Господа два возлюбленные Его ученика престолов славы, – Он даровал им «Чашу Свою» (Мф.20:23).

Чаша Христова – страдания».

«Чаша Христова…»[168]

Просили у Господа два возлюбленные Его ученика престолов славы, – Он даровал им «Чашу Свою»[169].

Чаша Христова – страдания.

Чаша Христова доставляет на земле причастникам своим участие в благодатном Царстве Христовом, приготовляет для них на Небе престолы вечной славы.

Все мы безответны пред Чашею Христовою; никто не может жаловаться на нее, отказываться от нее: потому что Заповедавший вкушение ее Сам прежде всех испил ее.

Древо познания добра и зла! убило ты в раю родоначальников наших, обольстив их прелестями чувственного наслаждения и прелестями разума. Христос, Искупитель погибших, принес на землю, к падшим и изгнанникам, Свою спасительную Чашу. Горечью этой Чаши истребляется в сердце преступное, убийственное наслаждение греховное; смирением, обильно из нее точащимся, умерщвляется гордый плотский разум; пьющему ее, с верою и терпением, возвращается живот вечный, отнятый и отнимаемый у нас вкушением плода запрещенного.

Чашу Христову, «Чашу спасения прииму»[170].

Принимается Чаша, когда христианин переносит скорби земные с смиренномудрием, заимствуемым из Евангелия.

Святой Петр устремился с обнаженным мечем на защиту Богочеловека, окруженного злодеями: но кротчайший Господь Иисус сказал Петру: «Вонзи нож в ножницу, Чашу, юже даде Мне Отец, не имам ли пити ея?»[171].

И ты, когда окружат тебя напасти, говори в утешение и укрепление души твоей: «Чашу, юже даде мне Отец, не имам ли пити ея?»

Горька Чаша; при одном взоре на нее теряются все человеческие соображения. Замени соображения верою и выпей мужественно горькую Чашу: ее подает тебе Отец, всеблагий и премудрый.

Не фарисеи, не Каиафа, не Иуда приготовили ее, не Пилат и его воины подают ее! «Чашу, юже даде мне Отец, не имам ли пити ея?»

Злоумышляют фарисеи, предает Иуда, Пилат повелевает беззаконное убийство, совершают его воины игемона. Все они приготовили себе верную погибель злодеяниями своими; ты не приготовь себе погибели, столько же верной, памятозлобием, желанием и мечтанием мести, негодованием на врагов твоих.

Отец Небесный всемогущ, всевидящ: Он видит твои скорби, – и если б находил, что нужно и полезно отвратить от тебя Чашу, то сделал бы это непременно.

Господь, – свидетельствует и Писание, и церковная история, – во многих случаях попускал скорби возлюбленным Своим и во многих случаях отклонял скорби от возлюбленных Своих, сообразно непостижимым судьбам Своим.

Когда явится пред тобою Чаша, – не гляди на человеков, которые подают ее тебе; возведи взоры твои к небу и скажи: «Чашу, юже даде мне Отец, не имам ли пити ея?»

«Чашу спасения прииму». Не могу отвергнуть Чаши – залога небесных, вечных благ. Наставляет меня терпению Апостол Христов. «Многими скорбми, – говорит он, – подобает нам внити в Царствие Божие»[172]. Неужели мне отвергнуть Чашу – средство к достижению, к развитию в себе этого Царства! Приму Чашу – дар Божий.

Чаша Христова – дар Божий. «Вам даровася, – писал великий Павел филиппийцам, – еже о Христе, не токмо еже в Него веровати, но еже по Нем страдати»[173].

Ты принимаешь Чашу по-видимому из рук человеческих. Что тебе за дело, праведно ли поступают эти человеки или беззаконно? Твое дело – поступить праведно, по обязанности последователя Иисусова: с благодарением Богу, с живою верою принять Чашу и мужественно, до дна, выпить ее.

Принимая Чашу из рук человеческих, вспомни, что она – Чаша не только Невинного, но и Всесвятого. Вспомнив это, повтори о себе и о подобных тебе страдальцах-грешниках, слова блаженного и благоразумного разбойника, которые он произнес, будучи распят одесную распятого Богочеловека: «“Мы… достойная по делом наю восприемлева… Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии Си»[174].

Потом, обратясь к людям, скажи им (если ж они не в состоянии понять и принять слов твоих, то, не пометая честных жемчужин смирения под ноги не могущих оценить их, скажи мыслию и сердцем): «благословенны вы, орудия правды и милости Божией, благословенны от ныне и до века!»

Этим только исполнишь заповедь Евангелия, которая говорит: «Любите враги ваши, благословите, кленущия вы»[175].

Помолись о них Господу, чтоб за нанесенные тебе оскорбления и обиды было воздано им временными и вечными наградами, чтоб совершенное над тобою было вменено совершавшим, на суде Христовом, в добродетель.

Хотя б сердце твое и не хотело поступать так, принуждай его: потому что одни насилующие свое сердце к исполнению евангельских заповедей могут наследовать небо[176].

Если не хочешь так поступать, то не хочешь быть последователем Господа Иисуса Христа. Тщательно вникни в себя и осмотрись: не нашел ли ты другого учителя, не подчинился ли ему? Учитель ненависти – диавол.

Ужасное преступление – обижать, притеснять ближних; ужаснейшее преступление – убийство. Но кто ненавидит своего гонителя, клеветника, предателя, убийцу, памятозлобствует на них, мстит им, того грех очень близок к их греху. Всуе себе и другим представляется он праведником. «Всяк ненавидяй брата своего, человекоубийца есть»[177], возвестил возлюбленный ученик Христов.

Живая вера в Христа наставляет принимать Чашу Христову: а Чаша Христова вливает в сердца причастников своих надежду на Христа; надежда на Христа подает сердцу крепость и утешение.

Какая мука, какая адская мука – жаловаться, роптать на предопределенную Свыше Чашу.

Грешны пред Богом ропот, нетерпеливость, малодушие, особливо же отчаяние, – уродливые чада преступного неверия.

Грешен ропот на ближних, когда они – орудия наших страданий: тем грешнее он, когда Чаша нисходит к нам прямо с неба, от десницы Божией.

Кто пьет Чашу с благодарением Богу, с благословением ближних: тот достиг в священный покой, в благодатный мир Христов, отселе уже наслаждается в духовном раю Божием.

Ничего не значат сами по себе временные страдания: мы даем им значение нашею привязанностью к земле и всему тленному, нашею холодностию к Христу и вечности.

Ты терпишь горечь и отвратительный вкус лекарственных смешений; терпишь мучительное резание и жжение членов; терпишь продолжительное томление голодом, продолжительное заключение в комнате; терпишь все это для возвращения потерянного здоровья телу, которое, исцелев, опять непременно заболит, непременно умрет и истлеет. Потерпи же горечь Чаши Христовой, доставляющей исцеление и вечное блаженство бессмертной душе твоей.

Если Чаша кажется тебе невыносимою, смертоносною – этим она обличает тебя: называясь Христовым, ты не Христов.

Для истинных последователей Христовых Чаша Христова – чаша радостей. Так святые Апостолы, после того, как были биты пред собранием старцев иудейских, «идяху, радующеся от лица собора, яко за имя Господа Иисуса сподобишася безчестие прияти»[178].

Услышал праведный Иов горькие вести. Весть за вестию приходили ударять в его твердое сердце. Последнею из вестей была тягчайшая: сражение всех сынов и всех дщерей его насильственною, внезапною, лютою смертию. От сильной печали растерзал ризы свои праведный Иов, посыпал пеплом главу, – от действия жившей в нем покорной веры пал на землю, поклонился Господу и сказал: «Наг изыдох от чрева матери моея, наг и отъиду тамо: Господь даде, Господь и отъят. Яко Господеви изволися, тако и бысть: буди имя Господне благословенно во веки!»[179].

Вверься в простоте сердца Тому, у Кого и власы главы твоей сочтены: Он знает, какого размеру должна быть подана тебе целительная Чаша.

Смотри часто на Иисуса: Он – пред убийцами Своими, как безгласный агнец пред стригущим его; Он предан смерти, как безответное овча на заколение. Не своди с Него очей – и растворятся твои страдания небесною, духовною сладостию; язвами Иисуса исцелятся язвы твоего сердца.

«Остановитесь!» – сказал Господь хотевшим защитить Его в саду Гефсиманском, а пришедшему связать Его исцелил отрезанное ухо[180].

«Или мнится ти, – возразил Господь покусившемуся отвратить от Него Чашу оружием, – яко не могу ныне умолити Отца Моего, и представить Ми вящше неже дванадесяте легеона ангел?»[181].

Во время напастей не ищи помощи человеческой, не трать драгоценного времени, не истощай сил души твоей на искание этой бессильной помощи. Ожидай помощи от Бога: по Его мановению, в свое время, придут люди и помогут тебе.

Молчал Господь пред Пилатом и Иродом, не произнес никакого оправдания. И ты подражай этому святому и мудрому молчанию, когда видишь, что судят тебя враги твои с намерением осудить непременно, судят только для того, чтоб личиною суда прикрыть свою злонамеренность.

Предшествуемая ли и предваряемая постепенно скопляющимися тучами или внезапно, носимая свирепым вихрем, явится пред тобою Чаша, говори о ней Богу: «Да будет воля Твоя».

Ты ученик, последователь и слуга Иисуса. Иисус сказал: «Аще кто Мне служит, Мне да последствует, и идеже есмь Аз, ту и слуга Мой будет»[182]. А Иисус провел земную жизнь в страданиях: Он был гоним от рождения до гроба; злоба, от самых пелен Его, уготовляла Ему смерть насильственную. Достигнув цели, она не насытилась: самую память Его она усиливалась искоренить с лица земли.

По стези временных страданий пошли в блаженную вечность вслед за Господом все избранники Его. Невозможно нам, пребывая в плотских наслаждениях, пребывать вместе с тем в состоянии духовном. Потому-то Господь непрестанно преподает возлюбленным Своим Чашу Свою, ею поддерживает в них мертвость для мира и способность жить жизнию Духа. Сказал преподобный Исаак Сирский: «Познается человек, о котором особенно печется Бог, по непрестанно посылаемым ему печалям»[183].

Моли Бога, чтоб отклонил от тебя всякую напасть, всякое искушение. Не должно дерзостно бросаться в пучину скорбей: в этом самонадеянность гордая. Но когда скорби придут сами собою, – не убойся, не подумай, что они пришли случайно, по стечению обстоятельств. Нет, они попущены непостижимым промыслом Божиим. Полный веры и рождаемых ею мужества и великодушия, плыви бесстрашно среди мрака и воющей бури к тихому пристанищу вечности: тебя невидимо руководит Сам Иисус.

Благочестивым глубоким размышлением изучи молитву Господа, которую Он приносил Отцу в саду Гефсиманском в многотрудные часы, предшествовавшие Его страданиям и крестной смерти. Этою молитвою встречай и побеждай всякую скорбь. «Отче Мой, – молился Спаситель, – аще возможно есть, да мимоидет от Мене Чаша сия: обаче не якоже Аз хощу, но якоже Ты»[184].

Молись Богу о удалении от тебя напасти и вместе отрекайся своей воли, как воли греховной, воли слепой; предавай себя, свою душу и тело, свои обстоятельства, и настоящие и будущие, предай близких сердцу ближних твоих воле Божией, всесвятой и премудрой.

«Бдите и молитеся, да не внидете в напасть: дух убо бодр, плоть же немощна»[185]. Когда окружат скорби, нужно учащать молитвы, чтоб привлечь к себе особенную благодать Божию. Только при помощи особенной благодати можем попирать все временные бедствия.

Получив Свыше дар терпения, внимательно бодрствуй над собою, чтоб сохранить, удержать при себе благодать Божию. Не то грех неприметно вкрадется в душу или тело и отгонит от нас благодать Божию.

Если ж по небрежению и рассеянности впустишь в себя грех, особливо тот, к которому так склонна немощная плоть наша, который оскверняет и тело и душу: то благодать отступит от тебя, оставит тебя одиноким, обнаженным. Тогда скорбь, попущенная для твоего спасения и усовершения, сурово наступит на тебя, сотрет тебя печалью, унынием, отчаянием, как содержащего дар Божий без должного благоговения к дару. Поспеши искренним и решительным покаянием возвратить сердцу чистоту, а чистотою дар терпения: потому что он, как дар Духа Святого, почивает в одних чистых.

Святые мученики воспевали радостную песнь среди печи разжженной, ходя по гвоздям, по острию мечей, сидя в котлах кипящей воды или масла. Так и твое сердце, привлекши к себе молитвою благодатное утешение, храня его при себе бдительностию над собою, будет воспевать, среди несчастий и бед лютых, радостную песнь хвалы и благодарения Богу.

Ум, очищенный Чашею Христовою, соделывается зрителем духовных видений: он начинает видеть всеобъемлющий, невидимый для плотских умов промысл Божий, видеть закон тления во всем тленном, видеть близкую всем, необъятную вечность, видеть Бога в великих делах Его – в создании и воссоздании мира. Жизнь земная представляется ему скорооканчивающимся странствованием, события ее – сновидениями, блага ее – кратковременным обольщением очей, кратковременным, пагубным обольщением ума и сердца.

Какой плод временных скорбей, приносимый ими для вечности? Когда святому апостолу Иоанну было показано небо, один из небожителей спросил его, указывая на бесчисленное собрание светоносных белоризцев, праздновавших пред престолом Божиим свое спасение и блаженство: «Сии облеченнии в ризы белые, кто суть, и откуду приидоша? – И рех ему, – говорит Иоанн Богослов, – Господи, ты веси»[186]. Тогда сказал Богослову небожитель: «Сии суть, иже приидоша от скорби великия и испраша ризы своя, и убелиша ризы своя в Крови Агнца. Сего ради суть пред престолом Божиим и служат Ему день и нощь в церкви Его: и Седяй на престоле вселится в них. Не взалчут ктому, ниже вжаждут, не имать же пасти на них солнце, ниже всяк зной: яко Агнец, Иже посреде престола, упасет я, и наставит их на животные источники вод, и отъимет Бог всяку слезу от очию их»[187] (Откр.7:13–17).

Отчуждение от Бога, вечная мука в аде, вечное общение с диаволами и диаволоподобными людьми, пламень, хлад, мрак геенны – вот что достойно назваться скорбию! Это точно – скорбь, великая, ужасная, нестерпимая.

К великой вечной скорби приводят земные наслаждения.

От этой скорби предохраняет, спасает Чаша Христова, когда пьющий ее пьет с благодарением Богу, с славословием всеблагого Бога, подающего человеку в горькой Чаше скорбей временных беспредельную, вечную Свою милость.

Игнатий Брянчанинов.

«Чаша Христова». Из «Аскетических опытов»

II

Наверное, это звенела бизонова трава. Бизонова трава, звона которой он не слышал, пока она не зашелестела совсем близко. Как не слышал и не видел ничего вокруг. Кроме реки внизу. Кроме золотистого берегового песка. Все равно. Уже все равно. Слава Богу за все.

Текамсех освободил ему руки.

– Он же пообещал, что не уйдет, – заметил Текамсех Сколкзу. – Он ведь вырос с нами. Ты не знаешь Маленького Сына Волка?

Сколкз Крылатый Сокол ничего не сказал. Он просто повернулся и пошел прочь. Натаниэль взял лошадь в повод. Все тот же мир, все то же синее небо. Все тот же он сам. Книга Екклесиаста. «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Еккл.1:9).

Они остановились часа через два. Дать отдых лошадям. Просто здесь заворачивала река и был пологий и удобный спуск к воде. И Лэйс, забытый и словно никому не нужный, сидел и смотрел на реку, на зеленый склон. И грустил. Никто не смог бы не грустить.

Трава серебрилась и колыхалась под береговым ветром. Как когда-то в детстве, как когда-то в Висконсине. Натаниэля захлестнула отчаянная тоска по дому. Там такая же зеленая трава и такое же пронзительное, синее небо… Там жизнь. Многая лета…

А когда-то мать читала ему о сорока севастийских воинах. Когда-то он читал потом сам. «Святой лик! Священная дружина! Непоколебимый полк!»[188] Это было время царствования императора Ликиния. Это было время жесточайших гонений на христиан. Как и многие другие, они были приговорены к гибели. Они были воинами. Они пошли на гибель как воины. «Что воздадим Господеви» (Пс. 115, 3)? И с Господа нашего совлечены были одежды. Тяжко ли для раба потерпеть, что терпел и Владыка? Лучше сказать, и с Самого Господа мы совлекли одежды. Это была дерзость воинов; они совлекли и разделили по себе Его одежды. Поэтому загладим собою на нас написанное обвинение. Жестока зима, но сладок рай; мучительно – замерзнуть, но приятно упокоение. Недолго потерпим, и нас согреет патриархово лоно. За одну ночь выменяем себе целый век»[189].

«Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми…» (Пс.115:3) Он тоже был воином. Он носил свои капитанские погоны. Он тоже должен был все знать: «Достойное по делам моим приемлю». «Если никакое искушение не может коснуться человека без воли Божией: то жалобы, ропот, огорчение, оправдание себя, обвинение ближних и обстоятельств суть движения души против воли Божией, суть покушения воспротивиться и противодействовать Богу. Устрашимся этого бедствия! Размышляя о какой бы то ни было скорби нашей, не будем умедлять в размышлении, чтоб оно неприметным образом не отвлекло нас от смиренномудрия в явное или прикрытое самооправдание, в состояние, противное смотрению о нас Божию. Не доверяя немощи нашей, прибегнем скорее к верному оружию самоукорения!»[190]

«Знаменательны… слова Спасителя: «еже твориши, сотвори скоро» (Ин.13:27). Такой же обширный смысл имеет и молчание Христово пред судиями беззаконными, судившими для того, чтоб непременно обвинить, чтоб найти какой-нибудь предлог обвинения праведного для исполнения злобного замысла, давно замышляемого в сердце преступном, злобном и лукавом. Посреди этого Божественного молчания возгремели в наставление наше слова Спасителя к Пилату, слова тихие по наружности, но страшные, как гром и молния, по смыслу: «не имаши власти ни единыя на Мне, аще не быти дано свыше» (1Ин.19:11). Какое глубокое и обширное наставление для страдающих о Христе, научающее их смотреть на своих Пилатов как бы на бездушное орудие Промысла Божия, подающею возлюбленному Своему чашу Христову, залог блаженства вечного со Христом. Здесь, на земле, совершается уже отделение пшеницы от плевелов, производится Божий суд над ними. Последователь Христов страждет в великодушном молчании, познавая крестом Христа, а Пилат с холодностию вопрошает о Истине, не думая и не желая знать о Ней, потому что не хочет даже выслушать, дождаться ответа. Между тем Сама Истина Христос ему предстоит в смирении и высоким молчанием сказует о Себе. «Удивися разум мой от Тебе», молитвенно взывал к Богу святой Давид; удивится Евангелию и его глубокому учению, учению Божественному христианин, читающий его с верою и чистотою совести, при озарении свыше»[191].

«Стоит безмолвно и неподвижно кроткий агнец пред стригущим его: так стоял Господь пред безбожными судиями Своими и бесчеловечными убийцами, Божественным молчанием отвечая на дерзкие вопросы, клеветы и поругания. Самоосуждение и самоукорение были не свойственны Ему, непричастному грехов: молчанием Он прикрыл Свою Божественную правду, чтоб мы, самоосуждением и самоукорением отрицаясь от нашей поддельной, мнимой правды, могли соделываться причастниками Его правды – всесвятой и всесовершенной. Ни правда падшего естества, ни правда Закона Моисеева не могли ввести нас в утраченное вечное блаженство: вводит в него правда Евангелия и Креста. Нет совершенного между человеками по добродетелям человеческим: к совершенству христианскому приводит Крест Христов и печатлеет это совершенство, даруемое Духом Святым. Смирение возвело Господа на крест; и учеников Христовых смирение возводит на крест, который есть святое «терпение», непостижимое для плотских умов, как было непонятным молчание Иисуса для Ирода, понтийского Пилата и иудейских архиереев. Будем молить Господа, чтоб Он открыл нам таинство и даровал любовь Креста Своего, чтоб сподобил нас претерпеть должным образом все скорби, которые попустятся нам всеблагим Божиим промыслом во времени для спасения нашего и блаженства в вечности. Господь обетовал нам: «В терпении вашем стяжите души ваша». Аминь»[192].

«Лето Господне благоприятное…» (Лк.4:18), – вспомнил Натаниэль на зеленую траву. Зеленая, зеленая трава, зеленые дали. «Лето», – подумал теперь просто. Всегда ведь словно целая жизнь. Лучшее время. Любимое с детства. А опушка леса белеет белыми-белыми тысячелистниками[193]. «Яко тысяща лет пред очима Твоима, Господи, яко день вчерашний, иже мимоиде, и стража нощная» (Пс.89:5).

Натаниэль вздохнул, покорно и обреченно. Рано или поздно, сегодня или завтра, но он ведь знал. Он вырос в прериях. В прериях все понимаешь: «Вся книга псалмов – не что иное, как плач»[194]. Как у Василия Великого: «печаль, яже по Бозе» (2Кор.7:10)[195]. В прериях слишком зеленая трава и слишком синее небо, и простор этого синего неба – словно в самом твоем сердце. Через благодарность и в благодарность. Памятью смерти. «Ныне или завтра умрем»[196]. Пронзительное, щемящее напоминание, – и тем сильнее, чем зеленее бывает тогда трава. Или как сейчас – просто вот эта покорная печаль. Но зеленая трава и синее небо? С именем Господа и благодарением? «Яко несть в смерти поминаяй Тебе: во аде же кто исповестся Тебе?..» (Пс. 6:6), – стиснутым, рвущимся на свободу соколом словно рванулся сам в себе Натаниэль. Не сегодня. Не завтра. Нет. Но ведь – да. Нет его правды. На еще большее осуждение эта правда. «Не отвергай суда Моего: мниши ли Мя инако тебе сотворша, разве да явишися правдив? Еда мышца ти есть на Господа, или гласом на Него гремиши?» (Иов.40:3–4)[197]. – «Аминь, аминь глаголю вам, яко слушаяй словесе Моего и веруяй Пославшему Мя, имать живот вечный, и на суд не приидет, но прейдет от смерти в живот» (Ин. 5:24). «Вскую умираете, доме Израилев!» (Иез.18:31)[198].

«Смотри часто на Иисуса: Он – пред убийцами Своими, как безгласный агнец пред стригущим его; Он предан смерти, как безответное овча на заколение. Не своди с Него очей – и растворятся твои страдания небесною, духовною сладостию; язвами Иисуса исцелятся язвы твоего сердца».

«Господь огорчился смертию Лазаря, пролил при гробе его слезы (Ин.11:35); Господь плакал о Иерусалиме, предрекая разрушение его за отвержение им Мессии (Лк. 19:41); Господь допустил в Себе такое предсмертное томление в саду Гефсиманском, что это состояние души Его названо в Евангелии подвигом и смертельною скорбию. Оно сопровождалось таким страдальческим напряжением тела, что тело дало из себя и пролило на землю пот, которого капли были подобны каплям крови (Мф. 26:38–39; ср. Лк. 22:43–44). Но и при этом усиленном подвиге тяжкая скорбь находилась в покорности духу, который, выражая вместе и тяжесть скорби и власть свою над скорбью, говорил: «Отче мой, аще возможно есть, да мимоидет от Мене чаша сия: обаче не якоже Аз хощу, но якоже Ты» (Мф. 26:39). Богочеловек имел свойство гнева; но гнев действовал в нем, как святая душевная сила, как характер, как энергия, постоянно сохраняя достоинство человека, никогда не обнаружив никакого увлечения. Господь выразил Свое негодование тем, которые не допускали к Нему детей (Мк. 10:14); Он подвигся гневом на ожесточенных и ослепленных фарисеев, дерзнувших хулить явное Божие чудо (Мк. 3:5). Необыкновенное, поразительное владение гневом, при употреблении этой силы в движение, созерцается при тех страшных обличениях, которые произносил Господь иудеям[199]. Величественное духовное зрелище представляют собою человеческие свойства Христовы во время Его страданий за человечество: Господь, во все продолжение этих страданий, пребывает постоянно верным Самому Себе; ни на минуту не явились в Нем ни разгорячение, ни восторг, обыкновенно одушевляющие земных героев; ни на минуту не явились в Нем многословие и красноречие этих героев; ни на минуту не выказалась в Нем никакая переменчивость; постоянно действовала в Нем неколеблющаяся равная сила, без ослабления и без напряжения; эта сила постоянно выражала и могущество свое и подчиненность святой власти, руководившей ею. Если кто вникнет в характер Иисуса Христа при разумном чтении Евангелия: тот по одному этому характеру исповедует Иисуса Богом, как исповедал Его Богом апостол Петр единственно за Его слово жизни (Ин. 6:68). Такого характера, постоянно и вполне свободного и открытого, постоянно одинакового, никогда не увлекающегося, не изменяющегося ни от укоризн, ни от похвал, ниже пред лицом убийц и смерти, – такого другого характера между характерами человеческими – нет».

Свт. Игнатий Брянчаннинов. Из «Аскетической проповеди»

Острая, пронзительная тоска рванулась где-то в душе птицей с поломанным крылом, порывающейся взлететь. А потом пришло отчаяние. Глухое и равнодушное. Он не слышал себя, он не слышал произносимых на душе слов. Они были также, как когда ныряешь в воду и сквозь толщу воды пробивается солнечный свет. Только толща воды, толща чувств и отчаяния. Толща нечувствия и равнодушия. Но когда-то он читал. Другой случай, но смысл ведь все равно один и тот же.

«Брат спросил старца, говоря: «Авва! что мне делать? мне всегда стужают помыслы любодеяния и не дают успокоиться ни на один час; от этого очень скорбит душа моя». Старец отвечал: «Наблюдай за собою, чадо! Когда бесы всевают страстные помышления в ум твой, – ты не принимай их и не беседуй с ними. Обычно бесам непрестанно приходить к нам и неупустительно стараться в чем-либо уловить нас; но они не имеют возможности принудить нас насильственно: в твоей власти принимать или не принимать их». Брат сказал на это старцу: «Что мне делать, авва! я немощен: похоть одолевает меня». Старец: «Внимай себе, чадо, и познавай пришествие демонов. Когда они начинают лишь говорить с тобою, не отвечай им, но встав, пади лицом на землю и молись, говоря:

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помоги мне и помилуй меня». Брат сказал ему: «Авва! я принуждаю себя, но пребываю в нечувствии, и нет умиления в сердце моем; я не ощущаю силы слов». Старец отвечал: «Ты только говори слова эти, и Бог поможет тебе, как сказал авва Пимен и многие другие Отцы, что обаятель, когда производит обаяние, не знает силы произносимых им слов, но змея, когда слышит эти слова, то сила слов на нее действует, она повинуется и усмиряется: так и мы, хотя не знаем силы того, что произносим, но бесы, слыша произносимое нами, отходят со страхом».

Из «Отечника» Игнатия Брянчаинова

III

А потом был вечер. С розовым небом, с туманом, с остролистной осокой и костром. Когда вода словно смыла пот и боль, и усталость, когда словно не стало жестокой правды. Потому что словно вернулось детство. Когда светлая и намокшая голова Натаниэля казалась потемневшей, когда они втроем с Митегом и Вамбли-Васте устроили состязания со стрельбой из лука и когда, казалось, ничего нет вкуснее этой запеченной на углях куропатки. Текамсех смотрел на своего друга и только недоумевал: как он может быть таким беззаботным в этот вечер. Митег и Вамбли-Васте понятно, не понимают. Не верят. Но он-то, Натаниэль? Сидит и улыбается вместе с ними.

А потом все разбрелись по стоянке, и они остались с ним вдвоем. Лэйс молчал. И его глаза были совсем темными и такими полными затаенной боли. Текамсех понял: он помнил. Он ни на миг не забывал. Они молчали вдвоем. Натаниэль уже не улыбался. Он что-то написал на листке бумаги. И потом повернулся к нему:

– Знаешь, Текамсех, – сказал он. – Если получится, когда будешь близ какого-нибудь нашего мирного поселка, где для тебя не будет опасности, найди там местного почтальона и отдай ему вот это письмо на ранчо. Я не могу просто так исчезнуть здесь в прериях для своей семьи.

Текамсех посмотрел на сложенную бумагу, на ровным, четким почерком надписанный адрес.

– Ты всегда останешься моим другом и братом, Шон Маинганс. Я доставлю его к тебе домой сам. Так будет лучше, чтобы это известие принес человек, которому тоже не все равно и который сможет облегчить тяжесть этой вести хотя бы молчаливым сочувствием и собственной болью души.

– Моя признательность тебе, – заметил Натаниэль. И добавил: – Но ты не думай, мама не будет плакать. Она все поймет.

Натаниэль не знал, почему ему так казалось. Может быть, потому, какие всегда от нее приходили письма, спокойные и сдержанные? Как она смотрела и молчала, когда он приходил иногда когда-то тогда, в своем детстве, в тех рубашках с засохшей кровью? Или как привык, какие матери всегда были по житиям святых? Он не знал цены этой сдержанности. Он просто думал, что это будет великая боль, но его мама ведь не такая, чтобы плакать и скорбеть навзрыд. «Ибо тому, кто очищен Божественным учением, должно оградиться правым словом, как твердою стеною, мужественно и с силою отражать от себя устремления подобных страстей и не допускать, чтобы полчище страстей наводнило уступчивую и податливую душу как бы некое низменное место. Душе слабой и нимало не укрепляемой упованием на Бога свойственно чрез меру надрываться и падать под тяжестию скорби. Как черви всего чаще заводятся в деревьях менее твердых, так скорби зарождаются в людях более изнеженного нрава»[200].

Текамсех смотрел на сложенную бумагу, на ровный, уверенный почерк. Душа его друга в словах, мыслях, чувствах останется ведь словно бы запечатленной на этой бумаге, в этих строчках. Памятью. И болью. Текамсех не знал, что там, в этом письме. Но это было неважно. Память. И боль.

«Dear mother!

Доброго дня. И многих дней. Не знаю, как там все будет дальше, но у нас в форте и в его окрестностях пока все спокойно. Я бы не хотел ничего писать дальше, но, наверное, я не имею права оставлять тебя потом в неведении и сомнениях, и поэтому я прибавляю еще и другую правду. Я передал это письмо одному своему хорошему другу, чтобы он отослал его тебе, когда все решится. Мое последнее письмо. Я пишу и надеюсь на лучшее, но как будет – так все и будет. «Верую видети благая Господня на земли живых» (Пс.26:13). И еще верю в стойкость моей матери. Скажи папе и успокой Хелен. Христос воскресе, мама! Воистину воскресе!

Твой Нат, Натаниэль, Тэн, Натти…»

Текамсех не заметил. Лэйс достал какой-то другой сложенный листок. Написал несколько слов. И протянул другу. Текамсех взглянул. И все та же боль с новой силой стиснула его сердце. «Моему другу и брату Текамсеху. Приветствую тебя, и даже если нам никогда и не придется увидеться больше, я всегда рад за тебя. Твой друг и брат Натаниэль. Нафанаил».

Это была та самая его записка, которую он когда-то написал Нату. Натаниэль хранил память об их дружбе в нагрудном кармане рубашки под своим синим мундиром и хранил эту дружбу в своем сердце. Лэйс написал теперь те же самые слова, лишь имена стояли по-другому. Он посмотрел на друга, что тот все понял, взял лист обратно и осторожно рванул на две части. Письмо Текамсеха осталось у него. Другая половина теперь была у Текамсеха. Дружба. Их дружба. Их братство по крови.

Текамсех посмотрел на него:

– Возьми своего мустанга и уезжай отсюда. Ты ведь знаешь, что я твой друг.

Натаниэль улыбнулся. Он уже согласился прежде, чем успел ответить. Но потом он вспомнил. Другое.

– Я дал слово Сколкзу Крылатому Соколу.

И вздохнул. Сумерки, легкие сумерки спустились на реку, на землю.

– Мне жаль, Натаниэль, – наконец произнес Текамсех. – И мне не верится.

Натаниэлю тоже не верилось. Душа – она словно сам человек, все мысли, чувства, память, и глаза, и руки, и ноги, она такая же, как и он весь[201]. Но смерть ведь – все равно казнь. Все равно печаль. А еще она – мгновение истины: «Широк путь зде и угодный сласти творити, но горько будет в последний час, егда душа от тела разлучатися будет…»[202]

– Мне тоже не верится, Текамсех, – сказал он. – Но это жизнь. В жизни ведь не всегда все получается так, как хочешь ты сам.

– Или как хотят твои друзья, – добавил тот.

– Да, – тихо сказал Натаниэль. – Но мы с тобой воины, Текамсех.

Текамсех молча протянул руку. Натаниэль пожал ее. Когда-то брызнувшая из-под лезвия ножа алая, алая кровь скрепила эту дружбу. Сейчас она была словно скреплена уже самой смертью:

«Наш этот час, а не иной какой, наш путь, наш час, и час страшный; наш это мост, и нет по оному проходу; это общий для всех конец, общий и для всех страшный; трудная стезя, но по которой должны проходить все, путь узкий и тесный, но все на оный вступим, это горькая и страшная чаша, но все испием ее, а не иную; велико и сокровенно таинство смерти, и никто не может объяснить оного. Страшно и ужасно, что тогда испытывает на себе душа, но никто из нас не знает сего, кроме тех одних, которые предварили нас там, кроме тех одних, которые изведали сие на опыте».

Прп. Ефрем Сирин

IV

А потом Текамсех удержал вздох и заметил:

– Давай уже ложиться, Натти. А то ты так и не отдохнешь.

Он не хотел спать. Он знал, что долго не заснет. Просто будет лежать с открытыми глазами, слышать стрекот ночной цикады где-то совсем близко, словно над самым ухом, и чувствовать, как этот стрекот разрывает ему душу. Потому что завтра ведь все будет точно так же. Вот только ночью у такого же походного костра уже не будет вот так рядом Натаниэля…

Лэйс подбросил в костер веток, и потом – еще. И смотрел. Пламя рвалось и сникало, и рвалось и сникало сердце. Рвалась и сникала душа. А он смотрел и смотрел на языки пламени, печальный и усталый. «2Рех: сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим: положих устом моим хранило, внегда востати грешному предо мною. 3Онемех и смирихся, и умолчах от благ, и болезнь моя обновися. 4Согреяся сердце мое во мне, и в поучении моем разгорится огнь. Глаголах языком моим: 5скажи ми, Господи, кончину мою и число дней моих, кое есть? Да разумею, что лишаюся аз? 6Се пяди положил еси дни моя, и состав мой яко ничтоже пред Тобою, обаче всяческая суета всяк человек живый. 7Убо образом ходит человек, обаче всуе мятется: сокровищствует, и не весть, кому соберет я. 8И ныне кто терпение мое, не Господь ли? И состав мой от Тебе есть. 9От всех беззаконий моих избави мя, поношение безумному дал мя еси. 10Онемех и не отверзох уст моих, яко Ты сотворил еси. 11Отстави от мене раны Твоя: от крепости бо руки Твоея аз исчезох. 12Во обличениих о беззаконии наказал еси человека и истаял еси, яко паучину, душу его: обаче всуе всяк человек. 13Услыши молитву мою, Господи, и моление мое внуши, слез моих не премолчи: яко пресельник аз есмь у Тебе и пришлец, якоже вси отцы мои. 14Ослаби ми, да почию, прежде даже не отъиду, и ктому не буду» (Пс.38).

А потом костер догорел, и уже остались только угольки, и обступила темнота. Натти улегся, положил голову. Как всегда. Имя Господа. «И ночью и днем да обращается в устах твоих имя Господа, и будь заслажден духовною солию»[203]. Натаниэль наконец уснет. Просто догорит костер, и уже останутся только угольки, и обступит темнота. И Натти улегся и положил голову.

«Рех: сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим…»

Пс.38:2. Рех: сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим: положих устом моим хранило, внегда востати грешному предо мною.

Великого Давида, спасавшегося бегством от восставшего против него сына – отцеубийцы, встретил на пути изменник Семей: он метал в царя глыбами земли и злословил, называя его «беззаконником и мужем кровей». Однако любомудрый Давид не только сам не отвечал на злословия, но запретил это сделать даже одному из военачальников своих, который готов был убить Семея, сказав: «оставите его проклинати, негли» (может быть) «призрит Господь на смирение мое, и возвратит ми благая вместо клятвы его» (2Цар. 16, 10–12). Так был весьма осторожен Давид на язык, зная великую поползновенность этого члена. «Путями» называются здесь слова, потому что указывают путь к делам (Феодорит, Златоуст).

Пс.38:3.Онемех и смирихся, и умолчах от благ, и болезнь моя обновися.

Выслушай, что говорит божественный Давид: «внегда восстати грешному предо мною» не раздражался, не мстил я, но «онемех и смирихся, и умолчах от благ». А ты огорчаешься и осуждаешь… Вспомни Владыку: Он «богат сый нас ради обнища» (2Кор. 8, 9). А если тебя назовет кто невеждою, вспомни обидные слова иудеев, какими укоряли они истинную Премудрость: «Самарянин еси Ты, и беса имаши» (Ин. 8, 48). Еще многого недостает у тебя, чтобы дойти до уподобления Господу: Его заушали, оплевали, оклеветали, сняли хитон с Него и распяли… А ты раздражаешься и гневаешься. Давид «умолчах» даже от «благ», т. е. предпочел лучше умолчать, нежели благое говорить, ибо «благая глаголати, – по святым отцам, – низже есть молчания» (Василий В., Каллист инок).

Пс.38:4. Согреяся сердце мое во мне, и в поучении моем разгорится огнь: глаголах языком моим:

О каком «огне» говорится здесь? – О Боге. «Бог наш огнь поядаяй есть» (Евр. 12, 19). Во время искушения надлежит сугубо прилежать молитве, утомлять трудами тело, пресекать всякое плотское мудрование и терпеливо ожидать окончания искушения. Сокровенное «поучение» заключается в молитве Иисусовой, которым истребляются страсти из души, рождается умиление, вселяется страх Божий, просвещается ум и изливается радость в «сердце». «Глаголах языком моим», т. е. говорил тихо, шепотом к Богу, в то время, когда внешне пред врагами молчал. О чем же глаголах Пророк? (Максим, Феодорит, авва Исаиа).

Пс.38:5. Скажи ми, Господи, кончину мою, и число дней моих, кое есть? Да разумею, что лишаюся аз?

Давид произнес эти слова по человеческому малодушию и утомлению от искушений. Он желал знать: достаточно ли будет ему на покаяние оставлено «число дней. Да разумею» – да узнаю, чего еще недостает до предназначенного мне совершенства (Афанасий, Кирилл, Амвросий, Августин).

Пс.38:6. Се пяди положил еси дни моя, и состав мой яко ничтоже пред Тобою, обаче всяческая суета всяк человек живый.

Пророк пядями ладоней изображает кратковременность человеческой жизни, «всяческая суета» (или же «пар») – «всяк человек живый». Живые люди ничем не отличаются от написанных на картине, потому что одинаково разрушаются и исчезают со временем. И однако же суетятся, безпокоятся, враждуют… Видя общее преобладание зла, Пророк оплакивает жизнь людей, протекающую в неутихающем смущении ума. Даже среди животных и стихий природы он не нашел ничего преданного так суете, как в «человеках», одержимых жаждою любостяжания (Златоуст, Афанасий).

Пс.38:7. Убо образом ходит человек, обаче всуе мятется: сокровищствует, и не весть, кому соберет я.

Словом «образом» Пророк выражает нечто бездушное и ничтожное: одну наружность, вид, лицемерие. «Всуе мятемся» так как не истинную проводим жизнь и заботимся не о существенных благах. Мирские заботы – это «суета» (Златоуст, Афанасий).

Пс.38:8. И ныне кто терпение мое, не Господь ли? И состав мой от Тебе есть.

Признав жизнь человека «суетою» и произнесши суд о житейских попечениях, Пророк справедливо свое упование возложил на Господа (Афанасий).

Пс.38.9. От всех беззаконий моих избави мя, поношение безумному дал мя еси.

Пс.38.10. Онемех и не отверзох уст моих, яко Ты сотворил еси.

Причиною всех наших бедствий являются многоразличные наши грехи. И не случайно, но по Божьему попущению надругался над Давидом Семей, послуживший как бы бичем в руках Божиих. Почему святой муж «онемех» и «не отверзох уст», «твердо» зная Кто «сотворил» это (в русском переводе: «ибо Ты нанес мне удар»). Укоряющего нас будем принимать как Богом посланного обличителя сокровенных наших злых помыслов. Виной всякого скорбного случая являются помыслы каждого из нас, а от них слова и дела общения. Все невольно постигающее нас случается с нами или ради любви, или за злобу нашу. Постигающие нас скорби и обличения, по видимому, не бывают подобны нашим винам, но в духовном отношении сохраняют всю правду (Феодорит, Иоанн Тобольский, Марк Подвижник).

Пс.38:11. Отстави от Мене раны Твоя: от крепости бо руки Твоея аз исчезох.

Пс.38:12. Во обличениих о беззаконии наказал еси человека и истаял еси, яко паучину, душу его: обаче всуе всяк человек.

Как врач вырезает согнившие раны и извлекает сокрытый внутри гной, восстановляя здоровье больному, так и Господь истончает душу грешника посредством искушений и злостраданий, чтобы очистить от грубости греха (Феодорит).

Пс.38:13. Услыши молитву мою, Господи, и моление мое внуши, слез моих не премолчи: яко пресельник аз есмь у тебе и пришлец, якоже вси отцы мои.

Слова эти подлинно исполнены мудрости знающего природу существующего и пренебрегающего благоденствием настоящей жизни. Ибо не иначе сподобишься ты дивных и блаженных зрелищ, если день и ночь не будешь проливать слезы. Достойно же удивления, что великий Давид на царском престоле, при богатстве и могуществе, называл себя «пресельником» и «пришельцем» и не полагался на свое благополучие. Да и все праведники проводили настоящую жизнь как бы на чужой стороне, вовсе не заботясь о здешнем: «яко страннии и пришельцы суть на земли» (Евр. 11, 13) (Златоуст, Макарий В., Феодорит).

Пс.38:14. Ослаби ми, да почию, прежде даже не отъиду, и ктому не буду.

«Ослаби» (сжалься), т. е. прости грехи мне, чтобы с твердым упованием «отойти» мне в жизнь вечную. Ибо после смерти нельзя уже будет раскаяться, не потому, что мы уже не будем существовать, но потому, что не можем более измениться через обращение (Афанасий, Феодорит, Кирилл).

Псалтирь в святоотеческом изъяснении

V

Натаниэль не помнил, как он уснул. Он только понял, что наступило утро, и проснулся. Тишина. Рассветная тишина. Митег и Вамбли-Васте спали. Текамсех вздохнул и сказал, что пошел на охоту. Натаниэль спустился к реке и взобрался обратно на берег. Высокая трава окатила росой. Сколкз Крылатый Сокол стоял и насмешливо улыбался:

– Ты очень смелый, Маленький Сын Волка. Почему ты не послушал своего названого брата? Взял бы мустанга и ушел в прерии. Разве бледнолицым что-то значит данное дакотскому воину слово?

– Великие воины не слушают чужие разговоры, – заметил Лэйс ему.

– Я не слушал. Я сторожил своего врага, чтобы он никуда не сбежал, если все-таки попытается это сделать, – заметил Сколкз.

Натаниэль не знал, почему. Но его сил уже не было. Солнце вставало и полыхало в утренних росах. Он посмотрел на этого врага в отчаянном ожесточении и непримиримости сердца:

– Ты все равно никакой не великий воин, Сколкз Крылатый Сокол. Ты ведь ненавидишь меня не за мою синюю форму. Я ничего не сделал, и ты это знаешь. Это просто подлая и мерзкая месть.

– Не тебе меня судить, Маленький Сын Волка, – холодно отозвался Сколкз ему в ответ.

«Не судите, да не судимы будете…» (Мф.7:1) Он знал. Он все знал. Не его дело. Но как когда-то тогда, на высотах Мари, Нат сейчас не помнил. Ничего не помнил.

– Ты просто не принимаешь правды от бледнолицего, – сказал он. – Но ты сам все знаешь, что ты просто несчастный и трусливый шакал из прерии!

Глаза Сколкза полыхнули яростным пламенем. Он шагнул к нему. Лэйс не ждал и не успел отступить или ударить первым. Но уже в следующее мгновение он встал с земли.

…Это было когда-то в Висконсине. Такая же зеленая трава. Такая же синяя река. И он, побежденный и униженный тогда своим поражением. Это было детство. Казалось, все прошло. Но, оказывается, он не забыл. Он не простил. Он вспомнил все сейчас. Всю ту обиду, отчаяние и ожесточение. Это было когда-то в Висконсине. Но сейчас настанет уже его черед. Сегодня будет его победа. Лэйс знал. Лэйс был уверен.

Ангелы. Ангелы-хранители. Они друзья. Они рядом. Мы их не знаем. Мы не замечаем. Но если ты удержался от чего-то злого – это не ты. Это Ангел-хранитель остановил тебя у края обрыва в пропасть.

Лэйс поднялся, а потом промелькнула спокойная, ясная и отчетливая мысль: «Слава Богу за все…» Разве он забыл? Благодари… Всегда благодари… За то и за это. Он стоял, он не кинулся на своего врага. Он не должен был. Так нельзя. Все равно нельзя. Подумаешь, жалко, печально и обидно. Не повод и не оправдание.

«Для того Христос и повелевает нам быть овцами среди волков, чтобы ты не говорил: я потерпел то и то, и оттого ожесточился. Хотя бы ты потерпел бесчисленное множество обид, продолжай быть овцой и победишь волков… Потому что нет ничего могущественнее кротости, ничего – сильнее долготерпения»[204].

А потом он вспомнил свои слова. Стыд и бесчестие перед небом и землей, слова, цена которым – геенна и скрежет зубов. Наверное, он упал бы Сколкзу в ноги, когда взглянул на них сейчас словно со стороны. Но Сколкз бы не понял. И он остался стоять.

Тот ждал его, пока он поднялся:

– Давай же, Маленький Сын Волка. Я тоже жажду этого боя. Битва будет честной.

Сколкз кинул свой нож в сторону.

– У тебя нет, и у меня – тоже.

Но Нат уже не мог принять этого вызова. «Почто еще аз прюся, наказуем и обличаем от Господа… руку положу на устех моих:

единою глаголах, вторицею же не приложу» (Иов.39:34,35).

– Нет, Сколкз Крылатый Сокол, – сказал Натаниэль. – Потому что я правда был неправ.

Он вздохнул. И отошел в сторону. Нашел время возмущаться и ненавидеть. Как будто уже не все равно. Даже если и возмущаться, и ненавидеть.

«Знай: Бог управляет миром; у Него нет неправды. Но правда Его отличается от правды человеческой. Бог отверг правду человеческую, и она – грех, беззаконие, падение. Бог установил Свою всесвятую правду, правду креста, – Ею отверзает нам небо. Ему благоугодно, чтоб мы входили в Царство Небесное многими скорбями. Образ исполнения этой правды Бог подал Собою: Он, вочеловечившись единою из поклоняемых Ипостасей Своих, подчинил Себя всем разнородным уничижениям и оскорблениям. Святейшее лицо Его подверглось заушениям и заплеваниям; не отвратил Он от них лица Своего. Он вменился с беззаконными; в числе их, вместе с ними, осужден на поносную, торговую казнь, предан ей; какими же людьми? – гнуснейшими злодеями и лицемерами. – Все мы безответны пред этою всевысшею Правдою; или должны ей последовать, или к нам отнесутся слова: «иже не приимет креста своего и вслед Мене грядет, – несть Мене достоин; иже несть со Мною, на Мя есть» (Мф. 10:38; 12:30).

Против правды Христовой, которая – Его крест, вооружается правда испорченного естества нашего. Бунтуют против креста плоть и кровь наши. Крест призывает плоть к распятию, требует пролития крови; а им надо сохраниться, усилиться, властвовать, наслаждаться. Путь к кресту – весь из бед, поношений, лишений; они не хотят идти по этому пути; они – горды, они хотят процветать, величаться. Понимаешь ли, что плоть и кровь – горды? – Всмотрись на украшенную плоть, на обильную кровь, – как они напыщенны и надменны! – Не без причины заповеданы нам нищета и пост!»

«Ты веришь Спасителю? – Ты веришь словам Его? – Он сказал: «вам и власи главнии вси изочтени суть» (Мф. 10:30); так бдителен, заботлив до мелочной подробности Промысл о нас всеблагого Бога нашего! Бог, столько о нас заботящийся, имеющий на счету все волосы наши, – смотрит: первомученика Стефана побивают камнями, – и не препятствует убийству. – Зрит: апостолы умирают ежедневно, страдают непрестанно, оканчивают земное течение свое насильственною смертию. – Взирает: и тысячи, и тысячи тысяч мучеников претерпевают отсечение, строгание, ломание членов, продолжительное заключение в смрадных и душных темницах, убийственные работы в рудокопнях, сожигание на кострах, замерзание в озере, потопление в водах. – Он смотрит: иноки совершают невидимое мученичество в борьбе с плотию и кровию, с духами нечистыми, с людьми – любителями мира, с бесчисленными лишениями телесными и душевными. На все это Он, человеколюбец и всемогущий, взирает. От всех скорбей Он мог бы избавить избранных Своих, но не делает этого; возвещает рабам Своим: «в терпении вашем стяжите души ваши (Лк. 21:19)… Претерпевый до конца, той спасется (Мф. 24:13). Кто ж поколеблется, о том не благоволит душа Моя» (Ср.: Евр. 10:38).

«Сын Божий сказал о Себе: «Сын Человеческий предается в руце человеков» (Ср.: Мф. 26:45). Если Он, всесвятый, предается в эти руки, – что странного, когда грешник предается в руки подобных ему грешников. Научимся говорить подобно распятому близ Христа грешнику: «приемлю достойное по делом моим; помяни мя, Господи, во Царствии Твоем» (Ср.: Лк. 23:41–42)[205].

VI

Время близилось уже к полудню, когда дакота со своим плененным капитаном добрались до поселка. На лугу перед ближними вигвамами паслись кони. Они подняли от травы головы и смотрели на подходивших людей. Один из табуна подошел к Сколкзу.

– Алмаз, Алмаз! – не удержался и позвал Натаниэль.

Конь встал и глянул на него. Может быть, узнал. Может быть, просто вспомнил, что когда-то у него был белый хозяин. Но потянулся и положил голову ему на плечо. Натаниэль гладил его по шее, по белому лбу. Стоял радостный и счастливый. Текамсех глядел на них обоих и ему виделось, словно это тот светлоголовый мальчишка тогда в Висконсине трепал сейчас по голове и гриве своего скакуна. Когда-то был мир. Была дружба. Когда-то. Всё было когда-то.

А потом Натаниэль посмотрел на зеленую траву, на синее небо. На друзей. На Сколкза. И снова стал серьезным. Яркие лучи солнца заливали поляну. Зеленая трава, наверное, это была самая зеленая трава, какую он только когда-то видел. Но он ведь знает. Он все знает. Откуда-то оттуда, из детства. Откуда-то оттуда, от тех дней в святую Четыредесятницу: «Ей, Господи, Царю, даруй мне зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь».[206]

Голос Сколкза наконец прервал общее молчание.

– Пошли, Маленький Сын Волка.

VII

«Глас вопиющаго в пустыни: уготовайте путь Господень, правы сотворите стези Бога нашего. Всяка дебрь наполнится, и всяка гора и холм смирится, и будут вся стропотная в право, и острая в пути гладки…»[207] (Ис.40:3,4;Лк.3:4,5)

Он ведь знает. Он все знает. Всегда знал: «Не замолк и ныне глас вопиющего в пустыне, призывающего всех к покаянию. Замкнуты мученическою смертию уста Иоанна, но он не престает вопиять из Евангелия. Чтоб услышать его, нужно благое произволение: без благого произволения человеки “видяще не видят, и слышаще не слышат, ни разумеют” (Мф. 13:13), “а иже добрым сердцем и благим слышат слово, те удерживают его, и плод творят в терпении” (Лк. 8:15). С благим произволением примем проповедь о покаянии. Приняв, не предадим ее забвению по причине рассеянности или увлечения пристрастиями; удержим в памяти, в сердце “и сотворим плоды достойны покаяния”»[208].

Нат шагнул в середину образовавшегося на поляне круга. Это была поляна Большого Совета. Друзья и Сколкз Крылатый Сокол отступили от него. Сели главные вожди и старейшины племени.

Суд был коротким. Наверное, все могло бы закончиться миром. Текамсех и его друзья уверенно и непоколебимо выступили в защиту друга, и с ними ведь согласились. А потом вышел Сколкз Крылатый Сокол. И весы правосудия уже справедливо качнулись на его сторону. Капитанские погоны и синяя форма сами собой обусловили теперь безжалостный приговор своему обладателю.

Уинаки пробилась через толпу к Текамсеху. Тихая, серьезная, с горящими глазами. Тронула брата за локоть. Она ведь помнила того светлоголового мальчишку в Висконсине. Он мог носить синюю форму, но он никак не мог жечь вигвамы дакотов.

– Но неужели он правда теперь наш враг, Текамсех? – прошептала она.

– Нет. Но у него враг Сколкз Крылатый Сокол, – серьезно и грустно сказал Текамсех.

– Так сделай же что-нибудь, Текамсех, – сжала она его руку.

– Я сказал, и меня не послушали, – ответил тот. – Никого не послушали. Ни меня, на Вамбли-Васте.

Он отвернулся. Он видел Натаниэля, залитого ярким полуденным светом. Натаниэля, которого они с Митегом и Вамбли-Васте, казалось, уже отбили и спасли от разъяренной толпы, но потом встал Сколкз. И дакота приняли уже его сторону. Он очень хорошо говорил. Это был его звездный час. Звездный час его ненависти к тому светлоголовому подростку когда-то в детстве. Вся кровь, все беды от бледнолицых были обрушены разом именно на этого одного американского капитана. Сколкз говорил и обвинял, а он стоял, спокойный и бестрепетный. С щемящим и спокойным светом в своих серо-голубых глазах.

Прозвучал голос старейшины:

– Мы выслушали друг друга и наш народ решил твою судьбу, Шон Маинганс. Но теперь твоя очередь говорить, говори, если у тебя есть, что высказать в свою защиту или оправдание. Никто не может исполнить приговора над осужденным, не выслушав его слов.

Лэйс не выступил вперед. Ты ведь все равно никому и ничего не докажешь в споре. Еще и в таком враждебном споре, как сейчас. Даже если прав. Только человек-грешник никогда не может быть прав. А еще у него ведь и правда его синяя форма и капитанские погоны. На войне как на войне. Он отрицательно мотнул головой.

Его молчание покрыла звенящая тишина. Казалось, этот поступок озадачил все суровое и непримиримое собрание племени. Блистательность молодости, стойкость и готовность принять свою гибель – все это обусловливало невозможность всего происходившего, хотя бы перед ними и стоял бледнолицый. Но закон прерий, закон войны, по которому они жили, не знал жалости и милосердия. Решение племени могло быть только одно.

Мгновение на мгновение. Минута на минуту. Один из старейшин племени встал и коротко сказал решение совета.

Лэйс понимал. И все-таки, наверное, до последнего во что-то верил. Уже – нет. Уже просто стоял и ждал. Он не шелохнулся, не повернул головы, не кинул прощального взгляда. Текамсех не знал. Это была уже даже не выправка боевого капитана. Когда-то он так стоял на Литургии.

VIII

Текамсех смотрел на спокойного капитана, не двинувшегося, не шевельнувшегося. И отвернулся теперь в сторону. Зеленый лес подступал к поселку. Текамсех вспомнил. Такой же зеленый лес, подступающий к дому, из которого вышла тогда женщина с серо-зелено-карими глазами. Он тогда был двенадцатилетним мальчишкой. И она казалась ему такой взрослой и словно из какого-то другого мира. Но сейчас он понял. Она была юной, очень юной, может, чуть старше, чем Натаниэль сейчас. Год-два – много ли времени? А еще она была ослепительно красивой. И мужественной. Потому что Нат был ее любимый и единственный сын, но она отпускала его с маленьким дакота. Он тогда, помнится, даже пообещал, что положит свою жизнь за него, если понадобится. А она улыбнулась и ушла в дом. Как будто знала. Как будто все знала. Что жизнь может быть сильнее обещаний.

Он протянет ей письмо от Натаниэля. Мэдилин возьмет, пробежит взглядом по строчкам. Она не поверит. Этого не может быть. Это неправда. Это какая-то ошибка. А потом поймет. А потом с рвущейся, звенящей тишиной вместе, всей своей рвущейся душой и безмолвным криком, застывшим на губах, возопиет в своем сердце, не помня себя и ничего не помня: «Помяни, Господи, во Царствии Твоем…»

Она была мужественной когда-то тогда. Она будет такой же и сейчас. Повернется к Текамсеху, как и тем вечером:

– Он был твоим другом, но мне он был сыном. Ты ведь зайдешь завтра, Текамсех? Обязательно. А сейчас я должна побыть одна. Не бойся за меня, все будет хорошо. Спасибо тебе.

Мэдилин сделает легкий поклон, и он потихоньку выйдет. А она вспомнит всех, кого помнит и знает, все, что она когда-то читала и что читает. Иоанна Златоуста. Василия Великого. Апостола Павла. «”Сеется в тление, востает в нетлении… сеется в немощи, востает в силе; сеется тело душевное, востает тело духовное” (1Кор. 15, 42–44). Для чего же плачешь о том, кто пошел переменить одежду? Не плачь и о себе, как лишающийся какого-нибудь помощника в жизни; ибо сказано: “благо есть надеятися на Господа, нежели надеятися на человека” (Пс. 117, 8). Не сетуй и о нем, как о потерпевшем бедствие, ибо в скором времени пробудит его небесная труба, и увидишь его предстоящим судилищу Христову»[209].

Она не будет помнить, как поднялась наверх, как толкнула дверь в комнату сына. Где его книги, его память. Она упадет на пол перед иконами. С одной только мыслью, как сказал когда-то праведный Иаков на своего Иосифа: «Сниду к сыну моему, сетуя во ад» (Быт. 37:35) Она наплачется и нарыдается. Она словно умрет и снова воскреснет, – когда не станет сил, и закончатся слезы, и на душу теперь прольется звенящая тишина. В утешение и обетование: «А о воскресении мертвых не читали ли вы реченного вам Богом: “Я Бог Авраама, и Бог Исаака, и Бог Иакова”? Бог не есть Бог мертвых, но живых» (Мф. 22:31).

«Натаниэль». «Дар Божий». Это ведь даже само имя ее ребенка. Она все знала. Она все знает. «Создания принадлежат одному Создателю: Он – их Бог и Владыка. Твое, Господь мой, отдаю Тебе: себе присвоил я их неправильно и напрасно»[210].

А потом она подойдет к окну. На небе уже зажгутся звезды. Она не знала, как все было. Но она знала своего Натти Лэйса. Он стоял со своими капитанскими погонами и его серо-голубые глаза сияли спокойным светом стали, а он просто стоял, как стоял всегда на Херувимской. «Дориносима»… «Аллилуиа…» «Слава Богу за все». Как серебристым переливом и звоном легендарной лебединой песни[211] на самом деле вырывается последний вздох и клекот боли и муки насмерть пристреленного лебедя, так же стоял и он. Все равно. Слава Богу за все.

Мэдилин будет смотреть в темноту и вытирать все новые и новые слезы. Прижмет к себе томик Псалтири. Нат любил эту книгу. Книгу великого полководца и царя Давида. Они с ним вместе. Они все равно вместе. «Смерти нет, смерть – это только разлука, но и ее преодолевает молитва» (Рафаил (Карелин) «Помянник, о помяннике»).

Она знает. Она все знает. «Свое Бог дает человеку: и делаются человеку человеки своими, на время по плоти, на веки по духу, когда Бог благоволит дать этот дар человеку…» (Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. О любви к ближнему).

«На время по плоти, на веки по духу…»

«Лейтесь токи слезные в отраду и утешение оставшимся и почившим! В слезных каплях да светится молитва, как в каплях дождя разноцветная радуга, этот образ или, правильнее, символ мира между Богом и человеками. Разными цветами в молитве да будут: исповедание, сокрушение сердца, раскаяние, умиление, радость»[212].

А смерть – это так надо. Так должно быть. «Яко земля еси и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем, надгробное рыдание творяще песнь: аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа…»[213]

IX

Мэдилин Лэйс не узнает этого испытания. Текамсех рванулся вперед и встал, загораживая Натаниэля своим плечом.

– А теперь послушайте меня! – прорезал его голос внезапно наступившую сейчас полную тишину. – Я и мой друг – братья по крови. Вы знаете закон прерий. Жизнь за жизнь и кровь за кровь. Вы возьмете мою жизнь вместо его. Я сказал.

Он повернулся теперь к Натаниэлю. Наверное, Натаниэль был бы рад. Но не такой ценой. «Чашу, юже даде мне Отец, не имам ли пити ея?» (Ин.18:11) – это была не память, это было сейчас словно само его сердце.

– Нет, Текамсех. Не делай так.

Текамсех мгновение молчал. Ух, какими стальными сейчас стали эти глаза Натаниэля. И на кого, на своего лучшего друга. Конечно, его можно понять. Но и он должен понять тоже.

– Я все сказал, Натти. Я тебе за старшего брата, и я давал слово твоей матери.

Сколкз. Сколкз Крылатый Сокол пробирался к ним. И потянул Натаниэля за руку. Потянул вперед. Никому не нужна месть ценой жизни своего лучшего друга. Сколкз поднял руку, требуя внимания. Никто не понял, и только он знал. Он был убедителен, когда требовал гибели этого врага. Но он должен найти убедительные слова и сейчас.

– Бледнолицых слишком много, словно в лесу листьев на деревьях. Я не думаю, что так уж важно – одним нашим врагом больше, одним меньше. Но кровь ни одного воина дакота не стоит крови бледнолицего. Кровь нашего товарища не должна пролиться. Никак. Оставим все так, как есть. Встанем все и заступимся за Текамсеха перед законом крови. Он сказал свои слова, но мы не принимаем их. Мы принимаем другие. Жизнь Маленькому Сыну Волка! Тогда нечего будет решать. И не о чем спорить.

Они переглянулись. Друзья и враги, они сейчас ждали одного, только одного решения. Одного на всех.

А потом Текамсех потянул Натаниэля за рукав. Вамбли-Васте и Митег пошли следом. Текамсех уводил его с поляны, уводил от остальных дакотов, и наконец они остались одни. Они оказались там, где поселок только начинался и где они оставили лошадей. И Натаниэль подошел к своему мустангу.

– А теперь ты наш гость, Натаниэль, – заметил Вамбли-Васте. – Но ты хочешь просто вот так сразу взять и уехать?

– Я видел сегодня ваше хваленое гостеприимство дакотов, – отозвался Натаниэль. – Спасибо, с меня хватит, чтобы еще и оставаться.

Вамбли-Васте посмотрел на него:

– Зачем ты из-за Сколкза злишься теперь и на нас всех, Натти? Мы-то с тобой друзья.

Натаниэль сам уже понимал, что неправ. Вамбли-Васте ничего ведь не сказал такого, чтобы вот так огрызаться на него. Даже если бы и сказал. «Раздражаться по поводу незначительных случаев свойственно людям малодушным, жестоким и удрученным горем»[214].

– Я не подумал. Прости, – вздохнул он.

– Значит, ты остаешься, – улыбнулся тот.

– Нет. Все равно нет.

Натаниэль прислонился на шею своего коня. Он так устал. Он хотел просто упасть в эту зеленую траву прямо под ноги мустангу и просто лежать. Ему все равно. Ему было все равно. Зачем они вообще, эти слова: «Душу свою за друзей своих…» (Ин.15:13) У него уже нет сил. Никаких сил, а он – должен. Через себя. Через усталость. Через нечувствие. Все равно. Его синяя форма. И его капитанские погоны.

– Мне надо в форт, – продолжил он. – В другой форт со своим донесением из нашего. Я и так потратил время. Меня не должны потерять.

Он достал из-под мундира сложенную и запечатанную бумагу. Его дакотские друзья переглянулись между собой. Никто не подумал и не вспомнил, что капитан ведь, наверное, при задании. Даже Сколкз. Печати остались не сорваны.

– Мы с тобой, Нат, – подошел к нему обычно молчавший и немногословный Митег. – Мы тебя все равно не оставим одного. Пока ты не окажешься в безопасном месте.

Натаниэль улыбнулся. Друзья. Настоящие друзья. А потом форт показался из-за поворота. Натаниэль облегченно вздохнул и спрыгнул с лошади. Уставший, замученный, но счастливый. Отблески алого заката ложились поперек дороги. И приключения на сегодня все-таки закончились. «Пришедше на запад солнца, видевше свет вечерний…»[215]

Глава 9. На другом и на этом берегу

I

Безмятежный и тихий индейский поселок раскинулся за рекой. Натаниэль натянул поводья. Значит, вот так он сбился со своим отрядом с дороги. Без проводников и в неизвестной местности. Должен был вывести свой отряд к дальнему форту, куда вот так получил новое назначение, а вышел на индейский поселок. Прямо перед ним лежала река, а дальше – противоположный берег, прибрежная возвышенность и стояли остроконечные вигвамы. Лэйс повернул свою лошадь назад, намереваясь выбраться на прежнюю дорогу. Но широкоплечий и громадный сержант подскакал к нему и преградил путь:

– Я не понял, мы отходим? Но почему?

– Потому что мы вышли не в ту сторону, – сказал Натаниэль.

Но Билл Рассел был пионером освоения просторов прерий и не удовлетворился этим ответом. Это было что-то невообразимое – быть так близко от добычи и повернуть обратно, такого на его памяти еще не было.

– А это? – он неопределенно махнул рукой в сторону вигвамов. – Ведь это индейцы. Это скальпы. Деньги. Уйти и оставить?

Лэйс какое-то мгновение осмысливал услышанное. Да, он знал, он слышал разговоры. Но, наверное, никогда не верил в них. Потому что это было слишком невозможно и слишком жестоко. Он не верил и потому и не мог сейчас так легко и просто осмыслить все сказанное.

– Уйти и оставить, – ответил он наконец теми же самыми словами.

Рассел в ответ насмешливо хмыкнул и повернулся к другим:

– Я вижу, что наш капитан человек новый и не имеет никакого опыта жизни в прериях, – раздался его призывный голос. – Я иду на ту сторону, что бы он мне ни повелел, потому что он все равно ничего не смыслит и не понимает в здешних обычаях. Может, еще кто-то со мной?

Не один только Рассел был недоволен разворачивающимся сценарием событий, таким отличающимся от обычного. Лэйс видел одобрительные, восхищенные взгляды, обращенные на этого непокорного сержанта. Это был новый отряд, с которым он еще не имел дела, это были прерии, и это был мятеж…

Власть. Власть – ничего без силы, и сила тогда берет власть, хотя бы у нее ее и не было. Сила… Есть ли сила у его власти, или его власть – такая же, как власть Понтия Пилата, который искал отпустить праведника и не смог, и пошел против истины и против совести?

Он выехал вперед перед сгрудившимся возле Билла Рассела людьми, перегородив собой путь к переправе на другой берег и к поселку, и его спокойный, зазвучавший стальными оттенками голос прервал начавшийся было митинг.

– Первый, кто попробует перейти на ту сторону, будет расстрелян на месте за неисполнение приказа, – вскинул он револьвер вверх.

Рассел рассмеялся:

– И ты думаешь приказывать нам, капитан, в таком тоне?

– Конечно. Звездно-полосатым флагом и моими капитанскими погонами, – невозмутимо отозвался тот.

Билл придвинулся ближе:

– Оставь, Нат, – произнес он. – Ты здесь всего лишь чужой капитан из Виргинии, а мы сто лет прожили, и не тебе менять здешние порядки, не думай, что тебя кто-то послушает, как всегда было, так все будет и дальше… За меня все ребята.

Он выхватил свой кольт из-за пояса:

– Я ведь могу просто застрелить тебя, и никто ничего не узнает. А мне достанутся твои погоны капитана.

«Дурак», – просто и спокойно подумал Лэйс. «Дурак», – подумал уже и на самого себя. Вот так всегда, как и говорят ведь, дьявол в мелочах. Не заметил и сказал на человека. «А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: «рака», подлежит синедриону; а кто скажет: «безумный», подлежит геенне огненной» (Мф.5:22).

Нельзя. Ничего нельзя. Можно только стоять в своем избранном сейчас правосудии до конца. Это уже его капитанские погоны. Так все сказано апостолом Павлом: «ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое» (Рим.13:4). Но что бы там Билл Рассел ни говорил и ни делал, но он все равно ведь – его ближний. Кесарево кесарю, а Божие Богу… (Мк.12:17)

«Воздавай почтение ближнему как образу Божию, – почтение в душе твоей, невидимое для других, явное лишь для совести твоей. Деятельность твоя да будет таинственно сообразна твоему душевному настроению.

Воздавай почтение ближнему, не различая возраста, пола, сословия, – и постепенно начнет являться в сердце твоем святая любовь.

Причина этой святой любви – не кровь и плоть, не влечение чувств – Бог.

Лишенные славы христианства не лишены другой славы, полученной при создании: они – образ Божий.

Если образ Божий будет ввергнут в пламя страшное ада, и там я должен почитать его.

Что мне за дело до пламени, до ада! Туда ввергнут образ Божий по суду Божию: мое дело сохранить почтение к образу Божию и тем сохранить себя от ада.

И слепому, и прокаженному, и поврежденному рассудком, и грудному младенцу, и уголовному преступнику, и язычнику окажу почтение, как образу Божию. Что тебе до их немощей и недостатков! Наблюдай за собою, чтоб тебе не иметь недостатка в любви».

Свт. Игнатий Брянчанинов

– Поступай, как знаешь, Билл, – заметил он. – Но, знаешь, мой тебе совет – не поднимать мятежа.

– Мне не нужна твоя кровь, Нат, – сказал Билл Рассел. – За твою кровь не назначена цена, как за скальпы индейцев на том берегу. Просто уступи дорогу.

– Я ведь все сказал, – отозвался Натаниэль.

Ответная усмешка Рассела не предвещала ничего доброго. Лэйс пожал плечами и остался на прежнем месте. Остроконечные верхушки вигвамов поднимались где-то там, за его спиной, мир и жизнь на другом и на этом берегу решались сейчас в этом безмолвном и хрупком противостоянии сил. Сила уступала силе. Он вздохнул. Но они не знали. Мученической православной крови уступает все.

Потому что все равно ведь главное – не власть и не сила. Сказал Понтий Пилат: «Что есть истина?» (Ин.18:38) Не было власти. Не было силы. Нет сейчас и у него. Только цена его собственной жизни. Силой и печалью всех его двадцати пяти лет. Этой зеленой травой. Но Господь с Небесе приниче на сыны человеческия, видети, аще есть разумеваяй или взыскаяй Бога…(Пс.13:2)

– А теперь послушайте меня, – раздался резкий, неожиданный голос откуда-то сбоку и посреди них появился индеец дакота. – Вы или слушаете приказ вашего капитана и уходите отсюда, или мы пускаем в вас свои стрелы. Вы все под прицелом, и шумный сержант будет самым первым, – добавил он.

Наверное, так не бывает в жизни, подумал Нат. Но, оказывается, бывает. Он опустил револьвер. Люди потянулись от реки. Дакота чуть придержал его коня.

– Синяя Стрела всегда ваш друг и брат. Пока вы удерживали переправу, мы как раз успели вовремя. У нас мирный договор, но это не первый раз, когда его нарушают. Но сегодня его только пытались нарушить. Наша признательность.

Они пожали руки. Натаниэль улыбнулся новому другу. Текамсех Крепкая Пантера, Митег, Вамбли-Васте. Синяя Стрела… Параллельные жизни. Параллельные судьбы. Или же уже – нет? Рано или поздно, но все форта начнут войну против дакотов. Рано или поздно, но все равно ведь когда-то предстоит сделать выбор.

II

В молчании и тягостном безмолвии пробыл притихший отряд на своем последующем пути к форту. Только осыпался песок под лошадиными копытами и шелестела трава. Зеленые травяные дали и синее небо, и лес, эта открытая книга природы, всем своим величием, всем своим великолепием возвещали и славили Бога. И другая книга, Святое Евангелие, приводила на память свои строки. Проходил Иоанн Креститель и Предтеча Господень по всей окрестной стране Иорданской. «Спрашивали его также и воины: а нам что делать? И сказал им: никого не обижайте, не клевещите, и довольствуйтесь своим жалованьем» (Лк.3:14).

Но другая политика здесь в прериях. «Хороший индеец – мертвый индеец». Дорога сделала поворот. Звездно-полосатый флаг заиграл на флагштоке форта, еще через несколько минут Натаниэль уже оставил своего мустанга у коновязи и пошел представляться коменданту. В наступившем вечере, расположившись на своем месте, положил перед собой лист бумаги. Очинил карандаш.

Наверное, на минуту словно не стало времени. Наверное, на минуту он вспомнил египтянина воина Мину, служившего при царях Диоклетиане и Максимиане[216] совсем так, как если бы тот жил сейчас. Когда-то тогда Мина оставил свое воинское звание и ушел на горы, в пустынные места, желая лучше жить со зверями, нежели с людьми, не знающими Бога. Святой Мина воин служил в войске, находящемся в Котуанской области, под начальством тысяченачальника Фирмилиана[217].

Ночь спустилась над прерией, ночь накрыла своим покровом без снов усталого капитана. А назавтра перед комендантом форта легло написанное вчера прошение об отставке.

Тот подписал и швырнул бумагу в ящик стола, казалось, не задумавшись и не придав значения. А потом выпрямился и посмотрел на него. Лэйс понял, что он все знал. Рассел уже рассказал. Расселу были нужны его погоны капитана.

– Вы, однако же, опередили мое решение, сэр. Может быть, вы и хороший боевой офицер, но здесь в прериях такие, как Билл Рассел, нужны больше и больше стоят капитанских погон. Слишком много честности и порядочности, капитан. Но неужели, когда вы брали Юг, вы там не сжигали, не разоряли и не грабили?

Лэйс промолчал. Тогда бывало всякое. Он слышал. Он знал. Но это был все тот же выбор. Честь капитанских погон или мародерство. Лэйс не стал ничего говорить. «Словооправдание не принадлежит к жительству христианскому», – сказал святой Исаак Сирский. А еще ты ведь просто никогда не знаешь про себя всего, какой ты есть грешник. «Так! Страсти в нас. Это надо знать и знать… В сердце нашем может произойти внезапно самое страшное, самое чудовищное изменение. Искушения не престают стужать даже лежащему на смертном одре, – отступают, когда душа оставит тело»[218]. «Пей поругания на всяк час, яко воду живую, – говорит святой Иоанн Лествичник, – а кто отвергся правильного или неправильного выговора, тот отвергся своего спасения».

Натаниэль простился и вышел. Собрал лошадь и выехал в прерию. Орел распластался в синем небе над зеленой далью. Зеленая даль распахнулась навстречу. Божией волей. Направлением на Висконсин.

III

Но где-то там при дороге была река, и, наверное, Лэйс снова выбрал не тот берег, чтобы спуститься к воде. Потому что он только и успел спрыгнуть с коня на землю.

– Стоять, Натти Лэйс, – услышал он знакомый голос. – Бросай оружие и тогда поворачивайся.

Сколкз. Снова Сколкз. Наверное, только в такие моменты по-настоящему и понимаешь, что же это такое означает на самом деле: «В терпении вашем стяжите души ваша» (Лк.21:19). «Достойное по делам моим приемлю», – вот ведь, подумал Натаниэль. Обессиленный и покорный. Вот точно же грешнейший паче всех человек. Только грешнейшему паче всех человек выпадает всегда вот такое на долю. Он отшвырнул револьвер, выкинул нож и обернулся. Получилась же эта встреча. Не ожидал он, не ожидал Сколкз. И все, что было сейчас вокруг – только лес, только звенящая тишина и никого, кроме них. Лэйс стоял, смотрел, а рядом текла река, совсем близко, совсем рядом, заливались птицы, и спасение было невозможно, и терять было нечего. «Чашу спасения прииму…» (Пс.115:4) «Вот и все», – вспомнил Натаниэль. Твоя готовность ведь пролить мученическую кровь, когда потребуется.

– Что же ты, не думаешь стрелять? – заметил он. – Но чего тогда ждешь?

– Я не мог стрелять из-за спины. Это была бы подлость. А потом, это ведь слишком простая гибель, – насмешливо улыбнулся он. – Мне все-таки нужна месть, Маленький Сын Волка.

– Дакота не пытают своих пленников, – спокойно сказал Натаниэль, но и все-таки невольно отступил назад.

Это ведь все равно не представить тогда всю боль. Сколько боли было в его жизни, в его жизни обычного висконсинского мальчишки и потом того боевого капитана, отделавшегося во всей войне Севера и Юга ведь всего лишь пустяковым ранением и царапинами? Сколько боли было в его жизни, но сколько ее будет, той, которую он должен будет вынести? Натаниэль удержал вздох. Все равно. Сколько бы ее ни было – но будет столько, сколько он вынесет. Не больше. Господь все знает и Господь рядом. Боль – она все равно одна и та же боль, и великая, и малая. Просто молчать. Все закончится. Все ведь закончится, сколько бы этой боли и ни было. «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить…» (Мф.10:28) Все ведь сказано. Для него все сказано: «Верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести» (1 Кор 10:13).

– Куда ты, Маленький Сын Волка, – усмехнулся Сколкз. – Не думай, огня и железа не будет. Моему отмщению хватит и вот этого, чтобы ты знал, чей нож и чья рука. Теперь ты знаешь.

Натаниэль посмотрел на реку. Зеленая трава, прозрачная вода и блики солнечного света. И цена всей его жизни вот так внезапно вдруг всего в одном мгновении. «Скажи ми, Господи, кончину мою и число дней моих, кое есть. Да разумею ли, что лишаюся аз?..» (Пс.38:4) Наверное, за последнее время было слишком много событий. Он так устал от всех них. Это было слишком больно, слишком невозможно – этот миг, эти неизбежность и обреченность.

– Сколкз Крылатый Сокол, – зазвенел его голос, – ну, что тебе стоит. Оставь мне жизнь!

Сколкз с недоумением посмотрел на него. Казалось, нельзя было произнести этих слов и вместе с тем остаться прежним, равнодушным и бестрепетным капитаном. Но Натаниэль оставался. Всегда оставался. Наверное, у него ведь просто был всегда вот этот ровный, спокойный свет во взгляде и было вот это умение молча и ровно принимать своим сердцем любую боль, любое событие и любую данность. Как сейчас он ведь и примет всякий его ответ.

– Нет, Маленький Сын Волка.

Он и не надеялся. И все-таки… «Кто даст ми криле, яко голубине? И полещу, и почию?..» (Пс.54:7). Лэйс ответил легким поклоном. И отвернулся в сторону. Синяя река. Зеленая трава на другом и на этом берегу. Но это просто слишком зеленая трава. «Вскую прискорбна еси, душе моя? И вскую смущаеши мя? Уповай на Бога, яко исповемся Ему, спасение лица моего, и Бог мой» (Пс.41:6).

«Если верно, что возвратимся в Небесное Отечество, то «вскую прискорбна еси, душе моя»? Ибо безмерное сокрушение сердца о чем-либо чувственном омрачает и возмущает ум. Оно изгоняет из души чистую молитву и умиление, а отсюда жестокость и нечувствие. Если будет тревожить тебя уныние, не падай духом, но помолись Господу да подаст тебе терпение. По молитве же сядь и, собрав помыслы свои, утешай псаломски душу свою. Скажи: «Чего расслабла ты, «душе моя»? Не всегда ведь жить нам в мире этом? Послушай, что говорил Пророк: «пресельник аз есмь на земли, и пришлец, якоже вси отцы мои» (Пс. 38, 13). Преселимся и мы с тобою, когда это будет угодно Богу».

Симеон Новый Богослов, Ефрем.

Псалтирь в святоотеческом изъяснении

«Аллилуиа…», – вздохнул Натаниэль. Пусть. Пусть Сколкз решает, как хочет. Ему-то самому что? У него другая забота. У него вот эта печаль и вот эта зеленая трава. И вот этот мир, вот эта тишина, что натянутой струной ведь словно в той же мольбе сейчас вместе с ним и за него: «Веровах, темже возглаголах, аз же смирихся зело…» (Пс.115:1)[219] Веровах, темже возглаголах…

«Нужно «веровать» Божиим обетованиям, подобно Аврааму; он не исследовал дело обыкновенным порядком человеческим, но взирал на силу Обещавшего, и этим особенно прославил Бога. Верующего никакое несчастье не может повергнуть в отчаяние. «Смирихся» не просто, но «зело»: ибо всякий обладающий знаниями должен быть и наиболее знающим человеческую немощь. Знай, что «смирение» есть не что иное, как чтоб всех людей почитать лучшими себя. Твердо содержи в уме своем, что ты виновен во многих грехах. Не воздавай злом на зло, ни оскорблением за оскорбление; ибо этим смиряет тебя Сам Господь, видя, что ты не смиряешься сам собою. Будь готов при всяком обличительном слове говорить: прости мне; потому что такое смиренное прошение расстраивает все козни диавола»[220].

Сколкз все-таки швырнул Натаниэлю его оружие:

– Забирай. И исчезни отсюда. Пока я не передумал.

Лэйс мгновение стоял. Понял.

– Я буду всегда помнить, Сколкз.

Сколкз смотрел на речную излучину. Услышал, как прошелестела трава под удаляющимися шагами, как глухо простучали куда-то прочь копыта. Он знал, что возненавидит Натаниэля теперь еще больше. Но сейчас Сколкз Крылатый Сокол поступил как поступил. Подошел к своему мустангу, погладил его по носу:

– Ты, конечно же, не понял меня, Быстрокрылый. Но он друг дакотов, хотя у него и светлая кожа. Я должен был так поступить. Я должен был поступить не по ненависти, но по справедливости.

Он возненавидит Маленького Сына Волка теперь еще больше. Но все-таки это будет потом. А сейчас было неважно. А сейчас он стоял среди зеленой травы, и желтый песок горел в солнечных лучах на другом и на этом берегу, золотистый песок и зеленая трава…

IV

Тень встречного всадника легла поперек дороги. Наверное, слишком много встреч. Слишком много приключений. Но сейчас это была хорошая встреча. Синяя Стрела.

– Куда же ты держишь путь-дорогу, мой бледнолицый брат?

– Домой, в землю, которая называется Висконсин, – сказал Лэйс.

– А твое имя?

– Натаниэль Лэйс. Но дакота иногда называют меня Маленький Сын Волка. Шон Маинганс.

– Но как тебя зовут твои друзья? – заметил Синяя Стрела.

– По-всякому, – улыбнулся Лэйс. – Нат, Натаниэль, Тэн, Натти. Нафанаил.

Синяя Стрела помолчал:

– Ты ведь, наверное, вырос в прериях, – заметил наконец он. – А еще ты храбрый и честный воин. Оставайся с нами. Нам нужны воины.

Натаниэль не ожидал такого предложения. И никогда не думал о таком выборе. У него была своя кровь, своя череда поколений. Он был другом дакотов, но вместе с тем ведь и таким чужим среди них.

– Не знаю, – сказал он.

– Тогда будешь гостем и другом, – заметил Синяя Стрела. – Я не хочу, чтобы с тобой приключилась какая-нибудь беда. Ты ведь в своей синей форме, Нат. Погостишь у нас, а потом я провожу тебя в безопасный от индейцев предел. Но сегодня нам не по дороге.

Натаниэль улыбнулся и согласился. Новых приключений все-таки тоже не хотелось. Он повернул коня, и они с Синим Стрелой поехали вместе. Трое встречных всадников показались впереди и остановились. Косые лучи закатного солнца лились на дорогу и издалека были видны только нечеткие силуэты в золотистой вечерней пыли.

– Наши разведчики, – сказал Синяя Стрела. И продолжил: – Как ты, наверное, уже и сам все понял, всегда вот так настороже и могут в любой момент появиться везде и всюду, чтобы никакие нападения не стали вдруг неожиданностью. Ты только ничему не удивляйся, – заметил он. – Леса и прерии громадны, и у нас мало воинов для таких просторов. Мы ведь еще должны и охотиться для племени. Поэтому некоторые наши девушки становятся такими же, как и воины, разведчиками, пока они не жены и не матери. – И улыбнулся. – Давай передохнем. Там как раз спуск к реке.

Они подскакали и спешились. Легкая, тоненькая фигурка спрыгнула на землю рядом с Натаниэлем. Платье с бахромой и бисером. Тень легкой улыбки. Синяя Стрела упомянул в своих словах про таких воинов у них. Но это была не индейская девушка. Она озадаченно посмотрела на него. Лэйс забыл, что появление американского капитана среди дакотов тоже не могло ведь быть повседневным событием.

– Натаниэль Лэйс, мисс, – отвесил он легкий поклон. Боевой капитан здесь, в прериях, конечно же, не мог быть знатоком салонного этикета, но, наверное, надо было ведь что-то сказать, подумал он.

– Элизабет Дэйв, – ответила та в свою очередь и отвела глаза.

Синяя Стрела уже вел разговор со своими товарищами. Наверное, это был очень интересный и оживленный разговор. Лэйс с девушкой словно остались друг с другом один на один.

Элизабет снова посмотрела на него. Тайная задумчивость наполняла сейчас эти глаза с золотисто-карим светом. О чем она думала сейчас? О том, придется ли ей еще когда-то встретиться здесь, в этих прериях, вот так со своим соотечественником? Или о том, что они были одной крови и одного цвета кожи, и она, может быть, однажды полюбила бы его, а он – ее? И он сделает ей предложение. Но девушка не читала в своем девичестве ни дамских романов, ни всякой утонченной и изысканной литературы и не жила по ним. Она видела просто зеленую траву вокруг, синее небо над лесом и просто капитана с серо-голубыми глазами.

О чем думал он, красивый, юный, светлоголовый капитан? Полный силы и доблести? Но он просто уже, наверное, успел ведь привыкнуть, о чем всегда надо думать при любых встречах и в разговорах с любыми людьми: «Воздавай почтение ближнему как образу Божию, – почтение в душе твоей, невидимое для других, явное лишь для совести твоей. Деятельность твоя да будет таинственно сообразна твоему душевному настроению.

Воздавай почтение ближнему, не различая возраста, пола, сословия, – и постепенно начнет являться в сердце твоем святая любовь.

Причина этой святой любви – не кровь и плоть, не влечение чувств – Бог»[221].

– Простите, мисс, – наконец заметил он. – Но как вы оказались вот так здесь в прериях? Это не мое дело, но может быть, вам нужна помощь? Может быть, вы хотите вернуться куда-то домой? Обещаю вам тогда защиту нашего звездно-полосатого флага.

Элизабет повернулась к своей лошади и погладила ее по шее, по ушам. Снова посмотрела на капитана. Наверное, трудно решиться поменять что-то в своей жизни, когда все уже получилось так, как получилось, и тебе за двадцать, и ты привыкла. А еще успела ведь полюбить прерии.

– Я не знаю, – сказала она. – Я уже здесь. Так что, пока в прериях стоит мир, значит, будем жить. А если нет – так нет. «Easy come, easy go»[222].

Элизабет вздохнула о своей последней фразе. Она знала, что это ведь были только слова. Сказать было так легко. Но однажды настанет день, когда это будут не просто слова, когда их надо будет принять в свое сердце, в свою душу, какими бы они ни стали событиями и испытаниями. А распахнувшиеся к горизонту дали прерий словно распахнулись на мгновение еще больше. Через пространство и время. Силой памяти и слова.

Часть вторая. Из Виргинии в Миннесоту

Глава 1. Она была из Виргинии

I

Это были зеленые луга Виргинии – эти великолепные дали, которые открывались взгляду из распахнутого окна комнаты. Мягкие вечерние лучи ложились на траву, на деревья и на весь этот великий и беспредельный мир, раскинувшийся отсюда во все стороны земли.

И сегодня, в этот уже спускающийся к вечеру великолепный летний день в усадьбе у Сэнди Дэйва появился на свет малыш – его маленькая дочка, его маленькая Элизабет, но пройдет время – и она станет уже взрослая девушка. И где-то там, впереди, в смешении судеб и дорог, встанет над ней палящее синее небо Миннесоты и зашелестит под копытами ее мустанга бизонова трава прерий.

Но пока наступали всего лишь сумерки этого дня ее рождения, и пока она была всего лишь маленьким ребенком любящих друг друга родителей, а ее мать успокаивала и ободряла сейчас своего счастливого, но все же и чуть огорченного мужа, который где-то в глубине души надеялся и ждал, что у него будет сын. И глубоко, далеко темнели за окном дали лесами Аппалачей в спускавшихся над раскинувшимися травами этих сумерках. Элизабет будет расти в любви и радости, посреди солнца, травы и цветов.

Но Бетти едва повзрослела, когда началась война между Севером и Югом, и для маленькой девочки тоже настали дни испытаний и трудностей. Год проходил за годом, Юг терял запасы, людей и силы, а прежде великолепные усадьбы постигала одна и та же участь жизни за гранью бедности и непомерных усилий. Элизабет молчала, и улыбалась, и уставала и обессиливала, и снова шла и что-то делала. Она не хватала звезд с неба и не носила капитанских погон, она была просто стойкой и умела делать все молча. Как и все другие женщины Юга.

А вокруг были лищь небо, и лес, и земля, и она верила, что еще немного, и Юг победит, и все снова станет хорошо, и они заживут снова счастливо и радостно, как живут только в хорошей сказке. Но Юг не победил. Юг оказался потоплен в своей крови и чужой кровью. И только боль и неизвестность могли быть теперь на сердце. Только боль и неизвестность во всем вокруг и во всем впереди. Когда непонятно, как жить. Когда непонятно, как быть. И непонятно, чем накрывать завтра на стол. Потому что случайных заработков отца еле хватает на сегодняшний день, а на службу Союзу полковник, который жил и воевал в другой стране, никогда ведь не пойдет.

Но она была любимой папиной дочкой, умела стрелять, справляться с лошадьми, метать ножи. Она подумала и решила. Америка – она ведь все равно Америка, Соединенными ли Штатами или КША. Так в прериях Миннесоты появится однажды вестовым новый офицер. Всегда чистый, ясный голос – и нежно очерчены губы, и во всем легкость – в движеньях, улыбке и взгляде. Платье с синего сукна и капитанские погоны. Она будет верить только в стойкость и что все, как надо. Жалование пойдет в помощь на усадьбу.

II

Она не сразу окажется в Миннесоте. Сначала полк будет стоять в Висконсине. Элизабет поселится у Мэдилин Лэйс. Она просто подойдет в поселке к первой повстречавшейся женщине спросить, не знает ли та, у кого здесь можно остановиться. Элизабет обычно искала возможности поселиться где-нибудь в ближнем селении при форте, если была такая возможность. Все-таки, в самих фортах всегда нужны боевые люди, а не леди с темными локонами. Женщина, к которой она подошла, была Мэдилин. И Мэдилин, конечно, позвала к себе. «Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам» (Евр.13:2). А Ната не было дома, и как раз была свободная комнатка.

– Только это довольно далековато отсюда, – спохватилась Мэдилин. – Мы живем на ранчо в прерии.

– Я только рада, – улыбнулась Элизабет. – Я просто встану пораньше и доберусь вовремя. Я люблю лес, и траву, и синее небо, и когда ранний рассвет. Когда он еще синий, а потом встает солнце.

Мэдилин улыбнулась. Прямо родственные души. Она тоже любила.

Хелен наскоро перетащила свои вещи в комнату брата и спустилась вниз звать гостью устраиваться. Мэдилин как раз убирала чашки. Вздохнула. Какими только путями и судьбами. Девочка с Юга.

Хелен же показала Элизабет комнату и заметила:

– Тут на полке книги, если хочешь, бери читай.

Она прошла к окну и потянула выдвижной ящичек.

– И вот Библия – тоже.

– Я не читаю такое, – не придала значения Элизабет. – У меня другое. Французские энциклопедисты. Ницше.

Хелен улыбнулась. Она не подумала. Не все читают и не всем надо. Но почему-то у них с Элизабет уже сложилось такое простое и легкое общение между собой, что она не удержалась:

– Ты герой, Лиззи, – сказала она. – Я не знаю, как бы я жила, если бы не верила в Бога. Было бы очень неинтересно и скучно. Ты просто не видела православного храма, не читала святых Отцов и не знаешь смысла. А еще я не знаю, как тогда было бы ждать брата, когда он у тебя ведь был боевой офицер где-то в Виргинии, если не верить в Бога. И он не верит. Наверное, с ума сойти. А так он у тебя православный воин, а не просто так. Даже если и погибнет. «Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день» (Ин.11:24), – уже тихо и серьезно зазвучал этот голос.

Элизабет присела к столу. Невольно взяла книгу в руки, положила. Она слышала, но никогда не видела этой книги. В доме отца ее не было и не могло быть. Наверное, там были собраны в его библиотеке все философы и материалисты мира. Она провела ладонью по переплету и убрала книгу на место. Синяя, с серебристым тиснением. Синяя, как синяя форма северян-янки тогда. Как ее синее платье теперь. Наверное, в такие моменты становится неважно, кто прав и кто виноват. И чья обида больше. Или же чья правда вернее. Сейчас, когда эта такая красивая и милая Нелл, о чем-то задумавшись или что-то вспомнив, смотрит за окно, и ты понимаешь – у каждого ведь была своя боль. И с той, и с другой стороны – все равно.

– Но он вернулся, правда? – тихо сказала она. Мэдилин ведь упомянула в разговоре своих детей, и Элизабет уже знала. – Хорошо, что все хорошо кончается, Нелл. Но на войне как на войне. Наверное, жалко всех. Но всех не пожалеешь.

– Вот поэтому, если Бога нет, то, чтобы жить в этом мире, конечно, надо быть только законченным эгоистом, потому что всех не пожалеешь. Но Бог жалеет всех. «Иже всем человеком хощет спастися и в разум истины прийти» (1 Тим.2:4). И тогда у тебя уже совсем другой мир и другой смысл, – заметила Хелен.

– Может быть, – просто сказала Элизабет. – Но что уже Югу с этой жалости? Все равно ведь, как есть – так есть.

– Ты не поняла, Лиз, – вздохнула Хелен. – Пойдем, я покажу лучше тебе, как у нас в саду. И наших лошадей.

– Пошли, – улыбнулась та. – Лошади – это такая красота.

Они подружились и скоро стали уже словно сестры. Хелен поняла, что ей порой все-таки так не хватало Уинаки. А Элизабет – ее младшей сестрички Кэролайн. Когда-то было детство. Когда-то много чего было. А потом началась война между Севером и Югом. Но теперь ни Севера, ни Юга больше не было. Осталась только память. Память, которая у этих двух девушек все-таки не стала злопомнением друг на друга. Получилась дружба.

«Благое говорить – серебро рассыпать, а благоразумное молчание – золото».[223] Случайная гостья усадьбы сразу понравилась Хелен. Сдержанная, молчаливая, она походила на Натаниэля. Наверное, это был такой характер. Как когда-то сказала Уинаки: каждому свое. Она сама была больше другая: увлекающаяся, восторженная, порывистая. Наверное, так и придется одергивать себя всю жизнь. Но она привыкла. И просто была такая, какая есть. Хелен всегда просто знала: «Рех: сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим» (Пс.38:2). И тогда молчала.

А потом Хелен как-то самим собой увлекла свою новую подругу зайти в храм. Просто шли мимо по поселку, и она предложила, словно бы неожиданным и случайным порывом. И Элизабет, зажигая свечу перед иконой Пресвятой Богородицы, невольно подумала, как это она столько жила и не знала, что есть такая красота и такая тишина, как здесь, в православном храме…

А Лиза еще не знает. Лиза еще не знает всего:

– «Аще и во гроб снизшел еси, Безсмертне, но адову разрушил еси силу, и воскресл еси, яко победитель, Христе Боже, женам мироносицам вещавый: радуйтеся, и Твоим апостолом мир даруяй, падшим подаяй воскресение…»[224]

III

«Предварившия утро, яже о Марии, и обретшия камень, отвален от гроба…»[225]

Никто не знает этой тайны, почему под рубашкой начинает вдруг носиться однажды православный крест. Каждому – свое, у каждого – свое. Элизабет не знала. Может быть, это они тогда с Хелен зашли в храм. Может быть, это она взяла и почитала книгу Иоанна Златоуста. А может быть, просто все становилось так просто и понятно, кто это – женщина, и кто она такая в этом мире:

«И сотворил Бог человека по образу Своему». «Человека, – говорит жена, – но какое это имеет отношение ко мне? Сотворен был муж, – продолжает она, – ведь не сказал Бог: «Та, которая есть человек», но определением «человек» Он показал, что речь идет о мужском существе. – Далеко не так! Чтобы никто по незнанию не подумал, что определением «человек» обозначается только мужской пол, (Писание) добавляет: «мужчину и женщину сотворил их». Жена наравне с мужем имеет честь быть сотворенной по образу Божиему. Природа того и другого равночестна, равны их добродетели, равны награды, одинаково и возмездие. Пусть (женщина) не говорит: «Я бессильна». Бессилие ведь присуще плоти, а сила – в душе. Поскольку образ Божий, конечно, почитается в них одинаково, пусть будут равночестными и добродетели их обоих и проявление благих дел. Нет никакого оправдания тому, кто ссылается на телесную слабость. Но разве тело такое уж слабое? Напротив, при сострадании оно проявляет выносливость в лишениях, бодрость в бессоннице. Как может мужская природа состязаться с женской, проводящей жизнь в лишениях? Как может мужчина подражать выносливости женщины во время поста, ее упорству в молитве, обилию ее слез, прилежанию в добрых делах?

Я сам видел, как женщина тайком совершала с благими целями воровство: без ведома мужа она оказывала благодеяния ради мужа, ради блага дома, ради счастья детей. Не ставя в известность мужа, она творила милостыню, расходуя средства ради его блага втайне от него. Но она творила это на глазах Того, Кто видит тайное, и не разглашала своего благодеяния.

Добродетельная женщина обладает тем, что «по образу». Не обращай внимания на внешнего человека: это только видимость. Душа находится как бы под покровом слабого тела. Все дело в душе, а душа равночестна; разница лишь в покрове»[226].

Элизабет ведь знала. Можно замечательно стрелять и даже оказаться лучше всех всадников в полку, но всегда и во всём всё равно мужчинам – все звезды с неба, и доблесть, и карьера. Всё равно всем и для всех – это просто ошибка и досадное недоразумение, такой боевой офицер – девушка. Так кто же тогда она – женщина? Элизабет не рвалась к звездам. Но все равно ведь – непонятно. Зато понятно все у святителя Иоанна Златоуста:

«Не указывай ты мне на мужа по плащу, ни по поясу, ни по тому, что он важничает в своем доме, бывает страшен и грозен, но по любомудрию в духе, – когда он сдерживает свои страсти, когда превозмогает болезни души, когда властвует над домом внутри себя, – разумею дом в душе, – и не увлекается нелепыми помыслами; в этом более всего (обнаруживается) муж. А если он думает о пьянстве и похмелье, и день тратит и издерживает на разгул и безчинства, став от страсти мягче всякого воска, – как я могу назвать такого мужем, пленника, купленного раба, уступающего всем страстям, хрупкого, нежащегося, роскошествующего, отвергаемого всеми, не могущего даже встать для состязания? Или вы не знаете, что у нас борьба и состязание не с людьми нам сродными, но с невидимыми силами, полчищами демонов, по божественному Павлу: “наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной” (Еф.6:12)?

Это – более всего дело мужа. Итак, наряжающийся, но не юнеющий, румянящийся, но не мужающийся, – как он приступит к состязанию? Или как он может назваться мужем, будучи слабее, по состоянию, всякой жены? По тому же самому, как его я не могу назвать мужем, но слабее жены, так и жену, поступающую наподобие мужа – тверже всякого мужа, если с духовным оружием, одевшись в панцирь правды, возложив на себя шлем спасения, держа наготове щит веры, опоясавшись поясом истины, держа меч духа, она вступает в состязание, – в сиянии от оружия, мыслию будучи выше неба, разсеевая полчища демонов, разрушая власть диавола, пронзая страсти, производя, чаще военных, поражения, не людей, но нелепых помыслов. Жена и муж в телесном отношении разделены, ей определены ткацкий станок, веретено, корзинка (для работы), надзор за домом, пребывание во внутренних покоях и воспитание детей, а мужу – место суда, совещания, площадь, войны, битвы и состязания; но в борьбе за благочестие – общее ристалище, общая борьба; одинаково и жёны вооружаются, и не оставляют подвига, но также строятся в боевой порядок, венчаются, объявляются победительницами, получают за отличия награды, похвалы, венцы, и у них победные знаки блестящи, победы непрерывны и одна следует за другой.

А чтобы вы не считали этих слов за хвастовство и за болтовню, но до ясности узнали, что жены бывают не только мужественнее мужей, а даже в отношении самого безстрастия достигают, так сказать, ангелов, – насколько возможно, – пусть будет приведена (в пример) жена по природе, силою же любомудрия достигшая небес, мать Маккавеев; увенчавшаяся дважды по семи раз, – та жена, которая выше какого угодно отличного воина, самого воинственного, самого мужественного, самого великодушного, выше настолько, насколько отстоят от земли своды небес. Воин, даже лучший, боится одного удара, того только, с которым связана кончина; а она стояла, как бы гора рудокопная, перенося в душе тяжкие скорби по каждом сыне за мучения, которые они принимали телом; и она была матерью, вдовою, достигшею преклонной старости, – а вы, ставшие отцами, и вы, перенесшие муки рождения детей, знаете, насколько это тягостнее всякого жала. И никакая острая стрела не причиняет раненым столь едкой боли, какою каждая из этих уязвляла ее душу. Подумай, каково было смотреть, на каждом из детей, что одно тело делится на части железом и огнем, и устанавливаются длинные двойные бега; как она смотрела, как слушала, как воспринимала дым от тука их тел, видя, что на каждого из детей устремляются тысячи смертей. Но она стояла, как бы скала неподвижная, непоколебимая волнами, и обращающая волны в пену, – как железо, как сталь; вернее, что бы ни сказал, – я не в состоянии дать достойное название крепости этой жены.

Итак, назовем ли эту жену мужем вполне, – но не выше ли, с большим преизбытком, она даже самых мужей? Что же, когда увидишь другую, молодую, с нежным телом, проводящую ночи без сна, дни без пищи, подавляющую желание чрева, повергающую любовь к деньгам, умерщвляющую тело, распинающую на кресте свою плоть, считающую настоящее за ничто, ходящую по земле и досягающую до самых сводов (неба), попирающую власть, пренебрегающую славою, презирающую знатность, одетую вместо тонкого покрывала во вретище, опоясанную цепью, подстилающую себе золу, пользующуюся как постелью землею и не требующую больше, ничего, запершуюся в тесной комнатке, беседующую с пророками, пользующуюся жизнью, исполненною забот о смерти, раньше смерти умершую, истаевающую от голода, бдения и грязи, пренебрегающую очарованием настоящей жизни более, чем гниющими листьями, – эту назовешь ли женою, скажи мне? Но, выделив даже ее из ряда мужей, не поставишь ли в сонм ангелов за то, что, при женской природе, она выражает собою столько любомудрия?

И кто будет возражать на это? Никто. Послушай, каковы были также жены при апостолах; послушай Павла, говорящего в послании к Римлянам: “Представляю вам Фиву, сестру нашу, диакониссу церкви Кенхрейской… Ибо и она была помощницею многим и мне самому” (Рим.16:1, 2). Что ты говоришь, Павел? Жена сделалась твоею заступницею, – и ты, говоря так, не стыдишься и не краснеешь? Не стыжусь, говорит, но даже величаюсь; и Владыка мой не постыдился иметь матерью жену; а заступницею моею сделалась не, потому, что была просто женою, но потому, что любомудра и красуется, благоговением. И как она сделалась заступницею Павла? В чем в самом деле нуждался Павел, обходящий вселенную, напрасно облеченный в тело, попиравший нужды природы, прогоняющий демонов, исцеляющий своею одеждою от болезни, голоса и тени которого трепетал демон, который как ангел почитался верующими, которого уважали даже звери, которого боялось море и, задержав на сутки, не потопило, гражданин рая, восхищённый до третьего неба, общник Божий в тайнах, потрудившийся больше всех апостолов, сосуд избрания, друг невесты – Церкви, проповедник для язычников, обошедший землю и море, поставивший всюду знаки собственного мужества, борющийся постоянно с голодом и жаждою, сражающийся с наготою и холодом, и говорящий: “Даже доныне терпим голод и жажду, и наготу” (1Кор.4:11), ставший мертвым для мира, думающий, что мир мертв, гражданин небес, исступленный любитель Христа, более горячий чем огонь, более крепкий чем железо, более твердый чем сталь, – он не стыдится, говоря о жене: “она была помощницею многим и мне самому”? И не только говорит, но и пишет, – и не просто лишь пишет, но писал это даже в послании к столь великому римскому народу, надменному и гордому внешними достоинствами, – не только к нему писал, но желал даже, чтобы это сделалось очевидным для последующих затем поколений. Ведь если бы он не желал, то не поместил бы этого в послании; а теперь, желая, чтобы это дело было передано постоянной памяти, он даже называет по имени жену, побуждает всех к помощи ей, называет ее своею заступницею, и не стыдится, и не краснеет. Вот что значит – любомудрая душа даже в женском теле. Говорю же об этом, чтобы жена не выставляла как предлога, говоря, что я не достигла полной меры благоговения, так как я жена. Та вот и жена, а природа ее не стала препятствием, но она удостоилась стать заступницей Павла, – и всюду во вселенной провозглашается. Как она стала его заступницей? Может быть исторгла его из опасностей? Она сидела подле связанного, утешала бывшего в оковах, доставляла облегчение в необходимых потребностях, отстраняла злоумышляющих, предавала самою себя на смерть, чтобы исторгнуть святого из приключающихся несчастий.

Потому именно, он прославляет и ту, которая после нее, говоря так: “Приветствуйте Прискиллу и Акилу” (Рим.16:3). Смотри и здесь опять блистательную жену; одно содружество, но жена ставится впереди мужа, потому что не сказал: “Акилу и Прискиллу”, но: “Прискиллу и Акилу”. А кто они были? По ремеслу, делатели палаток, стоящие в мастерской; но ни ремесло, ни бедность не стали препятствием, – миновав весь город, он, блаженный, останавливался именно в этом домике. Для чего и почему? Не потому, что в нём были колонны, не потому, что плиты и пол, расцвеченный камнями, не потому, что золотой потолок, не потому, что толпы рабов, не потому, что свита из евнухов, но потому особенно, что домик свободен был от всего этого, поэтому-то муж и жена, собирая правдою плод труда, сделали свой дом церковью, – не хищничая, ни корыстолюбствуя, но пользуясь служением тела для необходимого пропитания. В особенности поэтому Павел считал это жилище удобным для остановки. И чтобы ты знал, что, похвалив добродетель их души, он там оставался, выслушай следующее затем. “Которые голову свою полагали за мою душу, – говорит, – которых не я один благодарю, но и все церкви из язычников” (Рим.16:4).

Видишь ли, что ни женская природа, ни ремесло, ни бедность не препятствуют подвигу добродетели? Видишь ли, что гостеприимные жена и муж угощают апостола не трапезою только, но даже кровью? В самом деле, если даже они не были убиты, то всё же они исполнили, что было в их власти, и, оставаясь в живых, сделались мучениками, и частыми мучениками, всегда готовыми быть убитыми за Павла. Не сказал он: которые истратили деньги, которые отворили свой дом, – но, что было больше всего, выдвигает на сцену убиение, заклание, с целью сказать, что “они пожелали даже быть усеченными за меня”. Пусть слушают нынешние богачи, с трудом уделяющие обол для святых; те даже свою кровь отдавали, и полагали самую жизнь, чтобы спасти святого и послужить; а нынешние не могли бы легко пожертвовать в пользу нуждающихся даже самую малую часть своего имущества; Прискилла же и Акила отдали и деньги, и тела, и самую жизнь. Видишь ли, насколько жена любомудра, насколько также и муж, живущий даже в бедности и ремеслом? Этим именно мы поревнуем, этим будем подражать, и, презрев настоящее, отдадим все за то, что угодно Богу, чтобы и нам достигнуть будущих благ, благодатью и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, чрез Которого и с Которым Отцу слава, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь»[227].

«Гибни жизнь! Пропадай имение! Пусть не останется у меня тела, прежде нежели выговорю какое-нибудь нечестивое слово на создавшего меня Бога!», – так говорила святая мученица Иулита.

Сия святая мученица пострадала в начале IV века по Р. Х.

«Увещевая стоявших около женщин не ослабевать в подвигах веры и не отговариваться немощию природы, говорила: “И мы из одного с мужчинами состава; так же сотворены по Божию образу, как и они; жену, равночестно с мужем, Творец создал способною к добродетели. Да и не по всему ли однородны мы с мужами? Не одна только плоть взята для устроения жены, но и кость от костей. А поэтому наравне с мужами обязаны мы Владыке твердостию, бодростию, терпением”».

«Не попустите, мужи, чтобы вам оказаться в благочестии худшими жен! Не оставляйте, жены, в пренебрежении сего примера, но неуклонно держитесь благочестия, испытав самым делом, что немощь природы нимало не препятствует вам к приобретению благ!» – а так было сказано когда-то словом святителя Василия Великого[228].

«Итак, братие, храните терпение в душе и выражайте его на деле, когда требуют обстоятельства. Никакие поносительные слова да не подвигнут никого из вас к ненависти ближнего; никакие убытки в преходящих вещах да не смущают».[229]

«Ибо если мы, при помощи Божией, стараемся сохранять добродетель терпения, то хотя живем и среди мира Церкви, однако же держим пальму мученичества. Потому что два рода мученичества: один в уме, а другой – в уме и вместе в действии. Поэтому мы можем быть мучениками, хотя нас не рассекают мечом гонителей. Ибо умереть от гонителя есть очевидное мученичество, но переносить поношения, любить ненавидящего есть сокровенное мученичество в уме… Следовательно, и мы без железа можем быть мучениками, если в душе храним истинное терпение»[230].

Элизабет не знала, как и почему. Она просто узнала такие новые книги и истории. Зачитаешься и забудешь про все другое. «Преподобномученица Евгения, родом римлянка, жила в Александрии, куда ее отец, Филипп, был послан императором Коммодом (180–192) в качестве наместника Египта. Евгения получила прекрасное образование и отличалась добрым нравом и красотой. Многие знатные юноши добивались ее руки, но вступать в брак она не хотела. Познакомившись с Посланиями апостола Павла, она всей душой устремилась к христианству и тайно от родителей, в сопровождении своих двух рабов, Прота и Иакинфа, переодевшись в мужскую одежду, удалилась в мужской монастырь. Там она со своими рабами и спутниками приняла Святое Крещение от епископа Елия, которому было открыто о ней в видении, и он благословил ее подвизаться в монастыре в образе инока Евгения»[231].

IV

«В седьмой год царствования римского императора Коммода, наследовавшего престол после отца своего Марка Аврелия, был назначен правителем всего Египта некий знаменитый вельможа, по имени Филипп. Получив такое назначение, Филипп переехал со своей женой Клавдией и с детьми из Рима в Александрию. У него было два сына, Авит и Сергий, и единственная дочь, Евгения, прекрасная лицом и целомудренная духом, о житии которой и предлагается настоящее повествование.

Филипп управлял Египтом по римским законам и по обычаям предков. Он очень не любил чародеев, волшебников и всячески преследовал их. Также он не любил и евреев, даже до того, что не мог слышать еврейского имени. Милостивее всего он относился к христианам и, хотя изгнал их из Александрии по царскому приказу, однако позволил им мирно селиться и служить своему Богу в предместьях этого города. Филипп уважал христиан за чистоту их жизни и мудрость. Сам он охотно занимался греческой философией, в которой воспитывал и свою дочь Евгению, желая, чтобы она приобрела хорошие познания в философии. Кроме того, Филипп обучал Евгению свободно и красиво говорить на латинском и греческом языках. Обладая ясным умом и прилежанием, Евгения легко преуспевала в науках. Что она раз слышала или читала, то уже всегда твердо помнила, храня в своем сердце так, как бы это было вырезано на медной доске. Была она также прекрасна лицом и стройна телом, но еще лучше и прекраснее – целомудрием своих мыслей и девственной чистотой. Поэтому один из знатнейших римских сановников Аквилин пожелал обручить ее в невесты своему сыну Аквилию. Но когда родители спросили ее, согласна ли она выйти замуж за этого благородного юношу, то Евгения ответила:

– Мужа надо избирать себе лучшего по жизни, а не по происхождению, ибо с ним придется жить, а не с родом его.

Также и другие благородные и богатые юноши желали обручиться с ней, но она отказывала всем, под видом того, что ей не угоден их образ жизни, а на самом деле избегая супружества из любви к девственной чистоте, ибо ее единственное желание и забота заключались в том, чтобы пребывать в девстве.

Так приуготовлялся прекрасный и чистый сосуд к принятию Божественного мира, и вскоре истинная вера последовала за ее добрыми делами, и Евгения чистой приступила к чистому источнику благочестия. Началом ее обращения к Богу послужило следующее событие. Случайно или, лучше сказать, по Божественному произволению, ей пришлось читать книгу посланий святого Апостола Павла. Внимательно читая и уразумевая ее, Евгения узнала о бытии Единого Истинного Бога, сотворившего вселенную: и тотчас просветился ум ее, который издавна был предочищен и предуготован к принятию Святого Духа. Сердцем она твердо уверовала во Христа, но не смела открыто исповедать Его устами, боясь гнева родителей.

Когда, по царскому повелению, изгнали из Александрии христиан, учение коих Евгения сильно желала услышать, то она выпросила у родителей позволения съездить в одно из своих ближайших поместий, под предлогом отдыха в сельском уединении, на самом же деле для того, чтобы исполнить свое желание. Не подозревая о намерении Евгении, родители отпустили ее в поместье. Проезжая в колеснице со своими евнухами и рабами мимо монастыря, находившегося в одном из христианских поселений, Евгения услышала, как иноки пели за оградой: «Все боги язычников бесы, Господь же небеса сотворил» (Пс. 95:5). Слыша эти слова и устыдившись отеческого заблуждения, она вздохнула из глубины души и сказала двум своим евнухам, из которых одного звали Протом, а другого Иакинфом:

– Вы достаточно обучались со мной наукам; мы вместе постигли учение философов: Сократа, Аристотеля и Платона, известные заблуждения стоиков и мнение Эпикура, а равным образом прочли и изучили сочинения других софистов и поэтов. Вы, конечно, понимаете, что все это басни, не имеющие за собой ничего, кроме разве обманчивого для многих подобия истины. Не безызвестно нам также, как хвалятся своей премудростью эллины, из коих одни всячески доказывают, что нет никакого Бога, а другие полагают, что богов много, причем одних богов считают большими, а других меньшими. Христиане же побеждают всех их одним словом, говоря: «Все боги язычников бесы» (Пс. 95:5), ибо вера в этих языческих богов есть настоящее безумие и ведет к погибели. А учение христиан: «Господь же небеса сотворил» (Пс. 95:5), – открыто признает Единого Бога и дает нам познание о нашем всеобщем Господе. Согласно с этим учит и их Апостол Павел, писание которого, доказывающее бытие Единого Бога, я читала вчера и третьего дня. И я верую в слова этого апостола, как очень ясные и достойные доверия, ибо они основывают веру на делах. Апостол в своих посланиях ясно указывает путь ко спасению, и вы, если пожелаете, можете последовать его указанию. Я же не буду больше зваться вашей госпожой, но сестрой и сослужительницей, ибо мы имеем общего Господа и Отца – Бога. Будем же единодушны и единомысленны, как братья, и вместе решим обратиться ко Христу. Я слышала, что христианский епископ Елий построил здесь монастырь, где иноки непрестанно днем и ночью прославляют песнопениями Бога. Епископ поручил обитель некоему пресвитеру Феодору, о чудесных делах которого рассказывают, что он своей молитвой подает прозрение слепым, изгоняет бесов и врачует всякие болезни одним своим словом. Говорят еще, что в этот монастырь ни в каком случае не позволяют входить женщинам. Поэтому, остригите мне волосы, оденьте в мужскую одежду и ночью отведите меня туда. Мы назначим наше возвращение в город поздно вечером, все рабы пусть идут впереди колесницы, а вы двое позади. Я тихо сойду с колесницы и мы скроемся тайно от всех, колесница же возвратится домой пустой, а мы пойдем к рабам Божиим.

Такие слова Евгении, равно как и ее намерение, пришлись по сердцу обоим евнухам, и когда настала ночь, они поступили, как было заранее условленно. Поздно вечером на обратном пути в город, они тайно спустили Евгению с колесницы, так что никто из рабов этого не заметил, скрывшись, они облекли ее в мужскую одежду, остригли ее девические волосы и направились к монастырю. Не доходя до обители, они увидели приближение блаженного Елия, епископа Илиопольскаго. В Египте был такой обычай, что когда епископ обходил монастыри и церкви, то народ сопровождал его с песнопениями. Так и здесь с епископом Елием, впереди и позади его, шло около десяти тысяч мужей, певших и восклицавших:

– «Путь благочестивых прям, Ты уравниваешь стезю благочестивых» (Ис. 26:7).

Услышав такие слова, Евгения сказала своим друзьям:

– Вникните в смысл этих стихов и заметьте, как все слова их подходят к нам. Когда мы беседовали об Истинном Боге, мы слышали пение: «Все боги язычников бесы, Господь же небеса сотворил» (Пс. 95:5). Теперь же, когда мы отправились в путь, которым желаем прийти ко Христу, отвратившись от идолослужения, – вот несколько тысяч человек, встречая нас, единогласно поют: «Путь благочестивых прям, Ты уравниваешь стезю благочестивых» (Ис. 26:7). И мне кажется, что это произошло не случайно, но по Божественному произволению. Посмотрим, куда идет этот народ, и если к той же обители, куда и мы направляемся, то присоединимся к ним и пойдем вместе, как бы их друзья.

Присоединившись к шедшему с пением народу, они по пути спросили одного человека:

– Кто этот старец, который едет на осле посреди окружающего его народа?

И услышали в ответ, что это – епископ Елий, христианин от юности своей, возросший в монастыре. Когда его еще отроком посылали принести огня от соседа, он приносил в поле своей одежды горящие угли, и одежда его не опалялась: так угоден был он Богу еще в детстве.

– Несколько дней тому назад, – продолжал спрошенный, – в здешних местах появился некий волхв, по имени Зарий, прельщающий людей разными хитростями и чарами: он называл обманщиком епископа Елия, о себе же самом говорил, что он добрый наставник, посланный к людям Христом. И вот множество христиан собрались и пришли к отцу нашему, которого вы видите, и сказали: мы слышим, как Зарий утверждает, что он послан Христом, поэтому или приими его в общение с собой, или же, если слова его ложны, отвергни его, и мы последуем за тем из вас, кто выйдет победителем из словесного состязания. Святой епископ Елий согласился на спор с Зарием: он надеялся на Христа, как Зарий на своих бесов. Был назначен день для спора и приготовлено место посреди Илиополя. Волхв Зарий явился со своими волшебными чарами, епископ же пришел с Богодухновенными глаголами и, благословив народ, сказал: «ныне познаете Духа Божия, пришедший во плоти, есть от Бога» (1Ин.4:2). Обратившись затем к Зарию, он начал с ним великое словесное состязание. Но волхв был искусен в своем обмане, горд и бесчинен в речи; он старался победить не силою истины, но бесстыдным многословием. Поэтому кроткий и незлобивый епископ не мог его переспорить, и народ скорбел, что Зарий одолевает епископа в состязании. Заметив это, Елий потребовал, чтобы утихло волнение и сказал народу: надлежит нам ныне последовать указанию Апостола Павла, которое он дает своему ученику Тимофею: «не вступать в словопрения, что нимало не служит к пользе, а к расстройству слушающих» (2Тим. 2:14). Но чтобы кто-нибудь не подумал, что мы приводим это свидетельство апостола не для выяснения истины, а из боязни, – пусть среди города разожгут костер и мы оба войдем в пламя, и кто из нас не сгорит, тот и есть истинный посланник Христов. Это предложение пришлось по сердцу всему народу, тотчас же разожгли великий костер. Епископ стал звать волхва в пламя, но тот ответил: войди первым в огонь, так как ты предложил это испытание. Осенив себя крестным знамением и воздев руки к небу, епископ вошел в середину костра и простоял там около получаса, окруженный великим пламенем, но нимало не опаленный им: огонь не коснулся ни его волос, ни даже одежды. Он звал и Зария войти в огонь, но тот, устрашившись, попытался убежать. Тогда народ схватил его и насильственно бросил в огонь. Волхв тотчас же начал гореть и сгорел бы совсем, если бы святой епископ Елий не избавил его от огня полусожженного, но еще живого. После сего изгнали волхва с бесчестием из пределов Илиополя. А епископа, которого вы видите, куда бы он ни пошел, всюду сопровождает народ с божественным пением.

Внимая этому повествованию, блаженная Евгения радовалась духом, изумлялась, глубоко вздыхала и, наконец, начала усердно просить беседовавшего с нею мужа (имя его было Евтропий):

– Молю тебя, господин мой, возвести святому епископу о нас, желающих обратиться от идолов ко Христу. Мы братья и с общего согласия решили стать христианами и пребывать совместно в этом монастыре, никогда не разлучаясь друг с другом.

– Умолчите теперь об этом, – ответил им муж, – пока епископ не войдет в монастырь и не отдохнет немного от пути, а когда будет удобное время, я, согласно вашему желанию, возвещу ему о вас.

Когда они приблизились к монастырю, навстречу епископу вышли иноки и воспевали: «мы приняли, Боже, милость Твою посреди людей твоих» (Пс. 47:10).

Вместе с епископом и народом вошли внутрь монастыря и Евгения, похожая на юношу своим одеянием и короткими волосами, и ее евнухи. Совершив в церкви Божественную службу, и подкрепившись немного пищей в десятом часу вечера, как это было в обычае у постников, святой Елий почил от трудов и увидел во сне следующее видение: какие-то мужи носили на руках и, как бога, почитали жертвами и поклонением женское изваяние, подобное одной из эллинских богинь. Тяжело было видеть епископу, как люди прельщаются, впадая в идолопоклонство, и он сказал, обратившись к находившейся среди них богине:

– Подобает ли тебе, созданию Божию, быть почитаемой людьми за Бога и принимать от них поклонение, приличествующее одному Богу?

Услышав эти слова, богиня тотчас же покинула поклонявшихся ей мужей и последовала за епископом, говоря:

– Не покину тебя и не отступлю от тебя, пока ты не приведешь меня к Творцу и Создателю моему и не вручишь меня Ему.

Воспрянув от сна, епископ размышлял об этом видении. И вот вошел к нему Евтропий и сказал:

– Владыка! Три отрока, родных брата, единодушно оставляя идолопоклонство и желая быть причисленными к лику служащих Христу в этом монастыре, вошли сегодня вслед за тобою в обитель и со слезами молили меня возвестить о них твоей святыне.

Епископ в великой радости воскликнул:

– Благодарю Тебя, Господи Иисусе Христе, сподобившего меня ныне услышать такую радостную весть!

И повелел тотчас призвать к себе тех трех отроков. Когда они одни вошли и предстали перед епископом, святитель сначала произнес молитву, а затем начал по-отечески и с любовью беседовать с Евгенией, расспрашивая об их именах, происхождении и отечестве. В девическом смущении, Евгения смиренно отвечала:

– Родом мы из славного города Рима и отечество наше Рим. Мы братья по плоти. Имя первого из нас – Прот, другой – Иакинф, я же сам зовусь Евгением.

Ласково глядя на нее, епископ Елий сказал:

– Правильно зовешься ты Евгением, Евгения! Имя твое [Евгения в переводе с греческого означает «благородная», «мужественная»] согласуется с духом твоим, ибо ты имеешь благородную, мужественную душу и во всех отношениях являешься мужем. Крепко держи в уме свое решение, побеждай свою женскую природу, и ты возмужаешь и утвердишься о Христе, ради Которого ты, будучи женой, выдаешь себя за мужа, изменяя женский образ и имя из любви к Богу. Я говорю это тебе, не обличая тебя, не порицая твою женскую природу и не желая отвлечь тебя от твоего намерения, но чтобы ты узнала, какое попечение имеет о тебе Бог, Который открыл мне все, относящееся до тебя, не утаив ничего: кто ты, и как придешь ко мне, и кто еще придет с тобой ко мне. Итак, Евгения, постарайся явиться не менее мужественной духом, чем своим видом: ибо и это открыл мне Господь мой, что ты уготовила Ему из себя чистый сосуд, непорочно сохраняя свое девство и отвергая соблазны земной жизни.

Обратившись затем к Проту и Иакинфу, святитель сказал:

– Вы рабы по имени, но свободны духом, ибо дух ваш не порабощен ничем земным. Поэтому не я, но Сам Господь Иисус Христос говорит вам: «я уже не называю вас рабами, но друзьями» (Ин.15:15). Блаженны вы ради таковой вашей свободы, но еще блаженнее ради вашего содружества и единения со Христом: ибо вы единодушно согласились взять на себя Его иго, и нисколько не воспрепятствовали блаженной Евгении в ее намерении, но вместе с ней горите духом и желанием служить Господу. И когда она покинет эту жизнь, то и вы вместе с ней удостоитесь от Господа тех же венцов и воздаяния, как и она.

Никто не присутствовал при этой беседе Евгении и евнухов с епископом. Евгении Елий повелел оставаться в мужской одежде, ибо никто не знал ее тайны. И она вместе с евнухами не раньше покинула монастырь, пока епископ крестил их всех и причислил к лику иночествующих.

Теперь узнаем, что произошло с тех пор, как святая вместе с Протом и Иакинфом тайно от рабов сошла с колесницы, и как горевали о ней ее родители.

Колесница пустая продолжала свой путь и уже приближалась к дому, а рабы все шли впереди ее, не подозревая о случившемся. Домашние слуги вышли со светильниками навстречу Евгении. Подойдя к колеснице, они нашли ее пустой и, не видя своей госпожи, были в великом недоумении. Отец ее, мать, братья и все слуги пришли в смущение и повсюду раздались крики, вопли, рыдания и сильный плач. По всему городу начались расспросы, и народ александрийский удивлялся, что сделалось с дочерью правителя. Многочисленные рабы были разосланы повсюду, чтобы отыскать Евгению. Они обошли не только весь город, но и всю страну Египетскую, и никого не забыли расспросить по пути и в домах: купцов, земледельцев и странников, но нигде не могли ничего услышать о той драгоценной жемчужине, которую Десница Вышнего хранила до срока в своей сокровищнице.

Родители днем и ночью плакали о Евгении и неутешно рыдали, часто призывая ее имя, терзая свои лица, посыпая пеплом главу и падая на землю от изнеможения и сердечной скорби.

– Евгения, дщерь наша любезная, – взывали они, – свет наш, куда ты скрылась от наших очей? Утешение наше, где утаилась? Надежда наша, неужели ты погибла?

И родители рыдали о своей дочери, братья плакали о своей сестре, рабы же и рабыни проливали слезы о своей госпоже. Все граждане также сожалели о Евгении и сочувствовали горю правителя, как своего доброго господина и властителя. Затем начали вопрошать волхвов и чародеев и приносить идолам многочисленные жертвы, в надежде, не возвестит ли какой-нибудь из богов о погибшей девице. Но и от них не могли ничего узнать. Волхвы и чародеи молчали, будучи лживы и несведущи, идолы же, будучи бездушны. Наконец, кто-то из жителей Александрии выдумал басню для утешения правителя, а именно утверждали, что им открыто, будто боги возлюбили красоту Евгении, похитили ее на небеса и сопричислили к себе. Огорченный отец поверил этой басне, немного утешился в печали и с трудом изменил свой плач на радость. Он тотчас же велел вылить из золота идола, похожего на его любимую дочь, поставил его на видном месте в Александрии и начал всенародно почитать Евгению, как новую богиню новыми празднествами и приношением многочисленных жертв. И этим он думал утешить свою печаль. Однако мать Евгении Клавдия и братья, Авит и Сергий, не поверили басне и продолжали непрестанно и неутешно плакать о Евгении.

Тем временем, блаженная дева, скрывшаяся под мужской одеждой и именем и считавшаяся мужчиной по суровому образу жизни, жила в упомянутом монастыре, усердно проходя иноческое послушание и служа Богу. Она так преуспела в Божественном учении, что через два года знала уже наизусть все Священное Писание: миром же душа ее была столь преисполнена, что все почитали ее за одного из ангелов. Никто не мог узнать о ее женской природе, которую скрывала сила Христова и непорочное девство, а по своей жизни и совершенных мужей она приводила в удивление. Речь ее была смиренна, приветлива, кротка и немногословна, исполнена страха Божия и назидания. Никто не приходил раньше ее к церковной службе и никто не уходил после нее. Всем она была на пользу и назидание: скорбящих утешала, с радующимися радовалась; отдавшихся гневу и ярости смиряла одним словом; на горделивого же так действовал вид ее смиренного жития, что сразу смирял его гордость и делал кротким.

Спустя немного времени, она получила от Бога дар чудотворений. Когда она посещала какого-нибудь больного, то тотчас уже самым ее пришествием прогонялась болезнь и подавалось больному полное здравие. Два евнуха ее – Прот и Иакинф пребывали с ней неотступно и были подражателями ее жизни, ее верными рабами и друзьями.

Спустя три года по ее обращении к Богу, скончался игумен того монастыря, и собравшаяся братия стали единодушно молить блаженную, чтобы она была их игуменом: они не ведали той охраняемой Богом тайны, что их Евгений по природе не муж, а жена. Они видели ее мудрое, непорочное и Богоугодное житие, несравненно превосходящее житие всех постников этого монастыря, и поэтому долго молили и понуждали ее принять начальство над ними. С одной стороны опасаясь, что ей, как жене, неприлично и противозаконно управлять мужами, с другой же – стыдясь обмануть и отвергнуть усердное моление стольких честных иноков, святая сказала им:

– Молю вас, братия, принесите сюда святое Евангелие.

И когда оно было принесено, она продолжала:

– Подобает христианам о всяком избрании прежде всего вопрошать Самого Господа Христа. Посмотрим, что нам повелит Христос в этом деле и будем повиноваться Его изволению.

Когда в присутствии всей братии разгорнули Евангелие, то нашли следующие слова: «а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою; и кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом» (Мф. 20:26–27).

По прочтении этих слов, святая возгласила:

– Вот я повинуюсь повелению Христову и вашей просьбе. Пусть буду я слугой и рабом вашей любви.

И все обрадовались ее согласию. И принял мнимый Евгений, на самом же деле Евгения, игуменство в том монастыре, и стал для всех как бы пленником и рабом, непрестанно трудящимся на всю братию, носящим воду, рубящим дрова, чистящим все келии и с великим усердием служащим всем. Для своего пребывания Евгения выбрала келию вратаря, чтобы превосходством келий не показать себя выше других. Трудясь по монастырским делам, она никогда не пропускала обычного церковного правила, т. е. утрени, часов (а в особенные дни Литургии) и вечерни. И казался ей понапрасну погубленным тот час, в который бы она не воздала хвалы Богу, и она тщательно наблюдала за тем, чтобы и час один не прошел без славословия Божия. В руках у нее была работа, а в устах непрестанная молитва. И получила она власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их из людей, и дана была благодать ей творить иные чудеса, подробно рассказать о которых не достанет и времени. Но расскажем, как началось гонение на святую, а также и прочее время и конец ее жизни и страданий.

Была в Александрии одна женщина, по имени Меланфия, богатая имуществом, но нищая добрыми делами. Она заболела лихорадкой и страдала ею больше года. Поместье ее находилось вблизи от монастыря, где жила Евгения. Услышав однажды, что инок, по имени Евгений, исцеляет всякие болезни, она поспешно отправилась к нему и молила исцелить ее от недуга. Сжалившись над ней, Евгения помазала ее святым елеем, и она тот час же извергла все, что было внутри ее вредного, причинявшего ей болезнь, и, выздоровев, пешком вернулась в свое поместье. Спустя немного времени, она приготовила три сосуда из чистого серебра и, наполнив их деньгами, послала к своему бескорыстному врачу в благодарность за полученное исцеление. Но Евгения не приняла подарка и отослала к ней обратно, сказав:

– Мы изобилуем и преизобилуем всеми благами о Боге нашем. Советую же тебе, возлюбленная Меланфия, раздать все это нищим и нуждающимся.

Увидев свои дары возвращенными, Меланфия очень опечалилась. Придя в монастырь, какими только мольбами она ни молила и какими просьбами ни понуждала Евгению не отказываться от принесенных даров! Наконец, ей с трудом удалось умолить настоятеля Евгения, чтобы он повелел отнести сосуды в церковную сосудохранительницу, где хранились вещи для церковного служения.

С этих пор Меланфия стала часто посещать Евгения, и возымела сильную любовь к нему, не зная того, что под мужскою одеждою и именем скрывалась женщина. Видя его столь юным и прекрасным, Меланфия не думала, чтобы такой юноша мог всегда жить в чистоте, свое же исцеление она стала приписывать не святости, а его врачебному искусству. И вот со дня на день она стала разгораться все большим и большим желанием вступить с ним в плотскую связь и искала только удобного времени и места, чтобы исполнить свое желание. И вот однажды, находясь в своем поместье недалеко от монастыря, Меланфия, распалившись нечистой похотью к юному черноризцу, притворилась больной и послала к нему с просьбой посетить ее наедине и помочь ей, как и в первый раз.

Придя к ней, блаженная Евгения села перед постелью Меланфии, страдавшей не болезнью, но плотским вожделением. Взирая на лицо Евгения, Меланфия была не в силах далее скрывать в себе таившийся и долго разжигавший ее огонь. Она раскрыла свои бесстыдные уста и начала любодейную речь, прельщая его и увлекая ко греху, как некогда увлекала Иосифа египтянка, жена Пентефрия (Быт. 39:7–20).

– Я объята нестерпимым желанием и любовью к тебе, – говорила она, – и мой дух не может успокоиться, пока ты не согласишься стать господином над всем моим имуществом, а для меня супругом. Для чего ты напрасно умерщвляешь себя ненужным воздержанием и самовольно губишь в нищете и нужде дни твоей юности, в такой сильной степени изнуряя тело и иссушая красоту лица? Вот громадные имения, вот множество золота и серебра, драгоценных камней и дорогих одежд, великое число рабов и рабынь! Вот, наконец, ты видишь и меня, юную прекрасную, овдовевшую только в этом году, к тому же бездетную, так что нет наследника моим богатствам. Наследуй им сам и стань моим господином и владыкой.

Все это и еще многое другое говорила Меланфия, прельщая Евгению. Но преподобная Евгения, стыдясь бесстыдства этой блудницы, грозно ответила ей:

– Замолчи, жена, замолчи! И не пытайся повредить мне ядом древнего змия. Я вижу, что ты соделала из себя великое жилище диавола, отступи от слуг Божиих, искусительница, богатства же твои пусть наследуют подобные тебе любострастники; наше же богатство заключается в убожестве со Христом. Что же касается до брака, то да не помыслит даже ум наш когда-нибудь о плотских наслаждениях. О блаженная чистота, не продадим тебя за тленные богатства! О святое девство, не оскверним тебя любодеянием! О Матерь Божия и Дева, на Которую уповаю, не изменю я своим обетам! Один у нас брак – наша любовь ко Христу, одни у нас богатства – блага, уготованные на небесах, одно наследство – познание истины!

Сказав это, блаженная тотчас же встала и ушла в свой монастырь, Меланфия же, исполнившись невыразимого стыда, а вместе с тем и гнева, отправилась в город и, явившись к правителю, сказала ему:

– Некий христианский юноша, выдающий себя за врача и живущий в монастыре недалеко от моего поместья, пришел ко мне в дом, и я позволила ему войти в мою горницу для врачевания. Но он, считая меня за одну из бесчестных и бесстыдных женщин, начал понуждать меня к дурному делу, сначала льстивыми словами, а затем хотел употребить насилие; и если бы я не закричала и рабыня не поспешила прибежать на мой зов, то этот бесстыдный юноша наверное бы осквернил меня насилием, как варвар пленницу.

Такие слова Меланфии привели правителя в сильный гнев, и он тотчас же послал слуг, чтобы взять не одного только юношу Евгения, называемого врачом, но и всех, живущих с ним, и, заковав их в железные оковы, держать в узах. Но так как одна темница не могла вместить всех иноков, находившихся с Евгенией, то их распределили по разным темницам. Слух об этом событии распространился не только по всей Александрии, но и по окрестным городам, и много оскорблений и поношений вынесли христиане от язычников, ибо все слышавшие рассказ Меланфии верили в истинность слов ее, так как она славилась среди язычников честностью и благородством происхождения.

Назначили день, когда должны были совершиться суд над иноками и казнь их, некоторых из них правитель хотел отдать на съедение зверям, других сжечь огнем, иных повесить на дереве, а прочих погубить разными другими мучениями. И вот, когда наступил назначенный день, сошлось множество народа не только из города, но и изо всех его окрестностей. Собралось также весьма много христиан, среди коих было много пресвитеров и несколько епископов: они пришли, чтобы увидеть кончину неповинных рабов Божиих (христиане были уверены в ложности клеветы), взять останки их и предать честному погребению.

Как только пришел правитель Филипп со своими сыновьями Авитом и Сергием, и сел на обычном месте, предназначенном для судьи, тотчас же привели на середину позорища блаженную Евгению, тайну которой никто еще не ведал, с ее евнухами и прочими иноками, закованными в тяжелые железные оковы. Тогда народ громко закричал:

– Пусть погибнут эти нечестивые беззаконники!

Правитель же повелел, чтобы подвели ближе к нему для испытания начальника злых (как они говорили), непорочную агнцу Христову, чтобы положили перед ней все орудия мучений и чтобы предстали готовые и грозные палачи.

И стояла святая Евгения на суде перед отцом своим и братьями, неповинная ни в каком зле, скрытая под мужской иноческой одеждой и низко опустив главу, чтобы не быть тотчас же узнанной. Обратившись к ней, правитель грозно спросил:

– Скажи нам, беззаконный христианин, так ли заповедал вам ваш Христос, чтобы вы творили скверные дела и хитростями склоняли честных женщин на исполнение ваших дурных вожделений? Скажи нам, нечестивец, как дерзнул ты войти в дом светлейшей госпожи Меланфии и понуждать ее благороднейшую чистоту к осквернению? Лукаво выдавая себя за врача, ты оказался врагом и насильником. И вот ты примешь достойную казнь за твое бесстыдное и дерзкое намерение, и, будучи злым, погибнешь злою же смертью.

Так с сильным гневом говорил правитель, а блаженная Евгения кротко отвечала ему:

– Господь мой, Иисус Христос, Которому я служу, учит чистоте и обещает вечную жизнь хранящим непорочное девство. Мы можем тотчас же показать, что Меланфия ложно обвиняет нас. Но лучше, чтобы мы сами пострадали и не потеряли плодов нашего терпения, нежели чтобы ей, побежденной и обличенной, пришлось претерпеть какое-либо зло. Впрочем, если ты поклянешься мне именем твоих царей, что не причинишь этой лжесвидетельнице никакого зла, то мы сейчас допросим ее о грехе, в котором она нас неповинно обвиняет, и увидим, что она сама окажется в нем виновной.

После того как правитель поклялся ей и обещал исполнить просимое, Евгения сказала, обратившись к Меланфии:

– Меланфия, самое имя твое [Меланфия в переводе с греческого означает – «черноцветная»], свидетельствует о черноте и помрачении! Много различных мучений уготовала ты христианам своей ложной клеветой. Что же, настаивай, чтобы нас терзали, жгли и били! Но убедись, что не таковы у Христа рабы, какими ты их ложно показываешь. Приведи же ту рабыню, которую ты назвала очевидицей нашего греха, чтобы из ее уст изобличилась ложь и стала явной истина.

Но приведенная рабыня прибавила ложь ко лжи, чтобы угодить своей госпоже, ибо как же она могла сказать что-либо против нее.

– Я знаю, – говорила она, – что этот бесстыдный юноша часто грешит с простыми женщинами, он дерзкий, многократно приставал и ко мне, и, наконец, осмелился посягнуть и на мою госпожу. Войдя в ее спальню в первом часу дня, он сначала беседовал с нею, как врач, заботясь о здоровье, затем начал говорить бесстыдные речи и, наконец, хотел произвести над ней насилие, и, вероятно, совершил бы свое беззаконное дело, если бы я поспешно не созвала других служанок и не избавила нашу госпожу от рук этого блудника.

Судья велел призвать других прислужниц, но и те также свидетельствовали против инока Евгения, помогая своей госпоже. Тогда правитель в сильном гневе воскликнул:

– Что можешь ты возразить им, нечестивец, когда столько свидетелей побеждают тебя и изобличают твое беззаконие?

– Теперь настало время говорить, – ответила святая Евгения, – ибо кончилось время молчания. Настало время свободно исповедать истину, чтобы не торжествовала безмерно возводимая на нас ложь и не ходили среди язычников худые слухи о христианах. Поистине я желала сохранить мою тайну до конца моей жизни, и тем обличить на будущем суде Христовом возводимую на нас ложь и доказать мою чистоту перед тем, из любви к Которому я ее хранила. Что до сих пор я тщательно старалась утаить, то теперь мне придется обнаружить для того, чтобы беззаконие не торжествовало над невинностью и языческое нечестие не глумилось над благочестивой и целомудренной христианской жизнью, и не насмехалось над нею. Я открою истину не из тщеславия, но для прославления имени Иисуса Христа; ибо такова сила сего святого имени, что и жены, живущие в страхе Божием, сподобляются достоинства мужей, и люди одного пола не могут быть верой выше людей другого пола, как говорит учитель христианский Апостол Павел: нет у Бога различия между мужем и женой, «ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3:28). Так и я пожелала ради Христа, в Которого уверовала, Которого всей душой возлюбила и на Которого возложила все мое упование, по жизни и по внешнему виду быть скорее мужем, чем женой, соблюдая свое девство единому чистейшему и нетленному Небесному Жениху.

Говоря так, она разодрала сверху свою одежду, обнажила часть своего святого и чистого девического тела, и правитель увидал, что она женщина. Тогда Евгения сказала ему.

– Господин мой, ты мой отец по плоти, Клавдия же – моя мать, а сидящие с тобою Авит и Сергий – мои братья. Сама же я – дочь твоя Евгения, отрекшаяся от мира и всех его наслаждений из любви ко Христу, вот Прот и Иакинф, мои евнухи, вместе с которыми я приняла учение Христово. И такую благодать явил на мне Христос, что по Своему милосердию сделал меня победительницей всех похотей и страстей, и я непоколебимо верую, что Он и до конца сохранит меня такою же, какая я теперь.

Она еще не успела докончить своей речи, как отец и братья на основании ее слов, а также и по некоторым чертам ее лица (ибо они пристально всматривались в нее) признали, что она действительно Евгения. Тотчас же, в несказанной радости и со слезами, они вскочили со своих мест и бросились к ней, обнимая ее, целуя, плача от радости и веселясь, что внезапно нашли Евгению, без которой и самый свет мира сего перестал быть им приятным. Тотчас же было возвещено и матери ее, Клавдии, что дочь ее Евгения нашлась. Та поспешно пришла и чего только ни делала, увидев свою возлюбленную Евгению, какими ласковыми словами ни осыпала ее, смотря на свою дочь, как бы на воскресшую из мертвых. Видя происшедшее, народ изумлялся и громко взывал:

– Един Христос, Един истинный Бог, Бог христианский!»

Димитрий Ростовский.

Из «Жития и страдания святой преподобномученицы Евгении» Житие 1132.

Память (24 декабря) 6 января

V

Элизабет закрыла книгу и погасила лампу, тихо подошла к окну. Глаза понемногу привыкли к темноте и летние, с мягким, рассеянным светом звезды засияли в небе. Лиз чуть улыбнулась. Может быть, хорошо, что она не знала ничего этого раньше? В пламенном и беспокойном детстве еще надумала бы пойти в монастырь. Как будто все это так просто, как взять и сказать: «Я в монахи бы пошел, пусть меня научат». Нет, она – нет. Это – великое мужество. Великий подвиг. Она лучше так. Чтобы все как есть, так и есть. «Дано же Евангелие Христово людям, чтобы всех уверовавших сделать иноками – «иными», чем те, которые могут называться «своими» в этом мире» (Иоанн (Шаховской)).

Это был Висконсин. Но все не так будет в Миннесоте. Под стенами форта окажется небольшой городок. Вроде бы тоже тихий и спокойный. Жители даже торговали и менялись с ближним индейским племенем, время от времени на местной фактории появлялись индейские женщины с пушниной и выделанными шкурками, уходили с порохом и дробью для своих охотников. А потом поменялся гарнизон. Никто ничего не подозревал и не ждал. Но мирный, спокойный полковник ушел куда-то дальше в прерии и увел своих солдат. Оставил своего вестового капитана из Виргинии до Миннесоты уже вестовым при форте. Чем дальше на Запад, тем больше ведь неизвестности. Зачем там нужны девушки, даже такие сдержанные, молчаливые и обязательные леди, как была Элизабет Дэйв. Пусть лучше остается здесь. Все-таки тихий городок. Тихое местечко. А она красива. Глаза – как звезды. Просто – молодость, которая всегда ведь – молодость. И которая не сегодня-завтра – пройдет. Эта мимолетная и мгновенная молодость стоит всегда лучшей доли, чем беспокойные скитания по всяким и разным фортам.

Только не знал полковник, какой гарнизон встанет теперь в этом форте. Такой, что первые две дакотские женщины, пришедшие в это утро, как обычно, на факторию бледнолицых, поймут, что пришла беда. Дружелюбный и миролюбиво настроенный, случайно оказавшийся здесь проезжий торговец пушниной и сам хозяин лавки попытаются замолвить слово, но будут грубо оттеснены в сторону:

– Это наша добыча, – услышали они ответ. – Скальпы и деньги. Америка не для индейцев, но для белых. И будет только так. Они пойдут с нами.

– Немедленно отпустите! И ушли отсюда! – звенящим хрусталем раздался теперь неожиданный и незнакомый голос.

Элизабет сама не знала, что, оказывается, может говорить в таком командном тоне. Ей ведь никогда не приходилось. От нее не требовалось. Она занималась бумагами, донесениями, поручениями. Но она просто случайно оказалась рядом.

Один из собравшихся обернулся первым, за ним – остальные. Краем глаза этого вестового офицера где-то видели и что-то о нем слышали, конечно же, все, но самого его не знали, и, наверное, никогда бы и не узнали, если бы не это утро.

– И почему мы вас должны послушать, мисс? За ваши красивые глаза? – с издевкой заметил кто-то.

– Нет. За мои погоны капитана, – не приняла тона говорившего Элизабет.

– Скажи что-то получше, – усмехнулся тот. – Ваше дело – заниматься бумажками форта, но уж никак не командовать мужиками. А то докомандуетесь. За ваш скальп не заплатят денег, но не одними деньгами все-таки стоит мир. И убивают не за одни только деньги. По личным мотивам ведь – тоже.

– Попробуйте только тронуть, – заметила Дэйв. – За боевого офицера вас расстреляют без суда и трибунала. Не рассказывайте мне сказки и не надейтесь.

Наверное, в глубине души она вовсе не была такой смелой, как говорила. Она знала: здесь начинался Дикий Запад. Где всё возможно, и что терять уже нечего. Она стояла. Только правда не знала, что теперь дальше.

Ее собеседник пожал плечами:

– Но выполнять ваши приказы никто здесь не будет. И не думайте.

Никто не успел понять. Элизабет решилась на отчаянный шаг. Просто прогремел выстрел и посыпалось стекло. Слегка наполненный стакан в руке небрежно облокотившегося на стойку одного из спорщиков разлетелся вдребезги.

– Бог создал мужчину и женщину, но полковник Кольт уравнял их обоих? – отчетливо прозвучал ее голос. – Такая у вас здесь в прериях поговорка, или я что-то путаю? Давайте оставим наш разговор. Я все понимаю, что вас слишком много, но первый, кто потянется мне в ответ за револьвером, возьмется за него уже в свой последний раз. Один выстрел я все равно сделать успею. Так договоримся или как?

Она не верила. Неужели все-таки всё решилось? А может, они просто пока не поняли? Но пока никто ничего не сказал против. И никто не смеялся. А потом неожиданно возле них появился новый комендант форта. Элизабет взглянула на него с надеждой и облегченно вздохнула. Спрятала револьвер. Сейчас он разберется. Сейчас он все решит. Это нереальный сон наконец перестанет уже ей сниться.

Элизабет не знала. Комендант форта ненавидел чужого вестового офицера. Как и откуда берется она, всякая ненависть и злость? Просто ведь в самом сердце. У кого-то меньше, у кого-то больше. «Посему, кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть» (1Кор.10:12). Новый комендант и сам, наверное, не знал, почему ненавидел ее. За золотисто-карие глаза. За то, что она в форте. За эти капитанские погоны. Но – ненавидел. И понимал, что такого случая, как сейчас, для его ненависти больше не будет. И он сказал совсем не то, что думала услышать она. Наверное, совсем не то, что хотел ведь сказать и сам. Но это был Дикий Запад. И он сказал.

– Замечательно. Сколько благородства, леди, – заметил он. – Но все это только ваши слова. Я предлагаю вам выбор. Ваша жизнь. Вас расстреляют завтра. И тогда отпустят сейчас этих женщин, как вы и ратуете за них. Вы взяли на себя слишком много командных полномочий. Я не могу оставить этого дела просто так. Чтобы другим ведь было уже неповадно.

Мгновение Элизабет понимала сказанное. Пыталась понять. Она не может. Она никогда не собиралась становиться героем. Она была просто Элизабет Дэйв и любила зеленую траву и синее небо. Но не надо быть героем. Надо просто помолиться и сказать тогда в своем сердце, как когда-то сказала царица Есфирь: «и если погибнуть – погибну» (Есф.4:16). Щемящая тоска прорезала душу. Она не дочитала всей Библии. Она не доучила наизусть всех псалмов. Уже не дочитает и не доучит. Элизабет посмотрела на синее небо за окном.

– Я принимаю ваши условия, сэр, – просто сказала она.

Вороненая сталь револьвера и сталь выкинутого следом ножа зазвенели друг о друга словно это были бокалы, которые иногда по какому-то нелепому верованию бьют на свадьбах на счастье. Она не помнила, что она выбросила раньше. Она не знала, как она стоит так бестрепетно и спокойно. Когда теряет зеленую траву и синее небо. Все, что любит и во что верит. Когда солнце сияет так ярко по зеленому склону. А она ведь теряет больше, чем просто эту зеленую траву и синее небо. Покаяние. Всегда ведь неначатое и недоконченное покаяние: «Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву» (Еккл.9:4).

Женщины будут спешить. Женщины успеют известить своих воинов. Но Элизабет еще не знает. Для нее это будет просто ночь в ее заточении перед завтрашним днем. Просто ночь. Ценой всей жизни. Когда просто. Все должно быть просто.

А потом она услышит выстрелы. А потом будут сорваны замки и засовы. Темная смертная сень отступит, словно это просто отступила ночь с восходом солнца, когда воин дакота приветственно поднимет у входа руку:

– Ваш друг и брат Синяя Стрела. Наши вигвамы – ваши вигвамы, Белая Лань.

А теперь она стояла в золотистой вечерней пыли и почему-то не удержать было дружеской улыбки на светлоголового капитана. Как будто она все знала. Хотя ведь совсем ничего и не думала.

Глава 2. Новые повороты жизни

I

– Ложись, Нат. Тебе надо отдохнуть, завтра ведь с утра в дорогу. Наверное, отправимся пораньше, чтобы ты уже побыстрее попал домой.

В незаметно наступившей ночной тишине, наполнившей сейчас палатку и прорезаемой откуда-то снаружи стрекотом цикад, голос Синего Стрелы прозвучал неожиданно резко и отрывисто. Натаниэль мгновенно оказался выхвачен из той сладостной усталости, когда у тебя столько всего за плечами, но ты в безопасности, и у тебя молодость, и завтра новый день, а пока можно ни о чем не думать, и сами собой закрываются глаза, пока ты смотришь, как полыхает по веткам пламя очага. Как он устал и как хорошо отдохнуть. Уснуть в бизоновых шкурах, мягких, теплых, уютных. Словно дома. Но он ведь не дома. И это прерии. Это просто его второй день в гостях у дакотов. И Синяя Стрела прав. Завтра пора в дорогу. Только Синяя Стрела еще не знает. Натаниэль Лэйс, Маленький Сын Волка, остается.

– Ты не теряй меня, я скоро приду, – снова прозвучал голос Синей Стрелы. – Погляжу, что там в лесу на подступах к нашим тропам, все ли спокойно. Сегодня мой черед на дозор.

Натаниэль поправил ворот рубашки. С тонкой выделанной кожи, совсем индейским костюмом, только без расшитых узоров и тотемов. В прериях многие белые тоже ведь носили такие. Он любил такой костюм в детстве. Удобный и никогда не мешающий, совсем не сковывающий движений, словно ты и вправду Маленький Сын Волка. Знала же мать, что пошить и положить с собой своему сыну. Натаниэль потянулся за такими же сапожками. Это уже от отца.

– Я с тобой, Синяя Стрела, – повернулся он к товарищу.

– Ты мой гость, Нат, – заметил тот.

– Уже нет, – просто отозвался Лэйс. – Я остаюсь. Решил стать воином дакотов.

Синяя Стрела пожал плечами:

– Ты ведь говорил, что не знаешь. Ты уверен? Сейчас здесь в прериях снова мир, но мы просто ушли подальше от фортов и поселков бледнолицых, а когда-то все равно ведь все погибнем. Мы всё понимаем. Вас слишком много. Однажды случится то, что должно случиться. Но у тебя светлая кожа и серо-голубые глаза. Ты можешь выбрать жизнь.

– У меня друзья. И братство по крови. Они погибнут, но и я тогда погибну вместе с ними. Только еще неизвестно, как все будет, – добавил Натаниэль.

Он знал. Но он просто думал, что все понимает и знает. Он не знал. Он привык всегда верить, надеяться и молиться[232]. Как сейчас верил и надеялся. А еще он просто умел принимать все так, как есть. Как все было и как все будет. «Не как ты хочешь, а как Бог даст…»

II

А потом была радостная и неожиданная встреча. Племя дакотов, в котором когда-то нашли ведь прибежище Текамсех, Митег и Вамбли-Васте, последние из последних в своих родах и коленах, встало на стоянку где-то ниже по реке. Наверное, прошло несколько дней, и вожди расположившихся вот так поблизости друг от друга двух племен приняли решение объединиться друг с другом. И тогда Натаниэль однажды как-то просто вернулся с дальней охотничьей тропы и встретил в поселке своих друзей.

Только это была не одна только радость. Уинаки подошла через поляну к брату, поприветствовала Ната и встала чуть в стороне. Печальная и грустная. «Бледнолицым мало наших лесов и прерий, они еще и становятся нашими друзьями», – невольно подумала она так, как сейчас, наверное, подумал бы Сколкз Крылатый Сокол. Девушка улыбнулась. Вот точно же: «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут два одна плоть» (Быт.2:24). Только правда ведь грустно. Мало радости в жизни, а теперь будет еще меньше. Сколкз снова станет реже улыбаться и всегда будет помнить про Ната. И сжигаться от гнева. Им правда ведь лучше быть подальше друг от друга, обоим только спокойней. Уинаки не удержалась и бросила на Натаниэля неприязненный взгляд. Неужели мало прерий, мало лесов, что они постоянно оказываются друг с другом рядом, он и Сколкз Крылатый Сокол? Она отвернулась и вздохнула.

– «Иаков, раб Бога и Господа Иисуса Христа, двенадцати коленам, находящимся в рассеянии, – радоваться», (1Иак.1:1) – невольно напомнила Уинаки шепотом сама себе.

«С великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение; терпение же должно иметь совершенное действие, чтобы вы были совершенны во всей полноте, без всякого недостатка» (1Иак.1:2–4), – продолжила она уже в своих мыслях.

А Натаниэль стоял со своими друзьями и улыбался. Уинаки пожалела своей досады на него. Хороща же она христианка. Когда своя рубашка ближе к телу и получается злопомнение на ближнего.

Подошел Сколкз Крылатый Сокол. Молчал и молча испепелял прежнего капитана непримиримым взглядом.

– Ты слишком испытываешь мое терпение, Маленький Сын Волка, – наконец сказал он. – Почему ты не в своем форте?

Натаниэль посмотрел на другой край поляны. Посмотрел снова на Сколкза. Это было бы слишком много слов. Это был бы слишком ненужный разговор, пытаться что-то сказать или доказать. Да и не прав ли Сколкз, на самом-то деле? Не слишком ли много терпения?

– Прости, – вздохнул он. – Просто прости меня, Сколкз Крылатый Сокол.

Сколкз повернулся и пошел прочь. Уинаки догнала его и попыталась взять за руку. Тот не видел и не заметил. Она вздохнула. Хоть плачь, да только слезами ведь горю не поможешь.

– Ты пытаешься поменять этот мир, Сколкз, – мягко сказала она. – Но в нем всегда будет что-то не так. Не Нат Лэйс, так кто-то другой. Не кто-то другой, тогда что-то другое…

– Что же ты от меня хочешь, Уинаки? – заметил тот. – Я такой. Я не могу быть другим.

– Но, может быть, все-таки, лучше поменять самого себя? Чтобы просто быть выше всего? Выше мести, ненависти, любых событий. Это ведь наша жизнь. Это ведь наше время. Мы могли бы с тобой сейчас идти и улыбаться. А мы идем и печалимся и злимся.

Сколкз посмотрел на нее:

– Всё так, Уинаки. Но как это сделать? Как это сделать, чтобы мне стало все равно на него? Я бы сам, наверное, хотел, но, видишь, не могу. У меня самим собой на него ярость.

Она посмотрела на него в глубокой печали. Не верит, не понимает ее Сокол, что невозможное человекам возможно Богу. «Народ сей ослепил глаза свои и окаменил сердце свое, да не видят глазами, и не уразумеют сердцем, и не обратятся, чтобы Я исцелил их» (Ин.12:40).

Только правда ведь есть вот эти плоть и кровь, но есть Дух. Как написано это всегда в Святом Евангелии: «Иисус возмутился духом», «восскорбел духом», «возрадовался духом». Другое измерение жизни. «Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, (соблазны), ереси, ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное. Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют. Плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание» (Гал.5:19–23). Вот почему и что такое Крещение. Истина и жизнь.

«Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями. Если мы живем духом, то по духу и поступать должны. Не будем тщеславиться, друг друга раздражать, друг другу завидовать».

(Гал. 5:24–26)

Уинаки снова тихонько вздохнула: «Слышите вы все, чуждые просвещения [То есть таинства Святого Крещения]: ужаснитесь, возрыдайте! Страшна эта угроза, страшно определение! Невозможно, говорит Христос, тому, кто не родится водою и Духом, войти в Царствие Небесное, потому что он еще носит одежду смерти, одежду проклятия, одежду тления, – еще не получил знамения Господнего, он еще не свой, а чужой: не имеет условленного в Царстве знака. “Аще кто не родится водою и Духом, не может внити в Царствие Божие” (Ин.3:5)»[233]. Но ведь не скажешь. Ведь не скажешь всего так просто. «Никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани: иначе вновь пришитое отдерет от старого, и дыра будет еще хуже. Никто не вливает вина молодого в мехи ветхие: иначе молодое вино прорвет мехи, и вино вытечет, и мехи пропадут; но вино молодое надобно вливать в мехи новые» (Мк.2:21–22).

– Ничего, Сколкз, – тихо шепнула Уинаки. И замолчала. Что она могла сказать? Лучше молчание. Целебным бальзамом на рану, на израненную душу и сердце Сколкза. «Вспыльчивый человек возбуждает раздор, а терпеливый утишает распрю» (Притч. 15:18).

Просто молчать. Просто быть рядом. В самой-то нет мира, что и говорить. «Ты имеешь один недостаток, но не имеешь другого. С ближним же твоим – наоборот. Ты переноси его недостаток, а он пусть переносит твой. Таким образом исполняется закон любви»[234].

«Друг друга тяготы носите, и тако исполните закон Христов…» (Гал.6:2)

Ничего. Всё ничего. Мало радости в жизни: «Но мы, отложив скорбь о том, чего у нас нет, научимся воздавать благодарность за то, что есть. В трудных обстоятельствах жизни скажем мудрому Врачу: “в скорби мале наказание Твое нам” (Ис.26:16); скажем: “благо мне, яко смирил мя еси” (Пс.118:71); скажем: “недостойны страсти нынешняго времене к хотящей славе явитися в нас” (Рим.8:18); скажем: “мало, о нихже согрешихом, …уязвлени есмы” (Иов.15:11); воззовем ко Господу: “накажи нас, Господи, обаче в суде, а не в ярости” (Иер.10:24); ибо “судими от Господа наказуемся, да не с миром осудимся” (1Кор.11:32).

А при благополучном течении жизни будем говорить словами Давида: “что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми?” (Пс.115:3). Он привел (нас) из небытия в бытие; почтил разумом, споспешниками жизни даровал нам художества; из земли производит пищу; на служение нам дал скотов; для нас дожди, для нас солнце; ради нас украшены нагорья и равнины, уготовляющие нам убежище на горных высотах; для нас текут реки, для нас бьют ключи, нам открыто море для торговли. А изобилие металлов, повсюду готовые наслаждения, – потому что вся тварь приносит нам дары по богатой и неоскудевающей к нам милости Благодетеля!

И нужно ли говорить о маловажном? Для нас Бог – с человеками! Для растленной плоти, “Слово плоть бысть и вселися в ны” (Ин.1:14). С неблагодарными вселился Благодетель; к пленникам пришел Освободитель; к сидящим во тьме – Солнце правды; на кресте – Бесстрастный, до смерти доводится – Жизнь, до ада – Свет; для падших воскресение, дух сыноположения, разделения дарований, обетования венцов и прочее, что трудно даже исчислить, и чему вообще приличествует пророческое слово: “что воздадим Господеви о всех, яже воздаде” нам? Опять и здесь не сказано, что Великодаровитый дал, но “воздаде”, как будто не Он первый оказывает милость, но вознаграждает оказавших милость; потому что благодарность приемлющих вменяет в благодеяние Себе. Он дает тебе имущество, и Сам просит у тебя милостыни руками бедных; хотя и Свое берет, однако же приносит тебе полную благодарность, как бы за твою собственность. Поэтому “что воздадим Господеви о всех, яже воздаде” нам?

Не могу расстаться с сими словами пророка, который прекрасно недоумевает и взвешивает свою нищету; потому что нет ничего достойного для воздаяния Тому, Кто кроме столь великих и славных благодеяний, несравненных по своему превосходству, обещает нам впоследствии еще большие: райское наслаждение, славу в Царствии, равноангельные почести, познание Бога, что для удостоившихся составляет высочайшее благо, какого желает всякая разумная природа, какого – о если бы и нам сподобиться, – очистив себя от плотских страстей!»[235].

III

«Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов…» (Притч.31:10)

Нат всегда многое пропускал и многого не знал из Ветхого Завета. Если ты не знаешь, что к чему и что уже есть Новый Завет, то его ведь лучше вообще не открывать. «Знай: Божественное Писание, неправильно понимаемое и толкуемое, может погубить душу. Так сказал святой апостол Петр о Посланиях святого апостола Павла, распространив это замечание и на прочия книги Священного Писания (2Пет. 3:16), что особенно должно отнести к Ветхому Завету, исполненному прообразований, теней, а потому и священной мрачности. Осторожно обходись с мечом обоюдуострым – Писанием»[236]. Но если имеешь представление, то тогда можно неизвестное и непонятное лучше просто перелистнуть. С благоговейным и священным почтением. Правда, вот такие строки Натаниэль тоже всегда перелистывал не глядя: «Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов…» (Притч.31:10) Он знал то, что знал, то, что было просто и понятно: «А о чем вы писали ко мне, то хорошо человеку не касаться женщины» (Кор.7:1). Но иногда словно бы невзначай между другими историями ему читала вслух мать:

«Счастлив муж доброй жены, и число дней его – сугубое.

Жена добродетельная радует своего мужа и лета его исполнит миром;

добрая жена – счастливая доля: она дается в удел боящимся Господа;

с нею у богатого и бедного – сердце довольное и лице во всякое время веселое» (Сир.26:1–4).

Он молчал и вздыхал: занимается его воспитанием. Как будто он ничего не понимает. Как будто она уже все решила, что это про него можно прочитать в Притчах Соломоновых:

13 Женщина безрассудная, шумливая, глупая и ничего не знающая

14 садится у дверей дома своего на стуле, на возвышенных местах города,

15 чтобы звать проходящих дорогою, идущих прямо своими путями:

16 «кто глуп, обратись сюда!» и скудоумному сказала она:

17 «воды краденые сладки, и утаенный хлеб приятен».

18 И он не знает, что мертвецы там, и что в глубине преисподней зазванные ею (Притч.9).

6 Вот, однажды смотрел я в окно дома моего, сквозь решетку мою,

7 и увидел среди неопытных, заметил между молодыми людьми неразумного юношу,

8 переходившего площадь близ угла ее и шедшего по дороге к дому ее,

9 в сумерки в вечер дня, в ночной темноте и во мраке.

10 И вот – навстречу к нему женщина, в наряде блудницы, с коварным сердцем,

11 шумливая и необузданная; ноги ее не живут в доме ее:

12 то на улице, то на площадях, и у каждого угла строит она ковы.

21 Множеством ласковых слов она увлекла его, мягкостью уст своих овладела им.

22 Тотчас он пошел за нею, как вол идет на убой, [и как пес – на цепь, ] и как олень – на выстрел (Притч.7).

IV

Почему-то он вспомнил. Другое. Мать читала перед его отъездом в Миннесоту. Последнюю главу Притчей Соломоновых. Не дочитала. Там что-то было написано дальше, он помнил, просто никогда не обращал внимания, когда читал сам, всегда ведь перелистывал. Почему-то он вспомнил. Наверное, это он просто помог Элизабет поймать ее нового сбежавшего мустанга, они тогда перебросились парой фраз и разошлись. Натаниэль остался один. Наверное, он вступал в какой-то новый, неизвестный мир. Оказывается, на девушку можно ведь вот так подумать, как и вспомнил он сейчас, словно на свою будущую жену: «Кроткая жена – дар Господа, и нет цены благовоспитанной душе. Благодать на благодать – жена стыдливая, и нет достойной меры для воздержной души» (Сир.26:17–19).

Странная, непривычная мысль. Но ведь они могли бы быть с ней друзьями. Если она согласится стать его женой, тогда ведь – да. Друзья. Она такая молчаливая, тихая и доблестная. А еще православная и все знает: «Слава Богу за все». «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт.1:27). Она ведь тоже – душа. Живая душа, такая же, как его. Как появляется дружба между друзьями? Как подружились Давид и Ионафан в книге Царств? «Когда кончил Давид разговор с Саулом, душа Ионафана прилепилась к душе его, и полюбил его Ионафан, как свою душу. И взял его Саул в тот день и не позволил ему возвратиться в дом отца его. Ионафан же заключил с Давидом союз, ибо полюбил его, как свою душу. И снял Ионафан верхнюю одежду свою, которая была на нем, и отдал ее Давиду, также и прочие одежды свои, и меч свой, и лук свой, и пояс свой» (1Цар 18:1–4).

«И Давид действовал благоразумно везде, куда ни посылал его Саул, и сделал его Саул начальником над военными людьми; и это понравилось всему народу и слугам Сауловым. Когда они шли, при возвращении Давида с победы над Филистимлянином, то женщины из всех городов Израильских выходили навстречу Саулу царю с пением и плясками, с торжественными тимпанами и с кимвалами. И восклицали игравшие женщины, говоря: Саул победил тысячи, а Давид – десятки тысяч!» (1Цар 18:5–7)

Это был весь мир, как понимал его всегда Натаниэль Лэйс. Томиком псалмов Давида. Своими капитанскими погонами. Братством по крови и боевой дружбой. Синим небом да зеленой бизоновой травой.

V

Нат и правда вступил в какой-то новый мир. В этом новом мире как-то самим собой получилось так, что они с Элизабет стали видеться чаще. Наверное, это просто Натаниэль как-то случайно привел напоить своего мустанга к воде на тот же берег, что и она. А потом им было идти к поселку в одну сторону. По дороге был ручей, и он вспомнил:

– Я знаю источник с очень вкусной водой, как говорит Синяя Стрела. Если хочешь, я тебе покажу.

– Я тоже слышала, но никогда не бывала там, – заметила она. – Как-то не приходилось.

– Нам как раз в ту сторону, куда мы идем. Только потом надо попасть за поселок и немного пройти по лесу, – объяснил Натаниэль.

Они вошли в поселок. И Нат свернул в сторону:

– Ну ладно, я пошел. А ты иди прямо и немного налево, и потом там и будет источник. Я думаю, ты найдешь.

Элизабет улыбнулась. Все ведь было так понятно, что Натаниэль, наверное, хотел просто поговорить, пройтись чуть подальше и узнать им друг друга поближе. Но не знал, как. Вот и получился первый попавшийся повод. Только потом он взглянул на все уже со стороны и, конечно же, не пошел.

Они встретились снова. Она читала на берегу реки. Натаниэль прервал ее уединение своим случайным появлением и хотел уйти, но остановился. Он не мог уйти так просто. Она закрыла свою книгу, и это ведь была слишком тяжелая и толстая книга, чтобы ему так просто уйти. Тисненная серебристыми буквами. Библия.

– Вот так, у тебя есть вся книга, – не удержался он. – Дашь почитать?

Элизабет вздохнула. Он был таким красивым, ладным, мужественным. Но книги все-таки было жалко. Вдруг он потеряет. Или забудет. Это ведь было все ее сокровище здесь, в прериях. Эта тяжелая, толстая книга, которая каким-то чудом осталась с ней несмотря на все приключения и судьбы.

Он был хорош, бледнолицый друг Синей Стрелы, он был великолепен. Но он так и был, и оставался сейчас для нее всего лишь тот же Натаниэль Лэйс, как и в первую встречу. Просто хорошая фамилия, подумала тогда она. Она бы тоже, наверное, хотела такую – Элизабет Лэйс. Случайная мысль, случайные судьбы рядом. Но книги не должно было быть жалко. Если с разумением и рассуждением, то для Ната и близко не должно ведь быть жалко. Никуда он ее не потеряет. «Просящему у тебя дай, и от хотящего занять у тебя не отвращайся» (Мф.5:42). Ничего не поделаешь, подумала Элизабет. Это мужество православной веры.

– Возьми тогда, потом принесешь, – сказала она.

Натаниэль снова сделал легкий поклон, уже в знак благодарности. У него, конечно, все с собой и все свое. Весь легонький и словно невесомый Новый Завет. Самое главное. На остальное все равно ведь есть и память. Но на память всего не запомнишь и не вспомнишь. Томик псалмов… Понемногу – Святое Евангелие…

– Когда тебе принести твою книгу обратно? Я почитаю хотя бы про царя Давида и уже отдам, – сказал он.

– Как Саул победил тысячи, а Давид – десятки тысяч? – с невольной улыбкой заметила Элизабет.

Она пожала плечами.

– Не знаю. Когда почитаешь. Ты ведь не забудешь?

– Тогда через три дня на этом же месте, – уже улыбнулся Натаниэль.

Он уходил и думал, что надо будет прочитать, что же там все-таки написано дальше в книге Притчей Соломоновых: «Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов…» (Притч.31:10) Он не прочитал. Он забыл или просто не добрался до этого места. Конечно. Кроме книги Царств там были и многие другие интересные книги, да и в самой книге Притч ведь была 31 глава…

В условленный срок и на том же месте книга была возвращена своей владелице. Но теперь Элизабет было уже почему-то не жалко ее для Натаниэля.

– Если хочешь, то всегда можешь взять ее еще, – предложила она. – И не на три дня, а как получится, так получится.

Они ушли с берега реки вместе. Им ведь опять было в одну сторону. Шли и молчали. Впереди уже появились первые вигвамы поселка. Их полуденного безлюдного дакотского поселка.

Натаниэль вдруг взял ее за руку.

– Знаешь, Элизабет, – сказал он, – я не знаю, как так получилось, но я без тебя не могу. Ты станешь моей женой?

Элизабет невольно засмеялась в смятении и неожиданности. Это было невозможно. Так не могло быть. Этот сдержанный, спокойный капитан. Про которого она думала, что у него ведь, наверное, где-то есть жена или невеста, такой он был всегда равнодушный и серьезный. Оказывается, это он просто сам по себе такой равнодушный и серьезный. Только это ведь правда невозможно. Она никогда не думала. Она не знает. Не знает сама за себя.

– Я не знаю, я так не могу, – заспешила и заговорила она. – Это все так неожиданно, мне надо подумать. Но я не знаю, Нат, я не знаю.

– Я тебя не тороплю. Ты подумай. Я все понимаю. Ты ведь должна хорошо подумать, – услышала она печальный и спокойный голос Натаниэля. Он снова свернул в сторону.

Она стояла и посмотрела ему вслед. Смелый и доблестный капитан. О таком только мечтать. Может быть, и правда – это судьба? Но она ведь не любит его. А что такое любовь? Любовь – она у Бога.

Они молча шли от реки вдвоем снова через несколько дней. Элизабет решала и не могла решить. А потом вспомнила бабушку. Им с дедушкой ведь больше восьмидесяти лет. Больше пятидесяти лет вместе. Любовь и забота. Замечательные дети. А что она говорила всегда своей внучке? «Ты, главное, смотри, какой человек, чтобы надежный был, хороший. Я со своего мужа в обморок от любви не падала, когда с ним познакомилась. Головой думать надо, Лизонька».

Нат шел рядом и молчал. Хороший, надежный – это-то уж точно. Она, конечно, не знала его самого. Но видела ведь со стороны. С другими людьми, с его друзьями, в различных событиях и просто в его отношении к жизни. Наверное, Лиза решила. Как есть – так есть. «В воскресение бо ни женятся, ни посягают, но яко Ангели Божии на небеси суть» (Мф.22:30). «Да пребудут в благой надежде и брачные, которые живут в браке как должно, которые вступают в брак по закону, а не по любострастию, следуя необузданной воле; которые знают время для воздержания, чтобы свободно заняться молитвой; которые в церковных собраниях с чистыми одеждами имеют чистыя и тела; которые вступили в брак для деторождения, а не по любострастию»[237].

– Ты подумала, Элизабет? – наконец сказал Натаниэль.

– Я подумала, – ответила она. – Я подумала, что если у людей есть уважение и интерес друг к другу, и православная вера, то тогда вдвоем в жизни ведь веселее. Наверное, я согласна.

Они остановились. Элизабет подняла голову и посмотрела на него. Серо-голубые глаза встретились с золотисто-карими. Он взял ее руки в свои. Они не знали, какая сила, какая красота, какое это великое чувство – когда встречаются вот так двое, с нерастраченными взглядами, мыслями, с нерастраченным сердцем. Когда двое ходят в заповедях Господних и вдруг находят вот так друг друга, и вся их жизнь, вся сила души – вдруг уже от одного к другому. Они не знали. Они просто стояли. Стояли вдвоем словно на новой земле, под новым небом. Все вокруг было то же самое, что всегда. Только солнечный свет ослепительно сиял на зеленой траве, словно все знал. Тайна. Была тайна.

«Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви» (Еф.5:31–32) – вспомнила Элизабет. С каким-то новым, полным нежности сердцем перед своим Натаниэлем. Нат, Натаниэль, Тэн, Натти… «Как в воде лицо – к лицу, так сердце человека – к человеку» (Притч. 27:19). Они поженятся, обвенчаются, и что бы то ни стало, но они уже двое – одна плоть. Не потому, как считают люди, что живут вместе, рождают детей, имеют супружеское общение друг с другом. Нет. Они становятся раньше. В момент самого заключения и празднования брака. Силой Всевышнего Слова, претворяющего двоих в духе в плоть от плоти и в кость от кости. Остальное уже – неважно. Остальное уже – не главное. Остальное уже – тайна мужа и жены и Господа Бога между ними.

– Я люблю тебя, – сказал Натаниэль.

– Я тоже, – словно откуда-то со стороны услышала свой шепот Элизабет.

Они редко и мало будут потом говорить друг другу эти слова. Они просто будут доказывать эту любовь уже делами. Своим отношением друг к другу. Самой жизнью. Но сейчас они сказали.

А потом они разняли руки. Это таинственное рукопожатие, обещание которым любви и верности окажется ведь крепче и вернее любого поцелуя. И отступили в стороны. Жизнь снова шла своей чередой. А это были прерии. Орел в синем небе и зеленая трава…

– Мы не все решили, Нат, – заметила теперь Элизабет. – Свадьба.

– У нас все будет, как положено, – сказал он. – У нас пока будет индейская свадьба, а потом мы поедем знакомиться с твоими родителями, моими родителями и тогда обвенчаемся.

Элизабет что-то раздумывала. Натаниэль подхватил ее на руки и закружил.

– Брось печалиться, моя девочка. Все, что ты хочешь. Можем пожениться и быть с тобой просто как брат и сестра. Нам неважно. Мне неважно.

Она засмеялась. Она была счастлива. В этих сильных, надежных руках. Это он? Тот же самый сдержанный, спокойный капитан, которого она всегда знала? Этот солнечный, беззаботный мальчишка, словно какой-нибудь вчерашний школьник.

– Ты не знаешь, что обещаешь, Натти, – сквозь смех сказала она. – Святые Отцы говорят: женщина – все равно, что огонь. Ты хочешь поселить женщину в своем вигваме и остаться как ни в чем не бывало?

– Не знаю, – в тон ей засмеялся Нат. – Откуда мне знать, я боевой офицер. Я никогда не имел дела с женщинами, все только с оружием и сражениями. – Он бережно опустил ее на ноги. – Но я все равно боевой офицер. Я все могу. А если не могу, то помолюсь ко Господу, и Господь мне поможет, – сказал он. И стал уже серьезным.

– Все не главное, Лиз. Главное, мы с тобой нашли друг друга. Главное, мы с тобой друзья. Как в книге Царств ведь Давид с Ионафаном, помнишь? «”Господь да будет между мною и между тобою”, то да будет на веки» (1 Цар.20:42).

– Жив Господь и жива душа твоя (1 Цар.20:3), – улыбнулась Элизабет.

VI

А потом на прерию сыпал белый снег. Белая даль простиралась к горизонту, чернели деревья, и морозная дымка стояла по холмам. Еловые ветви сверкали на солнце. И вновь наступило лето. Полное жизни и силы. Полное невольных надежд и упований. Нового счастья. Но окутанными дымкой миража окажутся вдруг разом все дали и надежды. Когда отряд синих солдат все-таки появится однажды на направлении к мирному поселку. Казалось бы, такому забытому и так хорошо запрятанному в дебрях леса и просторах прерий.

Они стали теми тремя разведчиками, первыми обнаружившими врага – Натаниэль, Синяя Стрела и Сколкз Крылатый Сокол. Они посмотрели друг на друга. Когда-то это должно было случиться. Раньше или позднее. Они знали. Они ждали. Не сейчас. Но смерть всегда неожиданна. И всегда уравнивает всех. Друзей и врагов. Белых и дакотов.

– Вот и вся жизнь, – вздохнул Натаниэль.

Спокойный. Совсем спокойный. Как всегда.

А отряд придвигался всё ближе и ближе. Остановился. Уже можно было разглядеть лица. И тогда Лэйс неожиданно узнал чужого капитана. Посмотрел на своих товарищей:

– Ты веришь мне, Синяя Стрела? Сколкз Крылатый Сокол? Я должен поговорить с ними. Там мой прежний боевой друг. Я договорюсь с ним миром. Я уверен.

Сколкз посмотрел на него:

– Не тебе решать, Маленький Сын Волка. Ты забыл, но ты ведь не военный вождь, чтобы подавать свой голос в наших решениях. Простые воины всегда молчат. Здесь решаю все я. И Синяя Стрела. Текамсех бы тебя послушал, но Текамсеха сейчас с нами нет. Никуда ты не пойдешь.

Натаниэль не подумал и не нашелся, что ответить. Не было ответа.

– Синяя Стрела, – тихо сказал он каким-то прервавшимся, осекшимся голосом. – Я должен.

Он повернулся к своему мустангу. Темные глаза животного взглянули на него скорбно и печально, словно все понимали. Но бессловесная, хорошая душа, ничего она не понимает, знал Натаниэль. Понимает и знает Господь. Всю боль и все недоумение любого сердца. Знает и понимает, и всегда рядом. Значит, так надо. Значит, так должно быть. Значит, как есть, так и есть. Он прислонился плечом на теплую, сильную лошадиную шею. Словно самим своим уязвленным и печальным сердцем. «Благословите, зверие и вси скоти Господа, пойте и превозносите Его вовеки. Благословите, сынове человечестии Господа, пойте и превозносите Его вовеки. Да благословит Израиль Господа, пойте и превозносите Его вовеки…» (Дан.3:81–83)

– Синяя Стрела еще правда не сказал своего слова, – услышал он голос Синей Стрелы. – Пусть идет, Сколкз Крылатый Сокол. Я сказал.

Сколкз пожал плечами. Пусть – так пусть. Он все-таки тоже чужой вождь в этом племени. Как Маленький Сын Волка чужой воин. Синяя Стрела может вот так решить все сам. Его люди. Его вигвамы.

Натаниэль поднял своего мустанга и выехал поперек направления движения отряда. Прямо на капитана.

– Джейми!

Синие глаза боевого офицера сверкнули было решительным и непримиримым светом. А потом просияли радостью. Он кинулись друг к другу:

– Натти!

– Джейми…

– А теперь скажи мне толком, Натти, как, что и почему, – собрался наконец с мыслями Джеймс Грейсли. – Я все понял, ты теперь друг и защитник индейцев. Но твоя доблесть и погоны прежнего капитана?

– Я написал прошение об отставке, – сказал Натаниэль.

– Но расскажи мне, что теперь дальше? Как здесь всё в прериях и кто мы с тобой, друзья или враги?

Натаниэль посмотрел на него, на даль прерии. Зеленая трава, синее, синее палящее небо. Суета, всё суета. «Ибо кто знает, что хорошо для человека в жизни, во все дни суетной жизни его, которые он проводит как тень? И кто скажет человеку, что будет после него под солнцем?» (Еккл.6:12)

Джейми, синеглазый, смелый, все тот же Джейми. И они враги?

– Друзья, – сказал он.

Он сам не знал – как. Но у дружбы всегда своя цена. Цена твоей собственной жизни. Кровь за кровь и жизнь за жизнь.

– А дальше? – прежним тоном продолжил между тем разговор Джейми.

– А дальше земля дакотов, – сказал Натаниэль. – Не знаю, что дальше.

– Я понял, Натти. Дальше нет дороги. Дальше дорога только через нашу с тобой кровь, – заметил Джеймс Грейсли. – Но мне не нужна сегодня земля дакотов. Мне нужен какой-то где-то здесь есть форт. Ты будешь моим проводником, Нат?

– Конечно, – улыбнулся Натаниэль.

Где-то совсем рядом раздалось встревоженное конское ржание. Когда двое товарищей посмотрели вокруг себя, прерии было уже не узнать. Грозные и боевые дакота обступили отряд бледнолицых со всех сторон. Натаниэль с Джеймсом посмотрели друг на друга, и Джейми теперь смотрел и ждал, что будет дальше. Слишком неожиданные обстоятельства, слишком непонятно, чего ждать.

– Сигнал к бою? – подскакал к нему горнист.

– Видишь, мы разговариваем, – заметил он. – Нет.

– Этого не может быть, – озадаченно посмотрел Натаниэль на Джейми. – У этого племени мирный договор. Они не могут вот так нападать первыми. Когда мы уже договорились.

Рядом с ним оказался Синяя Стрела.

– Могут, Натаниэль, – сказал он. – У прерий есть закон справедливости. Но у людских сердец есть и другой закон – закон мести. Я сказал, но меня не услышали. У нас в племени за последнее время собралось слишком много чужих воинов и вождей. У каждого своя голова и свое разумение. Но я с тобой, Нат. И с твоим другом. Справедливость восторжествует.

Лэйс огляделся. Митег, Текамсех, Вамбли-Васте. Горстка друзей Синей Стрелы. Сколкз Крылатый Сокол. Он не удержался:

– И ты с нами?

– Великий воин и вождь всегда должен уважать другого великого воина и вождя, особенно если ведь нашел прибежище у того в племени, – заметил тот. – Если Синяя Стрела сказал, то его слово тогда – закон.

Даже Сколкз Крылатый Сокол. Но мало. Все равно слишком мало на их сторону. Все равно слишком неравные силы.

Горнист снова наклонился к капитану:

– Чего же вы ждете?

Джейми посмотрел на него и на врагов. Он понимал, что просто оттягивает время, оттягивает неизбежное. Синяя Стрела сказал хорошо. Но Синяя Стрела не знал. Справедливость не восторжествует. Справедливости нет на земле.

– Чуда, – сказал он.

– Чуда не будет, – грустно и серьезно отозвался сержант.

Натаниэль высвободил ногу из стремени. Чуда не будет. Справедливости – тоже. Но есть еще один закон прерий. Прерий или даже не прерий. Просто как это есть такая поговорка: «A promise is a promise»[238]. Как упомянуто и в Библии в книге Притчей. «Возьми у него платье его, потому что он поручился за чужого, и за стороннего возьми от него залог» (Притч.27:13).

Услышать. Они должны услышать. Это не опасность и даже не риск. Это просто напоминание. Натаниэль выпрямился. Он стоял сейчас уже на спине своего мустанга, выше всех, над всеми, и как когда-то остроконечные вигвамы были за его спиной, так сейчас – полотнище звездно-полосатого флага:

– Братья дакоты! Я вижу, что силы разделились, но не все еще решили, с кем они и за кого. Я не решил. Этот чужой капитан мой друг и честный человек. Вы должны уступить ему дорогу к форту. Или тогда берите мою жизнь. Жизнь за жизнь и кровь за кровь. – Он помолчал и добавил: – Но вы не сделаете этого. Вы слышали. Я все сказал.

Джейми слышал все, словно какой-то сон. Словно не стало времени. Словно это не сейчас Натаниэль, словно это когда-то тогда тот капитан Потомакской армии. Всегда спокойный, сдержанный голос – и звонкие, летящие команды. Да. Вечность начинается уже здесь, на земле. Это понимаешь в такие моменты, когда вот так в одном мгновении вдруг разом все, что есть, все, что было и что будет.

Прерия опустела. Натаниэль теперь стоял, прислонившись на шею своего мустанга и гладил его. Он ведь толком ни о чем и не подумал. В такие моменты никогда не задумываешься. В такие моменты у тебя просто твои прежние капитанские погоны и понимание того, что ты должен что-то сделать. Любой ценой. А потом понимаешь уже другое. Какая берет усталость за сердце и как хочется просто забыть обо всем. И как все хорошо – вот эта жизнь. Под этим синим небом и с этой зеленой травой. «Благословите, зверие и вси скоти Господа, пойте и превозносите Его вовеки. Благословите, сынове человечестии Господа, пойте и превозносите Его вовеки. Да благословит Израиль Господа, пойте и превозносите Его вовеки…» (Дан.3:81–83)

VII

Солнце только поднялось над краем земли. Ярко горела роса в его рассветных лучах. Джейми смотрел, как Натаниэль взнуздывает своего мустанга. Нат переночевал в форте и теперь собирался обратно. Он вздохнул:

– Не понравилось мне, Натти, как все получилось в прерии. Оставайся здесь у нас и дальше. У меня как раз назначение комендантом, и я займусь порядком в окрестностях. Чтобы все было честно. Если дакота не нападут первыми, никакой войны не будет.

– За скальпы индейцев людям ведь платят деньги, – вздохнул Натаниэль. – Всегда найдутся охотники.

– Мне все равно, – сказал Джейми. – Как ты сказал, у того племени мирный договор? Закон есть закон, и честь звездно-полосатого флага всегда остается честью звездно-полосатого флага. Пока я главный над этим фортом, никаких нарушений договоров о мире не будет. Никакой ценой и никакими скальпами, и каждый, кто нарушит, справедливо подлежит суду. Видишь, ты можешь просто остаться в форте и никуда не возвращаться. Так правда будет лучше. Ты ведь совсем не знаешь, куда возвращаешься. А вдруг там снова опасность? Ты ведь ничего не можешь наверняка знать, как тебя сейчас встретят и чего тебе ожидать.

Натаниэль посмотрел на него и кивнул:

– Наверное, ты прав. Но я должен, Джейми.

Джейми видел его такой знакомый, отливавший сейчас сталью взгляд. Как всегда ведь в подобные моменты. Видел, как вспыхивало и гасло солнце на росе.

– «На Господа уповах, како речете души моей: превитай по горам, яко птица?» (Пс.10:1) – в тон ему вспомнил он.

– Да, – сказал Натаниэль. – А еще я тебе не подумал сказать, у меня там жена. Все равно надо вернуться. Но я думаю, все будет хорошо.

– «Господу помолимся», – помолчав, произнес наконец его друг.

Натаниэль снова оказался в поселке следующим вечером.

– Ты как раз вовремя, – заметил ему первый же встретившийся воин. – Тебя хотели видеть в вигваме Большого Совета. Иди, ты успел.

Нат подошел к самому представительному вигваму поселка, откинул полотнище у входа и оказался внутри палатки. Встал у входа. Он никогда здесь не был. Здесь вели свои собрания вожди и старейшины, а он был всего лишь Натаниэль Лэйс, Маленький Сын Волка. Прозвучало его имя. Выйти на середину, к самому пламени огня. Наверное, Джейми был прав, невольно вспомнил Натаниэль. Никогда ведь не знаешь, что тебя ждет. Он вышел. Алые отблески огня озаряли стены и круг сидящих людей. Синяя Стрела встал навстречу и протянул ему сложенный и расправленный пояс вампума. Боевой пояс любого воина, такой же, как и у него сейчас, только с другим вышитым узором. Он посмотрел на индейца. Но Синяя Стрела торжественно молчал.

Натаниэль глянул кругом. Сколкз Крылатый Сокол случайно перехватил его взгляд. И улыбнулся. Наверное, первый раз улыбнулся, когда посмотрел ведь в его сторону. Натаниэль не знал, что, наверное, никто бы не удержался сейчас от невольной улыбки. Когда-то было детство. Когда-то никто ничего не знал. Когда-то никто ничего не думал, как все будет, но просто верили, как бывает всегда. Но иногда все бывает не как всегда. Даже если у кого-то светлая кожа и серо-голубые глаза и все должно быть так, как должно быть.

– Ты все-таки стал великим воином дакота, Маленький Сын Волка, – сказал Сколкз. – Это – пояс военного вождя.

Глава 3. Многими далями и судьбами

I

– Саул победил тысячи, а Давид – десятки тысяч? – улыбнулась ему его Элизабет на новость.

Натаниэль не удержался от невольной улыбки. Хорошо, когда у тебя православная жена. Общие тайны и тайные пароли. Можно понимать друг друга с полуслова и без слов. Можно поговорить и можно помолчать. Можно просто обнять. И все понятно. Все всегда понятно. «И брак не вследствие страсти или телесного влечения, но всецело духовный, в котором душа соединяется с Богом неизреченным союзом, как Он один знает. Потому и сказано: “соединяющийся с Господом есть один дух с Господом” (1Кор. 6:17)»[239].

Они не думали и не знали, что бывает по-другому. Для них сразу же началась семейная идиллия и только крепла и росла и дальше. Когда время проходит мимо, а они вдвоем все те же и у них все те же чувства. Еще сильнее. Глубже. Может быть, это просто были такие характеры, такое понимание жизни:

«Всякий путь ума и сердца, когда цель его – Бог, бесконечен. Страх Божий чист, пребывает в век века; преуспеяние в премудрости Божией – бесконечно; преуспеяние в любви к ближнему, когда оно в Боге, бесконечно. Мало земной жизни на совершение этого духовного пути! Невозможно довольно насытиться любовию к ближнему в Боге! Напротив того, можно скоро совершить путь, можно скоро насытиться и пресытиться любовию к ближнему, когда предмет любви – только человек. Огнь любви требует много пищи для того, чтобы быть постоянным и умножаться. Когда питает его Бог, – он непрестанно усиливается, нет ему предела; но когда предоставлено питать его человеку самим собою, – скоро оскудеет пища для огня, – огнь потускнеет, угаснет. Любовь должна питаться беспредельным Богом: мало для нее пищи в ограниченных свойствах человеческих, хотя бы и прекрасных»[240].

Они шли по зеленому травянистому ковру, вытканному узорами солнечного света. Он и она. В своем великом обетовании благочестивого брака: «Молитвы у вас пусть будут общие; каждый пусть ходит в церковь, и муж пусть спрашиавает на дому у жены отчет в том, что там говорилось и читалось, а она – у мужа. Когда постигнет бедность, припомни святых мужей – Павла, Петра, которые прославились более всех царей и богачей, а жили как? – в голоде и жажде. Учи свою жену, что ничто так не страшно в жизни, как оскорбить Бога. Если кто женится, так и для этой цели, то он не многим меньше монахов, и женившийся – не женившихся»[241].

Они не знали и не думали. Просто любили друг друга.

– Я тебе еще не все сказал, – заметил Натаниэль. – В ближний форт получил назначение мой боевой друг, с которым я служил в Потомакской армии в одном полку. Он обещал навести здесь в прериях порядок, чтобы не было никаких беззаконий со стороны белых. А еще я вспомнил, поехали по домам, навестим уже наконец родных. Так ведь и не собрались.

Элизабет кивнула. Была свадьба, была зима, теперь опять лето. Всё вроде бы надо, надо, всё собирались поехать и всё снова откладывали. Только и послали пару писем по домам с дальнего городка, куда выбрались однажды. Что и говорить, время ведь летит незаметно. Вчера, сегодня и уже снова завтра. Так и не поехали.

Тропинка повернула на поселок. Откуда-то появилось несколько человек навстречу. Какой-то офицер в своей синей форме о чем-то переговаривался с Синим Стрелой и другим вождем. Потом увидел их и направился уже к ним самим.

– Джейми, – выдохнул Натаниэль.

Джейми уже стоял рядом.

– Ты не должен был так появляться, – заметил Лэйс. – Один, без меня, без отряда. Ты ведь сам все понимаешь, что это опасно.

– Но ты сказал, что у этого племени мирный договор, и я подумал, что, значит, меня никто не может тронуть. А мне надо было побыстрее увидеться с вождем, чтобы уведомить его о своих намерениях и как всё сделать лучше. Я не мог терять времени. А если бы я приехал с отрядом, меня тогда бы неправильно поняли, и в прерии уже началась бы война.

– Ладно, – согласился Натаниэль. – Только больше не делай так.

Глаза Джеймса задорно блеснули:

– Ты тоже тогда больше так не митингуй, как митинговал недавно в прерии, – напомнил он.

Натаниэль вздохнул и только махнул рукой. Ничего не сказал. Вот так никогда ведь не скажет ничего лишнего. Никогда никакого спора. «Золотые яблоки в серебряных прозрачных сосудах – слово, сказанное прилично» (Притч. 25:11), – невольно вспомнил и подумал Джейми. Всегда он такой, Натаниэль.

– Ладно, – отозвался он. – Но я и правда не мог сидеть в форте сложа руки и просто ждать, когда ты снова появишься, как пообещал, что должен появиться. Вдруг тебе очень нужна была чья-то помощь. Все-таки, столько событий.

– Я чего-то не знаю? – заметила Элизабет.

– Нет, это уже неважно, мисс, – отозвался Джейми. – Все хорошо, что хорошо кончается. Или миссис? – добавил он вопросительно, повернувшись к ней и поклонившись.

– Моя жена Элизабет, – снова вступил в разговор Нат.

Джеймс посмотрел на них обоих вместе, потом снова на девушку. Наверное, он подумал сейчас что-то такое, о чем мог знать только он один. Один шанс из тысячи? Или наоборот?

– Элизабет Дэйв? – задал он теперь уже новый вопрос.

– Да. Мы где-то виделись? – заметила она.

– Нет. Вы из Виргинии и я женат на вашей сестре, – улыбнулся Джейми. – В последнем письме домой вы все написали, что у вас все хорошо, вы живете где-то в поселке в прерии и вышли замуж за хорошего человека. Только не назвали, в каком поселке и что это дакотский поселок. Обещали навестить своих домашних, как только представится возможность для такого путешествия. Полковник Дэйв очень ждет увидеть свою любимую дочь, миссис Элизабет.

– Мы как раз подумали, чтобы совершить в ближайшее время эту поездку, – улыбнулась Лиззи. – Только мой отец давно уже не полковник, – добавила она. – Он очень переживал поражение Конфедерации и не пошел в Союз, хотя ему потом и предлагали.

– А вы? – вдруг сказал Джеймс Грейсли. – Вы очень обижены на Север? На нас с Натом? – добавил он.

– «Любите враги ваша…», – заметила Элизабет.

Они переглянулись все втроем. И Джейми неожиданно сказал:

– Но прежних полковников не бывает. Как и прежних капитанов, – многозначительно глянул он теперь и на Натаниэля. – У них уже словно всегда их прежние погоны. Или тогда характер.

Он улыбнулся. Правда. Все правда. Он, Джейми, знает. Прежних капитанов не бывает. И прежних полковников – тоже.

II

Он нашел свою невесту легко и просто. Где-то под Ричмондом просто шел от места службы к соседнему гарнизону. Самой короткой дорогой, через лес и поле, среди опустевших, печальных усадеб прежнего Юга. Хрупкая, ясноглазая девушка шла навстречу от опушки леса с охапкой сухого валежника. Он посторонился, чтобы пропустить ее на переброшенном здесь через ручей хлипком мостике, подумал и заметил:

– Простите, мисс, но я был бы рад помочь такой красивой девушке. Уступите мне вашу вязанку.

Кэролайн Дэйв посмотрела на него ровным, спокойным взглядом. Сама она вовсе не была рада встретить на пустынном просторе этого случайного офицера, но тяжесть спрятанного на поясе в складках накидки револьвера невольно придавала уверенности.

– Не стоит так утруждать себя, сэр. Вон там уже виднеется мой дом. Право, мне ничего не стоит, – беззаботно отозвалась она. – Если вы победили, это ведь вовсе не значит, что южане просто бессильные и слабые люди.

– Но все равно это не самое легкое занятие для юной леди, как вы все пытаетесь представить мне со стороны, – не отступил Джеймс.

– Может быть. Но Юга нет, прежней жизни нет. Как есть, так есть.

– Но есть Север. И ваш покорный слуга Джеймс Грейсли, – с обезоруживающей улыбкой поклонился Джейми.

Кэролайн вздохнула и уже как-то самим собой получилось так, что ее ноша оказалась наконец у него.

Они познакомились. А потом прошло время, и он подумал и предложил ей руку и сердце.

Кэролайн ответила не сразу. Она посмотрела на статного синеглазого офицера. Жить бы только и жить, детей растить и добра наживать. Но помолчала и наконец отрицательно мотнула головой:

– Нет, Джейми, – просто сказала она. – Мы никогда не будем вместе. Ты офицер федеральной армии и носишь синюю форму. Всегда ее носил. Мой отец любит меня, но он никогда не отдаст меня в жены северянину-янки…

Джеймс не придал значения ее словам.

– Север ведь взял Ричмонд, – сказал он. – И я тоже добьюсь нашего с тобой счастья.

– Вот поэтому, потому что Север взял Ричмонд, у тебя и не будет ни малейшего шанса на успех своих переговоров, – Кэрол была печальна, но и все-таки не удержалась от улыбки. Наверное, это был смех сквозь слезы. Но Грейсли правда не знал ее отца.

– На следующей неделе ты наконец сможешь познакомиться с мистером Дэйвом, он приезжает со своих дальних заработков, вот и поговоришь. Успеха тебе, Джеймс. Все, что могу сказать.

Кэролайн ошиблась. Джеймс Грейсли с ее отцом знали друг друга. Когда Джеймс оказался в доме со своим визитом, он сразу же узнал того полковника-южанина, в руках которого оказалась когда-то его судьба и судьбы его товарищей. Как когда-то тогда, терять снова было нечего. Грейсли начал сразу:

– Капитан с Шестого Корпуса Потомакской армии Джеймс Грейсли, – представился он. – Прошу у вас руки вашей дочери Кэролайн Дэйв и вашего родительского благословения на нашу свадьбу.

Кэрол была права. Ему не стоило ждать успеха. В этом доме вообще было лучше ведь не появляться в синей форме Союза. А прежний полковник южан еще и слишком хорошо помнил синеглазого офицера. Север взял Ричмонд. Север уничтожил свободу и знамя Конфедерации. И этот дерзкий мальчишка просил сейчас руки его дочери. Это было слишком.

– Мы ведь, кажется, знакомы, сэр, – напомнил он. – Север победил, но я никогда не отдам свою дочь за северянина. Разговор закончен, мистер. Ничего личного, долг полковника Конфедерации…

– «Гнев человека не творит правды Божией» (Иак.1:20), – вспомнил и не растерялся в ответ Джейми.

– Я не верю в Бога, – сказал тот. – Можете не тратить ваших слов.

Джеймс Грейсли же вспомнил теперь что-то другое. То, что он, наверное, забыл, то, что он думал, что забыл. Но иногда так бывает. Словно ты и здесь, и не здесь. Высоты Мари. Глушь и Спотсильвейни. Колд-Харбор. Сколько их там осталось, всех товарищей и однополчан. Знакомых и незнакомых. Юных, полных силы.

– Север взял Ричмонд, но Север заплатил за это своей кровью. Вы не знаете цены этой победы для Севера, – чуть осекшимся голосом произнес Джейми.

– Зато я знаю цену поражения моего Юга, – невозмутимо ответствовал Сэнди Дэйв. Он тоже помнил. Начало войны. Блистательное начало. И конец. Усталые, измотанные и голодные дивизии своей Конфедерации. Остатки дивизий. И как горел и пылал Ричмонд, чтобы не достаться врагу.

– Но мы остались живы. Война закончена. Мы все равно ведь одна страна. Зачем нам тогда уже ненавидеть друг друга? – заметил Джеймс.

– Я тоже против вражды, – сказал тот. – Однако я отдал бы свою дочь за любого из тех двоих ваших товарищей, которые были тогда с вами, но только не за вас. Вы слишком дерзкий и отчаянный молодой человек, мистер. Я должен думать о будущем моей дочери и о ее счастливой доли.

Джеймс пожал плечами:

– Но прошло несколько лет, – возразил он. – Люди меняются.

– Оставим этот бесполезный разговор, сэр, – устало сказал Сэнди и кивнул ему в направлении к выходу.

Джеймс посмотрел на него, посмотрел за окно. Он проиграл. Он все понимал и не надеялся. Невольно подумал о своем имени. Джеймс – Джакоб – Иаков. Семь лет пас Иаков стада за то, чтобы взять свою любимую Рахиль в жены. И потом еще семь лет[242]. Он не ушел. Он сел к столу перед полковником.

– Возьмите меня к себе в работники. Пасти ваших коров или еще на какую-нибудь работу. Посмотрите, подумаете и отдадите наконец за меня Кэрол.

– Дельное предложение, – заметил прежний полковник. – Вот уж точно истинный янки-северянин, любой ценой ведь добьется своей цели. Но вы не подумали, юноша. У Сэнди Дэйва нет много животных и достатка на усадьбе, чтобы нанимать помощников. Все по милости вашего Севера. Уйдете ли вы наконец?

– Нет, – неожиданно для самого себя сказал Джейми. Он понимал, что только утвердил этими словами полковника в его мнении о нем и что через минуту, конечно же, уйдет, но все равно мотнул головой. Семи смертям не бывать, а одной не миновать. – Нет, – повторил он. – Я сяду и буду сидеть и ждать. Другого вашего решения.

Кэролайн прислушивалась к разговору с соседней комнаты через приоткрытую дверь. Она думала, что спокойно и равнодушно относится к молодому офицеру. Впереди вся жизнь. Можно встретить кого-то другого, может быть, кого-то и лучше. Но сейчас она вздохнула. Можно встретить другого и лучше, но такого Джейми больше уже ведь не будет. Кэролайн вышла.

– Но у нас с Джейми все решено, – сказала она и посмотрела на отца печальным, жалостливым взглядом. Ей ведь правда было жалко. Жалко, что Джейми сейчас уйдет. И не появится больше. Жалко его синих глаз. Жалко тех дней и лет, которые ведь могут быть у них вместе. – Я больше никогда не полюблю так никого другого, – добавила она. – А если у меня поломается вся жизнь?

Сэнди Дэйв вздохнул. Трудно остаться в своем решении, когда ты любящий отец и твоя дочь смотрит на тебя таким взглядом, как сейчас.

– Смотри, Кэрол, это у тебя может войти в привычку, и ты потом всегда будешь манипулировать людьми, – с невольной улыбкой погрозил он своей любимице. И повернулся к Джейми:

– Твоя взяла, капитан. Север ли Юг, Ричмонд ли или полковник Дэйв…

– «Помяни, Господи, Давида и всю кротость его» (Пс.131:1), – с обычной своей непосредственностью не удержался Джейми, чтобы не высказать своей благодарности пылко и горячо. – Я просто должен буду теперь всегда молиться за вас, сэр.

– Горе мне, позор мне на мои седины, – с чувством вздохнул полковник. – Он не только северянин-янки, но еще и как дурак, молится Богу! – Но Кэролайн стояла рядом с незадачливым женихом, красивая, счастливая и сияющая, и Сэнди Дэйв махнул рукой: – Идите, женитесь, молитесь, делайте, что хотите, только будьте счастливы!

III

А дальше Джеймс Грейсли попал в прерии. Обычная судьба боевого офицера. По гарнизонам и назначениям, дорогам и направлениям. Здесь, в прериях, Джейми понял всегда сдержанного, молчаливого Натаниэля. Джеймс вспомнил, что он ведь вырос где-то здесь. В распахнутом просторе синего неба и зеленой травы понималась цена слов и как-то по-особенному звучали все высказывания, такими неуместными становились все ненужные и пустые разговоры или чувства. Точно, как в книге Екклезиаста: «Не торопись языком твоим, и сердце твое да не спешит произнести слово пред Богом; потому что Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немноги» (Еккл.5:1).

Джейми понял это, когда однажды наступило утро и туман подступал к самой дороге, а потом настал день, и было просто невозможно нарушить пространство этого мира вокруг каким-нибудь случайным словом. Все, что единственно стоило мыслить и понимать – это славить Бога. Как славили его эти дали. А потом подскакал сержант и спросил о привале. Сказка оборвалась. Джейми снова стал прежним Джейми. Когда постоянно помни и удерживай язык, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего или в насмешку. Но успел понять, каким, наверное, видел Натаниэль мир. В преломлении этой зеленой травы и синего неба. Славы Богу. Детские впечатления ведь самые сильные. А еще Джейми успел вздохнуть о друге и подумать, где-то он сейчас. Тоже в Миннесоте, как оказалось. Как же хороша Миннесота, как же хороша эта зеленая трава… Снова все вместе. Не совсем, конечно. Уильяма Вингстона не хватает на всю полноту старой боевой дружбы.

– Где-то наш Уилли, – невольно вспомнил и заметил вслух Джеймс.

– Да. Уильям, – сказал и Натаниэль.

Джейми увидел первым. Нат стоял спиной. Группа всадников показалась из-за поворота. Светлоголовый, сероглазый всадник с хрупкой, красивой девушкой рядом резко выделялись на общем фоне дакотов. И этим всадником был Уильям Вингстон. Третий капитан из их боевого товарищества тоже оказался здесь в прериях.

IV

Когда-то была обычная история. Два сына и стесненные обстоятельства семьи. Оба талантливых, любимых, подающих большие надежды. Кто-то должен был наступить на горло своей собственной песне. Уильям был старшим, и он решил, что это будет он. Младший поехал в Англию поступать в Оксфорд. А Уильям оставил Гарвард и перешел в Вест-Пойнт, куда у него получилось поступить от избирательного округа по рекомендательному письму к сенатору штата. Дальше отец с матерью тоже уехали в Англию. Продали обедневшую и опустевшую родовую усадьбу. А он остался со своими капитанскими погонами, а он успокаивал мать, что живут же другие люди, и, значит, он проживет тоже, а они пусть будут лучше рядом с братом, который и стал талантливым математиком, и уже женился, и у которого даже ведь появился и новый Вингстон-младший. Они уехали. А потом все стало уже неважно. Потому что началась война.

Когда наступил мир, все уже было как было. Вместо Гарварда его вкус, его талант и вся его учеба в Вест-Пойнте стали уже инженерным делом[243]. Проектирование и расчеты. Уильям Вингстон получил назначение на Запад, в Миннеаполис. Какое-то время полк стоял в Висконсине. Здесь Уильям Вингстон сделал предложение руки и сердца местной поселенке с серо-зелено-карими глазами. По таинственному стечению обстоятельств этой поселенкой была Хелен, сестра его друга. Правда, самого Натаниэля Уильям не застал дома. Где-то в прериях, где-то в Миннесоте.

Где-то в прериях, где-то в Миннесоте Уильям и Хелен на своем пути в Миннеаполис, куда отправились вдвоем вдогонку уже ушедшего полка, повстречали дакотов, непонятно, то ли дружественных, то ли враждебных. Хелен посмотрела на своего Уильяма. На его капитанские погоны. Вспомнила детство. Вспомнила Сколкза Крылатого Сокола, который упорно и непоколебимо ненавидел ее брата. И почувствовала, как дрогнуло и похолодело сердце. Как земля уходит из-под ног ее мустанга. Наверное, она даже и не думала, что так любит своего мужа. Наверное, даже и не представляла. Вот почему люди тогда больше не женятся и не выходят замуж. «Брак по природе один, как одно рождение и одна смерть, – отвечала сестра святителя Григория Нисского, святая Макрина, когда по смерти жениха ей предложили выйти замуж за другого, – жених мой жив в надежде воскресения, и было бы нехорошо не сохранить ему верности».

Хелен поняла. Ты ведь теряешь своего товарища. Своего друга. Свою душу. Это ведь недаром так сказал Иоанн Златоуст: «Перенести разлуку с любимой душой, это подвиг не малый, для него нужна и очень мужественная душа, и любомудрый ум»[244]. Нет такого крика, чтобы крикнуть, нет такого вопля, чтобы закричать от этой боли. Молчать. Только молчать. Как всё сказал святитель отче Иоанне Златоусте: «Видишь, какой величайший подвиг – быть в состоянии спокойно перенести разлуку с любимым человеком, и как горестно и печально это дело, как оно требует для себя души возвышенной и мужественной?» Хелен глянула долгим, запоминающим взглядом на своего сероглазого офицера. Уильям, Уилл, Уилли. Его темные серые глаза, глаза боевого капитана, были полны спокойствия и беспристрастности.

– Я не подумала, мне надо было тебя одеть в дорогу в какой-нибудь из оставшихся костюмов Ната, – не удержалась она от горького высказывания. – Вы ведь с ним одного роста. А тогда ты бы сошел за друга индейцев, и мы сейчас были бы в большей безопасности.

– Почему мы должны из всего делать трагедию, Хелен? – заметил Уильям. – Пускай получилось как получилось. Что уже теперь?

Хелен невольно улыбнулась. Какой он отважный и просто спокойный, Уильям. Придвинулась ближе к нему. И спокойно посмотрела на прерии. На приближающуюся группу индейцев. Странно, но ярости не было. Отчаяния не было. Была только тишина, звенящая тишина, когда все просто и понятно, и есть стойкость. Через печаль. Щемящую сердце и щемящую глаза печаль. Но все равно. «Ибо крепка, как смерть, любовь» (Песн.8:6).

Приблизившийся вождь дакотов приветственно поднял руку. Наверное, он тоже не знал, как отнестись к встречным путникам. Вроде бы мирная семейная пара, если бы не синяя форма мужчины, которая невольно создавала превратное впечатление. Сколкз постарался не обратить внимания на поднявшуюся ненависть. Как бы то ни было, но мирный договор есть мирный договор, и жизнь в чужом племени – жизнь в чужом племени, и он должен поступить так, как поступил бы сейчас Синяя Стрела.

– Приветствую чужих путешественников в наших краях, но должен предупредить, что с вашей стороны крайне неразумно странствовать в прериях вот так в одиночку. У нашего племени мирный договор, но иногда закон мести ведь бывает выше закона мира. Вы не можете знать, кого повстречаете на своем пути.

Уильям кивнул и тоже приветственно поднял руку:

– Ваша правда, но мы уже в пути. Как-нибудь, но постараемся добраться. Как будет, так будет.

Сколкз Крылатый Сокол смотрел на девушку. Наверное, нельзя вспомнить другого человека через пространство и время, когда ведь он только случайный знакомый. Но это она. Наверное, такой же была мать Натаниэля в юности. Та доблестная и спокойная женщина, вышедшая к нему из дома, когда он тогда пришел за Уинаки. И еще эта девочка слишком похожа на Маленького Сына Волка. Не цветом глаз. Чем-то неуловимым, чем-то тем, чего не увидишь взглядом. Складом, устроением души. Молчанием. Сколкз не знал, как хорошо все сказано: «Есть золото и много жемчуга, но драгоценная утварь – уста разумные» (Притч.20:15). Она молчала. И смотрела спокойным и непринужденным взглядом. Таким же взглядом, какой был и у Натаниэля. Все равно, какая беда или какая опасность. Только затаенная горесть тогда, затаенная печаль – и только. Но Сколкз тоже не знал. «Не воспрекословит, не возопиет и никто не услышит голоса Его» (Мф.12:19)…

– У меня предложение к вам стать нашими гостями, – сказал он. – А потом мы дадим вам провожатых в дорогу до ближних вигвамов бледнолицых.

– Мы как-нибудь сами, – прозвучал теперь голос Хелен. Наверное, это было заманчивое мирное предложение, но она все-таки рассудила, что лучше не надо лишнего риска. – Большая благодарность.

– Воля ваша, – усмехнулся индеец. – Но я Сколкз Крылатый Сокол. Вы хотите увидеть своего брата? Он рядом.

Она увидела своего брата. И Уильям Вингстон – своего друга. И еще одного своего друга. И Хелен тоже – свою названую сестру… Обоих своих названых сестер.

– Джейми… – только и сказал Уильям.

– Элизабет! – поняла Хелен, когда отступила наконец с объятиями от брата.

Это тоже была неожиданность. Она уже стояла вместе с ней и не видела ничего вокруг.

– Нелл, – раздался мелодичный, с серебристыми переливами голос сзади. Это Уинаки Первый Утренний Луч вышла встречать своего Сокола и тоже оказалась здесь. – Ты тоже знаешь Элизабет? Я рада. Будем теперь назваными сестрами втроем?

Она обняла Хелен:

– Помнишь, как всегда говорил наш настоятель храма, у Бога всего много. Солнца, неба, травы, дождей. Хватит всем и на всех.

V

А дальше Натаниэль и Элизабет поступили, как и решили ведь в этот день немного раньше. Словно свадебное путешествие – поездки в Виргинию, в Висконсин. Сэнди Дэйв смотрел на нагрянувшую к нему наконец счастливую пару, смотрел и вспоминал того капитана-федерала где-то там, под Манассасом. Думал ли он тогда, как все получится потом? Но вот этот бравый мальчишка – все равно ведь, что сын. Элизабет не удержалась и вздохнула. Она знала тайну своего отца. Что он очень ждал сына, вырастить его настоящим полковником, а родилась она. Не удержалась и заметила:

– Папа, ну почему ты не хочешь поверить в Бога? Посмотри, у него даже имя «Натаниэль». «Дар Божий»…

Сэнди Дэйв вздохнет. Элизабет отвернется к окну. Может быть, когда-то. А может быть, и нет… Но как просто жила, и верила, и ходила в храм Мэдилин, и Рэндольф Лэйс что-то ведь для себя все-таки и понял, и однажды стал уже тоже всегда ходить на Исповедь и Причастие. Неизвестно. Никогда ничего неизвестно. «Никто не приставляет заплаты к ветхой одежде, отодрав от новой одежды; а иначе и новую раздерет, и к старой не подойдет заплата от новой.

И никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут;

но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережется и то и другое.

И никто, пив старое вино, не захочет тотчас молодого, ибо говорит: «старое лучше» (Лк.5:36–39).

«Возверзи на Господа печаль твою, и Той тя препитает, не даст в век молвы праведнику» (Пс.54:23). «Имеющий своего мертвеца, о нем плачет, о нем молится. Заключенные в темницу преступники не могут принимать на себя ходатайства о других преступниках. Господь есть Любовь, и столько желает спасения всех, что мы и постичь не можем. Предоставим этой Любви спасение наше – и всех, а со своей стороны постараемся о том, что зависит от нас – о очищении себя. Тогда этого достигнем, когда умрем ко всему. – Богу нашему слава!»[245]

Мэдилин встретит в Висконсине и улыбнется. Она еще не знает. Однажды она словно снова возьмет на руки своего маленького Натаниэля. Как он будет похож на своего отца. Такие же глаза… И, наверное, такой же характер. Словно бы ее мужа Рэндольфа у обоих. Только звать иначе. Уже не Нат, Натаниэль, Тэн, Натти… Павлуша, Павлусь, Павел, Павлик… Но это будет. Это еще лишь только будет когда-то. Или не будет. Потому что так все сказано Апостолом: «Теперь послушайте вы, говорящие: “сегодня или завтра отправимся в такой-то город, и проживем там один год, и будем торговать и получать прибыль”; вы, которые не знаете, что случится завтра: ибо что такое жизнь ваша? пар, являющийся на малое время, а потом исчезающий. Вместо того, чтобы вам говорить: “если угодно будет Господу и живы будем, то сделаем то или другое”, – вы, по своей надменности, тщеславитесь: всякое такое тщеславие есть зло» (Иак.4:13–16).

Но пока Натаниэль и Элизабет ничего не думали. Пока Натаниэль и Элизабет стояли перед золотым аналоем. В осенении тайны: «Господи Боже наш, славою и честию венчай их…»[246]

VI

Между всеми своими поездками Нат с Лиззи побывали и в Миннеаполисе. Зашли к Вингстонам. Полюбовались на купола местного православного храма. Город. Все-таки город. «Хотя все это не главное», – подумала Элизабет. Главное – Литургия. Но все равно – красиво. Элизабет вздохнула. Она любила прерии. Но в прериях нет звона колоколов и солнечного восхода по вот таким золоченым куполам. «Кто живет рядом с храмом, тот живет рядом с Небом», – уже и не вспомнить, читала где-то или слышала. Элизабет коснулась руки Натаниэля:

– Может, поселимся где-то здесь, Натти? Просто жить своим домом рядом с храмом, – заметила она. – «Едино просих от Господа, то взыщу…» (Пс.26:24)

Натаниэль посмотрел на нее. Наверное, это ведь будет правильное решение. «Святой пророк Давид хотя был царь, хотя имел обширные и великолепные палаты, хотя обладал всеми средствами земного наслаждения и увеселения, но, как бы рассмотрев все и оценив все должным образом, сказал: «Едино просих от Господа, то взыщу: еже жити ми в дому Господни вся дни живота моего, зрети ми красоту Господню и посещати храм святый Его» (Пс.26:4)[247] Да, Миннаполис. А он будет снова ходить на службы[248]. Сколько не был и сколько ведь напропускал со своими капитанскими погонами. «Поди, горделивый, к духовному отцу твоему, у ног его найди милосердие Отца Небесного! Одна, одна исповедь искренняя и частая может освободить от греховных навыков, соделать покаяние плодоносным, исправление прочным и истинным»[249].

А потом они шли плечом к плечу по улочкам города, счастливые друг в друге и в своем решении, в своей надежде на завтрашний день. Наверное, так бывает только в сказках. Так и правда могло быть только в сказке. Они вдвоем забыли, на какой земле и под каким небом жили.

VII

Джейми не знал, как он оказался комендантом форта. Его звания никак не хватало на такую должность. Наверное, просто в той глуши, куда его послали, это было неважно. Или это просто был совсем забытый и беззащитный форт, как раз на командование капитана. Но так или иначе, Джеймс Грейсли вступил на свой пост и в ближних окрестностях наступил мир. На веки вечные, как всем хотелось верить. Только однажды в полузабытый и заброшенный форт все-таки вдруг добрался с инспекцией случайный полковник:

– Я не вижу, чтобы вы выполняли свои обязанности, сэр, – вынес он свой вердикт. – У вас в двух шагах от форта индейцы, но вы ничего не предпринимаете. Даю вам два дня. «Законом о переселении индейцев в резервации», принятом Конгрессом в этом 1867 году, все индейцы должны быть выселены в резервации.

– У этого племени договор о мире. Тоже от имени правительства Соединенных Штатов, – невозмутимо ответил Джеймс Грейсли.

– Это не ваши заботы, капитан. Просто выполняйте то, что вам сказали. Ваше дело – отправить своих солдат.

– Нет, – спокойно сказал Джеймс.

– Мятеж против власти и государства? – посмотрел на него полковник.

– Тоже нет. Полномочия власти коменданта форта на местном уровне.

– Очень хорошие слова, сэр, – помолчав, отозвался тот. И добавил: – Вы переведены в Миннеаполис. Выступаете завтра.

Джеймс вышел. Синее-синее небо… Звездочки штатов горят на таком же на звездно-полосатом флаге. И на таком же цвете были звезды на наградной колодке медали Почета у Натаниэля, когда он еще носил свой синий мундир. Нат погибнет вместе с дакотами. Это у него – просто Миннеаполис. Но куда Натаниэлю со своими прериями и со своими друзьями?..

VIII

Джейми шел по легшему на землю отсвету заката. Синяя Стрела и Натаниэль шли рядом. И молчали. Непонятно, когда жизнь вот так меняется. Непонятно и не верится. Вроде мир, вроде счастье. «Суета сует, все суета…»

– Вы не оставайтесь здесь, Синяя Стрела, – неожиданно для себя самого предложил Джеймс Грейсли. – Уже близко ведь начинаются северные леса. Уходите в Канаду. Граница рядом. Наверное, не самое лучшее решение. Но там нет войн против индейцев, как здесь, в прериях.

– Все равно тоже неизвестность, – заметил Синяя Стрела. – Другая страна, другие люди. Свои племена. Я предложу это решение на совете вождей и старейшин. Но не знаю.

Натаниэль молчал. Вечерние травы клонились и никли. Последние краски заката гасли, как угасал где-то на памяти и в мыслях Миннеаполис. Миннеаполиса не будет. Все повернулось по-другому. Он не должен. Он никому ничего не должен. Но друзья познаются в беде.

Джейми наконец прервал установившееся молчание:

– Я с тобой, Нат. Что нужно, чтобы стать воином дакотов?

Натаниэль не удержался от невольной улыбки:

– Это надо вырасти в прериях. Знать лес. Уметь читать следы зверей. Стрелять из лука. Понимать, как разговаривать на местном языке. Нас не учили этому в Вест-Пойнте. Ты только сам задаром погибнешь и других погубишь.

– Тогда я подниму свой отряд и снесу всю эту власть и ее начальников хотя бы здесь, в прериях, и хотя бы на три дня, – не отступил Джеймс.

– Нельзя, – серьезно сказал Натаниэль. – Оставь, Джейми. Все равно добра не будет. Вон, у Юга ничего не получилось, как они хотели.

– Но мы не можем. Мы не можем расстаться вот так просто, – решительно возразил Джеймс Грейсли.

– Я ведь не прощаюсь насовсем, – заметил Нат. – Будем надеяться. Будем верить. Будем всегда помнить.

Он замолчал. Как всегда. Всегда спокойный, ясный свет этих серо-голубых глаз. Они подали друг другу руки. На многая лета. На вечную память.

Джейми взобрался на коня. Последний луч солнца озарял траву. Эта щемящая душу бизонова трава… Щемящая душу дружба… Но он знает. Они с Натаниэлем всё знают. «Любовь никогда не перестает…»(1Кор.13:8)

Синяя Стрела и Натаниэль посмотрели теперь друг на друга. Пожали руки. На все, что было, и на все, что будет. Или, наоборот, что уже ведь не будет. В вигваме Большого Совета Синяя Стрела сказал про Канаду. Но сразу же за его выступлением встал шаман племени Кэйтехэкассэ Черное Копыто:

– Я знаю, почему и откуда пришла эта беда. Мы приютили у себя под кровом сына бледнолицых. У него нет ни одного нашего тотема и амулета, но он носит на своей груди крест. Крест. Символ смерти. Маниту отвернулся от нас и оставил нас своим покровительством. Я требую его к ответу. Маленького Сына Волка.

Натаниэль вышел к огню. Его крестильный православный крест. Всегда под рубашкой. Как ближе к телу и ближе к сердцу. Он ведь не носится напоказ. Только если случайно и ненароком – на чужие глаза. Когда скинуты рубахи рядом на берегу реки. Его нательный православный крест. «Покажи ми веру твою от дел твоих» (Иак.2:18).

– Он не символ смерти. Он символ любви[250], – звеняще зазвучал его голос. – «Ибо крепка, как смерть, любовь».

«Учись, обучайся евангельскому образу жизни, верности очей, воздержности языка, порабощению тела, смиренному о себе мнению, чистоте мысли, истреблению в себе гнева! Вынуждают у тебя силою – приложи от себя; отнимают – не судись; ненавидят – люби; гонят – терпи; хулят – молись; умертви себя греху, распнись с Христом, всю любовь свою обрати к Господу» (Василий Великий), – вспомнил он уже про себя и для себя. И добавил:

– Только нам нет нужды говорить обо всем этом. Мы здесь собрались не для того, чтобы решать, кто и во что верит, а у нас совсем другое собрание. Я все сказал, – он повернулся, собираясь вернуться на свое место.

– Стой, где стоишь, бледнолицый, – прозвучали резкий, властный голос Кэйтэхэкассэ ему в спину. – Мне не нужны твои слова. Мне нужен твой крест, который у тебя на груди. Дай его сюда, и пусть его поглотит огонь.

Натаниэль повернулся.

– Не отдам, – сказал он.

– Хорошо. Ты все сказал, – заметил Кэйтэхэкассэ. – Тогда твоя жизнь.

– Тогда так, – спокойно согласился Натаниэль.

Отшвырнул оружие. Огонь рванулся навстречу. Только, наверное, это все не с ним, это все не здесь. Это все прямо как в какой-нибудь книжке, которую он читал когда-то раньше. Не может быть такой славы на его грешную душу. Мученическая гибель за веру и за крест? Наверное, так даже и не страшно. Но это не может быть про него. Эта слава всегда была и будет только святым избранным Божиим.

Синяя Стрела и Текамсех вскочили со своих мест. Но не рвануться и не крикнуть. Они все знали. Никто не пойдет против слов Кэйтэхэкассэ. Его ведь как-то по-особенному уважают и боятся. Никто не услышит их защиты за своего друга. Сейчас все за верховного жреца племени. А их самих всего двое. Митег и Вамбли-Васте простые воины и они не здесь.

Сколкз Крылатый Сокол тоже встал. Неверный свет пламени озарял сейчас фигуру стоящего в середине собрания Натти Лэйса с ног и до головы. Наверное, он, Сколкз Крылатый Сокол, может быть наконец удовлетворен. Месть восторжествовала. Но Сколкз не понимал. Он не хотел того, что сейчас произойдет. Он смотрел на Натаниэля, и почему-то ненависти ведь не было.

Сколкз перевел взгляд на языки огня. Смотрел так, как будто что-то видел через этот огонь. Наверное, он снова видел того беззаботного светологолового сверстника тогда на берегу реки с луком и стрелами. Или дружеского и улыбающегося, когда они разговаривали в ту свою случайную встречу над книгой Святого Евангелия. Счастливого и обрадованного неожиданной встречей со своим старым знакомым, как он гладил и трепал по шее этого белого красавца коня. С сияющими глазами и такого восхищенного на празднике своей свадьбы с красавицей невестой. А вот он – сдержанный, молчаливый и серьезный, такой, как больше всегда. Но вот – капитан в своей синей форме, и река синеет за его спиной. Он стоит перед ним. Молча и спокойно. Вот он друг Синей Стрелы. А еще ведь – вот. Тот звонкий, нарушивший вдруг тишину берега голос: «Сколкз Крылатый Сокол! Ну что тебе стоит! Оставь мне жизнь…»

Сколкз поднял глаза от огня. Он смотрел на него и не понимал. Когда? Когда она утихла, его непримиримая ярость на него, когда она зарубцевалась и исцелилась, эта кровоточащая рана его души? Может быть, уже тогда, еще в детстве, когда на том берегу реки он стоял над поверженным противником, и сердце кипело, и хотелось бить и добивать, а он протянул руку и помог встать? Или тогда, когда все-таки переступил через себя снова уже на другом берегу и на другой реке и через многие годы? Сколкз не знал, когда. Сколкз знал только одно: там, у огня, стоял не только когда-то ненавистный ему Маленький Сын Волка. Он сам – тоже. У этого Натаниэля ведь теперь – словно частичка его собственного сердца. Часть его запекшейся кровью души. Просто каким-то таинственным образом через все случившиеся события между ними. Во исполнение заповеди: «Любите враги ваша…»

Сколкз вышел и встал рядом с Лэйсом. Его звенящий голос отдался эхом от стен вигвама и затих таинственными отзвуками в наступившей тишине:

– Кэйтэхэкассэ Черное Копыто! Я долго искал мести этому человеку! Ты дашь его мне в руки?

Кэйтэхэкассэ было все равно.

– Его жизнь – твоя жизнь, Сколкз Крылатый Сокол. Делай, что хочешь.

Натаниэль поворачивается к нему. На мгновение их взгляды встречаются, а потом Нат снова переводит взгляд на языки пламени. Это неважно, это все равно неважно, но это ведь – как предательство. Как кошке помучить и поиграться мышью. Сколкз взял его за запястье. Натаниэль в невольном и отчаянном протесте рванул было свою руку из его, но смирился. Не вырвешься. Все равно отсюда не вырвешься. Из этого круга, от этой доли. Что уже теперь. Сколкз так Сколкз. «Не осуждай ни нечестивого, ни явного злодея: “Своему Господеви стоит он, или падает” (Рим.14:4). Не возненавидь ни клеветника твоего, ни ругателя, ни грабителя, ни убийцы: они распинают тебя одесную Господа, по непостижимому устроению судеб Божиих, чтоб ты, от сердечного сознания и убеждения, мог сказать в молитве твоей Господу: “Достойное по делам приемлю, помяни мя, Господи, в Царстве Твоем”. Уразумей из попущаемых тебе скорбей твое несказанное благополучие, твое избрание Богом и помолись теплейшею молитвою о тех благодетелях твоих, посредством которых доставляется тебе благополучие, руками которых ты отторгаешься от мира, и умерщвляешься для него, руками которых ты возносишься к Богу. Ощути к ним милость по подобию той милости, которую ощущает к несчастному, утопающему в грехах человечеству Бог, Который предал Сына Своего в искупительную жертву за враждебное создание Создателю, ведая, что это создание в большинстве своем посмеется и этой Жертве, пренебрежет ею. Такая милость, простирающаяся до любви к врагам, изливающаяся в слезных молитвах о них, приводит к опытному познанию Истины. Истина есть Слово Божие, Евангелие; Истина есть Христос»[251].

Сколкз Крылатый Сокол чуть сильнее сжал руку Натаниэля. Не понимает. Ничего не понимает. Даже не смотрит.

– Кэйтэхэкассе Черное Копыто, – громко и отчетливо снова раздается в вигваме голос дакотского вождя. – Его жизнь – моя жизнь. Я сказал, как все было, но я не обещал мести. Твое слово верно. И мое – тоже.

Он потянул Натаниэля за руку:

– Пошли, Маленький Сын Волка.

Они пробирались к выходу, и наступившая тишина казалась такой густой и тяжелой, совсем как бывает порой плотный туман над рекой.

– Мы не решили главного, – услышали они вдвоем где-то там, сзади. – Но я все уже решил сам. Я увожу своих немногих людей в Канаду. Кто со мной, снимаемся завтра со стоянки.

Синяя Стрела откинул полотнище у входа и вышел. Вместе с Текамсехом. Натаниэль попал в счастливые объятия своих друзей. Сколкз Крылатый Сокол уже исчез где-то в темноте. Сколкз Крылатый Сокол хотел побыть один. Подумать. Собраться с мыслями. Понять.

IX

Наступил другой день. Росы высохли, но солнце еще не палило. Натаниэль и Элизабет разобрали свою палатку и сложили. Больше она им не понадобится. Вчера все решилось. Друзья теперь уходят в Канаду, они возвращаются в Миннеаполис. Еще одна глава в книге жизни перевернулась и закрылась. Они сели на свернутых бизоновых шкурах. Плечом к плечу, когда не нужны слова, в своем завете, в своем вечном и счастливом союзе. Время шло, а они оставались такими, какими и были. Как те мальчик и девочка, которые были словно брат и сестра в сказке Ганса Христиана Андерсена про Кая и Герду. Когда любовь только крепнет. Когда любовь только сильнее. «Любовь же состоит в том, чтобы мы поступали по заповедям Его» (2Ин. 1, 6).

Блики солнечного света сияли на траве. Элизабет встала:

– Ты не потеряешь меня, Нат? Я хотела немного побыть с Уинаки.

– Нет, Лиз, – улыбнулся Натаниэль и тоже уже стоял. – Ты меня тоже тогда не теряй. Пойду свожу к реке своего Аргентума. Я люблю тебя, – неожиданно добавил он.

– Я тоже, – тихим эхом прозвучал голос его жены.

Она не узнает. Она никогда не узнает жестокой правды этой ночи. Они будут сейчас сидеть с Уинаки и смотреть на траву, на небо. Подруги постараются поговорить, поговорить так, чтобы запомнить этот разговор навсегда. Залогом дружбы. Залогом новой встречи. Залогом памяти. А потом Уинаки улыбнется и скажет:

– Слава Богу за все. Правда, Белая Лань?

Они улыбнутся вместе. Как всегда. Каждому – свое, у каждого – свое. Многими далями и судьбами. Слава Богу за все.

X

Натаниэль вышел к залитому солнцу песчаному плесу. Отпустил серебристо-стального скакуна на волю. Сколкз подошел сзади.

– Прости меня, Маленький Сын Волка, – наконец произнес он.

– Ты меня прости, – серьезно ответил Натаниэль. – Ты меня спас. Прости. Правда, прости.

Слова, что они были, слова. Слов не было. Сколкз спас его. Оказывается, помог ему. Но сколько он на него подумал, сколько ожесточенности к нему почувствовал на своем сердце. Осудил и оклеветал, ничего не зная, как все на самом деле. Натаниэль поклонился перед ним на траву, к земле, и снова поднялся.

Сколкз стоял и смотрел. Он не понимал. Почему он всегда злился и ненавидел его? Нат и Нат. Такой же, как Текамсех.

– Вот, возьми этот нож, Маленький Сын Волка, – помолчав, сказал он. – Моя кровь – твоя кровь, и твоя кровь – моя.

Лезвие ножа блеснуло в его руке, но он не успел сделать пореза по своей ладони. Натаниэль перехватил его руку. Когда-то он пролил вот также свою кровь в дружбу с Текамсехом. Отчаянная, мальчишеская глупость. Цена его крови, купленной дорогой ценой, кровью Спасителя, – жертва на чужой жертвенник. Он поймет потом. «И преклонился человек, и унизился муж» (Ис.2:9). Только нет для Господа никакого неизглаждаемого греха, кроме нераскаянного. «Тогда придите – и рассудим, говорит Господь. Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю; если будут красны, как пурпур, – как волну убелю» (Ис.1:18). Но покаяние – это вся жизнь. Вчера, сегодня и снова завтра. Сердце сокрушенно и смиренно. И если сделал когда-то что-то, то не делать больше этого снова.

Натаниэль отступил на прежнее место.

– Нет, Сколкз. Не надо. Это ведь просто знак, символ. Нам не должно быть важно. Нам должно быть важно только то, что мы решили с тобой в своем сердце.

Сколкз не пожал его протянутой руки.

– Ты передумал, Сколкз Крылатый Сокол? – снова прозвучал в наступившем молчании голос Натаниэля.

Сколкз посмотрел на него прежним, холодным и безжалостным взглядом:

– Ты сам только что отказался от нашей дружбы. Дружбы, которая выше жизни. Чего же ты хочешь, Маленький Сын Волка?

– Я не отказывался, – сказал Натаниэль. И неожиданно для самого себя добавил: – Но так сказал Господь Саваоф, чтобы не воздавать чести никакому знаку и символу больше Бога. Не клянись, «ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным. Но да будет слово ваше: «да, да»; «нет, нет» (Мф.5:36–37).

Сколкз смотрел на него и о чем-то задумался. Молчал. Яркий, пронзительный солнечный свет лился с неба до земли.

– Ты прав, Маленький Сын Волка, – наконец произнес Сколкз. – «Но да будет слово ваше: «да, да»; «нет, нет», – повторил он. – Ты прав. Эти слова выше братства по крови.

Он протянул ему руку. Они не заметили и не услышали бесшумных шагов где-то рядом. Они уже были не одни на этом берегу. Они поняли только тогда, когда их рукопожатие словно оказалось скрепленным еще больше – положившим на него уже и свою руку Текамсехом.

Синяя Стрела, Митег и Вамбли-Васте остались стоять чуть в стороне и улыбались. Они подойдут и попрощаются, и порадуются, и попечалятся, чтобы помнить всегда друг о друге, чтобы не забывать никогда своей дружбы. Но сейчас это было неважно. Сейчас они стояли, и верили, и не верили чуду – Сколкз Крылатый Сокол и Маленький Сын Волка стали друзьями.

Текамсех тоже отошел и стоял, и смотрел на реку и на зеленую траву, и пение птиц в лесной чаще звучало сейчас оглушающе и торжествующе, как никогда. Когда-то тогда Уинаки не все сказала. Бывает горе, великое горе, такое, что не вместить человеческому сердцу. Но бывает и радость. Выше неба и больше мира. На которую тоже нет слов. Когда ничего не важно и ничего не жалко. Когда тоже – слава Богу за все. Когда вдруг возможно невозможное, чего ты никогда ведь не надеялся и не думал. И когда все, что можно выразить словами – это только тоже тогда сказать:

– Не как ты хочешь, а как Бог даст…

Глава 4. Под небом Миннеаполиса

I

Пройдет пять лет, и на железнодорожной станции Миннеаполиса в один из солнечных дней долгого миннесотского лета спустится с одного из поездов на платформу приехавший отыскать и проведать своего давнего товарища высокий и крепкий индеец дакота с канадским гражданством и документами.

Это будет воскресное утро, когда в православных храмах идет праздничная Литургия. Служба окончилась, и Джейми, Нат, Уилли вышли с храма и отошли, встали в стороне, пока народ чуть разойдется. Солнце, яркое летнее солнце сияло по земле, сияло на всем.

Времени нет. Какая разница, сколько его, этого времени, когда они снова стоят вот так втроем. Как стояли когда-то тогда на Потомаке. Когда-то потом в прерии. Времени точно не было. Потому что откуда тогда он, этот знакомый голос:

– Приветствую тебя, Маленький Сын Волка! Нафанаил!

А потом Нат показывал другу город. А потом прошло и пролетело время, прошли и пролетели дни, и Сколкз уезжал домой. Он стоял и молчал, Сколкз Крылатый Сокол, когда-то непримиримый и яростный враг, но теперь – друг. Стальные рельсы сверкали на солнце под платформой. Как всегда: «Суета сует, сказал Екклесиаст, всё – суета!» (Еккл.12:8). Между друзьями о Господе – Сам Господь, но поэтому, наверное, и бывает ведь такая горестная и печальная разлука: «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф.18:20). Уже не двое. Уже по разным концам земли. Но рвется душа, но не рвется дружба. Потому что жизнь – не то и не это. «Выслушаем сущность всего: бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом всё для человека» (Еккл.12:13). Самое главное. Книга Святого Евангелия и православная вера – одна и та же ведь на двоих. «Соблюдем взаимную мертвость, говоря друг о друге Богу: «Твое Тебе, – и да пребывает Твоим»! Люди, оживая безумно друг для друга, оживая душевною глупою привязанностию, умирают для Бога, а из пепла блаженной мертвости, которая – ради Бога, возникает, как златокрылый феникс, любовь духовная»[252].

А это просто пришла на память прежняя бизонова трава. А это просто разлука. Просто печаль. Просто печаль по книге Екклесиаста: «Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои» (Еккл.1:6).

Натаниэль посмотрел на прежнего дакотского вождя. Показался поезд.

– Многая лета тебе, Сколкз Крылатый Сокол.

– На многая лета, – взял Сколкз его руку в рукопожатие крепкой дружбы. – На многая и многая лета, Натти Лэйс.

Солнце, яркое летнее солнце сияло по стальным рельсам, сияло на всем. Они улыбнулись. Они стояли уже и улыбались. Это была уже не разлука. И не печаль. Это была дружба навсегда. «Многая лета…» «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф.18:20).

II

Но это будет через пять лет. А сейчас они пожимали друг другу руки и уходили в неизвестность. Прошли дни, и в одной из строительных проектировочных компаний Миннеаполиса появился однажды новый сотрудник. Зеленые типчаки прерий, заржавленные и пропитанные кровью, взятые в бетон и застраиваемые домами, хранили тайну прежнего бестрепетного и стойкого капитана, этого всегда сдержанного и молчаливого инженера с такими же серо-голубыми глазами. Белая Лань, Элизабет, она тоже осталась здесь в Миннеаполисе совсем такой же, какой была и в прериях. Всё в той же своей тайной доблести и с лучистым светом в своих золотисто-карих глазах, как когда-то там, в бизоновых травах.

Все это будет. Все это будет когда-то. Тогда Джейми пройдет как-то однажды и совсем случайно мимо вывески «Миннеаполис Инжиниринг», а потом вернется и потянет на себя дверную ручку. Натаниэль упоминал как-то это название в одном из дружеских разговоров, и Джейми запомнил. Он не сразу отыскал его самого, но все-таки нашел. Натаниэль улыбнулся. Но Джейми уже не смотрел на своего друга. Он смотрел на белую бумагу, на которой были вычерчены ровные, точные линии, изломы и изгибы. Черная тушь нигде не подтекла и не расплылась. Это была восхитительная и неизвестная сторона жизни, в этих чертежных размерах, сечениях и видах. Словно шедевральная картина знаменитого художника.

А Натаниэль достал новый лист бумаги, чуть задумавшись, перебрал свои другие чертежные листки с какими-то эпюрами и расчетными фермами. Отложил пару листов в сторону. Поправил ворот, и глаза его блеснули знакомым стальным отсветом. Джейми только сейчас понял. И только сейчас снова заметил отчаянную, удушающую жару, про которую совсем ведь забыл. Это ведь горячий летний день в Миннеаполисе. В такой день надо быть в прериях, чтобы запекались губы на солнце, чтобы палил зной – но чтобы над тобой было синее небо… Но не среди стен и раскаленных крыш города. Не на инженерную работу конструктора-проектировщика эта жара. Она – на вольных мустангов и друга дакотов Маленького Сына Волка. Но по тому, как Натаниэль просто поправил ворот и ничего не сказал, Джейми понял: он остался все тем же Натаниэлем Лэйсом, каким был и в прериях. И улыбнулся. Они улыбнулись вместе.

Джеймс порывисто схватил другую стопку сложенных листков, исписанных ровным и аккуратным почерком. Формулы, числа. Друг за другом и страница за страницей.

В Вест-Пойнте чертили все. И он тоже. Но то была учеба, а это – жизнь. Джейми полистал кипу бумаги с различными формулами сопромата, теоретической механики и математики. Наверное, он отдаленно что-то помнил, что это такое, но у Натаниэля – талант. Или, наоборот, как это говорят? Девяносто девять процентов таланта – труд, и всего лишь один процент – вдохновение? Это, наверное, только молитвами преподобного Сергия Радонежского[253] возможно такое понимание, как здесь.

– Только не потеряй, – с улыбкой сказал Натаниэль. – За все слава Богу, но я не готов. Там посчитан целый пролет.

Джейми положил все на место и тоже улыбнулся. Нат отошел к окну. Постоял, вернулся. Поменял готовый чертеж на новый лист бумаги, подумал и чуть изменил угол наклона чертежной доски. Начал наносить какую-то разметку.

Где-то сзади поднялся разговор, один из тех разговоров, которые обычно слышишь всегда, и в любом обществе, и в любом собрании. О стране, о политике, о правительстве. Джейми вздохнул и удержался, чтобы не вмешаться. Иногда ему хотелось. Очень хотелось. Потому что так могут говорить только те люди, которые ничего ведь не знают, что такое пройти однажды в своей жизни путь от Манассаса до Ричмонда. Какое может быть дело до власти, до правительства, когда ты лучше сам за себя отвечай и сам за себя поступай по чести и совести. Джейми вовремя вспомнил, что все-таки нельзя быть таким нетерпимым и ожесточенным к людям. Пусть говорят и возмущаются, он-то сам – вот, осудил и засудил уже всех и каждого, и даже ведь и не заметил. «Врачу, исцелися сам!» (Лк.4:23) Но кто-то окликнул его друга:

– Нат, а ты как думаешь?

Натаниэль отступил чуть в сторону от чертежной доски. Посмотрел своими серо-голубыми глазами. Глазами все того же прежнего капитана Потомакской армии. На мгновение Джеймс подумал, как звонкий, сильный голос, как когда-то там, в Виргинии, словно снова перекрывает собой все пространство. Только другими словами. Какими-нибудь такими:

– А пойдемте завтра все на Литургию!

Джейми улыбнулся своей мысли. Поколеблется земля и возрадуется небо. Как Ниневия ведь покаялась, и помиловал Господь[254]. Но Натти не позвал. «Ни пометайте бисер ваших…» (Мф.7:6) Все равно ведь никому не надо. И никто не пойдет.

– А я, наверное, не знаю, – сказал он. – Мы сюда ведь ходим, чтобы работать, а не чтобы знать.

Наверное, эти слова могли бы прозвучать вызовом и насмешкой. Но Натаниэль сказал так просто и спокойно. Снова занялся уже своим чертежом. Кто-то сказал что-то нелестное и насмешливое в его адрес. Другой добавил мимолетной враждебности уже и своим замечанием. Третий посмеялся следом. Натаниэль молчал. Все неважно. Для прежнего боевого офицера уже ведь все – неважно. Люди правы. У каждого своя боль, своя печаль. Свои раны. Все правильно. «Так Давид, зревший пред собою Господа выну, чтоб пребывать непоколебимым в мужестве при всех скорбях и попущениях, усиливающихся поколебать и возмутить сердце, сказал о Семее, когда Семей проклинал его и кидал в него камнями: “Господь рече ему проклинати Давида. Что вам и мне, сынове Саруины, помыслы гнева и мщения! оставите его, и да проклинает! оставите его проклинати мя, яко рече ему Господь: негли призрит Господь на смирение мое” (2Цар.16:10–12)»[255].

Джеймс Грейсли, наверное, тоже что-то вспомнил. «И сказал Авесса, сын Саруин, царю: зачем злословит этот мёртвый пес господина моего, царя? пойду я и сниму с него голову» (2Цар.16:9). И он не удержался. Не такой у него был характер, чтобы удержаться.

– А теперь скажу я, – покрыл звонкий и смелый голос все смешки и ехидные замечания где-то за спиной Натаниэля. – Ваш товарищ не сказал ничего смешного. Вы просто ничего не понимаете сами.

Он махнул рукой и уже опять повернулся к своему другу. Они с ним улыбнулись. Они посмотрели вдвоем на чертежную доску. Белый лист ватмана простирался во все стороны, как будто без конца и без края. Словно прерии. Словно синее небо. «Неважно», – вспомнил Джеймс Грейсли. В прериях всё неважно. Слишком зеленая трава и слишком яркий свет солнца.

– Преображение Христа на Фаворе показывает, что если здешний свет солнечный так прекрасен и животворен, то сколько прекраснее и животворнее будущий вечный и невечерний свет.

Настоящий стихийный мир есть слабая тень будущих нетленных, вечных, сладостнейших благ. Суди по нынешним вещам о будущих нетленных благах. «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2, 9). «Чудны дела Твои, Господи!» (Пс. 138, 14).

Иоанн Кронштадтский

Джейми вспомнил. Прерии. Так всегда напоминали прерии. Натаниэль вырос в прериях. Вот он такой и есть:

«Отвергни забвение и отступи от тьмы; да будет сердце твое в мире со (внешними) чувствами, и все это исполнится над тобою. Идоложертвенный дым исчезнет из мысленной твоей Ниневии, и распространится по ней благоухание фимиама духовного – покаяния, и удержит наказание, грозящее ей низвращением. Где уснул ты?»[256]

III

Джейми всегда и всё было легко и просто. Как-то по-особенному легко и просто. Слишком много пылкости, порывистости и беззаботности в самом характере. Он ведь и женился легко и просто. Мать только с сомнением посмотрела на него, когда он сказал, что собирается жениться. Она знала характер своего сына. Хороший, сильный, непосредственный. Но он ведь не был Симон Петр, который – Кифа, камень…

– Ты ведь просто влюбился, Джейми, – заметила она. – Это у тебя пройдет. Это не любовь.

– Любовь придет потом, – махнул рукой Джейми. – Главное, что у меня серьезные намерения.

– Вы можете совсем не подходить друг другу, – попыталась вразумить его Линда Грейсли. – Это сейчас все кажется хорошо и здорово, но ты не подумал, как все может быть дальше. Всякие ссоры, недопонимания, недоразумения.

– Я думаю, что тут дело не в том, чтобы подходить друг другу, а в силе характера. Если у тебя сильный характер, то все у тебя будет – верность, честность, любовь. С любым человеком. Ты ведь уже просто привык постоянно преодолевать себя.

– Написано также: не искушай Господа Бога твоего (Мф.4:7), – напомнила мать. – И как в Притчах Соломоновых ведь написано: «Лучше жить в углу на кровле, нежели со сварливою женою в пространном доме» (Притч. 21:9).

Джейми сел и задумался. А потом поднял на мать свои синие, синие глаза, казавшиеся сейчас еще синее:

– Она не злая и не сварливая, – тихо сказал он. – Я думаю, она не может быть злая и сварливая.

Миссис Грейсли вздохнула. Он был таким печальным, этот глубокий и задумчивый взгляд ее сына. А если это правда серьезное чувство? И все-таки он ведь уже не ребенок и даже не вчерашний школьник. Должен решать сам. Может, зря она переживает и отговаривает? Столько времени, наверное, он все-таки и правда ведь привык всегда и во всем преодолевать себя. Пускай преодолевает и дальше:

«Чадо, запомни, что браки устрояются на небе, а ты на земле учись искусству безскорыстного и честного доброделания всем людям. Учись дружить. Учись любить. Учись быть честным и благородным. Люби тишину и молитву, люби скорбь и слезы и благодари Бога за жизнь и судьбу, благодари с радостью. Да будешь достоин того, что уготовано тебе Господом и в этой, и в будущей жизни…»

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

– Что тебе говорить, Джейми, – заметила она. – Сейчас меня послушаешь, потом на всю жизнь ведь останусь виноватой. Решай сам. Господь рядом. Храм тоже рядом, – уже улыбнулась она. – Если что, то ты у меня всё знаешь: «Дома трудно – бегите в храм!»[257].

Джейми сразу же повеселел и вышел. Он сейчас не думал и не знал. Браки заключаются на небесах. И ложатся уже крестом на плечи вчерашних влюбленных. Терпением и многим долготерпением, мужеством и подвигом: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного» (1Тим.5:8). Но Кэролайн Дэйв, его сердце никогда не усомнилось в ней. Она была верна ему, и она любила только его, она сопровождала его по всем фортам, где он проходил службу, она поехала за ним в прерии Миннесоты, чтобы быть рядом. Красивые платья, хрупкость внешнего облика и великая стойкость души – вот кто была она, эта юная женщина. Его душа. Его любовь.

Правда, Кэрол так и не поняла его православной веры. Но и не мешала. Наверное, ей было все равно: «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало». Она просто любила своего Джейми таким, какой он есть. А Джейми, наверное, просто хотел всегда словно заслонить ее собой от всего в этом мире. И от православной веры – тоже. Он просто хотел, чтобы она была радостна и счастлива. А ходить на Литургии пусть лучше будет он один. Православная вера – она ведь не «для души». Она – кровью своей души: «Даждь кровь и приими Дух…» Это ему, боевому офицеру, привыкшему ко всему, наверное, все нипочем и неважно. Натаниэлю. Уильяму. Но его Кэрол?.. Придет время – и всё поймет сама. Не его дело. «Несть ваше разумети времена и лета, яже Отец положи во Своей власти» (Деян.1:7).

За окном вставал ранний летний рассвет. Джейми застегнул мундир и улыбнулся. У него его капитанские погоны, а Кэрол пусть лучше побудет дома. Встанет, нальет себе горячего шоколада. Послушает колокольный звон откуда-то оттуда, из-за окна. А потом он придет с Литургии, и они будут счастливы. Весь этот день и всегда. Многие и долгие годы. И через многие и долгие годы. В жизни уже будущего века.

Джейми всегда и всё было легко и просто. Как-то по-особенному легко и просто. Слишком много пылкости, напора и беззаботности в самом характере. Всё всегда просто и понятно: «Держи ум твой во аде и не отчаивайся»[258].

IV

Новый рассвет озарил Миннеаполис ясными, солнечными лучами. Это было очередное воскресное утро, и в православном храме через дорогу сегодня, как и обычно, пройдет праздничная служба. Элизабет подошла к распахнутому окну. Синее небо, зеленые листья и солнце, великолепный день и великолепный сад. Солнце только встало и воздух наполняли утренние свежесть и радость. Молоденькая женщина как-то по-особенному любила эти мгновения, пока ранний утренний свет лился на город, по которому она шла, и стояла тишина, пока прозрачное рассветное небо было совсем таким же, как когда-то там, в бизоновых травах прерий… В эти утренние часы восхода солнца мир словно представал снова в том же самом своем великом великолепии и бескрайности, и она шла и смотрела, и становилась все той же Элизабет, которая любила это солнце, эту зеленую траву и это синее небо в краю тонколистных типчаков.

Служба прошла, они с мужем вышли, и Натаниэль задержался с друзьями. Элизабет спустилась со ступеней и ждала. Она стояла и смотрела, как они встали, переглянулись друг с другом, потом кто-то и что-то сказал. Лэйс чему-то улыбнулся. Элизабет невольно вдруг вспомнила того бравого капитана, которого она впервые увидела тогда в прерии. Улыбнулась и представила, как однажды ко входу храма подойдет ведь с ним за руку такой похожий на него светлоголовый малыш, остановится, серьезный и спокойный, и точно также, как он, вскинет голову и осенит себя крестным знамением. И рядом светлокосая девочка с такими же серо-голубыми глазами. Подумала, как он ведь расскажет своим детям о Севере и о Юге, об индейцах в Миннесоте, о чести и совести. И о том, как «всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру» (Еккл.3:1–8).

Элизабет спохватилась. Как незаметно утекают мысли! Мечтания, образы, картинки… Но прочь, все прочь! «Возненавидь «всяк путь неправды», и направишься «ко всем заповедем Господним» (Пс. 118:128). Путь неправды – беседа с помыслами и мечтание…»[259] Она не может. Она не должна. «Всему, братия, свое время; время плакать и время смеяться» (Еккл. 3:1,4). Ныне время плакать. Итак, будем плакать о грехах. Аминь» (Иоанн Кронштадтский. Беседы о Блаженствах Евангельских).

Яркий луч солнца заливал Лэйса. Он на мгновение отвернулся от друзей и помахал жене. Его нежная, стойкая Элизабет. «Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов…» (Притч.31:10). Он все-таки однажды ведь прочитал, что же там было написано дальше, в книге Притчей Соломоновых:

10 Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов;

11 уверено в ней сердце мужа ее, и он не останется без прибытка;

12 она воздает ему добром, а не злом, во все дни жизни своей.

13 Добывает шерсть и лен, и с охотою работает своими руками.

14 Она, как купеческие корабли, издалека добывает хлеб свой.

15 Она встает еще ночью и раздает пищу в доме своем и урочное служанкам своим.

16 Задумает она о поле, и приобретает его; от плодов рук своих насаждает виноградник.

17 Препоясывает силою чресла свои и укрепляет мышцы свои.

18 Она чувствует, что занятие ее хорошо, и – светильник ее не гаснет и ночью.

19 Протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено.

20 Длань свою она открывает бедному, и руку свою подает нуждающемуся.

21 Не боится стужи для семьи своей, потому что вся семья ее одета в двойные одежды.

22 Она делает себе ковры; виссон и пурпур – одежда ее.

23 Муж ее известен у ворот, когда сидит со старейшинами земли.

24 Она делает покрывала и продает, и поясы доставляет купцам Финикийским.

25 Крепость и красота – одежда ее, и весело смотрит она на будущее.

26 Уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее.

27 Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности.

28 Встают дети и ублажают ее, – муж, и хвалит ее:

29 «много было жен добродетельных, но ты превзошла всех их».

30 Миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы.

31 Дайте ей от плода рук ее, и да прославят ее у ворот дела ее! (Притч. 31)

Элизабет помахала в ответ. Думали ли она, знала ли она тогда в прерии, что это была судьбоносная, счастливая встреча? «Многа сотворил еси Ты, Господи, Боже мой, чудеса Твоя и помышлением Твоим несть кто уподобится Тебе: возвестих и глаголах, умножишася паче числа» (Пс.39:6). А храм, словно корабль, возносился к небу и в солнечном свете золотились и сияли кресты на главах его куполов. Она подняла руку уже для крестного знамения.

– Слава Отцу и Сыну и Святому Духу…

Вместо эпилога

Вслед за Сколкзом и Текамсех Крепкая Пантера тоже приехал из Канады навестить своего друга. И это был замечательный летний день, когда они выбрались за пределы Минннеаполиса и, как когда-то в детстве, снова оказались среди леса, неба и переливов солнечных лучей на берегу убегающей вдаль реки.

Они никогда не тратили много слов и теперь тоже, переговорив немного, уже снова молча сидели на травянистом склоне, и струи воды уносились внизу под откосом, и синее небо вставало над этим берегом, великолепное и великое синее небо прерий…

Зеленые травы колосились вокруг, и солнце снова заливало своим светом все того же прежнего капитана с серо-голубыми глазами – стойкого, бестрепетного и молчаливого. Зеленые травы без конца и без края во все стороны снова вставали в памяти, снова шумели в сердце.

«Ничего удивительного», – подумал Текамсех. Нет у его друга прежних капитанских погон, но остался все тот же православный нательный крестик на груди. Все то же. Текамсех теперь знал. Православная вера – это ведь словно у тебя всегда на сердце звенит эта бизонова трава прерий. «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущие на ней…» (Пс.23:1) И все равно, как меняется тогда время, меняются судьбы. А мир лежит во зле и суете, и не знает, и не видит, как восходят рассветы в небо по городским крышам. Дальними, тайными отблесками тех зорь, какие вставали здесь когда-то над прериями. Как и все в этом мире – ведь всего лишь слабые, отдаленные отблески и отсветы другого измерения жизни, где Царство Небесное, уготованное святым, и тьма кромешная и гнев Божий злым.

– Какая она зеленая, эта трава, Натаниэль, – неожиданно сам для себя сказал он. – Только больше уже не для нас с тобой. Новым Миннеаполисам. А нам, что тогда нам?

Натаниэль посмотрел на него так, словно и сам как раз подумал ведь о том же.

– А нам? Нам оставлено покаяние, – сказал он. – «Паче всех человек окаянен есть, покаяния несть во мне…»[260]

Он не знал, почему у него получился такой ответ. Просто правда. Просто все ведь правда. Нет больше в Америке прерий. Нет больше индейцев дакота. Но словно остались все те же прежние капитанские погоны. На его покаяние. «Не видя в себе покаяния, прихожу в недоумение; принуждаю себя к покаянию, но встречаюсь невольно с попечениями, развлечением, – они похищают у меня покаяние. Не могу удержать его среди молв и смущений, уходит, ускользает, оставляет меня с пустотою и безнадежием»[261]. Как всегда ведь было. И как всегда и будет. Но как сказал преподобный Макарий Великий:

– Поистине Бог не ищет ни девы, ни замужней, ни инока, ни мирянина, но свободного намерения, принимая его, как самое дело, и добровольному произволению всякого человека подает благодать Святого Духа, действующего в человеке и управляющего жизнью каждого, желающего спастись[262].

Натаниэль встал и подошел к краю откоса. Текамсех стоял рядом. Друг и брат. Через все расстояния и испытания. Зеленая трава и синее небо. Пока будет стоять мир, все равно где-то всегда будут зеленая трава и синее небо… «Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми?..» (Пс.115:3)

Где-то да вспомнит Сколкз Крылатый Сокол случайной мыслью, и вздохнет о нем, и помянет его имя. А Джейми и Уильям снова встанут завтра плечом к его плечу на Литургии. Как и когда-то тогда, при Манассасе, когда не бросили и не оставили. Навсегда и навеки они счастливы вместе – он и Элизабет. А все, что ни будет, а все, как должно быть… Все одно. «Ныне или завтра умрем»[263].

«Так! помяни и оплачь сам себя заживо, – говорит память смертная: я пришла огорчить тебя благодетельно и привела с собою сонм мыслей, самых душеполезных. Продай излишества твои, и цену их раздай нищим, предпошли на небо сокровища твои, по завещанию Спасителя: они встретят там своего владельца, усугубясь сторично. Пролей о себе горячие слезы и горячие молитвы. Кто с такой заботливостию и усердием помянет тебя после смерти, как ты сам можешь помянуть себя до смерти? Не вверяй спасения души твоей другим, когда сам можешь совершить это существенно необходимое для тебя дело! Зачем гоняться тебе за тлением, когда смерть непременно отнимет у тебя все тленное? Она – исполнительница велений всесвятого Бога: лишь услышит повеление – устремляется с быстротою молнии к исполнению. Не устыдится она ни богача, ни вельможи, ни героя, ни гения, не пощадит ни юности, ни красоты, ни земного счастия: преселяет человека в вечность. И вступает смертию раб Божий в блаженство вечности, а враг Божий в вечную муку»[264].

Ветер рванул его ворот, ветер напомнил:

«Вы еще не до крови сражались, подвизаясь против греха…» (Евр.12:4)

* * *

…и забыли утешение, которое предлагается вам, как сынам: сын мой! не пренебрегай наказания Господня, и не унывай, когда Он обличает тебя. Ибо Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает (Евр.12:5–6).

В заключение

Святитель Игнатий (Брянчанинов):

«С помыслами никогда не должно рассуждать. Может, враг представит много логического, неопровержимого, склонит наш ум к принятию лукавых, убийственных помыслов, замаскированных личиною добродетели и благочестия. Пробным камнем помыслов для тебя да будет твое сердце. Как бы ни благовиден был помысл, но если отнимает «мир» у сердца, тонко приводит к нарушению «любви с ближними», – он вражеский. Не спорь с ним, не рассуждай; а то уловит и заставит вкусить от запрещенного древа; вооружайся скорее против него, гони его прочь от себя оружиями духовными: «славословием Бога», – «благодарением Бога», – «преданием себя Его воле», – «укорением и осуждением себя», – «молитвою».

«Препояшься мечом, облекись во всеоружие. Не удостоивай врагов твоих не только беседы, ниже слова, ниже воззрения. Только что услышишь глас войны – вставай на сражение, возглашая твоим помышлениям и чувствованиям: «мужаемся и укрепимся о людех наших и о градех Бога нашего!» (2 Цар. 10:12) Глас войны – нарушение мира сердечного. Едва мир сердца начнет нарушаться, колебаться, – знай: идут иноплеменники. И вот тебе завет от Бога относительно поведения твоего с иноплеменниками: «избиеши я, пагубою погубиши я: да не завещаеши к ним завета, ниже помилуеши их: ниже сватовства сотвориши с ними: дщери своея не даси сыну его, и дщери его да не поймеши сыну твоему. Отвратит бо сына твоего от Мене, и послужит богом инем: и разгневается Господь гневом на вы, и потребит тя вскоре. Но сице да сотворите им: требища их разсыплете, и столпы их да сокрушите, и дубравы их да посечете, и ваяния богов их да сожжете огнем: яко люди святи есте Господеви Богу вашему: и вас избра Господь Бог ваш» (Втор. 7:2–6). Сватовством и супружеством изображается здесь беседа с помыслами греховными, принятие, усвоение помыслов и ощущений греховных. Кумиры – предметы пристрастия, страсти, особенной привязанности; их должно сжечь огнем молитвы, огнем любви по Богу. Требища – своя воля, воля плоти и крови; столпы – оправдания; дубравы тенистые – плотской разум, которым заслоняется от нас Свет Божественный. Исполняли это повеление Божие истинные рабы Божии. Когда Давид завладел столицею аммонитян, Раввафом, – «взя, говорит Писание, венец Молхома царя их с главы его, талант злата вес его, и от камения драга, и бе на главе Давидове, и корысть изнесе из града многу зело. И люди сущия в нем изведе, и положи на пилы и на трезубы железны и на секиры железны, и превождаше их сквозь пещь плинфяну. И тако сотвори всем градом Аммоним, и возвратися Давид и весь Израиль во Иерусалим» (2 Цар. 12:30–31). Точно: славословие Бога, благодарение Богу за все случающееся скорбное, предание себя всецело воле Божией, с отвержением своей воли, молитва за врагов, благословение врагов, как орудий Промысла Божия, – и прочие святые делания: и пилы, и трезубы, и секиры, и пещь плинфяная для греховных помыслов и ощущений. Ум наш, – таинственный Давид, – царь и предводитель воинства израильтян, – помышлений и чувствований богослужебных, когда возмет град и грады иноплеменников; тогда возвращается во Иерусалим со всеми израильтянами своими, в град мира (Иерусалим – значит «град мира»), откуда выводила его война с иноплеменниками. На главе его венец Молхома – разум деятельный, приобретенный им на брани с греховными начинаниями, – в ее подвигах, трудностях, несчастиях и торжествах; с ним – «корысть многа зело» – опыты драгоценные, могущие препитывать, поддерживать его на будущее время, поддерживать и препитывать советующихся с ним. Талант весу в златом венце, приобретенном Давидом: тяжеловесен драгоценный разум деятельный; богатый опытностию, он не колеблется, не увлекается всяким являющимся уму помыслом, но с недоверчивостию рассматривает, испытывает его, хотя бы он и казался благим. Так Иисус Навин, военачальник израильский, вопрошал представшего внезапно пред ним неизвестного витязя, хотя то был Ангел: «наш ли еси, или от сопостат наших» (Нав. 5:13).

Конец слова, заключенного в пределах совета: если случится пасть, победиться, увлечься, обмануться, согрешить пред Богом – не предавайся унынию, малодушию. Тот же прообразовательный Ветхий Завет говорит: «сице да речеши ко Иоаву (вождю израильтян): да не будет зло пред очима твоима слово сие, яко овогда убо сице, овогда же инако поядает меч; укрепи брань» (2 Цар. 11:25). Будь снисходителен к себе, не засуждай себя. При побеждениях прибегай к Богу с раскаянием, – и простится тебе побеждение твое; а ты снова за меч, и на сечу: укрепи брань! – Упорною, постоянною войною возьми град! – Господь пришел призвать грешников на покаяние, а не для праведников! – Ты уподобляешь себя слепцу евангельскому, вопиющему вслед Спасителя и возбраняемому… «Возстани, дерзай; Божественный Учитель зовет тя… Вера твоя спасе тя» (Мк. 10:49, 52).

Натаниэль стоял в луче солнечного света. Как стоял, когда было детство. Как стоял когда-то на зеленой поляне в кругу обступивших его враждебных дакотов. Как стоял всегда. Когда счастье и радость. Или когда печаль – всё равно. «В какое бы затруднительное положение ты ни пришел, победа в нем – молчание» (Пимен Великий). Прежний капитан с серо-голубыми глазами. Прежний светлоголовый малыш, который когда-то хотел стать великим воином. Не знал он тогда, тот маленький Натти. Не то и не это. «Помысли, – говорит Великий Варсонофий, – что все земные занятия пройдут, а терпение, которое окажешь при этих занятиях, – то останется с тобою, пойдет за гроб и оправдает или осудит тебя перед Богом. Смотри не погубляй этого хлеба насущного (т. е. терпения), который тебе понадобится на дорогу от земли на небо». Не знал. Не там и не здесь. «Не убойся твердынь греховного града: с постоянством «укрепи брань твою на град, говорит Писание, и раскопай и» (2 Цар.11:25).

Святитель Игнатий (Брянчанинов):

«По Христе убо молим, яко Богу молящу нами, молим по Христе!» (2 Кор. 5:20)[265] – говорил апостол. Увы! Ищу в себе самоотвержения и не обретаю его! Ищу человека, который бы решился отвергнуться волей своих и, обнаженный всякой воли, всецело захотел последовать Христу, исполнять Его волю, – и не встречаю такого человека! Тоскуют мои взоры между многолюдством как бы в безлюдной пустыне, – не находят зрелища, на котором бы остановились с утешением! Все мы возлюбили свои пустые и глупые пожелания, возлюбили тленное, временное, плоть и кровь, в них живущую – смерть вечную!.. Путь узкий – путь самоотвержения; тесно на пути широком своеугодия! – Теснимся, торопимся, толкаем друг друга в преисполненную уже, в пресыщенную уже пропасть ада! – Есть и ныне подвижники, – нет на них венцов победных, венцов Христовых. Венец Христов – Дух Святой. Духом Святым венчает Христос Своих воинов-победителей. Ныне не нисходит Дух: потому что подвижники подвизаются незаконно. «Аще и подвизается кто, сказал апостол, не венчается, аще не законно подвизатися будет. Никтоже бо воин бывая, возвещает он, обязуется куплями житейскими, да воеводе угоден будет» (2 Тим. 2: 5, 4). Все, что препятствует самоотвержению и вводит в сердце молву, – купля житейская. Гневно взирает на нее Бог, – отвращается от воина, обязавшегося куплею житейскою! Потому святой апостол убеждает ученика своего к истинному духовному подвигу: «ты убо злопостражди яко добр воин Иисус Христов» (2 Тим. 2:3). – Говорит преподобный Исаак Сирский о подвижниках, не заботящихся об искоренении душевных страстей: «Они ничего не пожнут. Как сеющие в тернии не могут ожидать никакого плода, так и те, которые потребляют себя злопомнением и привязанностями; они ничего не возмогут совершить – лишь тщетно стонут на ложах своих от бдения и прочих утеснений. И свидетельствует о них Писание: «Мене день от дне ищут и разумети пути Моя желают, яко людие правду сотворшии и суда Бога своего не оставльшии; просят ныне у Мене суда праведна, и приближитися ко Господу желают, глаголюще: что яко постихомся, и не увидел ecu? Смирихом души наша, и не увидел еси? Во дни пощений ваших обретаете воли ваша»[266], то есть исполняете мысли ваши, приносите их, как всесожжения, идолам; вы признали как бы богами лютые помышления ваши, вы приносите им в жертву самовластие ваше, честнейшее всех жертв, которое следовало бы вам освятить Мне благоделанием и чистою совестию» (Исаак Сирский, Слово 58). Говорит святой Симеон: «Если кто преложит любовь к Жениху Христу на любовь к чему-нибудь другому, тайно или явно, и сердце его удержано будет этою любовию; тот делается ненавистным, мерзостным Жениху, недостойным соединения с Ним. Он сказал: «Аз любящих Мя люблю» («Добротолюбие». Ч. 1, гл. 81).

«Мечом и луком твоим отними у аммореев землю, отдай ее Сыну возлюбленному Отца, таинственному Иосифу, – Христу. Так сделал прообразовательно святой патриарх Иаков (Быт. 48:22). Землею – называю твое сердце; аммореями – кровь, плоть, злых духов, завладевших этою землею. У них надо отнять ее душевным подвигом, то есть деланием умным и сердечным».

«Брат некий по имени Иоанн, от примория устремившись пришел к святому сему и великому отцу Филимону, и обняв ноги его, сказал ему: что сотворю отче, да спасуся? Ибо ум мой носится и парит туда и сюда, где не следует. И он, помолчав не много, сказал: сия болезнь (душевная) есть принадлежность тех, кои внешни суть, и в них она пребывает. И в тебе она есть, потому что ты не возымел еще совершенной любви к Богу, еще не пришла в тебя теплота любви и познания Его. Говорит ему брат: что же мне делать, отче? Тот сказал ему: поди возымей сокровенное поучение в сердце своем, и оно очистит ум твой от сего. Брат, не будучи посвящен в то, что этим сказывалось, говорит старцу: что же это за сокровенное поучение, отче? И он сказал ему: поди трезвися в сердце своем, и в мысли своей трезвенно со страхом и трепетом говори: Господи, Иисусе Христе, помилуй мя! Так преподает новоначальным и блаженный Диадох» (О авве Филимоне, Добротолюбие, ч.4).

«Не устрашись ни подвига, ни сражения, ни исполинов! <…> На бой, на бой отчаянный! На бой упорный, постоянный, доколе не увенчает его решительная победа! «Лучше смерть в подвиге, – сказал святой Исаак, – нежели жизнь в падении». – И что за жизнь – жизнь в грехе? Не стоит она названия – жизни; назвало ее Писание смертию; она – начаток смерти вечной, может быть и смертию вечною, если не умертвится жизнию о Христе. – Сколько дряхлых старцев, нежных дев, слабых детей остались победителями? – Неужели ты позволишь двоедушию поколебать себя, выпустишь из рук победу и венец вечного торжества за цену мгновенного, мучительного колебания, которое обольстительно, насмешливо, ругательно силится представиться нам наслаждением, добродетелью. Не убойся твердынь греховного града: с постоянством «укрепи брань твою на град, говорит Писание, и раскопай и» (2 Цар. 11:25)… Стоит пролить кровь, когда за нее дается безмерное сокровище – Дух. По принятии Духа, человек увидит ясно, – кровь – богопротивная, смрадная мерзость. И потому говорит Писание: «проклят возбраняяй мечу своему от крове» (Иер. 48:10). – Умри, умри! – и погребись… чтоб наследовать святое воскресение души Духом Божиим».

Наверное, Натаниэль привык. Привык ко всему. Томиком псалмов Давида. Именем Господа. Всей своей жизнью. От Манассаса до Ричмонда. От Манассаса до Миннесоты. «Дело покаяния совершается при посредстве следующих трех добродетелей: очищения помыслов, непрестанной молитвы и терпения встречающихся скорбей» (Игнатий Брянанинов). Привык. Писаниями святых Отцов. Собранием молитв утреннего и вечернего правила[267]. Своим нательным крестиком из самого детства. Литургией. «Милость мира – жертву хваления…»[268]

Но не привык Текамсех. Не успел привыкнуть. Не успел понять новой жизни и новых правил. Это ведь была словно какая-то новая страна, эта жизнь под сению православного креста. Раньше все было просто: мысли, чувства. Мужество и обычная стойкость индейцев дакота. Все закончилось. Прежняя жизнь закончилась. Теперь он был запечатлен Таинством Святого Крещения. «Отрицаюся тебе, сатано, гордыни твоея и служения тебе…»[269] Конечно. Кто на новенького и чья возьмет?.. «Когда нечистый дух выйдет из человека, то ходит по безводным местам, ища покоя, и, не находя, говорит: возвращусь в дом мой, откуда вышел; и, придя, находит его выметенным и убранным; тогда идет и берет с собою семь других духов, злейших себя, и, войдя, живут там, – и бывает для человека того последнее хуже первого» (Лк.11:24–26). Вот такая новая, неизвестная страна. «Что, между прочим, совершается в этой чудной стране? Там непримиримая война, там непрестанные битвы, сечи кровавые между Израильтянами и народами иноплеменническими. В числе иноплеменников восстают на Израильтян и исполины, сыны Енановы, – скорби, – приводящие нас в страх, в расслабление, в отчаяние. Соглядатай Израиля – разум возвещает о них душе и ее силам: «видехом исполины, сыны Енаковы, и бехом пред ними яко прузи, и тако бехом пред ними. Не можем изыти противу языку сему, яко крепший есть паче нас» (Чис. 13:34,32). Точно! Размышление, основанное на обыкновенном ходе вещей, помышления собственно и единственно человеческие приносят «ужас земли, юже соглядаша, к сыном Израилевым» (Чис. 13:33). Но истинный Израильтянин, верный Богу, водится верою в Бога; он облечен во всеоружие. «Пожену враги моя, – восклицает он, – и постигну я, и не возвращуся, дондеже скончаются. Оскорблю их, и не возмогут стати: падут под ногама моима. И истню я яко прах пред лицем ветра, яко брение путей поглажду я (Пс 17: 38–39,43). – Не одобряются в этой войне многие и тонкие размышления, которые силится ум, уповающий на себя, на свою силу, на число и высоту своих познаний, противопоставить напирающим толпам иноплеменников. «Сынове Ефремли наляцающе и стреляюще луки, – возвещает пророк, – возвратишася в день брани» (Пс. 77:9). Не устоять размышлению человеческому против густых полчищ иноплеменников! Собьют они его, переспорят, произведут в уме возмущение, в мыслях смешение – тогда на стороне их победа!

Для верного успеха в невидимой брани с князьями воздушными, с духами злобы, темными миродержителями нужно взяться за оружия, подаемые верою, подаемые буйством проповеди Христовой. «Буее Божие премудрее человек есть, и немощное Божие крепчае человек есть» (1 Кор. 1:25). Странными и страшными кажутся для плотского разума стезя и учение веры; но едва увидит человек на самом опыте, увидит внутренним душевным ощущением могущество веры – немедленно и радостно предается ее водительству, как обретший неожиданно бесценного наставника, с презрением отталкивает от себя отверженную Богом премудрость человеческую.

Вот оружия, которые святое буйство проповеди Христовой вручает рабу Христову для борьбы с сынами Енановыми – мрачными помыслами и ощущениями печали, являющимися душе в образе страшных исполинов, готовых стереть ее, поглотить ее:

1) слова: «Слава Богу за всё».

2) слова: «Господи! Предаюсь Твоей Святой Воле! Буди со мной Воля Твоя».

3) слова: «Господи! Благодарю Тебя за всё, что Тебе благоугодно послать на меня».

4) слова: «Достойное по делам моим приемлю; помяни мя, Господи, во Царствии Твоем».

Эти краткие слова, заимствованные, как видите, из Писания, употреблялись преподобными иноками с превосходным успехом против помыслов печали. Отцы нисколько не входили в рассуждение с являвшимися помыслами; но, только что представал пред ними иноплеменник, они хватались за оружие чудное, и им – прямо в лицо, в челюсти иноплеменника! Оттого они были так сильны, попрали всех врагов своих, соделались наперсниками веры, а чрез посредство веры – наперсниками благодати, мышцею благодати, совершили подвиги вышеестественные. При явлении печального помысла или тоски в сердце начинайте от всей души, от всей крепости вашей произносить одно из вышеозначенных предложений; произносите его тихо, неспешно, не горячась, со вниманием, во услышание одних вас – произносите до тех пор, доколе иноплеменник не удалится совершенно, доколе не известится сердце ваше в пришествии благодатной помощи Божией. Она является душе во вкушении утешительного, сладостного мира, мира о Господе, а не от какой другой причины. По времени иноплеменник опять начнет приближаться к вам; но вы опять за оружие и, как завещал своим воинам гениальный полководец Цезарь, метьте прямо в лицо врага: ни в какую часть тела так не тяжки, так невыносимы удары, как в лицо. Не подивитесь странности, ничтожности по видимому оружий Давида! Употребите их в дело – и увидите знамение! Эти оружия – палица, камень – наделают дела более, нежели все вкупе собранные глубокомысленные суждения и изыскания богословов-теоретиков, сказателей букв – германских, испанских, английских, американских! <…> Итак, уже с самого берега глядя на темное, глубокое море скорбей, на даль, где синева вод сливается с синевою небес, на эту беспредельную даль, пугающие ветры, прислушиваясь к гневному говору волн, к их плесканию однообразному и бесчувственному, не предавайтесь унынию, не впустите в душу вашу море грустных дум. Тут гораздо более опасностей! В этом море потонуть гораздо удобнее, нежели в море скорбей наружных. Радуйтесь! – И паки реку: радуйтесь! Вы для того на берегу моря скорбей, чтоб преплыть в страну радостей: даль моря имеет противоположный берег, хотя и не видимый для очей человеческого разума. Этот берег – рай умственный, преисполненный духовных наслаждений. Достигшие этого блаженнаго берега забывают, в упоении наслаждением, все скорби, претерпенные ими на море. Становитесь безтрепетною ногою в легкую ладью веры, неситесь, как крылатый, по влажным буграм! Скорее, нежели предполагаете, нежели можете себе представить, перенесетесь чрез море, перенесетесь в рай. – Но между духовным раем и жизнию плотскою, душевною, обыкновенною, которою живут вообще все люди, положены в разграничение, – как бы обширное море – крест и распятие. – В рай нет другого пути! Кого Бог хочет возвести в рай, того начинает сперва наводить на путь к нему – на крест. «Признак избрания Божия, – сказал некоторый святой аскетический писатель, – когда пошлются непрестанные скорби человеку». Претерпим умерщвление миру скорбями, чтоб сделаться способными принять в себя существенное оживление для Бога, явственным, вполне ощутительным действием Духа. Пожертвуем тлением для Духа! – Вполне отдайтесь Богу! Киньтесь в спасительную бездну веры, как бы в море – с утеса!»[270]

Текамсех забыл. Он не понимал нашествия иноплеменников. Текамсех только понял, что вдруг словно к самому горлу подступила отчаянная и смертельная скорбь. Ну, приехал, увиделся с Натаниэлем. Поедет обратно. Ну, Канада. Ну, зеленая трава. Ну, была Пасха и снова будет. А дальше? Жизнь – она ведь все равно всё та же. Как была, так и осталась. А ты живи и отвергайся себя. Вчера, сегодня и завтра. Завтра – то, что вчера, вчера – то, что сегодня. Как вода, как песок сквозь пальцы. Выбор без выбора. Замкнутый круг. А он ведь всего лишь Текамсех. Как Натаниэль Лэйс – всего лишь Натаниэль Лэйс.

Текамсех посмотрел на товарища. И улыбнулся. Нет, он уже не всего лишь Натаниэль Лэйс. Его возлюбленный друг и брат о Господе. Редкая дружба. Редкое братство. Великая тайна. Просто братья и друзья. Но уже ведь не просто братья и друзья. «Как говорит книга Деяний: «у множества же уверовавших было одно сердце и одна душа…» (Деян.4:32)[271]

Авва Дорофей. «Душеполезные поучения»: «Еще сказал: ничто так тесно не соединяет людей между собою, как то, когда они сорадуются друг другу в одном и том же и имеют одинаковый образ мыслей». И настанет весна, и снова, как каждую весну, через все дали и расстояния, где-то там и где-то здесь, – зазвучат эти великие и ликующие слова:

– Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе!

Голос Натаниэля сольется, потеряется с другими, и в то же время словно окажется подхваченным вечностью, просто один из тысяч других, и в то же время – только его. Текамсех не услышит. Но это неважно. Он знает. Натаниэль в эту ночь тоже будет в храме. В эту ночь, и в это утро, и на Радоницу – на кладбище. Через Америку, через Канаду, через моря и океаны православные – малое стадо – снова и все вместе празднуют Пасху. «Пасха красная, Пасха, Господня Пасха! Пасха всечестная нам возсия. Пасха! Радостию друг друга обымем. О Пасха! Избавление скорби, ибо из гроба днесь яко от чертога возсияв Христос, жены радости исполни, глаголя: проповедите апостолом»[272].

Текамсех снова увидел, какой же сегодня яркий солнечный свет. Пожал плечами на самого себя. Ну, Канада. Ну, зеленая трава. Ну, была Пасха и снова будет. А дальше? А то и дальше. Завтра – то, что вчера, вчера – то, что сегодня. Просто жизнь. «Да плачуся о гресех моих…»[273]

Игнатий Брянчанинов:

«Некоторый разбойник, – повествует Палладий в «Лавсаике»[274], – был пойман на самом преступлении и приведен в Арсенаит, город фиваидский. После многих пыток приговорили отрубить ему голову. Когда он пошел с воинами за город на место совершенного им злодеяния, отстоявшее от города на шесть поприщ, то последовал ему неизвестный монах, желавший посмотреть на казнь его. Разбойник, увидев идущего за собою монаха, сказал ему: “Авва! неужели ты не имеешь келлии и рукоделия?” Монах отвечал: “Имею”. Разбойник на это сказал: “Почему ж ты не сидишь в келлии твоей и не плачешь о грехах твоих?” Монах отвечал: “Брат! я очень ленив; душа моя не имеет умиления: почему я пришел увидеть, как ты будешь умирать. Может быть, при помощи этого зрелища приду в умиление”. Тогда сказал ему разбойник: “Авва! сиди ради Бога в келлии твоей, благословляй и восхваляй Спасителя Христа, с того времени, как Он вочеловечился и умер за нас грешных, человек уже не умирает”».

* * *

Текамсех вдруг понял. «И восходит солнце и заходит солнце и в место свое влечется, сие возсиявая тамо…» (Еккл.1:5) Восходит солнце, и заходит солнце, и лучи его от края и до края земли. А Пасхальный свет – он от Пасхи и до Пасхи, он в весну и лето, в осень и в зиму. Всегда. Именем Господа.

– «И се, Аз с вами есмь во вся дни до скончания века. Аминь» (Мф.28:20).

«Милость мира. Жертву хваления…»

P. S. «Христос Воскресе! Не теряйте Пасхальную Радость!»

(Протоиерей Николай Гурьянов)

«Да не взыдет кому помышление лукавое…»

Игнатий Брянчанинов:

«Да не взыдет кому помышление лукавое: “Легко получается прощение при покаянии: удобность в получении прощения позволяет быть нестрогим к себе, позволяет предаваться греховным наслаждениям. Более того: она смотрит с снисхождением на возобновление тяжких грехопадений”. Нет! не на таком условии даруется прощение грехов при покаянии. Оно даруется, с тем чтоб впавший в смертные грехи оставил их. Это явствует из самых слов Спасителя: простив блуднице, приведенной на суд пред Него фарисеями, Он сказал ей: «Иди, и отселе ктому не согрешай» (Ин.8:11). Тоже самое заповедал Господь исцеленному Им в притворах Вифезды, заповедал с угрозою большего наказания за нарушение заповеданного: «Се здрав еси, – сказал Он, – ктому не согрешай, да не горше ти что будет» (Ин.5:14).

Сохранивший себя от грехов смертных не должен думать, что он нуждается в покаянии немного. Твои согрешения легки пред твоими глазами, но ты не знаешь, какова тяжесть их на весах правосудия Божия. «Ин суд человеческий и ин суд Божий», – сказал некоторый преподобный пустынножитель, рассуждая пред кончиною своею о своей иноческой и подвижнической деятельности[275].

Сколько согрешаем от неведения! сколько согрешаем от немощи! сколько согрешаем, увлекаясь развлечением, примером других, снисходительностию к другим! сколько попускается нам преткновений за осуждение ближнего, за жестокосердие к нему! Мы пребываем в беспечности, а рукописания согрешений наших умножаются…

Когда отстраним ослепляющее нас развлечение, когда углубимся в себя и начнем рассматривание себя, сличая состояние душ наших с тем, каково оно должно быть по учению Священного Писания: тогда сами признаем малые грехи уже не малыми, но тяжкими и страшными, достойными непрестанных слез и покаяния. Раскроем Священное Писание, посмотрим, чем мы должны быть. Говорит святой апостол Павел: «Первый человек от земли, перстен: второй человек, Господь с небесе. Якоже облекохомся во образ перстнаго, да облечемся и во образ небеснаго» (1Кор.15:47,49).

«Глас вопиющаго в пустыни: уготовайте путь Господень, правы сотворите стези Бога нашего. Всяка дебрь наполнится, и всяка гора и холм смирится, и будут вся стропотная в право, и острая в пути гладки, и явится Слава Господня, и узрит всяка плоть спасение Божие. Се Бог ваш, се Господь: Господь с крепостию идет, и мышца Его со властию» (Ис.40:3,4,5,10).

…Путем Господа и стезями Его в души человеческие Священное Писание называет соответствующие тому образ мыслей и сердечные чувствования. Чтоб стяжать их, надо наполнить все дебри, то есть по всем низменным, непроходимым местам надо сделать насыпи для удобного шествия Господу: надо оставить пьянство, объядение, любодеяние, плотские наслаждения, так называемые невинные игры и увеселения, – словом, все, составляющее собою плотскую и греховную жизнь, низводящее человека к достоинству несмысленных скотов и зверей. Надо заменить их противоположными добродетелями: воздержанием, трезвением, целомудрием. Греховная и плотская жизнь заграждает Господу путь в человеческое сердце. Далее: надо смирить или уровнять всякую гору и холм, то есть изгладить из души самомнение и гордость во всех их видах, и в мнимозначительных и в самых мелочных. Наконец, надо отвергнуть все неправильные и своевольные понятия о вере, вполне подчинившись учению Божию, хранимому в непорочности единою Святою Православною Восточною Церковию. Тогда все кривизны выпрямятся, все неровности сгладятся: путь для Господа соделается совершенно свободным; всякий человек удобно получит спасение. Спасение входит в душу вместе с вошедшим в нее Господом. Аминь».

(По творениям свт. Игнатия (Брянанинова))

Вместо послесловия

Это были мои школьные годы. Наверное, никто не может точно объяснить, когда, как и почему приходят к человеку его занятия. Как бы то ни было, но факт остается фактом: однажды, разбирая свои забытые, откуда-то оттуда, из детства бумаги и записные книжки, я обнаружила стопку аккуратно исписанных тонких ученических тетрадок и вспомнила: это я когда-то придумывала книгу.

Эта книга задумывалась как повествование в стиле Фенимора Купера или Лизелотты Вельскопф-Генрих с ее «Сыновьями Большой Медведицы». Еще я вспомнила, что она так и осталась неоконченной. Первым моим душевным движением было желание немедленно выкинуть и уничтожить все эти свои такие ведь ненужные и глупые сочинения.

Однако горящего очага в городской квартире не оказалось, поэтому и немедленного осуществления этого порыва все-таки не получилось. Тогда я открыла этот увесистый фолиант и начала читать. Наверное, это было просто впечатление от потрепанных временем страниц, впитавших в себя запахи дома моего детства, дома с жаром в печи и ближним лесом за околицей, наверное, это просто нахлынули воспоминания, но с этих забытых, пожелтевших страниц словно бы потянуло дальними далями, зелеными типчаками прерий и палящим ветром…

Вот так и возникла мысль оставить все так, как есть, просто добавить, переписать, или заменить какие-то главы. Такая вот книга. Откуда-то оттуда, из детства. С таким вот названием. «В бизоновых травах прерий». И именем Натаниэля Лэйса.

13 июня 2004–17 сентября 2009

Май 2017–5 июня 2019

– Христос Воскресе!

– Воистину Воскресе!

Примечания

1

Это была гражданская война между Севером и Югом 1861–1865 гг. В январе 1861 г. рядом южных штатов было заявлено о выходе из Союза и своем отдельном и независимом государстве – Конфедерации Штатов Америки (КША). Война началась с большими потерями и поражениями для Севера. После перелома в ходе военных действий в битве при Геттисберге 1−3 июля 1863 года и начала отступления Юга в историю этой войны вместе с тем окажутся вписанными и новые кровавые страницы. 4 мая 1864 года – битва в Глуши. 118-тысячная армия Севера и 60-тысячная армия южан. Сумевшая удержаться оборона Юга и 18 000 человек потерь у федералов, 8000 – у конфедератских войск. 8 – 19 мая 1864 года – битва при Спотсильвейни. 31 мая – 12 июня 1864 года – сражение при Колд-Харбор. Свое дальнейшее развитие события получили уже следующим образом: 18 июня 1864 – 3 апреля 1865 – осада Петерсберга и Ричмонда и 9 апреля 1865 года – подпись акта о безоговорочной капитуляции войск Конфедерации.

2

См.: The Collected Works of Abraham Lincoln. Vol. 4. p. 193–199.

3

Военная Академия Соединенных Штатов Америки, также известная как Вест-Пойнт – высшее федеральное учебное заведение армии США. Основана в 1802 году.

4

Гарвардский университет (Гарвард) – старейший из университетов США.

5

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин). Опыт построения исповеди.

6

«С нами Бог, разумейте, языцы, и покаряйтеся: яко с нами Бог» (из песнопения Великого повечерия).

7

Первое сражение при реке Булл Ран, также первое сражение при Манассасе – первое крупное сухопутное сражение Гражданской войны в США. Состоялось 21 июля 1861 года. Второе сражение при Манассасе произошло 28 – 30 августа 1862 года.

8

1 миля = 1,61 км.

9

Игумен Никон (Воробьев).

10

Ектения – ряд молитвенных прошений во время богослужения, возглашаемых диаконом или священником от лица всех молящихся. Ектения – слово греческое и означает – прилежное моление (по Серафиму Слободскому).

11

По Игнатию (Брянчанинову). Игнатий (Брянчанинов) епископ Кавказский и Черноморский, святитель. День памяти 30 апреля (13 мая).

12

Скажем так (англ.). Выражение используется, когда вы не хотите что-то подробно объяснять. https://www.forumdaily.com/15-anglijskix-slov-i-fraz-blagodarya-kotorym-vas-primut-za-nositelya-yazyka/

13

По Иоанну Златоусту. Толкование на послание к Ефесянам. Из главы 17.

14

Служба в армии в США была на добровольной основе, принудительных наборов не было. На время Гражданской войны также все-таки будут приняты несколько Актов об обязательных призывах.

15

Игнатий Брянчанинов.

16

Игнатий Брянчанинов.

17

Из проповеди протоиерея Вячеслава Резникова.

18

Искушение – испытание (по церковнославянскому).

19

Игнатий Брянчанинов.

20

«Ужасна буря страстей: ужаснее она всех наружных бедствий. Бедствие внутреннее опаснее внешнего. Помрачается во время видимой бури солнце облаками: помрачается разум, закрытый густым облаков помыслов, во время бури сердечной. Забываются наставления Священного Писания и святых Отцов; ладия душевная заливается волнами различных страстных ощущений. Не действует благотворно ни беседа с друзьями, ни душеназидательное чтение. Душа, залитая волнами, ничего не приемлет в себя. Единственным средством спасения остается усиленная молитва» (Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетической проповеди»: Поучение в Неделю 9-ю по Пятидесятнице»).

21

Ро́берт Э́двард Ли (19 января 1807 – 12 октября 1870) – американский военный, генерал армии Конфедеративных Штатов Америки (с 31 августа 1861), командующий Северовирджинской армией и главнокомандующий армией Конфедерации.

22

Иоанн Златоуст. Беседа о совершенной любви, и о воздаянии по достоинству дел, и о сокрушении.

23

Кровь гуще воды (т. е. свой своему брат) (англ). https://nikkur.ru/poslovicy-8/

24

Иоанн Златоуст.

25

Кондак Вознесению Господню.

26

Тропарь Воскресению Христову.

27

Тропарь из канона воскресного.

28

Флаг США менялся с течением времени в зависимости от числа штатов. Новая звезда добавляется к флагу 4 июля после вхождения в состав государства нового штата.

29

Иоанн Златоуст. Беседы на Евангелие от Матфея. Беседа 78.

30

Феофилакт Болгарский.

31

Феофилакт Болгарский.

32

Игнатий Брянчанинов.

33

Феофан Затворник.

34

Свт. Иоанн, архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский.

35

Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетической проповеди».

36

Стихира Пасхи.

37

Игнатий (Брянчанинов).

38

Иоанн Златоуст. Толкование на первое послание к Тимофею. Беседа 5.

39

Иоанн Кронштадский. Беседы о Блаженствах Евангельских.

40

Игнатий Брянчанинов.

41

Игнатий Брянчанинов.

42

Архим. Иоанн (Крестьянкин).

43

Иоанн Златоуст.

44

«Что это за путь? Какие это стези? Это – образ мыслей человеческих; это – сердечные чувствования и стремления человеков. Чтоб принять Господа, надо иметь способный для того, благоустроенный образ мыслей; чтобы принять Господа, надо иметь сердечное произволение к тому, надо иметь смиренные чувствования» (Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетической проповеди»).

45

Игнатий Брянчанинов.

46

Игнатий Брянчанинов.

47

Василий Великий. Из беседы 4. «О благодарении».

48

Святой праведный Иоанн Кронштадтский. Из «Бесед о Блаженствах Евангельских».

49

Тропарь 40 мученикам Севастийским. Димитрий Ростовский. «Страдание святых сорока мучеников, в армянской Севастии». Житие 225. Память (9) 22 марта).

50

Игнатий Брянчанинов.

51

Ирмос 6-й песни канона 6-го гласа.

52

Игнатий Брянчанинов.

53

Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетических опытов».

54

Ср.: Пс. 1: 1.

55

См.: Пс. 1:2.

56

Пс. 33:9.

57

Ср.: Пс. 118:104.

58

Ср.: Пс. 118:10.

59

Ср.: Пс. 118:32.

60

Ср.: Пс. 118:47.

61

Ср.: Пс. 118:72.

62

Ср.: Пс. 118:127.

63

Ср.: Пс. 118:11.

64

Ср.: Пс. 118:162.

65

Ср.: Пс. 118:35.

66

Пс. 18:3.

67

Ср.: Пс. 1:3.

68

Ср.: Пс. 118: 63. Так объяснен этот стих преподобным Пименом Великим (см.: Скитский Патерик).

69

Ср.: Лк. 21:19.

70

Ср.: Сир.4:12 – 16.

71

Сир. 4:17.

72

Ср.: Сир. 4:18–21.

73

Ср.: Деян. 1:7.

74

Ср.: Ин. 7: 38–39.

75

Пс. 1: 3.

76

Ср.: Пс. 1: 3.

77

Ср.: Пс. 1: 4.

78

Пс. 1: 5.

79

См.: Апок. 20.

80

Преподобный Исаак Сирский. Слова подвижнические. Слово 38.

81

См.: Рим. 8: 6.

82

Ср.: Мф. 5: 8.

83

Пс. 1: 6.

84

Пс. 1: 6.

85

Игнатий Брянчанинов.

86

Василий В. Псалтирь в святоотеческом изъяснении.

87

Августин. Псалтирь в святоотеческом изъяснении.

88

Афанасий, Палама, Студит, Василий В. Псалтирь в святоотеческом изъяснении.

89

«Где разгорячение, там нет истины, оттуда не может произойти ничего доброго, ничего полезного: тут кипит кровь, тут дымится и строит воздушные замки лжеименный разум» (Игнатий Брянчанинов).

90

Игнатий Брянчанинов.

91

«Спасительно наставление Священного Писания и святых Отцов – предварять все действия наши богоугодным судом, подвергать этому суду все намерения наши, все помышления, все сердечные стремления и влечения, направлять и внутреннее и внешнее жительство по слову Божию, по разуму Божию. Без этого поведение наше не может быть ни благоразумным, ни добродетельным, ни богоугодным» (Игнатий Брянчанинов).

92

Патери́к – сборник, содержащий жития и изречения, нравоучения Святых Отцов (по толковому словарю Кузнецова).

93

Игнатий Брянчанинов.

94

Игнатий Брянчанинов.

95

Преподобный авва Дорофей говаривал ученику своему, преподобному Досифею, по временам побеждавшемуся гневом: «Досифей! ты гневаешься, и не стыдишься, что гневаешься, и обижаешь брата своего? разве ты не знаешь, что он – Христос и что ты оскорбляешь Христа?» (См.: Преподобный авва Дорофей. Душеполезные поучения и послания).

96

Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетических опытов».

97

Дорофей. Псалтирь в святоотеческом изъяснении.

98

Игумен Никон (Воробьев).

99

На церковнославянском. Русский: «Ибо нет во мне покаяния, нет во мне сокрушения…» Из православного молитвослова.

100

Евфимий Зигабен.

101

«Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1Кор.13:4−8).

102

«Православие есть чистое христианство, без привнесения в него человеческих измышлений. Оно основано на Священном Писании и Священном Предании, идущем от апостолов, посланных Самим Сыном Божиим по сошествии на них Святого Духа проповедовать Истину всем народам. В дальнейшем Вселенские Соборы и святые Отцы Церкви лишь устанавливали, что является согласным Священному Писанию и учению свв. Апостолов» (свт. Иоанн (Максимович), архиепископ Шанхайский и Сан-Францисский. Слова и проповеди. Торжество Православия).

103

«Святая Истина, Слово Божие говорит: “многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие” (Деян. 14, 22)». «Участок наш, христиан времени последнего, участок скорбей по-видимому мелочных, ничтожных. Весы у Бога! Перед Ним, на Его весах всякая скорбь ничтожна, всякая скорбь маловажна, как бы велика она ни была, потому что осенение Его силы и благодати может обратить величайшую скорбь в величайшее наслаждение. Так и маленькая скорбь имеет перед Ним всю ценность, никак не менее великой скорби. Все зависит от Его благодати, а Он милостиво от человека приемлет всякую скорбь, принимаемую с благодарением, с покорностью, со славословием» (Игнатий Брянчанинов).

104

Из книги: иеромонах Дамаскин (Христенсен). Не от мира сего. Жизнь и учение иеромонаха Серафима (Роуза) Платинского.

105

Игнатий Брянчанинов/

106

Игнатий Брянчанинов.

107

Игнатий Брянчанинов.

108

Игнатий Брянчанинов.

109

Игнатий Брянчанинов.

110

Варсонофий Великий и Иоанн Пророк. Руководство к духовной жизни в ответах на вопросы учеников. Вопрос 64.

111

«Возлюби ближнего по указанию евангельских заповедей, – отнюдь не по влечению твоего сердца. Любовь, насажденная Богом в наше естество, повреждена падением и не может действовать правильно. Никак, не попусти ей действовать! действия ее лишены непорочности, мерзостны пред Богом, как жертва оскверненная; плоды действий душепагубны, убийственны. Следующим образом возлюби ближнего: не гневайся и не памятозлобствуй на него; не позволяй себе говорить ближнему никаких укорительных, бранных, насмешливых, колких слов; сохраняй с ним мир по возможности своей; смиряйся пред ним; не мсти ему ни прямо, ни косвенно; во всем, в чем можно уступить ему, уступай; отучись от прекословия и спора, отвергни их, как знамение гордыни и самолюбия; говори хорошо о злословящих тебя; плати добром за зло; молись за тех, которые устроивают тебе различные оскорбления, обиды, напасти, гонения. Никак, ни под каким предлогом, не осуждай никого, даже не суди ни о ком, хорош ли он или худ, имея пред глазами того одного худого человека, за которого ты должен отвечать пред Богом, – себя. Поступай относительно ближних так, как бы ты желал, чтоб было поступлено относительно тебя. Отпускай и прощай из глубины сердца человекам согрешения их против тебя, чтоб и Отец Небесный простил тебе твои бесчисленные согрешения, твой страшный греховный долг, могущий тебя низвергнуть и заключить навечно в адские темницы. Не стяжи пристрастия, в особенности блудной страсти к ближнему твоему; под именем ближнего разумеется не только мужеский, но и женский пол. Если же, устреленный стрелою врага, как-нибудь неожиданно заразишься ими, то не унывай, зная, что мы в себе самих носим способность заражаться всякими страстями, что это случалось и с великими святыми; приложи все старание уврачевать себя. Наконец: не повреждай брата своего многословием, пустословием, близким знакомством и свободным обращением с ним» (Игнатий Брянчанинов).

112

Василий Великий. Беседы. Беседа 10. На гневливых.

113

Пимен Великий.

114

Игнатий Брянчанинов.

115

Иоанн Златоуст. Беседы на псалмы. Беседа на Псалом 131.

116

«Не слова ли это?» (в синодальном).

117

Свт. Иоанн Златоуст. Беседа на псалом 44

118

Игнатий Брянчанинов.

119

Игнатий Брянчанинов.

120

По Иоанну Златоусту.

121

«Солгася древле Адам и Бог возжелав быти, не бысть. Человек (человеком) бывает Бог, да бога (богом) Адама соделывает» (акафист Божией матери, 4-я стихира).

122

Игнатий Брянчанинов.

123

Игнатий Брянчанинов.

124

«Истинно говорю вам, говорит Христос, если кто не будет есть Плоти Моей и пить Крови Моей, тот не будет иметь жизни в себе… Часто же говорит о таинстве (причащения), чтобы показать, как оно необходимо и что оно непременно должно быть» (Иоанн Златоуст).

125

Игнатий Брянчанинов.

126

Игнатий Брянчанинов.

127

Быт.22.

128

«Что бо веси, жено, аще мужа спасеши? Или что веси, мужу, аще жену спасеши?» (1 Кор.7:16) «Если муж не беспокоит тебя, то оставайся, говорит, с ним; от этого может быть и польза; оставайся и увещевай, советуй, убеждай: никакой учитель не может убедить так, как жена. Впрочем, Апостол не принуждает ее и не требует этого от нее непременно, дабы опять не возложить на нее слишком тяжелого бремени; советует не отчаиваться и оставляет это под сомнением, по неизвестности будущего» (святой Златоуст). «С доброю надеждою, говорит, прими на себя труд; помощником усердию имеешь Бога» (Феодорит). Дело обращения к вере благодать совершает; а как? – это тайна. Орудий у нее много, но чрез какое пройдет в душу грешную или неверную, и пройдет ли, никто определить того не может. Ибо тут привходит с своими правами и свобода, которой уклонения неопределимы, но с которою соображается вся во всех во благо действующий Бог. Оттого и говорит Апостол: что бо веси, жено, что бо веси, мужу?» (Феофан Затворник)

129

Ефрем Сирин.

130

Максим Исповедник.

131

Ефрем Сирин. «На слова: «И се, вся суетство и крушение духа» (Еккл.1:14).

132

Ефрем Сирин. «На слова: «И се, вся суетство и крушение духа» (Еккл.1:14).

133

«День за днем. Дневник православного священника».

134

Игнатий Брянчанинов.

135

Ефрем Сирин.

136

Игнатий Брянчанинов.

137

Игнатий Брянчанинов.

138

Василий Великий. Беседы на псалмы.

139

Дан.3

140

Игнатий Брянчанинов.

141

Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетической проповеди».

142

Игнатий Брянчанинов.

143

Авв.2:20

144

Из последования панихиды.

145

«Молитва испрашивает у Божественной благости оставления прегрешений, соделанных усопшими по немощи человеческой, о вселении умерших во стране живых – в месте, от которого удалена всякая скорбь, печаль и воздыхание» (Иоанн Дамаскин. Слово об усопших в вере).

146

Авраам Линкольн, 16-й президент США (1861–1865) был убит, смертельно ранен через пять дней после окончания Гражданской войны.

147

Иоанн Кронштадтский.

148

Иоанн Кронштадтский. Беседы о Блаженствах Евангельских.

149

Иоанн Кронштадтский. Беседы о Блаженствах Евангельских.

150

Златоуст, Феодорит, Варсонофий В., Иоанн Кронштадтский. Псалтирь в святоотеческом изъяснении.

151

Игнатий Брянчанинов.

152

Игнатий Брянчанинов. Слово о молитве Иисусовой.

153

Антоний Великий.

154

Игнатий Брянчанинов. Слово о молитве Иисусовой.

155

Игнатий Брянчанинов.

156

Игнатий Брянчанинов. Слово о поучении или памяти Божией.

157

Игнатий Брянчанинов. Слово о поучении или памяти Божией.

158

Под именем псалмопения, о котором упоминается в Житиях и писаниях… должно разуметь крайне неспешное, протяжное чтение псалмов и других молитв (по Игнатию Брянчанинову).

159

Преподобный Варсонофий Великий священноиноку, спросившему его о том, как должно молиться, отвечал: «Должно несколько упражняться в псалмопении, несколько молиться изустно; нужно время и на то, чтобы испытывать и блюсти свои помыслы. У кого на обед много разных снедей, тот ест много и с услаждением, а кто каждый день употребляет одну и ту же пищу, тот не только вкушает ее без услаждения, но иногда, может быть, чувствует и отвращение от нее. Так бывает и в нашем состоянии. В псалмопении и молитве устной не связывай себя, но делай сколько Господь даст тебе. Не оставляй также чтения и внутренней молитвы. Несколько того, несколько другого – и так проведешь день, угождая Богу. Совершенные Отцы наши не имели определенного правила, но в течение целого дня исполняли свое правило: несколько упражнялись в псалмопении, несколько читали изустно молитвы, несколько испытывали помыслы, мало, но заботились и о пище; все же это делали со страхом Божиим» (по Игнатию Брянчанинову).

160

Игнатий Брянчанинов. 1848-го года, Сергиева Пустынь. Дума написана на кончину К. Ф. О-на, бывшего с юных лет в близких отношениях с архимандритом Игнатием Брянчаниновым.

161

Иоанн Златоуст (IV в.): «Часто я размышлял сам в себе, для чего отцы наши, обойдя молитвенные домы, находящиеся в городах, установили, чтобы сегодня собирались вне города, и здесь (совершали богослужение); не напрасно же и не без причины, кажется мне, они сделали это. Я доискивался причины, и по благодати Божией нашел причину справедливую и основательную и приличную настоящему празднику. Какая же это причина? Мы совершаем воспоминание о кресте; а распятый на кресте был распят вне города: вот почему выводят нас за город. За пастырем, говорится (в Писании), следуют овцы; где царь, там и воины, и где труп, там и орлы… Итак, вне (города) мы собираемся поэтому… Почему же именно здесь? …Потому, что здесь покоится множество умерших. Так как сегодня Иисус нисшел к умершим, то мы и собираемся здесь. Поэтому и самое место названо усыпальницею (κοιμητηριον), дабы ты знал, что скончавшиеся и лежащие здесь не умерли, но покоятся и спят. Прежде пришествия Христова смерть называлась смертью… Но когда пришел Христос и умер за жизнь мира, то смерть уже не называется смертью, а сном и успением. …Посему и это место названо усыпальницею, так как и самое это название полезно для нас и исполнено великого любомудрия. Итак, когда ты провожаешь сюда мертвого, не сокрушайся, потому что провожаешь его не к смерти, а ко сну. Этого названия достаточно тебе для утешения в несчастии. Знай же куда провожаешь его, – в усыпальницу; и когда провожаешь, – после смерти Христа, когда узы смерти уже расторгнуты» (Беседа на кладбище и о Кресте Господа и Бога и Спасителя Иисуса Христа).

162

Стихира Пасхи.

163

Из творений свт. Игнатия (Брянчанинова).

164

Долг ∙ Честь ∙ Отечество

165

Иоанн Златоуст. «Пять слов об Анне».

166

Петр Дамаскин.

167

Игнатий Брянчанинов.

168

Игнатий Брянчанинов.

169

Ср.: Мф.20:23.

170

Ср.: Пс.115:4.

171

Ср.: Ин.18:11.

172

Ср.: Деян.14:22.

173

Ср.: Флп.1:29.

174

Ср.: Лк.23:41–42.

175

Ср.: Мф.5:44.

176

См.: Мф.11:12.

177

См.: 1Ин.3:15.

178

Ср.: Деян.5:41.

179

Ср.: Иов.1:21.

180

См.: Лк.22:51.

181

Мф.26:53.

182

Ин.12:26.

183

Преподобный Исаак Сирский. Слова подвижнические. Слово 35.

184

Ср.: Мф.26:39.

185

Мф.26:41.

186

Ср.: Апок. 7:13–14.

187

Ср.: Апок. 7:14–17.

188

Василий Великий.

189

Василий Великий. «На день святых четыредесяти мучеников».

190

Игнатий Брянчанинов.

191

Игнатий Брянчанинов.

192

Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетических опытов». О терпении.

193

Тысячелистник (Achillea millefolium) – обычное растение лугов и прерий, как Азии, так и Сев. Америки (А.В. Беликович, А.В. Галанин. «Степи и прерии континентальной Аляски и западной Канады»).

194

«Брат спросил святого Антония: что делать мне, чтоб очиститься от грехов моих? – Старец отвечал: желающий освободиться от грехов, плачем и рыданием освобождается от них; желащий стяжать добродетели, плачем и слезами стяжевает их. Вся книга псалмов – не что иное, как плач» (из «Отечника» Игнатия Брянчанинова).

195

Василий Великий. Беседы на псалмы. «Псалом населяет пустыни, уцеломудривает торжища. Для нововступающих это начатки учения, для преуспевающих – приращение ведения, для совершенных – утверждение; это глас Церкви. Он делает празднества светлыми, он производит «печаль, яже по Бозе» (2Кор.7:10). Ибо псалом и из каменного сердца вынуждает слезы. Псалом – занятие Ангелов, небесное сожительство, духовный фимиам. Это – мудрое изобретение Учителя, устроившего, чтобы мы пели и вместе учились полезному… Чему же не научишься из псалмов? Не познаешь ли отсюда величие мужества, строгость справедливости, честность целомудрия, совершенство благоразумия, образ покаяния, меру терпения и всякое из благ, какое не наименуешь? Здесь есть совершенное богословие, предречение о пришествии Христовом во плоти, угроза судом, надежда воскресения, страх наказания, обетования славы, откровения Таинств. Все, как бы в великой и общей сокровищнице, собрано в книге псалмов».

196

«Ныне или завтра умрем», – сказал святой Андрей иноку (Четьи-Минеи, 2 октября).

197

«Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя? Такая ли у тебя мышца, как у Бога? И можешь ли возгреметь голосом, как Он?» (в синодальном переводе).

198

«Вскую умираете, доме Израилев!» (Иез.18:31). Зачем вы гибнете, христиане, от грехов ваших вечною смертию? зачем наполняется вами ад, как бы не было установлено в Церкви Христовой всемогущего покаяния? Дан этот бесконечно благий дар дому Израилеву – христианам – и в какое бы ни было время жизни, какие бы ни были грехи, он действует с одинаковою силою: очищает всякий грех, спасает всякого, прибегающего к Богу, хотя бы то было в последние предсмертные минуты.

«Вскую умираете, доме Израилев!» Оттого окончательно гибнут христиане вечною смертию, что во все время жизни своей занятые постоянно нарушением обетов крещения, служением греху, не удостаивают ни малейшего внимания Слово Божие, возвещающее им о покаянии. В самые предсмертные минуты они не умеют воспользоваться всемогущею силою его, потому что о христианстве не имеют никакого понятия или имеют понятие самое недостаточное и сбивчивое, которое должно быть названо скорее полным незнанием, нежели каким-нибудь познанием» (Игнатий Брянчанинов).

199

Мф. 23, 2-36; Ин. 5, 17–47; 7, 16–36; 8, 12–59; 10, 22–39.

200

Василий Великий. Из беседы 4. «О благодарении».

201

«Якоже члены тела, многие суще, единым человеком именуются: так и члены души суть многие, ум, воля, совесть, помышления осуждающие и оправдывающие; однако вся сия в едину соединены словесность, и члены суть душевные; едина же есть душа – внутренний человек» (Макарий Великий).

Святый Макарий Великий говорит, что ангелы имеют образ и вид, так как и душа имеет свой образ и вид, и что этот образ, наружный вид как ангела так и души, есть образ и вид внешнего человека в его теле. Тот же угодник Божий научает, что ангелы и души, хотя и очень тонки по существу своему, однако при всей тонкости своей суть тела. Они – тела тонкие, эфирные, так как, напротив, наши земные тела очень вещественны и грубы. Грубое человеческое тело служит одеждою для тонкого тела – души. На глаза, уши, руки, ноги, принадлежащие душе, надеты подобные члены тела. Когда душа разлучается с телом посредством смерти, она совлекается его, как бы одежды (Игнатий Брянчанинов).

202

Из канона покаянного ко Господу нашему Иисусу Христу.

203

Антоний Великий.

204

Иоанн Златоуст.

205

Игнатий Брянчанинов.

206

«Господи и Владыко живота моего, дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй мне, рабу Твоему.

Ей, Господи, Царю, даруй мне зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь» (Молитва св. Ефрема Сирина. Читается в Великий пост).

207

Путем Господа и стезями Его в души человеческие Священное Писание называет соответствующие тому образ мыслей и сердечные чувствования (Игнатий Брянчанинов. Из «Аскетической проповеди»).

208

Игнатий Брянчанинов. Беседа о том, что для плодоносного покаяния необходимо отвержение самомнения.

209

Василий Великий. Беседы. Беседа 4. О благодарении.

210

Игнатий Брянчанинов.

211

Лебединая песня – легенда, «согласно которой лебеди, эти непевчие, «молчащие» птицы, за несколько мгновений до смерти обретают голос, и это предсмертное пение лебедей удивительно красиво… Известный немецкий ученый-натуралист Альфред Эдмунд Брем (1829–1884)… в своем 6-томном труде «Жизнь животных»… приводит свидетельства других натуралистов о лебеде-кликуне: «Голос его напоминает приятный звон серебряного колокола… Все, что говорится о песне умирающего лебедя, вовсе не выдумки, так как последние вздохи смертельно раненного лебедя вырываются у него в виде песни» (по «Энциклопедическому словарю крылатых слов и выражений». – М.: «Локид-Пресс». Вадим Серов).

212

Игнатий Брянчанинов.

213

Из последования панихиды.

214

Иоанн Златоуст.

215

«Свете Тихий».

216

Оба императора царствовали вместе в Риме с 284 по 305 г. – Диоклетиан – на Востоке, Максимиан – на Западе.

217

По Димитрию Ростовскому. «Страдание святого великомученика Мины». Житие 988. Память (11) 24 ноября.

218

Игнатий Брянчанинов.

219

«Веровах, темже возглаголах, аз же смирихся зело. Аз же рех во изступлении моем: всяк человек ложь. Что воздам Господеви о всех, яже воздаде ми? Чашу спасения прииму и Имя Господне призову, молитвы моя Господеви воздам пред всеми людьми Его. Честна пред Господем смерть преподобных Его. О, Господи, аз раб Твой, аз раб Твой и сын рабыни Твоея; растерзал еси узы моя. Тебе пожру жертву хвалы, и во Имя Господне призову. Молитвы моя Господеви воздам пред всеми людьми Его, во дворех дому Господня, посреде тебе, Иерусалиме» (Пс.115).

220

Златоуст, Епифаний, Антоний В.Псалтирь в святоотеческом изъяснении.

221

Игнатий Брянчанинов.

222

Легко пришло – легко ушло (англ.). Русский аналог: «Легко нашел – легко потерял. Бог дал, Бог и взял». https://list-english.ru/articles/50proverbs.html

223

Амвросий Оптинский.

224

Кондак Пасхи.

225

«Предварившия утро, яже о Марии, и обретшия камень, отвален от гроба, слышаху от Ангела: во свете присносущнем Сущаго, с мертвыми что ищите, яко человека? Видите гробныя пелены, тецыте и миру проповедите, яко воста Господь, умертвивый смерть, яко есть Сын Бога, спасающаго род человеческий» (Молитвословия из Триоди Цветной).

226

Василий Великий. Беседы на Шестоднев. Беседа 10.

227

Одиннадцать бесед св. Иоанна Златоуста. Беседа 5.

228

Василий Великий. Беседы. Беседа 5. На память мученицы Иулиты и в продолжение сказанного в предыдущей беседе: о благодарении.

229

Григорий Великий (Двоеслов).

230

Григорий Великий (Двоеслов). Сорок бесед на Евангелия. Беседа 35/

231

Из жития преподобномученицы Евгении.

232

«Дело покаяния совершается при посредстве следующих трех добродетелей: очищения помыслов, непрестанной молитвы и терпения встречающихся скорбей» (Игнатий Брянанинов).

233

Иоанн Златоуст.

234

Феодорит Кирский.

235

Василий Великий. Беседы. Беседа 5.

236

Игнатий Брянчанинов.

237

Свт. Кирилл Иерусалимский.

238

Обещание есть обещание (англ). Русский аналог: «Назвался груздем – полезай в кузов». http://www.breakthrough.ru/proverb-103.html

239

Иоанн Златоуст. Толкование на Послание к Ефесянам. Беседа 20.

240

Игнатий Брянчанинов.

241

Иоанн Златоуст. Толкование на Послание к Ефесянам. Беседа 20.

242

Быт.29.

243

В Вест-Пойнте большое значение придавалось инженерному делу. В первой половине XIX века выпускники Вест-Пойнта проектировали большую часть дорог, мостов и железных дорог США.

244

Иоанн Златоуст. Письма к Олимпиаде. Письмо второе.

245

Игнатий Брянчанинов.

246

Из последования венчания.

247

Игнатий Брянчанинов. Слово о церковной молитве.

248

«Тот не может уже иметь Отцом Бога, кто не имеет матерью Церковь» (Священномученик Киприан, епископ Карфагенский).

249

В помощь кающимся: из сочинений святителя Игнатия (Брянчанинова) и творений святых Отцов.

250

«На эту любовь мученики отозвались потоками крови своей, которую они пролили, как воду; на эту любовь отозвались преподобные умерщвлением плоти «со страстъми и похотъми» (Гал. 5:24); на эту любовь отозвались многие грешники потоками слез, сердечными воздыханиями, исповеданием своих согрешений и почерпнули из нее исцеление душам своим; на эту любовь отозвались многие угнетенные скорбями и болезнями, и эта любовь растворила скорби их Божественным утешением. Отзовемся и мы на любовь к нам Господа нашего сочувствием Его любви: жизнию по Его всесвятым заповедям. Этого знамения любви Он требует от нас, и только это знамение любви Он приемлет от нас. «Аще кто любит Мя, – сказал Он, – «слово Мое соблюдет: не любяй Мя, словес Моих не соблюдает» (Ин.14:23–24)» (Игнатий Брянчанинов. «Слово в Великий пяток на вечерне»).

251

Игнатий Брянчанинов.

252

Игнатий Брянчанинов.

253

См. Димитрий Ростовский. «Житие и чудеса преподобного и богоносного отца нашего Сергия, Радонежского чудотворца».

254

Всемогущее покаяние спасло целые грады и царства, отменяло приговоры, уже произнесенные Богом. Так многолюдный город Ниневия, обреченный Пророком Божиим на погибель, отвратил ее искренним покаянием, – и тщетно Пророк неподалеку от Ниневии ожидал истребления ее, исполнения своего пророчества! (по Игнатию Брянчанинову).

255

Игнатий Брянчанинов.

256

Варсонофий Великий и Иоанн Пророк. Руководство к духовной жизни в ответах на вопросы учеников. Ответ 49.

257

«Надо искать дом рядом с храмом, только так спасетесь. Дома трудно – бегите в храм!» (Преподобный Нектарий Оптинский).

258

Силуан Афонский.

259

Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. Часть вторая.

260

Из канона покаянного ко Господу нашему Иисусу Христу.

261

Игнатий Брянчанинов.

262

Димитрий Ростовский. Житие преподобного отца нашего Макария Египетского.

263

«Ныне или завтра умрем», – сказал святой Андрей иноку (Четьи-Минеи, 2 октября).

264

Игнатий Брянчанинов. Аскетические опыты. Размышление о смерти.

265

Итак, мы – посланники от имени Христова, и как бы Сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом (2Кор.5:29) (синодальный перевод Нового Завета).

266

Ис. 58: 2, 3.

267

«Правило! Какое точное название, заимствованное из самого действия, производимого на человека молитвами, называемыми правилом! Молитвенное правило направляет правильно и свято душу, научает ее поклоняться Богу Духом и Истиною (Ин. 4:23), между тем как душа, будучи предоставлена самой себе, не могла бы идти правильно путем молитвы. По причине своего повреждения и омрачения грехом, она совращалась бы непрестанно в стороны, нередко в пропасти: то в рассеянность, то в мечтательность, то в различные пустые и обманчивые призраки высоких молитвенных состояний, сочиняемых ее тщеславием и самолюбием.

Молитвенные правила удерживают молящегося в спасительном расположении смирения и покаяния, научая его непрестанному самоосуждению, питая его умилением, укрепляя надеждой на всеблагого и всемилосердого Бога, увеселяя миром Христовым, любовию к Богу и ближним.

Утренние молитвы так и дышат бодростию, свежестию утра: увидевший свет чувственного солнца и свет земного дня научается желать зрения высшего, духовного Света и дня бесконечного, производимых Солнцем правды – Христом.

Краткое успокоение сном во время ночи – образ продолжительного сна во мраке могилы. И вспоминают нам молитвы на сон грядущим переселение наше в вечность, обозревают всю нашу деятельность в течение дня, научают приносить Богу исповедание соделанных согрешений и покаяние в них» (Игнатий Брянчанинов).

268

На Евхаристическом каноне.

269

Молитва святителя Иоанна Златоуста перед выходом из дома. Отрица́юся тебе́, сатано́, горды́ни твое́я и служе́ния тебе́, и сочета́юся Тебе́, Христе́, во и́мя Отца́, и Сы́на, и Свята́го Ду́ха. Ами́нь.

(И осенить себя кре́стным зна́мением).

270

Игнатий Брянчанинов.

271

Иоанн Златоуст.

272

Стихира Пасхи.

273

Из молитвы ко Пресвятой Богородице.

274

Писатель этой книги Палладий, родом галатянин, сперва путешествовал несколько лет по разным странам Египта, потом отправился в Палестину, откуда прибыл в Вифинию, где рукоположен был в епископа Еленопольского… Эта книга написана по желанию и убеждению… одного знаменитого мужа, занимавшего при императорском византийском дворе весьма важную должность, по имени Лавса, поэтому и книга посвящена сочинителем ему же и от имени его получила наименование «Лавсаик» (Лавсаик, или повествование о жизни святых и блаженных отцов. Предуведомление к изданию на русском языке).

275

Преподобный Агафон. Алфавитный Патерик.

Content

Роман Ольга Ибо крепка, как смерть, любовь… или В бизоновых травах прерий

Часть первая. От Манассаса до Миннесоты

Глава 1. Три друга

I

II

III

IV

Глава 2. От Манассаса до Ричмонда

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Глава 3. Параллельные жизни

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава 4. Первые приключения

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

«Блажен муж…»

Х

Глава 5. Названые сестры

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава 6. Конец детству

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Глава 7. Капитан с Вест-Пойнта

I

II

III

IV

«Блажени плачущие…»

V

«Голос из вечности (дума на могиле)…»

VI

«Сад во время зимы…»

VII

Глава 8. И ничего не важно, и нечего терять

I

«Чаша Христова…»

II

III

IV

«Рех: сохраню пути моя, еже не согрешати ми языком моим…»

V

VI

VII

VIII

IX

Глава 9. На другом и на этом берегу

I

II

III

IV

Часть вторая. Из Виргинии в Миннесоту

Глава 1. Она была из Виргинии

I

II

III

IV

V

Глава 2. Новые повороты жизни

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава 3. Многими далями и судьбами

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Глава 4. Под небом Миннеаполиса

I

II

III

IV

Вместо эпилога

В заключение

«Да не взыдет кому помышление лукавое…»

Вместо послесловия

Примечания