Лариса Шкатула

Обретённое наследство

Глава первая

– Софи, вы меня слышите?

Соня открыла глаза, и первое, что увидела, – это склонившееся над нею встревоженное лицо Жана Шастейля, графа и прекрасного хирурга.

По справедливости, на первое место надо поставить его звание хирурга, врача, что называется, от бога. Ученого, обогнавшего в своих изысканиях не только многих собратьев, но и само время.

Впрочем, несмотря на всё умение, он не стал бы графом – титулы за знание медицины, увы, не дают, – не получи внезапно богатое наследство. Только оно позволило Жану Шастейлю купить себе титул и впредь именоваться графом де Вассе-Шастейль.

Наверное, он мог бы добиваться звания лейб-медика, но обстоятельства сложились так, что новоявленный граф встретил на своем пути русскую княжну Софью Николаевну Астахову.

Однажды она появилась у него в доме вместе со служанкой, внешность которой была на редкость уродлива. И просила его ни более, и ни менее как о том, чтобы Жан произвёл уникальную операцию – исправил природное уродство служанки Мари.

Эта девушка волею обстоятельств вошла в жизнь Сони, стала при ней кем-то вроде цепного пса, готового ради хозяйки перегрызть горло любому, кто вознамерился бы причинить ей неприятность.

Конечно, оставляя её при себе, Софья могла в будущем отвратить тех, кто захотел бы общаться с ней. Но оказалось, что княжной двигало обычное человеколюбие, с каковым новоявленный граф не слишком часто сталкивался у аристократов.

По совету доктора Поклена, бывшего долгое время домашним врачом семейства маркиза Антуана де Баррас – после смерти которого Соня стала владелицей его родового замка, – она и обратилась к Жану.

Благодаря хирургическому вмешательству Шастейля Мари стала если и не хорошенькой, то вполне привлекательной для горничной и доверенного лица госпожи-аристократки, без того чтобы окружающие пугались ее облика, крестились, а то и плевались.

С тех пор французский граф и русская княжна подружились и даже решили совместно осуществлять кое-какие задуманные княжной Софьей Астаховой предприятия. Они больше не величали друг друга по титулу, а лишь по имени.

Одно из таких предприятий и привело на борт судна «Святая Элизабет» саму Соню и сопровождающего её Шастейля, где теперь с ними происходило нечто, никак не должное происходить.

– Пресвятая Дева Мария, – радостно прошептал Жан, – ты услышала мои молитвы!

Соня попыталась поднять голову, но почувствовала такую острую боль, что снова вынуждена была со стоном опустить ее и прикрыть глаза – в них будто огнем полыхнуло.

В этот момент, как она думала, пол под княжной слегка накренился, и Соня с усилием произнесла:

– Значит, мне не приснилось? Значит, мы с вами всё ещё на этом проклятом корабле? И я лежу на палубе?!

– Увы, моя дорогая, это так.

Жан опустил голову и понурился. Человек, который до сего времени – пусть они знакомы всего четыре месяца – никогда не унывал и в те минуты, когда Сонина воля слабела, и она начинала хныкать, поддерживал её и уверял, что всё у них получится…

Получилось. Только что? Они заплатили за место на корабле, который должен был отвезти их в Испанию. Довольно крепкое на вид двухмачтовое судно казалось таким надежным, добротным. И называлось бригантина, как любезно пояснил капитан.

Пассажиров, можно сказать, под белы ручки провели по трапу, показали каюты… Капитан, помнится, был так авантажен. Мужественное загорелое лицо, небогатый, но чистый костюм, шляпа с пером… Он производил благоприятное впечатление.

Правда, потом ни Соня, ни ее спутники этого бравого моряка больше не увидели.

Зато вся команда, а особенно старший помощник капитана, пока носили в каюты вещи пассажиров, выказывали в общении с ними отменную вежливость и предупредительность. Никто из прибывших до последнего момента ничего не заподозрил…

Когда судно отошло от причала – точнее, покинуло акваторию порта, Соня постаралась расслабиться и задавить в корне не отпускавшую её тревогу. В последнее время, казалось, она ни с того ни с сего поселилась в Сониной душе.

Захватив с собой Мари, княжна зашла в каюту Жана Шастейля и предложила сопроводить её на палубу, где они смогут вчетвером – Жан взял с собой в путешествие своего камердинера – полюбоваться водами Средиземного моря.

Долго любоваться им не пришлось. Едва пассажиры поднялись на палубу, последовала негромкая команда старшего помощника, их окружили, кто-то ударил Жана, а когда ему на помощь бросился камердинер Люсьен, его попросту убили и выбросили за борт, как мусор, как хлам!

От ужаса Соня едва дышала – в один миг жизнь ее переменилась самым страшным образом.

Довольно хохоча, старший помощник схватил её своими грубыми лапами, и тогда на него бросилась Мари…

Как же они могли так глупо попасться?!

– Что с Мари? Она жива?

Граф приоткрыл было рот, чтобы ответить, но тут же оба вздрогнули от грубого окрика:

– Довольно! Хватит любезничать. Ничего с вашей мадемуазель не случилось. Верно говорят: женщины живучи, как кошки. Может, на её месте иной мужчина уже окочурился бы, а эта, вишь, и с раненой башкой трещит как сорока!

Обвинение прозвучало по меньшей мере несправедливо, ибо Соня произнесла не так уж много слов. И те дались ей с трудом.

А Юбер Дюбуа – старший помощник капитана этого полуторгового-полупиратского корабля – продолжал:

– Займись лучше её служанкой. Кажется, мои ребята сломали ей руку, когда отрывали от госпожи. Преданность, достойная награды. В другом случае я просто приказал бы выбросить её за борт… – И он обратился к Соне: – А вы, милочка, не слишком тут разлеживайтесь, всё равно от меня не ускользнёте, просто потому, что и ускользать‑то вам некуда! – он громко захохотал.

Врач уходил с явной неохотой, всё же пробурчав моряку:

– Оставьте в покое княжну. Не для ваших рук это хрупкое создание. Вы только притронулись к ней, а уже сломали, как глупый ребёнок дорогую игрушку.

– Авось на этот раз не сломаю, – гнусно ухмыльнулся Юбер. – До сих пор ни одно из этих, как вы говорите, хрупких, но зловредных созданий не жаловалось на мою силу. Скорее, наоборот. Со временем они так привыкали ко мне, что старались прилепиться, будто ракушки к днищу корабля. Порой мне приходилось с трудом отдирать их от себя. Я понял, что женщина кусается и сопротивляется только для виду, а на самом деле она лишь выжидает момент, когда распалит мужчину до крайности. Тогда ахает и падает в его объятия. Самые искусные при этом изображают отвращение, презрение, а потом…

– Я пожалуюсь на вас капитану. Мы пассажиры, а вовсе не ваши пленники!

Старпом снисходительно посмотрел на врача, как на глупого ребенка:

– Ха, вы хотите жаловаться? С удовольствием посмотрю, как у вас это получится! Наш милый Джонни – славный парень, но у него в жизни только одна любовь – его старая добрая кружка, которую он предпочитает не держать сухой, а когда наливает в неё что‑нибудь покрепче воды, тут же старается осушить. Боится, что без жидкости она даст течь…

– Вы шутите? – поинтересовался Шастейль.

– Какие шутки, любезный, если бы не я, ему давно пришлось бы продать свою замечательную – точнее, нашу замечательную – «Крошку Бэт».

– Но ваш корабль называется «Святая Элизабет», – поправил его остановившийся в недоумении Шастейль.

– Мы зовем его «Крошка Бэт», и, учитывая нрав этого корабля – а то, что он женщина, мне доподлинно известно, святой наша старая калоша никогда не была! То есть она может прикинуться святой Элизабет, но только на время, пока стоит у причала. Точно так же, как и наш экипаж может одурачить любого своим пристойным видом. Ведь мы смогли ввести вас в заблуждение, а, док? Когда капитан сказал, что вы хотите плыть в Испанию, мы здорово повеселились.

– Вы не идёте в Испанию? – Шастейль никак не мог сдвинуться с места, потому что речь старшего помощника нравилась ему всё меньше и меньше. – А куда, если не секрет, направляется ваша «Крошка»?

Юбер развеселился ещё больше.

– Боюсь, док, вам это не понравится, потому что мы идём совсем в другую сторону. В Алжир. Вы слышали про такую страну?.. А теперь иди. Иди, я сказал, если не хочешь, чтобы княжна, о которой ты так нежно заботишься, пострадала ещё больше!

Старпом присел на корточки рядом с Соней.

– Ты претерпеваешь муки, детка, из-за собственной строптивости. Если бы ты не стала вырываться из моих рук, ничего бы с тобой не случилось. Все, кто пытается из них вырваться, обычно жестоко страдают. Мне даже не понадобилось наказывать тебя. Ты сама себя наказала.

Да, Соня вспомнила, как все было. После того как княжне Астаховой, видите ли, захотелось прогуляться по палубе. Подышать морским воздухом.

Она ни о чем плохом не думала. Душа её подобно чайке воспарила в голубую высь. Свою прежнюю тревогу она постаралась забыть, объяснив себе, что это всего лишь страх перед морским путешествием.

И даже когда навстречу к ним вышел старший помощник капитана в сопровождении двух матросов с нагло ухмыляющимися рожами и двинулся в их сторону, Соня всё ещё продолжала считать свои предчувствия глупостью…

Вернее, она почувствовала, как вдруг насторожился Жан, но отнесла это на счёт непривычной обстановки и чужих людей. Если она и впредь будет себя вот так же успокаивать, то и будет влипать во всякие неприятности, если, конечно, из этой выпутается.

– Посмотрите, парни, какая птичка к нам залетела! – раскинул ей навстречу руки Юбер Дюбуа. – Теперь, когда она почистила перышки, особенно заметна её красота. Правда, она не так юна, как две наши прежние пассажирки, но и она сможет заинтересовать настоящего ценителя женской красоты.

И небрежным хозяйским жестом он положил руку на грудь остолбеневшей от неожиданности Сони.

Моряки не ожидали, что на выручку строптивой аристократке кинется её служанка. Она налетела на них словно фурия. Кусалась, царапалась, так что от неожиданности ей не сразу дали отпор. Кажется, потом на неё набросились вчетвером.

Вдохновленная воинственностью Мари, Соня тоже попыталась дать отпор Юберу и даже попробовала расцарапать ему лицо. У неё ничего не вышло. Старший помощник с такой силой оттолкнул девушку от себя, что Соня отлетела на несколько шагов назад, ударилась головой о борт и потеряла сознание.

Скорее всего она не хотела приходить в себя. Ей было стыдно. В самом деле, не так давно Софья собиралась стать разведчицей в стане врага. Лучшие люди своего дела обучали княжну владению шпагой, умению стрелять из пистолета, а некто Патрик Йорк, ныне покойный, показывал ей кое-какие приемы кулачного боя.

И вот при первом же серьёзном испытании оказалось, что она всё забыла. Ни на что не годная, изнеженная аристократка! Ей скоро двадцать шесть лет, а она не нашла ничего лучшего, как валяться на палубе с разбитой головой, не пытаясь даже хоть что-то в этом положении изменить.

Голова у неё всё ещё кружилась, но теперь Соня почувствовала себя в полном сознании и могла вспомнить, каким образом они с Шастейлем попали на «Святую Элизабет», что предшествовало их решению отправиться в Испанию водным путем и почему вообще они решили отправиться в Испанию.

Уже год минул с тех пор, как Софья Астахова покинула Россию, чтобы во Франции найти золото, принадлежавшее ещё её деду, князю Еремею Астахову. Она никогда не думала, что просто найти не только полдела, а лишь небольшая часть от тех усилий, которые надлежит приложить, чтобы золотом можно было пользоваться.

Дело в том, что она стала обладательницей золота, полученного незаконно. Шестьдесят лет назад товарищество, организованное французским ученым и маркизом Антуаном де Баррас и русским князем Еремеем Астаховым, тоже увлекавшимся алхимией, изобрело такой способ получения золота из руды, какой позволял пользоваться при этом минимальным количеством работников и помещением небольшого размера.

Деньги на организацию сего производства дал князь Астахов, на время, как он думал, обездолив этим шагом свою семью. Но, как говорят русские, нет ничего более постоянного, чем временное. Князь Еремей погиб, а семья его так и не узнала, на что пошли деньги рода.

Антуану де Баррас никто ничего не сообщил, и он долгие годы терпеливо ждал, когда наконец заявится его друг и компаньон, и они смогут разделить поровну золотые слитки, сложенные в подземелье фамильного замка маркиза.

Старый маркиз только и успел, что оставить свой замок в наследство внучке Еремея Астахова вместе со всем спрятанным золотом.

Слитков было много. Очень много. Соне, да и всем её ныне живущим родственникам не удалось бы израсходовать его и за три жизни.

Но для начала требовалось перевести золото во что-нибудь более приемлемое: драгоценности или монеты, отчеканенные государством Франция.

Отчего-то Соне и в голову не приходило сделать всё по закону. Она не верила в то, что французское государство выплатит ей причитающуюся по закону часть стоимости якобы найденного случайно клада, именно так она поначалу думала представить дело.

Княжна подозревала, что золотые слитки у неё могут просто конфисковать и прости‑прощай мечты её о том, чтобы не только разбогатеть, а и заложить основу для процветания рода Астаховых.

Чтобы далекие потомки могли вспоминать её добрым словом, как вспоминала она и многие Астаховы до неё выдающихся, талантливых людей в роду, которые время от времени рождались на свет, к вящей славе аристократической фамилии.

Но как ни оправдывай свои деяния, а беззаконие даром не проходит. Ведь то, что в другом случае не представляло бы никаких трудностей, в Сонином деле становилось проблемой, для решения которой бедной княжне пришлось как следует поломать голову.

Она не могла допустить, чтобы в один прекрасный момент всё её богатство разом пропало или досталось кому-то одному из потомков, кто посчитает себя вправе единственно владеть им.

Потому княжна решила отправить его в четыре страны, путем жребия выбранные ею для того, чтобы на их территории она могла разместить золото, предназначенное потомкам.

Первой по жребию и оказалась Испания.

Некоторое время судьба была к Соне благосклонна, отчего она считала, что её дело богоугодное. Разве не должен каждый человек думать не только о ныне живущих, но и о тех, кто придёт после него?

И в то же время в который раз на её пути возникал человек, готовый помогать ей, не щадя живота своего. Теперь им оказался талантливый хирург Жан Шастейль, мужчина добрый и бескорыстный.

Казалось бы, в свои двадцать восемь лет он достиг того, о чём прежде и мечтать не смел, его слава стала привлекать к нему богатых аристократов, согласных платить немалые деньги за своё здоровье. Но вместо этого граф Жан де Вассе-Шастейль предложил свою жизнь, свои знания, свою шпагу женщине, которая очаровала его с первого взгляда.

Знакомство с русской княжной пробудило в нём дремлющие до тех пор мечты о путешествиях, о далеких странах – Жан прежде и не подозревал в себе авантюриста, – и потому он решил помочь мадемуазель Софи Астаховой доставить золотые слитки в Испанию.

Для начала он поехал в эту страну сам.

Путь в Испанию показался ему чрезвычайно трудным. Бесконечные перемены лошадей, неудобства, испытываемые им в придорожных гостиницах, грубая пища – словом, всё то, что женщина перенесла бы с ещё большим трудом.

С помощью денег, которые ему удалось выручить за несколько золотых слитков у одного турецкого посланника, он купил в Барселоне особняк на имя графини Софи де Савари. То есть на подложные документы, которыми иной раз пользовалась Софья Николаевна Астахова.

В свою бытность посланницей для тайных поручений самой королевы Франции она получила эти документы из рук подруги и доверенного лица королевы, герцогини Иоланды де Полиньяк. Потому была уверена в том, что никто не сочтёт их фальшивыми. Ведь они изготавливались в королевской канцелярии.

Итак, Соня решила начать выполнение своего плана по укрытию первого из четырех частей золота в слитках.

Княжна посвятила Жана в свою тайну, опять же полагаясь на промысел Господний, как и двух человек до него.

До сих пор ей везло, то есть никто из троих посвященных, против ожидания, не был ослеплен блеском золота. Никто не попытался присвоить его себе. Или просто обмануть Софью. Все помогали княжне бескорыстно.

Агриппина – бывшая крепостная князей Астаховых – уехала в путешествие по Франции, взяв с собой всего один золотой слиток. Она отказалась от половины предложенного Софьей Астаховой золота, поскольку считала, что не имеет на него права.

Соня самой себе объясняла это так: Агриппина упивалась эйфорией от полученной свободы – ведь Соня выправила ей вольную! – титулом маркизы, который вручил ей на смертном одре маркиз де Баррас, пытаясь загладить перед девушкой вину его сына Флоримона де Баррас.

Кроме того, он же завещал молодой жене некоторую сумму денег, о которых прежде Агриппина и мечтать не смела. По причине дряхлости маркиз не мог быть ей подлинным супругом и потому одарил тем, что у него ещё оставалось.

Итак, бывшая крепостная получила свободу во всех отношениях – молодая вдова, достаточно обеспеченная, вольная ехать куда захочет. При том что ей не исполнилось и девятнадцати лет и впереди была целая жизнь, полная приключений. У кого не закружится голова?

Даже она понимала, что с золотыми слитками надо возиться, обращать их в золотые монеты, а значит, она должна была задержаться в замке покойного маркиза, рядом с бывшей госпожой, которая всё время невольно напоминала Агриппине о её ничтожном происхождении.

Итак, Агриппина умчалась в Нант к Атлантическому океану, туда, где жила бывшая гувернантка Сони Астаховой, и, по замыслам новоявленной маркизы, могла дать ей то, чего не могли дать деньги: умение держать себя в светском обществе.

Второй раз Соня попыталась найти себе товарища в нелегком деле обращения со свалившимся на неё золотом, рассказав обо всём бывшему гвардейцу Версаля, который настолько увлекся русской княжной, что предпочёл жить рядом с нею в роли её дворецкого, вдали от королевского дворца.

И опять ей не повезло. Верный друг не продержался подле неё достаточно долго.

Точнее, не повезло тому, кто рядом с нею оказался. Некая мошенница‑простолюдинка, вообразив, что княжну-иностранку, которой покойный маркиз оставил по завещанию огромный замок, некому защитить и чьей смертью мало кто заинтересуется, решила её отравить. Отравленный коньяк выпил дворецкий Патрик Йорк и скончался, а отравительницу стала преследовать полиция города Дежансона, в котором оные события происходили.

В третий раз – Бог любит троицу, сказала себе Соня – рядом с нею оказался молодой преуспевающий хирург. Правда, в путешествии вряд ли могли бы пригодиться его врачебные навыки, но Соня почувствовала, что ему можно верить и Жан Шастейль окажется именно тем добрым другом, какового ей в жизни не хватало.

Именно он предложил в полной тайне от других переправить слитки золота через границу Испании в бревнах деревьев ценных пород, они якобы понадобились графине де Савари для переустройства недавно купленного особняка.

Для начала бревна распилили одни работники. Потом сердцевину девяти из них выдолбил плотник по заказу Шарля, слуги Сони, в небольшом городке за десять лье от Дежансона. Плотнику хорошо заплатили, и он не стал интересоваться, зачем кому-то выдолбленные изнутри бревна.

Закладывали бревна в слитки двое: сам хирург Шастейль и преданная Соне служанка Мари. После чего половинки бревен склеили между собой, и уже в повозки их грузили совсем другие люди.

Обратно во Францию Жан де Вассе-Шастейль возвратился тоже по суше и ещё больше уверился в том, что это не для Софьи.

– Лучше всего, Софи, добраться до Барселоны на корабле, – говорил он. – Может, немного покачает, и всё, зато ты будешь спасена от этих дорожных неудобств, общения с простолюдинами, которых в дороге встречается слишком много, недобросовестных слуг… Кроме того, ты будешь вознаграждена тем, что потратишь на дорогу не в пример меньше времени и с куда большими удобствами. Моряки – люди суровые, но честные и мужественные.

По крайней мере, так врачу и новоявленному аристократу казалось. Мы всегда идеализируем людей, служба которых протекает на море. Издалека кажется, что бороться с морской стихией и управлять судном с таким множеством парусов может лишь человек особых достоинств.

Таким образом, в Испанию малым ходом повезли бревна, а княжна Софья Астахова вместе с Жаном де Вассе-Шастейль и служанкой-горничной решили отправиться в Испанию морем из французского порта Марсель.

Глава вторая

Судно «Святая Элизабет», стоявшее у причала как раз тогда, когда Жан пришёл в порт, произвело на него незабываемое впечатление. Моряки с их обветренными загорелыми лицами и скупыми фразами так не походили на обычных пациентов Жана Шастейля, что он доверился им сразу и безоговорочно.

Наверное, если бы он взял с собою хотя бы Мари, у которой, по мнению её госпожи, был прямо-таки собачий нюх на подозрительные обстоятельства, никаких неприятностей с ними впоследствии не случилось бы.

Но на переговоры с капитаном граф взял своего немногословного камердинера Люсьена, не слишком умного и опытного. К тому же слуга был хорошо приучен держать чувства при себе. Если ему и показалось что-то подозрительным, графу он о том не сказал, считая, что господа сами всё знают и не простолюдину их учить.

Вот так и получилось, что Соня со своей служанкой и граф со своим камердинером очутились в качестве пассажиров на судне, экипаж которого не только не испытывал к ним никакой почтительности, но и рассматривал их лишь как товар или жертву для своих грубых утех.

Пока судно стояло у причала, матросы были тише воды, ниже травы, но стоило бригантине выйти в море, как всё изменилось, отчего первым пострадал несчастный Люсьен. Его даже не похоронили по-человечески, никто не прочёл над ним молитвы, а просто, удостоверившись в том, что слуга умер, схватили его за руки, за ноги и выбросили за борт.

Старший помощник капитана Юбер состроил унылую физиономию:

– Доктор, мы лишили вас слуги? Я прикажу, вы можете выбрать любого из моей команды, кто станет вам прислуживать с той же преданностью…

Его шутка зашла так далеко, что он даже выстроил на палубе весь экипаж и заставил Жана под ручку с ним прохаживаться вдоль строя, в котором не было ни одного мало‑мальски приятного лица. Такого, которое хоть у кого-то бы вызвало доверие.

Во время той самой безобразной сцены, в результате которой Мари оказалась со сломанной рукой, а её госпожа, княжна Софья, с разбитой головой, Жан старался не смотреть женщинам в глаза, осознавая свою вину. Ну почему он так не приспособлен к жизни? А ещё собирался стать помощником и защитником бедной княжны… Он всех подвёл. Не говоря уже о несчастном Люсьене, которого поглотила морская пучина…

Деньги, которые путешественники взяли с собой в плавание, у них, конечно же, сразу отобрали, так что доктор Жан Шастейль опять пришёл к тому же, с чего начал: к пустому кошельку и необходимости самому ухаживать за собой.

Кроме того, он метался между обеими ранеными женщинами, стараясь не показывать паники, которая всё больше им овладевала.

У Сони ещё кружилась голова, когда она осторожно стала подниматься, цепляясь ногтями за обшивку борта. Не лежать же всё время на палубе под насмешливыми и похотливыми взглядами трех с лишним десятков матросов, каждый из которых норовил будто невзначай пройти мимо, а самые наглые, не обнаружив поблизости старшего помощника, чьей пленницей и собственностью она считалась, пытались еще и схватить её то за ногу, то за грудь, при этом мерзко хихикая.

Поднялась. И её тут же стошнило. К счастью, она успела свесить голову за борт.

Проходящий мимо старший помощник покровительственно похлопал её пониже спины:

– Встала? Молодец. Жить будешь. Сейчас к тебе придёт твоя служанка. Доктор перевязал ей сломанную руку. Я разрешил ему взять у боцмана пару дощечек. Будете друг друга поддерживать. Две калеки. Мои ребята уже интересуются, когда твоя служанка сможет выполнять свои обязанности.

– Какие обязанности? – прошептала Соня.

– А ты не догадываешься? Те же самые, какие ты будешь выполнять для меня.

– Дайте нам хоть пару дней, чтобы прийти в себя, – взмолилась она.

Моряк улыбнулся:

– Вот это деловой разговор. Я не зверь какой-нибудь, и если женщина покорная, умею это ценить. Но запомни: два дня, и ни секундой больше!

Он отправился прочь, широко расставляя ноги на покачивающейся палубе. А ещё через несколько мгновений Соню обняла за талию знакомая рука.

– Госпожа, – прошептала ей в самое ухо Мари, – я не смогла уберечь вас, госпожа! Простите меня, ради всех святых! Ох, напрасно мы доверили выбор судна доктору Жану. Наверное, он ещё слишком неопытен в жизненных вопросах…

– Теперь поздно об этом сожалеть.

Соня повернулась и едва не вскрикнула от ужаса. Лицо ее служанки представляло собой сплошной синяк, а левая рука покоилась в лубке на перевязи. Поистине, титанические усилия хирурга Жана пошли прахом. Напрасно терпела муки и сама Мари: её недавно симпатичное лицо превратилось в ужасную маску, и Соня боялась даже думать о том, что Мари больше не сможет с удовольствием смотреть на себя в зеркало.

– Тебе больно? – со слезами спросила она.

– У меня болит душа, – вздохнула девушка.

– У меня она тоже болит, – криво усмехнулся подошедший к ним Жан Шастейль. – Не думай, Мари, что я не кляну себя за излишнюю доверчивость… Но если бы вы знали, как больно мне видеть, насколько мою работу по превращению… гм… лица в личико испортили грубые кулаки этих зверей! Кто ещё мог бы похвастаться таким успехом! Согласись, Мари, ты была почти хорошенькой!.. Может, я молод для твоего отца, но твоим крестным могу себя считать… Ничего, дитя моё, ты не переживай, Бог даст, мы окажемся на берегу, и у меня опять будет сумка с инструментами…

– И вы опять заставите меня пить тот крепкий напиток, от которого у меня, казалось, напрочь сгорит желудок…

– Но который всё-таки смягчил боль, поневоле мной причиняемую.

Соне тоже было жалко, что труды доктора пропали… Впрочем, кто знает, может, сойдут синяки и станет Мари, как прежде, радовать её счастливой улыбкой.

А всего несколько месяцев назад её улыбка могла бы разве что испугать человека, которому она предназначалась. Боковые резцы девушки были больше остальных зубов и выдавались вперед, точно клыки хищного зверя. Губы не закрывали их, и оттого лицо Мари напоминало оскал волка, а не улыбку девушки. По-мужски густые брови нависали над глазами, и сильно вырезанные ноздри делали её лицо похожим на обезьянье… Да что о том говорить!..

День для Сони прошёл в напряжении. К вечеру она уже почти не чувствовала тошноты, а Жану удалось сделать лекарственную настойку с ромом и какой‑то травой, которая нашлась у боцмана. Он был на судне кем-то вроде лекаря. Большую часть пришлось боцману и отдать.

– Пригодится, – сказал тот.

Своей настойкой Жан протирал Сонину рану, так что она быстро заживала. Княжна могла бы сказать «на глазах», если бы её видела. А остаток использовал на то, чтобы сделать примочки для Мари.

В другое время Соня бы обиделась, что врач уделяет больше внимания служанке, чем её госпоже. Но нынче она как-то обостренно воспринимала окружающее и могла понять Шастейля: едва не погиб его труд, которым любой хирург мог бы гордиться.

Весь день Соня провела, и так и этак прикидывая выход из положения, в котором она очутилась. То есть очутились-то они все, но Жан мог и здесь выполнять обязанности врача, пока его не продадут в рабство.

Мари… Ей, наверное, придется несколько хуже, но Соня и для неё находила выход. Девушка привыкла терпеть невзгоды. Вряд ли моряки доведут её до такого состояния, что потом только за борт и всё, её тоже постараются продать. А там кто знает, она может попасть к хорошему хозяину.

А вот она, княжна Софья Астахова, превратится в наложницу какого-то бродяги, пирата, недостойного представителя человеческого общества, которого Соня не пустила бы и в прихожую своего дома. Или к ограде замка, каковой она – если бы появилось на то время – соорудила бы вокруг своего замка.

Теперь что же получалось? Все её планы, всё чему она собиралась посвятить жизнь, летит в тартарары?!

Наверное, есть выход. Взять и прыгнуть за борт, но внутри неё всё протестовало против такого конца. Не попытавшись бороться, не поискав какой-нибудь другой выход… За борт можно прыгнуть всегда. Совсем отказываться от такого выхода Софья пока не решила, но отложила его на самый крайний случай…

– Паруса, я вижу паруса! – истошно закричал кто-то сверху мачты. – Впереди судно, корвет!

– Подзорную трубу мне! – услышали они голос Юбера Дюбуа. – И капитана на палубу. Если спит – разбудить и привести в чувство! Шевелитесь, якорь вам в глотку!

Некоторое время на палубе слышался лишь топот ног, потом пленники услышали испуганные возгласы матросов:

– Хуч! Матерь Божья, это Костлявый Хуч!

Теперь судно видели и трое пленников. Оно ещё было далеко и казалось совсем маленьким и неопасным, но волнение, в которое пришёл экипаж «Святой Элизабет», передалось и им.

Мимо них, разя перегаром, прошел капитан. Он молча протянул старпому руку, в которую тот вложил подзорную трубу. Некоторое время он рассматривал далекий парусник, потом вдруг выпрямился, расправил плечи и гаркнул так, что весь экипаж мгновенно подтянулся:

– Приготовиться к бою!

Он обернулся, осмотрел взглядом палубу и что-то шепнул старшему помощнику. А тот распорядился:

– Боцман!

Вдвоем они подошли к Соне, Мари и Шастейлю.

– Следуйте за нами!

И всё это без объяснений и без церемоний, но когда Соня попыталась всё же что-то спросить, Юбер лишь толкнул её вперед и процедил:

– Быстрее, тянешься, как беременная сколопендра!

Моряки провели их куда-то вниз, заставили подняться ещё по какой-то лесенке и втолкнули в узкую душную каморку, на полу которой была свалена парусина.

Каморка была совсем маленькой. Этакий чуланчик, в котором не имелось даже двери, нельзя было выпрямиться во весь рост.

Скрывалась каморка за доской, которую отодвигали, а потом опять задвигали, прихватывая по бокам не то согнутыми гвоздями, не то какой-то потайной щеколдой.

– Судовую кассу неси! – услышали они яростный шепот старпома.

Доска опять отодвинулась, и в каморку впихнули какой‑то сундук, который больно ударил пленников по ногам и существенно потеснил их и без того узкое жизненное пространство.

– Сидите тихо, – прошипел им Юбер, – если хотите выжить. И запомните: в отличие от нас Костлявый Хуч пленников не берёт.

Слова его прозвучали так зловеще, что Соню пробрал озноб, а Мари придвинулась к ней ещё ближе.

Странно, что его действия в отношении пассажиров не поддавались никакому объяснению. Соня попыталась рассуждать: если команда не надеется, что им удастся противостоять какому-то Хучу, и если он в самом деле не берёт пленных, то какая разница, будут ли живы пленники после того, как пират захватит судно? И будет ли цела судовая касса, когда весь экипаж погибнет? Может, решили, что пусть ни пленники, ни деньги Хучу не достанутся?! Не могли же они беспокоиться о них, после того как недвусмысленно объяснили свои намерения.

– Я раньше думала, что пиратов больше не существует, – шепнула Соня своим товарищам, – что они все остались в семнадцатом веке. Мой брат говорил, что ещё лет пятьдесят назад британские моряки разгромили огромный пиратский флот в… каком‑то море, не помню названия.

– В Карибском, – подсказал Шастейль.

– Вот я и говорю, откуда этот Хуч взялся?

– Наверное, всё же британцы провели свои бои не слишком чисто. Кто-то из пиратов ушел, кто-то до срока затаился… Я думаю, до конца извести эту братию так и не удастся…

Он хотел ещё что-то сказать, но в это время корабль сотряс удар, затем второй, третий…

– Палят из пушек, – шепнул Жан.

С каждым таким ударом несчастным пленникам казалось, что вот сейчас судно расколется надвое и пойдёт ко дну вместе с ними.

Но тот, который обстреливал судно, кажется, вовсе не хотел до срока пустить его ко дну.

Палуба накренилась, и пленников прижало к доскам, через которые их сюда впихнули.

Наверху над ними затопали десятки ног, а потом заполошный голос – кажется, капитана – заорал что есть мочи:

– Стреляйте, стреляйте! Не давайте им бросать крючья! Рубите канаты!

– На абордаж пошли, – шепнул Жан.

То, о чём он читал когда-то в книгах, происходило сейчас в такой близости от него, а он не мог этого видеть! Точнее сказать, это было бы последнее, что он смог увидеть…

Но просто сидеть и молчать не было никаких сил, и Жан всё время пытался объяснить что-то для женщин, пока Соня на него ни цыкнула:

– Тише! А то, кто-нибудь нас услышит.

Но, судя по всему, попытка противостоять пиратам провалилась. Корабль повело на левую сторону, послышался треск. «Святая Элизабет» столкнулась с другим судном, и раздался торжествующий рев многих глоток, сквозь который стали рваться стоны, звон скрещиваемых клинков – всё, что говорило о нешуточной битве, разыгравшейся там, над головами запертых в носовой части судна пленников.

Порою в наступавшей на мгновение тишине раздавался всплеск, как если бы в воду бросали что-то тяжелое. Казалось, этому не будет ни конца, ни края.

Но постепенно шум стихал, так что в конце концов прямо над головами бывших пассажиров «Святой Элизабет» раздался мощный рык:

– Оставьте его мне, парни!

И опять яростный бой клинков, вскрик, довольное рычание какого-то мужчины, и на головы сидящих пленников что‑то закапало. А потом опять раздался характерный всплеск.

– Кровь! – ужаснулась Соня и хотела упасть в обморок, но передумала: сейчас не время проявлять слабость. На всякий случай она ущипнула себя посильнее.

Если на то пошло, ей придётся ещё долго держать себя в руках. Мари… На этот раз Мари вряд ли сможет в чём-нибудь оказать ей действенную помощь. У неё сломана рука, пусть даже мужества хоть отбавляй. Она сидела, зажатая между Соней и врачом, и успокаивающе поглаживала руку хозяйки здоровой рукой.

У Жана ничего не сломано, зато с мужеством… не то чтобы он трусил, нет, он вёл себя не худшим образом, но он точно остолбенел. После того как Соня запретила ему говорить, он и вовсе сник. Прежде его успокаивал хоть звук собственного голоса, а теперь он слышал лишь звуки приближающейся смерти.

Конечно, Соня не собиралась ему об этом говорить, но теперь о собственной слабости нечего было и думать, а наоборот, следовало собраться, взять себя в руки и вспомнить всё то, чему в разное время обучали её учителя-мужчины. Спокойствию и уверенности в том, что непременно отыщется выход…

Вот, к примеру, Софья Астахова, княжна, аристократка и на вид такая слабая женщина, оказалась невосприимчивой к морской болезни, а тот же граф Шастейль несколько раз свешивался за борт, вытравливая в море остатки какой бы то ни было пищи. Странно, что сейчас, сидя в этой тесной каморке, он не думает ни о какой морской болезни, а только прислушивается, как кролик, за которым вот-вот придёт хозяин с ножом.

Но чу! – на палубе явно что-то происходило, потому что после стука деревянных крышек трюмов, после шорохов и скрипов в момент всё стихло и раздался тот самый мощный голос человека, который, судя по всему, как раз только что дрался на саблях с кем‑то из команды. С кем-то последним. Возможно, и со старшим помощником Юбером. Ясно, чем всё это закончилось, и Софье нисколько не было жалко человека, который сделал пленниками доверившихся ему пассажиров.

– Всё осмотрели? – спросил голос.

– Перевернули корабль с носа до кормы.

– Маловато, – задумчиво проговорил голос. – И эти вещи… По-моему, они кого-то везли.

– Может, сбросили за борт? – предположил другой голос.

– Мы бы увидели… Разве что раньше… Поторопился я, не оставил свидетелей, – хмыкнул первый. – Но кто мог знать. Откройте-ка мне вот это!

«Мой саквояж», – отчего-то сразу поняла Соня.

– Быстрее! Что там?

– Золото! Слитки!

– Сколько?

– Десять штук.

«Все, что я взяла с собой в дорогу!» – мысленно ахнула Соня.

– Тогда понятно, почему на судне нет никого из посторонних, – понимающе заключил мощный голос. – Им перерезали глотки, едва судно вышло из порта! Вот, парни, они ещё смеют называть нас жестокими и кровожадными. Но мы и не притворяемся паиньками, не так ли?

– Так! – дружно взревели несколько глоток.

– Пора нам сваливать отсюда. Заберите это с собой.

Шаги стали удаляться, раздавался стук башмаков спрыгивающих на палубу людей.

– Хорошо, что я не взял с собой в дорогу королевский свиток на пожалование мне графского титула, – шепнул Жан Шастейль.

– А то ты мог бы предъявлять его морским рыбам, – яростно шепнула Соня.

Топот ног, шум‑гам постепенно стихли, а потом корабль качнулся…

– О чем вы думаете, Жан! – сказала Соня мгновение спустя. – Сейчас они на прощание выпустят по кораблю пару ядер, и мы с вами спокойно пойдем на дно.

– Кэп! – заорал молодой звонкий голос. – Взорвём, к чертям, эту калошу?

– Нечего тратить на неё снаряды, – отозвался всё тот же начальственный голос. – Ставлю десять против одного: не позже чем через час посудина сама отправится на дно!

Пленники еще некоторое время сидели согнувшись, слушали тишину, нарушаемую лишь плеском волн о борт судна.

– Неужели они… убили всех? – на всякий случай шепотом спросила Соня.

– Всех, – подтвердил Жан, – но, похоже, нам с вами от этого не легче.

Они опять посидели, прислушиваясь, но ничего больше не услышали. Видимо, нападавшие и в самом деле все до одного покинули расстрелянный ими, опустошенный корабль.

– Госпожа, – первой нарушила молчание Мари, – вы хотите отправиться на дно вместе с этим кораблем?

– Не хочу, конечно, но нас же здесь заперли.

– В самом деле, может, попробовать выбить эти пару досок? – поддержал её Шастейль. – Что-то я не слышал бряцанья замка.

– Но в таком случае нас не стали бы преспокойно оставлять здесь вместе с судовой казной, – напомнила Соня.

– В самом деле, не придумали ничего лучше, как сунуть нам в ноги этот неудобный, обитый железом сундук… Постойте, но ведь он тяжелый? И, судя по всему, крепкий… Софи, Мари, попробуйте как можно ближе прижаться к переборке. Прижались? А теперь я проберусь между вами, чтобы этот проклятый сундук можно было толкнуть.

Он попробовал, но сундук – даже сундучок – будто намертво приклеился к днищу их крошечной каморки. И не желал сдвигаться, несмотря на все усилия доктора.

– Его не пускает парусина, – высказала догадку Мари. – Если попробовать вытащить её

из-под него или хотя бы разгладить…

– Попытка не пытка, – согласилась Соня, но для верности попробовала постучать по доскам, которые закрывали вход, и даже налегла на них плечом – безрезультатно.

Ничего не оставалось бедным пленникам тонущего судна, как пытаться вытащить из‑под неподъемного сундука парусину, которая не давала его хоть немного сдвинуть.

Сначала они тянули её в разные стороны, потом попытались освободить от неё хотя бы переднюю часть сундука – опять тщетно.

Наконец они стали стягивать её к дальней стенке своего деревянного узилища, торопясь и задыхаясь, потому что им казалось, что вот сейчас подбитое пиратами судно начнет погружаться в морскую пучину, а они так и не смогут вытолкнуть тяжелый сундук, используя его как таран.

Доски на переборке были довольно тонкими, и если по ним как следует стукнуть… Главная беда – у них почти не было места для маневра.

– Поддается! – вдруг выдохнула Мари, которая как раз возилась у самого входа. – Слышите, вот доска!

Для наглядности она даже стукнула по деревянному настилу.

– Тянем, тянем, – тяжело дыша, увещевал женщин Жан, – каждая минута дорога!

Их легким не хватало воздуха. Они задыхались в тесной каморке, по телу катились струйки пота, но они вытаскивали и вытаскивали парусину из‑под сундука, пока не почувствовали, что он полностью стоит на досках.

Теперь нужно было упереться и толкнуть его вперед, но места для разгона было так мало, что опять они все трое стали напрягаться и потеть.

– Надо упереться в переборку всем троим, – решил Жан, когда они в очередной раз отдыхали от тщетных усилий. – Давайте попробуем налечь одновременно: раз! ещё раз!

И тут они услышали чуть слышный хруст, который набатом победы прогремел для пленников. Они заработали ещё лихорадочнее, выбивая закрывавшие вход доски сундуком с судовой казной.

Когда наконец одна доска слегка отошла, Шастейль попытался проломить её, но Соня его остановила.

– Сундуком быстрее.

И троица методически продолжала раз за разом обрушивать тяжесть сундука на упирающиеся доски.

Трах! Трах! Удары разносились по судну, и если бы на нем оставался в живых хотя бы один человек, он пожелал бы узнать, откуда несутся эти звуки.

Наконец доска треснула и вывалилась наружу. Как и две другие. Должно же было им хоть чуточку повезти: сломалась именно та доска, на которой был державший их простой, но надежный запор.

Некоторое время – может, всего несколько мгновений – пленники обалдело смотрели на свет, сразу хлынувший в пролом.

Потом одновременно подались к нему, и в последний момент все трое сконфузились, так что первой вылезла Соня, за нею Мари, а последним доктор и граф Жан Шастейль.

– Спасибо, дружище! – От радости он пнул сундук носком башмака и сморщился от боли.

Обитый железом хранитель казны не только ничуть не пострадал, но был так же крепок, как прежде, и что ему какой-то там пинок!

У Софьи тут же закружилась голова. То ли от свежего воздуха, то ли давал знать себя тот самый удар о борт, но она не обращала на слабость никакого внимания. Они выбрались! Выбрались! Сами, без посторонней помощи!

Княжна, так же, как и её товарищи, испытывала упоение от победы. От того, что они не сдались, не запаниковали, не смирились…

Призрак смерти в морской пучине отступил от них. Но только на время.

Глава третья

На палубе «Святой Элизабет» царил разгром. Ещё недавно это было чистое, выскобленное палубными матросами судно – боцман здесь свое дело знал: даже за то небольшое время, что провели на судне пленники, они видели, как каждый день кто-то из команды ожесточенно драил палубу.

Теперь «Святая Элизабет» напоминала старое корыто, неведомо как державшееся на плаву.

Причем корма бригантины сильно осела, грот-мачта оказалась перерубленной разорвавшимся ядром. Её, видимо, лишь отодвинули, чтобы не мешала передвигаться по палубе, так что конец мачты выдавался вперед дальше носа корабля.

Паруса же фок-мачты выглядели неповрежденными. Как бы то ни было, даже в таком жалком состоянии «Святая Элизабет» ещё двигалась, а куда, никому не было известно. Словно иноходец, которому перебило хребет, но в запале какое-то время он ещё пытается ползти и тащить за собой неподвижный зад.

Штурвал – Соня взглянула на него – уныло крутился то в одну, то в другую сторону.

Внезапно налетевший порыв ветра дохнул в оставшиеся паруса, и бригантина резко накренилась на правый борт. Соня едва успела подавить готовый вырваться не то что крик, отчаянный визг. Господи, да судно утонет ещё прежде, чем они успеют оглядеться и продумать путь к своему спасению!

Жан опять свесил голову за борт, но на этот раз он всего лишь смотрел, нет ли у борта судна хотя бы одной принайтовленной шлюпки. Таковая, к счастью, нашлась.

– Какие‑то нехозяйственные пираты, – пробормотала Соня. – Они должны были снять с судна всё.

– Не скажите, Софи, – отозвался сосредоточенно о чём-то размышляющий Жан, – султан Мустафа хоть и стар и не так удачлив, как Сулейман Великолепный, но его флот не очень расположен к пиратам, пусть те и нападают на французов, с которыми султан не дружит. Потому, видимо, Костлявый Хуч так торопился. Местным пиратам только и остается, что налететь, схватить и убежать. Нам с вами повезло, но, боюсь, полагаться на везение постоянно не стоит… Момент, я сейчас приду!

Он почти бегом бросился к каюте, где в начале плавания ему выделили место. Конечно, вещи его забрали пираты, ну а вдруг?

По счастливому виду, с каким Шастейль вернулся к женщинам, Соня поняла, что надежды его оправдались.

– Кажется, Костлявый Хуч, на наше счастье, оказался неграмотным. Наши документы целы!

Он тщательно завернул их в подобранную где-то тряпицу и спрятал за пазуху рубахи, кстати, выданной ему ещё Юбером. Одежда самого Жана оказалась слишком шикарной, чтобы не привлечь жадного взгляда старпома. Увы, на тот свет взять её с собой он не смог.

– Сейчас я попробую спустить лодку, – деловито сказал Жан, – а потом подгоню её к штормтрапу, и вы с Мари спуститесь…

– Как, вы хотите делать это прямо сейчас? – спросила Соня.

– И притом молить Господа, чтобы мы успели до того, как судно перевернётся, – жестко проговорил Шастейль, отходя.

Мари ненадолго куда‑то исчезла, а когда вернулась, разочарованно поведала хозяйке:

– Из наших вещей ничего не осталось. Даже сундучок доктора взяли…

– Тогда сейчас мы с тобой пойдём на камбуз, – начала было говорить Соня, как вдруг увидела, что Мари достала из корсажа свой узкий, но достаточно острый кинжал, который всегда носила при себе.

Моряки «Святой Элизабет» не стали обыскивать женщин, скорее всего потому, что и не догадывались, какой сюрприз в таком случае может их ждать. Мари при Софье пришивала к корсажу своего рода потайной карман, в котором этот кинжал до сего времени и покоился.

– Но для чего тебе… – начала говорить Соня, внутренне холодея.

– Позвольте, госпожа, произвести некоторые изменения в вашем платье, – проговорила сосредоточенная Мари, одним взмахом отхватывая изрядный кусок с юбки Софьи.

– Что ты делаешь?! – теперь уже возопила та.

– С такими юбками нам ни в лодку залезть, ни вплавь добраться в случае чего, – пояснила служанка, довершая своё дело.

То же она проделала со своим платьем.

Однако Соне и вправду стало легче передвигаться. Она уже не смотрела, как пройдёт мимо чего-то, не зацепится ли юбкой. Вот только ощущения были непривычные. Она чувствовала себя так, будто ходила в ночной рубашке, хотелось набросить на себя шлафрок, чтобы не ощущать почти неприличную обнаженность… Впрочем, сейчас было не до приличий.

– Мари, – сказала она прежним уверенным тоном, – сейчас мы с тобой идём на кухню.

– На камбуз, – поправила та, скрывая улыбку.

– Это всё равно. Главное, нам надо туда, где может быть что-нибудь съестное. Как ты думаешь, пираты не забрали их с собой?

– Думаю, им было некогда, – предположила Мари.

На камбузе таки пираты побывали, но что взяли, теперь было не узнать, да и незачем. Главное, кое-что бывшим пленникам досталось. Мари подобрала тут же пустой мешок и стала бросать в него вяленое мясо, мешочки с крупой… Они бы еще долго накладывали продукты из кладовой судна, как вдруг палуба под ними накренилась и обе молодые женщины замерли от ужаса.

– Побежали, скорее! – закричала Соня, пытаясь взять мешок из здоровой руки Мари.

– Бегите, госпожа, я за вами, – не согласилась та, тем же мешком подталкивая Соню в спину.

Они добежали до веревочного трапа и взглянули вниз.

Пробегая мимо раскрытого почему‑то сундука с судовой кассой, Соня не удержалась и запустила в него руку. Эти выхваченные несколько золотых она сунула за пазуху, справедливо полагая, что корсет не даст им выпасть.

Лодка уже покачивалась внизу, и Жан торопил их:

– Быстрее, судно погружается!

Мари опять попыталась пропустить вперёд Соню, но та не согласилась. В крайнем случае… она не знала, что имеет в виду – не выбраться же из воронки, если судно пойдёт ко дну немедля, – но в любом случае у Мари только одна рука для того, чтобы спуститься по веревочной лестнице.

Невольно морщась от боли, Мари всё же довольно быстро спустилась вниз, где в лодку помог забраться Шастейль, а Соня не столько спускалась, сколько ползла, потому что ни за что не хотела выпустить из рук заветный мешок.

Как, наверное, медленно тянулось время для тех, кто поджидал её в лодке! Соня слышала, как умоляла Мари: «Быстрее, госпожа!», как твердил не переставая Жан: «Торопись, Софи».

И едва Соня коснулась ногой дна лодки, как Шастейль стал быстро грести, стараясь подальше отойти от тонущего судна.

Они отплыли уже на приличное расстояние, а «Святая Элизабет» еще оставалась на плаву, только нос всё больше вздыбливался над поверхностью моря.

– Постойте, мы забыли взять воду! – закричала Соня и даже подалась грудью вперед, будто можно было просто выйти из лодки и спокойно дойти по морю до корабля.

– Поздно, – схватил ее за руку Жан, наверное, опасаясь нервной горячки у хрупкой женщины после перенесённых злоключений.

Его слова разнеслись над поверхностью моря и как будто передали для бригантины команду лечь на дно. Нос судна задрался ещё больше, и «Святая Элизабет» стала стремительно проваливаться в морскую пучину.

– Вот и всё, – сказал Жан Шастейль и перекрестился.

Обе женщины последовали его примеру, но им тут же пришлось ухватиться за борт лодки, потому что накатившая волна ощутимо тряхнула их хрупкое суденышко.

Несколько мгновений спустя поверхность моря опять сделалась невинно бирюзовой, будто и не открывала страшный бездонный рот, чтобы проглотить свою очередную добычу.

Соня ожидала, что сидящий на веслах Жан начнет быстро грести, чтобы уйти подальше от места трагедии, но он, подперев голову руками, задумался.

– Ну, что же ты медлишь? – заторопила его Соня. – Греби!

– А ты знаешь куда? – невесело усмехнулся он.

– Ну, вперёд… – неуверенно проговорила Соня.

– А где у нас перёд?

Что он, в самом деле, рассуждает! Можно подумать, Софья или он сам хоть что-то понимает в морском деле. Может, немного и понимает: знал же он, что та веревочная лестница называется штормтрапом… Всё равно посреди моря, где нет ничего, за что можно было бы зацепиться глазом, Жан не определит направление. Из географии ей помнилось что-то насчет Полярной звезды. Вроде по ней моряки определяли своё местонахождение. Но не днём же!

Наверное, лучше всего сесть так, чтобы солнце всё время светило тебе в глаза, и грести, решив, что именно это и есть «перед». Где-то же море должно кончаться!

Она вспомнила ещё одно правило: если стать лицом на восток – на восход солнца, то по левую руку будет север, а по правую юг. Соответственно за спиной – запад. Но солнце стояло в небе как-то посередине, и Соня никак не могла сообразить, с какой стороны оно всходило и в какую сторону теперь уходит.

– Я думаю, надо грести туда. – Мари показала направление, кстати, то же, что и выбрала бы она сама, если бы могла объяснить почему.

– Откуда ты знаешь? – удивился Шастейль.

– Мне кажется, что земля уже недалеко. И именно в той стороне.

– Раз других пожеланий нет, буду грести, куда сказано, – согласился он.

Солнце уже давно перевалило за полдень и теперь неуклонно клонилось к закату. Хорошо, хоть запад теперь можно было определить наверняка.

Соня зябко повела плечами. Не успеют они оглянуться, как наступит ночь, а ночью на море будет страшно… Княжне вдруг вспомнилась гравюра, на которой огромный морской змей, вынырнувший из пучины, пожирает спасшихся от кораблекрушения людей.

Она попыталась горестно склониться вниз, но тут же что-то холодное уперлось ей в грудь. Соня чуть было не закричала от неожиданности, но потом вспомнила и расхохоталась.

Шастейль испуганно взглянул на неё. Больше всего на свете он боялся сейчас женской истерики.

Но княжна сделала то, что врач меньше всего от неё ожидал. Она сунула руку за пазуху, ничуть его не стесняясь, и вынула несколько спрятанных в корсете золотых.

– Про воду забыла, а про золотые – нет.

Она взглянула на Мари. Девушка сидела с закушенной губой, незаметно покачивая сломанную руку.

Соня хотела сказать об этом Жану, но Мари, уловив ее движение, отрицательно покачала головой. И в самом деле, чем бы смог ей помочь Шастейль?

– Между прочим, в лодке есть вода. Какой-то умный человек всё предусмотрел. Наверняка она не слишком свежая, но это всё же лучше, чем ничего.

– Думаете, кто-то хотел сбежать?

– Думаю, кто-то хотел остаться в живых после пиратского набега. Каким образом, остается только гадать.

Соня подумала о том, что и её приятель Жан, и служанка Мари составляют вместе с нею такое удачное содружество, о каком можно только мечтать.

Никто из них не ударился в панику, никто не стал сетовать на превратности судьбы…

– Жан, – несколько кокетливо вопросила она, – наверное, ты жалеешь о том, что когда-то познакомился со мной, и теперь у тебя нет покоя, и твой завтрашний день теряется в тумане неизвестности.

– Единственно, о чём я жалею, – отозвался он, – что у нас нет с собой даже маленького зеркальца.

– Ты имеешь в виду, что я ужасно выгляжу? – спохватилась Соня.

– Нет, я говорю вовсе не о тебе.

– Обо мне? – удивилась Мари.

– О вас, милая моя, о вас! – почти сердито сказал он. – Я подарил вам почти красивое личико, победил, можно сказать, саму мать-природу, а вы так небрежно обращаетесь со своим даром.

– Но что я могу делать здесь, в море? – растерянно отозвалась Мари.

– Хотя бы умыться.

– А морская вода разъест её раны, – поддержала девушку Соня.

– Зато их заживление будет идти куда быстрее. Ну, давайте, Мари, умойтесь, а после этого я даже пожертвую вам немножко питьевой воды, чтобы смыть лишнюю соль.

– Жан, ты как маленький! – возмутилась Соня. – О чём ты думаешь? Мы находимся неизвестно где, плывем неизвестно куда…

Люди увлечённые, как поняла она, не всегда могут трезво оценивать происходящее. Для них главное – их дело, а там хоть трава не расти!

Шастейль вовсе не смутился её наскоком, а стал проявлять даже нетерпение.

– Давай, Софи, садись на весла и греби к берегу.

Соня хотела было отказаться, но в последний момент одёрнула себя. Какие могут быть счёты в их положении! Не думала же она, что сможет не принимать участия в таком деле, как гребля, на всем их пути к спасению.

– Но я тоже не знаю, где он, этот берег! – всё же с невольным раздражением пробурчала она.

– Это ничего. Помнится, ты рассказывала, что у некоторых твоих бабок проявлялся недюжинный талант ясновидения.

– Рассказывала, но я же, если ты помнишь, и сокрушалась при этом, что меня Всевышний никакими талантами не наделил.

– Кто знает, – сказал Шастейль загадочно, – а вдруг именно теперь, когда тебе угрожает опасность, знания предков проснутся… В сложных ситуациях, когда идёт речь о жизни и смерти, человек оказывается способным на поступки, которые в обычной жизни ни за что не стал бы совершать… Садись на весла, Софи, и не спорь! Я хочу наконец посмотреть, что у Мари с лицом.

– Да я и грести не умею, – сказала она, но её никто не услышал. Вернее, на эти слова не обратили внимания.

Ничего не оставалось, как пробраться на место гребца и для начала просто посидеть там, приноравливаясь к кажущимся неподъемными вёслам.

Соня осмотрела море от горизонта до горизонта – никакого знака, указания свыше, – казалось, все части света потеряли вдруг свои направления и слились в некий круг или пятачок, в котором находилась их лодка, чтобы не стоять на месте, а передвигаться по кругу, в зависимости от того, куда направлен нос лодки…

Тогда она задала себе мысленный вопрос, где земля, и на мгновение ушла в себя: чем чёрт не шутит, Жан может оказаться прав. Ничего внутри не отзывалось на её молчаливый вопрос.

Но стоило Соне взяться за весла и неуклюже приподнять их, глубоко погружая в воду, как то ли из глубины моря, то ли откуда-то с неба к ней пришло озарение: берег там!

Она с трудом развернула лодку и, стирая кожу на нежных ладонях, стала грести в сторону этого «там».

Прошло довольно много времени, пока Соня наконец освоилась и перестала дергать весла и погружать их слишком глубоко. И плескать ими, обдавая брызгами сидящих на корме товарищей по несчастью.

Словом, когда дело наконец пошло на лад, она смогла обратить внимание на то, чем занимался в лодке доктор Жан Шастейль.

«Ну понятно, голодной куме всё хлеб на уме», – с усмешкой подумала Соня и очень своим мыслям удивилась. Потому что подумала она по-русски и тут же перевела свою мысль на французский язык, как будто в голове её сидел другой, отличный от первого человек.

Вот так она потихоньку и превращается и не во француза, и не в русского, а непонятно в кого. Как говорила покойная маменька, «пошел к куме, да засел в тюрьме!»

Между тем Жан Шастейль, заставив Мари умыться морской водой, намочил небольшой кусок оторванного от собственной рубашки полотна и осторожно протирал девушке лицо, смывая с него засохшую кровь и что-то при этом приговаривая.

Княжна на минутку прекратила грести и прислушалась.

– Всевышний услышал мои молитвы, не испортил мою работу. Здесь болит? Ничего, пройдёт, а вот здесь ты потерпи немного, разгладим эту припухлость… Еще несколько дней, сойдут твои синяки, и будешь ты у нас снова красавицей.

Соня услышала, как прыснула Мари – странно, с доктором она в момент становилась другим человеком, даже будто кокетничала, чего за ней в другое время Соня не замечала.

– Не помню, чтобы я была красавицей, – проговорила та, – но вам виднее.

А на самом деле их общение слишком затягивалось, в то время как руки княжны начинали всерьез болеть, так что она, глядя на них, невольно застонала, чем привлекла наконец внимание Шастейля.

– О, Софи, у тебя уже кровавые мозоли. Прости, я увлёкся. И эта моя глупая затея насчет того, что ты почувствуешь нечто свойственное особо одарённым людям… Они безошибочно определяют части света, находят в песках воду… Я подумал, что вдруг к тебе придет некое озарение… насчёт берега…

– И ты не ошибся, Жан! – вскричала Соня и так резко поднялась с сиденья, что чуть не опрокинула лодку.

– Ты хочешь сказать, что почувствовала… что знаешь, где берег?

– А куда, ты думаешь, я гребла?

– И куда?

– Да к берегу же!

– Ну, это ты брось! – недоверчиво произнес Шастейль. – На дворе у нас, хвала Господу, тысяча семьсот восемьдесят шестой год, ведьм мы всех пережгли ещё два века назад…

– Варвары! – фыркнула Соня.

– Скажи теперь, что ты слышала мычание коров.

– Чего не слышала, того не слышала, – сказала Соня. – Но разве не ты только что уговаривал меня вспомнить о даре предков и поднатужиться, увидеть за много миль отсюда берег земли?

– Так он все же за много миль отсюда? – уныло протянул Жан.

– Я этого не говорила. Могу даже сказать точнее: если ты будешь посильнее налегать на правое весло, мы доплывем до него гораздо быстрее.

Внезапно что-то выскочило из воды и, пролетев над Сониной головой, плюхнулось прямо в воду. Княжна от страха завизжала самым неподобающим образом.

– Не бойтесь, госпожа, – тронула её за руку Мари, – это всего лишь летающая рыба.

– А разве такие бывают? – переведя дух, спросила Соня.

– Конечно, бывают, – ответила Мари. – Когда вы… лежали там, на палубе, я стояла у борта и много их видела. А ещё один матрос выловил из моря какого-то водяного паука, такого здорового да страшного…

– Паука? – содрогнувшись, переспросила Соня.

– Не пугайте княжну, Мари! – усмехнулся Жан. – Никакой это не паук, а всего лишь кальмар. Такой съедобный моллюск. Если его правильно приготовить…

– Только не надо мне рассказывать про вашего моллюска! Я всё равно не стану его есть, даже будучи очень голодной.

– Не зарекайтесь, Софи, – покачал головой Шастейль. – Если ваш нюх – или ясновидение – нас подвёл, кто знает, как надолго придётся нам растягивать скудные запасы пищи и что по причине отсутствия оной есть!

– Как же так, – вмешалась вдруг Мари, которая прежде такой привычки не имела, – вы же говорили про берег, и вдруг – растягивать?

– Я же сказал, на всякий случай, – возразил Жан. – Вдруг княжна ошиблась. Мы будем надеяться, а окажется, что всё напрасно.

– Тебя бросает из одной крайности в другую, – рассердилась Соня. – Я бы даже посоветовала тебе держать свои сомнения при себе. Еще накликаешь чего-нибудь…

– В самом деле, доктор! – Мари приложила забинтованную руку к груди. – Положимся на Господа. Помог же он нам уйти с корабля вовремя. Как подумаю, что ещё немного… – Она вздрогнула и перекрестилась.

– Ты боишься умереть от голода? – поинтересовался Жан, налегая, как и было сказано, на правое весло.

– Я боюсь за госпожу, – сказала Мари и посмотрела на Соню таким влюбленным взглядом, что у Сони от умиления на глаза навернулись слезы.

– Спасибо, Мари, – шепнула она и кончиками пальцев осторожно коснулась её щеки. – Нам остается молиться и грести туда, где должен быть берег.

Глава четвертая

Берег всё же оказался не так близко, как всем троим хотелось бы. Да и Жан, непривычный к такой тяжелой работе, как гребля, утомился и уже веслами еле шевелил.

Внезапно он перестал грести и насторожился, вытянув голову в ту сторону, в какую до сих пор греб.

– Слышите? – спросил он шепотом.

– Кажется, звонит колокол, – неуверенно проговорила Мари.

– Колокол? – встрепенулась Соня, которая до того времени сидела, погруженная в свои невеселые думы.

– Мне тоже показалось, что колокол, – подтвердил Жан.

Соня прислушалась, но ничего не услышала. Видимо, озарение, пришедшее к ней, вовсе не походило на легендарный дар предков. А явилось лишь недолгим отзвуком его. К счастью, его хватило на то, чтобы грести в правильном направлении, как хотелось думать.

– Давайте, господин граф, я сяду рядом с вами и буду грести здоровой рукой, – предложила Мари, – так мы доберёмся быстрее.

Жан молча подвинулся на сиденье, позволяя девушке взяться за весло.

Туман появился так неожиданно, что сидящие в лодке даже не успели сообразить, что произошло. Вдруг появилась перед глазами серая пелена, словно до тумана сгустилось само время, и в наступившей тишине было слышно лишь, как опускаются в воду вёсла: шлёп, шлёп! И звук капель стекающей с вёсел воды.

Соня испытывала жутковатое ощущение: как будто некий могущественный волшебник поместил их вместе с лодкой в тесный узкий сосуд и плывут они в этом сосуде к его горлу, у которого их поджидает разинувшее рот чудовище, которое попросту втянет их в себя…

Она тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения, и вдохнула побольше странно плотного, густого воздуха.

Но Жан с Мари продолжали грести, и ничего не происходило.

Страшная усталость навалилась на Соню. Она сползла на дно лодки, положила под голову мешок с провизией и заснула тяжелым обморочным сном.

Сквозь сон ей казалось, что лодка уперлась во что-то твёрдое, услышала плеск прибоя у берега, но не могла заставить себя открыть глаза, полагая, что в случае необходимости товарищи её разбудят.

Проснулась она от того, что лодка больше не двигалась, как прежде. Вернее, прибой пытался выплеснуть её на берег, а уходящая волна опять тащила по галечному дну за собой.

Софья открыла глаза. Прямо над нею нависал кусок серого скалистого берега, и лодка, качаясь на волнах, тыкалась как раз в него.

Тумана больше не было, а, судя по всему, начинался новый день. Легкие фиолетовые облачка с одного бока окрашивались розоватым светом, и свежий ветер с моря заставил Соню поежиться.

Она обхватила себя руками за плечи и огляделась. В лодке, кроме нее, никого не было. Но где же Мари и Жан? Если они отправились посмотреть, куда причалили, то почему не разбудили ее? И вообще, почему не привязали лодку? А если кто-то напал на них, почему Соня ничего не слышала? И почему нападавшие не тронули её?

Но поскольку ответить на все эти вопросы было некому, она приказала себе хотя бы на время перестать их задавать.

Соня пробралась к веслам, и, неловко втыкая их в воду, отплыла в море, чтобы оглядеться. Эта нависшая скала закрывала ей обзор.

Но едва лодка выплыла из-под прикрытия, как Соня с трудом подавила возглас удивления: недалеко от неё, может быть, в полуверсте, она увидела мачту небольшого корабля возле деревянного, длинного и узкого причала. Чуть поодаль, на небольшом косогоре, виднелись несколько продолговатых деревянных строений, похожих на склады, а ещё выше, должно быть, размещалась небольшая деревушка. По крайней мере с моря были видны три домишка прямо на краю косогора.

На всякий случай Соня налегла на весла, чтобы опять спрятаться под скалу, пока никто её не заметил. Сердце бедной княжны учащенно билось: куда она попала и где её товарищи? И вообще, надо ли ей кого-то здесь бояться?

Сидеть в лодке и просто задавать себе этот вопрос было глупо и, главное, не могло дать ответа. Значит, оставалось вылезти из лодки и отправиться на разведку.

Но что у неё был за вид! Прекрасное дорожное платье до пояса еще выглядело хоть малость пристойно, а ниже… Нож Мари проделал в нем такие изменения, что теперь в своем одеянии Соня никак не выглядела аристократкой и вообще женщиной из приличного общества. Так, оборванкой, нищенкой, возможно, когда‑то знавшей лучшие времена.

Раньше она думала, что их документы, к счастью, остались в камзоле Жана Шастейля, но теперь пропал Жан, а вместе с ним все её бумаги. Уже к несчастью.

Да что там бумаги! У неё не было ни одного су. Золотые, что Соня еще на корабле спрятала себе в корсет, видите ли, давили ее грудь, так что она их вынула, чтобы опять Жан спрятал их во все тот же карман.

Соня запустила руку в корсет и стала ощупывать в надежде, что хоть один золотой завалялся так, что не мешал ей, но и его можно было вынуть, чтобы хоть не чувствовать себя такой обездоленной.

Много чего с нею в последнее время происходило, но Бог миловал, она еще ни разу не просила подаяния. Судьба сжалилась над нею. Она таки нашла золотую монетку – странного вида, неизвестно какой страны, но то, что она была золотой, несомненно.

Княжна неловко выпрыгнула из лодки, попала туфлями в воду и сразу промочила их. Но эта неловкость заставила Соню разозлиться на саму себя: неужели жизнь её ничему не научила? Она так и будет падать, спотыкаться, подворачивать ноги, не вспомнив ни одного урока из тех, что преподавали ей разные, но весьма знающие учителя?!

Теперь остается только насмехаться над стараниями Сони когда-то стать помощницей одному русскому дворянину, чтобы помогать ему трудиться во славу Российской империи, собирая для императрицы и её кабинета самые необходимые сведения о такой сложной и противоречивой стране, как Франция.

Более того, она самонадеянно думала, что не только не будет ему обузой, но станет полноправным товарищем его разведывательной работы на благо России.

Виной всему лень Софьи, и ничего более. Она думала, что урок, как и любое теоретическое знание, останется в её голове, но «те» уроки должно было помнить тело, для чего его надо было тренировать.

Что стоит одно лишь неумение ориентироваться на местности. Франция! Да она ли? Неужели Соня так сильна в морском деле, что станет утверждать, будто они недалеко отошли от Марселя и что на лодке они вернулись именно к берегам Франции?

Однажды ей пришлось читать книгу, взятую у брата Николая, о человеке, который оказался на необитаемом острове. Этот героический человек не только научился добывать для себя пищу и огонь, но и организовал без посторонней помощи достаточно комфортную жизнь на этом самом острове.

А смогла бы выйти из такого положения Софья Николаевна? Да она просто умерла бы с голоду, неумёха. И эта женщина собиралась обеспечивать процветание своего рода, своих потомков, у которых надеялась оставить о себе добрую память…

Вышло же всё наоборот. Так, что об этом даже стыдно вспоминать… А раз стыдно, то лучше и не надо!

Изругав себя подобным образом, Соня даже почувствовала в себе некий кураж от такого настроения. Главное, верить в успех. Чего? Чего бы то ни было. Любого своего шага, любого действия, которое при неправильном исполнении может безвозвратно погубить её жизнь…

Что, уже страшно стало? Пока думалось просто о некоей своей лихости, всё представлялось в лучшем свете, но если дела так серьёзны…

Надо всё же сначала подумать. Прежде всего, что у неё есть? С чего Соня может начать свой выход на сушу, если она даже не знает, что это за страна?

Когда она с Жаном и Мари плыла по морю на «Святой Элизабет», никто из них и не подумал даже поинтересоваться у моряков, в каком месте они находятся. Юбер ухмыляясь сказал, будто бы судно идёт к Алжиру. А если он пошутил?

Да что там Юбер! На берегу, готовясь к отплытию в Испанию, Соня и не подумала посмотреть в географический атлас, какие страны лежат, например, по другую сторону Средиземного моря. То есть на саму Испанию она взглянула. Даже пальцем померила, насколько она меньше Франции и больше Италии.

Но существует же и остальной мир. Где, например, находится Алжир, которым их пугали? Куда можно попасть, если думать, будто плывешь в Испанию, а тебя грозят отвезти в Африку, после чего нападает некий Костлявый Хуч, который вообще оставляет несчастное судно без руля и ветрил!

Как определить, что за земля перед нею? Какой‑нибудь остров вроде Мальты? Или, хуже всего, та самая земля Алжира, где владычествуют мавры… которыми управляют турки, кажется…

Соня придирчиво оглядела себя – одета она хуже не придумаешь! Денег у неё – неизвестно какой страны золотая денежка.

Она принялась изучать содержимое мешка с продуктами. С голоду Софья не помрёт. Какое-то время. Иными словами, будет сидеть в лодке и жевать сухую крупу? Нет, надо выходить к людям. Пусть они могут быть опасны, но могут и прийти на помощь.

Оставлять лодку без присмотра нельзя. Но поблизости на берегу нет ни деревца, ни кустика, к которому лодку можно было бы привязать.

Выпрыгнув на пологий каменистый берег, Соня ещё раз огляделась и убедилась, что поблизости никого нет, и если удастся лодку как-то привязать, то под этой нависающей каменной глыбой со стороны она будет не видна.

Она наскоро перекусила черствой лепешкой и кусочком вяленого мяса, а потом попыталась с берега подтянуть лодку поближе.

Какая же она, оказывается, неподъёмная! Соне пришлось разуться, зайти в море, подоткнув свою и без того короткую юбку, и толкать лодку перед собой, стараясь с очередной волной вытолкнуть её подальше на берег.

Долгие усилия Сони всё же не пропали даром. В скалистом берегу обнаружилась солидная трещина с выступающим краем, за которую можно было зацепить веревку, свисающую с носа лодки.

Мешок с едой Соня, отложив для себя небольшую, как она с усмешкой подумала, походную порцию, закопала поодаль. Если кто-то украдёт лодку, хотя бы не сможет найти пропитание бывших пленников… Пошарив под сиденьем, Соня, к своей радости, обнаружила на дне лодки деревянный черпак, обитый с краю железом. Его можно вполне использовать вместо лопаты.

Подсознательно затягивая время, когда ей придётся отправляться в путь, Соня поймала себя на этом и рассердилась. Тяни не тяни, а идти надо. Прежде всего узнать, куда лодку прибило, а во-вторых, попробовать выяснить, куда подевались её товарищи, по несчастью.

Отчего-то ей ужасно не хотелось идти в ту сторону, где у причала стояло какое-то судно и виднелось жилье. Кто-то внутри прямо-таки вопил: «Опасно!» С некоторых пор она стала доверять своим предчувствиям.

У Сони был хоть и небольшой, но выбор: идти берегом моря в противоположную от причала сторону или зайти с суши к этому небольшому поселку рыбаков или контрабандистов.

Последнее её откровенно пугало. Контрабандисты представлялись Соне людьми опасными и корыстными, но, с другой стороны, воочию с контрабандистами она не встречалась. Разве что год назад, когда Софья Астахова познакомилась с Флоримоном де Баррас, который промышлял продажей красивых девушек в Турцию и кое-какие заведения Европы, которые нуждались в таком дорогом и хрупком товаре.

Флоримон был хоть и аристократ, но законченный негодяй. Соня успокаивала себя, что не может весь поселок на берегу моря целиком состоять из негодяев.

Как бы то ни было, а осторожность не помешает. Из кусочка материи, оставшейся от ее широкой юбки, она сделала небольшой узелок, куда сложила тот запас съестного, который отложила себе на дорогу.

Вздохнула, перекрестилась и, полусогнувшись, выползла из своего укрытия.

Итак, Соня решила подобраться к небольшому поселку с тыла. Берег оказался довольно крутым, с редкими чахлыми кустиками какой-то жесткой травы и осыпался под ногами, так что княжне пришлось немало потрудиться, чтобы найти поудобнее путь. Наконец она выбралась наверх, всё ещё опасаясь выпрямиться во весь рост. Попросту выползла.

Оказалось, что поселок гораздо больше, чем виделось с берега. Он как бы переваливался за пригорок вниз, словно некое животное, которое сползло с кручи, оставляя на берегу узкий хвост.

Ей показалось какое-то движение в крайних домиках поселка, и она присела за куст небольшого кустарника, продолжая зорко всматриваться в даль. И таки нашла то, что искала. Дом, который стоял на приличном отдалении от других и был каменным, довольно большим и даже имел весьма высокую сторожевую башню.

Странно, что Соня не заметила его с берега. Впрочем, её взгляд тогда притягивали небольшой причал, стоявшее возле него судно и видимая с моря часть приморского поселка.

Соня решила пойти к этому отдельно стоящему дому и с раздражением поймала себя на том, что никак не может заставить свою спину выпрямиться. Ну как может, выпрямившись и держа спину, идти по дороге женщина в такой одежде! С юбкой, от которой остались одни клочки.

Она мысленно промерила расстояние до одинокого дома. От этого куста, за которым она пряталась, можно было перебежать до другого такого же. Потом пригорок слегка нырял вниз, и там начинались уже более густые кусты, так что, если пройти согнувшись, со стороны её манёвр вряд ли будет кем-нибудь замечен.

Так она и сделала, передвигаясь почти на корточках и помогая себе правой рукой. Чистая обезьяна, да и только! Теперь можно так же пробежать кусты, а вот дальше… Она присела на траву, которая здесь наконец-то была зеленой, а не пыльно-серой. А дальше к дому вела мощенная камнем дорога на совершенно открытом пространстве. Не спрячешься.

Она оглядела себя как бы со стороны. Вид ужасный. Волосы… сколько дней не мытые. Их, наверное, разве что той расческой, каким лошадям гриву чешут, и можно распутать. А уж о горячей воде остаётся только мечтать. Тут умыться хотя бы, но пока никакой речки или даже крохотного ручейка поблизости она не видела.

Эх, где наша не пропадала! Она поднялась во весь рост и выступила на дорогу. Конечно, в таком виде ей могут и двери не открыть. Скажут: «Прочь отсюда, нищенка!»

Причем неизвестно, на каком языке скажут и поймёт ли она. Но у неё не было другого выхода.

Вблизи дом показался ей куда старее, чем издалека. И медное кольцо на двери – оно же совсем позеленело от времени. Дрожащей рукой Соня взялась за кольцо, и в ту же минуту дверь отворилась.

Перед нею стоял если и не старик, то мужчина довольно пожилой, в черном потертом, но чистом одеянии, левую сторону которого украшал странный белый восьмиконечный полотняный крест. Такой одежды, вернее, такого знака она прежде не видела.

– Долго же вы добирались сюда, моя дорогая, – сказал ей мужчина на чистейшем французском языке. – С духом собирались?

Она молча кивнула, внутренне дрожа и ожидая, что вот сейчас он её погонит… Соня даже не подумала о том, откуда он знает, как она сюда добиралась.

– Заходите. В этом доме дают приют всем, кто постучится в дверь.

Он отступил в сторону, давая ей пройти. И Соня уже не колебалась. Всё равно идти ей было некуда. Мужчина подал ей руку, чтобы она могла пройти в небольшой зал, где царил полумрак, который давала одна свеча, и горел камин. А убранство комнаты напоминало бы своей скудостью монашескую келью, если бы не огромный гобелен на стене, который был увешан самым разнообразным оружием.

Даже навскидку она могла бы сказать, что коллекция дорогая. Одни эфесы нескольких сабель могли стоить целое состояние.

Перехватив ее заинтересованный взгляд на оружие, мужчина задал Соне вопрос, которому она тоже почему-то не удивилась:

– Фехтуете?

И опять Соня молча кивнула, от волнения у неё вдруг будто сковало горло.

– Прекрасно!.. Итак, вы пришли с моря. Так сказать, морская нимфа вышла на берег… Вы понимаете по-французски?

Странно, что он спросил Соню об этом только теперь. Её кивание принял за нервическое подергивание?

– Понимаю.

– Жюстен! – вдруг гаркнул встретивший женщину, так громко, что Соня в испуге отшатнулась.

В зал вошел небольшого роста крепкий мужчина, впрочем, как видно, ненамного моложе его самого.

– Слушаю, хозяин, – слегка поклонился тот.

– У нас гость. Точнее, гостья.

– Вижу.

– Но тогда что же ты стоишь столбом, приготовь что-нибудь.

– Слушаюсь, хозяин, – опять поклонился он и вышел.

– Простите, милая девушка, – спохватился мужчина, – но я до сих пор не представился вам. Рыцарь Арно де Мулен.

– Рыцарь? – растерянно переспросила Соня.

Ей вдруг представилось, что она попала в какое-то другое время, в один из тех романов, которые Софья когда-то читала, и перед нею рыцарь Средневековья, немного постаревший… но не на шесть же веков!

– Я не услышал вашего имени, – поторопил её хозяин. – Кто вы, прекрасная незнакомка? Не соблаговолите ли назвать мне своё имя?

– Видите ли, я… Наверное, вы удивитесь, но обстоятельства сложились так…

«Да что ты тянешь! – мысленно прикрикнула Соня на саму себя. – Раз уж решила признаваться…»

А и в самом деле, почему она вдруг вознамерилась открыть своё инкогнито перед совершенно незнакомым человеком? Второй год она жила во Франции, но мало кто из встреченных ею знал, кто Соня на самом деле. Просто отчего-то она была уверена, что с де Муленом может быть совершенно откровенна.

– Я русская. Княжна Софья Астахова.

– Браво. Первый шаг сделан, – не слишком понятно для Сони пробормотал он. – Не откажетесь ли, мадемуазель Софи, – он совершенно проигнорировал её титул, – выпить со мной чашечку дивного индийского напитка под названием «кофе». Во время своих странствий, кажется, я изрядно к нему привык.

Странствий. Значит, он всё-таки всамделишный рыцарь?

– Не откажусь.

Вообще-то Соня не очень любила кофе, ей больше нравился шоколад, но, вспоминая покойную матушку, она подумала её словами: «Дают – бери, а бьют – беги».

– Жюстен! – опять крикнул де Мулен.

– Что случилось, хозяин?

На этот раз слуга лишь просунул голову в дверь, ведущую, надо понимать, из кухни.

– Гостья говорит, что тебя только за смертью посылать.

– Бегу!

Он опять скрылся, а Соня сконфуженно промолвила:

– Но я ничего такого не говорила.

– Мне приходилось бывать в России, – мечтательно проговорил он, не обращая внимания на её слова. – Я даже был приглашен ко двору вашей великой императрицы… Как это у вас говорят: соловья баснями не кормят. – Он хохотнул. – Ничего не поделаешь, Жюстен небось разжигает плиту, а это он, надо сказать, очень долго делает. Не пофехтовать ли нам? Всё-таки такое занятие на сытый желудок будет выглядеть не столь увлекательным…

– Давайте, – удивленно согласилась Соня, подумав про себя, что так её еще нигде не встречали, и ни один мужчина, можно сказать, с первых минут встречи не предлагал ей ничего подобного.

Он снял со стены две шпаги и предложил ей одну на выбор. Соня взвесила обе в руке и выбрала ту, что полегче. Понятное дело, она брала уроки фехтования у мсье Жуо, во Франции, и он вроде её хвалил… А кстати, неужели их лодку развернуло таким образом, что они опять приплыли во Францию? Как ни глупо прозвучит её вопрос, но пока она не выяснит его, ни о чем другом думать не сможет.

– Скажите, – осторожно проговорила Соня, – а это какая страна?

Арно де Мулен, уже вставший в позицию, изумленно взглянул на неё, но всё же ответил:

– Испания.

Глава пятая

Арно де Мулен без предупреждения сделал выпад. То ли хотел отвлечь гостью от мрачных мыслей – хотя он же не мог знать, что мысли именно мрачные, – то ли решил, что раз уж они стали фехтовать, не стоит отвлекаться.

Что и говорить, рыцарь этот был совсем не из романов, в которых подлинные рыцари поклонялись Прекрасной Даме. Он поклонялся чему-то другому, но чему, она не знала. Разве что, учитывая скромность его одеяния… Может, де Мулен – какой-нибудь иезуит на покое? Она вроде слышала, что папа их орден разогнал… когда-то.

Насколько, оказывается, Софья Астахова невежественна. Она ничего не знает. Перед отплытием в Испанию могла бы поинтересоваться, какие там порядки и обычаи. Тогда она хотя бы приблизительно могла сказать, что это за местность, и кто такие рыцари в чёрном, которые на левой стороне груди носят полотняный восьмиконечный крест.

Впрочем, чего уж так себя хаять. Если на то пошло, кое-чём они с Жаном поинтересовались.

Оказалось, у него есть карта Европы, вышитая гладью какой-то золотошвейкой. Когда Соня увидела это произведение искусства, она не могла оторвать от него глаз.

Этот удивительный труд многих дней и ночей чьих-то умелых рук, впрочем, воспринимался Жаном без особого к нему уважения. Он расстелил вышитое творение на ковре, и они с Соней, увлекшись, ползали по нему как дети, рассматривая свой предполагаемый путь из Марселя в Барселону.

Мари, зачем-то вошедшая в комнату, так и не задала свой вопрос. Она вначале присела у карты, а потом, так же, как и они, стала ползать по полу подле её края и шептать вполголоса удивительно звучные и красивые названия населенных пунктов: Картахена, Валенсия, Вила-Реал…

Её эти названия тоже завораживали. Тоже! Соня с некоторых пор стала отмечать, что простолюдинов, оказывается, могут интересовать те же вещи, что и аристократов…

Опля! Она чуть не пропустила мастерский удар рыцаря Арно. Но у неё самой, оказывается, уже имелась кое-какая школа. Когда-то так же наступал на неё Патрик Йорк, но Соня ещё так мало умела, что смертельно испугалась: вот сейчас он её убьёт! Теперь же для этого мсье де Мулену придётся изрядно попотеть.

– Хозяин! – раздался возмущённый голос Жюстена.

Они оба, увлекшись фехтованием, не заметили, как он вошёл. И теперь с осуждением смотрел на Арно де Мулена. А Соне показалось, что слуга рыцаря тих и покорен. Но вот стоило ему всего лишь покачать головой, как сеньор рыцарь смутился, словно ребенок, пойманный за кражей яблок в соседском саду.

– В самом деле, дочь моя, – виновато склонил перед ней голову де Мулен. – Жюстен прав, бес меня попутал. Бес хвастовства. И скуки воина, чей дом затерян в глуши и кого никогда не посещают бывшие друзья-рыцари и вообще люди, чьё ремесло – воевать за святой католический крест… Но пора к столу. Мы просим вас, Софи, разделить нашу скромную трапезу, во время которой надеемся услышать удивительную историю, которая наверняка захватит воображение всякого, кому доведется её узнать. Не правда ли, Жюстен?

В голосе старого воина прозвучали заискивающие нотки.

– Правда, господин, – согласно склонил голову тот, продолжая расставлять на столе закуски, которые трудно было назвать скромной трапезой – при виде них у проголодавшейся Сони потекли слюнки.

– Разрешите мне сперва умыться, а то я так пропиталась солью, что вся моя кожа готова растрескаться, как земля после дождя, – взмолилась Соня.

– В самом деле, глупый я кречет, – опечалился Арно де Мулен, – раскукарекался и не подумал, что женщина постучала в мою дверь вовсе не из желания послушать мои глупые речи или тешить мою истосковавшуюся по клинку руку…

– Пойдёмте, госпожа, я полью вам на руки, – предложил Жюстен, пропуская Соню перед собой. – А то давайте выйдем в сад – там у нас стоит большая бочка чистейшей дождевой воды, которая, правда, ещё не нагрелась от солнца. Оно, надо сказать, уже греет не так сильно, как пару дней назад…

Он немного помедлил – собираясь что-то ей сказать? – и взглянул Соне в лицо, словно в нем хотел найти весомый довод к своему последующему вопросу.

– Мадемуазель не хочет переодеться?

– Ох, – нутряным вздохом ответила ему княжна, – ещё как хочу! Но совершенно не во что. Ваш дом оказался так гостеприимен, никто у меня ничего не спросил. Меня пустили в дом, не обращая внимания на вид попрошайки…

– Почти у всякого человека, попавшего в беду, вид не самый процветающий, – заметил Жюстен. – Но если вы хотите рассказать…

– Судно, на котором я плыла, затонуло, а в довершение ко всему пропали мои друзья… Я пытаюсь объяснить, почему моё платье в таком плачевном состоянии… Вы хотите сказать, что в этом доме может найтись женское платье? Жены или дочери господина де Мулена?

– Мсье де Мулен… он всегда жил один, у него никогда не было женщины – рыцари дают обет целомудрия – и потому не знает, что женщинам для жизни нужно гораздо больше, чем мужчинам.

Мсье Арно давал обет целомудрия? Это хорошо, значит, Соня может не бояться домогательств с его стороны… Она поймала себя на этой мысли и устыдилась.

– А вы не давали обета и у вас семья была?

Он чуть заметно улыбнулся.

– У меня тоже не было. Но я всего лишь оруженосец командора, а поскольку на мне лежала обязанность снабжения мсье рыцаря всем необходимым, я гораздо чаще общался с обычными людьми, среди которых встречались и женщины…

Жюстен привёл Соню в некую комнату на другом конце узкого и длинного коридора, по которому шёл со свечой в руке. Она была гораздо меньше зала, но намного светлее его, хотя обстановки здесь почти не имелось.

– Вот, видите, это хранилище одежды, – указал ей Жюстен на деревянный сундук, наверняка дорогой, ибо весь был изукрашен резьбой и позолотой. – Я выловил его в море… лет пять назад. Каждый год летом я проветривал его содержимое. На всякий случай. Думал, может, мой господин захочет по примеру многих своих собратьев открыть в этой деревушке небольшой госпиталь, и тогда содержимое сундука могло бы кому-нибудь пригодиться. Но, знать, не судьба мне на старости лет освятить свою жизнь благими деяниями… Правда, их хватало в молодости, но пока человек в силе, ему не хочется сидеть сложа руки безо всякой пользы… – Он замолчал, будто прервал себя. – Посмотрите, госпожа, может, вам что-то подойдет из этих вещей.

И он открыл перед Соней сундук.

Когда-то эти вещи принадлежали, без сомнения, богатой даме. Взять хотя бы вышивки по корсажу золотыми нитями или жемчуг, которым было расшито нарядное платье… Соне пришлось прямо-таки за руки себя держать, чтобы не заняться содержимым сундука как следует. Она покопалась совсем немножко. И всё это время Жюстен стоял рядом, но нарочно смотрел в окно, будто происходящее в комнате его ничуточки не волновало.

– Это прекрасно! – сказала она. – Такому гардеробу могли бы позавидовать многие дамы… В своё время, – уже тихо добавила она.

Жюстен довольно улыбнулся.

Выбрала она темно-зеленое платье. Наверное, единственное из скромных, почти без вышивки и кружев, к счастью, со шнуровкой, так как его бывшая хозяйка – и тут ничего не поделаешь – была в талии поуже её.

Соня набросила на руку платье и оглянулась на Жюстена.

– Следуйте за мной, – кивнул он, мимоходом закрывая крышку сундука. – Я проведу вас в сад.

Сад – это было слишком громко сказано. Они оказались на площадке, посыпанной ракушечником, поодаль от которой росло два небольших деревца, а поближе располагалась деревянная скамья под полотняным навесом.

– Не бойтесь, госпожа, никто из соседей ничего не увидит, – успокаивающе проговорил Жюстен, заметив, что она тревожно оглядывается.

Он наверняка был прав. На такую высокую каменную изгородь можно залезть разве что с помощью высокой лестницы, и вряд ли кто сейчас захотел бы это сделать.

Жюстен потянул за конец навеса, и тот опустился, явив собою подобие занавеса.

– Если хотите, я полью вам на руки, а могу ещё оставить ковшик и прийти некоторое время спустя, чтобы вы могли переодеться.

Как ей повезло, что её гардеробом и умыванием занялся именно Жюстен и за ними не последовал мсье Арно! Чувствовалось, что это немногословный обстоятельный слуга много чего знает и умеет. По крайней мере догадается, что может понадобиться женщине, долгое время лишённой возможности заниматься своим туалетом.

Наконец она умылась с помощью ковшика из вожделенной бочки. Ей бы хотелось, чтобы кто-нибудь взял, да и опрокинул на неё всю воду из этой бочки, так Соня соскучилась по пресной воде.

А после умывания что может быть лучше, чем чистое платье, которое приятно облепило ещё влажное тело, возвращая ощущение прежней уверенности? Всё-таки трудно сохранять достоинство, являясь перед мужчиной даже не в юбке, а в её жалких остатках.

Как только она переоделась, тут же опять появился Жюстен и проводил её в залу, где Арно де Мулен, сидя в кресле, задумчиво смотрел в огонь камина, как будто в момент забыл о существовании гостьи.

Но когда она вернулась в залу посвежевшая и розовощекая, бедный рыцарь на неё даже засмотрелся.

Но смотрел он на Соню так… как даже маркиз Антуан де Баррас не смотрел. Это был восторг маленького мальчика, который увидел ангела, а вовсе не зрелого мужчины. И она с горечью подумала, что рыцари, подобные де Мулену, умерщвляя в себе плоть, убивают ещё что-то, присущее мужчинам. Может ли мужчина, у которого нет жены и своих детей, чувствовать, что такое защищать семью, своё родное семя? Как он сказал давеча: защищать святой католический крест… Нет, наверное, у Сони пока недостаточно ума, чтобы отметить какую-то несуразность в своих рассуждениях.

– Недаром я в первый момент назвал вас морской нимфой, – проговорил между тем рыцарь, – говорят, эти божества очень красивы.

– И опасны для людей? – пошутила Соня.

– Вы наверняка доброе божество, – галантно заметил он.

Жюстен накрыл на стол и собрался уходить, но хозяин остановил его:

– Не злись, приятель, ты думаешь, твой хозяин на старости лет ума лишился, так что стал заглядываться на молоденьких женщин. Не верь своим глазам! Я всегда помню свой обет и свято соблюдал его всю жизнь, а ныне я лишь обрадовался свежему человеку.

Чем дальше, тем больше удивлялась Соня: кто он, человек, который называет себя рыцарем, и при этом не должен заглядываться на женщин? Что за обет давал он и кому, судя по всему, очень давно? Она решила потихоньку перевести разговор за столом именно на это. Если, конечно, мсье рыцарь тоже захочет поведать ей свою историю.

– Для того чтобы заметить перемены в женщине, как и в любом человеке вообще, не нужно каких-то особых чувств. Достаточно всего лишь внимательного взгляда… Жюстен нашёл для вас платье – он всегда находит то, что нужно. Мы с ним вместе скоро…

– Сорок пять лет, – подсказал тот.

– Сорок пять… Жизнь течёт, а еще точнее, утекает так быстро. Только недавно, кажется, юный Арно решил посвятить свою жизнь защите женщин и сирот, и вот уже он дряхлый старик.

– Но вы вовсе не дряхлый! – воскликнула Соня, до сих пор помнящая то напряжение, в котором продержал её этот пожилой рыцарь.

– Не дряхлый, но старик? – улыбнулся он.

Может, обет целомудрия мсье Арно давал так давно, что уже и забыл, в чём он заключался? Или он вдруг решил, что зря его давал?

Такие вопросы Соня задавала себе, стараясь не смотреть на стол, на котором… О, на столе исходил паром такой аппетитный кусок мяса, что Соня не смогла даже сглотнуть слюну, так перехватило у неё дыхание. А сколько ещё всего было скрыто в посуде, закрытой крышками! Хорошо, что она попала в дом, где не поклоняются Прекрасной Даме, но любят поесть.

– Садитесь, садитесь, княжна. – Де Мулен отодвинул для неё стул, делая приглашающий жест.

Жюстен немедленно отрезал от жаркого приличный кусок и положил Соне на тарелку, а потом стал открывать перед нею всякие серебряные судочки, так что она от изумления не смогла сдержать возгласа: когда? Когда он успел так много приготовить? Теперь его движения скорее напоминают действия фокусника, а не обычного человека. Здесь была какая-то рыба, видимо, солёная, отливающая янтарным боком. И тушёные овощи. И соусы с самым экзотическим вкусом. И другие блюда, названия которых она не знала. И рис с кусочками какого-то фрукта.

– Жюстен никак не может привыкнуть к тому, что я больше не даю приемов, да и здесь, в этом Богом забытом месте, их просто некому давать. А повар он, конечно, Божьей милостью… Ешьте, ешьте, Софи, не обращайте внимания на мою болтовню.

Соня мысленно перекрестилась – виданное ли дело, вести себя за столом как дикарь! – и стала торопливо есть, уповая на то, что рыцарь – какого-то там ордена – простит ей нарушение этикета.

К счастью, насытилась она быстро и сконфуженно взглянула на хозяина дома и его слугу: оба, не сговариваясь, сделали вид, будто тоже увлечены поглощением пищи.

Правда, чтобы не молчать, мсье Арно подшучивал над своим слугой.

– Дом нам достался если и не разграбленным, – рассказывал он Соне, – то почти без мебели и предметов обихода. И вот, представьте себе, в один прекрасный день Жюстен находит клад… три сундука с вещами, кстати сказать, весьма приличными и, я бы сказал, дорогими. В двух сундуках оказались женские вещи, в одном – мужские. Странно даже, что они так сохранились. Какой-то секрет знали бывшие хозяева, чтобы лет пятьдесят одежда пролежала, почти не утратив ни цвета, ни качества тканей, из которых её шили. А потом он выловил в море ещё один сундук… Поневоле у моего оруженосца завелся целый гардероб, который он какое-то время не мог использовать, но который, несомненно, образовался у него по какой-то определенной причине. Судьба порой будто нечаянно заставляет человека заниматься тем, к чему у него есть от рождения склонность. Может, Жюстен стал бы неплохим торговцем одеждой?

Соне показалось, что в голосе рыцаря прозвучала насмешка, и она тут же кинулась на защиту бывшего оруженосца:

– Почему именно торговцем? Он мог бы и шить эту самую одежду. Или давать её на время тем, кто не может такую себе купить…

Слуга одарил ее благосклонным взглядом.

– А скорее всего он прежде всего хозяйственный человек, который не хочет, чтобы какая-то вещь в хозяйстве пропадала зазря.

– Возможно, вы и правы, но каждый год с той поры Жюстен открывает сундуки, развешивает одежду во дворе в какой-нибудь теплый весенний день и проветривает её… Кто-нибудь посторонний может подумать, что у нас живёт уйма народа или его хозяин со странностями и потому порой обряжается в женское платье.

Мсье де Мулен довольно закхекал.

– Мне почему‑то кажется, – сконфуженно признался Жюстен, – что однажды к нам в дом постучатся, например, бродячие артисты и я разрешу им покопаться в этих сундуках, где они найдут кое-что для своих представлений…

А ей поначалу он постеснялся в том признаться, говорил про какой-то госпиталь для бедных…

– В детстве Жюстен мечтал стать бродячим артистом, – с улыбкой пояснил де Мулен. – И, как выяснилось, зря я его ругал. Вот нашёл же он для вас платье. И кто знает, сколько ещё путешественников смогут воспользоваться его старинной гардеробной…

Заметив, что она больше не глотает еду, а лениво пробует изыски Жюстена, Арно де Мулен опять стал вовлекать Соню в разговор. Наверное, для разбегу он стал рассказывать о себе, будто подавая гостье пример откровенности.

– Слышали вы, милое дитя, о рыцарях Мальтийского ордена?

Услышав, что де Мулен опять обращается к ней «дитя», княжна сочла, что стоит ему на это дружески попенять.

– Увы, дорогой хозяин, я давно не дитя.

– Для меня – дитя, – проговорил тот менее уверенно, но спросил: – Простите, пожалуйста, за вопрос – надеюсь, он не покажется вам недостойным… Вы замужем?

Соня открыла рот, чтобы выпалить привычное «нет», и… запнулась. Отчего‑то впервые язык отказался повиноваться ей и сказать заведомую ложь.

– Видите ли, мсье Мулен, у меня был муж, но вот уже полгода, как он… уехал по своим дипломатическим делам в Австрию и пропал, от него нет никаких известий. Так что я теперь и не знаю, как ответить на ваш вопрос: кто я – замужняя женщина или вдова?

Соня замужем! Давно ей нужно было встретить человека, который своим вопросом вернул бы её на грешную землю. Замужем! А между тем её муж, внезапно вернувшись, мог бы предъявить ей существенные претензии как к женщине, которая не всегда помнила о таком понятии, как супружеская верность. И даже собиралась выйти замуж за одного англичанина, которого злая судьба отправила в потусторонний мир, не дав молодому человеку подольше насладиться жизнью…

– Стоит ли, хозяин, заставлять нашу гостью предаваться печали после того, как она и так перенесла много несчастий, оказавшись одна и без средств к существованию в незнакомой стране… Должно быть, ангел-хранитель привёл бедную женщину к нашей двери для того, чтобы мы могли помочь мадам Софи, не задавая неприятных вопросов.

Арно де Мулен быстро закивал, соглашаясь со своим немногословным, но таким сообразительным слугой.

– Вы упомянули неких рыцарей, мсье Мулен, – напомнила Соня. Она вовсе не хотела, чтобы мужчины причитали над её нелегкой судьбой. Это удел женщин. Она ещё успеет осознать всю величину своих потерь и тяжесть того положения, в котором волею рока очутилась. – Отчего-то я думала, будто рыцари жили в давние времена и в наше время уже никто не поклоняется Прекрасной Даме.

– Прекрасной Даме… – повторил он задумчиво. – Мне трудно об этом судить. Наверняка такие люди есть, просто называются они по-другому. Но есть и рыцари, которые поклоняются святому Иоанну Иерусалимскому, который с одиннадцатого века считается покровителем нашего духовно-рыцарского ордена. Члены ордена давали присягу на верность великому магистру, обеты целомудрия, личной бедности, повиновения, милосердия и благочестивых деяний. И после того, как в шестнадцатом веке император Карл Пятый подарил ордену остров Мальта, его стали называть Мальтийским орденом Святого Иоанна Иерусалимского.

Обет бедности? Соня украдкой оглядела дом почтенного рыцаря. И в самом деле, обстановка не блистала роскошью. Но кто знает, каковы критерии бедности у членов ордена?

Жюстен перехватил её взгляд и пояснил:

– Орден заботится о тех кавалерах, которые посвящают ему свои жизни. За военные заслуги мсье Арно де Мулен получил командорство в этих краях и платит в кассу ордена не слишком большие респонсии… Испания вообще страна бедная, так что мы ни на что особенно и не претендовали…

Соня почувствовала, что ещё немного, и у неё голова пойдёт кругом. Как же они не понимают, что обычная женщина может не знать всех их слов… респонсии… командор… Раньше она почему-то считала, что командор – это звание морского офицера…

– А вы… – осторожно заметила она, – вы, Жюстен, тоже член ордена?

Мужчины переглянулись.

– Понимаете, я не хочу вас как-то задеть или сказать не то, но вы ведь не похожи…

– На обычного слугу? – подхватил де Мулен. – А он и есть необычный. Дворянин в шестнадцатом поколении – дальше свое происхождение он подтвердить не может, потому что при пожаре в замке сгорели документы.

– Тогда я ничего не понимаю, – растерянно произнесла Соня. – Вы говорили, что Жюстен – ваш оруженосец, вот я и подумала…

– Если нам с Жюстеном тягаться, кто по происхождению выше, то окажется, что это мне надо подавать ему еду и чистить оружие.

– Хозяин!

– Мы столько лет молчали, мой дорогой товарищ…

Соня видела, что затуманившийся от воспоминаний взор Арно де Мулена увлажнился.

– Думаю, мы можем рассказать нашей милой гостье, которую не иначе привёл к нашим дверям божественный промысел, твою грустную историю.

– А разве не вашу тоже? – В голосе Жюстена послышалось лукавство.

– Хорошо, и мою, – с некоторой заминкой согласился де Мулен.

Глава шестая

Гийом де Мулен полюбил девушку из третьего сословия, дочь состоятельного парижского буржуа – у того были в собственности ковровые мануфактуры – и, ко всему прочему, тайного гугенота.

Как в свое время Генрих Четвертый восклицал, что «Париж стоит мессы», так и Гийом де Мулен мог бы сказать, что Люси стоит Парижа. Иными словами, когда семья девушки решила уехать из страны, Гийом де Мулен, к тому времени уже женившийся на Люси и имеющий от нее трехлетнего сына, тоже согласился переехать в Англию. Недолго думая обширное семейство де Мулен вместе с семьей зятя село на корабль и отправилось в плавание. А в то время на Средиземном море вовсю разбойничали корсары…

– Но и до сих пор они на море есть, не так ли? – не выдержав, перебила Соня длинный рассказ де Мулена.

– Да, но теперь они напоминают скорее разбойников из подворотни, чем реальную силу.

– Однако им хватило сил напасть на корабль, которым управляли отнюдь не ангелы, и перебить всех до единого.

– А как же вам удалось избежать общей участи?

Ну вот, второй раз Соня перебивает словоохотливого рыцаря, не дает ему рассказать ей свою историю. Хочется рассказывать самой? Или набрать в рот этого приятного вяжущего напитка – интересно, из чего Жюстен его делает? – и больше не произносить ни слова?

– Вы простите меня, пожалуйста, – взмолилась она, – я и не ожидала от себя такой невыдержанности. Наверное, радость от того, что мне удалось не только выбраться на сушу, но и встретить таких гостеприимных людей, рядом с которыми я наконец чувствую себя в безопасности… Но давайте всё же выслушаем вначале ваш рассказ, а потом уже мой. Итак, семейства вашего деда и отца отправились в плавание…

– И были захвачены пиратами. Мои родители погибли одними из первых. Мама была очень красивой женщиной, и пираты схватили ее и потащили, наверное, в каюту капитана. Отец кинулся на помощь и был изрублен саблями, а мать… Мать тоже погибла…

Командор схватил кубок с освежающим напитком и залпом выпил его.

– Странно, прошло столько лет, а я всё еще испытываю волнение, рассказывая об этом. И ведь сам я был слишком мал, чтобы в событиях разбираться и о них помнить. О том, что случилось, я узнал уже из рассказа одного из моих спасителей… Пираты успели пустить на дно судно, которое перед этим как следует обчистили. И тут их встретило судно рыцарей Мальтийского ордена, которые были вооружены куда лучше морских разбойников и владели холодным оружием не в пример виртуознее. Они не только перебили корсаров, взяли всю их добычу, но и дали свободу нескольким оставшимся в живых пленникам. А так как я был мал и остался сиротой, то один из рыцарей взял меня с собой и по окончании военных действий удалился вместе со мной в свое командорство.

– Ваш приемный отец дал вам своё имя? – не удержавшись, спросила Соня.

– Нет. Он отыскал все бумаги, которые, к счастью, оказались целыми, и воспитывал меня под тем именем, которое дали мне мои родители.

– А в каком возрасте вас приняли в орден? – спросила Соня.

– В тринадцать лет. Именно с этого возраста разрешалось принимать в него дворян, которые могли подтвердить свою незапятнанную мезальянсами родословную, от восьми до шестнадцати поколений предков благородной крови… Увы, я такой похвастаться не мог.

– Но, тогда как же… как вы стали рыцарем?

– Я стал cavalieri di grazzia, то есть рыцарем из милости, принятым в орден в виде исключения за будущие военные подвиги. Всего лишь потому, что моя мать не была дворянкой. И потому я не мог занимать никакие орденские должности, кроме должности умереть во славу ордена. – В словах его прозвучала неприкрытая горечь. – За то, что на моём теле нет ни кусочка плоти, не отмеченной боевыми шрамами, на старости лет мне и выделили это бедное командорство, от которого пользы разве что не умереть с голоду. Причем не во Франции, где мы хотели бы жить, а в нищей отсталой Испании…

– Мсье Арно! – осторожно окликнул его Жюстен.

– Да, прости, мой старый товарищ, мы поклялись никогда не жаловаться на судьбу. Но если бы ещё и не видели перед глазами совсем другие примеры… Однако, что это я всё говорю и говорю, и не даю слова вам, наша прекрасная гостья, – спохватился наконец старый рыцарь. – Итак, мы наконец услышим историю о том, каким образом вы появились в наших краях.

– Дело в том, что в Испании у меня есть дом. В Барселоне. Его купил на мое имя и по моей просьбе один мой друг, человек, которому я вполне доверяла. А недавно мы с ним, взяв с собой верных слуг, отправились на судне «Святая Элизабет» в эту благословенную страну.

При слове «благословенная» Арно де Мулен и Жюстен переглянулись, но вслух ничего не сказали. Но Соня догадалась, о чём они молчат. Жан Шастейль немного просветил её.

– Испания – бедная страна. Если где-то и покупать дом, то разве что в Каталонии. Там, как говорил мне один министерский чиновник, которого я лечил, более-менее сносная жизнь. Если Испания ещё держится на плаву, то лишь за счет американских колоний. Но даже золото Америки не спасет эту страну, если она не станет идти в ногу со временем. Подумать только, у них лишь недавно появились в обращении бумажные деньги. Богатство местной аристократии до последнего времени измеряется не количеством денег, а лишь домами и землями. Каталония одной из первых организовала у себя производство хлопчатобумажных тканей. Чиновник говорил, что подъем промышленности всей Испании начнётся именно с неё… Правда, у этой медали есть и обратная сторона: трудно с дешёвой рабочей силой. То есть трудно найти домашнюю прислугу.

– Ну, с этим, думаю, проблем у нас быть не должно, – самоуверенно заметила Соня. – Слуг мы возьмём с собой из Франции.

Жан не стал возражать, а пробормотал что-то вроде: время покажет.

Вот теперь она как раз и сможет убедиться, кто из них был прав… Только вот жив ли её бедный товарищ? А что, если их убили и ограбили?.. То есть думали, будто у них что-то есть при себе. Может, решили, что молодой дворянин катается по морю на лодке со своей любовницей… Да мало ли что можно придумать, объясняя таинственное исчезновение её спутников.

– Софи, – обратился к ней Арно де Мулен, – вы уже давно молчите. Если вам трудно вспоминать то, что с вами случилось…

– Нет‑нет, – заговорила Соня, – просто оглядываясь назад теперь, я не нахожу объяснения некоторым событиям, которые впоследствии произошли с нами.

– Может, всё дело в том, что ваш… товарищ был не слишком опытен в житейских делах? – предположил Жюстен, который тоже слушал её с интересом.

– Тут вы попали в точку, – уныло вздохнула Соня. – Он сходил в порт – тогда мы остановились в Марселе – и, вернувшись, рассказал, что одно из судов, на наше счастье, как раз идёт в Испанию. Брали они за проезд не слишком дорого. Предупредили только, что судно торговое, а не пассажирское, и повар готовить изыски не умеет. Но мы посоветовались и решили, что можем некоторое время и потерпеть грубую пищу, если нас пообещали доставить в Испанию быстрее, чем другие пассажирские суда. Причем как раз в Барселону. Нам это показалось добрым знаком…

– Что же случилось с вами на этом судне? – спросил де Мулен.

– На «Святой Элизабет», однако, плавали не добропорядочные моряки, а гнусные авантюристы и обманщики, которые и не собирались везти нас в Испанию, а решили отвезти в Алжир и продать как рабов.

– То есть едва вы ступили на борт корабля, как тут же превратились в пленников.

– Если точнее, то некоторое время спустя, едва «Святая Элизабет» вышла в открытое море.

– А дальше, что с вами случилось дальше?

– А потом на бригантину – судно, на котором мы плыли, – напали настоящие пираты. Их возглавлял какой-то Костлявый Хуч…

Мужчины опять переглянулись.

– Я говорил нашему приору, что на море вовсе не так спокойно, как ему кажется, – заметил Жюстен. – И миссия ордена потихоньку из рыцарской переходит в чисто монашескую, и уже никто не станет утверждать, будто мальтийские рыцари – суть морской щит Европы на Средиземноморье.

– Правда говорят, будто Хуч не оставляет никого из пассажиров в живых? – спросил де Мулен.

– Это так и есть, – тяжело вздохнула Соня. – Я сама не знаю, почему старший помощник капитана спрятал нас, когда появились пираты. Он буквально впихнул всех троих в некую маленькую каморку на носу судна, которую трудно было бы найти человеку постороннему. У нее не было даже двери, а лишь пара дощечек, которые отодвигались в сторону, образуя узкий лаз.

– Погодите, почему троих? – сказал де Мулен. – Вы говорили, что было четверо.

– К тому времени слуга Жана Шастейля, моего товарища, был уже мертв: матросы убили его, когда он бросился на выручку своему господину.

– Смерть, достойная уважения, – сказал старый рыцарь, и Жюстен согласно кивнул его словам. – Но то, что вас спрятали, и в самом деле странно.

– Может, Юбер – старпом судна – думал, что ему удастся избежать гибели от рук пиратов? Потому что в эту каморку к нам он сунул некий кованый сундучок, доверху набитый золотыми монетами. Якобы судовую кассу. К сожалению, это вместилище моряцкого богатства отправилось на дно вместе с кораблем.

– А вам удалось из вашей каморки выбраться?

– Мы, конечно, подождали, пока не стихли голоса. Кто-то из пиратов предложил расстрелять уже раненое судно, но вожак запретил тратить зря боеприпасы. Само потонет, сказал он, потому мы вынуждены были торопиться… Едва вспомню, с каким трудом нам удалось вылезти, – поежилась Соня, – как опять меня мороз пробирает. Надо сказать, к тому времени судно уже как следует осело на корму, и даже мне, человеку в морском деле невежественному, стало ясно, что бригантине продержаться на плаву оставалось недолго…

– Раз вы здесь и разговариваете с нами, значит, вы успели.

– Вот только без денег и без вещей…

– Ну, дорогая Софи, то, о чем вы говорите, человек создает своим трудом или приобретает у другого человека. И пока вы живы, есть надежда и то и другое приобрести. Так возблагодарите Господа за свое чудесное спасение.

– Благодарю тебя, Господи! – Соня перекрестилась и замерла, не донеся руки до левой стороны груди.

– Так вы православная, – проговорил Арно де Мулен, и в голосе его прозвучало разочарование.

– Хозяин! – опять окликнул его Жюстен, и рыцарь смутился.

– Но разве вы не знаете, что православие – главная религия России? Я ничего не скрыла от вас, – сказала Соня с обидой.

Случившееся выглядело так, будто она обманом вошла в этот дом, представившись католичкой.

– Простите меня, дитя моё!

Время от времени де Мулен продолжал называть её так, но теперь Софья уже не протестовала. Он старше её лет на сорок и вполне мог быть ей не только отцом, но даже и дедом…

– …То, что вы приняли за разочарование, всего лишь беспокойство за вас. Если вы собираетесь жить в Испании, а тем более купили здесь дом, то должны знать: все, кто не католик, враги испанской церкви. Причем церковники весьма агрессивны, они до сих пор сжигают людей на кострах, возвращая из прошлого самые мрачные времена Средневековья.

Соне стало не по себе.

– Но здесь у вас места тихие? – проговорила она почти без вопроса.

– Мили три к западу от нас располагается город Таррагона, – пояснил де Мулен, – и оттуда к нам порой наведываются гости, но в остальном вы правы, мой дом стоит в стороне от дорог мирских. Порой я думаю, что это благо.

– Конечно, благо, – горячо откликнулась Соня. – У вас так тихо…

– Тем дороже нам столь редкие гости, которые могут чувствовать себя в этом доме вне опасности.

Она потихоньку перевела дух, ибо уже успела нарисовать мысленную картинку, как в дверь этого дома стучатся люди в черных сутанах, пришедшие за нею…

– Вы могли бы, мсье, рассказать гостье о наших путешествиях, – вроде невзначай напомнил своему рыцарю Жюстен.

– Но тогда это будет не слишком интересно одному из нас, то есть тебе, ведь и ты присутствовал во всех наших странствованиях по грешной земле…

– Вы странствовали? – удивилась Соня. – Но из вашего короткого рассказа о рыцарях Мальтийского ордена я не совсем так представляла себе их миссию.

– Вы правы. Несмотря на моё скромное положение рыцаря из милости, в ордене мне приходилось выполнять весьма деликатные поручения великого магистра. И поскольку я считался посланником удачливым, ни разу не потерпевшим поражения в своей дипломатической миссии, доверяли мне многие тайные поручения. Можно сказать, мы с моим оруженосцем обошли и объехали всю землю. За сорок лет беспорочного служения Римской католической церкви… То есть, ежели я начну повествовать вам свои похождения, это, пожалуй, займёт много дней… Потому начнём с вас. Итак, какую помощь вы бы хотели получить от меня как от командора Мальтийского ордена? Может, доставить вас в Россию?

На мгновение у Сони мелькнула мысль: а что, если и в самом деле бросить все свои начинания и отправиться на родину, в город Петербург, из которого она прежде никогда не уезжала, упасть в ноги брату – пусть выдает её замуж за кого хочет?.. Стоп! Что значит: за кого хочет? И это говорит венчанная жена! У неё уже есть муж. Так что можно было бы явиться к родне своего мужа – неужто не примут невестку…

До чего можно додуматься после долгого плавания по морю! Не иначе такие мысли ей ветром надуло.

– Для начала вполне достаточно Каталонии. Если мне удастся попасть в дом, где меня будет ждать доверенный человек, я смогу расплатиться с вами за все труды…

– Успокойтесь, Софи, никто не ждет от вас платы ни за гостеприимство, ни за любую другую потребную вам помощь. Вспомни, Жюстен, сколько паломников прославляли нас в своих молитвах, сколько вдов и сирот вспоминали нас добрым словом за оказанную им помощь и защиту. Таково было наше предназначение: помогать и защищать… Но мне по‑прежнему кажется, что это не всё, и вы просто не решаетесь обратиться к нам с ещё одной просьбой.

– Вы правы, – поколебавшись, согласилась Соня, – потому что с пиратского корабля отплыли на лодке мы втроем, а проснулась я однажды утром всё в той же лодке, причалившей к берегу, и при этом и следа моего друга и служанки не нашла.

– Может, они что-то взяли у вас… украли, – осторожно предположил де Мулен, – и потому сбежали?

Соня улыбнулась столь нелепому, с её точки зрения, обвинению.

– Ах, мсье рыцарь, – грустно сказала она, – что могло остаться у нас ценного после того, как наши вещи и драгоценности присвоили себе моряки, нечистые на руку? Разве что несколько монет, которые я прихватила из сундучка, стоявшего на моем пути к лодке. Но потом, видите ли, они стали мешать мне… спрятанные за корсажем, я отдала их Жану. Когда он и Мари пропали, в лодке остался нетронутый запас еды, а лодка плескалась у берега непривязанная.

– И в самом деле, странное происшествие, – согласился де Мулен. – Жюстен, ты, случайно, не знаешь, что за судно стоит сейчас у причала?

– Сегодня утром я смотрел на него с башни в подзорную трубу. Это «Эфенди». Судно из Турции. Купец. Везет пряности куда‑то на Запад. К нам зашли, чтобы заправиться водой и прикупить рыбы. Наши рыбаки говорят, хорошо платят. Некоторым предлагали работу в качестве матросов. Обещали большие деньги. Но наших рыбаков деньгами не сманишь. У всех семьи. Или какая-никакая земля. У них вроде что-то случилось в дороге, то ли болезнь какая-то…

– Уж не чума ли? – встревожился Арно де Мулен.

– Рыбаки тоже поначалу боялись, но капитан поклялся своим Аллахом, что ничего такого не было… Попробуй разбери этих нехристей. На Коране ли он клялся, или на какой другой книге…

– Я узнаю обо всем последним, – строго сказал командор и осуждающе взглянул на своего помощника: – Разве я не говорил тебе, что все маломальски значительные события должны быть мне известны? Одним словом, я должен немедленно осмотреть это судно… Они, случаем, не собираются отплыть прямо сейчас?

– Нет, не должны. У них в трюме, говорят, небольшая пробоина, которую старик Хуан с сыновьями подрядился заделать.

– Очень хорошо. А пойдёт с нами… моя любимая наложница.

– Хозяин! – вскричал Жюстен. На этот раз в его голосе прозвучал ужас.

– Ты хочешь сказать, что нехристи знают, кто я такой?

На лице Жюстена проступило явное облегчение, как если бы он понял, что задумал его господин.

– Возможно, им сказал кто-то из рыбаков.

– Об этом я не подумал… А что, если ко мне в гости приехала любимая племянница?

– В этом нет ничего странного. У рыцарей тоже могут быть родственники.

– Вот только найти бы нам чадру, – произнес де Мулен мечтательно. – Или паранджу.

– Паранджу? Вы имеете в виду, что ваша племянница приехала с Востока?

– А почему у меня не может быть племянницы на Востоке?

– Тогда это будет значить, что кто-то из ваших близких либо женился на неверной, либо девушку из вашего дома выдали замуж за поборника ислама.

Соня слушала разговор мужчин и ничего не понимала. Какие-то странные слова они произносили. Казалось, что она их раньше слышала, но где, не могла вспомнить.

– Я думаю, что паранджа отыщется, – проговорил Жюстен, и старый рыцарь взглянул на него с одобрением.

– Друг мой, обычно я не вмешиваюсь в твои дела и не задаю тебе напрасных вопросов, но твоя расторопность приводит меня в восторг. Может, ты сам и недоволен собственной судьбой, которая тебе, дворянину, не дала подняться над другими, добиться чего-то большего, чем быть слугой у рыцаря из милости.

– Хозяин! Мсье Арно! Как вы можете думать, будто я хоть на минутку пожалел о своей судьбе?! И всё благодаря вам. Мы оба прожили жизнь достойную, и нам обоим не о чем жалеть.

– Согласись, время от времени Господь являет нам свою милость, не давая и в старости обрасти мхом. Я предчувствую, что в самом ближайшем будущем нас с тобой ждут некие приключения.

– Кажется, я даже слышу звук боевой трубы! – Жюстен встрепенулся и расправил плечи.

– Тогда что мы медлим? Вперед, мой боевой товарищ! Нас опять позвали на защиту обездоленных и угнетенных!

Глава седьмая

– Вы необычная женщина, Софи, – сказал ей Арно де Мулен, когда они вдвоем сидели на открытой веранде задней стороны дома, выходящего на скудный, неухоженный сад.

Вообще‑то они не просто сидели, а ждали возвращения Жюстена, который должен был разузнать для них кое-что о судне «Эфенди», о его команде и грузе в трюмах…

Великолепные планы насчет посещения судна втроем по здравом размышлении были отметены. По словам старого рыцаря, Жюстен обычно располагал нужными сведениями, даже не выходя из дома. А уж если он отправлялся непосредственно на место событий, тут ему равных не было.

Так что теперь и княжна, и старый рыцарь в ожидании новостей вели неторопливый разговор, в который между делом, как в венок, де Мулен вплетал такие вот незатейливые комплименты насчет Сониной необычности.

– Если бы вы могли знать о женщинах нашего рода, то не говорили бы так, – отвечала командору Соня. – Они действительно были необычными, потому что обладали даром, которого я начисто лишена. Я просто женщина, напуганная прежней бедностью и отправившаяся в сие длительное путешествие только для того, чтобы мои потомки этой бедности не знали.

– Видите! – торжествующе улыбнулся он. – Какая женщина в наше время беспокоилась бы не о себе, а о своих потомках? Однако у вас может не случиться никаких потомков, если вы и дальше будете пренебрегать святой обязанностью каждой женщины – продолжением рода.

– Но как же я могу отдаться этой своей обязанности? – удивилась Соня. – Не зная ничего о судьбе своего венчанного мужа, с каковым пробыла вместе всего две недели, и потерявшая его из виду, похоже, навсегда. Пока я не получу достоверных сведений о его местонахождении или, не приведи Господь, о смерти, я не могу думать ни о каком другом мужчине в качестве мужа…

Она, конечно, не стала говорить о том, что у неё был роман с неким Патриком Йорком, который сделал ей предложение руки и сердца, на каковое она ответила согласием. Только смерть Патрика, с кем она не была так строга, как положено венчанной супруге, избавила её от двоемужества и от клятвопреступления.

– Думаю, я могу вам помочь, – проговорил её собеседник, рассеянно посматривая на яркие краски заката.

– Помочь? Но как? – удивленно поинтересовалась Соня.

– Об этом мы с вами поговорим потом, а для начала… Расскажите мне о так называемом даре, который был присущ женщинам вашего рода.

– Странно, почему вы спрашиваете меня об этом?

Она и в самом деле была сбита с толку. Соне случалось рассказывать о своих прабабках – она гордилась родством с одной из основательниц рода, Любавой, которую в своё время едва не сожгли на костре как ведьму. И с прекрасной Анастасией, попавшей в плен к татаро-монголам и ставшей женой монгольского нукера. Но обычно рассказы о предках заводила сама Софья. Еще ни разу никто ее о том не просил, да ещё так настойчиво.

– Потому что я чувствую: в вас заключена большая сила. Только вы не умеете ей найти применения, а точнее, дать ей выход, потому что не знаете себя так, как знает совершенный человек.

– Совершенный! – со смехом повторила Соня. – Много ли вы видели совершенных людей?

– По крайней мере близких к совершенству видел, – без улыбки сказал Арно де Мулен.

– Простите, моя весёлость, наверное, не ко времени, – повинилась Соня. – Но где всё же такие люди проживают?

– На Тибете.

– Это такое место на земле, о котором мало кто знает? – сказала она. – Что-то вроде земного рая?

– Нет, моя дорогая, Тибет – это суровый край. Это горы на краю земли, и в них живут люди, которым ведомы божественные откровения. Тибетские монахи много знают и многое умеют, и нет им равных по мудрости на всей земле.

– И вы у них учились?

Арно де Мулен помедлил, но проговорил с сожалением:

– Нет, я был в одном из монастырей с тайной миссией и вынужден был задержаться, потому что как раз в это время сошла с гор снежная лавина и отрезала нам путь обратно…

– Но вы воспользовались вынужденной задержкой и вкусили с древа мудрости, – нетерпеливо затеребила его Соня.

– Я попросил у ламы разрешения посидеть в сторонке, пока он учил нескольких монахов простым, как он считал, премудростям. Но благодаря полученным ненароком знаниям я мог бы помочь вам высвободить вашу силу, научить ею пользоваться.

– И вы думаете, что для открытия, – она запнулась, – во мне того же дара, которым были наделены мои прабабки, достаточно всего лишь нескольких уроков неизвестных мне людей?

– Пойдёмте со мной, Софи, – проговорил он, не отвечая на её вопрос.

И сам пошёл впереди, со свечой в руке, открывая одну за другой несколько дверей. Открыл наконец последнюю дверь, и перед Соней предстали шкафы с книгами во всю стену.

– Эти книги прочитаны мной с возможным прилежанием, а вот здесь, – он подвел её к небольшому бюро, на котором стояла чернильница, лежали несколько гусиных перьев и исписанные листы бумаги, – и моя будущая книга. Как раз в ней я описываю действия, могущие способствовать духовному совершенствованию человека. Те занятия в тибетском монастыре явились для меня откровением, подтолкнули меня к поиску и изучению всех книг, какие только можно было найти, дабы из них по крупицам собрать вековую мудрость людей всей земли…

– Хозяин! – услыхали они голос Жюстена. – Хозяин!

– Если бы мне не приходилось отвлекаться на суетное… – вздохнул Арно де Мулен и крикнул: – Здесь мы, в библиотеке!

– Мсье Арно, я всё узнал!

Жюстен, запыхавшийся и красный от чрезмерного волнения, появился на пороге комнаты и размахивал руками, как будто хотел привлечь к себе еще больше внимания.

– Сядь, Жюстен, переведи дух, – мягко сказал старый рыцарь, – а мы пока побеседуем с Софи о более высоких материях, чем те, что тебя подобным образом взволновали.

– Но высокие материи не помогут вам задержать корабль, который с минуты на минуту собирается отчалить от берега.

– Ну хорошо, Софи, разговор мы отложим. Послушаем пока Жюстена, что он узнал.

– Та женщина, о которой говорила мадемуазель Софи, на судне, на «Эфенди». Про мужчину не знаю, его могли спрятать, например, в трюме или запереть каюте, а она точно на судне, Хосе её видел!

– Это какой Хосе, – спокойно поинтересовался Мулен, – Лири?

– Он самый, мсье. Капитан нанял его привести в порядок плиту на камбузе, которая пострадала от шторма. То ли мачта на неё упала, то ли ещё что… В общем, он там работал и эту женщину на камбузе видел. Лицо у неё, говорил, только странное, всё в пятнах, и рука перевязана.

– Это Мари! – в волнении закричала Соня. – А пятна у неё… пройдут. Моряки её избили, когда она пыталась меня защитить.

– Странно, что вы не услышали, как похитили ваших друзей, – покачал головой де Мулен.

– Я уже думала об этом, – покраснела Соня. – Наверное, они подплыли к тому деревянному причалу, возле которого стоит этот самый «Эфенди», и решили осмотреться, а потому пока меня не будить. Но когда они отошли от лодки, их уже ждали. Закрыли рты и утащили на свое судно.

– Я потому расспрашиваю вас так подробно, чтобы ничего не перепутать и не покарать невиновных…

– Покарать, но как? – вскричала Соня. – Неужели, сидя здесь, в вашем доме, мы можем как-то повлиять…

– Ну почему обязательно в доме? Мы можем повлиять, поднявшись в некий бастион.

– Но я не видела здесь никаких бастионов, – продолжала настаивать Соня.

От волнения, кажется, она стала вести себя самым неподобающим образом. Забыла о правилах приличия и разве что не подпрыгивает на месте от нетерпения. Сколько раз говорила покойная матушка: «Поспешишь, людей насмешишь». А брат ещё и добавлял: «Не спеши, коза, все волки твои будут!»

– Сейчас увидите. Жюстен, поскольку паранджа, как и чадра, отменяется, подыщи мадемуазель какую‑нибудь мужскую одежду, чтобы не мешала ей идти по подземному переходу и подниматься на смотровую площадку. Думаю, у нас есть еще немного времени, чтобы добраться до неё.

Арно де Мулен переменился на глазах. Сейчас это был бравый, подтянутый военный, который даже в обычной одежде выглядел командиром, и ему хотелось подчиняться. Немало вопросов вертелось на языке у Сони, но она лишь пошла вслед за Жюстеном, решив, что успеет всем им найти объяснение.

Наверное, это был старый, то есть прорытый давным-давно подземный ход, который совсем позже расширили, укрепили и теперь им пользовались, потому что шли они по дорожке, усыпанной песком, и факелы, используемые для освещения, были воткнуты в специальные кольца на всем их пути. Причем один легко зажигался от другого – значит, содержались факелы в порядке.

Проход был достаточно высокий, так что шли по нему в полный рост, и Соня, как оказалось, зря настраивала себя на то, что в подземелье будет сыро, темно и страшно… Первое посещение замка де Баррас, теперь принадлежавшего ей, хорошо помнилось, а здесь всякие мысли о крысах или привидениях даже не приходили на ум.

Не успела она оглянуться, как подземный ход подошёл к лестнице, тоже укреплённой и достаточно ухоженной, чтобы ступеньки у неё были в целости и сохранности, и она поднялась вместе с сопровождающими её мужчинами на обещанную смотровую площадку.

Как раз в этом месте берег был наиболее высок, так что отсюда хорошо просматривалась часть моря, вдававшаяся в берег небольшой удобной бухтой. Как раз на берегу её и раскинулся рыбачий поселок. Теперь с высоты было видно, что он довольно большой. В нём даже имелась небольшая, мощенная ракушечником улица, вдоль которой стояли три каменных дома и чуть поодаль от них – небольшой, но красивый костел.

Вся смотровая площадка была вымощена булыжником, а на небольшом пятачке ближе к морю Соня заметила вкопанные прямо в землю две большие пушки. Чуть поодаль под небольшим навесом лежала груда ядер, такие же в огромном количестве виднелись через приоткрытую дверь каменного сарая. То есть Соня подозревала, что назывался он как‑нибудь по‑другому. Например, арсенал.

Огораживалась площадка тоже каменной стенкой, из небольшой ниши в которой старый рыцарь вынул подзорную трубу и направил в сторону причала.

Соня и без трубы видела, что судно медленно от него отходит. На палубе «Эфенди» суетятся матросы, как если бы капитан отдал команду как можно быстрее уносить из этих мест ноги.

И тут Арно де Мулен сказал своему оруженосцу странную фразу:

– Давай отмашку, пусть «Звезда» выходит!

Жюстен вынул из другой ниши в стене большое малинового цвета знамя с белым восьмиконечным крестом – таким же, какой был нашит и на черном одеянии Арно де Мулена, – и стал размахивать им из стороны в сторону, взглядывая при этом куда-то вниз.

Соня проследила за его взглядом – небольшой мыс справа, оказывается, тоже скрывал за собой крохотную бухточку, откуда медленно выплыло некое парусное судно, никак не превосходившее «Эфенди» ни оснасткой, ни вооружением, но тем не менее стремительно мчавшееся наперерез торговому судну.

Она машинально протянула руку к подзорной трубе в руках де Мулена, и тот, не удивляясь её жесту, тут же вложил требуемое в руку княжны.

Соня вгляделась в дерзкий парусник. «Хуанита» – было написано на его боку. Увеличительные стекла приблизили к её глазам палубу судна. У штурвала стоял молодой моряк, смуглый и белозубый – он чему-то улыбался, вглядываясь в морскую гладь перед собой.

– Какой отважный, – пробормотала она.

– Слишком светский, – кивнул, будто соглашаясь с её определением, де Мулен.

Княжна непонимающе посмотрела на него.

– Он не станет посвящать свою жизнь служению Господу, – со вздохом пояснил старый рыцарь. – А жаль. Ордену нужны такие люди… Человек, отдающийся своим чувствам, не может не грешить… Он весь во власти суетного, сиюминутного…

Однако слова рыцаря выдавали не столько осуждение незнакомого ей Педро, сколько сожаление, что сам де Мулен не может быть столь же свободен и безогляден в своих чувствах.

Между тем на паруснике «Эфенди» заметили маленькое суденышко. Распоряжавшийся на его палубе мужчина в камзоле и красных шальварах, и красной же феске что-то сказал своим матросом, и его…

– Как, вы сказали, называется это судно? – спросила она у рыцаря, не в силах отвести глаз от подзорной трубы.

– Это галера, – любезно пояснил он. – Если ваш товарищ в схватке не погиб, то, возможно, он сейчас как раз сидит на веслах.

– Прикованный за ноги, – добавил вполголоса Жюстен, не отрывая взгляда от того, что сейчас происходило на море.

Между тем малое суденышко, приблизившееся к не слишком поворотливой, но огромной и многолюдной галере, что-то сообщило большому собрату. Наверное, прокричали или чего‑то потребовали, но на палубе большого корабля вдруг началось веселье.

Матросы в ярких разноцветных нарядах подпрыгивали, и скалили рты, и махали руками, и хватались за животы. Соня так увлеклась странным зрелищем, что пропустила момент, когда Жюстен подтащил к пушкам ядра, а рыцарь Арно де Мулен поднёс к запальнику горящий фитиль.

– Пли! – скомандовал он сам себе, и пушка выстрелила.

Ядро со свистом унеслось вперед, и совсем рядом с кормой «Эфенди» взметнулся огромный столб воды, большая часть которого плеснула на палубу, окатив стоявших на ней турок.

Веселье сразу стихло, сменившись растерянностью и даже испугом.

Зато веселились теперь на маленьком суденышке. Команды на «Хуаните» было немного. Соня видела всего четырех человек.

– Вот сорвиголова! – ругался между тем де Мулен, адресуясь к своему оруженосцу. – Ты говорил ему, чтобы не подходил близко к туркам?

– Говорил, – с досадой отозвался тот, – но разве Педро заставишь быть тихим и кротким?

– Хотя бы послушным, – покачал головой рыцарь. – Заряжай вторую пушку.

– Думаю, больше стрелять не понадобится, – отозвался Жюстен. – Кажется, наших пленников они решили отпустить.

Теперь Соня и сама это видела. «Хуанита» подошла почти вплотную к борту галеры, и вскоре по веревочному трапу стала спускаться женщина, держась за него одной рукой, – княжна узнала свою служанку, а немного погодя на трап ступил Шастейль, одетый в какие‑то грязные выгоревшие лохмотья. Надо же, а совсем недавно они думали, будто хуже и беднее одежды, которую напялили на него на «Святой Элизабет», не может быть.

Но притом – Соня видела это совершенно отчетливо – он опять прятал за пазуху бумаги, которые до того тщательно завернул, похоже, в чей-то головной платок.

Галера стала осторожно отходить в сторону, а потом вдруг помчалась прочь на всех парусах, вызвав веселый смех теперь уже де Мулена и его соратника.

Он повернул к Соне довольное лицо:

– Ну и как вы находите наши действия, мадемуазель Софи?

– Блестящими, – искренне отозвалась Соня.

– Не так ещё стары мальтийские рыцари. – Арно де Мулен потёр руки. – Мне кажется, мы с Жюстеном заслужили по чарочке доброго вина в компании русской княжны и её французских друзей. Ведь они французы, как я понял?

– Французы, – улыбнулась она.

– Грех говорить, но, не будь моя дорогая матушка дочерью купца, мне бы не досталось одно из беднейших командорств ордена, и мы могли бы на радостях закатить такой пир… Однако не стоит жаловаться, не так ли, мой добрый друг? – Он положил руку на плечо Жюстена. – Тебя судьба обделила ещё больше.

– Судьба наградила меня, – горячо откликнулся тот, – послав командиром благороднейшего человека на свете. Я счастлив вам служить.

Соня посмотрела на их растроганные лица, но всё же сочла нужным спросить:

– Мы возвращаемся тем же путем?

– Нет, дорогая мадемуазель, мы пойдем по тропинке, которая ведет в ту скромную бухточку, где уже через несколько мгновений вы сможете прижать к груди своих дорогих друзей.

Глава восьмая

– Госпожа! – Мари упала на колени и обхватила Соню за ноги; княжна даже устыдилась такой экзальтации её служанки – что могут подумать мсье де Мулен и Жюстен!

Причем у Мари до сих пор действовала только одна рука, а второй, точно палкой, она невольно ударяла Соню по коленям. Ну да, у неё же на руке до сих пор деревянные дощечки, к которым Жан прибинтовал её сломанную руку.

Сам Жан Шастейль лишь молча смотрел на Соню, и на глазах его были слезы, которые он даже не пытался скрыть.

– Я так и думал, ваше сиятельство, что если кто и спасёт нас, это будете только вы!

Он целовал её руку с таким благоговением, как будто она была святой, снизошедшей к закоренелым грешникам.

Капитан суденышка с названием «Хуанита» помог освобожденным пленникам сойти со своего судна, о чём-то пошептался с де Муленом – тот вложил в его руку небольшой мешочек со звонким содержимым, который тут же исчез в кармане кожаных штанов моряка.

– Обращайтесь ко мне, командор, если ещё понадобится вам кого‑то вызволять, сделаю это с удовольствием. Не будь я Педро Абарка!

Он свистнул своим морякам, те засуетились на палубе, и едва их капитан ступил на борт «Хуаниты», как она тут же стала отходить от берега.

– Что с вами, Жан? – между тем пеняла Шастейлю Соня, с его помощью поднимая коленопреклоненную Мари. – Мы давно перешли на ты, как добрые приятели, а вы зовёте меня «вашим сиятельством»? Если кого и надо благодарить, так это командора Арно де Мулена и его славного оруженосца Жюстена.

– Которые приглашают вас в дом как желанных гостей, – коротко поклонился старый рыцарь.

Жан Шастейль с сомнением оглядел свою одежду.

– В какой приличный дом могут принять человека, одетого подобным образом? – тяжко вздохнул он.

– Главное, что вы остались живы и здоровы и можете считать себя свободным человеком. А одежда… Вон у Жюстена в сундуках, как в хорошей бродячей труппе, найдётся одежда на любой вкус и фасон, но приносит ли это ему какие доходы, даёт столь желанный титул?

– Не скажите, мсье! – возразил тот. – Может, я судьбою был предназначен вовсе для другого. Например, бродить по дорогам и веселить сердца людей своим талантом…

Он, как поняла Соня, нарочно при ней повторял это, чтобы отвлечь от Мари, на которую с жалостью посматривал.

Наверное, ему были понятны её чувства, и радость от встречи с хозяйкой, и её преданность. И как Мари тронута, какие чувства переполняют грудь девушки, в то время как её сиятельство лишь раздосадована таким поведением служанки.

– А вместо этого ты стал их защитником и опорой, – прервал его командор, который, в свою очередь, не хотел, чтобы на дело, которому он посвятил всю свою жизнь, смотрели как на нечто случайное. – Недавно ты, Жюстен, пенял мне, что я жалуюсь на свою судьбу. Думаю, многие могли бы нам позавидовать. Жизнь, без остатка посвященная Господу. – Де Мулен предложил руку Соне и кивнул Мари: – Идите за нами, милая, ваша хозяйка теперь никуда от вас не денется.

Девушка с уважением посматривала на Жюстена, который шел рядом с нею, поддерживая под локоть, когда из-под их ног срывался камень или разросшийся куст колючего чертополоха цеплялся за юбку.

Шедший позади всех Жан Шастейль с удовольствием оглядывался вокруг, весело насвистывая. Как, однако, приятно, вдруг расставшись со свободой, думать, будто впереди ждет тебя жизнь раба, а переменчивая судьба вдруг протягивает руку едва не разуверившемуся в ней человеку…

– Виноват во всем проклятый туман… – рассказывал Жан Шастейль некоторое время спустя, сидя за накрытым столом в доме командора де Мулена.

Мари не пожелала садиться вместе со всеми за стол и теперь помогала Жюстену, бесшумно скользила за спинами обедающих, переменяя им блюда и доливая в кубки испанское вино.

– …Причал вырос у носа лодки как-то вдруг, так что мне пришлось сушить весла, чтобы ненароком не расшибить их о деревянные сваи. Мы с Мари решили взобраться на него и по возможности оглядеться. Вначале вылез я, подал руку Мари. Княжну мы решили не будить, потому что не собирались оставлять её одну надолго, а хотели попробовать купить на стоящем у причала судне – нам был виден его темный силуэт – свежей еды и порадовать нашу княжну чем-нибудь вкусненьким. Тем более что у меня было несколько золотых монет, которые нам удалось прихватить с тонущей «Элизабет» …

Мари остановилась подле доктора с задумчивым видом – в её памяти тоже были свежи воспоминания рокового вечера.

– Мы с Мари заметили на борту у трапа «Эфенди» матроса, который стоял, облокотившись о перила, и, очевидно, вслушивался в звук наших шагов по деревянным доскам причала. Я обратился к нему и спросил, не может ли он сказать, что за населенный пункт, возле которого стоит его корабль, и не можем ли мы купить у моряков немного продуктов. Он некоторое время молчал, соображая, почему мы задаем ему такой странный вопрос, да еще на французском языке, который он знал куда лучше, чем испанский…

– Иными словами, вы, Жан, опять доверились совершенно незнакомому человеку? – сказала Соня.

Шастейль смутился.

– Видно, мне на роду написано, – прокашлявшись, пробормотал он, – сидеть дома и принимать больных. Ни на что другое я попросту не годен.

– Ну зачем уж так себя грызть, – улыбнулась она. – Просто вам, видимо, надо жениться. И тогда ваша жена станет оберегать вашу жизнь от всякого рода мошенников.

– Правда? А мне казалось, что женщины – существа хрупкие, доверчивые и это им нужен защитник.

– Защитник – да. В том случае, если имеющейся в женщине силы недостаточно для отражения другой недоброй силы, с которой сталкивает её жизнь.

– Хотите сказать, что для защиты женщине нужна грубая сила ни на что другое не годного мужчины?

Арно де Мулен молча прислушивался к их перепалке, и на губах его играла улыбка человека, и впрямь соскучившегося по приличному обществу. А может, живя в Испании, он тосковал по родному французскому языку, вынужденный чаще общаться с испанскими рыбаками, чем с французскими аристократами. По крайней мере Соня представила своего товарища как графа, каковым он и был. Пусть совсем недавно.

– А насчёт доверчивости, – упрямо продолжала Соня, – так женщина доверчива больше, на взгляд мужчины. Особенно того, кто ей пришёлся по вкусу. Если же она доверяется своей интуиции, то обмануть её не так-то просто… Если она сама не хочет обмануться.

Последнюю фразу Соня пробормотала вполголоса, больше для себя.

Арно де Мулен постучал ладонью по столу:

– Молодые спорщики, вы увлеклись выяснением совсем других вопросов, нежели те, которые возникают у нас при рассказе мсье Жана. Например, почему вы не привязали лодку? Если я правильно понял, Софи проснулась на рассвете достаточно далеко от причала, иначе дозорные с «Эфенди» увидели бы её…

Жан опять замешкался и взглянул на Мари, точно прося у неё помощи.

– Я попыталась привязать лодку, – сказала она, – но свая была мокрой, веревка выскальзывала из рук. К тому же мы подумали, что оставаться здесь не будем – слишком уж неудобное место, а всё равно отплывём подальше. К тому времени туман стал понемногу рассеиваться, и я всё время видела силуэт лодки, пока другой матрос, подкравшийся ко мне сзади, не набросил мне на шею удавку.

– Удавку? Мари, ты хочешь сказать, что тебя едва не задушили? – задним числом всполошилась Соня.

Она всё больше привязывалась к своей служанке и, пожалуй, переживала за неё даже больше, чем, когда-то за свою крепостную Агриппину.

– Нет, душить Мари никто не собирался, но этим нехитрым приемом меня заставили молчать, не поднимать шума, угрожая, что в таком случае жизнь моей спутницы прервётся одним движением руки напавшего на неё матроса… В общем, нас провели внутрь корабля. Меня втиснули в какую-то каморку, а Мари увели.

– Куда тебя увели, Мари? – поинтересовалась Соня скорее машинально.

– Я не хотела бы об этом рассказывать, госпожа, – прошептала девушка и сразу заторопилась на кухню. – Поинтересовались только, не заразная ли болезнь покрыла пятнами мое лицо. Пришлось признаться, что это всего лишь побои…

Это она сказала уже от двери, после чего скрылась с глаз.

– В самом деле, мое любопытство неуместно, – смешалась Соня. – Продолжайте, Жан, и простите меня за то, что я всё время вас перебиваю.

– А тут и продолжать нечего, – сказал Шастейль. – Наутро за мной пришли, дали какой‑то жидкой похлебки, которой я не стал бы кормить и дворовую собаку, а потом заставили драить палубу, чистить медные ручки. На другое утро приковали меня за ногу у сиденья с огромным веслом и сказали: «Греби!» Там ещё было много мужчин, но никто из них не обращал на меня внимания. Слава Всевышнему, продолжалось это недолго. Мы услышали сильный взрыв. Потом раздалась команда: «Суши весла!» А ещё через несколько мгновений пришли матросы и сняли с меня оковы. Так что прелестями рабства в полной мере я насладиться не успел. Благодаря вам.

Он склонил голову в благодарственном поклоне ко всем сидящим за столом.

– Мы тоже вам благодарны, – усмехнулся де Мулен. – Вспомнили былую выучку. Честно говоря, даже жалко стало, что турки так быстро сдались.

– Но, мсье… – растерянно проговорил Жан Шастейль.

– Это такая шутка, – успокоила его Соня. – Мой друг, вы не устали? Может, сказать Жюстену, и он отведет вас в ваши покои?

Тот благодарно взглянул на Соню:

– Вы очень кстати проявили заботу обо мне, ваше сиятельство. Я действительно вконец измотан, и не столько телесными муками, сколько духовными. Одна мысль о том, что остаток жизни, так блистательно улыбавшейся мне прежде, придётся провести в рабстве…

Он тяжело, чуть ли не по-стариковски поднялся из-за стола, и Соня уже не стала напоминать ему, что они переходили на ты и решили считать себя друзьями.

– Э‑э… – начал было говорить Арно де Мулен.

Он не скрывал своего разочарования: собирался не один час провести вместе с гостями за столом, наслаждаясь увлекательной беседой, а на деле тот, на которого он возлагал такие большие надежды, не оправдал его ожидания.

Соня, поняв состояние старого рыцаря, накрыла его руку своей:

– Нам с вами, дорогой командор, будет о чём поговорить. Уверяю, и у меня в запасе найдется история, которой я смогу вас занять.

Жюстен со свечой отправился проводить Шастейля до отведенной ему комнаты, а Соня с Арно де Муленом расположились в двух глубоких креслах, напротив друг друга.

– Не правда ли, у нас с вами осталось ещё немало тем для обсуждения? – полувопросительно вымолвила Соня.

– Но мешали обстоятельства, – подхватил де Мулен.

– Вы говорили, что-то про мой дар, который зажат тисками разума или ещё чего-то, но вы можете его высвободить каким-то известным вам способом.

– Признаюсь вам, дитя моё, слушая ваши рассказы о прародителях рода, кои обладали особыми способностями, я было подумал, что сама судьба направила вас ко мне, чтобы я ещё раз мог проверить свои теоретические выкладки. Они касаются воспитания в человеке путем упражнений неких новых черт, прежде ему несвойственных.

– Не знаю, как вы это стали бы делать, но при ваших словах у меня появилось предчувствие, что моей в жизни должны произойти важные события.

Старый рыцарь не отвечал на её слова, как если бы он вдруг заколебался, стоит ли ему заниматься тем, что совсем недавно ей пообещал.

– Что же вы молчите? – с обидой проговорила княжна. – Передумали? Решили, что я этого самого «открытия» недостойна?

– Послушайте, дитя моё, – медленно проговорил тот, – я расскажу вам кое-что из своей жизни, чтобы вас не обижали мои колебания… Странно, столько лет я прослужил в рыцарях, к вящей славе Господней, столько лет смирял свою плоть, свою чувственность – дело даже не в том, как я относился к женщинам. Очевидно, и мой бедный отец был человеком увлекающимся, горячим, иначе он не женился бы на моей матери, хорошо понимая, что тем самым как бы разбавляет кровь высокородных аристократов, которые кичились своим высоким происхождением во все времена…

– Думаю, зря вас смущает собственная горячность, – вмешалась Соня; ей и самой постоянно приходилось сдерживать свои чувства. А теперь, когда в том признался ей человек пожилой, она вдруг подумала: надо ли это делать? Ведь мир не может состоять только из пресных, скучных людей с рыбьей кровью, неспособных на страсть.

– Но мне на это частенько пеняет Жюстен, – смущенно пробормотал де Мулен; впрочем, он не подозревал, чем вызвано Сонино заступничество. – Но я продолжу. Итак, в рыцари меня посвятили в тринадцать лет. Возможно, для особ менее импульсивных, чем ваш покорный слуга, тринадцать лет – пора возмужания, но для меня этот возраст оказался ещё слишком нежным. Жизнь всё решила за меня, не интересуясь особо ни моими желаниями, ни наклонностями. Возможно, в наше время более мудрый, разумный воспитатель понял бы, что для жизни в монашеском ордене я не создан…

Соня против воли приоткрыла рот. Она ожидала каких угодно откровений, но таких!

– Кто меня спрашивал… Всё же Господь сжалился надо мной: дал мне в одном лице слугу, и товарища, и человека истинно верующего, который всегда служил примером для меня… Теперь я мог бы заниматься делом, о коем мечтал прежде, если бы не понял внезапно, что мои знания никому не нужны…

Он на мгновение поник, но тут же опять оживился. Судя по всему, уныние не было тем занятием, которому старый рыцарь охотно предавался.

– Но вот явился ко мне ангел в образе прекрасной женщины, и я понял, что именно благодаря ему мне представится возможность попробовать свои силы в искусстве, которому я долгие годы пытался обучиться.

– Иными словами, в успехе вы не очень уверены. – Соня не выдержала витиеватых речей де Мулена и сказала немногими словами то, вокруг чего рыцарь всё ещё описывал круги.

– Скорее наоборот, я уверен в успехе больше, чем следовало бы, – признался тот. – Я чувствую, от вас исходит такая мощь, такой поток магнетизма, что вряд ли мне предстоит очень уж большая работа. Её можно сравнить с потоком, которому преградила путь хлипкая плотина. Убери из неё камешек, другой, и нет перед быстрой водой никакой преграды.

– Но прежде я всегда считала, что у меня нет никаких особых талантов, – призналась Соня. – Мои великие пробабки, о которых в семье Астаховых сохранилось немало преданий, казались идеалом, которого такой простушке, как я, вовек не достичь…

– И никогда у вас не было видений, озарений? Никогда вы не делали того, чего не могли другие? – удивился командор Мулен, не обратив, кажется, внимания на её слова самоуничижения. В самом деле, какая уж она простушка!

Соня хотела ответить отрицательно, но потом вспомнила картины, каковые в последнее время и вправду представали перед нею. К примеру, накануне смерти её бывшего дворецкого Патрика Йорка. Или совсем недавно, когда она смотрела на турецкий корабль, ещё       стоящий у причала, и отчего-то точно знала, что её пропавшие друзья находятся именно на нём…

Маловато свидетельств. Этак любой человек, никаким особым талантом не наделенный, может сказать, что то или иное событие он предвидел. Потому она честно призналась:

– Пожалуй, что-то происходило, но это такие мелочи!

– И в виде чего они происходили?

– В виде ярких, вполне отчетливых картин. Так, однажды я увидела покойную жену… моего дворецкого, которую до того прежде никогда не видела. И узнала её имя: Джейн. Будто открылось небольшое окошечко в прошлую жизнь и мне дали увидеть кое-что и даже услышать…

– Вы испугались, увидев такую картину, или приняли своё видение как должное?

– Скорее, как должное, – сказала Соня, подумав. – То есть в первый момент я удивилась, а потом просто стала смотреть.

– А вы не пробовали какое-нибудь видение вызвать?

– Нет, зачем, да я и не знаю, как это делать.

– Значит, и вы новичок?

– И я, – согласилась Соня.

Она почувствовала, как предчувствие новых ощущений заставило её кровь быстрее струиться по жилам. Она тоже получит дар своих предков. Да что там, он просто в ней есть и всегда был…

Охвативший княжну экстаз поднял её и понёс в своем потоке выше, выше, но потом случилось странное. Как будто вдруг лопнула струна, и очарование пропало. Что она собирается делать? Допускать чужого человека, пусть даже такого приятного, как Арно де Мулен, в святая святых каждого человека, в свою душу?

Разве её бабки такое делали? Если бы судьбе было угодно наградить её даром, Соня бы им обладала, а делать это насильно…

– Вы, наверное, удивитесь, – с запинкой проговорила она, – но я вовсе не хочу никакие видения себе устраивать.

– Почему? – и в самом деле удивился де Мулен. – Мне казалось, что все люди любят таинственное, необычное… И если бы им предложили такие способности в себе открыть, кто бы отказался?..

– Если оно происходит с другими, – подхватила Соня. – И тебе рассказывают об этом как сказку.

– Но разве вы сами не говорили, что ваши прабабки…

– Были женщинами незаурядными, – согласилась княжна, – но они обладали своим даром от рождения или в какой-то момент судьба сама открывала им свои тайны, но совсем другое – совершать насилие над своей сутью…

– Вы меня разочаровываете, – медленно проговорил мальтийский рыцарь.

Соня, взглянув на него, едва не расхохоталась: какими по-детски наивными бывают мужчины. Ему захотелось ставить над нею опыты, как на какой-нибудь зверушке, и при этом думать, будто она с легким сердцем ему это позволит.

– А вы не пробовали применить свои знания к Жюстену?

– Пробовал, – вздохнул несостоявшийся ученый, – но он отказался. Мол, хозяин, всё, что угодно, жизнь за вас отдам, а свою бессмертную душу, увы, не могу… Глупости всё это. Невежество, да и только… Кстати, однажды на Тибете я видел мужчину, прошу прощения, совершенно обнаженного, но обвешанного железными цепями. С помощью духовного упразднения собственной тяжести – как известно, именно тяжесть держит человека на земле – он стал настолько легким, что без цепей сразу бы улетел. Некоторое время мы шли за ним и видели, как, сбросив цепи, он поднялся в воздух и сколько-то мгновений парил над нами подобно горному орлу… Вы мне не верите?

Он спросил Соню об этом осторожно, с заведомой обидой. Наверное, когда-то он уже пытался рассказывать об этом случае не слишком доверчивым слушателям.

– Отчего же, – отозвалась Соня, – верю. Ещё в юности я изучала немало документов по истории своего рода – князей Астаховых и нашла в документах упоминание об одном из своих предков, некоем Сильвестре, который умел летать. Правда, за это его называли колдуном и пытались сжечь в собственном доме.

– Его сожгли бы и теперь, – согласно кивнул де Мулен и посетовал: – Люди, которые столь тщательно изыскивают ересь там, где её нет, а есть лишь чудеса, творящиеся с помощью Господа нашего, делают церкви плохую услугу. Они не понимают, что не всё таинственное и даже великое непременно от Сатаны. Я думаю, именно через таких людей Господь посылает нам свои знаки…

– Однако инквизиторы, услышав ваши речи, обвинили бы в ереси и вас, – заметила Соня.

Командор заметно смутился.

– Мне всегда приходилось наказывать самого себя за вольнодумство.

Соня подумала, что Арно де Мулен попал в рыцари ордена скорее по недоразумению. Он имел от природы пытливый ум ученого и страстность отнюдь не монашескую. Но судьба распорядилась так, как распорядилась, и кто знает, куда бы завела его пытливость вкупе с такой страстностью.

– Вот если бы вы согласились преподавать мне кое-какие навыки владения оружием, – осторожно проговорила она.

Сказать, что старый рыцарь просто изумился, значит, ничего не сказать. Он остолбенел. Соня, увы, ожидала от него именно такого отношения и потому с сожалением наблюдала, как вдруг замкнулось и стало отчуждённым лицо де Мулена. Он ещё некоторое время молчал, переваривая её слова.

– Вы хотите владеть оружием? Но зачем? С вашей красотой. Вы вполне владеете шпагой – достаточно, чтобы остановить среднего фехтовальщика. А в чём-то более серьезном… Достаточно вашему сиятельству высказать вслух желание иметь при себе защитника, как он тут же объявится.

Опять всё сначала! Замкнутый круг. Мужчины в большинстве своем отказывают ей в необходимости защищать саму себя, но в то же время без мужчин этому нельзя научиться. Исключение может составить мсье Жуо, которому она за уроки платила, да Жозеф Фуше, придворный из свиты короля, которому нравились воинственные женщины.

Ах, нет, она назвала не всех. Был ещё Григорий Потемкин, её муж, который считал, что навыки самозащиты могут понадобиться женщине, если она станет добывать сведения для нужд отечественной политики. Соня, по его мнению, для таких дел не слишком годилась…

– Учить вас стрелять или фехтовать не стану, и не просите, но вот обороне нетрадиционной, той, в которой вам почти наверняка никто не сможет противостоять…

Она все же кое-чему научилась: и стрелять, и худо-бедно фехтовать… Но тогда что ещё может предложить ей старый рыцарь?

– …Если бы я своими глазами не наблюдал удивительную, поражающую силу этого оружия, то и сам бы не поверил, что какие-то там железки могут не просто защищать их обладателя от нападения врагов, но и наносить смертельные раны… Обождите меня немного, сейчас я кое-что вам покажу…

И де Мулен ненадолго вышел, оставив Соню одну.

Вернулся он, впрочем, довольно быстро.

– Посмотрите, – рыцарь протянул Соне какую-то железную безделушку, похожую на звёздочку. – Как вы думаете, что это такое?

– Для украшения – слишком дешёвый вид, – медленно проговорила княжна, – но, может, его используют в одежде как-нибудь… например, пришивают к поясу или этим укрепляют каблук…

Командор с веселым удивлением посмотрел на неё:

– Браво, если вы расположите эти «звездочки» на поясе, никто ничего не заподозрит.

– А что может быть в них подозрительного?

– Знатоки не ошибутся, распознав в них очень опасное оружие.

– Опасное? – расхохоталась Соня. – Вы хотите сказать, что им можно расцарапать лицо соперницы, чтобы не портить для этого собственные ногти?

Старый рыцарь тоже улыбнулся:

– Вы правы, нужно было вам всё сразу объяснить, а не загадывать загадки. Или показать. Вот, смотрите.

Он взмахнул рукой, и из неё, точно серебристые шмели, вылетели «звездочки» и глубоко впились в деревянную панель противоположной стены.

– Что будет с телом человека, прими оно в себя всё это железо, вы можете только догадываться.

– Они могут нанести серьезные раны. Жан говорил, где-то в Америке есть такие хищные рыбы, что могут рвать на куски тело всякого живого существа, пока оно не истечёт кровью.

– У вас слишком живое воображение, мадемуазель Софи, – улыбнулся де Мулен, – но это оружие способно скорее отвлечь нападающего на вас злодея… Смертельно оно лишь в руке настоящего бойца, который знает точно, в какое место на теле человека его направить. Чтобы научиться их метать, нужна немалая сноровка.

– Иными словами, вы отказываете мне в праве защищаться более серьезным оружием, а предлагаете какие-то «звездочки». – Соня обиженно надула губы.

– Зато Жюстен может научить вас защищаться и вовсе без оружия, – мечтательно произнес старый рыцарь. – К сожалению, мне таким искусством овладеть не удалось – всё не было времени… Нет, буду с вами честен: я не стал просить его, чтобы он своему умению научил и меня… Мне казалось, что рыцарь без оружия не должен даже выходить из дома. Защита без оружия – скорее удел простых людей… Возьмите скандинавов. С древних времен их племена были очень воинственны. Если монголы сажали на коня крохотного ребенка, чтобы он с детства привыкал ездить верхом, то северные народы с малых лет давали сыновьям в руки меч… Словом, может, я и глуп, но науке самозащиты не стал учиться… Но если к нему в ученицы попроситесь вы и окажетесь к учению способны, то сможете отбиться даже от хорошо вооруженного мужчины.

– То есть науке защиты для простых людей вы обучаться не желаете, а меня к тому же склоняете. Вы думаете, я присвоила себе княжеский титул?

– Что вы, Софи, как странно мыслят женщины. Наверное, я не умею объяснять… Я лишь хотел сказать, что простолюдинам не разрешается носить при себе оружие… как и женщинам. Не потому, что это как-то уравнивает их в правах, а потому, что… Я таки запутался! – Командор смущённо вздохнул и жалобно посмотрел на Соню: – Ну, если вы не хотите учиться этой восточной борьбе, так и не учитесь. Бог с нею.

– А если мой противник тоже будет этой борьбе научен? – поинтересовалась Соня.

– Видите ли, тот монастырь в Тибете стоит далеко от проезжих дорог, и вряд ли кто‑то из его обитателей станет путешествовать по Европе…

– Если только этот человек не будет отправлен с поручением, подобным вашему, – подхватила княжна.

– Я понял, переспорить женщину невозможно, – заключил де Мулен. – Она, оказывается, всё переворачивает вверх ногами и стоит на своём, так что мужчине остается только развести руками и ретироваться со своей философией и логикой прочь.

– Я всего лишь спросила, знают ли об этой борьбе европейцы. И если знают, то кто.

– Жюстену с таким знатоком встретиться не пришлось. Думаю, и вам это не угрожает. Разве что ваш ангел-хранитель совсем уж перестанет выполнять свои обязанности.

Глава девятая

Это было старое парусно-гребное судно, перестроенное предприимчивым хозяином из военного в торговое. Соня даже подумала, что скорее всего несколько турок-торговцев купили целый флот галер, до поры стоявших где-то на приколе. Вначале это был «Эфенди». Теперь у причала рыбацкого поселка стояла уже другая галера.

Прежде всего с её палубы исчезли пушки – зачем они мирному торговцу? – и теперь порты, через которые прежде стреляли артиллерийские орудия, использовались для загрузки товара на нижнюю палубу.

Тут же, по обеим сторонам её, располагались двенадцать деревянных скамей, на которых сидели по трое гребцов, управлявшихся с огромным деревянным веслом.

Капитан любезно пояснил, что раньше галера была куда тяжелее, весла были тоже неподъемными, тридцати пяти футов в длину, и сидели на каждом весле по шесть гребцов.

После того как с палубы убрали пушки, с носа – тяжеленный надводный таран и устрашающего вида ростру, галера стала намного легче, и потому Мустафа-бей – его родители происходили из очень знатного рода! – заменил весла другими, более легкими, так что с ними теперь вполне управлялись трое. И меняли гребцов уже через три часа, а не через два, как было принято в военном флоте.

– Добрый старичок! – язвительно шепнул на ухо Соне Шастейль, когда в сопровождении капитана они осматривали судно, на котором им предстояло доплыть до Барселоны. – Ишь как о рабах заботится!

После осмотра судна капитан пригласил пассажиров в кают‑компанию, где подали довольно приличный завтрак, и больше часа развлекал их всевозможными байками из истории парусного флота. Такой начитанный капитан, но при этом торговец до мозга костей, что прежде казалось Соне несовместимым.

– Уходят в прошлое корабли, украшенные всевозможными скульптурными излишествами, – говорил он. – Представьте себе, что в Швеции, например, был случай, когда построенное именно с разными финтифлюшками судно так от скульптур, рельефов и всевозможной другой лепнины утяжелилось, что затонуло, едва выйдя со стапелей! Нет, будь я сам кораблестроителем, строил бы суда легкие, изящные, без всяких там излишеств, похожие на птиц…

Наверное, в капитане дремал не кораблестроитель, а поэт, подумала Соня, подчеркнуто внимательно слушавшая разглагольствования Мустафы-бея.

– …чтобы они скользили над водой почти как чайки!

– Как вы думаете, а гребцы судну всегда будут нужны? – спросил темпераментного рассказчика Жан.

– Думаю, гребцы уйдут в прошлое вместе с рострами, – сказал Мустафа-бей и улыбнулся: – У меня получился стих… Обязательно уйдут, потому что для торгового флота они невероятная обуза. Корми, пои, следи, чтобы не сбежали. К тому же эти канальи имеют наглость болеть. А где посреди моря возьмешь человека для замены выбывшего? Приходится идти на всякие ухищрения…

Мустафа-бей замолчал, будто подавился. О чём он мог проболтаться? Каким таким образом капитан находит себе гребцов? Не русалок же на весла сажает…

Называлось судно «Джангар», команду имело весьма пеструю – как по одежде, так и по типу внешности: и явные северяне, и знойные итальянцы, и лихие французы, и метисы, и даже один негр.

Жан Шастейль, по причине небольшого количества денег у их маленькой компании одетый весьма скромно, хоть и не напоминал богатого аристократа, каким Соня увидела его впервые, всё же выглядел ещё довольно представительно. Особенно таковым нашли бы его женщины, живущие во Франции лет пятьдесят назад. Так смог одеть его Жюстен, порывшись в своём гардеробе.

Что поделаешь, командор де Мулен был человеком не слишком состоятельным. Он пытался дать побольше денег на дорогу своим новым друзьям, но Соня, посовещавшись с графом де Вассе-Шастейлем, отказалась принять его дар, пообещав себе, что при первой же возможности отблагодарит старого рыцаря за всё, что он для них сделал.

В общем, они сэкономили, найдя в сундуках Жюстена вышедшую из моды, но довольно крепкую и опрятную одежду. Для Сониного дорожного платья оказалось достаточно умения Мари ловко превращать одежду, которую носили еще в начале века, в нечто более современное. По крайней мере не бросающееся в глаза своим несоответствием времени.

Теперь они плыли на старом, но крепком судне в Барселону и уже не боялись, что команда отнесется к ним не с должным почтением. Или попробует нанести пассажирам какой-то урон.

Прежде судно не должно было заходить в Барселону на пути, по странному совпадению, в Марсель, но после непродолжительного разговора с командором капитан «Джангара» передумал и решил, что в Барселоне у него тоже могут быть интересы.

На прощание он получил от Арно де Мулена самый строгий наказ беречь его друзей и обещал, что в случае чего снимет шкуру с почтенного Мустафы, если тот свою клятву прямо-таки сдувать пыль с дорогих пассажиров хоть в чём-то нарушит.

– Может, у меня и нет достаточно денег, – проговорил он на прощание, – но друзей по всему свету столько, что с их помощью можно найти и покарать любого человека, обидевшего рыцаря Мальтийского ордена. Как и близких ему людей.

Соня расцеловалась с рыцарем и его оруженосцем, не в силах сдержать слез. Как жаль, что приходилось расставаться с такими достойными людьми, каковых не так уж много осталось на земле.

– Я напишу вам, – говорила Соня.

Расчувствовавшийся командор кивал и в который раз напоминал:

– Пишите в Таррагону, письмо мне доставят.

Со сколькими людьми на своем нелегком пути княжне Астаховой пришлось встретиться, чтобы тут же расстаться. Стоит ли таких жертв её план облагодетельствовать свой род? Ведь потихоньку утекают месяцы и годы её собственной жизни, которую не вернуть и не изменить. Прав Арно де Мулен: если так и дальше пойдёт, после Сони попросту не останется этих самых потомков, ради которых она сейчас пересекает Средиземное море.

Но прочь глупые и трусливые мысли! Её ведет за руку само Провидение, иначе не продвигалась бы она неуклонно, пусть и медленнее, чем хотелось бы, к своей высокой цели.

Соня с Жаном Шастейлем прохаживалась по верхней палубе, поглядывая на ловких матросов, которые время от времени по команде капитана обезьянами взмывали на ванты.

А потом ей показалось скучным изо дня в день ходить, гулять по верхней палубе и смотреть в бескрайнюю синь моря, на которой в эти дни ничего интересного не происходило. Она попросила у капитана «Джангара» разрешения опуститься на нижнюю палубу и посмотреть, как рабы гребут на новых, облегченных, веслах.

Не то чтобы ее так уж интересовало то, как понурые, одетые в убогое тряпье, изможденные мужчины монотонно взмахивали веслами. Казалось, сам воздух здесь был тяжелым и спертым. Это на палубе-то! Но это её действие подходило для смены обстановки, ибо на верхней палубе она, кажется, изучила уже каждую дощечку – да что там, каждую трещинку – в обшивке корабля.

Рабы, которые сидели на веслах, были столь же разноликими, как и команда корабля. Соня обратила внимание на то, что негр‑матрос с плетью в руке иной раз подменял надсмотрщика-турка и сам прохаживался между рядами гребцов. Среди них, как ни странно, не было ни одного чернокожего. Иными словами, несмотря на оттенки кожи, все гребцы были для негра-матроса белыми.

Негр покрикивал на них с особым удовольствием, некоторым доставалось и плети. Видно, таким образом это дитя Африки утоляло свою ненависть к белой расе вообще.

Он, должно быть, хороший моряк, решила Соня, в противном случае не чувствовал бы себя так вольготно на этом судне, полном рабов.

Княжна охотнее представила бы его прикованным, как и другие гребцы, ножными кандалами к специальным кольцам у своих рабочих мест.

Накануне Соня, спускаясь по лестнице, нечаянно наступила на подол собственного платья, едва не оторвав юбку. Так что она усадила Мари за шитье, а сама, переодевшись в другой наряд, вновь отправилась с Жаном гулять.

Обычно на нижнюю палубу сопровождал их один из матросов, которого капитан Мустафа придавал для сопровождения своим гостям.

Но случилось так, что матрос этот понадобился помощнику капитана как раз в тот момент, когда Соня с Жаном во второй раз спустились на палубу. Пообещав сию минуту вернуться, матрос исчез, а пассажиры засмотрелись на ритмичные движения гребцов. Соня подошла поближе, коря себя за бессердечие: почему её так тянет смотреть на работу этих обездоленных людей? – как вдруг услышала отчаянный шёпот:

– Соня, Сонюшка, это я!

Соня потерла пальцами виски, подозревая, что стала жертвой слуховой галлюцинации. Господи, не могло же ей показаться, что её зовут из прошлого. Не такого и далекого, но явно невозвратимого.

Она даже не сразу обернулась, надеясь, что таки ослышалась. Нельзя же и в самом деле представить себе, будто граф Леонид Разумовский, бывший её жених, может сидеть на веслах прикованным к скамье! Граф и раб – разве это возможное сочетание?

И Соня стала мысленно уговаривать себя, что голос она услышала потому, что ещё не вполне оправилась от рассказа ее приятеля Жана Шастейля. Бедняжка, он едва не остался в рабстве навечно.

– Соня, это я, Леонид!

Оказалось, ни от чего в этой жизни нельзя зарекаться. Наверное, от неожиданности она застыла на месте и представляла собой слишком странное зрелище, потому что Леонид тут же заторопился:

– Иди! Не стой здесь, а то заметят, но умоляю, придумай что-нибудь, спаси меня!

Она тут же спохватилась, развернулась и быстро пошла наверх, не взглянув на удивленного Жана. Он, опомнившись, впрочем, тут же догнал её и поинтересовался:

– Софи, с тобой что-то случилось? У тебя закружилась голова?

– Пойдём подальше от чужих глаз, нам нужно поговорить.

И, поддерживаемая рукой товарища, устремилась на верхнюю палубу, словно старалась сбежать от кошмара, в который попытался ввергнуть её такой знакомый голос.

Устроились они на краю решетчатой ростры, на которой стояла спасательная шлюпка, наполненная кусками парусины и канатами. Они заметили недовольный взгляд боцмана – видно, это была его святая святых, но, убедившись в своем исключительном праве не обращать внимания на такие мелочи, Соня с Жаном начали разговор.

– Здесь, на судне, мой… соотечественник, – споткнувшись о слово, которое она присвоила бывшему жениху, заговорила Софья.

– Он матрос? – понимающе кивнул Шастейль.

– Он – раб.

Некоторое время он молчал, покачивая головой в такт своим мыслям, а потом радостно оживился:

– Мне всё ясно, ты хочешь его освободить.

Какой он все-таки наивный. Будто Соне нужно изобразить всего лишь па в весёлом танце, а не продумать план, благодаря которому Разумовского можно было бы спасти из рабства…

Всего год с небольшим назад – понятно, почему она всё время к этому моменту возвращается! – Соня первым делом бы запаниковала. И решила, что сделать ничего не возможно. Но не то чтобы просто опустила руки, а стала бы метаться без толку, как заполошная курица, выдумывая один проект бестолковее другого.

Теперь домашняя пугливая Соня исчезла навсегда.

Два месяца прожила княжна Астахова с товарищами в доме Арно де Мулена. И все два месяца ушли на то же: постепенное превращение Софьи в другого человека.

В то время как Мари помогала на кухне Жюстену, а Жан с одобрения старого рыцаря занялся лечением жителей поселка, Соня оставалась наедине с де Муленом. И ни разу общение с ним не показалось княжне скучным или обременительным.

Ей хотелось, чтобы и Жан при этом присутствовал. Вот чьи рассказы были бы интересны графу Шастейлю! Вот чей пример мог бы вдохновить его на нечто героическое! Но, поймав себя на том, что поневоле начинает менторствовать, Соня с сожалением должна была признать, что в жизни каждый ищет себе своего учителя.

Жану интересно совсем другое. Он стал врачом не случайно, именно в этой работе добился успеха, и именно она приносила ему настоящее удовлетворение.

Сначала молодого врача рыбаки не принимали всерьёз. У них была знахарка, а до того знахарь. И всегда старые. Считалось, что лечить могут лишь люди мудрые, накопившие знания за свою долгую жизнь. А этот молодой, городской не знает, как лечить трудового человека.

Но после того как Жан пришил одному из рыбаков разорванное в драке ухо, его признали. И оказалось, что все хотят у молодого – из самой Франции! – доктора лечиться. Тем более что денег он не брал.

Соня же всё это время под руководством де Мулена постигала науку защиты от нападения. Без оружия. Если не считать «звездочек», которые в конце обучения командор приказал выковать местному кузнецу, а потом отдал их алхимику, который покрыл металлические штучки раствором серебра.

Собираясь в дорогу, Мари нашила на платье своей госпожи полоску материала вроде маленьких кармашков, под ними для крепости полоску кожи. Из них наполовину торчали серебряные безделушки, на которые мужчины обращали внимание разве что с некоторым интересом – надо же, до чего дошла мода!

Мари упросила, просто умолила Соню, чтобы та тоже научила её метать «звездочки», но так, чтобы не видел командор. Обычно она сопровождала на занятия с ним Соню и сидела в уголке, сверкая оттуда глазами, но не осмеливаясь подать даже голос. А вдруг господин де Мулен прогонит её прочь, а его навыки было так интересно познавать. Для неё пусть и на словах.

Конечно, для служанки никто не стал бы покрывать железные штучки серебром, но те, что она тоже заказала кузнецу якобы по просьбе своей госпожи, Мари теперь носила в кармане передника и вдалеке от посторонних глаз метала удивительное оружие в старые тыквы, сваленные Жюстеном у сарая. При этом с удовлетворением отмечала, что у неё это получается даже лучше, чем у обожаемой мадемуазель Софи.

А вот учил драться госпожу Жюстен. Сердце Мари замирало от восторга. Она вспоминала дни, проведенные в приюте, когда «уродину» обижали все, кому не лень, а она могла разве что кусаться и царапаться. Это было вовсе не так страшно, как то, что она могла бы сделать, освой науку Жюстена.

Мари страстно мечтала, чтобы госпожа могла с нею позаниматься. Понятное дело, что видеть – одно, а самой проделывать подобные трюки – совсем другое. Но никто ей занятий не предлагал, а попросить самой – значит выдать себя с головой. Мари подозревала, что мадемуазель Софи могла бы ей отказать. Например, потому, что такому искусству обучают только женщин‑аристократок, а вовсе не их безродных служанок. И была бы не права, потому что знание Мари хотела обрести вовсе не для себя одной, а чтобы в случае опасности суметь защитить свою госпожу.

Но однажды… О, то, что случилось однажды, Мари потом бережно сложила в копилку своей памяти, как те немногие дары, которые выдавала ей скупая судьба. Однажды, когда она, как обычно, помогала Жюстену на кухне, он вдруг спросил ее:

– Завидуешь своей госпоже?

Мари не сразу поняла, о чём он её спрашивает, потому что, конечно же, не могла госпоже завидовать. Просто любила её без памяти и желала ей счастья.

Но Жюстен, поняв её возмущение, уточнил:

– Тоже хотелось бы научиться борьбе?

– Хотелось, – призналась Мари и поторопилась тут же оправдаться: – Разве я для себя этого хочу? Кто сможет, кроме меня, защитить её сиятельство, если нет рядом с нею ни мужа, ни брата, ни другого какого мужчины, достаточно сильного и опытного?

– Я смогу тебя обучать, – сказал Жюстен, – но тайно. Боюсь, командор будет против. Да и твоя госпожа не слишком довольна. Мы станем делать это, когда господа заснут.

– Но тогда вы не будете высыпаться, – робко заметила Мари.

– Мне давно уже хватает для сна четырех часов, – сказал Жюстен.

– Мне тоже, – обрадовалась Мари. – В приюте мне удавалось спать понемногу, а потом я привыкла и больше уже не хотелось…

Она виновато взглянула на Жюстена. Разговорилась не ко времени. Но он кивал её словам, словно и сам хорошо знал, что такое приют для бедных девочек.

Теперь у нее с Жюстеном появилась своя тайна. Мари пообещала себе когда-нибудь всё рассказать своей госпоже. Наверняка она удивится!

Надо сказать, что Жан, граф де Вассе-Шастейль, ничего о занятиях Сони не знал. То есть он не спрашивал, чем она занимается целыми днями в его отсутствие. Если просто ничего не делает, то и это не возбраняется аристократке.

Сам он теперь тоже считался аристократом, но, как шутил над собой, купленным. Потому ему трудиться было незазорно. К тому же в доме жил не кто-нибудь, а рыцарь Мальтийского ордена. Жан и сам бы с удовольствием слушал его нескончаемые рассказы, если бы не беспокойство о том, что его врачебные навыки могут утратиться от ничегонеделания.

Соня подозревала, что если бы Жан и узнал о её занятиях, не стал бы так упорно учиться ни у мсье де Мулена, ни у Жюстена. Подобные уроки его не слишком влекли, чему она удивлялась, потому что прежде считала всех без исключения мужчин интересующимися всяческими видами оружия и драки.

Пока же она в очередной раз давала возможность Жюстену без всякой жалости швырять её на солому, которой обильно устилали пол одного из залов старинного особняка. Хорошо, что она ходила на уроки в мужском платье, так что, падая, не являла собой картину, соблазнительную для постороннего мужчины, а скорее жалостную, потому что, особенно на первых порах, Соня падала тяжело.

Она никак не могла понять, почему де Жюстен падает всегда мягко, точно кошка, а она, как бы ни старалась, – как мешок с костями.

После таких занятий Мари, вздыхая, растирала места ушибов мазью, которую и давал учитель госпожи. Но при этом чему-то улыбалась про себя, пока Соня не прикрикнула на нее:

– Ничего смешного нет. Попробовала бы сама, посмотрела бы я на тебя.

Теперь Мари больше не улыбалась, но если бы Соня не засыпала каждый раз так быстро, то она могла бы заметить, что ее служанка ближе к ночи куда-то исчезает. Мари, улыбаясь, всего лишь думала, что её синяки мазать некому и что постигает она науку Жюстена гораздо быстрее госпожи только потому, что росла не у любящей маменьки, а в сиротском приюте, где за себя нужно было уметь постоять. А уж умению падать она училась с младенчества, иначе бы не выжила…

Уже собравшись в дорогу, княжна все причитала, что для науки, которую она вознамерилась постичь, два месяца так мало! Как раз в это время ей исполнилось двадцать шесть лет, и обитатели дома, в котором Соня проживала со своим товарищем и служанкой, преподнесли ей подарок: странный перстень с черным камнем, оправленным в серебряную вязь, больше похожую на причудливо соединенные знаки, которые наверняка что-то обозначали. Но что именно, командор не объяснил ей – не смог или не захотел. Показал только крохотный рычажок сбоку от камня, с помощью которого тот откидывался и обнаруживал небольшую полость.

– Для чего это? – удивилась Соня.

– Думаю, прежний владелец перстня хранил в нём яд.

– Яд? – Кажется, она туго соображала.

Глаза Арно де Мулена зажглись хищным блеском.

– Смотрите. Вот бокал вашего недруга. – Он пододвинул к ней собственный бокал. – Вы будто невзначай проводите над ним ладонью, а в это время открывается сей крошечный тайник, из которого в бокал сыплется яд. Недруг выпил, упал замертво. А кто отравил, каким образом – неизвестно…

А ещё рыцарь! Разве это по-христиански? Преподнести такой подарок ей – значит подозревать, будто Софья Астахова сможет, когда‑нибудь воспользоваться столь недостойным способом. Даже против своего недруга!

Впрочем, как сказала бы ныне покойная матушка, дареному коню в зубы не смотрят. И что ещё там? От сумы да тюрьмы… От шпаги до яда. Иначе почему она училась фехтовать? Не для того же, чтобы размахивать шпагой на балах во время танцев.

Только за один год своей жизни вне дома Соня узнала так много, так многому научилась, что теперь не сомневалась: в жизни её ждет ещё немало открытий, и сразу все равно нельзя узнать всего. Становилось понятным высказывание мудрого Сократа: «Я знаю, что я ничего не знаю».

А ведь раньше она считала себя довольно образованной, да и была такой по сравнению со многими петербургскими девицами. Но, выходит, смотря с чем сравнивать. Всё в мире относительно. Взять того же де Мулена. Рядом с ним Соня попросту невежественна. Да что там с командором. Кое в чём ей не сравниться и с Жюстеном!

Соня так увлеклась наукой владения своим телом, постигая всё новые и новые его возможности, что едва не надумала бросить всё и отправиться в Тибет, чтобы постичь эту самую науку в совершенстве. Но потом охладила себя тем, что, наверное, в местные монастыри не принимают женщин. Даже добиваться духовного и физического совершенства разрешено только мужчинам…

Конечно, есть и женские монастыри, но разве там разрешают женщинам заниматься искусством борьбы, которая может многократно увеличить их силу? Наверное, мужчины понимают, что в таком случае возможность сохранять над женщиной власть уменьшится многократно, и предпочитают держать её в невежестве.

Но сейчас не время вспоминать об уроках. Пока ей никто и ничто не угрожает. Соня надеялась, что и в дальнейшем она сможет жить спокойно, а свои новые знания применять разве что для защиты Жана Шастейля – перед любым обидчиком он будет совершенно беспомощен. Или занимаясь с Мари – девчонка спит и видит, чтобы княжна научила и её так же владеть своим телом. Арно де Мулен, прощаясь, наказывал не оставлять занятий, ибо совершенство достигается лишь ежедневными упражнениями.

Он, наверное, прав, потому что с некоторых пор Соня перестала, например, заниматься с картами – этому искусству учил её когда-то в Версале Жозеф Фуше – и наверняка утратила навыки общения с ними. Теперь карт у неё не было, ведь мальтийский рыцарь и его оруженосец считали их изобретением дьявола, потому Соня даже не заикалась о том, какими карточными фокусами владеет.

Наверное, ей не хватало рядом наставника. Руководителя всех её замыслов и начинаний. Сколько уж она всего перепробовала, а до сего дня ничего из освоенного ей не понадобилось.

Разумовский! Чего это она, забыв о том, в каких условиях пребывает её бывший жених, занимается проверкой и подсчетом своих знаний!

– Если господа позволят мне сказать слово… – несмело произнесла Мари.

А господа как раз и позволили ей сидеть и слушать, паче чаяния у неё найдется какой‑нибудь план, ведь им до сего дня не приходилось заниматься тем, чтобы освобождать кого‑то из рабства…

То есть у Сони был некий опыт, но тогда она помогала вызволить из плена девушек‑аристократок, которых только собирались продать в рабство, и при этом едва не пострадала сама, поскольку не умела почти ничего, в отличие от своих нынешних навыков.

Нет, теперь надо было продумать всё так тщательно, чтобы, как говорится, комар носа не подточил.

– Итак, по словам капитана, он меняет гребцов каждые три часа. На это время отработавшую смену запирают в трюм. Вряд ли удастся изъять оттуда вашего земляка без шума. Наверняка – даже если мы уберём сторожей – убежать захотят все рабы, а это без шума не обойдётся.

«Уберем сторожей»! Это кто говорит? Недавний граф или опытный врач? Тот, что себя защитить не сможет! Конечно, Соня и виду не подала, что допускает такие мысли в отношении Жана, – зачем обижать хорошего человека? Нужно послушать Мари, у неё всё же есть некие представления о происходящем, пусть однажды она и работала совсем на другой стороне.

– Давайте я влюблюсь в Рафида, – предложила Сонина служанка.

– А разве можно влюбиться вот так, по договоренности? – удивилась Соня.

Мари посмотрела на неё с некоторой укоризной. Мол, госпожа, аристократка, а не понимает такой простой вещи.

– Я хочу сказать, как бы влюблюсь. Ведь, когда вы сходите вниз, ваше сиятельство, все смотрят только на вас. А если я буду ходить туда-сюда как влюбленная дурочка, на меня в конце концов перестанут обращать внимание.

– Могу и я спросить: кто такой Рафид? – поинтересовался Жан.

– Тот, кто чаще других присматривает за рабами, – пояснила Мари.

Соня и сама приметила этого плечистого малоразговорчивого надсмотрщика, который всякий раз взглядывал с неодобрением в её сторону, едва княжна появлялась на нижней палубе. Во-первых, здесь он был царь и бог, могущий любого из рабов казнить или помиловать. Однако присутствие аристократки мешало ему разойтись в полную силу. Во‑вторых, рабы – в основном молодые мужчины, годами не знавшие женщин. И хотя они делали вид, будто увлечены греблей, он чувствовал, как в присутствии молодой и красивой женщины над скамьями с гребцами будто сгущался сам воздух.

Мысленно он награждал аристократку самыми непотребными словами, но вслух боялся хоть как-то выразить свое недовольство. Потому, когда однажды Соня вниз не спустилась, а появилась её служанка, в присутствии которой Рафид мог не стесняться…

Надо сказать, что за два месяца следы побоев, которым подверглась Мари на «Святой Элизабет», исчезли. Правда, Жану пришлось слегка подправить разбитый нос девушки, но в остальном, как с удовольствием сообщил он Соне, с лицом девушки не произошло ничего серьезного. Мари не красавица, но мужчина, несомненно, обратит внимание на её прекрасную кожу, на красивую грудь и симпатичные глазки.

Несмотря на операцию, рот у девушки был не слишком красив, но в противовес этому имелось кое-что другое. Словом, её план вполне мог иметь успех.

– Иными словами, ты хочешь сказать, что в таком случае сможешь незаметно передать Леониду всё, что угодно? – поняла Соня. – А что, это прекрасная идея! Вот только надо теперь решить, что понадобится для побега и как его совершить, если подготовка удастся.

– Прежде всего надо узнать, умеет ли ваш соотечественник плавать, – сказал Шастейль.

Глава десятая

– То есть ты хочешь сказать, что Леониду придется спасаться самому?

Соня взглянула на товарища с неодобрением:

– Это называется помощь? Предложить ему прыгнуть за борт и плыть, пока хватит сил?!

Но Жан ничуть не смутился, а даже снисходительно улыбнулся:

– Это было бы слишком просто… Хорошо, я поясню: от его умения плавать зависит, какой план мы выберем для спасения твоего соотечественника.

– Ладно, если ты настаиваешь, завтра мы его об этом и спросим, – решила Соня. – Мари отнесет записку. Вернее, попробует её передать.

По наказу Сони девушка заметила, когда смену Разумовского отправляли на отдых, и теперь могла появляться тогда, когда он работал на веслах, а не сидел взаперти в трюме.

Назавтра на нижнюю палубу спустилась служанка знатной госпожи и принесла еду для надсмотрщика Рафида. При этом она мило улыбалась ему и что-то оживленно рассказывала, а Рафид делал равнодушное лицо, будто ему совсем неинтересно её щебетание, хотя каждому из рабов‑гребцов было ясно, что мужчина польщен таким вниманием.

Служанка подождала, пока он поел, забрала поднос и, уходя, крутанула юбками. Каждый из рабов постарался отвести взгляд в сторону, потому что Рафид пользовался дурной славой человека вспыльчивого и неуправляемого. Если бы он заподозрил, что на его девушку – а он в момент стал относиться к ней как к своей – кто-то засмотрелся, плохо бы пришлось несчастному.

В общем, на Мари не смотрели, а Рафид притворялся равнодушным и с показным интересом уставился на море за бортом, потому, когда девушка пробегала мимо рабов на веслах и одному из них незаметно уронила на ноги записку, никто ничего не заметил.

«Леонид, умеешь ли ты плавать? Если да, то при появлении Мари кивни».

С.А.

Соня поставила свой вензель – Софья Астахова.

На другой день Мари со своей так называемой прогулки – встречи с матросом, в которого бедная девушка якобы по уши влюбилась, – пришла оживлённая.

– Он умеет плавать, ваше сиятельство! Стал так часто кивать мне, что я испугалась, как бы Рафид не заметил, потому сделала вид, что ничего не вижу. Наверное, он испугался, потому что смотрел так жалобно… Должно быть, трудно ему приходится.

– Ещё бы не трудно, – задумчиво произнесла Соня. – Всю жизнь до этого жил и горя не знал. Аристократ. Богатый. Родители любили, ни в чём отказа не знал. Стал военным, и тут – всяческое содействие и почитание. Награды и чины, как говорил мой брат, словно с неба сыпались… Как же это его угораздило в плен попасть?!

Она могла бы рассказать ещё кое-что. Как из-за Сони, а точнее, оттого, что за нею ухаживал и Разумовский, и граф Воронцов, молодые люди устроили дуэль. Воронцов был убит, а на оставшегося в живых дуэлянта обратила разгневанное внимание сама императрица. Леонид сбежал за границу, но при этом не попытался более связаться с Соней или вытащить её следом за собой. В том, что Соня оказалась во Франции, никакой заслуги Разумовского не было.

Она могла бы вообще не обратить внимания на его вопль о помощи, но, к счастью для пленника, княжна Астахова была незлопамятна.

А то бросила бы его здесь, на этой галере, и пусть выкарабкивается сам, если сможет!.. Кстати, а почему никому из своих богатых и знаменитых родственников Леонид не дал знать, что находится в бедственном положении? Может, потому, что у него не было такой возможности?

Понятно, что теперь остается только умолять свою бывшую невесту о помощи.

Однако она не смогла отказать себе в удовольствии мысленно посмеяться над ним: куда делся весь лоск и гордость бывшего лейб-гвардейца? Кому он теперь рассказывает о том, как в его дежурства не раз приходилось видеть молодому подполковнику саму государыню?

Но можно было бы и вспомнить о том, что он не побоялся гнева матери своей бывшей невесты Дарьи Шарогородской. А она была приятельницей императрицы. И назвал своей невестой Соню. Кто виноват в том, что жизнь так обошлась с ними обоими?

Да и сама Софья сбежала из России почти по той же причине. По Петербургу поползли слухи, что во всем виновата княжна Астахова, что из-за нее погиб Воронцов. Все были против неё, даже брат…

Она частенько об этом вспоминает. А тут ещё и такие вот живые свидетели и участники минувших событий.

Ладно, хватит причитать и бередить старые раны. Вон её товарищи по несчастью… нет, по приключениям, сидят и терпеливо ждут, пока Софья Николаевна окончит свои размышления о прошлом. И скажет наконец, что они станут делать дальше.

– Значит, плавать он умеет, – проговорила она и приглашающе кивнула Жану Шастейлю. Мол, давай, рассказывай, что это даст твоему плану.

– Для начала нам надо передать ему напильник.

– Напильник?

Соня представила себе, как Леонид, бросив весла, сидит себе и пилит кандалы. Или чем там их приковывают к ножным петлям, вделанным, надо думать, прямо в палубу галеры.

Нет, конечно, Соня не думала, что Жан разработал идеальный план, но что он будет так далек от действительности!

Всякий проект для осуществления требует тщательной разработки. А у них нет времени. На вопрос Сони, когда они прибудут в Барселону, капитан ответил:

– Завтра, дорогая мадемуазель…

Именно так именовал её Арно де Мулен, когда представлял старому морскому волку его будущих пассажиров. Мадемуазель так мадемуазель. У неё ещё будет время разобраться, кто она, в конце концов: брошенная жена или вдова? А в таком случае, может, стоит вообще избавиться от свидетельства о браке с Потемкиным?

Тогда просто считаться старой девой? И как объяснять будущему мужу – должен же он у неё, в конце концов, появиться! – почему у нее нет признаков девичества?!

«Авантюристка вы, Софья Николаевна!» Знал бы братец, князь Николай Астахов, в кого превратилась его скромная «домашняя» сестра!

Но на самом деле, где, интересно, на судне они могли бы раздобыть напильник, даже если бы захотели? Не спросишь же у капитана: так и так, уважаемый Мустафа-бей, не дадите ли нам напильник, чтобы освободить одного из ваших рабов?

Похоже, не только Соня, но и Жан в своё время увлекался чтением романов.

– У тебя есть еще какие‑нибудь предложения? – язвительно спросила Соня Шастейля, когда отвергла его идею с напильником.

– Не такая уж и плохая идея, – пробурчал её приятель-врач. – И потом, напильник можно достать… Почему бы Мари не попробовать очаровать боцмана?

Женщины, переглянувшись, прыснули.

То есть Мари могла бы завести дружбу с боцманом – кстати, мужчиной суровым и неприветливым – и через него попробовать раздобыть напильник, но здесь тоже всё упиралось в отсутствие времени: слишком долго девушке пришлось бы нелюдимого моряка обхаживать.

И поскольку возникла некоторая пауза – врач приходил в себя после жестокого крушения его такого гениального проекта насчет освобождения из рабства русского аристократа, – опять подала голос Мари:

– Я могу предложить попробовать ещё кое-что, – несмело проговорила служанка.

– Говори, – разрешила Соня.

– А что, если воспользоваться моментом, когда уставших гребцов заменяют отдохнувшими? Скажем, вечером, когда на палубе горит один фонарь и можно подобраться к рабам почти вплотную.

– А дальше напасть на них со шпагой? – язвительно поинтересовался Шастейль.

– Почему со шпагой? Со «звездочками», – робко ответила девушка.

– С какими такими звездочками? – повысил голос Жан; ему было обидно, что он не только чего-то не знает, что от него скрыли эти глупые женщины, но и потому, что умные мысли приходят не к нему в голову.

Несколько похожее чувство испытывала и Соня. Уж она могла бы догадаться использовать полученные у де Мулена навыки. Зачем она тогда потратила два месяца на их освоение?

Но Жану надо рассказать.

– Когда мы были в гостях у славного командора, и ты занимался тем, что лечил жителей рыбацкого поселка, мсье Арно учил меня метать вот такие «звездочки». – Соня вынула из кармашка посеребренные штучки, которые Шастейль наравне с остальными принял за разновидность украшений. – Они называются сюрикены, правда, я всё время это слово забываю. Если их бросить, например, вот так…

Она лихо метнула одну из «звездочек», и та вонзилась в переборку каюты.

– …можно если и не обезвредить любого противника, но по крайней мере ошеломить его, отвлечь…

– И ты мне ничего об этом не говорила, – с горечью отметил Жан, – а я думал, что мы друзья.

Соня смутилась.

– Сначала, откровенно говоря, я и сама относилась к занятиям с командором не слишком серьезно, а ты был так увлечен своими пациентами… А потом, вспомни, как мы быстро собрались, потому что «Джангар» отправлялся в путь на день раньше, чем мы ожидали… Да я просто забыла о каких-то там «звездочках».

На самом деле «звездочки» были здесь ни при чём. И Соня подумала о том, что если рядом с нею станет учиться ещё и Шастейль, то на обучение ее самой времени и вовсе не останется.

– Даже Мари, выходит, умеет их метать, – продолжал бурчать тот.

– Кстати, Мари, а откуда они у тебя? – опомнилась и Соня. – Я никогда не видела, чтобы ты тренировалась в метании сюрикенов.

– Откуда? – смутилась девушка. – Заказала у кузнеца. А тренировалась за сараем, дырявила тыквы Жюстена, кстати, прошлого урожая, так что, думаю, он на меня не очень рассердился. Простите меня, ваше сиятельство, но я подумала…

– А вот на будущее сообщай, пожалуйста, о своих думах, – строго сказала Соня, – я не хочу ждать от моей служанки никаких сюрпризов.

– Хорошо, госпожа, простите, я больше не буду ничего делать без вашего ведома, но если случится, что вам будет угрожать опасность…

Она опустила глаза, а Соня сжалилась над нею.

– Ну,ну, Мари, не расстраивайся, я всего лишь хотела сказать, что у тебя не должно быть от меня секретов.

– Никогда не будет, госпожа, никогда! – Девушка схватила руку княжны и поцеловала.

– Экая ты горячая, – удивилась та; до сего времени она считала, что Мари покорна и не слишком умна, хотя её служанка всегда выказывала понятливость, что называется, схватывала на лету. Ничего не поделаешь, аристократам свойственно считать, будто прислуга не может быть умнее господ, а тем более становиться вровень с ними…

Между тем досада не отпускала Жана Шастейля.

– Покажи и ты, Мари, своё умение, – хмуро предложил он; хотя девушка была служанкой Софьи, он считал, что тоже имеет на неё права. Разве не он своим умением превратил её в человека, изменив данное природой ужасное лицо зверя? Теперь она не только стала обычной девушкой, но даже смогла в нужную минуту заинтересовать своей внешностью нужного мужчину…

– Пожалуйста.

Мари сунула руку в кармашек фартука и бросила свою «звездочку», почти не вынимая руку из кармана и не примериваясь. Та впилась в переборку в том же месте, что и «звездочка» Сони.

С трудом скрывая разочарование – её сиятельство до сей поры считала, что она единственная из женщин, которая смогла освоить такое сугубо мужское оружие, – Соня честно похвалила служанку:

– Ты от природы ловка, Мари, а теперь ещё и овладела искусством метания. Я могу не беспокоиться за свою жизнь… Но как ты хочешь воспользоваться своим умением, освобождая нашего раба?

– Я спрячусь в темноте и метну «звездочки» в надсмотрщиков, – продолжала рассказывать свой план Мари. – Вряд ли удастся серьезно ранить кого-то из них, но наверняка матросы не догадаются, что это в темноте впивается им в лицо.

– Тогда и я пойду с тобой, – решила Соня.

– Но, госпожа… А что будет, если вас обнаружат?

Её горячо поддержал Шастейль:

– В самом деле, Софи, мы все можем пострадать. Одно дело, если подумают, будто Мари пришла на свидание к своему надсмотрщику, и совсем другое, если на глаза разъяренным матросам попадешься ты. Я ведь не смогу отпустить вас одних. Придётся пойти и мне. Пожалуй, Мустафа сочтет, что при таких обстоятельствах он может нарушить слово, данное командору де Мулену.

– И ты думаешь…

– А что в таком случае помешает ему продать в рабство вас с Мари, а меня заковать в кандалы и посадить на вёсла? Насколько я знаю, гребцов на галерах всегда не хватает… Другие, современные суда могут обходиться без рабов, используя труд лишь своих матросов, а «Джангар» не может.

– Но ты представляешь, как я буду волноваться, отправляя Мари одну на такое опасное дело?

– Я тоже буду волноваться, – мягко проговорил Шастейль, – но, увы, это пока всё, что мы можем сделать… Теперь нам надо продумать, как помочь твоему соотечественнику, если он доберется до берега. Ведь его наверняка будут искать.

– Погодите‑ка, – воскликнула Соня, – но мы ещё не решили, когда предпримем попытку освободить Леонида.

– Хороший вопрос, – кивнул Жан. – Ясно одно: не в открытом море это надо делать, а вблизи берега. Тогда наш раб, прыгнув за борт, сможет до него добраться.

– А где мы сможем встретиться? Как найдем друг друга в незнакомом городе?

– Это уже второй вопрос, – невозмутимо отозвался Шастейль. – Думаю, вначале отправят на берег нас, а потом станут загонять в трюм гребцов. То есть скорее всего мы окажемся на берегу раньше. И что нам помешает следить за морем? Или, того лучше, наймём лодку и станем плавать неподалеку, поджидая момент, когда наш русский друг окажется в море…

– А что, мне кажется, твой план не так уж плох, – скупо похвалила Соня, но Жан от её слов весь расцвел.

В последние дни он чувствовал себя как бы не у дел. Получалось так, что варианты спасения Разумовского одобряла или отвергала Соня, ей активно помогала Мари, а Шастейль лишь удивлялся напору и решимости молодой женщины. В начале знакомства она показалась ему куда более хрупкой и беззащитной.

Теперь же Соня его подавляла. Она будто была сильнее его, и в этом их негласном соперничестве Жана не спасали ни его знания как врача, ни купленный им титул графа.

За все время их совместного путешествия и выпавших на их долю приключений он не только не приблизился к Софье как к женщине, но и с некоторых пор стал отдаляться. И в глубине души тихо тосковать по женщине кроткой и наивной, нежной и неприспособленной к жизни. Такой женщине он мог бы стать защитником. И только такая женщина могла бы его по-настоящему ценить и уважать…

– Однако, – между тем продолжала Соня, – как же Мари сможет на время обезвредить надсмотрщиков, если мы как раз будем садиться в лодку, чтобы отправиться на берег?

Ну вот, она всё и испортила. Такой хороший план!

– Может быть, мы что-нибудь придумаем, чтобы задержать свой отход? Например, окажется, что я куда-то пропала, а потом меня найдут со сломанной ногой?

До чего смышленая у неё служанка, подумала довольная Соня. Такая найдёт выход из любого положения. И одобрительно погладила её по руке.

– Значит, мы будем внимательно следить за тем, когда Леонида вместе с другими гребцами поведут к трюму. Авось это случится до того, как нам придется усаживаться в лодку.

На другой день тем же способом, из рук служанки княжны Астаховой, один из рабов‑гребцов получил письмо.

«План таков. Едва судно станет на рейде Барселоны и вас поведут в трюм, возникнет суматоха. На время надсмотрщики вынуждены будут отвлечься от надзора за рабами. Прыгай за борт и плыви в сторону берега. Держись пассажирского причала. Мы встретимся около него».

С.А.

Рафид не на шутку увлекся Мари. Кажется, до сего момента ни одна девушка не уделяла ему столько внимания. На «Джангаре» не было специальных надсмотрщиков. Их роль время от времени выполняли матросы, назначенные боцманом. Просто у Рафида это получалось лучше, чем у других.

Но обычно матросы эту работу не жаловали, потому что должность надсмотрщика мало кого привлекала. Если не считать негра Жореса. Но с некоторых пор – с тех самых, как аристократка командора, как называл её про себя капитан, стала гулять по нижней палубе, – Мустафа-бей к рабам Жореса не отпускал. Раньше всей командой можно было посмеиваться над его желанием лишний раз унизить белого человека, а теперь мадемуазель Софи могла этого не понять. И стала бы потом рассказывать своим друзьям‑аристократам, будто на «Джангаре» нарочно ставят надсмотрщиками негров.

Соня слышала, как Рафид говорит с тем или иным рабом на языке последнего. Это не значит, что они получали от матроса‑надсмотрщика какую-то поблажку, но при этом всё равно его по-своему уважали. Что, впрочем, не мешало Рафиду время от времени пускать в ход плеть.

Интерес служанки знатной госпожи к матросу служил развлечением для гребцов, долгое время не знавших женщин. Они вполголоса обсуждали между собой достоинства и недостатки Мари. Наверное, никогда в жизни девушка не становилась объектом внимания такого количества мужчин.

– Страшненькая она, – со знанием дела говорил один.

– Зато фигурка неплохая. Сисёночки то, что надо. Зубки беленькие… – замечал другой. – Я бы от такой сейчас не отказался.

– Я бы и от самой морской девы сейчас не отказался, будь она хоть с хвостом да с чешуей, – вздохнул другой. – Даже если бы потом мне суждено было погибнуть в морской пучине.

Но говорили они между собой тихо, как привыкли, почти не размыкая губ, чтобы надсмотрщик не заметил да не огрел плетью…

Глава одиннадцатая

Матросы сбросили в воду якорь. Галера вздрогнула и остановилась.

Над морем висела чернильная темнота, только кое-где виднелись фонари на палубах стоящих на рейде судов. Звуки разносились далеко, и было слышно, как где-то хохочет женщина и визжит какой-то мужчина, не иначе удостоенный порки. Далекий начальственный голос покрикивал по‑испански: «Осторожнее, не урони!»

– Не слишком повезло вашему другу, мадемуазель Софи, – шепнула княжне Мари, – смена кончается как раз теперь, и скорее всего капитан отправит сначала нас, а потом уже позаботится о рабах.

– Мари, я, кажется, забыла в каюте свою сумочку, – громко сказала Соня.

Стоящий рядом капитан понимающе кивнул, поглядывая за борт. Матросы как раз спускали лодку на воду.

Мари, переглянувшись с госпожой, метнулась вроде к каюте, но на ходу сменила направление и сбежала вниз. Как раз вовремя. Рабов вели к трапу, в трюм, на самое дно судна, откуда вряд ли кому-то удалось бы сбежать.

Девушка притаилась за углом, невидимая в темноте, – фонарь в руках одного из матросов освещал только толпу гребцов, понуро бредущих под окриками двух надсмотрщиков. Мари перекрестилась и метнула «звездочку» в того, что шёл впереди. Никогда прежде ей не приходилось метать сюрикен в живого человека. Вообще во что‑то движущее. Но, как бы она ни волновалась, рука девушки не дрогнула.

Мужчина пронзительно вскрикнул. Еще один сюрикен вонзился в щеку другого надсмотрщика. То ли от неожиданности, то ли от страха тот упал навзничь, а фонарь в руке оставшегося невредимым матроса задрожал, и он стал беспомощно оглядываться – было непонятно, откуда исходит опасность.

Мари не могла метать сюрикены, как мсье Арно. У того они летали словно рой шмелей. Кроме того, здесь существовала опасность попасть не в того, кого нужно. Но у не не было ни выбора, ни времени.

Леонид, надо отдать ему должное, живо сообразил, что это именно та суматоха, о которой его предупреждали, пятясь отделился от толпы и через мгновение перевалился за борт.

Мари удовлетворенно кивнула самой себе и легко взбежала наверх. Она едва не столкнулась с матросами, бегущими вниз на крики испуганных надсмотрщиков. Немного постояла, чтобы унять волнение, и подошла к своей госпоже со спокойным, но виноватым лицом.

– Ваше сиятельство, – нарочито подобострастно пролепетала она, – я все обыскала – нигде вашей сумочки нет. Может, вы сунули ее в дорожный мешок?

Она даже сделала вид, что собирается тут же открыть саквояж и искать пропажу.

Вообще-то сумочки у Сони и не было. Кое-какие мелочи она хранила в небольшом мешочке со шнурком, который соорудила ей Мари из кусочка бархата. Его она, конечно же, положила в саквояж.

– Мадемуазель Софи, пора идти! – поторопил её Жан, понявший, что своё дело Мари сделала. – Лодка уже стоит у борта. Никуда ваша сумочка не денется. Даже если останется на судне в укромном уголке, Мустафа-бей отдаст ее вам в следующий приход в порт.

Это он так шутил.

Капитан судна, как видно, не придавший значения каким‑то там крикам – для этого у него имелись свои люди, улаживающие подобные мелочи, – просто лучился радостью, провожая своих пассажиров. Кажется, тайком он с облегчением вздыхал. И конечно же, согласно кивал. Что за мелочи – сумочка, найдётся. Да, в следующий приезд он привезет для госпожи такую сумочку, какой ни у кого из женщин больше не будет. Если только её сиятельство соблаговолит назвать свой адрес в Барселоне.

Соня сделала вид, что слова капитана не расслышала. Она вовсе не испытывала желания видеть его еще раз.

Мустафа‑бей лично поддержал Соню за локоть, помогая сойти с трапа в лодку. А уже там матросы усадили ее на скамью со всей возможной почтительностью. Знали бы турки, какой вред нанесла им мадемуазель Софи, небось так бы не церемонились!

Но вот пассажиры расселись в лодке. Матросы дружно опустили весла в воду, и челнок стал быстро удаляться от корабля.

Через некоторое время лодка уткнулась в берег, один из матросов выскочил первым и подал руку Соне, Мари и Жану, для которого не сделал исключения. Наверное, матросы считали, что мужчины сухопутные, а тем более аристократы, ни на что не годны. Даже самостоятельно вылезти на берег.

– Счастливого пути! – крикнула вслед морякам Соня, на что один из них неразборчиво буркнул. Потом она повернулась к своим товарищам и спросила: – Ну и как мы теперь будем искать Леонида?

– Надо раздобыть фонарь, – решил Шастейль.

– И чем он нам поможет?

– Мы станем фонарем махать, и спасенный поплывёт на огонь.

– А что, если у него просто не хватит сил доплыть до берега? – упавшим голосом вдруг сказала Соня и поежилась от собственного предположения.

– Будем молиться Всевышнему, чтобы сжалился над вашим другом и поддержал его силы.

– С одной стороны, хорошо, что мы пришли в Барселону вечером – в темноте лучше всего удаются побеги…

Соня сказала и смутилась: можно подумать, ей постоянно приходится эти самые побеги организовывать.

– А с другой, – докончила она начатую фразу, – в темноте так легко потеряться. Думаю, в любом случае Леонид станет грести к причалу как к единственному хорошо освещенному месту, так что размахивать фонарем не стоит. Если моряки с галеры продолжают беглеца искать, то человек, размахивающий фонарем, первым привлечет их внимание.

– Вам виднее, ваше сиятельство, – обиделся Шастейль; в последнее время Соня только и делает, что отвергает любые его предложения!

Но потом он подумал, что не должен обижаться на женщину, которая к тому же его верный и проверенный товарищ. Интересно, как бы он отнесся к подобному утверждению, скажи ему кто‑нибудь это каких‑нибудь полгода назад? Женщина – товарищ, а он всегда считал, что такого не может быть!

Они совсем недалеко отошли от причала и остановились на небольшой площади, хорошо освещенной уличными фонарями.

– Предлагаю немного постоять здесь, поговорить. Сделать вид, что наш разговор захватил обоих, – предложила Соня.

– Госпожа!

Видно было, что мысль, пришедшая в голову Мари, не дает ей возможности, соблюдая приличия, стоять и молчать. В конце концов, она Сонина служанка, а не подруга!

– Что ты хочешь сказать? – поинтересовалась та неохотно.

– Если ваш… соотечественник появится из воды в своей галерной робе, да ещё мокрый, он привлечёт внимание служителей закона…

– Ты права, – спохватилась Соня; почему она прежде думает о соблюдении этикета, а не о том, что в настоящую минуту жизненно важно?.. – Вот, возьми деньги. Кажется, лавочка напротив все еще открыта и там торгуют одеждой. Купи длинный плащ и больше ничего, об остальном мы подумаем, когда очутимся наконец в особняке, купленном для меня неким доверенным лицом.

Они с Жаном с улыбкой переглянулись.

Мари ушла, а Соня с Шастейлем продолжали стоять на площади, оживленно разговаривая. То есть они говорили и улыбались друг другу, но время от времени кто-то из них бросал осторожные взгляды по сторонам.

– Мадемуазель Софи! – позвала её некоторое время спустя Мари.

– Что случилось?

– Он совсем не понимает по‑французски! – с досадой сказала девушка. – Я уж ему и на пальцах объясняла, и по‑всякому.

– Странно, что в портовом городе торговец не говорит на всех языках мира! – фыркнула Соня и предложила: – Сходи, Жан, вместе с Мари. Ведь ты хорошо знаешь испанский язык, а я почти не имела в нем никакой практики.

Едва Шастейль со служанкой отошли, как откуда‑то из‑за дерева Софью окликнули:

– Соня, я здесь!

– Слава Богу! – облегченно вздохнула она, незаметно приближаясь к тому месту, где прятался Разумовский. – Сиди пока, не высовывайся. Мои товарищи пошли в лавку купить что-нибудь из одежды. Тебя не должны видеть в таких узнаваемых лохмотьях.

– Разве они на что-то похожи? Разве их может носить обыкновенный человек?

Слышно было, как Разумовский горько усмехается.

– Обыкновенный не может, – согласилась Соня, – а раб вполне может. Или ты думаешь, что капитан «Джангара» тебя не станет искать?

– Ваше сиятельство! – Довольная Мари, как всегда, начала говорить, ещё не дойдя до места, где стояла её госпожа. – Мы нашли как раз такой плащ. И продали нам его совсем недорого. Оказывается, господин граф умеет торговаться, совсем как простолюдин.

– Наверное, потому, что сам недавно был простолюдином, – проговорил вполголоса Шастейль, подойдя к ожидавшей их Соне. – Мари, ты слишком громко говоришь. Если бы кто захотел нас выследить, а тем более узнать наши планы, ему это удалось бы безо всякого труда. Достаточно было лишь послушать вопли вашей служанки.

Мари, собиравшаяся что-то сказать, осеклась и с тревогой посмотрела на Соню: не рассердила ли она госпожу своей столь явной радостью? А кто бы на её месте не радовался? После стольких неприятностей они наконец прибыли туда, куда и собирались. Должно быть, у госпожи и в самом деле очень могущественный ангел‑хранитель…

А к тому же с некоторых пор жизнь Мари так переменилась, что вместе с нею вынуждена была меняться и она сама.

Наверное, оттого, что чувствовала себя нужной. Ее никто не оскорблял, она не делала ничего такого, за что ее мучила бы совесть. А когда с нею случилась беда, госпожа не бросила ее погибать, вызволила, и Мари вознесла хвалу Деве Марии за то, что судьба наконец сжалилась над нею.

Что поделаешь, если радость от этого иной раз в ней вы–плескивалась, как сейчас, когда хотелось говорить громко и много, забыв о наставлениях приютских воспитателей. И главное, слова вылетали из ее рта такие звучные, округлые, что Мари слушала их как музыку…

– Наш беглец не объявился? – совсем уж тихо осведомился Жан, оглядываясь вокруг. – Откровенно говоря, я уже не чаю очутиться дома, перед камином и наконец высушить эту соленую влажность, которой мы все пропитались, кажется, до самого нутра.

– Объявился, – тем же тоном ответила Соня. – Я пока приказала ему не высовываться. Отнеси ему плащ вон за то дерево. Леонид, ты слышишь, что я говорю?

Это уже Соня спросила по‑русски, хотя Разумовский вполне сносно говорил по‑французски.

– Слышу, – отозвался тот.

Когда оба мужчины вышли на свет, Соня едва не расхохоталась, так нелепо выглядел Леонид в купленном плаще. Нелепо, но не подозрительно. Вот только его босые ноги не вязались с одеждой остальных трех человек компании.

– Ничего, – ответила собственным мыслям Соня. – Главное, дойти до кареты, а там… Жан, нам далеко ехать до моего дома?

– Я еще не осмотрелся, – пробормотал тот, наморщив лоб. – Помню только, что он недалеко от порта.

– По‑моему, лучше будет доверить поиск верной дороги извозчику наёмной кареты, в которой мы поедем. Если ты, конечно, помнишь адрес.

– Адрес помню, – с досадой отозвался Шастейль. Но тут же сказал себе, что в таком замечании Софи он сам виноват. Мог бы быть повнимательнее.

Но в этом не было ничего страшного. Даже если бы он забыл адрес, достаточно было бы достать из‑за пазухи – кажется, именно там ему придется носить документы всю жизнь! – купчую на особняк, принадлежащий теперь графине де Савари.

Впрочем, напрягать свою память ему не потребовалось, потому что извозчик и в самом деле привез их туда, куда следовало, и горевший у входа фонарь обрадовал Жана. Значит, живущий в соседнем особняке Пабло Риччи, с которым Шастейль познакомился в прошлый свой приезд, сдержал слово: его управитель присматривал за собственностью княжны.

Пришлось в такой поздний час побеспокоить соседей – если Шастейлю ценой невероятных усилий удалось сохранить документы, то ключи от дома сгинули – счастье, что он оставил запасные управителю Пабло.

На звонок дверного колокольчика вышел и сам хозяин.

– Здравствуйте, дружище! – Он обнялся с Жаном. – Но как вы одеты! Что‑то случилось с вами в дороге?

– Случилось, – со вздохом ответил тот, – еле живы остались.

Между тем обе женщины и Разумовский выбрались из кареты и теперь терпеливо ожидали, когда Жан закончит свои переговоры с соседом.

Художник – судя по всему, далеко не бедный – скосил взгляд в сторону Сони.

– Позвольте, я провожу вас в дом, – предложил он, подходя. И обратился к Соне, безошибочно определяя в ней главное лицо: – Все-таки я достаточно изучил ваш дом и могу предложить усталым путникам всё, что они пока здесь найти не смогут… Я понимаю, вы устали с дороги, вам не до того, чтобы уделять внимание постороннему человеку… но кто ещё сможет о вас позаботиться, не слишком утруждая собственной персоной?..

Соня подумала, что и художник, наверное, как Жан Шастейль, разбогател совсем недавно, потому что речь у него не блистала изяществом, он, похоже, копировал кого-то. Но готовность услужить, не позволила Соне отвергнуть его помощь.

– Если вас не затруднит, – скромно ответила она.

Художник просиял:

– Пабло Риччи всегда к вашим услугам, прекрасная сеньора! – Он пошёл к своему дому, крича на ходу: – Бенито, иди сюда немедленно, куда ты запропастился, ленивый бездельник!

Соня с усмешкой оглянулась на Мари, и та, поняв, что хозяйка кивает ей на живую иллюстрацию её же недавнего поведения, смущенно потупилась. Что поделаешь, не хватает ей пока лоска, чтобы прислуживать такой знатной госпоже, как хозяйка.

Жан Шастейль, не обращая внимания на разыгрывавшуюся перед домом сцену, поспешил к дверям, чтобы открыть замок.

Леонид Разумовский стоял позади всех и переминался с ноги на ногу.

– Ты же босой! – всполошилась Соня. – Еще не хватало заболеть после столь успешного освобождения и перенесенных страданий.

В доме не было никакой мебели, и Соня тщетно оглядывалась вокруг в надежде обнаружить хоть какой‑нибудь стул, чтобы рухнуть на него, такую вдруг почувствовала усталость.

И в этот момент снаружи раздался шум, стук, что-то несли, проталкивали, задевая о косяк двери. Не успели путешественники оглянуться, как посреди самой большой комнаты на первом этаже возникли стол, стулья, ещё двое слуг несли обитую парчой кушетку. Толстая темнокожая служанка втащила корзину, полную еды.

– Что это такое? – Соня в недоумении оглянулась на Жана.

Тот усмехался, не делая и попытки вмешаться в царившую вокруг суматоху. Мари, повинуясь незаметному знаку, которым Жан дал ей разрешение уйти – госпожа всё ещё не пришла в себя, – удалилась в сторону кухни. Теперь она должна была за всем проследить, раз, кроме неё, у княжны нет пока других слуг.

– Бесполезно. – Шастейль махнул рукой, пододвигая Соне стул. – Пытаться остановить эту суету так же невозможно, как прекратить извержение вулкана. Наш сосед Пабло – человек южный и, как всякий южанин, на взгляд северянина, не знает меры в проявлении своих чувств. Он сильно скучает здесь, в своем особняке. Вокруг живут люди богатые и знатные. Они не торопятся признавать выскочку, разбогатевшего в один момент. Модный художник – это ещё не аристократ. А тут кстати приехали мы. Согласитесь, нам вовсе не помешает чья-то забота, пусть и такая лавинообразная… Садитесь, Леонид, не стойте… Сейчас я распоряжусь, чтобы вам подали горячего вина.

– У нас есть и вино? – спросила Соня.

– По крайней мере одна бутылка выглядывала из корзины такой колоритной темнокожей служанки.

Он подмигнул Соне и Леониду и оставил их одних, если не считать слуг, которые все ещё продолжали вносить какую-то мебель и расставлять ее по углам.

Глава двенадцатая

Несмотря на шум и суету, которую производили не столько слуги, сколько сам художник, особняк постепенно заполнялся мебелью и теплом. Уже затопили камин, и дрова весело потрескивали в нём. На столе появилась скатерть, посредине которой водрузили канделябр с семью свечами.

– Простите, ваше сиятельство, – обратился к Соне Пабло Риччи, – а позволено ли мне будет узнать, кто этот мужчина, который до сих пор кутается в плащ и при этом бос и небрит?

Соня поневоле напряглась, но потом мысленно одернула себя. Сеньор Пабло принимает такое живое участие в устройстве своих соседей с возможным комфортом, что можно вполне извинить его любопытство и свойственный художникам острый глаз: в момент разглядел все подробности.

– Это мой соотечественник, Леонид Разумовский, граф и офицер лейб-гвардии, которого мы сегодня освободили из рабства…

– О Мадонна! – воскликнул потрясённый Пабло. – Я чувствовал, я знал, что с покупкой особняка русской сеньорой у меня начнется очень интересная жизнь!.. Вы не расскажете, как граф попал в рабство? И что это за рабство, в каковое может попасть такой аристократ?

– Он плавал на галере.

– Надо же, плавал на галере! – повторил художник и взглянул на закутанную фигуру Разумовского чуть ли не с обожанием. – А мне все, что на роду написано – так это писать портреты богатых дураков…

– Так не пишите, – улыбнулась Соня.

– К сожалению, теперь уже не могу. Я слишком увяз. Мое занятие приносит немалый доход, – смешно фыркнул он, – и ко всему прочему мне нравится. Я ведь очень талантлив. А если талант не приносит денег, то это грустно… Но ваш портрет я бы написал бесплатно. Вы согласитесь мне позировать?

– Погодите, Пабло, – смеясь остановила его Соня, – я еще даже не успела умыться.

– Вода! – вскричал Риччи. – Вы правы, я не распорядился, чтобы принесли воду. Бенито!

Он опять закричал так громко, что Соня вздрогнула.

– Сейчас принесут, – отозвался тот откуда‑то из глубины дома.

Жан Шастейль, извинившись, вышел. Скорее всего, он тоже решил, что ему нужно присмотреть за ретивыми слугами соседа.

Через некоторое время в двери дома закатили огромную деревянную лохань.

– Вы сможете помыться с дороги, – продолжал суетиться вокруг Сони сосед‑художник. – Кстати, насчет воды: у вас во дворе есть прекрасный колодец. Вода в нём чистая, холодная…

– Но тогда зачем же вы приносили ее из своей усадьбы? – удивилась Соня.

– Потому что у вас нет слуг. Я не имею в виду вашу горничную. А те мужчины, которые есть, не в обиду будет сказано сеньору Жану, вряд ли смогут нести на плече бочку воды, как мои ребята… И потом, это такой прекрасный повод – дать человеку воду. После этого вряд ли он сможет указать тебе на дверь.

– Вы думали, что я стану указывать вам на дверь? – изумилась Соня. – Но почему?

– Потому, что я не знатен, потому, что нас не представили, и я просто вам навязался. Мало ли, аристократы так капризны… Я пойду на кухню, взгляну, моя кухарка успела для вас что-нибудь приготовить или нет.

– Погодите, Пабло, – Соня запнулась, – но эти вещи, мебель… вам самим они, наверное, нужны.

– Не нужны! – радостно закричал он. – Не нужны! Отец запрещал нам продавать вещи, а мне тоже хотелось чего‑нибудь покупать. Дошло уже до того, что по дому приходилось не ходить, а пробираться! Понимаете, как по узкой тропиночке. Но о том, что вещи нельзя дарить, разговору не было. Представьте, ваше сиятельство…

Чувствовалось, что ему приятно произносить это обращение, – он совершенно свободно общается с аристократкой, пусть и иностранкой. Мало того, она пользуется услугами Риччи. Да она от него зависит! По крайней мере на сегодняшний вечер и ночь.

– …Одно время я даже хотел организовать… что‑нибудь вроде странноприимного дома или гостиницы для бедных, чтобы туда всю мебель можно было отдать. О, я просто мечтал, что в один прекрасный день проснусь в совершенно пустой комнате… То есть в той, где нет никакой мебели, кроме кровати, на которой я сплю…

– И по какому принципу вы носите ко мне в дом мебель? – улыбаясь про себя, спросила Соня.

– Я приказал слугам брать то, что с краю. Теперь Бенито шепнул мне, что по залу – заметьте, раньше это был танцевальный зал! – можно проходить почти свободно. – Его глаза алчно блеснули. – А у вас, я заметил, так много места!

– Для начала, дорогой Пабло, нам нужны спальные места. А потом посмотрим, что еще у вас взять.

Соня уже втянулась в эту игру – «забери лишнее», так что даже и не удивлялась. Она бы ещё долго говорила с Риччи, но в этот момент ее взгляд упал на лицо бывшего раба – оно выглядело не то чтобы утомленным, изможденным.

– Прости, Леонид, ты, наверное, есть хочешь? – спохватилась она.

– Это ничего, я потерплю, – хрипло отозвался Разумовский и тут же стал валиться со стула, на котором сидел.

Пабло оказался достаточно быстрым, в отличие от Сони. Он успел подскочить к Леониду и не дал ему упасть.

– Голодный обморок, – сказал он со знанием дела.

– Разве вы тоже врач?

– Нет, я всего лишь знаю, что это такое. Анхела! – опять закричал он, пока Соня только собиралась выйти на кухню и принести чего-нибудь из еды для Разумовского.

На крик хозяина появилась смуглокожая женщина средних лет.

– Что хочет сеньор? – важно спросила она.

– Молоко у тебя есть?

– Конечно, – так же неторопливо ответила Анхела.

– Принеси сюда поскорее. Кружку молока и ломоть хлеба.

– Но мы готовим ужин на всех, – попыталась запротестовать кухарка.

– Слушай, что тебе говорят! Тащи молоко, и немедленно, пока я не рассердился.

– Бегу, сеньор Пабло! – с достоинством ответила Анхела и удалилась, покачивая бедрами.

– Бенито! – опять взревел Риччи.

И Соня наконец увидела таинственного Бенито, который до сего времени пробегал где‑то дальними коридорами или проносился мимо в виде смерча или тайфуна.

Молодой человек, невысокий и худощавый, со смышлеными черными глазами, предстал перед ними, низко кланяясь Соне и ухитряясь при этом лукаво на неё поглядывать. Живой бесёнок, да и только.

– Посмотри на этого сеньора! – Пабло указал на обеспамятевшего Леонида, которого он поддерживал обеими руками. – Его нужно быстро куда-нибудь уложить и напоить теплым молоком. Анхела сейчас его принесёт.

– А что, если взять ещё одну кушетку…

– О чём я тебе и говорю! Ту, атласную с цветочками, из наследства тети. Она стоит как раз посередине зала…

– Я помню.

– Тогда чего ты до сих пор торчишь здесь?

И Бенито тут же испарился. Эти её соседи передвигаются так быстро, что Соня не успевает сообразить, куда они в один момент деваются. А между тем сама хозяйка даже не знает точно, сколько комнат в этом принадлежащем ей особняке. И куда, например, можно для начала поместить Разумовского?

Но тут как раз из кухни появилась Мари с подносом, на котором стояли две кружки молока и ломти свежего хлеба.

Леонид уже пришёл в себя, так что Соня с помощью Мари – Пабло тут же куда-то исчез – принялась поить его молоком, с удовлетворением отмечая, как на их глазах молодой мужчина словно возрождается, приходит в себя, даже с лица его уходит синеватая бледность.

Но так же, как менялся Леонид, так же поспешно исчезали у него во рту куски хлеба, и вот он уже с вожделением посматривал на другую кружку молока, которую Мари принесла для своей госпожи.

Соня сделала вид, что эта кружка ему и предназначалась, и тоже взяла её с подноса, поднося к губам бывшего раба.

Тот поспешно схватил её и уже сам выпил, одним залпом. Выпил и со вздохом откинулся на спинку стула.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – спросила Соня.

– Прекрасно, – пробормотал тот и откашлялся.

– Надеюсь, теперь ты потерпишь до ужина?

– Как, будет ещё и ужин? – Он опять оживился.

Соня с грустью подумала, что испытания голодом для мужчины, пожалуй, самые страшные. Он перестает быть самим собой, превращается в животное, которое, кроме еды, ничто не интересует. Женщины, наверное, тоже тяжело переносят голод, но вряд ли они показывают это своё состояние не стесняясь…

Почти так же голодна была Мари, когда её освободили из той избушки, где она дней десять провела безо всякой еды… Нет, как она может сравнивать! У Мари вообще не было еды, а Разумовского худо-бедно кормили… Но девушка вела себя куда скромнее.

Эти ее мысли имеют одно и то же происхождение: идеализм. Соня все пытается мерить окружающих ее людей мерками, почерпнутыми из романов и нравоучительных книг. Мужчины должны то, женщины должны это… А сама Софья следует этим идеалам? Вот и помолчала бы.

– Мари, а ты сама поела? – спросила она служанку, которая ставила на поднос пустые кружки.

Девушка была явно чем-то расстроена.

– Ещё успею… Ваше сиятельство, – просительным тоном проговорила она, – не могли бы вы вместе со мной выйти на кухню? Мне непременно нужно с вами посоветоваться.

– Леонид, ты побудь немного один, мне нужно выйти ненадолго.

– Пожалуйста, конечно, я побуду здесь, – отозвался он уже чуточку сонным голосом, и когда Соня у двери оглянулась, она увидела, что Леонид, положив голову на сложенные руки, спит прямо за столом.

– Чего ты хотела? – спросила Соня, выходя на кухню, где в плите уже вовсю горел огонь и Анхела ставила на плиту огромную сковороду.

– Попейте, пожалуйста, молока, – дрожащим голосом проговорила Мари, протягивая ей кружку. – Этот… человек, которого мы спасли, выпил ваше молоко.

– Но я не так голодна, как он, – улыбнулась Соня.

– Как он мог оставить голодной женщину, не подумав…

– Успокойся, Мари. – Соня погладила служанку по голове. – Я и сама как раз думала об этом. Что поделаешь, для мужчин, видимо, главнее еды ничего нет на свете… Наверное, это последнее молоко?

– Ещё одну кружку выпил мсье Жан.

– Рано утром нам привезут много молока из селения в долине, – отозвалась от плиты Анхела. – Если бы мы знали, что вы приедете, мы бы взяли больше… Зато мяса у нас хватит и на вас, и на нас, и еще на многих гостей, если они вдруг среди ночи захотят посетить наш дом.

– Знаешь, Мари, это такая большая кружка, – медленно проговорила Соня, – мне одной её не выпить. Давай я выпью половину, а половину ты.

– Нет, мадемуазель Софи, мне не хочется.

– Не спорь со мной, а то я тоже пить не буду! – нарочито рассердилась Соня.

– Я выпью, выпью!

Соня честно отпила половину молока – кстати, она и в самом деле не чувствовала себя такой уж голодной. В отличие от рабов Мустафа-бей кормил своих пассажиров куда сытнее. И протянула кружку девушке.

Мари коснулась губами кружки, из которой отпила ее госпожа, точно какой‑нибудь святыни, и Соня отвернулась, посмеиваясь. Ещё немного, и эта девчонка начнет её обожествлять. Легко выглядеть таковой в глазах человека, лишенного в детстве самой обычной материнской ласки.

Когда Соня вернулась в гостиную, то от неожиданности даже застыла на пороге. Леонид Разумовский сидел за столом, одетый в яркую красную рубаху, черные бархатные брюки и затянутый в талии широким пестрым поясом в тон рубахе. На ногах его красовались сапоги, в которые брюки были вправлены. Рядом с ним стоял Пабло Риччи, страшно довольный собой.

– Теперь сеньор Леонид совсем не походит на раба, бежавшего с галеры, не так ли? – самодовольно поинтересовался он у Сони, как будто написал портрет Разумовского, а не всего лишь переодел его.

– Теперь бы еще побрить его, – проговорила Соня.

– Разве сеньор Леонид не носит бороду?

– Теперь носит, но вынужденно, понимаете?

– Понимаю. Бенито!

Вездесущий Бенито объявился, вопросительно поглядывая на хозяина.

– Отвести больного сеньора в комнату, куда мы поставили атласную кушетку? – попробовал догадаться он.

– Какую кушетку? Сеньор не болен, он не брит.

– Привести сюда Умберто? Он хорошо бреет.

– Хорошо? На прошлой неделе он порезал меня.

– Случайно. Он больше не будет.

– Не будет. В следующий раз он просто меня зарежет… Хорошо, веди его, и пусть прихватит свою бритву.

Между тем Разумовский полностью пришёл в себя, обрёл наконец осмысленное выражение и уже с интересом огляделся вокруг.

– Соня, что значит эта суматоха? – спросил он по-русски.

– Приехала хозяйка дома, в котором, как ты видишь, нет ни мебели, ни каких‑либо съестных припасов. Сеньор Пабло любезно помогает мне, потому прошу и тебя проявить уважение, говорить на его языке.

– Но я плохо знаю испанский, – закапризничал тот, что совсем недавно был рабом на галере.

Теперь он стремительно набирал прежний снобизм, нисколько не поколебленный месяцами унижений.

Помявшись, он обратился к художнику:

– Вы говорите по-французски?

– Говорю.

Лицо Пабло перестало излучать доброжелательность. Он как будто сразу подобрался, словно ожидая подвоха. Что‑то услышал в голосе Леонида или знает русский?

Но тут появились Мари и Анхела, стали накрывать на стол, а опять возникший в дверях Бенито без особых церемоний увлёк Разумовского за собой.

– Аристократ, – сказала, как бы ни к кому не обращаясь, Соня.

– Но ведь вы тоже аристократка?

– О, с некоторых пор я поняла, что это слово вовсе не означает также верный, порядочный. И чуткий. Я поняла, есть люди плохие и хорошие, остальное – всё то, что они сами и придумали.

– Наш падре не одобрил бы вашего вольнодумия, – усмехнулся Пабло.

– Вольнодумия? – изумилась Соня. – А мне казалось, что я всего лишь делюсь с вами результатами своего во многом печального опыта.

– Трудно вам придётся, – пробормотал Риччи и, не дожидаясь Сониных расспросов, добавил: – Простите, мне нужно уйти ненадолго. Посмотреть, что там натворили мои слуги. За Бенито нужен глаз да глаз. Он такой шутник, просто хлебом не корми, дай что‑нибудь этакое учудить…

Вошедшему Жану Соня высказала свои мысли:

– Помнишь, перед отъездом ты говорил, будто испанцы люди отсталые и большинство из них даже не подозревают, что Земля вертится?

– Это так и есть, – ничуть не смутился Шастейль, кроме всего прочего, уверенный в превосходстве французской нации над другими.

– Но о Пабло Риччи я бы такого не сказала. Правда, мы поговорили всего несколько минут.

– Пабло… Пабло учился в университете, он пробился к свету тяжким трудом и полученное наследство умножил праведным трудом.

– Праведный труд – писать, как он сам говорит, богатых дураков!

– Праведный труд – писать жизнь, как она есть, пусть даже и в портретах, – не согласился Жан.

Что ж, недаром они подружились с Пабло. Оба склонны философствовать и искать смысл там, где, возможно, его и нет.

Странный у неё сегодня день. Минуты, бурлящие событиями, философские размышления, не говоря уже о том невероятном приключении, в результате которого оказался на свободе бывший жених.

Как ей прикажете себя вести? Женщине, которая за год так изменилась, что порой сама себя не узнает. Но тут же она себя и успокоила: время покажет. Тем более что этого времени для размышлений у неё сейчас не было.

Нужно было проследить, чтобы Анхела и Мари сервировали стол как следует. Ах да, у неё пока нет ничего, даже приборов. Кажется, сегодня придется брать у Пабло все, что только можно, включая и их постельное белье. По крайней мере для себя и Жана. Разумовский привык без него обходиться…

Что это она говорит! Слышал бы Леонид… А в общем, невелика персона. Он уже начал поднимать голову и вести себя так, как будто все кругом ему что-то должны. Включая Соню. Пока что особых благ он и не заработал. Всё, что сделал, – так это выпил её молоко, и Мари вынуждена была отдать госпоже своё.

Подумала так и рассмеялась. Как девчонка, которая сердится на ровесника, отобравшего у неё куклу. Нет, в детстве потерянная кукла – обида посильнее, чем какое‑то молоко.

Через некоторое время все четверо сидели за столом. Мари сесть вместе со всеми отказалась.

– Мне надо привыкать есть на кухне, – сказала она, – когда у вас, ваше сиятельство, будет свой дом, никто не поймёт такого: служанка рядом с господами.

Пабло Риччи сел за стол, едва Соня ему это предложила.

– Не еда меня влечёт, – признался он, – а возможность пообщаться со знатными людьми, которые только что пережили такое захватывающее приключение!

– Сеньор Леонид вряд ли считает свое освобождение приключением, – скрывая улыбку, произнесла Соня. – Для него это спасение, возрождение, возвращение к жизни, куда он вернуться уже не чаял.

– Зато теперь он слишком быстро к ней возвращается, – с долей осуждения пробормотал Жан, но так, чтобы Разумов–ский его не услышал.

За столом говорили в основном Жан и Пабло. Соня подбадривала обоих заинтересованными репликами. О том, что происходило с ним в рыбачьем поселке, в свое время он так и не успел ей рассказать.

Шастейль посмеивался над рыбаками, которые поначалу ему не доверяли, потому что жители поселка никогда не видели обычного врача и лечили себя сами просто вином, подогретым вином или вином с травами. В тяжелых случаях обращались к знахарке. Но часто не ходили, побаивались её. Считали ведьмой, а знаться с такой, как известно, себе дороже. Но и не выдавали её монахам, которые порой в поселок наведывались. Если бы знахарку сожгли, кто бы стал их лечить?

Пабло простодушно поведал сидящим за столом о своём внезапном обогащении и о том, как местные аристократы не хотят с ним общаться.

– Но зато, когда заказывают мне свои портреты, торгуются за каждый реал, а уж позируя, столько драгоценностей на себя навешивают, что у меня золотой краски вдвое уходит против любой другой. Конечно, мне далеко до Гойи, нашего великого испанца. ипишу я, как привык, как меня учили – возвышенные чувства, идеальная природа, но у меня, и возлюбленная не герцогиня Альба, как у Франсиско, а простая маха… И знаете, я впервые понял, что люди правы: деньги идут к деньгам. Представьте, моя тетка, здоровая и моложавая, вдруг приказала долго жить. Муж у неё был процентщик, вот и старушка, можно сказать, на мешке с деньгами сидела. Кому всё досталось? Мне. При том, что я вовсе не единственный её наследник… Вот только титул купить у нас не так просто, как во Франции. Может, и мне туда с вами поехать? Как, Жан, в случае чего разрешишь мне у тебя дома пожить?

– С дорогой душой, – отозвался тот. – Да ещё и стану рекомендовать тебя своим пациентам. Мол, знаменитый испанский художник приехал. Портреты, которые он пишет, со временем станут богатством почище иного клада.

Приятели рассмеялись.

– Кто знает, может, так и случится, – поддержала их разговор Соня, чем заслужила благодарную улыбку Риччи.

И только Разумовский за столом не проронил ни слова.

Глава тринадцатая

– Соня! Посмотри на себя, в кого ты превратилась! Где та тихая, нежная девушка? Где хрупкий цветок, который трепетал от невинного поцелуя?..

– Леонид, ты увлекся, – сухо сказала Соня, приподнимаясь на локте.

Пресловутые кушетки Риччи стояли теперь в трех комнатах, и один топчан – в комнате прислуги, примыкавшей к Сониной спальне. Только благодаря её ненавязчивому отказу слуги Пабло Риччи не заставили мебелью все комнаты особняка. Пока, по её мнению, хватало места, чтобы на этих скромных и не очень ложах почивали нынешние обитатели особняка мадам де Савари. Не запутаться бы в этих именах. Если бы Леонид поинтересовался, что за имя числится в документах, Соне пришлось бы рассказывать ему долгую, но увлекательную историю своей поездки в Париж, а потом и в Австрию, в которую, впрочем, княжна так и не доехала.

Если бы спросил, она бы сказала… Если бы да кабы! Пока что Леонид проник к ней в спальню, – видно, здорово устала Мари, если его шагов не услышала, – да ещё и позволял себе читать нотации её хозяйке.

А по какому, собственно, праву? Разбудил, поставил своим приходом в двусмысленное положение. Что подумают слуги или тот же Жан? Что она дала повод Разумовскому так себя с нею вести!

Соня не сделала и попытки подняться, прикрыться, вскрикнуть, смутиться, как случилось бы всего какой‑нибудь год назад. Этому, похоже, он и удивился. Думал застать её врасплох. Представлял себе «ахи» и «охи», испуг и кокетство, а он бы успокаивал и говорил, что зашёл всего лишь пожелать «спокойной ночи». Успокаивая, обнимать…

И вот вместо этого… Он оказался в растерянности. Да просто не знал, как себя с нею вести!

Правда, Соня в последний момент сжалилась. Не стала держать его навытяжку, как перед вышестоящим начальством. Указала на стул у кровати, на который он неловко и присел. Что ж, раз Леонид её разбудил, придется вести беседу. Не станешь же звать служанку и вдвоем выгонять его из опочивальни.

– А скажите, граф, как вас угораздило сделаться рабом? Разве для того вы столь поспешно бежали из России, чтобы потом целыми днями сидеть на веслах? – Она взяла его руку и потрогала ладонь. – Это не рука аристократа, это рука крепостного, раба, кого угодно…

Он сердито вырвал руку и высокомерно проговорил:

– Это пройдёт.

– Вот когда пройдёт, тогда и поговорим. – Она зевнула в кулак. – Идите, господин подполковник – или вас лишили звания? – и не мешайте мне спать.

Это получилось у неё совсем грубо, но она и в самом деле злилась. Она, видите ли, не с теми людьми общается! С врачом, который купил себе титул графа. С художником из простолюдинов, который рисует богатых купцов. А кто такой Леонид Разумовский? Тоже граф, но во втором поколении. Тогда и Соне в своё время не надо было бы с ним общаться, потому что её княжеский род уходит в такую глубину веков, что по сравнению с ним Разумовские – так, нувориши, да и только…

И потом, как выяснилось, Леонид совершенно лишён чувства благодарности. Или он считает, что Соня, рискуя собой, обязана была спасти его из рабства?

Он даже не поинтересовался, как это ей удалось. Совершенно посторонний человек, художник Пабло Риччи, и то больше самого спасенного вникал во все подробности. И всё ахал восхищенно. Соне это было приятно. Правда, воспользоваться «звездочками» пришлось Мари, но идея-то принадлежала Соне. И вряд ли у неё получилось бы хуже.

Пабло даже попросил у неё на время один сюрикен. И взял с нее слово, что Соня покажет, как им пользоваться.

Пользоваться. Вначале Соня тоже думала, что это просто. Но потом, ещё в доме де Мулена, метнула раз, другой – «звездочки» лететь не хотели. Несколько дней билась. Терпела недовольство командора. И его крики: «Закручивай! Закручивай!»

Руку при метании нужно было держать особым образом. Чтобы сюрикен в воздухе несколько раз переворачивался.

Да что там, какая-то маленькая «звездочка», например, с загнутыми внутрь концами, могла использоваться как наконечник гарпуна. Бросил, зацепил и тащи. Интересно, знают местные воры о таком нехитром приспособлении? Или сюрикен с четырьмя гранями – у Сони пока такого нет, но если понадобится… С его помощью можно перерубить даже толстую веревку или вспороть какой-нибудь тюк…

Глядя в её глаза, Риччи тогда и сам завёлся. Понял в момент возбуждение, с каким Соня представляла себе возможности этого хитрого оружия.

И это она ещё не всё ему рассказала. Например, о шляпе крестьянина. Это тайное оружие использовалось в Китае. Остро отточенное лезвие в виде полукруга крепилось к полям самой невинной на вид шляпы из рисовой соломы и при необходимости могло снести голову непрошеным гостям…

Правда, о занятиях с Жюстеном Соня редко вспоминала, потому что оказалась не слишком способной. А может, ещё и потому, что на учебе всегда присутствовал Арно де Мулен, и Соня стеснялась, когда он смотрел на неё такими внимательными глазами.

Жюстен советовал ей представлять, что командора рядом нет, но у Сони ничего не получалось. Несколько раз они все же ухитрились избежать присутствия старого рыцаря, когда его призывали какие-то другие дела, и тогда дело шло куда быстрее. По крайней мере, по отзыву своего второго учителя, Соня научилась главному: использовать вес предполагаемого противника против него самого…

Разумовский почувствовал, что мыслями Соня от него сейчас далеко, и разозлился: когда-то она таяла от одного его прикосновения, а сейчас, общаясь со всяким сбродом, потеряла аристократическую тонкость. Огрубела. Но тогда чего он с нею церемонится? Чего пытается, как прежде, осторожничать? Рука раба у него, видите ли! А какая рука у этого лекаришки, который вьётся вокруг неё? Чего, скажите на милость, Софья его за собой таскает?

Сбежала из дома… Кстати, а почему она сбежала из дома? Почему бродит одна по свету, будто какой пилигрим? И это девушка из хорошей семьи!

Да и девушка ли она? Вряд ли ей удалось сохранить в неприкосновенности то, что делало ее такой привлекательной в глазах будущего мужа. Разве может непорочная девица лежать перед мужчиной в такой позе?!

Увлекшись мысленными обвинениями в адрес Сони, Леонид и не подумал о том, что сам не поинтересовался, как она попала за границу. На корабль. В Испанию, где у нее, оказывается, есть собственный особняк. Уж не нашла ли она во Франции золото, о котором грезила прежде?

Нет, не смогла бы. Всю жизнь сидеть сиднем подле маменьки, ничего не видеть и не знать, и вдруг совершить такое… Если князья Астаховы и были, когда-то богаты и знатны, то теперь от их знатности остался только пшик. Нечего Софье Николаевне изображать из себя неизвестно кого!

– Леонид, ты мешаешь мне спать, – опять сказала Соня неприятным, раздраженным голосом.

Это было последней каплей, которая переполнила чашу терпения Разумовского. Он на неё набросился.

То есть это он подумал, что набросился. На самом деле случилось невероятное. Соня вроде ему поддалась, вроде расслабилась, приняла как должное его право сильного, а когда он склонился над нею, вдруг согнула обе ноги и ударила ими его в грудь. От неожиданности Леонид отлетел к противоположной стене и ударился об неё спиной. Причем приложился как следует.

Когда он, невольно покряхтывая, поднялся, Соня стояла перед ним, одетая в юбку поверх какой-то грубой нижней рубахи. Причем она так стояла… Разумовский даже не сразу подобрал слова, чтобы это объяснить… Опасно стояла. Как будто теперь ОНА собиралась на него напасть. А если и не напасть, то нападение достойно отразить. Причем поза у нее была расслабленная обманчиво, ему ли, военному, не чувствовать это!

Было в ней нечто угрожающее, нерусское, с чем Разумовский прежде не встречался. Тем более в женщинах. И он был почти уверен, что, попытайся опять повторить свою попытку, получит такой отпор, после чего ему останется только встать – то есть он именно представил себя беспомощно лежащим на полу – и уйти куда глаза глядят.

Идти ему было некуда. За то время, что он провёл в качестве галерного раба, Леонид научился смиряться перед неумолимыми обстоятельствами. Как оказалось, прежнее в нём не умерло, а всего лишь на время уснуло, а при первом случае тут же подняло голову, потому он повел себя так неразумно. Даже глупо. Всегда считался знатоком женщин, умел смотреть им в глаза, улавливать малейшие оттенки настроения, а тут… Не понять самого главного!

– Прости меня, Соня, пожалуйста, прости! – сказал он покаянно и, она могла подумать, униженно.

И подумал: ей хотелось его унижения.

Но Соне этого вовсе не хотелось. Она было момент даже испугалась того, что сделала. В ней тоже крепко сидели впитанные с молоком матери принципы и понятия. Она изменилась, но вовсе не так круто, как ему в какой-то момент показалось.

Уже в последний момент он уловил растерянность в её взгляде, а вовсе не торжество. И Разумовский этому обрадовался. Ещё не всё потеряно. У него есть шанс. Надо только на время отступить, отойти на заранее подготовленные позиции.

По-хорошему у него и не было этих подготовленных позиций, но сейчас Леонид спешно их строил…

– Мне не спится, – простодушно пояснил он, – то, что я так… поторопился, всего лишь опьянение… свободой. Наверное, я хотел убедиться в том, что и в самом деле свободен настолько, что могу почувствовать вожделение к женщине, которую любил… Люблю.

– Ты счел меня настолько доступной, что решил даже обойтись без прежнего ухаживания?

– Но ведь год назад мы с тобой все обговорили, – он упорно притворялся, надеясь, будто не понимает, что теперь всё изменилось.

И вдруг Соня расхохоталась, повергнув его в еще большее удивление.

– Неужели я произвожу впечатление такой дурочки?.. Погоди-ка.

Она встала, подошла к стоявшему у стены небольшому саквояжу и вынула оттуда чудом сохранившийся документ. Если бы Жан Шастейль не относился так трепетно к документам, не берёг их всеми средствами, вряд ли у них с Соней что-то осталось бы. Она протянула Разумовскому бумагу:

– Читай.

– Что это? На французском языке. Ты вышла замуж за Григория Потемкина? За того самого?

– Леонид, не будьте таким наивным. Конечно же, нет.

– Но он тоже Григорий Потемкин.

– Правильно. Только «тот самый» – Григорий Александрович, а мой – Григорий Васильевич.

– Ну и где он теперь?

Она пожала плечами:

– Не знаю, может быть, в Австрии. Если ещё жив.

Разумовский ошеломленно посмотрел на неё:

– У меня нет слов.

– Вот и хорошо, – рассудительно отозвалась Соня. – Значит, есть надежда, что уж теперь-то я смогу уснуть.

И, не обращая внимания на его разочарованное лицо, опять легла в постель.

– Завтра, – пробормотала она, засыпая, – все разговоры завтра!

Разумовскому ничего не оставалось, как удалиться. Причем, уходя, он таки разбудил Мари, которая проводила его удивленным взглядом. Хотя этого Леонид не заметил.

Утро опять началось с шума и грохота. Опять мебель носили, передвигали. Соня, проснувшись, ещё некоторое время пыталась подремать, но тут к ней заглянула Мари и предложила:

– Ваше сиятельство, раз вы уже все равно не спите, давайте я помогу вам одеться, и вы выйдете, чтобы посмотреть… Они меня не слушают. Мсье Шастейль привез такую ужасную ткань для портьер, что комната будет напоминать… публичный дом!

– А ты знаешь, что это такое?

Соня потянулась в кровати, подставляя себя заботливым рукам служанки.

– Знаю, приходилось видеть, – скупо проговорила Мари; в голосе её прозвучала обида: госпожа напоминала ей о не самых светлых моментах жизни.

Соня вовсе не думала о чём-то напоминать нарочно. Но ведь и в самом деле совсем недавно Мари была подручной Флоримона де Баррас – потомственный аристократ занимался тем, что похищал юных девушек и продавал их в публичные дома не только Франции, но и за её пределы…

Ещё один штрих в рассуждения Разумовского о подлинных и неподлинных аристократах.

– Послушай, – Соня подставила было руки под струю воды – Мари поливала ей из кувшина, – а откуда у Жана деньги? У нас благодаря щедрости командора де Мулена было немного золота, но хорошо бы его хватило на покупку еды до того, как придут подводы с бревнами. Неужели он занял деньги у Пабло Риччи? Да с ним мы и так не враз расплатимся.

– Не знаю, – пожала плечами Мари, – он ничего мне не говорил.

– Ну хорошо, – Соня промокнула лицо какой-то белой тряпицей, – я сама разберусь, что откуда берется.

– Мадемуазель Софи, из дома сеньора Пабло нам прислали свежее молоко и хлеб – можно позавтракать. А потом я хочу попросить вашего позволения сходить на рынок. Что же, мы так и будем всё время сидеть на шее доброго сеньора?

– Я и сама догадалась, – нахмурилась Соня, – могла бы и не упрекать меня в неблагодарности.

– Упрекать? – пролепетала испуганная Мари. – Да разве бы я посмела?

– Ладно, я шучу.

– Умоляю, ваше сиятельство, не шутите так!

Губы у Мари дрогнули. Соня вздохнула.

– Долго ты ещё будешь пугаться моего настроения? Как бы я ни сердилась на тебя, в каком настроении ни просыпалась, я никогда не прогоню тебя. Поверь, никогда.

Мари попыталась поцеловать её руку, но Соня ловко увернулась и направилась в сторону кухни.

– А вот этого не надо.

Она присела около стола, наблюдая, как Мари наливает ей в кружку молоко.

– И обожди пока с рынком, – проговорила Соня, уплетая свежий хлеб и запивая его молоком. – Вначале выясним, откуда у нас появились деньги и сколько их, а потом мы с тобой посоветуемся, на что их тратить.

Мари сразу приободрилась. Она, заступив на службу к княжне, теперь всё время побаивалась, что прогневает её, но тихоней всё же не была. И в глубине души она была девушкой гордой, хотя ещё Флоримон смеялся над нею: «Мари, не по чину тебе гордость».

Откуда что и бралось, при том, что сиротские приюты, насколько Соня была наслышана, гордыню в воспитанниках выжигали огнем. Но Мари была такой, какой была, и её госпожа другой служанки себе и не хотела.

– Кстати, – встрепенулась Соня, – а наш галерный раб проснулся?

– Нет, ещё спит.

– Тогда и не будем его будить. Пусть отсыпается. Оставь для него на столе крынку молока и ломоть хлеба. Пусть сам за собой поухаживает. У нас лишних людей нет.

Она вышла на крыльцо и остановилась в немом восхищении. Шел дождь. В феврале‑то! В это время родимый Петербург завален снегом, дует пронизывающий ветер, а здесь… Она даже не набросила на плечи чего-нибудь потеплее, и всё равно не продрогла.

Дождь казался теплым, небо не низким, а высоким, каким-то весенним, и на востоке сквозь водяные струи румянилось солнце.

Вдалеке, ниже дома, в котором жила Соня, высились готические стены какого-то собора. Даже отсюда, издалека, удивительно красивого. А за всеми домами и домишками открывалась широкая бирюзовая полоса моря.

– Любуетесь, Софи? – окликнул её Жан Шастейль, только что вышедший из-за угла дома с лопатой в руке. Он был весь мокрый и грязный, но не делал даже попытки спрятаться под навес. – Согласитесь, я выбрал красивое место и красивый дом.

– Соглашаюсь. Вот только прежний хозяин не оставил нам, похоже, ничего, что мы могли бы использовать для жизни здесь.

– Это от него не зависело. Дом у несчастного отобрали за долги. Я купил его на торгах. А до того по нему прошли кредиторы и забрали всё, что могли, – деньги, полученные за дом, всё равно не покрыли всех долгов…

– Кстати, Жан, а что вы делали этой лопатой?

– Вчера я выкапывал золотой кирпич, а сейчас пошёл и подобрал рассыпанную землю. Привел всё в порядок.

– Ничего не понимаю, – проговорила Соня, – какой золотой кирпич? Вы мне прежде ни о чем таком не говорили.

– Дело в том, что слитков, выданных вами на расходы, оказалось много. Кроме тех денег, что я приёез, остался слиток, который не было смысла везти обратно. Вот я и закопал его в основание фундамента, на счастье. Ну, чтобы в этом доме всегда деньги водились. А случилось так, что он как раз нам понадобился. Не правда ли, я дальновидный парень?

Соня, расчувствовалась, расцеловала своего товарища в обе щеки.

– Вы прелесть, Жан, я вас обожаю!

Он так был потрясен её порывом, что остался стоять посреди двора, постепенно приходя в себя. Кажется, он переоценил свою твердость в отношении этой необыкновенной женщины: разве получится навсегда остаться с ней лишь добрыми приятелями?

– Впредь, мадемуазель Софи, вам лучше этого не делать.

– Почему? – не поняла она. Теперь она уже знала: когда Жан сердится, всегда обращается к ней на вы.

– Потому, что это помешает мне быть вашим другом.

– Невинный поцелуй?

– Невинный поцелуй красивой женщины, адресованный мужчине-ровеснику, трудно считать невинным, даже если он таковым задуман.

Он выпалил это, рассердившись не столько на неё, сколько на себя.

– Жан, прости, я не подумала, – признала она. – Если хочешь, я возьму его обратно.

– Что? – не понял Шастейль.

– Свой поцелуй, – скрывая улыбку, потупилась Соня.

– Озорница! – расхохотался Шастейль. – Кстати, как поживает наш спасённый?

– Отсыпается.

– Странный он. Если бы не знал тебя, мог бы подумать, что все русские такие.

– Какие – такие?

– Угрюмые. А что поделаешь, если зимы суровые, медведи по улицам бегают. Дикая страна… Кажется, он не просто твой соотечественник?

– Теперь могу признаться: год назад он был моим женихом.

– И упустил такую женщину! Теперь понятно, почему он сумрачный. Пожалела бы человека.

– Ты что мне советуешь? Друг называется.

– Я друг, но не эгоист же. Если не мне, выходит, и никому другому?

– Мы сейчас с тобой договоримся! – спохватилась Соня. – Давай лучше займемся своими хозяйственными делами… Итак, слиток ты выкопал и…

– Продал его Пабло Риччи.

– И он не поинтересовался, откуда это у тебя?

– Нет. Сказал только: «Будут ещё, приноси».

– Будут еще! Можно подумать, ты его на дереве вырастил. Значит, так. Первое, что нам нужно, – нанять слугу. Посоветоваться с Пабло, может, у него есть кто на примете. Главное, чтобы был не слишком пройдоха и по-своему честный.

– А просто честного ты не надеешься найти?

– Будем готовиться к худшему… Да и кухарка бы нам не помешала. Мари будет нужна мне.

– Найдём и кухарку.

– Что это ты все записываешь? Купил бумагу, перо подточил…

– Первым делом. Я должен оправдать надежды хозяйки дома, ничего не забыть, всё учесть…

– Да, а ты не забыл, что сеньору Риччи мы еще должны за мебель?

– Я предложил ему заплатить, но он так удивился моему вопросу насчет денег. Мол, если кто и должен заплатить, так это он нам, потому что благодаря таким добрым, сговорчивым соседям он теперь может жить как нормальный человек… Он попросил разрешения у очаровательной сеньоры принести длинный обеденный стол, шесть стульев к нему, сундук с бельем…

– Хватит-хватит! Скажи ему, пусть подождёт. Я ещё не видела всего дома и пока даже не представляю, где какие комнаты и вообще сколько их.

– Я же говорил, во Франции, когда вернулся: двенадцать комнат.

– Вот, и я хочу не спеша их все осмотреть… Кстати, здесь есть подвал?

– Подвал? Не знаю. Наверное, есть.

– Наверное. А я должна знать точно. Ты ведь не забыл, для чего мне нужен этот особняк?

– Забыл? О Матерь Божья, Софи, я же совсем забыл, что нам ещё нужно соорудить тайник!

– Вот именно. А потом составить карту. Всё, как и положено при захоронении клада.

Глава четырнадцатая

– Мари, – позвала Соня, – взгляни в амбаре: не сохранилось ли там хотя бы немного соломы?

– Есть солома, – откликнулся Жан, который в это время выгружал покупки, сделанные им в соседней лавке с помощью всё того же Бенито. – А зачем она тебе нужна?

– Потом скажу, – отмахнулась Соня, увлекая за собой служанку. – Пойдём-ка мы выберем себе для занятий подходящее место.

– Для каких занятий? – с замиранием в голосе спросила Мари.

– Для всяких, – отрезала Соня. – Тренироваться с мужчинами мне не хочется, так что для таких дел у меня будешь ты. Я поручила Жану, чтобы купил недорогого, но крепкого материала, – из него ты сошьёшь такие большие мешки, которые мы соломой и набьём.

– Мешки?

– Мешки. Назови их по-другому, матрацы.

– И будем на них спать?

– Падать, дуреха, падать. Помнишь, как учил Жюстен? Главное, во всякой защите отработать не столько умение нападать, сколько умение падать. И юбки для этого нам нужны такие же, как у мужчин штаны. Между ног сшитые, чтобы не мешали двигаться. Поняла?

– Поняла, – с радостью откликнулась Мари.

– Не видела, Леонид ещё не проснулся?

– Проснулся, – отозвался тот, выходя их кухни с куском хлеба и кружкой молока.

Мари тут же сделала вид, что торопится по каким-то своим делам, и скрылась с глаз. Она не то чтобы боялась Разумовского, но старалась держаться от него подальше. К тому же ей не хотелось стать свидетелем их разговора, из чего она сделает вывод… Такой, какого она бы делать не хотела.

– Как спалось?

Они говорили на русском языке, Разумовский сделал вид, что забыл её просьбу – общаться на французском.

– Зачем идти со своим уставом в чужой монастырь? – говорила Соня.

Но он либо просто упрямился, либо не считал окружение Сони достойным каких-то усилий. Хотя бы и в переходе на французский язык.

– Прекрасно. Кажется, впервые за полгода я по-настоящему выспался. Сейчас окончу завтрак и могу пригласить вас, ваше сиятельство, на прогулку.

– Увы, – покачала головой Соня. – Этого я себе позволить не могу. Слишком много дел.

– Понял. Мне намекают на то, что я бездельник.

– Ни на что я не намекаю, – рассердилась Соня, – а уж тем более не собираюсь привлекать тебя к своим хлопотам против твоего желания. Ходи, гуляй. Сеньор Пабло, наш сосед, обещал прислать толковую девушку, которая умеет готовить. Так что обед, я думаю, состоится вовремя. Господин граф де Вассе-Шастейль только что вернулся со слугой Пабло из лавки и сейчас выгружает покупки. Может, тебе для чего-нибудь нужны деньги? Например, купить себе кое-какую одежду, кроме той, что вчера принес сеньор Риччи…

Она нарочно обозначила Жана полным титулом. Купил он его или не купил, какая разница. Сам Леонид, если имеет такое желание, пусть тягается с Жаном, кто больший аристократ.

– И где я могу взять деньги?

– У Жана. Он выдаст тебе столько, сколько нужно.

– Странно, что деньги твои, а хранятся у Жана. Ведь это твои деньги? Потому что если нет, то я не смогу брать их у человека, который мне едва знаком… А с тобой я расплачусь сразу, как только мы попадем туда, где есть российское посольство.

Соня с трудом сдерживала раздражение. Это называется: не имела баба хлопот, да купила порося! До сих пор у неё не было никаких трудностей в общении ни с Жаном, ни с Мари, ни даже с сеньором Пабло, с которым она знакома со вчерашнего вечера. Тогда почему так трудно ей с Разумовским, который слова в простоте не скажет? Словно он хочет какого-то особого к себе отношения. Может, чтобы все его жалели? Ведь он так много страдал! А вместо этого все относятся к нему так, словно он бедный родственник, который здесь загостился!

Вообще-то Соне было жалко Леонида. Прежде она представляла себе мужчин совсем по-другому, как всегда, идиллически. А уж военных! Полагалось считать, что они все как один лихие вояки и не боятся ни Бога, ни черта. Как, скажите на милость, ухитрился попасть подполковник в такую переделку? Видимо, его Бог наказал.

Не за то ли, что, испугавшись монаршего гнева, он умчался за границу и бросил свою невесту на произвол судьбы? Он себя небось успокаивал: на матушку и брата. Да если бы она сама о себе не позаботилась…

То есть жизнь у Сони пока не слишком налажена. Но она все делает для того, чтобы это положение изменить.

– Скажи, – между тем с заминкой произнес Леонид, – а не могу я тебе чем-нибудь помочь?

– Можешь, – обрадовалась она, потому что в этот момент как раз соображала, как ей самой это сделать, но если он предлагает помощь… – Скажи, ты не мог бы нарисовать план этого дома?

– Зачем он тебе? – изумился Леонид.

– Никто не сделает такую работу лучше тебя. Вас ведь учили чертить, обучая военному искусству?

– Учили, – медленно проговорил он, всё ещё ничего не понимая.

– Вот видишь! Возьми у Жана чернила и бумагу, и за дело. А мы пока с Мари пойдём в амбар – нам нужна солома. Иди за мной, дорогая.

Соня поскорее ушла, чтобы Леонид не задавал ей больше вопросов. Всё-таки какой он нудный! Радуйся жизни! Тебе бывшая невеста, можно сказать, во второй раз её подарила. Так бы до глубокой старости и сидел прикованный к ножной петле…

Женщины нашли не то что комнату, огромный зал, и не где-нибудь, а в бывшем винном погребе. Он оказался достаточно высоким и сухим, а если разместить на стенах факелы…

На одну из стен повесили матрац, набитый соломой, – Мари наскоро сшила для него чехол.

– В него мы будем метать наши «звездочки», – объявила Соня. – Вот здесь надо подмести, вынести мусор и остатки рассохшихся бочек – будет достаточно места для занятий фехтованием.

– Фехтованием?! – восторженно повторила Мари, она была счастлива.

Исполнялась самая заветная мечта. Да что там, об этом и мечтать было боязно. Теперь благодаря госпоже Мари научится защищать себя, защищать её сиятельство, и ни один мужчина в мире не посмеет безнаказанно обидеть её.

– Что вы здесь делаете? – привел их в чувство мужской голос.

Они обернулись, словно застигнутые врасплох проказники-мальчишки.

Леонид стоял и смотрел на них, на повешенный на стене матрац.

– Разве он мешает тебе чертить план погреба? – нарочито равнодушно произнесла Соня, направляясь к выходу. – Мы с Мари уже уходим.

Служанка подхватила стоявший на полу канделябр и поспешила за хозяйкой. Кажется, та ничего не собиралась рассказывать своему бывшему жениху. И правильно делала.

Зато Соня рассказала кое о чём Жану Шастейлю.

– Кажется, я нашла прекрасное место для клада, – оживлённо сказала она, отослав Мари за метлой и посоветовав дождаться, когда из погреба уйдёт Леонид. – Это бывший погреб. Длинный и пустой. Для виду там можно будет сложить кое-какой хлам…

– Из амбара, – подсказал Шастейль.

– Пусть будет из амбара, – согласилась Соня.

– А на месте амбара мы поставим прекрасную конюшню. Говорят, в Барселоне раз в месяц бывают ярмарки, на которых можно купить всё, что угодно. В том числе породистых лошадей…

– Погоди, – остановила его Соня. – О чём ты думаешь, о каких лошадях? Или ты решил остаться в Испании?

Это Соня спросила с некоторой надеждой в голосе.

– Остаться? Навсегда? Нет, а как же мой дом в Дежансоне? Мои пациенты… Но просто я так увлекся. Оказывается, это очень интересно – начинать всё сначала… Что ты там говорила насчет погреба?

– Говорила, что когда придут подводы с лесом, мы сможем сложить в погребе золотые слитки, разобрав на время одну из стен.

– Ты хорошо придумала, – со вздохом согласился Шастейль, всё ещё во власти недавних своих планов.

– Вот только плохо, что у меня нелады с точными науками, – медленно произнесла Соня.

– А зачем тебе точные? – не понял он.

– Надо так зашифровать место клада, чтобы мог найти не каждый, а лишь человек, знакомый с историей рода Астаховых или хотя бы с некоторыми сведениями о нём…

Шастейль оживился.

– Что мне в тебе нравится, Софи: с тобой не соскучишься. Думаю, когда я стану стар, я буду сидеть у камина и диктовать своему внуку воспоминания о проведённых рядом с тобой днях… Если, конечно, доживу до старости.

– Хочешь сказать, что я тебя замучаю своими просьбами? – несколько обиженно проговорила она.

– Что ты, я имею в виду другое. Если мы с тобой влип… я хотел сказать, попадём в такое приключение, из которого живым ноги не унесём.

– Иными словами, так называемые приключения тебя пугают?

– Нет.

– Тяготят?

– Нет.

– Тогда что же?

– Радуют. По крайней мере я умру не в своей постели, а на бегу…

– Или на плаву! – передразнила его Соня. – Между прочим, я тебя с собой не звала. Ты сам напросился. А теперь стонешь…

– Я не стону.

– Нет, стонешь!

– Ваше сиятельство, вы ссоритесь с господином графом? – невинно поинтересовалась Мари, входя в комнату. – А между прочим, наша кухарка сделала тушеную курицу с таким удивительным соусом…

– По-моему, нас на «Джангаре» не слишком вкусно кормили, – задумчиво произнес Жан, потягивая носом в сторону кухни.

– Не хотела признаваться, но и я оставалась голодной. – Соня тоже взглянула в сторону кухни. – Пабло так быстро нашёл новую кухарку?

– Отдал нам свою. Сказал, на время. У него есть какой-то Сесар, который хорошо готовит, а уж, когда найдут кухарку… Сеньор Пабло говорит, что кухарку надо искать тщательнее, чем жену.

– Да, о таком соседе можно только мечтать, – пробормотала Соня, всё же удивляясь простоте, с которой завязались её отношения с Риччи.

– Так что же, я могу подавать? – Мари застыла в ожидании.

– Конечно же, ты стоишь и рассказываешь о каком-то необыкновенном соусе, вместо того чтобы принести и дать попробовать!.. Кстати, не знаешь, где мсье Леонид?

– Я думаю, он сейчас придёт, – с ехидцей сказала Мари, – с его-то аппетитом… Такой запах он непременно учует! А порученным делом я займусь после обеда.

– Конечно, нам ведь это не к спеху, – лукаво сказала Соня. – Когда сделаешь, тогда и станем заниматься.

По тому, как загорелись глаза у Мари, она поняла, что девушка с уборкой нового зала для занятий медлить не будет.

Едва Мари скрылась в кухне, как в дверях появился Разумовский.

– Мне кажется, Соня, ты распустила свою служанку до безобразия, – произнес он по‑русски, совершенно игнорируя присутствие Жана.

– Что он сказал? – поинтересовался тот у Сони, тоже не глядя в сторону Леонида.

– Говорит, что госпожа из меня никакая.

– Я сказал не так, – перешел Леонид на французский. – Я сказал, что дому не хватает хозяина. Ты не приучена к самостоятельности, ты росла в тепличных условиях…

– Ты будешь с нами обедать или пойдёшь… еще куда-нибудь?

Соня в самый последний момент прикусила язык. То, что она хотела сказать своему нечаянному гостю, вряд ли бы ему понравилось и ещё больше укрепило в мысли, что она общается со всяким сбродом.

Но он догадался, что Соня хотела сказать, и с изумлением уставился на неё.

– Буду обедать с вами, – сказал он, не отрывая от нее глаз.

– Вот и хорошо. Мари сказала, будет курица с каким-то изумительным соусом.

– Одно блюдо?

– Одно, – покорно согласилась Соня. – Видишь ли, нам приходится экономить, потому что неизвестно, когда придут… когда у нас появятся деньги… А что, ты не любишь курятину?

– Люблю, – буркнул он и больше до конца обеда не произнёс ни слова.

Сонина мама-покойница сказала бы: «На всякий чих не наздравствуешься». Сначала княжна раздражалась на замечания Леонида, а потом решила попросту не обращать на них внимания, и такое её равнодушие задевало его куда больше.

Надо будет посоветоваться с Жаном: может, стоит дать Разумовскому денег на дорогу, и пусть уезжает искать посольство или что ему ещё нужно и оставит их наконец в покое.

«Распустилась ты, Соня», – сказала бы мама – что-то часто она нынче вспоминается. Зайти бы в церковь, поставить свечку за упокой души маменьки. Софья ведь в церковь давно не ходила, да и куда здесь пойдёшь, если православных церквей нет, одни католические соборы… Потому, наверное, мама о ней и беспокоится.

И то сказать, доченька её так переменилась, что и не чает теперь, как на прежнюю дороженьку вернуться. Никакой власти над собой терпеть не хочет. А ведь Разумовский был бы ей нынче мужем, и его бы она слушалась беспрекословно. Не послушайся такого! Но сколько впечатлений тогда Соня бы не имела! Нет, не променяет она теперь свою нынешнюю свободную жизнь на затворническую.

Но если подумать отстраненно, а не применительно к себе, русские люди не зря своих дочерей по «Домострою» воспитывают. Для послушных богобоязненных девиц свобода есть отрава, хлебнув которую смотришь на жизнь другими глазами, живешь по‑другому и не хочешь к прежней жизни возвращаться.

К вечеру на Соню напала тоска. Будто все дни прежде она саму себя подбадривала, успокаивала, рассказывала, как всё хорошо будет, а вот достигла временного покоя, и все её надежды и вера куда-то подевались.

Послала она Мари в лавку, чтобы та принесла вина, приказала фруктов помыть и в вазу сложить, да и позвала за стол обоих мужчин, что подле неё нынче проживали.

– Давайте с вами посидим, поговорим, подумаем, как жить дальше. А то, сдается, не всё я понимаю, может, не так что делаю… Пора объясниться.

– Объяснимся, – согласился Жан.

Пока Разумовский молчал, прикидывал, нет ли в словах Софьи подвоха, её товарищ заговорил:

– У нас с княжной Софьей договоренность, – стал говорить он для Леонида, потому что считал: между ним и Соней всё обговорено и отступать он не собирается. – Я сопровождаю её во всех предприятиях по собственной воле, для того чтобы, набравшись в молодые лета впечатлений, в остальное время жизни заниматься делом, на которое меня сподобил Господь, а именно – врачеванием людей, без разбора их звания и состоятельности.

Это он тоже нарочно сказал для Леонида, потому что, как и все люди, неожиданно в другое сословие выбившиеся, обостренно чувствовал всякое к себе пренебрежение или невнимание. Тем более что спасённый из рабства – кстати, и не без участия Жана – аристократ вёл себя, по его мнению, непорядочно.

– Ну и зачем вам это нужно? – язвительно усмехнулся Леонид.

– Затем, чтобы не жалеть более ни о чём. Вот, мол, была у меня возможность по миру поездить, взглянуть, как там люди живут, сравнить со своей жизнью…

– Не верю я в такое безрассудство со стороны француза, – почти перебил его Разумовский. – Или деньги вас привлекают – хотя прежде княжна Астахова была не слишком богата, – или на саму Софью Николаевну нацелились.

За столом возникло неловкое молчание. Неловкое со стороны Сони и Жана и язвительное со стороны Разумовского.

– Ты как будто нарочно ведёшь себя так, чтобы нам поссориться, – наконец тихо проговорила Соня. – Ты ворвался в наш дружный мир, где мы жили, поддерживая и оберегая друг друга, без алчности и пошлости, и пытаешься отыскать в нем именно свои пороки. Не веришь, что люди могут их не иметь…

– Но, Соня!

– Не перебивай. Мы с Жаном решили, – она в упор посмотрела на Шастейля, как бы призывая его подтвердить то, что сказать ему просто не успела, – дать тебе денег.

Леонид с обидой и недоверием взглянул на Соню. Как она могла так превратно истолковать его слова, его заботу о ней?!

– Но зачем мне деньги?

– Добраться до российского посольства и связаться со своими родными. Небось тебя уже и в живых не числят. Родители твои все глаза проглядели, ожидая не то вестника от тебя, не то самого, живого и здорового.

– Отцу-матери я и написать могу, – сказал он, – но прошу, разреши подле тебя остаться. Денег мне пришлют, как только весточку получат.

– Что тебе за интерес торчать здесь? – удивилась она. – Балы давать мы не собираемся. Видишь, у нас одни заботы по хозяйству. Да вот из Франции… груз ждём, чтобы здесь все обустроить.

Отчего-то и теперь она не хотела откровенничать с Леонидом. Наверное, потому, что узнала его поближе. Мало того, что он человек настроения, ещё и не слишком благороден к тем, с кем рядом живёт, добра не помнит, заносчив…

Если прежде, в пору влюбленности, она могла доверять ему свои секреты, то сейчас, наоборот, думала, как их от него оградить. По глазам Жана она видела, что он того же мнения. Разумовский им мешал. Но не выгонишь же его вот так, в одночасье, со двора, если он просит разрешения остаться.

– Я бы тоже мог сопровождать тебя во всех предприятиях.

– У меня уже для этого есть Жан, – сухо ответила она.

Ей было понятно, как говорится, второе дно рассуждений Леонида. Если она сейчас согласится на его предложение, значит, французишка, что под ногами путается, вынужден будет возвратиться в свою Францию, а Разумовский и сам разберётся, что к чему.

Но в отличие от Жана Леонид не был деликатен и не стал бы доверять её решениям… Да он просто не обращал бы внимания на какое-то там её мнение! Раз и навсегда определив для себя, что у женщины волосы длинны, а ум короток, господин подполковник стал бы требовать от неё безусловного повиновения. Нет, в таком человеке Соня не нуждалась. По крайней мере, пока.

Глава пятнадцатая

– Ваше сиятельство! Мадемуазель Софи!

Все-таки, когда Мари волнуется, топает как слон. И мертвого поднимет! Вроде фигурой хрупкая, весу в ней – всего ничего, а поди ж ты!

К тому же после операции, когда врач Жан Шастейль не только подправил дефекты её лица, но и устранил неправильный прикус, Мари стала помногу говорить, а порой и болтать не переставая. Словно наслаждалась тем, что из её рта теперь доносятся нормальные звуки, а не какое‑то невнятное то ли бурчание, то ли рычание.

Вот чего она с утра пораньше растрещалась как сорока? Соне так сладко спалось. Она видела во сне, как стоит на носу корабля, а рядом с нею – какой-то мужчина, которого княжна прежде никогда не видела. Во сне к ней был обращен лишь его профиль, а именно: синий глаз, четкая линия подбородка, смоляной локон, упавший на ворот камзола…

– Ну чего тебе, горе моё? – со стоном потягиваясь, протянула она.

– Там, на крыльце… Я вышла, смотрю, корзинка стоит. Думала, молочница сыр принесла, я ей вчера заказывала, или от сеньора Пабло что-нибудь, а там…

– И что там?

– Младенец!

– Какой младенец?

Соня от неожиданности встрепенулась и села в кровати.

– Ты ничего не перепутала?

– Перепутаешь тут, как же! И хотела бы не видеть это дьявольское отродье, да он так орёт…

– Он? Ты хочешь сказать, это мальчик?

– Точно не знаю, потому что до вашего разрешения пеленки и разворачивать не стала. Но, думаю, девочка вряд ли стала бы так громко кричать… Нет, мальчишка. Он орёт прямо-таки басом.

– Нехорошо обзывать дьявольским невинного младенца.

– А кто же его родил, как не дьяволица! Разве богобоязненная мать подбросит своего ребенка чужим людям?

Она так разволновалась, что даже не помогала Соне одеваться. А та, тоже в волнении, машинально всё проделывала сама.

– Но на кого хоть он похож?

– На маленького орущего дьяволёнка, неважно какого пола.

– Что ты заладила: дьявол да дьявол! Этак я могу подумать, что ты судишь по…

Она чуть было не сказала «по себе». Ведь в своё время и Мари подкинули к дверям приюта.

– Странное у тебя отношение к ребёнку, которого и так обездолила судьба, лишила родной матери.

Непонятно было, чего девушка так злится, и потому, чтобы убедиться в своей догадке, Соня добавила:

– Надо спросить у сеньора Пабло адрес ближайшего приюта и отнести туда крошку.

Мари резко остановилась, словно споткнулась обо что-то.

– Вы хотите этого младенца отдать в приют?

– А что ещё мы можем с ним сделать?

Она пошла впереди Мари, которая теперь плелась сзади, словно узнала вдруг о смерти близкого родственника.

Корзина стояла в кухне на столе, и оттуда доносился гневный плач. Соня именно так его и восприняла. Младенец – не важно, девочка или мальчик – гневался, что люди, выпустившие его на свет, забыли о нём и не удосуживаются выполнять самые простые обязанности: как, например, поменять мокрые пеленки или покормить.

Княжна осторожно коснулась свертка, отодвинула простынку и взглянула на ребенка. Тот сразу замолчал, словно в момент понял, что наконец появился человек, который может решить его судьбу.

– Тебе приходилось прежде обращаться с младенцами?

– Не приходилось, – призналась Мари.

– Мне тоже… Знаешь, а давай разбудим мсье Жана, уж он-то побыстрее во всём разберется.

– Не надо его будить, он уже проснулся, – сказал Шастейль, появляясь в дверях. – А я было спросонья решил, что в трубе застряла кошка. Откуда бы у нас взяться ребенку?

– Но видишь, взялся, – сказала Соня. – Ты не мог бы его осмотреть?

– Конечно, мог бы. А ты, Мари, пойди отрежь кусок от полотна, которое я вчера купил на постели.

– Матерь Божья! – ахнули позади них, и на пол посыпались поленья. Кухарка, которую вчера снова прислал Пабло, вошла с растопкой для плиты и остановилась в растерянности. – У вас есть ребёнок?

– Подбросили, – пояснила ей Мари. – На крыльцо, в этой самой корзинке.

– Ай-ай, какие плохие люди живут на свете! Великий грех – подбросить своего ребёнка чужим людям…

– Так! – Шастейль хлопнул в ладоши. – Разговоры потом, успеете посплетничать и даже сообразить, кто мог это сделать, а пока мне нужна горячая вода и какой‑нибудь таз.

– Вода греется. А еще у двери в погреб я видела маленькую лохань. Наверное, в ней как раз купали младенчика бывшие хозяева.

– Так неси побыстрее… Как звать-то её? – спросил он у Сони, не оборачиваясь.

– Ребенка?

– Кухарку.

– Кажется… Анхела.

– Анхела так Анхела, – приговаривал Жан, разворачивая ребенка. – Мальчик! Это мальчик. Да какой хороший! Тело чистое, без изъянов. Он словно понимает, что будь больным, некому стало бы с ним возиться, а так… наверняка найдётся семья, которая захочет усыновить такого великолепного младенца.

– Скажи, Жан, а могла бы это сделать я? – неожиданно сказала Соня, хотя за мгновение до этого ничего подобного ей в голову не приходило.

То есть она думала о том, что можно было бы оставить ребенка в доме, нанять для него няньку, но усыновить… Нет, о таком она прежде и подумать не могла.

Что или кто управляет нашими поступками в такие вот моменты, когда мы вдруг решаем переменить нашу жизнь? Кто заставляет нас, приняв решение, подобное озарению, следовать ему до конца?

Наверное, и Жан не мог представить, чтобы аристократка… В такие минуты выяснялось, что об аристократах вообще он не слишком высокого мнения. Но тогда что его самого заставляло тянуться к высотам, где обитали эти не слишком уважаемые им люди?.. Так вот, как могла аристократка пожелать усыновить ребенка, о котором ничего не известно?

Шастейль нарочно медленно разглядывал пеленки, в которые был завернут малыш, в надежде увидеть какую-нибудь записку, или метку, или медальон. Он тоже кое-что из романов читал. И с некоторых пор считал, будто с подброшенным младенцем непременно что-то прилагают. Чтобы потом безумная мать, паче чаяния она вдруг одумается, могла бы его отыскать.

Мать этого ребенка ничего такого не хотела. Отдать чужим людям и забыть! Вешать надо таких женщин! Или зашивать то самое место, которым они принимают в своё лоно мужское семя…

– Жан, что с тобой? – уже второй раз окликала его Соня. – Ты думаешь, мы с Мари не сможем его выходить?

– Ничего такого я не думаю, – медленно произнёс он. – Просто размышляю, чего вдруг ты решила оставить его при себе.

– А почему я не могу так решить? – рассердилась Соня. – Чего вдруг! Или я нехристь какой и не могу пожалеть брошенного ребёнка? Просто пожалеть! А не для того, чтобы потом продать в рабство!

Кажется, она уже кричала. В словах Жана ей почудилось недоверие. Неужели он может подозревать её в каких-то нечистых намерениях?!

– Да я всего лишь спросил, – стал тут же отбиваться он. – Чужая страна, которую мы со дня на день собираемся покинуть. А ребенку нужна кормилица…

Это он уже ворчал вполголоса, потому что не ожидал от Сони такого взрыва.

– Какое имя ты собираешься ему дать?

То есть он решил, что ничего особенного нет в том, чтобы богатая аристократка захотела усыновить подкидыша. И хорошо, что она так решила…

Насчет имени Соня пока не думала. Всё произошло так быстро. Словно кто-то за неё сказал слова, после которых отступать было некуда.

Итак, надо подобрать ему имя. Не может же её приемыш расти, как зверёк безымянный… Кстати, его надо крестить, а здесь, в Испании, наверное, все католики? И как же у неё, у православной христианки, приемный сын будет католик?

Когда она поведала о своих сомнениях Жану, он ласково улыбнулся:

– Это хорошо, Софи, что ты серьёзно думаешь о будущем малыша. Ничего, что мы окрестим его католиком, ведь разное вероисповедание не мешает дружить нам с тобой. А когда мальчик подрастет или, когда ты вернешься в Россию, ты сможешь обратить его в свою веру… А ведь может быть и так, что ты сама захочешь выйти замуж за католика. Или навсегда останешься во Франции…

– И что тогда?

– Тогда ты сама примешь католичество, и вы с приемным сыном будете одной веры. Не торопись, время всё расставит на свои места.

Тем временем Мари вернулась с солидным куском белой материи, который Жан, посмеиваясь, разрезал на несколько маленьких.

– Надо будет на кухне… – краем глаза он заметил невольный протестующий жест кухарки, – за плитой, Анхела, за плитой, повесить веревку, где будут сушиться пеленки. По крайней мере пока идёт дождь. Как хотите, а мне это нравится. Мне кажется, Софи, это добрый знак. Господу отрадны твои усилия, с которыми ты… – он понизил голос, – идёшь к своей цели: обеспечению процветания своего рода.

– Вот только меня всё больше смущает, не слишком ли дерзки мои желания. По плечу ли мне дело, которое не каждому мужчине удастся?

– По плечу! – Он усмехнулся. – Если хочешь знать, я даже немного завидую тебе: ставить перед собой такую высокую цель. Большинство людей ни о чём подобном не стали бы и думать. О себе – пожалуйста. Но о потомках, да ещё таких далеких… Нет, Софи, ты женщина незаурядная… Анхела, ты наливаешь воду?

– А разве не это вы, сеньор, мне приказали?

– У тебя есть дети?

– Есть. Дочка. С нею сейчас возится моя маленькая сестренка. Я не могу сидеть дома, потому что кормлю всю семью, включая моего непутевого мужа. Богоугодное дело вы делаете, сеньор.

– Это сеньора решила оставить младенца у себя. И раз ты знаешь, как с детьми обращаться, покажешь Мари. Денька три мы понаблюдаем, как он у нас приживётся, а потом понесём в храм, окрестим. Так ты уже придумала ему имя, Софи?

– Николай. У вас есть такой святой?

– Есть. Но, думаю, другие звать его будут Нико.

– Или Николо, – неожиданно вмешалась Мари. – Госпожа сказала, что скоро мы вернёмся во Францию.

Соня не успела ей ответить, потому что в это время Анхела взяла ребенка на руки…

– Подожди! – остановил ее Жан. Он опустил свой локоть в воду, некоторое время подержал и удовлетворенно кивнул: – Пойдёт.

Анхела бережно опустила ребенка в воду. Он, до того попискивающий, вдруг замер, словно прислушиваясь, и… заулыбался своим беззубым ртом.

– Он улыбается! – воскликнула потрясённая Соня; у нее на глазах происходило таинство.

– Он не может ещё улыбаться. Ему не больше двух недель, – заметил Шастейль, – а может, и того меньше.

И каждый остался при своём мнении.

– Мыло! – вспомнила Соня и кивнула Мари: та быстро метнулась в комнаты госпожи и принесла мыло.

Жан хотел что-то сказать, но передумал. Мыло так мыло. В конце концов, кто знает, в каких условиях находился прежде малыш.

В общем, ребенка искупали, завернули в чистые пеленки. У кухарки имелось молоко, которое им теперь пообещали привозить каждое утро, но он попил воды и почти сразу же заснул. Наверное, перед тем как навсегда от него отказаться, мать как следует малыша накормила.

– Интересно, как кормят новорожденных аристократы, если у матери нет молока? – спросила Соня у Жана.

– Они не кормят, даже когда есть. Для этого существуют кормилицы, – ответил врач.

В голосе его прозвучало возмущение, но не думает же Соня, будто он на что-то там намекает. Может, у неё вообще не будет детей и потому Соня не оскорбит чувства медика, который осуждает аристократок.

В любом случае сейчас надо найти кормилицу. Но не будешь же брать её с собой на корабль, когда придёт время возвращаться домой. А если малыш привыкнет к молоку кормилицы и не станет пить коровье? И как тогда кормить его в плавании? «Брать с собой корову!» – ухмыляясь, подсказал внутренний голос.

Кстати, она сказала «домой», имея в виду Францию, а вовсе не Россию. Хорошо, что Соня не сказала об этом вслух. То-то бы Жан посмеялся. Он уже не в первый раз говорил ей, что Франция станет ее родиной, но княжна всегда отчаянно с ним спорила.

Младенца решили уложить пока в ту же корзинку и поставили в комнатке Мари.

– Жан, – сказала Шастейлю Соня. – Мне кажется, надо купить ему какую‑нибудь кроватку.

Жан молча посмотрел на неё и улыбнулся уголками губ.

– Ну что поделаешь, – смутилась она, – если мне больше некого об этом попросить. Или ты считаешь, что надо отправить за нею Леонида?

– Ни в коем случае! Уж лучше я для начала поговорю с Пабло. Кто может такую кроватку сделать, если не найдётся готовой.

Через некоторое время в дом примчался Пабло со своим Бенито.

– Святой, который покровительствует любителям приключений, простёр над вами свою длань! – воскликнул он. – Этот ребенок прославит вас. Рука дающего да не оскудеет! Ваш дом будет полной чашей!

– Пабло! – смеясь, остановил его Жан. – Успокойся. Подумаешь, ребенка подбросили. Между прочим, славный такой ребёночек. Я бы и сам его усыновил, но Софи оказалась первой.

– Не стоит ли нам за это выпить? – проговорила Соня, подмигивая Мари.

Та вышла на кухню, а Соня предложила художнику посмотреть на малыша.

– С удовольствием. – Тот поспешил за Соней.

Она осторожно вынула малыша из корзинки и показала Пабло. Художник пришёл в полный восторг и тут же сообщил княжне, что нарисует её с младенцем на руках.

– Как Мадонну! – восклицал он, прижимая руки к груди. – Это будет шедевр! Я уже вижу его! Я пошел готовить холст.

– Погодите, непоседливый вы человек! – улыбаясь, остановила его Соня. – Пусть Николо поспит, пока мы посидим с вами за столом – Мари уже все для этого приготовила.

– Вы назвали его Николо? Прекрасное имя! – Он опять шел за Соней, забегая вперед, чтобы открыть дверь и пропустить её вперед. – Кстати, я могу посоветовать вам кормилицу.

– Прекрасно. – Соня пододвинула к Пабло кружку и взяла себе такую же, куда Мари по её знаку едва плеснула вина. – Надо же, а я именно об этом хотела с вами поговорить. Вы знаете эту женщину?

– И даже очень хорошо. Это одна из моих служанок. Я отправил её домой, в деревню. Она согрешила прямо в моём доме! Она так просила не выгонять её, но я не мог – в порядочном доме слуги должны соблюдать Божьи законы… Бенито сейчас поедет за нею, не так ли, Бенито?

Он в упор взглянул на своего слугу, стоявшего тут же, подле стула хозяина, и тот потупил взгляд:

– Да, сеньор, я немедленно прикажу заложить коляску.

Однако, получив распоряжение, он не стал медлить и умчался исполнять распоряжение хозяина явно с большой радостью.

– Думаю, у вас найдется комната для Долорес?

– Ее зовут Долорес? Красивое имя.

– Лоло и сама красивая девушка, – со вздохом сказал Пабло, и взгляд его затуманился. – Если бы она не была так глупа и нетерпелива… Ах да, я забыл предупредить: Лоло приедет вместе со своим сыном. Она ведь тоже кормит его.

– Я не возражаю, – с некоторой запинкой проговорила Соня, соображая, не слишком ли быстро её дом обрастает новыми людьми, пусть кое-кто из них совсем маленький. – Мы сейчас с Мари посмотрим, какую из них выбрать.

– А я пришлю хорошую кровать! – крикнул им вслед сеньор Риччи, тоже весьма довольный.

Комнату они подобрали. Большую и светлую. Нарочно подальше от других. Всё-таки двое младенцев. Если они начнут орать в две глотки…

– Сейчас я принесу воды, нужно вымыть здесь пол, – сказала Мари.

– А я помою окна, – решила Соня и, встретив изумленный взгляд своей служанки, добавила: – Ты одна все сделать не успеешь. Прежде чем мыть пол, надо вначале помыть потолок. Посмотри, какая на нем паутина. Сейчас мы идём с тобой за водой, вместе. Перестань на меня так смотреть, Мари! Не хочешь же ты сказать, что я должна лечь на постель и лежать, когда в доме происходят такие события! Да, и попросим Леонида принести сюда лестницу. Кстати, ты не видела, он уже встал?

– Не видела.

– Тогда пока иди за водой, а я пойду будить Леонида. В конце концов, если все в доме работают, почему один должен спать? Пусть он граф, но здесь имеются люди и познатнее.

Комната у Леонида была одна из лучших. Чище, больше. Окнами выходила в сад. Даже кровать ему досталась большая, с балдахином. Соня подумала, что кто больше всех бурчит и жалуется, тот всё и получает. У неё самой в комнате до сих пор не было портьер, а Леониду Кирилловичу их повесили первым делом.

Соня остановилась у его кровати. Разумовский спал на спине, прижав левую руку к груди, а правую сжав в кулак. Что-то ему снилось не слишком хорошее, отчего по лицу спящего пробегали будто судороги.

Перенесённые мытарства наложили отпечаток на его лицо. У рта появились скорбные морщины, на висках – первая седина.

Вчера он побрился, и теперь на его лице проступала лишь легкая небритость, а роскошные пшеничные усы, украшавшие его, когда-то, наверное, не выглядели больше таковыми, и он не стал их оставлять.

Разумовский не рассказал Соне, что с ним случилось. Как и к кому попал в плен. Да и было ли у них время остаться наедине, чтобы спокойно поговорить?

Она подошла поближе. Тихо позвала:

– Леонид!

Мужчина беспокойно шевельнулся и застонал.

Острая жалость кольнула Соню прямо в сердце. Какой он сейчас был беспомощный, несчастный… Нисколько не похожий на вчерашнего докучного человека, который не любил никого, как и никто среди присутствующих не любил его.

– Лёня, проснись!

Она никогда прежде не называла его Лёней, вообще странно, что это уменьшительное имя сорвалось с ее губ.

– Соня! Сонечка! Ты пришла. Я ждал этого!

Его сонливость и расслабленность вмиг куда-то делись. Он, почти не вставая, протянул руку и дернул её на себя. Соня упала прямо на постель. От неожиданности. Как раз об этом говорил ей Жюстен, когда учил защищаться. Но настоящий воин всегда помнит о том, что на него могут напасть, а Соня ни с того ни с сего расслабилась. Решила, что Разумовский себе ничего такого не может позволить? А он так не думал!

– Ты что, пусти! – промычала она полузадушенно.

Она просто не знала, что человек может так быстро переходить от сна к полному пробуждению. Он даже не потянулся, не огляделся. Сама Соня по утрам была вялой и расслабленной и уж точно не могла бы так быстро сориентироваться.

Леонид всё крепче прижимал её к себе, не давая не то что вырваться, а и вообще открыть рот.

– Родная, любимая!

Теперь, направляемая его рукой, Соня скатилась с груди Леонида и оказалась под ним. Он зажал губами её рот и стал жадно целовать, расстегивая пуговицы и крючки и задирая юбки.

В какой-то момент она ещё пыталась сводить вместе колени, но долго сопротивляться не удалось. Разумовский будто обезумел. Соне даже страшно стало, ибо подумалось, не сошёл ли он с ума и не разорвёт ли её в порыве страсти.

Он в неё ворвался, как голодный волк в овечью отару, но потом, опомнившись, стал целовать, что-то шептать и просить прощения. Она, кажется, и сама увлеклась этим безумным танцем страсти, так что в конце уже ничего не помнила и даже вскрикнула, захлебнувшись от страха: а что, если другие обитатели дома её услышат?

Скажи ей кто-нибудь прежде, что можно в такие минуты себя не помнить, Соня бы не поверила. А ведь у неё уже имелся кое-какой опыт. Потёмкин, который почти так же на неё напал. Она ему уступила, но сказать, чтобы соучаствовала… Патрик. С ним всё было обоюдно и хорошо. Уютно. Но чтобы безумствовать! Неужели такие простые с виду отношения между мужчиной и женщиной могут быть столь многообразны?

Разумовский по-своему истолковал её молчание.

– Прости. Полгода воздержания. Любой мог превратиться в зверя. Но ты пришла ко мне…

– Я всего лишь хотела тебя разбудить. Мне нужна мужская помощь, а никого рядом больше нет.

– А твой любимый врач?

– Я услала его по делу.

– По какому, если не секрет? – В его тоне появилась некая интимная игривость.

– Купить детскую кроватку.

– Что?! – Леонид даже подскочил на кровати. – Ты беременна?

– Не говори глупости. Просто нам сегодня подкинули на крыльцо ребёнка.

– Так отнесите его туда, куда следует. Ну, я не знаю, в полицию или приют какой. В крайнем случае в монастырь к монахам, если мальчик, и к монахиням, если девочка.

– Какой ты умный! – язвительно сказала Соня, выбираясь из-под него.

– А есть ещё какой-нибудь выход?

Он лежал и, не скрываясь, наблюдал, как она одевается. И был ужасно доволен.

Соня так и сказала, полуобернувшись, уже у двери:

– Доволен?

– А ты, можно подумать, нет. Уж я-то отличил бы притворство от подлинной страсти. Ты чувственна, милочка, что бы ни говорила и как бы ни отнекивалась. Я понимаю Потёмкина. Встретив такую женщину, как ты, хочется оставить её за собой. Если он погиб, я первый на очереди.

– Что ты хочешь этим сказать? – Соня подумала, уж не ослышалась ли.

– Хочу сказать, что я по-прежнему хочу на тебе жениться, как ни глупо сейчас это звучит.

– Я польщена! – сказала Соня. – Но ты все же поторопись, а то Мари подумает, что я пришла не будить тебя, а чем-то этаким заниматься.

– Неужели так важно, что подумает о тебе какая-то служанка?

– Тебе этого не понять, – пробурчала себе под нос Соня, закрывая за собой дверь.

Глава шестнадцатая

Почему-то прежде, когда Соня думала о своём доме в Испании, ей не приходило на ум, что с таким приобретением у неё появится уйма хлопот. Считала, что приедет ненадолго – только для того, чтобы найти место для клада и отметить его на карте, – после чего вернётся во Францию, оставив в доме нанятого для этого управляющего.

Оказывается, нужно купленный дом обставить, купить всё – от ложек и вилок до постельного белья, не говоря уже о мебели. И неизвестно сколько времени ждать, когда этот самый клад в Испанию доставят. То есть можно было бы купить три железные миски да три кружки да спать на полу… От нарисованной собственным воображением картины Соне стало смешно.

А слуги! Она считала, что, имея в служанках Мари, вполне этим обойдётся, забыв, что в замке де Баррас у неё была кухарка, Шарль – слуга по хозяйству, дворецкий и горничная. Притом, если вести хозяйство как положено богатой женщине, этого количества прислуги ей бы тоже не хватило.

Особняк в Барселоне был, конечно, поменьше, но и его нужно было обихаживать, и для того нужны были руки.

Мари оказалась хорошей горничной для хозяйки и в то же время совершенно не умела ухаживать за детьми, вести хозяйство, готовить обеды…

Зато ужасно обрадовалась, когда госпожа рассказала ей о своих планах совершенствования тех знаний и умений, которые получила в Дежансоне от мэтра Жуо, от старого рыцаря Мальтийского ордена и его оруженосца.

От работников, сопровождающих обоз с бревнами, всё не было известий, хотя по срокам он должен был уже пересечь границу Испании и двигаться к Барселоне.

Всё одно к другому. Мелкие досадные неприятности наслаивались одна на другую, делая само предприятие не слишком надежным. Поневоле задумаешься: так ли уж Софья права, что посвятила свою жизнь далеко не простой цели? Ей еще повезло, что рядом почти не случалось людей алчных, тех, которых блеск золотых слитков мог ослепить и толкнуть на преступление против самой русской княжны. Откровенно говоря, беззащитной. Женщины‑одиночки, строящей свою жизнь совсем не так, как другие…

Леонид появился в комнате, каковую они готовили для малыша, не скоро. Соня уже стала злиться и думать, что придется попросить Анхелу принести лестницу вдвоем с Мари.

– Где, ты говорила, мне взять лестницу? – спросил он как ни в чем не бывало, подходя к ней вплотную.

– Она прислонена к амбару, – с трудом сохраняя спокойствие, выговорила Соня.

Как она ни старалась казаться равнодушной, её бросило в жар при одних звуках его голоса.

Зато Разумовский был весел и даже напевал что-то бравурное, в один момент превратившись из желчного стареющего человека в мужчину молодого, красивого и уверенного в себе.

Он принёс лестницу, установил там, где показала Соня, и заглянул ей в лицо:

– Нужно что-нибудь еще?

– Нужно, – сказала она, сосредоточенно глядя в свой карман, в котором лежали деньги, выделенные ей на хозяйство Жаном. – Вот. Пойди в лавку и купи две шпаги. Недорогие. У нас пока маловато денег. Можно даже более тупые, чем нужно для войны.

– Шпаги?!

Наверное, Леонид подумал, что ослышался.

– Шпаги. Мне самой идти, согласись, неудобно, тем более что вся округа знает, что в особняке двое мужчин… Думаю, всё же Испания кое-чем отличается от Франции. И здесь не поймут женщину, покупающую шпаги…

– Да понял я, понял, куплю. Просто не могу представить, для чего они тебе.

– Ты считаешь, вокруг нас одни друзья?

Что происходит? Почему Соня не может заставить себя посмотреть в его глаза? Что она боится в них прочесть? Что он приобрел над нею власть и теперь не выпустит её из своих рук?

Разумовский всё это прекрасно понимал и откровенно веселился. Оставалось сказать вслух: «Попалась, милочка?»

Конечно, у него больше опыта в подчинении себе людей. И как у военного, и как у мужчины. Если на то пошло, у Сони вообще в этом вопросе нет опыта. Она порой избавлялась от власти мужчин, но это происходило само собой, независимо от неё.

Но что Леонид медлит? Почему не идет в лавку? Уже и Мари поняла, что между её госпожой и этим освобожденным из рабства аристократом что-то происходит. Потому вышла из комнаты под каким-то предлогом.

Наконец Соня подняла глаза и встретилась с его, торжествующими. Разумовский понял, что княжна опасается его власти над нею, и взглядом дал понять, что опасения её не напрасны.

– Ты моя! – сказал он. – Разве ты не поняла этого? Даже попытавшись убежать от меня в другую страну, ты своей участи не избегла.

– Я замужем.

– Ну и где твой муж?

Она лихорадочно раздумывала, что бы ему сказать. До сего момента судьба Потёмкина её не волновала, а теперь вдруг Соня стала размышлять, что, возможно, Григорий уже приезжал в Дежансон, разыскивал её, и как ни крути, а уж он-то смог бы ее защитить…

– Мы с ним разминулись, – сказала она вслух. – И сейчас он должен ждать меня во Франции, в моем замке…

Ее речь прервал хохот Леонида.

– В замке? – сказал он и повторил: – В замке?! Да откуда у тебя вдруг взялся замок? Я прекрасно помню рассказы Николая о том, что никаких родственников за границей у вас нет и нечего надеяться на смерть какого-нибудь богатого аристократа.

Какой он всё-таки хам! Эти Разумовские, сразу видно, из простолюдинов. Ни воспитания, ни лоска. Разговаривает с Соней, будто она… девица из номеров!

– Есть у меня замок, – упрямо сказала она. – Можешь спросить у Жана. Друг моего деда Еремея оставил его мне.

– Теперь объявился ещё дед… Ах да, ведь это его лабораторию мы нашли в подземелье вашего старого дома. И даже сколько-то золотых слитков. Но на них не купишь замок во Франции. Лучше расскажи мне всё честно, и тогда, кто знает, может, именно я найду выход из твоей запутанной жизни… Ты слишком непрактична, Соня, чтобы пускаться в самостоятельное плавание. Чего может достигнуть женщина в одиночку? Да ничего! – Он взял у неё из рук деньги. – И шпаги ещё какие-то придумала. Куплю, а там посмотрим. Может, и самому пригодятся!

Он ушёл, и Соня обессиленно села прямо на пол. Теперь она ещё больше уверилась в том, что о золоте в бревнах говорить ему нельзя. Собирать сейчас вместе Жана и Мари не стоит, придется побеседовать с каждым в отдельности. И с этого момента Разумовского надо остерегаться.

Мари вошла и внимательно посмотрела на неё. Это был взгляд любящий, заботливый. Отчего-то Соня не усомнилась, что, прикажи она своей служанке убить Леонида, выполнит её приказание и глазом не моргнет. Не потому, что кровожадна, а потому, что преданна. И заранее оправдывает Соню во всем, даже в её ошибках.

Залезть на лестницу Мари ей не дала.

– Как можно, ваше сиятельство! Для чего же тогда я при вас?

– И для чего? – решила подразнить её Соня.

– Для ухода за вами. Для охраны…

– Охраны! Мари, мы всего лишь слабые женщины.

– С некоторых пор не так уж и слабы, – не согласилась та. – Если бы не «звездочки», кто знает, смог бы ваш Лени сейчас расхаживать по Барселоне, по вашему дому и тем более говорить с вами в непозволительном тоне.

– Об этом я и хотела с тобой посоветоваться.

Чёрт! Может, прав Леонид, и Софья уже начинает перенимать манеры простонародья? Посоветоваться со служанкой? Кому бы такое могло прийти в голову!

Кажется, и Мари удивилась. Вон склонила голову набок, точно ожидала, не повторит ли Соня свою странную фразу.

Не дождалась и принялась водить тряпкой по деревянному потолку, а Соня придерживала лестницу. На всякий случай.

– Дело в том, что я вам с Жаном не все сказала. Леонид не просто мой соотечественник. Он был раньше моим женихом, но потом из‑за дуэли вынужден был бежать из страны, а я вышла замуж за другого.

Мари даже присела на ступеньку, чтобы удобнее было слушать.

– Но он бывший военный, человек властный, и не может допустить, чтобы женщина над ним главенствовала. Понимаешь?

– Как же тут не понять, – отозвалась Мари. – Таких, как мсье Жан, может, и нет больше. Только он может терпеть ваше главенство.

– А в таком случае, как я думаю, ничего о золотых слитках Леонид не должен знать. Придется нам все делать очень осторожно, что, конечно же, будет трудно…

– А вот и я! – воскликнул Жан, появляясь перед ними с небольшой детской кроваткой в руках. – Как вам моя покупка?

– Прелестная! – воскликнула Соня. – Только пока поставь её у порога. Мы с Мари решили тут всё помыть.

– Мы? – улыбнулся Шастейль. – Мне вспоминается басня о мухе, которая сидела на рогах вола и говорила: «Мы пахали!»

– Ты совершенно прав, я и есть та самая муха. Мари ничего мне делать не дозволяет. Но думаю, окна я все-таки вымою. Не приглашать же для такого дела отдельную работницу! А потом мы повесим портьеры и поставим кроватку. И кровать для няни. Пабло обещал прислать.

– Повезло нам с соседом, – заметил Жан.

– Зато со спасенным из рабства не повезло, – понизила голос Соня.

– Он где-то рядом? – спросил Жан.

– Пока нет, но может прийти с минуты на минуту. И вот что я подумала: о наших планах он знать не должен.

– Выходит, даровав ему свободу, мы поплатились своей? – усмехнулся Шастейль.

– Ничего на этом свете даром не дается, – тяжело вздохнула Соня. – Смотри, я предложила ему денег на дорогу, но он отчего-то медлит…

– А что, разве плохо ему здесь?! – с сердцем воскликнул Жан. – Кормят, поят. Любимая женщина рядом…

Соня покраснела, хотя Шастейль не сказал ничего особенного. Но поневоле вспомнишь матушкины присказки: «Знает кошка, чьё мясо съела». Или как там ещё – «На воре шапка горит»?

Зато теперь, увидев её смущение, Жан сразу догадается, что между нею и Разумовским завязались некие отношения, в которых самому Шастейлю было отказано.

Подумала так и рассердилась: что они все от неё хотят? Княжна Астахова вообще может позволить себе ни перед кем не отчитываться!

Но, взглянув на Жана, опять смутилась: он смотрел на неё с неприкрытой озабоченностью.

– Извини, Софи, я вымещаю на тебе своё раздражение. Но до него всё было так хорошо. Даже то, что мы с Мари попали в плен, а ты нас освободила…

Какой Жан все-таки порядочный человек. Он и не подумал в чём-то Соню заподозрить.

– Освободила вас не я, а рыцарь де Мулен, – торопливо поправила Соня. – И что в этом хорошего – в пленении?

– Хорошо то, что мы не успели вкусить всех его ужасов. Хорошо, что ты о нас побеспокоилась. Могла бы успокоить себя тем, что мы люди взрослые, бросили тебя одну, и не стала бы нас искать.

– Жан, опомнись! Вы оба мне… дороги.

При этих словах Мари поерзала на лестнице и шумно задышала. Она, будто старый скупец, собирала для себя все знаки внимания и памяти о ней обожаемой госпожи. Приютская воспитанница, которая никогда не чувствовала себя хоть кому-то нужной.

Соня скупо улыбнулась ей. Незачем проявлять слишком много внимания к этой глупой девчонке, а то Мари в порыве чувств ещё с лестницы свалится.

И она продолжала уже для Жана:

– Ты так много сделал для меня, делишь со мной все тяготы моего предприятия, все заботы…

– Софья! – услышали они не крик человека, а будто рев медведя.

Оба не сговариваясь выглянули в коридор. Посреди него стоял Разумовский с двумя шпагами под мышкой и огромной плетеной бутылью вина в руке, которой он взмахнул при виде Сони.

– Ты дала мне много денег. К тому же я торговался и решил несколько сэкономленных реалов пустить в дело. И я же не стал покупать какое попало вино. Я сначала попробовал то у одного, то у другого… – Он горестно склонил голову. – Эти проклятые галеры лишили меня сил. Раньше от такого количества вина я бы и не захмелел. Я мог пить с друзьями всю ночь напролет и оставаться трезвым, а тут… С трех… нет, с четырех кружек меня совершенно развезло.

– Что он говорит? – заинтересованно спросил Жан, потому что свой монолог Леонид произносил-таки на русском языке.

– Говорит, что галеры отняли у него здоровье, – так же шепотом ответила Соня.

– И в чем это выразилось?

– Он теперь может пить гораздо меньше, чем в России.

– Что это вы там шепчетесь? – с пьяной подозрительностью спросил Разумовский.

– Я спрашиваю мадемуазель Софи, не обидитесь ли вы, если я попрошу налить мне кружечку, – сразу нашелся Жан.

– Вот это человек! – обрадовался Леонид, легко переходя на французский язык. – Врач. Говорят, врачи любят пить. Если изо дня в день наблюдать, как болезни съедают людей… любого вероисповедания, поневоле захочешь… отвлечься.

– Но не будете же вы здесь стоять, посреди коридора, и наливать вино в кружки из этой ужасной бутыли! – вмешалась Соня. – Идите в ту залу, где у нас стоит стол, а мы с Мари, уж позвольте, продолжим уборку.

– Ты убираешь комнату? – строго нахмурил брови Леонид.

– Ну, какой из меня уборщик, – нарочито кокетливо улыбнулась ему Соня, – я больше за Мари присматриваю. Иди, иди, с Жаном тебе будет не скучно.

Она осторожно вынула шпаги у него из‑под мышки и ободряюще улыбнулась Жану. Что ж, он подставляет свою грудь – точнее, свой бедный желудок – под буйный темперамент Разумовского. Тот будет пить сам и поить Жана до тех пор, пока кто-то из них или оба не упадут без чувств.

Хорошо иметь рядом столь надежного друга, как Жан, но скоро ему такое положение надоест, приключения утомят… Молодой человек, умелый и известный в своей профессии, обаятельный и красивый, не может удовлетвориться ролью помощника, приложения при какой-то персоне, пусть и аристократке. Для этого он ещё слишком молод… И наверное, ему не хватает истовой веры мальтийских рыцарей, которые без оглядки посвящали свои жизни делам ордена… Да, от скромности Софья Николаевна не умрёт. Сравнила себя с Мальтийским орденом!

– Ваше сиятельство подумали сейчас о мсье Арно, – сказала ей с верха лестницы Мари. Она приноровилась махать тряпкой, потолок освобождался от пыли и паутины, и в комнате, будущей детской, светлело на глазах.

– А ты откуда знаешь? – удивилась Соня.

– У вас было такое мечтательное выражение. Я сама подумала, что и он, и Жюстен – люди замечательные.

– Ты помнишь, что они говорили? Нужны каждодневные упорные занятия. А мы с тобой на уборке застряли!

И Соня, показывая пример, стала тереть оконное стекло. Благо оно было узким, но длинным. До верха Соня не доставала, и остальное домыла Мари. Но больше ничего делать княжне не хотелось.

Презирая себя за то, что увлекшее её поначалу предприятие слишком быстро ей надоело, Соня сказала:

– Мари, ты здесь всё домывай, а я на минутку схожу к сеньору Пабло. Он обещал найти нам кормилицу.

Укоряя себя за радость, с какой она покидала комнату, Соня все же невольно ускоряла шаги.

По дороге она заглянула в комнатку Мари, где всё ещё стояла корзина с ребенком. Над ним как раз склонилась кухарка, что-то поправляя, и, ещё не видя Сони, выпрямилась с мечтательным выражением лица.

– Как он, Анхела?

Кухарка вздрогнула, будто её застали за чем-то неприличным, и виновато улыбнулась.

– Спит. Я зашла взглянуть, не мокрые ли пеленки. Мари куда-то ушла.

– Она моет окно в будущей детской комнате, – пояснила Соня. – Ты посматривай за ним, Анхела, а я сейчас к сеньору Пабло загляну. Может, приведу для него кормилицу. Бенито за ней поехал…

– Дай вам Бог здоровья, госпожа, что заботитесь о бедном сиротке.

Соня всегда смущалась, когда её вот так, в лицо, хвалили. Она быстро пошла к выходу, но тут же остановилась, вспомнив:

– Кстати, мы же приобрели только одну кроватку! А где будет спать сын нашей кормилицы?

– На большой кровати рядом со своей матерью, – хмыкнула Анхела. – Невелик сеньор!

Соня легко сбежала в соседний двор по серо-белой мраморной лестнице – усадьба Пабло Риччи располагалась ниже Сониного особняка, как и самой дороги, которая пролегала поблизости. И навстречу ей уже торопился хозяин дома.

– Ваше сиятельство! – Он гостеприимно распахивал ей навстречу руки, будто тотчас собирался заключить её в объятия. – Какая радость!

– Бенито ещё не вернулся? – спросила она.

– Подъезжает. Он уже подъезжает… как я думаю. – Пабло предложил ей руку, строго зыркнув на толпящихся за его спиной слуг. – У нас до его приезда есть немного времени, и я могу показать вам свою мастерскую, куда я удаляюсь рисовать, когда домочадцы чересчур мне досаждают.

Слуги несколько поотстали, а Пабло, повернув голову, бросил одному из них:

– Принесите вино, что доставили мне сегодня из Италии, и засахаренные фрукты из Турции.

Понятно, это он говорил нарочно для неё – не станет ли княжна возражать?

– С удовольствием попробую, – милостиво согласилась Соня.

Мастерская Пабло Риччи располагалась в башне, и вела к ней винтовая лестница. Как показалось княжне, поднимались они очень долго. Зато, когда пришли и Пабло распахнул перед нею дверь, Соня невольно ахнула от восторга.

Её взгляду открылся зал, совершенно круглый, полный света, который лился из семи окон! Везде в проемах между ними стояли картины, некоторые ещё неоконченные, на мольбертах. Посередине этой, как сказал Пабло, мастерской возвышался высокий резной стул, больше похожий на трон, позади драпированный пурпурной материей.

– Правда, у меня не слишком убрано, – скромно заметил Риччи, вполне осознавая, что его беспорядок вовсе не оскорбляет глаз непосвященного человека. Краски, холсты, незаконченные картины… Каждый должен ощущать в таком месте причастность к искусству.

– Как, наверное, славно вам здесь работать, – с чувством произнесла Соня, подходя к окну.

Пейзаж её глазам открылся изумительный. Море бирюзово сияло. Будто омытое недавним дождем солнце ясно лило свет на окрестные дома. Даже небольшие домишки в стороне от порта, где жил бедный люд, с такой высоты смотрелись очень живописно. Маленькие люди сновали внизу, маленькие кораблики рассекали морскую гладь. И над всем этим великолепием висела легкая дымка. Словно на совершенный рисунок художника кто‑то набросил прозрачную белую вуаль. Она на мгновение даже замерла от восхищения.

Как прекрасна жизнь! И как мало времени у человека, чтобы вот так просто любоваться ею…

За спиной Сони негромко стукнула дверь, но она, захваченная зрелищем, не обернулась на стук. А через некоторое время Пабло вложил в ее руку бокал с янтарным пахучим вином.

– Видите, правее от собора, у причала стоит греческое судно. А еще правее от него – итальянское. Оно еще только разгружается, а товар из его трюмов уже у меня на столе, – по‑мальчишески хвастливо проговорил художник. – Я люблю здесь работать. И писать портреты людей, которые мне симпатичны и соглашаются для этого подниматься на мою верхотуру… Угощайтесь, это апельсины из самого Марокко. Есть такая страна в Африке…

На мгновение у Сони мелькнула мысль: а не остаться ли в этой солнечной стране? Выйти замуж за испанского дворянина и зажить яркой насыщенной жизнью жителей приморского города… Но она, наверное, опять все приукрашивает. Жизнь хороша здесь… когда глядишь на нее сверху, а спустись вниз, и предстанет она совсем в другом свете.

– Вон, видите, и наша повозка, которой правит Бенито, – показал ей Пабло, и Соня с сожалением оторвалась от созерцания великолепной панорамы и от своих не–осуществимых мечтаний.

Да и могла бы разве она отказаться от того, чему решила посвятить свою жизнь? А что скажут о ней потомки? Каким словом ее вспомнят?

– Если позволите, Пабло, я бы пришла сюда еще раз, – пробормотала она, пытаясь отмахнуться и от сожаления за наложенную на саму себя епитимью, и от собственного упрямства – мало ли кто и что о ней подумает, а ради этого Софья будто ужимает свою жизнь, – и от прочей философии. – А сейчас мне надо присмотреть за моими домашними, чтобы Николо устроили как следует. Мы уже приготовили для него и кормилицы комнату.

– Надеюсь, вы придете сюда еще не раз, – проговорил ей в спину Пабло, – ведь вы согласились мне позировать.

– С младенцем? – лукаво поинтересовалась, обернувшись, Соня.

– С младенцем – это, смею надеяться, будет второй портрет. А первый – только вы и ваша несравненная красота!

Вот так, прошел восторг, с каким он глядел на младенца, и поменялись планы. Видимо, чересчур страстные люди непостоянны. Постоянность для них скучна, ибо она кажется застоем. Чем‑то незыблемым. То есть тем, что не движется, не играет, не переливается через край… чересчур близко к вечности.

Спускаться, понятное дело, было не в пример легче, так что Соня и Пабло вышли во двор почти в то же самое время, в которое въехала в него повозка, управляемая Бенито. В ней сидела молоденькая женщина с ребенком на руках.

Будущая кормилица удивила Соню своей хрупкостью и худобой. Неужели у такой тщедушной женщины хватит молока на двоих младенцев? Она вспомнила русских кормилиц, пышнотелых и грудастых, и высказала свое сомнение вслух:

– Хватит ли у тебя молока, голубушка?

– Хватит! – горячо заговорила молодая женщина, на вид которой было не больше шестнадцати лет. Еще один укор Софье, которая старше на десять лет, а ребенка может иметь разве что приемного. – Вон у меня его сколько много. – Она выпятила грудь, показывая мокрые пятна на платье. – Я уж и платок в несколько раз складывала, все равно промокает. Я могла бы и двух кормить, и трех…

Она повернулась к коляске, вынимая из него сверток с младенцем.

– Хорошо, хорошо, я тебе верю. Пойдем, я покажу комнату, в которой ты с сыном будешь жить. И, понятное дело, с моим малышом, с Николо.

Управляющий соскочил с козел и помогал Долорес вылезти из повозки.

– Бенито, – крикнул позади них Пабло Риччи, – распорядись, чтобы ее сиятельству отнесли еще одну кровать, для Долорес и ее сына.

Соня пошла вперед, но успела услышать, как Бенито шепчет Долорес:

– Иди, иди, не оглядывайся, а то хозяин рассердится и отправит тебя обратно. Я загляну к тебе попозже…

Долорес торопливо семенила следом, а Соня не могла понять, почему она вдруг почувствовала некое стеснение в спине. Быстро оглянулась и увидела мрачный взгляд кормилицы, которым та смотрела на нее.

– У тебя ничего не болит, Долорес? – спросила Соня, пытаясь справиться с собственным замешательством.

– Я здорова, госпожа, не беспокойтесь!

Соня отвернулась, но чувство неуютности от присутствия Долорес за ее спиной так и не прошло.

Мари прекрасно справилась с делами и вымыла комнату так, что она засверкала чистотой.

Наверное, ей помогала Анхела, решила Соня. От самой княжны помощи‑то и не было. Пока ее служанка работала, Соня попивала вино в мастерской художника.

Теперь Мари стояла на лестнице и вешала портьеры, собранные, кажется, на живую нитку.

– Как, нравится тебе комната? – спросила Соня кормилицу.

– Я здесь буду жить?

Долорес робко ступила в комнату, в которой стояла пока только маленькая кроватка с Николо. Но почти тут же в комнату вошли слуги Пабло Риччи, и опять с кроватью. Можно подумать, у него была целая фабрика кроватей, которая все время их выпускала, и потому они никогда не кончались.

– Сеньора прикажет что‑то еще? – вытянулся перед Соней один из слуг.

– Говори, Долорес, – поторопила она кормилицу, – что еще нужно в этой комнате для того, чтобы ты жила здесь с малышами?

Молодая женщина сунула руку в узелок, который несла с собой, неловко придерживая сверток со своим ребенком, и вынула из него небольшое деревянное распятие.

– Вот, – тихо сказала она, – пусть прибьют его у изголовья кровати.

Глава семнадцатая

Соня оказалась права: Жан против Разумовского не устоял. Кажется, тот слишком быстро набирал прежние силы, несмотря на то что целых шесть месяцев жил впроголодь и был изнурен каторжной работой.

Леонид легко взял пьяного Жана на руки и отнес в его комнату, сказав ей излишне громко:

– Слабоват французик. Супротив нашего брата им не сдюжить. – Вернувшись, он продолжал распинаться: – На первый взгляд-то они, французы эти, может, и поярче будут, поэффектнее. И к ручке наклоняются изящнее, и слова говорят красивые… Рыцари, одним словом. Те, о ком женщины, их же романов начитавшись, грезят в своих девичьих опочивальнях. А выйди с нашим один на один…

– Ну и чем ты хвастаешься? – рассердилась Соня. – Великое дело – уметь пить. Жан не может похвалиться твоей стойкостью против вина, а чем можешь похвалиться ты, кроме того, что перепил его? Он, например, хороший врач…

– Ты-то откуда знаешь? Он лечил тебя или рассказывал тебе всякие истории о своих выдающихся способностях?

– Каковой ты находишь внешность моей служанки? – вдруг спросила его Соня, как показалось Разумовскому, не к месту.

– Девица как девица. Личико, может, и не очень, а фигурка вполне…

– То есть ею можно увлечься?

– Если ты обо мне, то напрасно подозревать меня в том, в чем не виновен.

– Я не это имею в виду, – с досадой проговорила Соня, отмечая про себя, что все мысли Леонида направлены только на него самого и о нем самом. – Но видел бы ты ее прежде. На бедную девочку никто не мог смотреть без содрогания. Ее другой сделал именно Жан. Своими волшебными руками…

– Хорошо, хорошо, Бог с ним, с этим лягушатником!

– Почему ты его так называешь?

– А ты не знаешь? Они же лягушек едят.

– Но при мне никогда… Жан ничего такого не говорил…

Леонид расхохотался, а Соня спохватилась. Опять он ее разыграл. Вон как веселится. Неужели ей не все равно, что ест Шастейль? Брат Николай рассказывал, что у них один офицер, попав куда-то на Восток, ел печеную змею. А это небось похуже лягушек будет.

– Не наши они люди, Сонюшка! И мы им чужие. В Испании вообще жить православным опасно. Здесь до сих пор инквизиция в силе. Не посмотрят и на то, что мы иностранцы…

– Ты хочешь вернуться в Россию?

Разумовский помрачнел:

– И в Россию мне нельзя. Ты правильно сделала, что уехала… Небось тайком?

– Тайком, – согласилась Соня.

– Неужто Мария Владиславовна не углядела?

– Маменька померла, – сказала Соня и тяжело вздохнула, – а братец Николаша мне мужа нашел.

– Мужа? Ты имеешь в виду этого своего Потемкина?

Он помрачнел.

– Отнюдь. Потемкина он не знал, тот ведь больше по заграницам жил, деликатными делами занимался, служа таким образом престолу и отечеству. Нет, Коля нашел мне нашего, петербургского… Генерал‑аншефа Старовойтова.

Леонид, слушавший ее внимательно, от удивления свел брови к переносице:

– Погоди, какого Старовойтова? Ты имеешь в виду… Ну да, тот, о ком я думаю, и есть генерал-аншеф. Если какой другой, я бы знал. Вряд ли за год многое в рядах генералов изменилось. Тем более однофамильцев… Он еще жив?

– Жив, легко тебе смеяться!

– А если и жив, так ведь все равно одной ногой в могиле. Не то вторую, не то третью жену схоронил, и опять на сладкое потянуло. Беззубого…

– Любой из нас в старости не Аполлон, – с сердцем заметила Соня.

Военные, решила она про себя, чуткостью не отличаются. Леонид даже не понимает, что неудачно выбрал предмет для шуток. Вон как доволен, что поставил ее в неловкое положение! Можно подумать, предполагаемым замужеством со Старовойтовым она хвастает.

– А ты, значит, не захотела?

– Ты бы на моем месте захотел?

– Знаешь, мне трудновато представить себя девушкой! Да еще маменькиной дочкой, а не какой‑нибудь там… бунтаркой.

– Я столько лет была послушной сестрой и дочерью, что пора было и ослушаться.

Он слегка покачался на стуле, склонив голову, как будто прислушивался к своим мыслям.

– Говоришь, Николай заторопился? Друг называется. Разве не он тому способствовал, чтобы мы с тобой… Мы же с тобой были жених и невеста!

– А он был мужем Дашеньки Шарогородской. О тебе же не было известно: вернешься или нет…

Она сказала это с нечаянным упреком, и Леонид отвел глаза, привычно касаясь верхней губы, как если бы хотел тронуть свой ус.

Он покашлял, вроде в горле запершило, и сказал:

– Сегодня ночью приходи.

– Еще чего не хватало! – с возмущением прошипела Соня.

– Тогда я к тебе приду.

Она беспомощно оглянулась, но Жан спал похмельным сном в своей комнате, а Мари куда‑то подевалась… Отчего‑то в присутствии Разумовского ей неуютно, и она всегда старается исчезнуть с его глаз.

Соня понимала, что попала в ловушку. Один раз уступила, а теперь… теперь само собой разумеется, что Леонид от нее не отстанет…

Но тут же она встряхнулась. Привораживает ее Леонид, что ли? Уж и оплакивать свою нелегкую судьбу приготовилась. Можно подумать, от самой Сони ничего не зависит! Как, оказывается, легко возвращается она в привычный образ, в котором прожила целых двадцать пять лет! А думала, что навсегда о нем забыла…

На другое утро Жан не вышел к завтраку, и Соня обеспокоилась. Такого прежде не случалось. Шастейль был ранней птичкой и обычно в постели не залеживался.

«Неужто заболел?» – подумала Соня и, помедлив у его двери, легонько постучала.

За дверью что‑то пробулькало или проквакало, и она, более не медля, вошла.

Бедный врач своим видом напоминал самого больного из своих пациентов. Бледно‑зеленый, с темными кругами под глазами, он лежал и тихо стонал.

– Что с тобой, Жан? – испуганно воскликнула Соня; в голове ее пронеслись самые страшные мысли о том, что француза отравили, и сделал это… конечно же, Леонид! И вот еще немного, и Шастейль скончается в страшных муках.

– Голова! – простонал тот. – Сейчас моя голова треснет, как спелая тыква, и наружу вылезут мои бедные воспаленные мозги…

Это надо же! Только воображение у мужчины‑врача может рисовать такие гадкие картинки, от которых женщина содрогнется.

Впрочем, у нее самой воображение тоже на свой лад особенное. Придумала какое‑то отравление, хотя у Шастейля всего лишь похмелье. Но чем его лечить?

Она отправилась на кухню, где уже вовсю хозяйничала Анхела.

– Скажи, Анхела, – спросила ее Соня, – бывает, что ваши мужчины наутро после вечернего пития мучаются головной болью?

– Еще как бывает, – с усмешкой отозвалась та.

– И что вы, женщины, им подаете? Насколько я могу судить, сеньор Жан сейчас не в состоянии проглотить и крошки.

– Крошку он, может, и не проглотит, а вот ложку горячего супа… Я как раз только его сварила.

– А если он откажется?

– Надо заставить. Еще у нас некоторые мужчины похмелье тем же и лечат.

– Чем? – не поняла Соня.

– Тем, от чего голова болит, – пояснила Анхела.

Соня хотела наказать Мари, чтобы та отнесла в комнату Жана суп, но потом подумала, что с нею Жан не постесняется капризничать, потому решила сделать это сама. Она поставила на деревянный кухонный поднос тарелку с супом и кружку с вином. Кстати, когда наливала, подивилась: огромная бутыль была уже наполовину пуста. Ох этот Разумов–ский! Сказал – сделал.

Едва она вошла в комнату к Жану, как он, уловив запах супа, содрогнулся.

– Убери, я не смогу это не то чтобы проглотить, даже нюхать.

– Тогда, может, вино? – Она показала ему наполненную кружку.

– А вино – тем более.

– Значит, будем есть суп.

– Что я сделал тебе плохого?

Его лицо при этом стало таким жалобным, что Соня не удержалась и потрепала его по голове, как маленького. Или как брата. От этой нежданной ласки на лице Жана мелькнула растерянность, и Соня поспешила убрать руку.

– Помнишь, ты сам говорил, что врач вынужден причинять больному человеку боль, чтобы вернуть ему здоровье. Вот и ты представь, будто я твой врач и собираюсь дать тебе горькое, противное лекарство, но после него тебе сразу станет легче.

– А если меня вырвет? – спросил Шастейль ворчливо.

– Это ничего, тебе тоже станет легче.

– Но как же… Ты не врач, тебе не приходилось ухаживать за больным…

– Много ты понимаешь! – сурово сказала Соня и поднесла к губам Жана ложку супа. – А для Жана-молодца два стаканчика пивца, на закуску пирожка, для потешки девушка…

Эти присказки она слышала еще в детстве от кормилицы и даже не вслушивалась в то, о чем в них говорилось. Потому сейчас просто перевела их на французский язык. Жан, заслушавшись, открыл рот и проглотил ложку супа. Подождал, не вернется ли тот назад, но, видимо, суп легко скользнул в воспаленный желудок, и Сонин «пациент» потянулся за следующей ложкой.

Съев до конца весь суп, он откинулся на подушку и вытер со лба испарину.

– Спасибо, Софи, ты меня спасла… Ты удивительная женщина. Жаль, что я тебя недостоин.

– О чем ты говоришь, Жан! Разве мы не друзья? Разве я хоть раз дала тебе понять, будто отношусь к тебе… не так, как к равному?

– Если мы равны, то ты у нас primus inter pares, первая среди равных.

Он произнес это с какой‑то безнадежностью, так что Соне стало не по себе. Неужели Разумовский что‑то посмел ему сказать?

– Что случилось? – спросила она, следя за выражением его лица; сейчас он в таком расслабленном состоянии, что ничего не сможет от нее скрыть. – Чего вдруг ты начал считаться, кто из нас первый, а кто не первый?

Он не ответил, помолчал, вспоминая, и спросил:

– Что значит русское слово «выс‑кач‑ка»?

– Выскочка, значит. – Соня замялась, соображая, как бы помягче сказать. Становилось понятным, в какое русло свернуло общение между двумя мужчинами, не слишком симпатизирующими друг другу.

– Не жалей меня, переведи дословно.

– Выскочка – человек, который… слишком быстро выдвинулся.

– Тот, который вдруг стал графом? – горько подытожил Жан. – Мсье Леонид тоже граф, и он не может пережить, что какой‑то лекаришка сравнялся с ним в титуле.

– Ну, если уж на то пошло, открою тебе его тайну. Разумовский – граф всего лишь во втором поколении. Так что если он чем и может хвастаться, то лишь этим.

– Раз ты так добра ко мне, Софи, тогда и я расскажу тебе свою тайну… Видишь ли, на самом деле я тоже происхожу из знатного дворянского рода, и еще неизвестно, стали бы мои предки знаться с такими, как Леонид…

– Нет, нет, только не это! – запротестовала Соня. – Будь умнее, прошу тебя, Жан. После каторги, с которой он чудом выбрался, Леонид, как я думаю, только с виду обычный человек. На самом деле в душе его такая неразбериха, на поверхности которой и обида, и зависть, и злость, а еще глубже – недовольство собой. Наверняка он сам виноват, что попал в такое неприглядное положение…

– Ну вот, ты его оправдываешь, – насупился Шастейль.

– Не оправдываю, я объясняю, почему ты должен быть умнее… и сильнее.

Она произнесла последнее слово с запинкой, потому что с некоторых пор стала сомневаться в мужской силе духа и стойкости вообще.

– Прости, я тебя перебила. Ты только стал рассказывать о своем дворянском роде.

Жан взглянул на нее с укоризной. Соня всегда его недооценивала. Сколько еще ему нужно сделать и чего добиться, чтобы она увидела в нем равного себе?

– Да, наш род восходит еще к древним галлам. И до одного прискорбного времени мы могли гордиться своим родом… Но с некоторых пор мы перестали приставку «де» употреблять и предпочли затеряться среди других ничем не известных Шастейлей…

– Что ты говоришь! – воскликнула Соня. – Я слышала, люди незнатные добавляют к своим фамилиям приставку «де», но чтобы от нее избавлялись… Наверное, это и в самом деле захватывающая история.

– Захватывающая! Для человека постороннего…

– Если и вправду я тебя, как ты говоришь, сегодня спасла, – рассердилась Соня, – тогда немедленно перестань говорить со мной так, будто я и в самом деле тебе посторонняя. После того, когда мы вместе столько пережили. Как ты можешь?!

– Однако этот твой Леонид, кажется, задел меня глубже, чем хотелось бы. Я никак не могу успокоиться, прости. Выскочка!.. Ты не очень торопишься?

– Не очень, – улыбнулась Соня, – это утро я решила посвятить тому, чтобы избавить от похмелья своего хорошего друга.

Жан поцеловал ее руку и устроился в постели поудобнее.

– Прости, я еще немножко полежу. Слабость… Так вот, лет сто назад или немного больше жил во Франции человек, которого звали Франсуа Гало де Шастейль…

– Ты начинаешь как настоящий сказочник. – Соня тоже устроилась поудобнее. – Как ваш известный Шарль Перро.

– Только сказка моя не слишком веселая. Так вот он, получив степень доктора права, стал членом Мальтийского ордена и отличился в морских сражениях с магометанами… Как много я бы дал за то, чтобы в гостях у Арно де Мулена иметь право сказать: «Мой предок тоже был членом ордена и даже за свои подвиги получил из рук великого магистра золотой крест Святого Иоанна Иерусалимского»…

Соня слушала затаив дыхание. Совсем как в детстве, когда отец рассказывал ей о легендарных прабабках. И в самом деле, скажи он о том командору, как бы тот обрадовался такому почти родству.

– …Потом мой предок вернулся во Францию, служил принцу Конде и стал капитаном его гвардии. Но видимо, он был склонен к авантюрам, потому что оказался в центре заговора против короля и был приговорен к смертной казни. Только Франсуа Гало не тот человек, чтобы смиренно склонять голову под ударами судьбы. С помощью одного из своих друзей, такого же авантюриста, как и сам, ему удалось бежать. И не куда‑нибудь, а на Мальту.

– Значит, Фортуна его все‑таки любила.

– Наверное, как блудного сына, заодно и наказывая. Ибо по пути на Мальту он попал в плен к пиратам и два года был пленником в Алжире, пока за него не заплатили выкуп.

– Однако ваша семья была еще и богатой, – заметила Соня.

– Богатой и знаменитой, – вздохнул Шастейль. – Только моему предку все равно этого не хватало. Вернувшись из плена, в Марселе он вступил в орден кармелитов. Остается только гадать, что его туда привело, ведь устав этого ордена отличался особой строгостью. Может, в память о дяде, который был известным отшельником? В юности я читал о кармелитах. Они должны были жить в отдельных кель–ях, вообще не есть мяса, все время молиться или заниматься рукоделием. Моему предку удалось ввести в заблуждение монахов показным благочестием, и Франсуа стал настоятелем монастыря.

– Пока ничего страшного в деяниях вашего предка я не усматриваю, – сказала Соня. – Он стал служить Богу…

– Он стал служить своим пагубным страстям! – воскликнул Жан. – Не знаю, как на протяжении всей жизни ему удавалось совмещать свой сугубо светский нрав со служением Господу. Так, он влюбился в одну юную девушку, похитил ее и поселил в келье монастыря.

– Не может быть!

– Выходит, может… Теперь представляешь, Софи, что я чувствовал, когда слушал рассказы де Мулена о самоотверженном, бескорыстном служении церкви. Старый благородный рыцарь – с одной стороны и похотливый развратник – с другой… Когда украденная Франсуа де Шастейлем девушка забеременела, преступный настоятель не нашел ничего лучшего, как задушить ее в своей постели. Чтобы скрыть это злодеяние, он с одним своим приятелем‑мирянином решил похоронить тело несчастной в часовне при монастыре. К несчастью для него, за кафедрой часовни ночевал некий паломник. Он все видел и на суде свидетельствовал против Франсуа де Шастейля.

– Ты рассказываешь так подробно, словно сам был свидетелем…

– Один наш родственник, живший в то время, вел подробный дневник, где живописал деяния этого недостойного сына рода… Его приговорили к повешению. Но и тут Франсуа удалось спастись. Когда Бог отворачивается от грешника, ему начинает помогать дьявол. Дюжина молодчиков во главе с одним его дружком напала на солдат, охранявших виселицу, и вырвала преступника из их рук. В благодарность за чудесное спасение Франсуа открыл приятелю секрет изготовления серебра. Правда, секрет изготовления золота он оставил себе.

– Погоди, Жан, – запротестовала Соня. – По‑моему, ты в своем повествовании проскочил целую главу. Разве ты не говорил, что твой предок был доктором права?

– И доктором права, и знатоком многих языков, и талантливым литератором, и философом, и алхимиком. Увы, даже в занятиях этой славной наукой он проявил себя не лучшим образом, увлекшись в конце концов приготовлением всевозможных ядов…

– И это все?

– Нет, не все. По самым скромным подсчетам, с помощью изготовленного им яда мой предок отравил шестнадцать человек и был проклят своими потомками, которым вместо доброго имени оставил лишь позор.

– Но это не ты придумал: отказаться от приставки «де»?

– Конечно, не я, – проговорил Жан с некоторым сожалением. – У нас в роду были не только великие грешники, но и великие святые. Сын Франсуа де Шастейля Раймон сделал все для того, чтобы загладить вину отца. Сам он вел жизнь праведную, женился на бедной сироте и щедро помогал ее многочисленной родне. Замок де Шастейлей был продан, дворянская приставка исчезла из документов, а отец поселился с семьей в небольшом сельском домике, который во всякое время суток был открыт для странников. У него родились трое сыновей, первый из которых стал врачом и работал всю жизнь в больнице для бедных, второй – священником, не оставив после себя потомства, а третий – отшельником, почитавшимся как святой…

– Значит, ты происходишь…

– От старшего сына Раймона – Мориса. Он мой прадед.

– Но ты все же вернул себе родовую приставку.

– Это не совсем так. Но мне всегда казалось, что один человек не может низвергнуть в пучину забвения целый дворянский род, который прежде был славен деяниями во славу Господа и людей. Собственно, де Вассе – фамилия моей мамы, которую я и взял, купив графский титул… Я бы не вспоминал об этом, если бы твой соотечественник так не разозлил меня.

Странные существа мужчины. Им важнее всего покрасоваться. Чем угодно: умением фехтовать или древностью рода. Даже мальтийский рыцарь Арно де Мулен и то не отказывал себе в удовольствии похвастаться перед Соней то ли своей библиотекой, то ли полученными навыками обороны…

Впрочем, женщины тоже любят хвастаться друг перед другом. То ли платьем, то ли драгоценностями. Чего это Софья взялась обличать пороки мужчин?!

– Ты последний человек в роду? – вдруг осенило Соню.

– А о чем я тебе толкую?! Видно, у умершей девушки был слишком сильный святой покровитель или ее отец проклял весь наш род, но никакие молитвы отшельников и священников в нашем роду не перевесили, как видно, ее страшную гибель и позор. Один за другим все мои родственники умерли, не оставив, кроме меня, другого потомства…

– Ничего, все еще образуется, – попыталась успокоить приятеля Соня. – Вот вернемся во Францию, женишься на хорошей девушке, которая родит тебе много детей, и ваш род опять начнет производить на свет славных сынов отечества… А Леонид, как я думаю, нарочно пытался вывести тебя из равновесия. На будущее лучше тебе не поддаваться на его уловки. Да и вообще на подобные уловки кого бы то ни было. Если ты станешь меньше пить, я вовсе не перестану хуже к тебе относиться.

– Ты святая женщина, Софи… Но что я ему сделал? Почему он все время смеется надо мной?

– Ревнует. Он просто ревнует тебя ко мне.

Соня оглянулась, уходя из комнаты Жана. На лице француза явственно читалось довольство собой.

Глава восемнадцатая

Соня вспомнила прошедшую ночь и все, что ей предшествовало.

До сих пор она ощущала напряжение, которое не проходило, несмотря на дневные заботы.

Софья впервые в жизни поняла, что такое настоящая бессонница, когда, несмотря на усталость, не можешь смежить веки и окунуться в спасительный сон. Когда и за опущенными веками твоим глазам горячо и сухо, и тщетно ждать желанной прохлады.

Понятное дело, что сама она к Леониду не пошла. Еще не хватало! Но он, как и обещал, попытался прорваться к ней. На этот раз путь ему преградила Мари.

Может, она и задремала, но тотчас открыла глаза, едва Разумовский взялся за ручку двери. Девушка рассудила здраво: если приход русского был бы желателен госпоже, она ее об этом предупредила бы.

Чего греха таить, Мари невольно подслушала разговор между ними, когда Леонид ее сиятельству что‑то обещал, а она не соглашалась. Теперь ей понятно было, что именно. А раз так, она здесь костьми ляжет, а этого неблагодарного человека к княжне не пропустит!

– Ее сиятельство спит, – сказала девушка решительно. Соня все слышала через неплотно прикрытую дверь.

– Уйди с дороги! – прорычал Разумовский.

– Не могу. В спальне госпожи для вас нет места.

– Я не бью женщин, – зловеще произнес тот, – но служанок, видимо, к категории женщин относить не стоит.

Затем что‑то загрохотало, как если бы на пол упала тяжелая вещь. Соня не выдержала и выглянула из комнаты. Разумовский лежал на полу, яростно сверкая глазами, и шипел, как придавленная палкой змея.

– Дрянь! Как ты посмела?!

Мари стояла чуть поодаль, как учил Соню Жюстен, в той самой обманчивой позе. Однако неужели девчонка усвоила его науку всего лишь глядя на ее с ним занятия?

– Леонид, – процедила сквозь зубы Соня, – если ты сию минуту не уберешься, я вынуждена буду поднять не только всех в своем доме, но и позвать на помощь слуг сеньора Пабло. Ты забываешься. Ведешь себя по‑свински в доме, где тебе дали приют!

Последнюю фразу она произнесла по‑русски, делая знак Мари, чтобы та ушла.

– Не бойся, я с ним справлюсь.

Девушка вышла, но, Соня готова была спорить, далеко не ушла, чтобы в случае чего прийти к ней на помощь. Мари считала, что мужчины – наиподлейшие существа на свете и до конца нельзя доверять ни одному.

– Сонюшка, но почему… ведь вчера… мы же с тобой…

– Вчера ты застал меня врасплох, – сказала она и покраснела, так как и сама мысленно бичевала себя за проявленную слабость, – но это вовсе не означает, что теперь ты должен каждую ночь врываться ко мне в спальню, ничуть не беспокоясь о моем добром имени.

– Твоя служанка… просто фурия какая‑то. По виду и не скажешь, что она может сразиться с мужчиной. Это какая‑то восточная наука? Я что‑то об этом слышал…

Он нарочно уводил разговор в сторону, потому что и сам понимал, что ведет себя не лучшим образом. Соня с горечью подумала о том, что женщина – существо бесправное. Только ли из‑за своей физической слабости, или потому, что мужчины правят миром? Как бы то ни было, уже нынешним утром она станет регулярно заниматься тем, чему успела научиться, чтобы не быть такой уязвимой для направленной против нее силы.

Она с горечью подумала, что все у нее пока что складывается не так, как у людей. Будь рядом с ней настоящий муж, разве посмел бы Разумовский так себя вести? А сейчас… Раз она одна, значит, как бы ничья…

– Кое‑чему и меня обучили, – предупредила она на всякий случай, если у Леонида все еще оставались намерения прорваться в ее спальню.

– Но кто? – опять с нотками ревности осведомился он. – Кто посмел учить женщину воевать?!

– Защищаться, – поправила Соня.

Они услышали, как в доме заплакал ребенок. Вначале один, а потом к нему присоединился другой.

– Извини, – сказала Соня, – но мне надо пойти посмотреть, что там.

– Не спеши. У них есть кормилица, которая, наверное, куда лучше умеет обращаться с детьми.

Его реплика отчего‑то больно задела Соню. Она не умеет обращаться с детьми? Он хочет сказать, что и не научится? Что Соне такое не дано?

Она решительно освободила плечо, за которое Разумовский схватился, и, обойдя его, точно столб, поспешила к детской. За ней тенью скользнула Мари.

Долорес кормила Николо, а другой рукой покачивала своего сына, приговаривая:

– Потерпи, сейчас наестся маленький сеньор, и я покормлю тебя.

– Долорес! – Почему‑то у Сони не получалось называть девушку Лоло, как делал это Пабло. – У тебя все в порядке?

– Детишки проснулись поесть, ваше сиятельство. Мой малыш всегда ест по ночам. Выходит, и юный сеньор тоже.

Соня оглянулась на Мари:

– Пошли спать.

– А сеньор Леонид?

– Думаю, он ушел к себе, – не слишком уверенно произнесла Соня.

Но оказалось, что так и есть.

– Как тебе удалось его свалить? – все же спросила у Сони Мари, потому что ей полученные от Жюстена знания пока не удалось применить на практике.

– Я боялась за вас, – сказала Мари, – и не думала о том, как это делать. Помните, Жюстен объяснял: когда вас пытаются ударить, надо не мешать обидчику, а лишь помочь ему в движении, когда его удар проваливается в никуда… – Она засмущалась. – Может, я чего не поняла, но вашему бывшему жениху я и в самом деле не мешала. Почти.

– Днем пойдем с тобой в подвал, – с некоторой ревностью сказала Соня, – и ты попробуешь так же бросить меня. Мешки уже готовы?

– Не готовы, ваше сиятельство, все время так получается, что я занимаюсь другими делами. Например, вчера я мыла пол и потолок в детской комнате…

Соня понимала, что напрасно нападает на Мари. Сама весь день гоняет ее по своим поручениям. Но все же раздражение уходило медленно: как посмела эта простолюдинка усваивать искусство, которому обучали ее, аристократку?!

Мари поняла, что госпожа сердится из‑за того, что она кое‑чему научилась, и решила, что никогда не откроет ей свой секрет. Того, что по ночам ее обучал этому Жюстен. Ведь Мари не для себя изучала эту науку, а чтобы вот так, как сейчас, прийти на помощь княжне, какой бы похотливый самец ни осмелился на нее напасть.

С утра на улице опять шел дождь, но у обитателей особняка нашлась работа, чтобы не скучать. Соня и Мари продолжали обустраивать дом, Жан полностью пришел в себя и зачем-то отправился в амбар.

– Пожалуй, мы не станем его сносить, а просто перестроим в конюшню, – сказал он, вернувшись. – Прежние хозяева, похоже, хранили в нем зерно, а нам для этого достаточно выгородить небольшой угол…

– Не понимаю, зачем нам зерно, – пробурчала Соня, разбирая столовые приборы, которые – в мешке! – опять передали им из дома Пабло Риччи.

То, что ей нравилось, она отодвигала в сторону, а Мари тут же отчищала потемневшие места и натирала мягкой тряпочкой.

– Затем, что мы заведем лошадку, на которой будем ездить на рынок или в лавку…

– Жан, а ты не увлекся? – остановила его Соня. – Мы сделаем здесь свое дело и вернемся в Дежансон…

Шастейль всплеснул руками, признавая ее правоту. Просто он не мог сидеть без дела и легко увлекался какой‑нибудь очередной идеей. Впрочем, тут же сам и стараясь воплотить ее в жизнь.

Их разговор прервало появление Разумовского, который вручил Соне какой‑то свиток.

– Что это? – не сразу поняла она.

– Это поручение, которое ты мне дала, – сказал Леонид. – И я его выполнил.

Он развернул бумагу и показал Соне начерченный план дома.

– Какой ты умница! – обрадовалась она.

– Меня этому учили, – сухо проговорил он. – Больше у тебя не будет никаких заданий? Торопись, а то завтра я уезжаю.

– Ты уезжаешь? – недоуменно переспросила Соня. – Но куда?

– Искать российское посольство, – ответил Леонид. – Я решил освободить тебя от своего присутствия.

Он немного помолчал, ожидая, наверное, что Соня станет его отговаривать, и с усилием проговорил:

– Ты обещала дать мне денег. Поверь, я все верну.

– Я и не сомневаюсь.

Она была смущена, понимая, что вынудила его принять это решение. Но что поделаешь, если Соня больше не разделяла его чувств.

– Кстати, что я не начертил, так это амбар. И правильно сделал, потому что, как я понял, вы все равно будете его перестраивать.

– Не знаю, – пожала плечами она. – Все зависит от того, как быстро придут телеги с бревнами.

– С бревнами? Ты хочешь сказать, что из Франции везут сюда бревна? Но зачем? Барселона – порт, здесь можно было бы найти любые бревна, что обошлось бы тебе гораздо дешевле.

Соня осеклась: она так и не научилась хранить тайну. Еще немного, и она выложила бы Разумовскому, зачем сюда везут бревна. Потому она и поторопилась объяснить:

– Это бревна ценной породы. Мы хотим… перестроить первый этаж. К тому же кое‑где прогнили потолочные балки… Я в этом не разбираюсь, но Жан говорит…

– Жан. Все время только о Жане и речь! Вначале я принял его за твоего возлюбленного, хотя он и в самом деле не приходит к тебе ночью… Но если это так, почему ты отвергаешь меня?

Он опять говорил с нею по‑русски, совершенно игнорируя присутствие самого Шастейля. Если он и не знал русского языка, то уж упоминание его имени не мог не слышать.

– Жан, – обратилась к нему Соня, – отнеси, пожалуйста, оставшиеся приборы к Пабло. Скажи, я отобрала для себя сколько нужно, остальное пусть возьмет обратно. И попеняй ему на то, что слишком уж он нас балует. В самом деле, мы и сами можем купить себе все, что нужно.

Шастейль взял мешочек и молча вышел. А Соня укоризненно взглянула на Леонида. Впрочем, смотри не смотри, он будет привязываться к Жану во всякое время, потому что, видите ли, двум медведям тесно в одной берлоге! Какой медведь из бедного врача?

– Ты никак не можешь согласиться, что между нами больше нет тех чувств, которые заставляют мужчину и женщину рука об руку идти к алтарю! – сердито сказала она. Соне казалось, что он и сам должен все понимать, а не требовать от нее повторять прописные истины.

– Ну и что же, все равно нам было неплохо вместе. Или ты хочешь меня обмануть и сказать, что это не так?

– Я не стану тебя обманывать, неплохо. Но «неплохо» еще не значит «хорошо».

– Это просто игра слов.

– Леонид, скажи, чего ты от меня хочешь?

Он воровато оглянулся, словно кто‑то стал бы их подслушивать, и схватил Соню за руки:

– Давай прогуляемся по твоему подворью.

– Но зачем…

– Я покажу тебе то, что на карту не занес.

– Мы могли бы потом…

– Потом меня здесь не будет. Завтра я уеду.

– Ну что ж. – Соня пожала плечами и пошла к двери.

На пути ей попалась Мари, будто невзначай выглянувшая из кухни, но Соня едва заметно покачала головой: мол, не стоит беспокоиться.

Он привел ее в амбар, где в углу еще высилась приличная груда соломы, а за деревянными перегородками кое‑где виднелись остатки зерна, уже припорошенные пылью.

– Надо наводить здесь порядок.

– Обязательно наведем. Но не все сразу. Мы же только приехали… Жан говорит, что здесь можно построить конюшню.

– Он прав, здесь когда‑то держали лошадь.

Леонид показал ей отсек несколько шире других, но при этом казалось, что его мысли далеко.

– Сонюшка, – его голос прервался, – с той нашей ночи…

– Это было утро.

– Не перебивай. Я просто не нахожу себе места. Одно твое слово, и я сломаю все преграды, отыщу живого или мертвого Потемкина, добьюсь развода… Мы сможем вернуться в Россию. Я брошусь в ноги государыне. Она простит, поймет, что мы не могли поступить иначе… Мы будем вместе, всю жизнь…

– Уверяю тебя, пока мне не до этого.

– Пожалуйста, – он незаметно подталкивал ее к груде соломы, – в последний раз. Не отталкивай меня.

Он шептал и шептал ей нежные слова, и дышал в шею, и целовал…

Потом Соня оправдывала себя тем, что ей стало жалко Леонида. Он был такой неприкаянный, такой несчастный…

«Или сумел прикинуться несчастным!» – сурово откликнулся внутренний голос, который рисовал ей сцену в амбаре без прикрас. И если бы кто‑то нечаянно зашел сюда, то увидел бы княжну Астахову, раскинувшуюся на соломе…

Однако как он ее провел! Не смог прорваться ночью, поймал днем. А она тоже хороша, как будто не знала, что можно от него ожидать! Пошла как овечка на веревочке.

Одно успокаивает: кажется, никто этого не заметил. И второе: завтра Леонида здесь не будет!

Разумовский не спеша застегнулся, помог одеться ей и фамильярно похлопал по спине:

– Зря ты отказывалась пустить меня к себе сегодня ночью. Я бы мог доставить тебе еще немало удовольствий. Но если тебе больше нравится в конюшне…

– Леонид!

Он не заставит ее расплакаться, не заставит! Нарочно посматривает на нее свысока, ждет, чтобы Соня признала свое поражение. Решил, что наконец сломил ее? Ну да, опять же, год назад эти отношения привязали бы Соню к нему, заставили признать превосходство мужчины, но, во‑первых, у нее теперь была цель неизмеримо выше постельных утех, а во‑вторых, она более не считала себя грешницей, поскольку сама себе дала отпущение грехов.

– Ты не мог бы достать мне воду из колодца? – попросила она, заставив Леонида закрыть рот – он собирался произнести некую назидательную речь.

– Зачем тебе вода?

– Хотелось бы умыться. Отчего‑то горит лицо. Наверное, ты поцарапал меня своей щетиной.

Она и вправду умылась холодной водой и как могла отряхнула платье от соломы.

– Думаю, в дом нам не стоит входить вместе, – сказала она.

– Кого ты боишься? Кто из этих ничтожных людишек посмеет судить аристократов?!

Но Соня стряхнула его руку со своей и пошла в дом, повторяя себе: «Он завтра уедет, он завтра уедет!»

Но самоуспокаиваться ей удалось не слишком долго. Едва она вошла в дом, как Мари схватила ее за руку – что за фамильярность! – и потащила в комнату.

– Ваше сиятельство, – сказала она, осторожно вынимая соломинки из Сониных волос и отряхивая ее платье. – Сеньор Пабло приглашает вас к себе. Вместе с Жаном и… тем, кого мы спасли из рабства. Говорит, ему принесли свежую рыбу и его повар приготовил что‑то… – она запнулась, подбирая слова, – что‑то необыкновенное!

– Ты осуждаешь меня, Мари? – одними губами спросила она, не глядя в глаза служанке. Она была уверена, что та обо всем догадалась.

Она могла бы не говорить таких слов: кто такая Мари и смела ли она что‑то там плохое подумать о своей госпоже?! Но ей отчего‑то не было безразлично.

– Нет. – Служанка все же нашла своими глазами ее глаза. – Никогда я не смогу ни осудить вас, ни отречься, до самой моей смерти вы будете для меня святой, и госпожой, и единственным человеком, которому я посвящу свою жизнь без остатка, ибо вы подарили мне другую, новую жизнь. И что для меня какие‑то там мужчины, которые пытаются бросить тень на ваше светлое имя!

Соне было приятно такое поклонение, но отчего‑то все равно стыдно. Она позволила Мари переодеть ее в новое платье, которое недавно приобрела в лавке на площади перед собором.

Пока у нее нет времени осесть на одном месте, обзавестись хорошей портнихой, чтобы не покупать готовые платья, своим выездом и попробовать познакомиться с местной аристократией. Потом, все потом, когда будет сделано дело ее жизни.

Глава девятнадцатая

Николо сразу замолчал, едва Соня взяла его на руки. Этот крошечный ребенок как будто чувствовал в ней близкого человека, который может защитить его от жестокого мира.

Долорес ревниво заметила:

– Однако ваш приемыш неблагодарен. Мог бы получше относиться к своей кормилице, а не реветь на весь дом, как будто она не знает, как обращаться с малышами. Слава Богородице, в семье я была старшей среди детей, и сколько малышей побывало в моих руках!

– Не ворчи, Лоло. – Соня впервые легко и непринужденно назвала так кормилицу, прижимая к груди малыша. – Он понимает, что я его мать, пусть и приемная. А кормилица… Что поделаешь, кормилицу помнят не все.

Она имела в виду, что может увезти малыша, и он попросту больше никогда не увидит кормившую его Долорес, но та, кажется, ее не поняла и надулась. Соня подумала, что для служанки она чересчур обидчивая.

Впрочем, если вспомнить оговорку сеньора Пабло, при каких обстоятельствах Лоло удалили из дома… Ребенка эта юная женщина нажила с управляющим художника и, видимо, по этой причине рассчитывала на совсем другое отношение к себе.

Недавно малыша окрестили и дали ему второе имя: Эрнандо. А Пабло с ведома княжны – свою фамилию. Мари стала крестной матерью ребенка, а Соня в церковь не пошла по причине известной: она была другой веры. И то, что ее приемный сын становился католиком, к ее сожалению, было необходимостью.

Итак, в христианском мире появился новый человек – Николо Эрнандо Риччи. Соня мысленно пообещала себе, что когда вернется в Россию, окрестит малыша в свою веру и даст свое имя. Здесь же, на католической земле, лучше ему до поры быть католиком.

Зачем она принимала в этом ребенке такое участие, она не знала. Положилась на судьбу и верила: все, что происходит с нею, недаром. И приемыш еще отблагодарит ее за тепло и ласку, которыми Соня собиралась его одарить.

Разумовский сдержал свое слово и на другой же день уехал. Но перед отъездом он сказал ей странные слова, которые против воли она все время вспоминала.

Никого рядом не было, когда они прощались, и Леонид сказал, глядя ей в глаза:

– Соня, я прошу тебя простить меня. За все. Наверное, я еще пойму вдали от тебя, что ты не только дала мне новую жизнь, но и показала нечто такое, о чем я прежде не подозревал… Раньше я считал, что настоящая жена и должна быть такой, какой ты была в Петербурге: милая, тихая, покорная… Но здесь… Здесь я увидел совсем другую женщину… как бы это сказать: разностороннюю, что ли. Ты можешь быть тихой и спокойной, а можешь быть страстной и воинственной. Раньше для меня два слова – «женщина» и «воинственность» – не сочетались. Я понял, что люблю тебя, хотя меня корежит при мысли о том, что в некоторые минуты ты была выше меня, храбрее и… честнее. Если ты меня позовешь, я вернусь, где бы ни был, но прошу тебя, позови!

Он повернулся и пошел к наемной карете, которую пригнал для него Бенито, как ни странно, по просьбе Жана. Наверное, врач хотел, чтобы Разумовский уехал без промедления, потому все для этого сделал.

Надо сказать, что, посоветовавшись с Жаном, она отдала Леониду большую часть оставшихся от продажи слитка денег. Теперь, если бревна задержатся в пути, им придется потуже затянуть пояса.

Не подавая виду, как она рада отъезду Разумовского, Соня сама сходила с ним в лавку, чтобы подобрать вещи в дорогу.

Леонид ее утомлял. Он напоминал Соне не только о ее прошлой жизни, но и о том, какой она была сама. К тому же в большинстве случаев она все же не могла ему противиться, что сейчас новую Соню не устраивало.

Даже тогда, в амбаре, она могла бы не слушать его страстный шепот, а при попытке склонить ее на это природное ложе силой просто отшвырнула бы его от себя. Могла бы, но не стала. Почему, и сама не знала. Пусть он уедет в уверенности, и она опять обретет уверенность в своих силах.

Главное, чтобы когда он и в самом деле вернется, Соня успела отбыть в Дежансон, а там… ее ждала Пруссия. Соня не гадала, как с Испанией, куда бросит ее жребий. Просто она хотела на следующий раз поехать в Пруссию, и дело с концом! Почему, например, не в Австрию, где она могла бы встретить своего мужа? Наверное, потому, что не хотела его встретить.

О Пруссии ей рассказывал Жан. Когда‑то, до встречи с Соней, он намеренно интересовался историей европейских стран, в которых мечтал побывать. Это была очень интересная, по его мнению, страна, не похожая на Францию и оттого особо привлекательная.

– Представь себе, – с упоением рассказывал Шастейль Соне, – король Пруссии Фридрих Второй старый уже человек и не сегодня‑завтра умрет, но как он был хорош в юности! Умен, талантлив. Поддерживал сношения с самим Вольтером и написал многотомную историю своего правления. Нас, стоит признаться, он не очень любил…

– Вас, врачей? – удивилась Соня, которая в какой‑то момент утеряла нить повествования.

– Нет, нас, французов, – расхохотался Жан. – Но к России тянулся. Правда, ваша императрица взаимностью ему не отвечала, но и воевать с ним не стала… Великий король! Кажется, в нашем веке ему равных государей нет.

– А наша государыня?

– Надо сказать, о ее деяниях я знаю гораздо меньше, о чем сейчас жалею. Возможно, читай я побольше о России, мог бы лучше понимать вас…

Он произнес это и сконфузился. Милый добрый Жан. Ну почему Софья не воспринимает его как мужчину? Они настолько близки как друзья, что другие отношения между ними не кажутся Соне возможными.

Пруссия. Если Шастейль по привычке не принимает желаемое за действительное, значит, это та самая страна, которую в дальнейшем, то есть когда будут жить Сонины потомки, не снесут с лица земли ни волнения, ни войны…

Пока же у Сони хватало дел и в Барселоне. Нужно было оставить купленный дом в жилом состоянии и с помощью сеньора Риччи нанять толкового управляющего, чтобы жил в нем и поддерживал его в приличном виде. А когда придут бревна… Господи, да придут ли они, в конце концов?!

Жан, со своей доверчивостью и неумением выявлять среди окружающих его людей мошенников, мог и в этот раз ошибиться. Но ему вроде помогала Мари, а ее интуиция не должна была подвести.

Прошла неделя после отъезда Разумовского, и Соня вспоминала его очень редко, в ее душе воцарилось облегчение. Теперь она осталась с близкими ей людьми. С ними не надо было стараться как‑то по‑особому выглядеть или постоянно следить, так ли она говорит и то ли делает. Оказалось, не всегда человек из недалекого прошлого может приносить только радость. Он может заставить вспомнить о том, о чем вспоминать не хочется…

В один из дней Соня проснулась утром рано и лежала, размышляя о том о сем, потому что вчера, уставши, просто свалилась в постель и заснула без задних ног.

Надо же, из‑за той агрессии, с какой Леонид добивался от нее близости, Соня так и не узнала о том, как ее бывший жених попал в рабство на галеры. Выходит, он увез с собой тайну своего пленения.

Она лежала в кровати и лениво размышляла о прошлом. Представляла себе лицо тогдашнего Леонида, моложе, без старившей его седины на висках, с усами, и вдруг… явственно увидела картину: ее жених сидит на лавке в саду, полном цветущих деревьев, каких она прежде не видела, ибо цвели они самыми разными цветами: и красными, и фиолетовыми, и розовыми. Словно на деревья вмиг присело много‑много разноцветных бабочек.

Но и женщина рядом с ним была необычной. Закутанной в шелковое покрывало, хотя наверняка было достаточно тепло.

Впрочем, женщина эта, удивительно красивая, только делала вид, что закрывает от Леонида свое лицо. На самом деле, будто невзначай, она открывала ему то большой карий глаз с поволокой и красиво изогнутой бровью, то точеный носик, то алые губы и подбородок с ямочкой…

Леонид был влюблен. Он просто пожирал собеседницу глазами и говорил не переставая:

– Гаянэ, счастье мое, не печальтесь, доверьтесь мне, я все сделаю как надо. Меня не остановят ни стражники, которые вас стерегут, ни все купцы мира…

Из этого Соня заключила, что Гаянэ скорее всего была даже не дочерью – женой какого‑то богатого восточного купца, и ее сердце молодому русскому военному удалось покорить. Уж она‑то должна была знать, что вряд ли ее оставили без присмотра. Соня об этом подумала, а потом как бы повела взгляд в сторону, обшаривая окрестности.

Ее предположения тут же оправдались, потому что к лавке, на которой сидела влюбленная пара, крались стражники в чалмах и доспехах. Двое схватили закричавшую от ужаса Гаянэ, а остальные набросились на Разумовского.

Опять Соня будто смотрела живые картинки, потому что успевала рассуждать и пояснять для себя происходящее.

Скорее всего им был дан приказ схватить Леонида живым, потому что он яростно бился сразу с несколькими, мастерски владевшими восточными же кривыми саблями людьми, но при этом не был ранен, несмотря на явное преимущество врагов.

В конце концов кто‑то из них подобрался сзади и толкнул Леонида в спину, а остальные, выбив из рук его шпагу, в момент спеленали как младенца и куда‑то понесли.

Дальше Соня ничего не увидела скорее всего потому, что внимание ее рассеялось. А точнее, увиденное событие задело княжну за живое. Судя по всему, происходило это событие вскоре после того, как его сиятельство граф отбыл за границу, передав Соне письмо, строки из которого она помнила до сих пор: «Сонечка! Любимая! Единственная женщина на свете… Нет горше муки для меня, чем невозможность припасть к твоим ногам, умоляя о прощении…»

И после таковых слов… Никто его, видите ли, не остановит! Но остановили! Так и надо! Не давай обещаний, коих не собираешься выполнять!

Если бы она увидела сцену с Гаянэ как‑нибудь пораньше, до того, как утром пошла будить его, и даже до того, как стала вызволять его из рабства… Но что теперь локти кусать! Сделанного не воротишь.

Уехал и уехал. Забыть о нем, да и только. А раздражение свое глупое есть где изливать. Некто Мигель де Сервантес, великий писатель Испании, благодаря роману которого «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» Соня познавала испанский язык, читая в подлиннике, посылал своего героя воевать с мельницами. Княжна Астахова может воевать с мешком, набитым соломой, и вымещать на нем злость на самое себя.

– Мари! – позвала она слишком громко и рассмеялась про себя, услышав звяканье шпаг, которые служанка брала, очевидно, под мышку, потому что ей еще надо было взять кувшин с водой и подсвечник со свечами.

Откуда, интересно, девчонка узнала, что госпожа зовет ее именно в погреб?

Служанка выглянула из комнаты, показывая себя хозяйке. Мол, правильно поняла ее мысленный наказ?

Правильно, кивнула Соня, чувствуя, как уходит куда‑то ее раздражение. «Забыть! – еще раз приказала себе. – Разумовского никогда не было и больше не будет».

Приказала, хотя сама прекрасно знала: зароки есть вещь неблагодарная.

Раз! Мари ловко отскочила в сторону. Шпага с деревянным наконечником, который придумал сеньор Пабло, вспорола воздух. Однако как быстро учится эта девчонка! Наверное, раза в два быстрее Сони. Видимо, приютская жизнь, о которой княжна уже кое‑что знала из рассказов Мари, и не такому научит. Чтобы выжить, надо быстро двигаться и чувствовать за секунду до того, кто тебя ударит и куда.

Конечно, Софья себя оправдывала. Свою неуклюжесть. Но если сравнить ту Соню, которая брала уроки еще в Версале у Жозефа Фуше, и нынешнюю… Пожалуй, даст сто очков вперед тогдашней.

Странно, что Пабло не удивился желанию аристократки владеть шпагой. Наверное, считал это всего лишь чудачеством знати. Теперь с ведома Сони он каждый день по два часа писал ее портрет, усаживая ее неподвижно в то самое кресло с высокой спинкой на фоне портьеры из красного бархата. Он предложил Соне на выбор: писать ее в собственном доме или она согласится всякий раз трудить свои ножки, чтобы подниматься к нему в башню.

– Ничего, потружу, – решила Соня. – Стану подниматься, чтобы лишний раз взглянуть на красоту Барселоны.

Пабло терпеливо ждал, пока они с Мари вернутся из погреба, не делая попытки к ним присоединиться или хотя бы взглянуть на их занятия фехтованием, – про борьбу и сюрикены ему ничего не говорили.

– Моя шпага – это кисть, – посмеивался он, не проявляя ничуточки воинственности, свойственной, по мнению Соне, любому мужчине. – Но вы… О, я представляю вас прекрасной валькирией. Потому что Россия, откуда вы родом, северная страна. Смотрите, что получается. Мусульмане – прекрасные воины, это всем известно, но идеалом женщины считают гурий, которые услаждают праведников в раю. Для них предел мечтаний – девы райского гарема. И возьмите скандинавов, людей Севера. У них женщины рая – воинственные девы. Надо думать, не изнеженные наложницы, тем небось не под силу было бы уносить с поля боя души павших героев… Как вы думаете, почему так?

– Не знаю, – пожимала плечами Соня; ей и вправду ничего такого не приходило в голову.

И как ни смешно это выглядело, но теперь каждый день, так же как сегодня, Соня с Мари уходили в бывший винный погреб сражаться на шпагах, метать сюрикены и бороться друг с другом голыми руками, не считаясь с авторитетом госпожи или бесправием служанки.

Жан поначалу было вскинулся:

– Почему же вы меня не зовете?

Но тут с легкой руки Пабло его пригласили в один дом к больной девочке, которая уже много дней кашляла сухим надсадным кашлем, и знахарка ничего не могла с болезнью поделать. Шастейль девочку вылечил и этим заработал себе неслыханный авторитет в ближайшей к их дому части Барселоны. Его пригласили еще в один дом – на щеке у красивой молодой женщины стала расти уродующая ее опухоль, и никакие приемы против порчи, как определила болезнь ведунья, тоже не помогали.

Так что через некоторое время бедный Жан почти не бывал дома, начисто забыв о своем желании обучаться воин–скому мастерству.

Правда, однажды между посещением больных этот граф‑врач принес Соне листок бумаги, на котором были написаны… стихи. Она даже не сразу вспомнила, что когда‑то давала ему задание зашифровать послание потомкам о местонахождении клада.

Вот ключ. И для него есть дверь.

К воде спиною повернись,

Шаги числом сто пять отмерь

И по ступеням вниз спустись.

А там опять считай. Иди

На запад сорок семь шагов.

Разрушь преграду и найди

Богатство рода твоего.

– Что ты имел в виду под словом «вода»? – поинтересовалась Соня.

– Колодец, что же еще! – нетерпеливо пояснил Жан.

Сам он был в восторге от своего творения. Ведь до сего времени стихи писать ему не приходилось. Но опять эта русская княжна, вместо того чтобы горячо поблагодарить, выискивает в них недостатки.

Увидев его обиженное выражение, Соня спохватилась:

– Ах да, как же я сразу не догадалась!

– Ты сама сказала, что это послание надо зашифровать. Если я прямо напишу про колодец, каждый сразу поймет, где искать клад… К тому же неизвестно, сколько лет пройдет, прежде чем в этом доме поселится кто‑то из твоих потомков. Может, и дома этого в помине не останется. А колодец сохранится. Как же без воды‑то.

– Ты меня пугаешь, – нахмурилась Соня. – Как может быть, чтобы дом не сохранился? На мой взгляд, он так крепок, что еще два века простоит!

– Я сказал это на всякий случай. Мало ли, война или пожар.

– Пожар? И в самом деле, я об этом не подумала… Спасибо, стихи очень хорошие. Если не возражаешь, я перепишу их на пергамент.

– Делай с ними все, что захочешь, – благодушно разрешил Жан; княжна все же его похвалила, и того достаточно. Ведь ему нужно совсем немного: внимания и такой вот легкой похвалы.

Он вспомнил, что его ждут больные, и заспешил прочь.

Еще не пришли подводы с бревнами, а у нее уже имелась карта с местом захоронения клада. Такого, наверное, еще не бывало. Чтобы место для хранения клада определяли раньше, чем появлялся сам клад.

Ключ какой‑то придумал. Соня считала, что достаточно всего лишь разобрать часть стены в погребе, сложить за нею слитки, а потом замуровать. Теперь что же, следовать карте и стихам Жана? Задом наперед!

Надо сказать, что ей пришлось поломать голову над тем, на чем нарисовать план дома. Кто знает, как скоро доберутся до клада потомки, а обычная бумага может попросту рассыпаться от времени.

Дельную мысль подсказала Мари, после чего обеим женщинам пришлось обойти немало лавочек – как расположенных вблизи порта, так и в небольших магазинчиках окрест. И таки нашли, вернувшись в порт. В лавчонке, которую моряки использовали для того, чтобы сдать кое‑какие безделушки и получить испанские реалы, отыскался кусок, как объяснил продавец, старинной выделки буйволиной кожи, на которой имелся в качестве украшения некий орнамент. Однако обратная сторона была чистой, так что Соня решила карту нарисовать на ней.

За красками пришлось обратиться все к тому же Пабло. Мол, Соне нужна такая, которая долгое время не выцветет.

– Я придумал такую краску. Сам! – торжественно провозгласил художник. Правда, он тут же пояснил: – Пока их всего две: черная и красная. Если вы недельку‑другую подождете…

– Нас устроят эти две краски, – поспешно сказала Соня.

– Но зачем они вам? – попытался дознаться Пабло.

– Нужно. Мы с Мари делаем модную сумочку…

– Но вы могли бы заказать. У нас есть такие мастерицы…

– Так продаете нам свою краску или нет? – не слишком вежливо прервала Соня художника.

Понятное дело, всякая ложь тут же выходит наружу. Наверняка художник догадался, что ему просто не хотят говорить правду. Но с другой стороны, вряд ли он так уж и обидится. В конце концов, у женщин могут быть и свои тайны.

Через некоторое время Соня и Мари сидели за столом и осторожно переносили на «буйволиный» лоскут план дома, начерченный Разумовским. И занималась этим Мари, Соня сидела рядом и указывала:

– В уголке оставь немного места. Здесь напишешь стихи.

Мари, высунувшая от усердия язык, подняла на княжну глаза:

– Стихи?!

– Ну да, Жан написал. Так положено. Здесь зашифровано место, где искать клад.

В самом деле, неизвестно, к кому в руки попадет план дома и сообразит ли он, как его прочесть. Если Соня что‑то делает не так… Все равно она не знает, как надо.

Внезапно Мари подняла голову, к чему‑то прислушиваясь.

– Что с тобой? – удивилась ее настороженности Соня. – Тебя что‑то обеспокоило?

– Долорес, – пояснила девушка, опять склоняясь над самодельной картой, – она все время бродит по дому словно тень. Однажды я застала ее подслушивающей ваш с Жаном разговор.

– Думаешь, она о чем‑то догадывается?

– Я думаю, она хочет, чтобы ее уволили, – сурово сказала Мари. – Моя бы воля… Ох, не нравится мне эта кормилица!

Глава двадцатая

Между прочим, Жан теперь неплохо зарабатывал.

На кухне в достатке имелись какие угодно продукты, и порой самые экзотические. Слух об умелом докторе дошел и до моряков, так что приходящие из рейса то ли заболевшие, то ли раненые моряки зазывали его к себе и после лечения спешили отблагодарить врача‑иностранца тем, что привозили из дальних стран.

Иной раз они предлагали ему купить задешево то ожерелье, то золотую цепочку, так что в один прекрасный момент, посоветовавшись с Соней, он подарил Мари бусы из бирюзы, которые девушка теперь не снимала. Ее госпожа подозревала даже, что Мари всплакнула в своем закутке, хотя на самом деле никогда не видела служанку заплаканной.

– Слезы я выплакала в приюте, – усмехаясь, говорила она.

И вот однажды рано утром Мари разбудила Соню почему‑то шепотом:

– Ваше сиятельство! Ваше сиятельство!

Княжна сонно приподнялась и взглянула на девушку:

– Почему ты шепчешь? Случилось что‑то страшное?

– Пришли телеги с бревнами. Меня разбудила Анхела, а я вас.

– Ты считаешь, это должно быть тайной?

– Ой, простите, – спохватилась Мари. В приюте по утрам можно было только шепотом отпрашиваться в туалет, чтобы не разбудить не только воспитанников, но и воспитателей. – Старшина возчиков ждет вас.

– А Жан еще не поднялся?

– Спит. Я не знала, будить его или нет. Попросили позвать хозяев, а он же не хозяин…

Соня простонала:

– Конечно же, буди его! Он этих людей нанимал, пусть и разбирается с ними. Небось они ждут окончательного расчета.

Но когда она не спеша оделась и таки выглянула во двор, подводы там все еще стояли, а сопровождающие их люди завтракали, сидя на бревнах.

– Ты задержал возчиков? – спросила Соня своего приятеля. – Но для чего?

– Так случилось, что эти люди в большинстве своем плотники. Я пообещал им хорошо заплатить, если они с помощью этих бревен отремонтируют дом.

– Отремонтировать дом? – От возмущения Соня едва ли не рычала. – Разве у нас есть на это время? Разве мы не собирались вернуться во Францию?

Шастейль снисходительно посмотрел на нее:

– А что скажут люди, когда мы бревна, которые везли из самой Франции, просто сгрузим во дворе и забудем о них?

В самом деле, Соня об этом не подумала, на зато подумала кое о чем другом, о чем Жан не задумался.

– Тогда как ты собираешься извлекать из бревен золотые слитки, если эти люди все время будут здесь торчать?

Он, приготовившись спорить с Соней – ему почему‑то все чаще хотелось с ней спорить, – помолчал и согласно кивнул:

– Сделаем вот что. Сейчас я отправлю их побродить по городу. Пусть посмотрят на море, на корабли – небось в своем глухом углу они ничего такого не видели, а мы с Мари поработаем. Правда, я обещал навестить своих больных… Как сразу все на меня навалилось!

– На нас, – поправила его Соня, – или ты думаешь, я буду стоять в стороне, пока вы станете разбирать бревна и таскать в погреб золотые слитки?

– Ты хочешь сложить слитки в погреб? Но там еще ничего не готово!

– Вот именно, не готово. Мы столько дней ждали эти бревна, а когда они наконец пришли, выясняется, что мы их как бы не ждали. И знаешь почему? Потому что один французский врач решил вылечить все население Барселоны, а также экипажи морских судов, которые заходят в этот порт.

– Но, Софи, ты тоже занималась своими делами.

– А вместо этого мне надо было разрушить стену, придумать, что говорить какому‑нибудь любопытному, который спустился бы в погреб и разрушенную стену обнаружил.

– Давай не будем ссориться, – примиряюще заговорил Шастейль. – Давай вместе подумаем, куда слитки можно сложить. На полу в гостиной?..

– Прежде чем ты отпустишь людей погулять, заставь их положить часть бревен прямо у двери в погреб, чтобы не пришлось бегать со слитками по двору… Надеюсь, ты отметил бревна с «начинкой»?

– Конечно, отметил, – обиделся Жан, – ты уж вообще считаешь меня недоумком.

Вот так в тот день они чуть не поссорились.

Но за работой… О, что еще сближает людей больше, чем совместный труд!

Соня в окно видела, как Жан указывал работникам, какие бревна сгрузить у погреба, какие – ближе к крыльцу дома. Наверное, им было невдомек, почему именно эти бревна хозяин отбирает. А может быть, они и догадывались о чем‑то. Но кто из них в чужой стране стал бы высказывать, а тем более проверять свои сомнения!

Бревна сложили. Возчиков удалили с глаз долой и приступили к тому делу, ради которого все и затевалось.

Оказалось, самое сложное – замуровать ту часть стены погреба, за которой они сложили в железный сундук золотые слитки.

Да и сундук пришлось поискать в портовых лавчонках и у старьевщиков. Крепкий, чтобы мог выдержать не один десяток лет. Когда его наконец нашли, еле погрузили на телегу – пришлось заплатить двум портовым грузчикам. Во двор внесли уже люди Пабло, вчетвером.

И хотя вопрос вертелся на языке у слуг, никто им ничего объяснять не пожелал. Оставили им пищу для всевозможных догадок и предположений.

– И как мы такую тяжесть опустим в погреб? – в отчаянии простонала Соня.

Найти подходящий сундук было частью плана Шастейля. Видимо, он оказался в плену собственных представлений о захоронении клада.

– Сложить такое богатство просто на пол кощунственно.

– Какая разница, – попыталась было спорить с ним Соня. – Тот, кто отыщет сундук, доберется и до слитков.

– Так положено, – твердил Жан.

В конце концов Соня махнула рукой и не стала его утверждения опровергать. Даже похвалила, какой он сообразительный.

Во время поисков сундука она купила огромный замок с двумя бронзовыми ключами. Скорее всего замок привлек ее именно своим замысловатым ключом. Бронзовым, старинной работы. Похожим на тот, каковой Жан изобразил на листке со своим стихотворением.

Теперь и им оставалось только гадать, для чего железный сундук был нужен прежнему владельцу, но, кажется, последний хозяин избавился от него с превеликим удовольствием. А продавец не слишком дорого взял за сундук со странных покупателей. До них никто этой махиной не интересовался. Зато и продавцы, и сам хозяин лавчонки немало намучились с ним, страдая от синяков и шишек, которыми награждал их неподъемный сундук, занимавший в лавчонке уйму места.

Жан придумал спустить сундук в погреб по доскам, но когда они с Мари стали его по этим самым доскам толкать, сундук сорвался и, громыхая, покатился вниз. Хорошо, никого не покалечило. Но это падение убедило захоронителей клада, что с сундуком они не промахнулись. Он ничуть не пострадал, свалившись в погреб, не погнулась ни одна досочка, ни планочка, которой были обиты углы.

– Он сделан на века! – горделиво похлопывал по кованой крышке Жан.

Потом уже втроем волоком тащили сундук к дыре в стене, которую предварительно пробил Шастейль. Зато все слитки в него поместились. Даже немного места осталось. Затем довольно легко Жан навесил замок, и все трое отошли в сторону полюбоваться.

– Теперь надо замуровать стену, – деловито заметила Мари.

– Я и сам об этом размышляю, – отозвался Жан. – А ты знаешь как?

– Мне кажется, так, – с важным видом начала Соня, – берут камни, их чем‑то мажут и укладывают один на другой.

Мари отвернулась, чтобы хозяйка не увидела ее улыбку. Зато Жан не стал стесняться.

– Какая ты умная! – фыркнул он. – Об этом я и сам догадался. А вот чем мажут?

– Надо спросить у Пабло, – вмешалась Соня. – Скажем, что хотим подправить стену.

– А он тут же решит прислать к нам кого‑то из слуг, – радостно подхватил Жан.

Соня нахмурилась:

– И ничего смешного нет.

– Придумала! – первой встрепенулась Мари. – Недалеко от нас, я видела, работники кладут часовню. Давайте я пойду к ним с какой‑нибудь большой чашкой и куплю эту кашу для стен. Скажу, что нечаянно отломила… угол печки, а хозяйка у меня такая, что увидит – убьет!

– Однако горазда ты выдумывать, – покачала головой Соня.

Но Мари ничуть не смутилась:

– Это так, ваше сиятельство. Как часто в жизни меня спасали выдумки. Умение искать выход позволило мне дожить до двадцати лет, а иначе я умерла бы от голода еще в шесть…

– А что с тобой случилось в шесть лет?

Мари помрачнела:

– Если позволите, ваше сиятельство, я расскажу об этом как‑нибудь в другой раз.

– Ладно.

Соня с интересом взглянула на свою служанку. Едва ли не каждый день она открывает в Мари что‑то новое. Что‑то узнает… или не узнает.

На другое утро Соня проснулась такой разбитой, что не стала вставать с кровати, потому что каждое движение причиняло ей боль.

Мари всполошилась, побежала за Жаном.

– Да‑а, – протянул он, взглянув на Сонино измученное лицо с кругами под глазами. – Аристократы – это совсем другие люди. Мари, у тебя что‑нибудь болит?

– Немного. Поясница.

– У меня тоже руки побаливают, – согласился Жан, – но чтобы заболеть так основательно… Я скажу Анхеле, чтобы сварила тебе бульон.

– Только не бульон! – простонала Соня. – Я вообще не могу думать о еде! Меня тошнит!

– Тошнит?

Уже взявшийся было за ручку двери, он вернулся и даже присел к ней на постель. Переспросил удивленно:

– Тошнит?

Но едва Соня о том подумала, как ее просто вывернуло наизнанку. Мари едва успела подставить небольшую лохань.

Княжна от стыда расплакалась – такого конфуза с ней никогда не случалось.

– Наверное, меня отравили, – прошептала она сквозь слезы.

– Отравили? – изумился он. – Но мы все время едим одно и то же… Ты, видимо, вспомнила своего умершего дворецкого… – Он помолчал, прикусив губу, и сказал неожиданно: – Мари, принеси‑ка госпоже воды.

– Но она есть, я еще с вечера налила.

– Свежей принеси, – непривычно суровым голосом сказал Жан.

Девушка, поняв, что ее удаляют, обиженно поджала губы. Что можно скрывать от человека, который знает даже, где спрятано фамильное золото?!

Но, уже идя по коридору, она вдруг остановилась от пришедшей в голову мысли, постояла, еще подумала и, кивнув себе, пошла дальше. Шастейль думает, что она ничего не знает, но Мари знает побольше него!

Жан стал расспрашивать Соню о таких вещах, что она и краснела, и бледнела, и вообще говорить отказывалась.

– Сейчас я расспрашиваю тебя только как врач, – убеждал ее приятель, – забудь обо всем остальном.

– Не могу, – прошептала она, мучительно краснея.

– Хорошо, больше я не буду тебя донимать расспросами, но то, что я скажу, скорее всего тебя не обрадует.

– Ты хочешь сказать, я серьезно больна?

– Вряд ли это можно назвать болезнью, но выздоровление твое наступит не слишком скоро… Ты беременна.

– Не может быть! – вырвалось у Сони.

Но она тут же прикусила язык: может, еще как может! «Радуйся, Софья Николаевна! Кажется, ты успела убедить себя, что бесплодна. Стала уже представлять свою жизнь в обществе приемного сына, и вот жизнь заставляет расплачиваться за такое легкомыслие…»

Но почему расплачиваться? Разве судьба не дарит ей подарка в виде будущего – желанного, пусть и внебрачного – ребенка!

Да и о чем она могла бы жалеть? Разве у Сони мало денег, чтобы оплатить любые документы, свидетельствующие о законном происхождении на свет ее дитяти?

– Софи, не расстраивайся! – затеребил ее Жан Шастейль. – Вырастим мы твоего ребенка. Хочешь, я его усыновлю?

– У него есть отец, – сказала она сухо, чтобы не допускать фамильярности, но тут же спохватилась: какой отец?! Разве не желала она недавно, чтобы он исчез и никогда больше в ее жизни не появлялся? То‑то же! – Думаю, мне сегодня надо полежать в кровати.

– Конечно, полежи, – согласился Жан тоном врача, но потом, усмехнувшись, приблизил губы к ее уху: – Однако, по моему мнению, легче рожают те женщины, которые больше двигаются.

– Я принесла воды, ваше сиятельство, – несколько громче обычного сказала Мари и даже присела в поклоне, подавая Соне пить.

Та выпила, прислушалась к себе. Вроде ее внутренности пришли в норму.

– Сегодня мы не будем фехтовать? – спросила Мари нарочито равнодушно.

– Почему не будем? Еще как будем! Иначе, говорит наш врач, не родится здоровый ребенок.

Оба посмотрели на Мари, ожидая увидеть удивление на ее лице, но та согласно кивнула, будто знала обо всем еще раньше их.

– Хорошая у тебя служанка, Софи, – заметил Шастейль, – сообразительная. Мне бы такого камердинера.

Мари довольно зарделась.

Хвалить нужно даже самых хороших слуг.

Теперь в доме с утра до ночи стучали молотки. Соня опять вспоминала свою матушку, которая приговаривала: «Не тронь лихо, будет тихо».

Пока не начали менять в доме подгнившие бревна, и не знали, насколько он стар. А только тронули, так и посыпалась труха.

– И хорошо, что пришлось нам ремонт делать, – успокаивал Жан, – без того и не подозревали бы, что дом не сегодня‑завтра рухнуть может.

– Ну уж и рухнуть! – фыркала Соня.

– Я не отсебятину говорю, мне вчера о том старшина наших работников поведал. Вон в детской балка неизвестно на чем и держалась. Так и рухнула бы на головы младенцев!

– Что ты говоришь такое?! – пугалась Соня.

Кстати, теперь детская временно была у нее в спальне, а она перебралась в комнатку к Мари, и теперь их кушетки были совсем рядом. Никогда прежде Соня не спала рядом со служанкой, но тут было, как говорится, не до жиру. Любое иное решение насчет детской комнаты означало бы задержку работы по замене бревен, а она больше не хотела терять ни минуты.

Известие о том, что у нее будет ребенок, заставляло Софью торопиться. Теперь ей побыстрее захотелось вернуться в Дежансон, чтобы обеспечить себе спокойное существование до того момента, как у нее родится ребенок. А потом уже подумать о Пруссии.

Увы, ее первоначальные планы придется по срокам отодвинуть, зато теперь княжна могла больше не терзать себя мыслями о своем предполагаемом бесплодии. У нее будет ребенок!

Да и оказалось, что ничего в том страшного – кровати рядом. Теперь, если Соне не спалось, она с интересом слушала истории про приютскую жизнь Мари и поражалась, как живучи женщины из народа и как непросто их извести со свету.

– Когда мне было шесть лет, – однажды, уже без просьбы со стороны Сони, стала рассказывать ей Мари, – в нашем приюте случилось неприятное событие. Уж не знаю, как это обнаружили, кто проверял, но приехали жандармы во главе с каким‑то важным священником и увезли мать‑надзирательницу, а также и остальных трех монахинь, которые воспитывали девочек‑сироток. А еще увезли пятерых самых красивых девочек из старшей группы…

– У вас был монастырский приют? – спросила Соня.

– Да, нас воспитывали монахини ордена смирения. Я потом думала, что, видимо, случился какой‑то громкий скандал, настоятельница вместе с сестрами занималась чем‑то предосудительным… Как бы то ни было, но о нас забыли.

– То есть как это – забыли?

– Так. Монахинь увезли, и вместо них с нами никого не оставили. Сестра‑хозяйка дня три еще готовила нам еду, пока продукты оставались, а потом сбежала. Девочки говорили, что к приюту подъезжала наемная повозка, в которую погрузили несколько весьма внушительных узлов.

– И сколько вас в приюте осталось?

– Шестнадцать девочек. Самой старшей восемь лет. Но она была такая слабая, такая пугливая, что после всего случившегося улеглась на кровать, накрылась с головой одеялом и ничего не хотела слушать.

– Ужас! – проговорила Соня, невольно вглядываясь в лицо лежащей на соседней кушетке Мари – в полумраке ее глаза сверкали, как у кошки, – и попыталась догадаться: – И вы… стали голодать?

– Сначала голодали, – глухо промолвила Мари, – а потом я придумала, что надо сделать. Одна девочка у нас хорошо пела. Я отправила ее с другой, постарше, чтобы рядом с ней стояла и собирала деньги за пение. Пятерых пограмотнее переодели мальчишками, и те стали продавать газеты…

– А ты? – не выдержала Соня.

– А я пошла в цирк.

– В цирк? – изумилась княжна. – Но что там было делать маленькой девочке?

– Это был особенный цирк: в нем показывали всяких уродцев: мужчина‑череп, женщина‑паук… А меня показывали как ребенка, который родился от совокупления женщины с собакой. Меня заставляли рычать и показывать зубы.

– Боже мой! – прошептала потрясенная Соня. – Прошу тебя, не продолжай… Нет, погоди, долго ты работала в этом цирке?

– Дней десять, – проговорила со вздохом Мари, – а потом за мною пришли. Кто‑то спохватился и стал опять собирать нас в приют.

Некоторое время они молчали, а потом Соня услышала, как ее служанка вновь заговорила:

– Я зарабатывала в день даже больше девочки, которая пела. Как ангел.

Глава двадцать первая

Пабло Риччи закончил ее портрет, и теперь Соня с удивлением вглядывалась в лицо женщины, которое казалось ей невероятно красивым. Не могла она быть такой красавицей.

– Пабло, вы мне польстили. Потомки, пожалуй, сочтут меня красавицей, – говорила она, расплачиваясь с художником.

– Конечно же, красавицей! – от волнения всплеснул руками Пабло. – Такой, как и в жизни. Кто посмеет вас ею не счесть? Настоящий художник не станет просто льстить своим друзьям, он лишь постарается не погрешить против правды.

Надо сказать, что Пабло пытался не взять у нее денег, но Соня не хотела оставаться в долгу у художника и собиралась взять портрет с собой во Францию, чтобы повесить у себя в замке.

Вообще надо навести наконец в нем порядок. Хотя бы в парадном зале. Портреты предков Антуана де Барраса повесить на одной стене, потомки княжны Астаховой станут занимать другую стену. И первым на ней как раз и будет портрет Сони…

Почему она все время думает о будущем? Туда направлены все устремления Сони. Именно там она видит свой род процветающим. Значит, жизнь самой Софьи Астаховой ничем особенным не отличится? Ее‑то жизнь пока не кончилась!

– Я все хотел спросить вас, ваше сиятельство, – заговорил между тем Риччи. – Вы привезли бревна из самой Франции. Неужели это выгоднее и у вас настолько дешевле лес?

– Выгоднее, – честно сказала Соня.

Она и в самом деле не покривила душой. Перевозка бревен обошлась не слишком дорого по сравнению со стоимостью спрятанного в них содержимого.

– Тогда, может, и мне заняться тем, что возить из Франции лес? – задумчиво сказал Пабло, и Соня едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

– Вам делать этого не стоит, – впрочем, серьезно сказала она, – мне удалось… купить эту партию совсем дешево, потому я и повезла бревна… Если точнее, древесину вообще отдали мне за долги, вот я и подумала, что уж лучше так, чем ничего…

Словом, в конце концов она совсем завралась, так что ее спас приход Жана, благодаря чему Соне удалось перевести разговор на другое. А именно: она стала интересоваться у Пабло, где ей найти хорошего управляющего, на которого можно было бы оставить дом. Надолго. И который мог бы следить за его состоянием и тратить деньги, что Соня оставит именно на его содержание.

– Пожалуй, лучше моего управляющего Бенито вам никого не найти, – сказал Пабло.

Соне тоже нравился расторопный смышленый слуга, можно сказать, правая рука Риччи.

– А как же вы будете обходиться без него? – все же сказала она.

– А я его и не отпущу насовсем, – сердясь, наверное, на самого себя, проговорил художник. – Пусть на два дома работает. Но главное, он сможет жить здесь с Долорес и наконец, как положено, жениться на ней, чтобы родной сын не рос как подкидыш!.. Наверное, я жестоко с нею обошелся, отправил с глаз долой, но и она вела себя как… – Он неразборчиво выругался и, взглянув на Соню, спохватился: – Не как порядочная девушка. Вся в свою матушку. Та служила в доме какого‑то идальго и от него забеременела.

– Значит, в Долорес течет благородная кровь?

– Лучше бы она в ней не текла! Ничего в этом хорошего нет.

– Интересно, почему? – приготовилась обидеться Соня.

Пабло взглянул на нее и улыбнулся:

– Я ни в коем случае не хотел обидеть аристократов вообще. Как бы это получше объяснить… Один мой друг разводит гончих собак. Ну и случается, псари его недоглядят и родится какой‑нибудь метис. Друг – Сандро – говорит: ублюдок. Ни то ни се. Ибо благородная порода без примеси обладает всем, чем и положено обладать: гордостью, достоинством, утонченной красотой, а когда у тебя нос от аристократа, а лоб от крестьянина… Часто такие люди вырастают злыми и подлыми…

– Таких и среди аристократов хватает, – покачала головой Соня. – Не понимаю, отчего вы так на полукровок нападаете?

– Потому, что эти люди чаще всего не ждут от жизни милости, а требуют. И поминают при этом не того родителя, что попроще, а именно аристократа. Словно родившая их мать не имеет права, чтобы поминать ее добрым словом. Нет, ее даже стыдятся, а подавай им привилегии. Благородного отца. И рвут глотку за какие‑то там права не только себе, но и другим.

– И вы считаете, что Долорес такая же?

– А может, и хуже, – качнул головой Риччи. – Ведь у меня среди слуг есть молодцы куда красивее и статнее Бенито. Но ей подавай того, кто над всеми старшиной. Хоть маленькая, да власть. Сколько раз я говорил глупому мальчишке: «Брось ее, забудь, не стоит она и пыли у тебя под ногами». Да разве от любви отговоришь?

Софья вспомнила Вивьен – она вспоминала о ней именно с этим именем, каким та представилась, когда появилась в замке де Баррасов. Где она теперь? Поймали ее полицей–ские? Преступная девица в своих желаниях стать хозяйкой замка не остановилась перед злодеянием. По ее вине умер молодой красивый мужчина. А могла умереть княжна Астахова…

– Следует понять вас так, что я должна опасаться вашу Лоло?

– Думаю все же, она не посмеет что‑то сделать вам во вред, ибо тогда я ее отошлю уже не к родителям в деревню, а совсем в другое место.

– Не будем ее трогать, – решила Соня. – Теперь Долорес сама мать, кормит двух малышей. Может, она уже по‑другому относится к жизни?

Хотя сама вспомнила, к месту или нет: «Как волка ни корми, он все в лес смотрит».

Между тем за всеми хлопотами едва не пропустили важной даты – Николо исполнился месяц. Днем рождения его Соня решила считать тот день, в какой малыша нашли на крыльце в корзинке. Так они и записали в церковной книге. В конце концов, Жан не Бог, чтобы точно установить этот самый день. Он все равно может ошибиться. А вот с тем, когда малыш у них появился, не ошибется никто.

К этому сроку приурочили и конец ремонта. Если говорить откровенно, Соня всеми силами торопила строителей, так что заменили только самые старые и подозрительные балки. Остальное все же сложили в амбаре, который так и не превратили в конюшню.

За этот месяц Жан по просьбе Сони заказал у виноделов две огромные бочки. Их установили в погребе так, чтобы полностью закрыть стену, за которой хранился теперь клад для будущих поколений. В противном случае становилось видно, в каком именно месте стену рушили и опять за–кладывали. Если придется здесь задержаться, можно заполнить бочки вином, и пусть себе стоят до лучших времен.

С работниками расплатились щедро. Соня посоветовала им продать телеги вместе с лошадьми и возвращаться обратно морем – когда еще случится попасть на корабль.

Присутствовавший при этом Риччи сказал даже, что если они согласятся по ходу судна кое‑что на нем починить, возможно, с них возьмут совсем немного. А может, их работы окажется достаточно, чтобы за сам проезд не платить…

Словом, воодушевленные работники горячо попрощались с хозяйкой и хозяином – никто, конечно, не стал им пояснять, в каких отношениях между собой Соня и Жан, – и отбыли в порт искать подходящее судно.

А в особняке Софьи началось веселье, потому что с некоторых пор ей понравилось ощущать себя хозяйкой и давать такие вот, пусть совсем крошечные пока, приемы.

Пабло явился к ним с молодой девушкой – дочерью кораблестроителя, который на своей маленькой верфи строил небольшие, но устойчивые суда. Ходили они недалеко, но в пределах Испании могли перевезти груз из порта в порт.

Верфь набирала силу, и, как понимала Соня, предполагаемое приданое Розиты – невесты Пабло – росло с каждым днем.

– Я попросил Рози подождать с днем свадьбы, – сообщил друзьям Пабло. – Она девушка умная, все поняла… Но теперь, когда вы закончили ремонт…

– Погодите, – остановила страстную речь художника Соня, – вы хотите сказать, что из‑за нас…

– Хороший сосед порой ближе, чем кровный родственник. Того можешь месяцами не видеть, а этого – хоть каждый день. Вы ведь будете на нашей свадьбе?

Соня с Жаном переглянулись: ничего подобного у них в планах не было. Так получилось, что Пабло никто о том не сказал, и он решил, будто отъезд соседей случится не скоро.

В общем, говорить об этом сейчас – значило портить настроение другу‑художнику, потому Соня стала усиленно общаться с Розитой, чтобы не отвечать Пабло на его вопрос.

– У вас и в самом деле ангельский характер, – сказала Соня невесте художника. – Порывистый, непоседа – такого мужа трудно удержать подле себя.

– Мужчина должен верить, что свободен, – улыбнулась кончиками губ Розита.

Причем мужчины за столом дружно кивнули, не уловив в ее фразе двойной смысл.

А девчушка не так проста, как кажется, подумала Соня. Ей на вид лет шестнадцать, а она уже по‑женски мудра, чего самой Соне порой так не хватает.

– Зато я вырвала у Пабло слово, что он упросит вас рассказать мне ваши приключения. Правда, Пабло?

Она мило улыбнулась, но посмотрела на жениха в упор, не забыв при этом доверчиво распахнуть глаза.

– О чем бы вы хотели услышать? – спросила Соня, не дожидаясь уговоров Риччи.

– Пабло говорит, вы усыновили ребенка…

Соня перехватила предостерегающий взгляд Пабло. Значит, Розите он не сказал, что дал Николо свою фамилию. Она чуть заметно кивнула. Мол, поняла, не выдаст.

– Немного попозже, после ужина, вы сможете на него посмотреть, – сказала Соня.

– А ваш… муж – вы ведь замужем? – не станет возражать против ребенка?

Что значит женщина! Она и вопросы выбирает такие, что бьют сразу в цель.

– Мой муж пропал без вести, – любезно пояснила Соня.

– Он был военным?

Уж не шпионка ли короля эта милая девушка? Или, может, самого папы римского? Впрочем, это она уже про себя пошутила.

– Он был дипломатом.

– Наверное, его похитили.

У Розиты загорелись глаза.

– Вряд ли, – пожала плечами Соня, отметив про себя, что невеста Риччи – особа воинственная. – Наверное, мне бы сообщили, если бы такое случилось…

Сказала и тут же осеклась. Разве кто‑то из родственников и сослуживцев знает о его браке? Не то чтобы Григорий мог его стыдиться, а просто брак с княжной Астаховой ему не шибко нужен, вот он и не стал никого о том оповещать. Так что, если девчонка права, требование выкупа передали его родным в России. Обидно даже, что о ней там никто не знает!

Обидно… Хорошо, что не знают. А то новые родственники захотели бы навестить свою невестку и обнаружили, что она носит ребенка от другого мужчины. Сейчас, конечно, это никому не заметно, но месяца четыре‑пять спустя…

Едва вспомнив о своей беременности, Соня ощутила приступ тошноты и попросила извинения, выходя из‑за стола. В спину ей уткнулся понимающий взгляд Жана. Ну и пусть смотрит! Осуждает, что аристократка повела себя как легкомысленная простолюдинка. Это ничего. Зато теперь Соня точно знает, что она ничем не больна и может носить ребенка, как любая нормальная женщина. Вот только любимого человека у нее нет. Да и будет ли он у нее? Как бы то ни было, обоих детей она сможет вырастить. Уж на это‑то денег хватит!

Из кухни сразу выскочила обеспокоенная Мари, чтобы тут же вернуться с сосудом для умывания и полотенцем. Терпеливо ждала, пока у Сони пройдет приступ тошноты, а потом с нежностью ее умыла.

Шепнула:

– У нас будет двое детей.

А что, она имеет право говорить «у нас», потому что пропавшее золото, которое вывез было из замка Флоримон де Баррас, опять оказалось у Сони. А на него можно воспитать сотню детей!

Но когда Соня попыталась отстраниться от поддерживающей ее руки, она почувствовала, что у нее по‑прежнему кружится голова, и она позволила Мари повести ее обратно.

За столом царствовал Жан Шастейль. Граф! Она была совершенно уверена, что Пабло сказал о том своей невесте в первую очередь. Вот, мол, какие у него друзья. И повествовал Жан об их злоключениях на море. Пираты! Галеры! Плен! Слова из захватывающей авантюры, когда ничто из перечисленного тебя не касается…

Впрочем, словоохотливость товарища ее не удивляла. Частенько, чего греха таить, он оказывался в тени, потому что Соня была на первом месте – княжну как женщину пропускали вперед.

Сегодня ей было на руку, что Жан возглавляет застолье, потому что она, заученно улыбаясь всем, углубленно занималась собой. Точнее, своими странными ощущениями.

Во-первых, она ощущала неясную тревогу. В этом вроде не было ничего особенного, мало ли что другие женщины чувствуют в связи с беременностью, но ей казалось, будто внутри ее растет… нет, не ребенок, а некое знание, которое откуда‑то в нее понемногу вливается. Как если бы до сего времени она была закупоренным сосудом, а теперь с его горлышка сняли крышку…

С Соней и раньше случались моменты вроде прозрения: то она увидела прошлое тогда еще живого Патрика, то прошлое Леонида, но что касалось ее самой, обычно было сокрыто завесой тайны. Как бы Соня ни сосредотачивалась, она ничего не могла увидеть, но сегодня…

Сегодня в ней появилась какая‑то жилка, которая вибрировала, предупреждая: осторожно, может случиться беда!

Потому она вернулась в гостиную, но не стала садиться за стол, а попросила у присутствующих:

– Не разрешите ли мне ненадолго вас покинуть? Отчего‑то у меня кружится голова, и я хотела бы немного полежать.

– Конечно, Софи, ты так бледна, – заботливо сказал Шастейль.

Приподнялся было, чтобы сопроводить ее к себе, но Соня коснулась его плеча, усаживая обратно.

– Не надо, Мари меня проводит.

И, уходя, услышала, как Жан объясняет Пабло и его невесте:

– Слишком многое на бедняжку навалилось. Заботы по дому, не говоря уже о соотечественнике, которого мы освободили из рабства. Надо сказать, характера он оказался весьма противного, то ему не так да не этак, не мог взять в толк, что он в доме всего лишь гость…

Мари принесла ей кружку молока и медовые соты.

– Я подогрела молоко, – сказала она, – выпьете и уснете.

Соня к себе прислушалась: организм против молока с медом не возражал. Мари заботливо укрыла ее и осторожно притворила за собой дверь.

А Соня вопреки ее уверениям не спешила засыпать и вдруг совершенно отчетливо увидела… Долорес! Это что же, пока все сидели за столом, она оставила детей одних и сбежала, чтобы встретиться… со священником в черной сутане с большим серебряным крестом на груди? На тайного любовника он никак не походил.

Дальше происходило вообще невероятное.

– Наши соседи иностранцы, – говорила Долорес, и в ее устах это слово звучало как анафема.

– Дитя мое, – ответил тот приятным грудным голосом, – о них позаботятся их правители.

– Но они каждый день занимаются тем… А что, если они наводят порчу на жителей нашего города? – повысила голос кормилица Николо.

Соня от неожиданности развернувшейся перед нею картины даже перестала дышать, словно кто‑то мог ее дыхание услышать. Что она такое говорит?!

У княжны в голове не укладывалось, что эта женщина, которую она взяла к своему приемному сыну, устроила в самой лучшей комнате, старалась, чтобы она ела все самое лучшее, – эта женщина сейчас без зазрения совести ее же и предавала.

– Служители дьявола наносят вред честным людям независимо от того, иностранцы они или нет, – продолжала настаивать Долорес, и уже печать озабоченности легла на чело монаха, до того пребывавшего в сомнении.

Соня видела, как он постепенно проникается верой в слова прихожанки. Исполняется решимости собрать своих братьев и уничтожить гнездо еретиков, которые расположились, можно сказать, подле ворот святой церкви!

– Но ты вроде говорила, что эта иностранка взяла к себе в дом брошенного младенца.

– Вначале я тоже верила, что это благое дело. Но теперь думаю, не для своих ли черных месс ребенка приготовили? Разве не служители Сатаны приносят ему в жертву души невинных младенцев?

– О Господи! – вскричал ошеломленный падре. – Неужели ты допустил, чтобы эти грешники окопались так близко от святых мест, в самой Барселоне, близ чудотворного образа Богородицы?!

Соня вскочила с постели, в момент забыв обо всех своих хворях, и быстрым шагом направилась к детской. Она все еще думала, что на самом деле ничего подобного не происходит, а ей приснился такой вот сон наяву… Из‑за беременности. Ее организм готовится к роли матери, происходят в нем такие изменения…

Верная Мари, заслышав, что она вышла из комнаты, метнулась следом за госпожой.

«Вот сейчас, – мысленно говорила себе Соня, – я открою дверь детской комнаты, и выяснится, что Долорес сидит и качает кроватку Николо».

Ничего подобного. Младенцы спали, а кормилицы рядом не было.

– Знаешь, где она сейчас? – спросила у Мари Соня, не называя имени исчезнувшей женщины.

– Может, вышла на минутку?

– Вышла, но больше чем на минутку. Как раз в это самое время она в соборе на исповеди. Выдает нас отцам‑иезуитам.

– То есть как это выдает? – потемнела лицом Мари, или это свеча в ее руке бросала такой прихотливый отсвет. – Разве мы делаем что‑то плохое? Это из‑за того, что мы спрятали золото?

– Думаю, о золоте она ничего не знает. Хотя теперь ни в чем нельзя быть уверенными. Ты же говорила мне, что она подслушивает разговоры. Однажды мне даже показалось, что она видела наши с тобой занятия, но я убедила себя: показалось!

– Тогда в чем нас еще можно упрекнуть?

– Она сказала, будто мы служим Сатане, а Николо усыновили, чтобы принести его в жертву на черной мессе.

– Какая дрянь, оказывается, эта Долорес, – пробормотала Мари задумчиво. – А я в какой‑то момент ее пожалела. Решила: еще одна жертва мужского коварства. Как‑то мы с нею разговаривали, и Долорес жаловалась, что Бенито, занимая при своем хозяине такое высокое положение…

Господи, это у Бенито высокое положение? Мальчик на побегушках, который по возрасту давно не мальчик. Впрочем, девушке из села, наверное, казалось: должность, положение.

– …Пальцем о палец не ударил для того, чтобы заступиться за мать своего ребенка.

– Если она зла на Бенито, то при чем здесь мы?

– Скорее всего она зла на Пабло, – протянула Мари, – и думает, что вместе с нами достанется и ему… А Бенито. Бенито, оставшись без хозяина, будет свободен и женится на Долорес.

– А на вид трудно заподозрить в ней такое коварство, – проговорила Соня. – К сожалению, наша жизнь устроена так, что люди, подобные Долорес, не отвечают обычно за свои подлости.

– Нет, справедливость должна торжествовать! – как показалось, излишне страстно заявила Мари.

Странно, что она не спросила, откуда Соня обо всем этом знает. И сразу поверила в то, что сказала ей госпожа.

– Кстати, ты сама можешь спросить, что двигало нашей кормилицей, – сказала княжна. – Как раз сейчас, совершив свое предательство, она возвращается в наш дом как ни в чем не бывало. И думает, что будет жить в нем, пока за нами не придут.

Софья уже не видела, да и вряд ли захотела бы видеть, как возвращается в дом Долорес и как встречает ее Мари. Ударит, вцепится в волосы? А иначе как еще станут разбираться между собой женщины из простого народа? До того ли ей было сейчас?

Глава двадцать вторая

Соня заглянула в зал, где сидел Пабло со своей невестой, и с улыбкой на устах окликнула Жана, который для большей патетики своего повествования выпрямился во весь рост и теперь вещал что‑то с бокалом в руке.

– Не позволите ли мне ненадолго увести моего дорогого друга графа де Вассе‑Шастейль? Хозяйственные хлопоты.

– Тебе стало лучше, – понимающе кивнул он и, извинившись перед гостями, вышел к ней.

– У нас беда, – сказала ему Соня с места в карьер. – Наша кормилица донесла на нас.

– Ты имеешь в виду о золоте? Но разве она что‑то знает?

– Какое золото! Уж не знаю, зачем ей это понадобилось, но она сообщила местному падре, будто мы служители Сатаны, а ребенок, которого усыновили, предназначен для жертвоприношения. Я думаю, скоро к нам придут. Не знаю, принято ли у них ходить к тем, кого наметили в жертвы, по ночам, но, наверное, надо постараться исчезнуть отсюда как можно быстрее.

– Ты права, – закивал Жан, но потом нахмурился: – А как ты об этом узнала?

Ну почему Мари просто поверила ей на слово, а Шастейлю непременно нужно знать, что да как?

– Можешь поверить мне на слово и взять на себя подготовку к отъезду? – зашипела на него Соня. – Я все тебе объясню, но только тогда, когда мы окажемся вне опасности.

– Хорошо, – нехотя согласился он, – но в любом случае без Пабло нам не обойтись. Я пока развлеку Розиту, а ты расскажи ему, в чем дело.

Пабло тут же вышел к ней до крайности озабоченный.

– Я сразу понял, случилось что‑то серьезное, – сказал он, глядя на нее. – Вам не удалось скрыть от меня свое волнение.

– Почему? – машинально поинтересовалась Соня.

– Я слишком хорошо изучил ваше лицо. Что‑то с Николо?

– С нашей кормилицей, – проговорила Соня, – она сообщила кому‑то из священнослужителей, не знаю, кто они, иезуиты или просто местные священники, будто мы служим черные мессы и для этого взяли на усыновление ребенка.

– Это сказала Долорес? Вы не ошибаетесь?

Соня не то чтобы заколебалась, но на мгновение подумала: а что, если ее ум просто рисует такие причудливые картинки из ничего, просто так выдумывает себе? Но ведь Долорес на месте нет, а прежде она никогда не оставляла младенцев одних.

– Боюсь, скоро вы и сами в этом убедитесь, – сказала она, понимая, что для уточнения обстоятельств у них может просто не оказаться времени.

– Я хочу услышать это от нее, – решительно сказал Пабло, направляясь к детской комнате.

– Долорес в доме нет, – вздохнула от нетерпения Соня; тревога все плотнее окутывала ее, так что становилось даже трудно дышать. – Потому что она как раз сейчас разговаривает с вашим падре.

– Матерь Божья, но зачем ей это?!

– Вы успели сказать ей, что она будет жить в моем доме с Бенито?

– Не успел, – потупился тот, – хотел в последний момент порадовать, когда бы вы уже уехали… А может, ничего и не сказал бы… Бенито в последнее время как‑то перестал ею интересоваться. Говорил, что Лоло только на вид сущий ангел, а душа ее черна как ночь… Но если Долорес захотела отомстить Бенито, то почему донесла на вас?

– Мы с Мари тоже об этом думали: в таком случае вас, наших ближайших соседей, тоже заподозрят в сношениях с дьяволом?

– Какое коварство! – Сеньор Пабло воздел руки кверху, но тут же сам себя и одернул: – Нет времени сокрушаться о том, чего не воротишь… Я дам вам свою карету.

– Как можно! – замахала руками Соня. – Это слишком дорогой подарок… Собственно, почему подарок? Мы вполне можем заплатить вам за нее…

– Я дам вам свою старую карету, – прервал ее Пабло. – Она на вид неказиста, зато крепка. В свое время каретник привел ее в пристойный вид, потому что я купил на первый взгляд сущую рухлядь… Нет, что я говорю! Ваше сиятельство может подумать, что она развалится прямо по дороге. Нет, мастер заверял меня, что она проездит еще сто лет, но я себе купил другую, кстати, куда менее прочную, но здесь, на улицах Барселоны, переезжая от дома к дому, на ней вполне можно покрасоваться.

– Но и старая карета стоит денег.

– И при этом нет таких денег, за которые можно купить общение, – грустно улыбнулся Пабло. – Вы возьмете с собой мой портрет?

– Непременно… Пабло, я вам так благодарна. – На глаза Сони навернулись слезы.

– Не представляю, что буду делать без вас. – Он тоже промокнул платком глаза.

– Мари! Где Мари? – нетерпеливо закричал Жан, выглядывая из дверей кухни, где рядом с ним суетилась Анхела. – Что за несерьезная девчонка! Ушла куда‑то в самый неподходящий момент!

– Я здесь, – отозвалась Мари, появляясь в проеме двери. – Доставала воду из колодца.

Она поставила на пол огромный кувшин, который до того несла на плече.

Соня мельком отметила про себя, что девушка насуплена сверх всякой меры и даже густые брови сведены в одну черту, будто она решала для себя нечто жизненно важное…

– Мари, – сказала она мягче, чем обычно; надо же, как повлияло на нее предательство Долорес. – Надо собрать Николо в дорогу. Придется взять с собой козье молоко. Анхела разбавит его водой – оно слишком жирное. Бедному малышу придется на время забыть о кормилице… По крайней мере я не взяла бы ее с собой, даже если бы она очень захотела.

– Она не захочет, – буркнула Мари, направляясь в сторону детской комнаты.

Пабло, придерживая за плечи Розиту, повел ее к выходу, приговаривая:

– Ничего нельзя загадывать, моя дорогая. Вы не обидитесь на меня, если домой вас отвезет Гвидо? Завтра я замолю свои грехи. Я принесу моей розочке такой подарок, что она сразу сменит гнев на милость.

Что Соня отметила мимоходом, так это собранность и невозмутимость своих товарищей. Они складывали вещи, как будто собирались на небольшую прогулку, а не на полную опасностей поездку. Как им удастся выехать из города? Не пошлют ли за ними погоню?

– Нож! – причитала Анхела. – Куда подевался мой любимый острый нож? Рохерио наточил его лишь сегодня утром!

– Потом найдешь свой нож, – успокаивал ее Жан. – Режь тем, что есть под рукой!

Вскоре у дверей остановилась карета и с козел ее соскочил Риччи.

– Собрались? Я довезу вас до окраины города. Парни скажут, если кто будет спрашивать, что я повез домой Розиту, как и положено любящему жениху.

Соня села в карету, и Мари протянула ей сверток с Николо. Малыш даже не проснулся в этой суматохе, зато заливался плачем сын Долорес, так что Пабло заметил своему управляющему:

– Бенито, разберись с этой негодяйкой Долорес, когда она придет. Запри ее в той каморке без окон, я вернусь, решу, что с ней делать… А пока возьми ребенка на руки, что ли! Или пусть Анхела возьмет. Неужели никто не слышит, что ребенок плачет?!

Соня понимала, что Пабло нервничает. Их сборы на ночь глядя на посторонний взгляд выглядят более чем странно.

– Может, лучше нам выехать утром? Пораньше. С рассветом, – проговорил, ни к кому не обращаясь, Жан.

На что Пабло хмуро ответил:

– Чем больше времени вы промедлите с отъездом, тем меньше шансов на спасение останется. Между прочим, у вас у всех. В пяти лье от Барселоны у меня есть маленький домик. Часть наследства тетушки. Я не стал его продавать, потому что прежде в нем жила одна старушка – бывшая тетушкина компаньонка. Недавно она умерла, а у меня все руки не доходили им заняться. Однажды я посылал Бенито со служанкой, чтобы навели в доме порядок, а больше ни разу никто из нас там не был.

Карета удалялась от Барселоны не слишком быстро, но достаточно для того, чтобы вероятность погони уменьшалась с каждым лье.

– От наезженного тракта нам придется сделать небольшой крюк, – проговорил Пабло, – но, думаю, это и к лучшему. Если монахи организуют за вами погоню, авось благодаря этому потеряют ваш след.

– Меня беспокоит только одно: чем кормить Николо?

– Эту ночь пусть пьет козье молоко, а потом, когда утром выедете на тракт, через десяток лье будет деревня под названием Фобен. Там скорее всего и найдется кормилица. Но поскольку ехать вам далеко, лучше потихоньку от кормилиц малыша отучать.

– Он же совсем маленький, – сказала Соня, – а вдруг начнет болеть?

Жан согласно кивнул:

– Может, но разве у нас есть выход?

– Если бы вы захотели его оставить, я бы воспитал его как родного сына, – заговорил Пабло.

Он вопросительно взглянул на Соню, но та отрицательно покачала головой. Что же это получится: при первой же трудности отказаться от приемного сына?!

Вдвоем с Жаном Пабло подогнал к двери дома карету, и в самом деле на вид не слишком приглядную. Но когда Соня открыла дверцы, она увидела, что карета достаточно вместительна, с широкими крепкими сиденьями, на которых по необходимости можно даже спать.

Мари с Анхелой стали носить вещи, которых опять набралось предостаточно.

– Мы прожили в Барселоне всего два месяца, – говорила удивленная Соня. – Прибыли на судне, можно сказать, с пустыми руками, а уезжаем опять с кучей вещей.

– Лишь бы не наоборот, – посмеивался Жан, ставя за сиденье бережно обернутый полотном Сонин портрет кисти Пабло Риччи.

Домик, в котором недавно жила тетушкина приятельница, подошел беглецам как нельзя кстати. Нашлись даже дрова в небольшом сарайчике.

На шум вышла какая‑то женщина в таком же доме поодаль, но Пабло, подойдя, поговорил с ней, и та закрыла дверь. А в крошечном окошке вскоре погас и свет.

– Я сказал соседке, что мои друзья переночуют здесь одну ночь, поскольку на дороге опять пошаливают разбойники. Она утверждает, что это так и есть. Мол, кое‑кто с ними уже столкнулся и утверждает, что это Пройдоха Робер. Он ушел из дома якобы в город искать работу, а больше никто его не видел, потому что он примкнул к шайке лесных братьев и домой не появляется. И вроде родители от него отреклись.

Пабло не только показал им полузаброшенный колодец, но и помог распрячь и напоить лошадь. Принес дрова и сбросил их у очага.

На вопрос Сони, почему Риччи не взял для сопровождения кого‑то из слуг, он ответил:

– Чем меньше свидетелей, тем лучше. – Правда, помедлив, он уточнил: – Я виноват в том, что Лоло совершила ЭТО, я и должен отвечать. Если ко мне придет инквизиция…

Княжна испуганно ахнула, и Пабло постарался ее успокоить:

– Наверняка меня начнут расспрашивать о вас… Я скажу, что Долорес оговорила вас со зла… Побоялась сделать пакость мне, решила побольнее ударить через вас… Не бойтесь, Софи, я отобьюсь… Или откуплюсь… Слишком много богачей жаждут получить мои портреты… В крайнем случае пообещаю расписать один собор – его настоятель уже беседовал со мной на эту тему…

Он так и говорил, ненадолго замолкая после каждой фразы, точно проверяя ее на достоверность.

Затем Пабло постоял у порога, немного помялся и сказал:

– Нужно возвращаться. Розита подтвердит, что я ее провожал, но ночью мне лучше быть дома.

– Конечно, сеньор Пабло, вы и так много для нас сделали, – растроганно проговорила Соня и вдруг поцеловала художника в щеку, и он сделал то же самое, ничуть не удивившись.

Отстранился и посмотрел на нее долгим взглядом, будто запоминая.

– Меньше, чем мог бы. Или больше, чем требовалось, – вздохнул он. – Я доставил вам уйму хлопот, всего лишь посоветовав не ту женщину в кормилицы…

Жан вышел его провожать. Пабло отвязал от кареты, к которой та прежде была привязана, свою верховую лошадь и вскочил в седло.

Соня, не выдержав, все‑таки выбежала на крыльцо.

– Пообещайте мне, Пабло, что напишете, как все прошло, – попросила она. – Укажите на конверте: Дежансон, замок де Баррасов… Я буду волноваться за вас.

– Молитесь за меня! – крикнул тот уже с седла. – Может, ваш православный Бог сильнее нашего и вы не так грешны, как я.

– Плохо придется Риччи, если Долорес будет настаивать на своем, – заметила некоторое время спустя Соня.

– Не будет она ни на чем больше настаивать, – мрачно сказала Мари, без нужды поправляя сверток с Николо.

– Почему ты в этом так уверена?

– Не сможет, – коротко ответила Мари.

– Почему? – строго повторила Соня, всем своим видом давая понять, что служанке не удастся отделаться от нее ничего не значащими фразами.

– Потому что она умерла.

– Умерла? Не придумывай, чего вдруг! Всего пару часов назад она была жива и здорова.

– Ее убили. Ударили прямо в грудь кухонным ножом.

Нож! Уж не тот ли, что совсем недавно разыскивала Анхела? И потом… это исчезновение Мари. Ведь ее довольно долго не было дома. Соня даже вынуждена была соврать, прикрывая свою любимицу, будто бы та пошла к колодцу за водой.

Княжна не подозревала, где задерживается Мари. Да она просто помыслить не могла, что ее любимица… И заранее придумывала ей оправдание.

– Ты считаешь, она заслужила такую смерть?

– Заслужила, – упрямо сказала служанка. – В приюте нам говорили, что нет ничего хуже греха неблагодарности.

– Монахи могут послать за нами погоню. Мы убили их свидетеля.

– А сеньор Пабло говорил, что мы успеем добраться до границы.

Вот еще один момент в жизни Сони. Ее служанка убила кормилицу приемного сына. И Софья рассуждает об этом так спокойно, будто Мари всего лишь… украла кусок хлеба или пнула соседскую кошку. И не кричит, не падает в обморок, не ужасается. Даже попыталась взять на себя часть ее вины, сказав нечаянно: «МЫ убили…»

Она скосила глаз на поникшую Мари. Наверное, та думает, что госпожа таки ужаснется и ее прогонит. И не доверит ей больше нянчить детей, думая, что у нее душа монстра, и если она убила один раз, убьет и второй.

На Соню вдруг снизошло озарение: тот дар, которым славились женщины рода Астаховых и чем обычно восхищалась она сама, в большой степени был для них бременем. Наверное, не раз они хотели избавиться от него, ничего не ощущать, не знать и быть самыми обычными женщинами. Ведь если бы она не увидела Долорес, не сказала о том Мари с явным осуждением, разве пошла бы на убийство ее любимица?! Значит, и в этом виновата княжна, а вовсе не ее служанка…

– Ничего этого не было, – сказала Соня, глядя перед собой. – Ты слышишь меня, Мари, ничего! Долорес куда‑то исчезла перед нашим отъездом, и больше мы ее не видели.

– Но зачем… зачем вы мне это говорите?!

– На всякий случай, – тихо сказала Соня. – Вдруг кто‑то когда‑нибудь спросит.

– Если мы успеем добраться до границы, то никто не спросит, – угрюмо заметила Мари, – а если не успеем, то я все расскажу тем, кто нас догонит. Я во всем виновата…

– В любом случае господину графу знать об этом не обязательно.

– Вы, как всегда, правы, ваше сиятельство.

Мари хотелось поцеловать руку княжне, но она боялась, что та с отвращением ее отдернет. Или встать на колени и долго просить о прощении, но она лишь смотрела на Соню вымученным взглядом, все крепче прижимая к себе Николо.

Соня это в момент поняла, как и то, что Мари лишь стала ей еще ближе. Если это возможно.

– Мари, – сказала она через некоторое время, все еще удивляясь собственным ощущениям, – ведь ты всегда будешь мне верно служить?

Девушка как раз ворошила дрова в очаге – Жан задерживался во дворе, – обернулась и, будто все еще не веря происходящему, посмотрела Соне в глаза:

– Ваше сиятельство, я готова отдать за вас жизнь!

И Соня сразу поверила, что сказаны эти слова вовсе не под влиянием минуты. Вообще‑то она вовсе не была так уж спокойна, догадавшись о содеянном Мари. Какой еще больший вред могла бы нанести им Долорес? Может, она боялась, что придется ей ехать вместе с Соней, и потому хотела ее устранить? Или тут и в самом деле месть, прав был Пабло? О том остается лишь гадать.

Как много тайн уносят с собой в могилу люди! Молодые, вроде Долорес, ни о чем таком не задумываются. Похоже, они считают, что будут жить если и не вечно, то долго. Такие, как Соня, стараются о смерти не думать, а она всегда рядом…

Домик, в котором путешественники собирались провести ночь, пока не прогрелся настолько, чтобы не было риска простудить младенца. Мари пристроила его на кровать, завернув в меховую накидку княжны. Накануне Соня купила ее для себя в одной из портовых лавчонок Барселоны. Совсем недорого. Женщины здесь не слишком увлекались мехами, а у Софьи сохранилась к ним любовь еще со времен проживания в холодном Петербурге.

Жан вернулся со двора и закрыл дверь, запирая ее на засов.

– Спаси и сохрани нас, Господи! – Он глянул на деревянное, потемневшее от времени распятие и перекрестился. А потом строго приказал: – А теперь всем спать! Нам предстоит трудная дорога. Я разбужу всех, едва начнет светать.

Мари перепеленала Николо – тот даже не проснулся. Видно, перед уходом на свое черное дело Долорес малышей как следует покормила, чтобы они до срока не выдали своим плачем ее отсутствие.

Соня прилегла у камина на старой волчьей шкуре, завернувшись в одеяло, а Жан натаскал себе из другой комнаты каких‑то тряпок и соорудил ложе в ногах у Сони. Мари оставалось лечь на кровать к Николо, и когда она попыталась возразить, Соня уже сонно прикрикнула на нее:

– Ночью ребенок заплачет, кто будет в темноте к нему вставать? Такая уж твоя доля.

Ночью Соня проснулась от нехорошего предчувствия. Не то чтобы ее разбудил какой‑то посторонний звук – в окрестности было по‑прежнему тихо. Но словно чей‑то голос – не во сне и не наяву – разбудил ее:

– Пора вставать. Быстрее. Уезжайте отсюда!

В очаге еще горели угольки, и она запалила лучину, чтобы в темноте в чужом доме попусту не биться об углы.

– Мари, – прошептала она.

– Я уже проснулась, ваше сиятельство, – проговорила та, проворно сползая с кровати.

– Жан, пора! – Соня стала будить товарища.

– В чем дело? Сейчас очень рано. До рассвета еще… – он выглянул наружу, – еще часа два.

– Пусть лучше останется, чем не хватит, – сказала она, помогая Мари собирать вещи.

– О чем ты говоришь? – не понял Шастейль.

– О времени.

Николо не проснулся. Мари так его сонного и перепеленала. Дала воды. Вздохнула:

– Скоро ему понадобится совсем другая еда.

А Жан вышел во двор, и вскоре женщины услышали, как он вполголоса уговаривает лошадь стоять на месте, пока он неуклюже запрягает ее.

Как бы то ни было, но и в таких тяжелых и неопределенных условиях, в которых они оказались, поневоле приходилось учиться то ли обращению с оружием, как в случае с Соней и Мари, то ли обращению с лошадьми, как в случае с Жаном Шастейлем.

Но, как видно, глаза боятся, а руки делают. Научился и Жан управляться с лошадьми, потому что, выйдя из дома с вещами и ребенком на руках, обе женщины увидели подле крыльца запряженную карету и молодцеватого кучера, сидящего на козлах.

Свесившись, он посмотрел, как Соня и Мари влезли в карету и захлопнули дверцу. Потом выпрямился, взмахнул кнутом и воскликнул:

– В добрый путь!

«Как мальчишка, – подумала Соня, – он не верит в то, что нас может ожидать какая‑то опасность. Кажется, он не до конца поверил и в то, что Долорес донесла на нас. Думает, это всего лишь мои слабые нервы?»

Но даже не имея в том особого опыта, Соня решила, что опасность лучше переоценить, чем недооценить.

Глава двадцать третья

Через некоторое время карета выехала на более‑менее накатанную дорогу, и вскоре монотонный стук колес убедил седоков в том, что их долгое путешествие продолжается. Пока без особых препятствий.

Карета катила все быстрее и быстрее. Словно лошадь наконец проснулась и начала с усердием выполнять свою работу.

– Зря мы боялись, – довольным тоном произнесла Мари. – Решили, что за нами кто‑то погоню организует. Наверное, мы не такие важные господа, чтобы ради нас кто‑нибудь стал утруждать себя погоней. Для этого надо было бы то ли не спать ночь, то ли выезжать с рассветом так же, как и мы.

– Но думаю, мы не особо расстроимся, если погони не будет? – усмехнулась Соня.

– Да уж, – мечтательно вздохнула Мари. – Только теперь я поняла, как соскучилась по Франции. У нас в Дежансоне, между прочим, даже воздух особый.

Соня улыбнулась:

– Русские говорят: «Всяк кулик свое болото хвалит».

– А почему ж тогда в нем курорт организовали? Люди со всего мира ездят, болезни лечат.

– В Дежансоне целебные источники, а не воздух… Впрочем, может, и воздух. Я сейчас подумала, что там мне всегда дышалось легко, а в Барселоне… отчего‑то я и в самом деле ощущала некое стеснение. Словно мешало мне что‑то…

Так неспешно они беседовали, и Мари лишь время от времени с беспокойством посматривала на Николо. Сейчас он проснется и задаст им!

– Надо сказать Жану, пусть остановится возле какого‑нибудь селения, – заметила Мари. – Пока мы не накормим нашего малыша, я не смогу быть спокойна.

– Думаю, Жан и сам догадается…

Договорить Соня не успела, потому что в ту же самую минуту карета резко остановилась, так что Мари слетела с лавки – она ехала лицом к движению – и еле успела поймать сверток с Николо, чтобы он не упал на пол…

А Соня с досадой подумала, что напрасно они так расслабились и решили, будто никакой опасности в их поездке нет… Что там, в самом деле, могло случиться?!

– Софи, спасайтесь! – услышали они голос Жана. – Бегите!

Что‑то тяжелое упало на землю, послышался хрип, от которого по коже Сони прошел озноб, а потом раздались уверенные шаги, и кто‑то взялся за ручку дверцы. Они не успели бы убежать, даже если бы захотели.

– Прикрой малыша получше, чтобы не замерз, – прошептала Соня, осторожно, чтобы не зазвенели, доставая из‑под сиденья шпаги.

За одной из них протянула руку Мари и, закрывая собой Софи, придвинулась поближе к дверце.

– Выходите, дьяволицы, ваш путь окончен… – весело прокричал молодой голос.

Явно мужская рука распахнула дверцу кареты, и какой‑то лихой молодчик в грязном, видно, с чужого плеча сюртуке замер не столько от неожиданности, сколько от боли. В грудь ему с размаху воткнулась шпага, и он захлебнулся своим весельем.

Какое‑то время он еще стоял и недоуменно смотрел на торчащий из груди клинок, силясь что‑то сказать, а потом стал тяжело валиться на спину, увлекая за собой и шпагу – Мари не смогла вытащить ее – и девушку. Та выпала из кареты на убитого ею же мужчину.

– Она его убила! – закричал еще кто‑то, и Соня тоже рванулась к дверце, подозревая, что Мари сейчас придется туго.

Попытавшись выпрыгнуть из кареты, Соня юбкой зацепилась за дверцу и попыталась освободить юбки в рывке, но у нее ничего не вышло. Мчавшийся к упавшей Мари с ножом в руке мужчина, увидев еще одну женщину со шпагой, резко остановился, но, поняв, что Соня оказалась будто пришпиленной к карете, стал осторожно подбираться с другой стороны к лежащей Мари.

Мало того что Соня торчала подле дверцы, попытавшись из кареты выпрыгнуть, она наступила на юбки своей упавшей служанки, и теперь ни ей не давала подняться, ни сама оторваться. Наконец со зла она рванула юбку и, вырвав клок, отпрыгнула в сторону, давая возможность Мари наконец подняться.

Неумеха, мечтающая о героических действиях, частенько попадает в ситуацию, которая вместо драмы больше походит на комедию. «Возьми себя в руки и стань в позицию!» – мысленно прикрикнула Соня на саму себя.

«Спокойно, начнем сначала». Она осторожно приблизилась к Мари и стала рядом с ней.

Настроение у Сони, однако, было по‑прежнему боевое, хотя она успела мысленно пошутить, что если и дальше будет так «помогать» Мари, то они обе могут здесь и остаться.

Это придало княжне решительности, и она сделала выпад навстречу мужчине с ножом, но тот ловко увернулся от ее шпаги.

«Вот! – промелькнуло у нее в голове. – То, чего ты хотела. Случай испробовать свои способности. Свое умение. Свое везение, наконец!»

Наверное, таким образом ее внутренний голос старался заглушить страх и чуть ли не панику фехтовальщицы. Ведь ей еще ни разу не приходилось сражаться в настоящем бою. Не на жизнь, а на смерть!

Соня стояла в позиции, не сводя глаз с мужчины. Кто знает, а вдруг ему придет в голову свой нож метнуть? Она знала, что это нелегко и нож для такого дела должен быть особый, но он не был похож на человека, владеющего каким‑то военным искусством… Неужели вдвоем с Мари они не справятся с одним мужчиной? Две шпаги против одного ножа…

Но тут раздался возглас еще одного мужчины, который где‑то то ли держал лошадей наготове, то ли сидел на козлах в какой‑нибудь повозке, до сей поры невидимой из‑за кустов придорожного кустарника, переплетенного к тому же зелеными зарослями плюща.

– Что вы там застряли? Я же все для вас сделал. Кучер приказал долго жить, а в карете, падре сказал наверняка, всего две женщины и один новорожденный младенец.

– Боюсь, что у нас появились кое‑какие трудности, – скривился тот, что стоял напротив Сони и Мари с ножом.

– Ты угадал, брат мой, – проговорила Мари от волнения неразборчиво, как когда‑то, – и, боюсь, этих трудностей тебе не пережить.

– Со мной святой крест! – Нападавший ухватился за висевший на шее католический крестик.

– Интересно, а мы кто, по‑твоему? – все‑таки спросила его Соня, всего лишь чтобы подтвердить свою догадку: на них напали не случайные люди, не разбойники, а те, кто считает себя борцами с ересью и теми, кто ее исповедует.

– Служительницы Сатаны! – выпалил он, оглядываясь.

Лицо его радостно оскалилось. На подмогу спешил еще один мужчина.

– Уж Мишеля вам не обойти! Лучше его в нашем округе никто фехтовать не может.

– Сколько тебе за наши головы пообещали? – наугад спросила Соня, глазами показывая Мари на этого самого Мишеля.

Сама она нарочно отвлекала одного из нападавших, в то же время каждой своей жилкой чувствуя, что с тем, кто спешит на подмогу товарищу, они могут не справиться и двумя шпагами.

Мари кивнула, едва касаясь пальцами потайного кармашка с сюрикенами. В самом деле, как бы они ни тренировались в фехтовании, настоящего мастера им все равно не одолеть. Даже вдвоем.

А тот, что пытался напасть на них с ножом, так обрадовался подмоге, что почти перестал обращать на женщин внимание. Он уже праздновал победу, уже предвкушал, как им заплатят за поимку – живыми или мертвыми – двух дьяволиц!

– Много пообещали! – торжествующе сообщил он, глядя Соне в глаза.

Боковым зрением она увидела, как рой «звездочек» метнулся к Мишелю, уже ставшего в боевую стойку.

Того, что потом случилось, не ожидал ни один, ни второй. Прав был Анри де Мулен, с таким оружием, как сюрикены, никто здесь не был знаком.

Мишель, в которого «звездочки» попали, заорал так громко, что его товарищ, подобравшийся к Соне совсем близко, испуганно отпрянул.

– О‑о‑о! – вопил Мишель на манер боевой трубы и почти так же громко. – О‑о‑о! Колдуньи! Они напустили на меня ядовитых шмелей!

Соня оглянулась. Один сюрикен угодил Мишелю в руку, которой он инстинктивно прикрылся, а другой вонзился в шею и, кажется, перебил какую‑то важную жилу, так что кровь из шеи даже не вытекала, а лилась.

Он еще немного постоял и рухнул навзничь.

Мужчина с ножом с ужасом смотрел на смерть своего напарника, не в силах понять, как это произошло. В одном он был уверен совершенно точно: без колдовства здесь не обошлось.

Падре ведь предупреждал, что со служителями Сатаны могут справиться лишь люди, чистые помыслами. И он оказался прав. Разве хоть кто‑то из троих думал только о подвиге во славу церкви? Их влекла лишь жажда наживы. И вот теперь он, последний из троих, должен погибнуть без покаяния вдалеке от дома, вместо того чтобы возвратиться с триумфом.

Еще немного, и он побежал бы прочь и, возможно, остался жив, но Соня сделала выпад, и мужчина с ножом не успел увернуться от ее шпаги.

Она понимала: кодекс чести требовал, чтобы мужчина напротив нее собрался, приготовился, но не могла больше ждать. Или ее руку повела вперед привычка, вбитая в тело учителями фехтования, или страх того, что они топчутся на этой дороге в стороне от человеческого жилья, вместо того чтобы удирать отсюда со всех ног…

На самом деле Соня не стояла и не обдумывала свое тяжелое положение. Эти мысли пронеслись в ее голове в одно мгновение.

Выпад, удар, и третий, последний нападавший упал наземь, дернулся в последний раз и испустил дух.

Скорее всего нападавших сбила с толку легкость, с которой они лишили жизни бедного Жана Шастейля. Хватило бы у них разума напасть одновременно всем троим, кто знает, может, теперь везли бы они женщин обратно в Барселону, где под пытками те признались бы в самой страшной ереси…

Соня оглянулась на Мари. Служанка стояла, опустив глаза, и кончиком шпаги ковыряла землю под ногами.

– Пойдем посмотрим, на чем они приехали, – предложила Соня; все‑таки дело, хоть какое, не давало возможности чересчур углубляться в подробности происшествия. – Вдруг там еще кто‑то есть.

Обходя трупы мужчин, они вышли на дорогу, которая как раз в этом месте делала поворот. Очевидно, мужчины, которые гнались за их каретой, вначале обогнали ее, заставив Жана остановиться, а потом сбили с козел и потащили за кусты.

Повозка нападавших была похожа на фургон, но с боков прикрытый лишь небольшими бортами. Несомненно, не рассчитанная, как их карета, на дальние поездки.

– Жан! – сказала, как опомнилась, Мари. – А где же Жан?

Они огляделись – на дороге тела их товарища не было, а зайдя за кусты, они его сразу увидели и не сговариваясь бросились к неподвижному телу.

Шастейль лежал, разбросав руки в стороны и неестественно вывернув шею. Живые так лежать не могут. Это поняли сразу обе.

На всякий случай Соня присела над телом Жана и послушала, не бьется ли у него сердце. Нет, их друг был мертв и уже начал остывать.

Разум княжны отказывался понимать, как ей показалось, нелепость случившегося. Совсем недавно это был молодой, полный планов и жизни мужчина, и вот он умер. Его больше нет. По крайней мере среди живых.

Без слов, без слез обе женщины стояли и смотрели на мертвого товарища и никак не могли прийти в себя. Заставил их встряхнуться плач Николо.

Женщины переглянулись и поспешили к карете, хотя сделать это вполне могла одна из них.

Мари и стала пеленать ребенка, а Соня села на краю сиденья и машинально смотрела, как возится с ребенком ее служанка.

Николо пить козье молоко не желал. Он отбрыкивался, выплевывал то, что Мари пыталась влить в его рот, и горько плакал. Будто упрекал жестоких взрослых, лишивших его привычного питания.

– Ну где мы найдем тебе кормилицу?! – в бессилии кричала на него Мари.

Соня безучастно смотрела перед собой, и это ее безучастие расстраивало Мари еще больше. Ей тоже было трудно, но она понимала, что не может себе позволить горевать, ничего при этом не делая.

От ее горя никому не станет легче. Не придет в себя княжна, не перестанет плакать малыш, не тронется с места повозка. И самое главное, не оживет Жан.

Она молча перепеленала Николо, напоила водой и попыталась передать его в руки Соне. Но та вдруг очнулась. Как бы встряхнулась и сказала почти нормальным голосом:

– Пойдем к Жану.

Николо опять начал плакать, но Мари сказала ему:

– Потерпи, малыш, сейчас не до тебя.

И закутала его в меховую накидку госпожи. Плакать он не перестал, но когда закрыли дверцу кареты, плач Николо доносился как бы издалека и можно было заниматься своими делами, почти не обращая на него внимания.

Женщины вышли из кареты и вернулись к убитому товарищу.

Надо же, убил его не какой‑нибудь разбойник с большой дороги, а такой же католик, как и Жан, который не остановился перед убийством, когда ему сказали, что те, за кем он отправляется в погоню, враги церкви.

Наверное, ему советовали также, чтобы постарался привезти еретиков живыми. Если получится. Вот он здраво и рассудил, что для этого достаточно привезти женщин.

Несправедливо обошлась судьба с несчастным врачом. По сути, он пострадал ни за что, не будучи виноватым, и как же тогда христианское «аз воздам»? Кто и за что воздал Шастейлю?

Они опять миновали повозку, в которой приехали «охотники» за дьяволицами.

– Эту коляску бросим здесь? – мимоходом поинтересовалась Мари.

– Зачем же, – возразила Соня. Несмотря на отчаяние, ее мысли работали как никогда ясно. – В повозку мы положим тело Жана и довезем его до ближайшего кладбища.

– А потом?

– А потом дадим денег священнику – наверняка при кладбище имеется часовенка, где Жана отпоют как положено и похоронят.

– Ваше сиятельство хочет сказать, что не мы станем хоронить сами нашего друга и хорошего человека Жана Шастейля, а предоставим это посторонним людям?

Соня, услышав ее вопрос, даже споткнулась на ровном месте. Она же хотела как лучше. Разве не дышит опасность им в затылок? Разве только что сама Мари не убедилась в этом?

– Мы можем погибнуть, – сказала она вслух, все еще не до конца осознавая, какой урок только что преподнесла ей Мари – сирота, воспитанная в монастырском приюте. Разве Софья думает только о себе? – Пабло сказал, что для нас главное – побыстрее пересечь границу с Францией, и если мы этого не сделаем, то попадем в лапы к инквизиции. Надо спешить…

– Можем погибнуть, – согласилась Мари, не обращая внимания на ее слова о необходимости спешить, – значит, так Богу угодно, мы все, что было нужно в жизни, исполнили и теперь можем предстать перед Ним…

– У нас в России говорят: «Береженого Бог бережет», – и если мы сами о себе не позаботимся… – продолжала настаивать Соня, но, встретившись с взглядом Мари, осеклась. – Прости. Наверное, я испугалась. До сего времени мне не приходилось убивать человека. И никогда прежде за мной не гнались, чтобы убить… И еще, если честно, мне пока не хочется представать перед Богом.

– До СЕГО дня я тоже этого не делала, – пожала плечами ее служанка. – Но и запятнав себя в грехе, я не раскаиваюсь. И если бы вам опять угрожала опасность, я опять не стала бы колебаться: грех это – убить защищаясь – или не грех… А страх – что ж, он не дает человеку до конца быть человеком, и если не прогнать его от себя… От трусости до предательства тоже не очень большой путь.

Соня встряхнула головой, чтобы прогнать поднимавшуюся в ней злость. Служанка, безродная девчонка, только что намекнула, что она собиралась предать Жана. Бросить его тело… Ишь как гладко она говорит, как умно рассуждает? Ей захотелось прикрикнуть на Мари, топнуть ногой, потребовать не забывать, кто здесь госпожа, а кто… неизвестно кто!

Но именно злость, как ни странно, прогнала из ее души этот самый страх.

– А что ты обычно делаешь, чтобы избавиться от страха? – все же спросила она Мари как ни в чем не бывало.

– Стараюсь покрепче зажмуриться и сказать: «Я ничего не боюсь, и будь что будет!»

– И все? – невольно улыбнулась Соня.

– И все!

Лошадь бодро трусила по дороге, и солнце так же светило, и небо не упало на землю от того, что Жан ушел из жизни. То же самое будет, когда умрет Соня…

Она вздохнула поглубже, чтобы слезы, совсем близко подобравшиеся к глазам, не вылились наружу.

– Ты права. Доедем до ближайшего кладбища и там, думаю, разберемся, как похоронить нашего бедного товарища… Давай для начала подгоним чужую повозку к нашей карете и привяжем к ней.

Карету, в которой Соня ехала с Мари, тащила одна, хоть и крепкая, лошадка, а в чужую повозку были запряжены две лошади.

Надо будет потом, решила княжна, в карету запрячь еще одну лошадь, а вторую… а вторую продать. Кто знает, как еще долго придется добираться до Франции и сколько на это понадобится денег.

Они решили с Жаном не брать с собой в дорогу денег больше, чем может понадобиться. Так что все слитки замуровали в погребе, а у них осталось кое‑что из проданного Пабло второго слитка.

Соня с некоторой заминкой – раздевать умершего! – все же сняла с тела Шастейля теплый плащ, в котором он правил каретой, и надела на себя. Потом они с трудом дотащили тело своего товарища до повозки и с не меньшим трудом подняли внутрь.

Потом привязали повозку и только после этого пошли к карете.

Мари открыла перед ней дверцу, но Соня покачала головой:

– Ты поедешь внутри. Попробуй укачать Николо. Может, он все же удовлетворится козьим молоком.

– Разве что совсем уж проголодается, – буркнула Мари.

– Ничего, все равно у тебя лучше получается с ним обращаться, а я полезу на козлы.

– Но лошади… Вы сумеете ими править? – спросила Мари.

– Да уж постараюсь эту науку освоить, – почти грубо ответила княжна.

Она понимала, что Мари ни при чем, не виновата в обрушившихся на них несчастьях, но ничего не могла с собой поделать. Как объяснить девушке, что если Софья на кого и злится, то только на себя? И считает все, что случилось, наказанием за ее грехи.

Теперь от нее ушел и Жан. Да, что же это возле Софьи Астаховой мужчины не задерживаются? Неужели она и вправду одним своим присутствием на земле способствует их несчастьям?

Ей захотелось вернуться в карету, а не храбриться, сидя на козлах, сесть и закрыть глаза, не думая ни о чем. Например, что она убила человека. А Мари – даже двух… Минуточку, не посчитала Долорес. Значит, за Мари смерть троих человек. Причем в течение суток.

Отнять жизнь у живого существа! Понятное дело, когда воюют мужчины и в схватках убивают себе подобных, в том никто ничего особенного не видит. Им на роду написано уничтожать друг друга, но женщины…

Где справедливость: Соня уцелела в схватке с мужчинами, а Жан убит? То самое проклятие, о котором он говорил, таки его настигло. Прервался род де Шастейлей. Не спасла его даже приставка, которую Жан пытался оставить своим потомкам. Вот так и она где‑нибудь на дороге… Но Соня запретила себе и дальше думать об этом.

– Дорога наезженная, – все же озвучила она для Мари пришедшую в голову мысль. – Где еще учиться управлять лошадьми, как не на ней? Нам долго ехать до Франции, и может случиться так, что придется меняться, взбираясь на козлы.

– А сейчас давайте доедем до ближайшего селения и найдем кормилицу, которая покормит Николо. Иначе нам не будет покоя. Этот парень, едва родившись, все время пытается добиться своего. Слышите, он не умолкает ни на минуту!.. До следующей остановки ему придется терпеть. А там опять станем искать ту, что его покормит…

– Отыщем мы селение, куда ж оно денется, – проворчала Соня. – Люди везде живут, особенно возле дорог.

– И наверняка поблизости найдется хотя бы небольшое кладбище, – сказала Мари, опять залезая в карету.

Приоткрыв дверцу, она наблюдала, как ее госпожа неловко взбирается на козлы.

– Шевелись, родимая! – крикнула Соня на лошадь и неловко щелкнула кнутом.

Лошадь двинулась вперед, и колеса кареты, как показалось новоявленной вознице, печально застучали по дороге.

Между тем поднялся ветерок, достаточно холодный, чтобы Софья могла замерзнуть, но она запахнулась как следует, поерзала на сиденье, устраиваясь поудобнее, и опять тряхнула поводьями:

– Н‑но!

Однако лошадь и не подумала прибавить шаг.

– Госпожа! – высунувшись в окно, крикнула Мари. – Может, поменяемся местами? Кажется, я укачала Николо. Так что могу просто посидеть с вами рядом.

Соня остановила карету, и Мари, не в пример ловчее ее самой, взобралась на козлы рядом с ней.

– Я понимаю, что учиться извозчичьему делу у нас нет времени, но неужели это дело такое сложное, что я не смогу освоить его, как, например, фехтование?

– Все дело в том, что вы лошадь жалеете. Лишний раз не хотите подгонять, а она, наверное, привыкла к кнуту. Остановите.

Соня натянула поводья, и лошадь охотно остановилась. Похоже, стоять ей нравилось куда больше, чем двигаться.

– Давай укроемся вдвоем этим плащом, – предложила она, уже не рассуждая про себя, как прежде, что госпожа не должна заботиться о прислуге так же, как и о себе. – Поднялся ветер.

– Не надо, – отказалась Мари. – Анхела дала мне вязаную безрукавку. В последний момент сунула. Мол, вдруг в горах будет холодно.

– Но никаких гор пока я не вижу.

– Наверное, она так представляет себе Францию, – усмехнулась Мари.

И тут Соня кое‑что вспомнила.

– Мари, – почему‑то шепотом сказала она, – наши деньги и документы у Жана в кармане.

Та понимающе кивнула. Госпожа боится мертвеца. Но и здесь Мари не подумала даже осудить княжну. Она слабая, росла в доме с любимой матерью. Ей не доводилось спать рядом с такой же воспитанницей приюта, которая ночью умерла…

– Как только мы в следующий раз остановимся, документы я возьму.

Она накрыла руку Сони своей и взмахнула кнутом.

– Пошла быстрее!

Лошадь сразу ускорила шаг.

– Вот и вся наука, – заметила Мари.

Глава двадцать четвертая

Соне показалось, что ехали они долго. Очень долго. Солнце уже перевалило за полдень, когда Мари указала кнутом на видневшийся вдали купол небольшого собора.

За это время Николо удалось напоить козьим молоком, но он теперь стал чаще плакать.

– Наверное, у него болит животик, – говорила Мари, когда они ненадолго останавливались и девушка укачивала малыша, прижимая его к себе.

Едва ребенок забывался сном, она перебиралась к Соне на козлы. Что поделаешь, у нее было два человека, заботиться о которых она считала необходимым в равной степени: Николо и ее сиятельство.

– Вот и до жилья мы почти добрались. Осталось не больше половины лье, а значит, кладбище тоже должно быть поблизости. И мне кажется, именно эта дорога к нему ведет, – сказала Мари, указывая кнутом на дорогу, ведущую влево от основной.

Соня не стала с ней спорить. Дорога не могла вести в никуда, а раз так, они и в самом деле приедут если не к кладбищу, так к какому‑нибудь маленькому селу, где им удастся хоть немного передохнуть.

Чутье и в самом деле Мари не обмануло. Небольшая объездная дорога привела их к деревенскому кладбищу. У края его виднелась то ли сторожка, то ли амбар – ветхое каменное строение с покосившейся крышей. Всего в нескольких шагах от него располагались могилы.

Карету остановили, и Мари подошла к повозке, в которой лежало тело Жана. Она спокойно достала документы из дорожного камзола врача и взятые в дорогу деньги.

Всего час‑другой назад он был живой и веселый, их товарищ, с которым они еще долго могли быть рядом, и вот он уже перестал быть живым человеком, а называется таким страшными холодным словом: мертвец. Труп!

Соня молча взяла документы и деньги из рук Мари, и обе женщины пошли к домишку, из которого доносился стук молотка.

Они заглянули внутрь. Какой‑то мужчина сидел возле подслеповатого оконца перед куском серого ноздреватого камня и выбивал на нем аккуратные буковки.

– Здравствуйте! – по‑испански крикнула ему Соня.

– Здравствуйте, – медленно отозвался тот.

– Вы здесь один?

– Пока один. К вечеру придет сторож, а я уйду.

– На нас напали разбойники, – сказала Соня, потому что не могла сообразить, как еще завязать разговор. Трудно общаться с человеком, который занимается своими делами и не обращает ни на кого внимания.

Но мужчина от своего дела оторвался.

– Поезжайте вперед, до деревни, – сказал он. – Во втором доме от дороги живет староста. Он вам поможет.

– Но нам могли бы помочь и вы.

Он удивился и уставился на Соню небольшими, будто выцветшими голубыми глазами:

– Помочь? Вряд ли.

– У нас погиб товарищ. Мы торопимся и не можем его возить с собой, понимаешь? – вступила в разговор Мари. – Надо его похоронить.

– Во втором доме от дороги… – начал было тот.

– Десять реалов, – сказала Соня.

Он уставился на камень и машинально стряхнул каменные крошки со штанов, но ничего не сказал.

– Пятьдесят реалов.

Во взгляде камнерезчика появился интерес.

– Вы хотите поставить на могилу надгробие?

Соня переглянулась с Мари. Та вначале пожала плечами, но потом, подумав, кивнула. И опять заговорила с мужчиной:

– Послушай, парень, нам надо спешить. А памятник ты, наверное, будешь делать не один день. Предлагаешь нам ждать?

«Парень», которому на вид было не меньше сорока, разулыбался:

– Не надо ждать. Надгробие уже готово.

Он медленно поднялся, поводя уставшей спиной, и махнул рукой, чтобы женщины следовали за ним.

– Вот оно. – Камнерезчик кивнул на надгробную плиту из черного мрамора.

– Но на ней другое имя, – изумилась Соня.

– Пустяки. Я поработаю совсем немного, и здесь появится то имя, какое вам нужно.

– Но потом, когда мы уедем, вы не уберете его, чтобы продать снова?

– Сеньора, в чем вы меня подозреваете?! – Камнерезчик нахмурил брови и устремил на Соню осуждающий взгляд. – На мне, каюсь, немало грехов, но чтобы грабить мертвых…

– А это надгробие… оно чье?

– Теперь, выходит, ничье, потому что тот, кто его заказал, через день был и сам убит. Но поскольку со мной он так и не расплатился, то надгробие осталось в моей собственности… Да вы знаете, сколько стоит черный мрамор? На него я мог бы купить целого коня… Ну, или не коня, а что‑нибудь нужное в хозяйстве. Такое, чтобы жена от радости не знала, куда меня посадить… Между прочим, он достался мне от прежнего резчика, и когда он умер, пришлось заплатить его вдове…

– Пойдемте со мной, – сказала Соня.

Мари во время переговоров княжны благоразумно помалкивала, удивляясь про себя напору, с каким ее госпожа – не так уж, оказывается, она и беспомощна – умеет разговаривать с простым людом. По крайней мере успешно учится.

Наверное, резчик недоумевал, для чего его ведут за собой, но благоразумно помалкивал.

– Если вы выбьете на этом мраморе нужное имя, а потом поможете нам похоронить погибшего товарища, я отдам вам вот эту повозку вместе с лошадью.

Она подошла и положила руку на борт повозки, чтобы тот мог оценить.

– Что вы сказали? С лошадью?! О Пресвятая Дева Мария, неужели я не ослышался?

Нетерпеливо оглянувшись и не встретив во взгляде Сони осуждения, резчик осмотрел всех трех лошадей.

– Можно, я возьму вот эту?

– Можно, – кивнула она, потому что в лошадях совершенно не разбиралась. И потому ей было все равно. Главное, чтобы оставшиеся две лошади довезли их до Дежансона. Или хотя бы до границы Франции.

– Тогда я побегу. – Он и вправду припустил обратно к своей мастерской, говоря на ходу: – Как я понял, вы торопитесь. Прекрасная сеньора не успеет и глазом моргнуть, как все будет готово…

Когда Соня и Мари вошли следом, резчик, не выпуская из рук своего инструмента, протянул Соне небольшую щепочку:

– Напишите здесь имя усопшего.

Она написала крупными буквами: «Жан де Вассе‑Шастейль».

Но тот, лишь взглянул на надпись, с сожалением отложил свой инструмент.

– Этого я написать не могу.

– Но почему? – не поняла Соня.

– Потому. Обычное имя, без всяких аристократических приставок, я могу выбить. Мало ли как умер простой парень Жан. И совсем иное дело, если это человек благородный. А вдруг меня станет расспрашивать полиция, как он погиб? И что я скажу?

– В самом деле, а я об этом не подумала, – медленно протянула Соня.

Зачеркнула «де» и «Вассе». Осталось «Жан Шастейль». Видно, приставка, о которой ее друг беспокоился, даже по смерти не хотела возвращаться на свое законное, как думал ее владелец, место.

– Это совсем другое дело, – повеселел резчик.

Вообще на его изможденном лице, должно быть, не часто появлялась довольная улыбка. Так что теперешняя скорее напоминала болезненную гримасу. Грамотный человек на таком месте…

Как он попал в эту деревню, судя по всему, стоявшую в стороне от основных дорог и городов Испании? Может, когда‑то разбитной студиозус повстречал молоденькую красавицу, приехавшую в город из глухого села. Влюбился, женился, но не смог найти здесь другого применения своим способностям…

Опять Соня мысленно рисовала картины чужой жизни. Что ей этот бедный человек, который теперь с лопатой в руке безропотно копал могилу для Жана Шастейля? Скорее всего она никогда его больше не увидит. Но наверное, будет вспоминать эти длинные породистые пальцы, высокий лоб и четко вырезанные губы…

– Послушай, парень, – сказала Мари, когда наконец могила была засыпана, и ее увенчало надгробие из черного мрамора. – Ты не знаешь, есть ли в вашем селе женщина, которая сейчас кормит грудью? Мы бы заплатили ей…

Резчик ошалело взглянул на Мари, не понимая, в чем дело.

– Моя жена… кормит дочь, – пробормотал он, – а зачем вам?

– Слышишь? – сказала Мари и махнула рукой в сторону кареты.

До нее было довольно далеко, но даже сюда доносился жалобный плач Николо. Ребенок проснулся, и ничем ему нельзя было помочь, так что Мари больше и не пыталась его укачивать. На голодный‑то желудок!

– А, вот в чем дело, вы с ребенком?

– Конечно. Ему всего месяц от роду. Кормилица его… умерла, а от козьего молока он отказывается.

– Тогда конечно. Тогда чего ж, Мануэла его покормит… Вот что, – решил он, – на сегодня, думаю, мне работать хватит. Давайте поедем ко мне домой. Будет вашему малышу молочко.

– Только давайте сделаем последнее: вы оставите при повозке ту лошадь, что для себя выбрали, а вторую впряжете в карету. Разделим свою собственность сразу.

– С превеликим удовольствием! – улыбнулся резчик.

Довольно споро он исполнил указание Сони и взобрался на козлы теперь уже своей повозки.

– Я поеду впереди, – сказал он, – а вы езжайте за мной.

Они так и сделали. Николо плакал уже не переставая, но Мари не слезала с козел.

– Я должна посмотреть, куда мы едем, – упрямо сказала она в ответ на попытку отправить ее к малышу. – Ничего, ему осталось потерпеть совсем немного.

Деревенька оказалась совсем маленькой. Примерно дворов десять–двенадцать, но дом у резчика оказался довольно большой.

– Тесть оставил, – сказал он Соне, открывая небольшие ворота, в которые и заехали обе повозки. – Давно бы в город перебрались, да жалко бросать. Один моряк привез из плавания чуму, она и выкосила почти всех жителей. Два года дома стояли пустые, а потом священника привезли, освятили, на всякий случай все углы дымом обкурили, да и заселились. Что ж добру пропадать!

Здесь была чума? Стоит ли заходить им в этот дом?

– Как вы в России говорите? «Береженого Бог бережет»? – шепнула Мари. – Пусть уж его жена покормит Николо прямо в карете. А мы снаружи подождем. Лучше замерзнуть, чем заболеть.

Соня согласилась, о том они и сказали резчику.

– Боитесь? – кивнул он. – Ваше дело. Сейчас я пришлю жену.

Женщина вышла не сразу. Наверное, вначале выслушала наскоро рассказанные приключения мужа и то, как он неожиданно разбогател.

Но когда вышла, и Соня, и Мари просто остолбенели от изумления. Жена резчика оказалась женщиной просто сказочной красоты. Они не успели спросить, сколько у нее детей. Наверное, немало, но в линиях ее фигуры все еще угадывалась стройность, а белокурые волосы выбивались из‑под косынки крупными кольцами. Пухлые чувственные губы, глаза на пол‑лица… Немудрено, что в свое время, встретив свою Мануэлу, резчик потерял голову. И вот согласился даже проживать в поселке, который не так давно посещала чума.

– Не бойтесь, – проговорила женщина певучим голосом. – У меня четверо ребятишек, и все здоровы.

– Мы заплатим тебе, – сказала Мари и вложила в руку женщины несколько реалов, которые тут же исчезли в ее юбках.

– У вас пропало молоко, – попыталась догадаться Мануэла, переводя взгляд с одной женщины на другую: кто из них мать.

– Ребенка нам подкинули, – пояснила Соня, – не бросать же его теперь. Мы едем во Францию, и приходится вот таким способом подкармливать малыша. Козье молоко он есть не хочет.

Мари распахнула дверцу перед временной кормилицей, и та вскоре заворковала над Николо. Малыш, получив желаемое, довольно заурчал.

– Какой же ты голодный, маленький разбойник, какой голодный! – приговаривала женщина.

Мари, услышав, нахмурилась:

– Надеюсь, она не думает, будто мы нарочно морили ребенка голодом?

– Вряд ли, – не согласилась Соня. – Но что бы она ни думала, нам надо торопиться.

С окончанием сиюминутных хлопот Соня будто опять открылась для всех тревог окружающего мира, потому что время вокруг нее будто спрессовалось в одну грозовую тучу, повисшую над их головами.

Мануэла покормила Николо и опять прошла в дом мимо стоявших в ожидании женщин.

– Счастливого пути, – сказала она на ходу.

Из дома опять вышел резчик, который потянул за узду теперь уже принадлежавшую ему лошадь.

– Если хотите напоить своих лошадей, – сказал он, – проедете еще шагов сто и по тропиночке спуститесь к ручью.

– Послушайте, – спросила его Соня, – но когда мы свернули к кладбищу, по правую руку нам вроде виделся собор?

– Вы правы, это большое село в полулье от нашего. В нем даже имеется свой жандарм и собор – если кому‑то из нас понадобится священник, мы едем туда.

– А к границе?..

– К границе вам лучше свернуть влево. Так вы доедете быстрее. Правда, несколько лье вокруг не будет никакого жилья, но, пока не стемнело, вы спокойно можете ехать. Часа три, вы опять выедете на тракт и почти сразу у дороги увидите трактир, в котором есть и конюшня, и комнаты, где можно переночевать. А там уж до границы и рукой подать.

Николо спал, и Мари опять села на козлы к Соне. Ребенок накормлен, а кто накормит госпожу?

– Наверное, нам лучше уехать отсюда подальше, – сказала она, – и уже у ручья покормить лошадей, не распрягая, и напоить. Не мешает поесть самим. Не знаю, как вы, а я ужасно голодна!

Они спустились к ручью и расположились на небольшом взгорке. День стоял пригожий, солнце уже начало пригревать землю, и Мари, вытащив из кареты все, что можно было постелить на землю, занялась было раскладыванием продуктов, которые они взяли с собой в дорогу, но Соня ее отодвинула в сторону.

– Напои пока лошадей, а я сама приготовлю нам перекусить.

Поставила миски, кружки. Нашла плетеную бутыль с вином и наполнила кружки. Николо сладко спал, и Соня прикрыла дверцу кареты, чтобы малышу ничего не мешало.

– Распрягать я лошадей не стала – потом запрячь обратно не сумею, – пояснила Мари, – а поесть дала. Я видела, Жан ссыпал овес в ящик, что у нас позади кареты… Ваше сиятельство считает, что нам стоит пить вино?

– Стоит, – кивнула Соня. – Выпьем за усопшего раба Божия Жана, царствие ему небесное!

Они поели, выпили вина, а потом Мари постирала пеленки Николо и прицепила их к сучковатой палке, которую водрузила на передок кареты. Так, под своеобразным флагом, они и до–ехали до трактира, где остановились заночевать.

И Мари, и Николо давно спали на огромной деревянной кровати, а Соня все не могла заснуть. Усталый мозг одну за другой рисовал картины ее поездки в Испанию и то, как она с потерями или без выходила из очередного испытания.

Судьба порой пыталась стряхнуть ее с доски жизни, но Соня как кошка упорно падала на ноги, чтобы подняться и опять продолжать движение.

Утром их ждал путь через границу Франции, которую, Соня была уверена, они пересекут без особых происшествий. С чем она возвращается? С победой, с поражением? С подкинутым ей чужим ребенком. Без преданного друга, который сложил свою голову… во имя чего?

Наверное, нельзя так ставить вопрос. Каждый живет столько, сколько отмерил ему Господь. А как живет – зависит от самого человека. И Соня подумала, что прожила она этот свой пусть и небольшой период жизни так, что ей не придется за него оправдываться. Ни перед своими будущими детьми, ни перед Всевышним.

Content

Лариса Шкатула
Обретённое наследство

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая