Привезенцев Максим

Дихроя. Дневники тибетских странствий [litres самиздат]

«Горная болезнь («горняшка» – сленг) – болезненное состояние организма человека, поднявшегося на значительную высоту над уровнем моря, которое наступает вследствие гипоксии (недостаточного снабжения кислородом головного мозга и тканей) и проявляется значительными изменениями во всех органах и системах человеческого организма. В редких случаях способна вызывать визуальные или акустические галлюцинации». psychologies.com

ПРОЛОГ

Сентябрь 2019 года

Петербургская библиотека Института восточных рукописей. Дарина. Дом на Мойке. Андрей

– Цыбиков? – удивленно выгнула бровь Дарина, дама лет шестидесяти с белоснежными волосами, в лице которой любопытным образом сплелись азиатские и европеоидные черты. – Давненько я не слышала здесь эту фамилию… Обычно все обсуждают Козлова и Шмидта, а тут – Цыбиков… Вот те на…

Я пожал плечами и отпил чая из кружки.

Мы находились в петербургской библиотеке Института восточных рукописей, на тибетологических чтениях, и это был мой третий визит в хранилище старинных книг на берегу Невы. Хотя первый визит получился скорее странным, чем информативным, —

помню, я долго недоуменно смотрел на таксиста, который упорно утверждал, что мы приехали в нужное место. Отчего-то в моей голове не укладывалось, что нужная мне библиотека может находиться внутри такого красивого и старинного здания, больше подходящего для посольства или дома приемов госкорпорации.

Впрочем, табличка на входе подтверждала слова таксиста. Да и «гугл» беспощадно утверждал, что восточные рукописи хранятся не где-то, а именно в западном крыле Ново-Михайловского дворца – выдающегося памятника архитектуры на Дворцовой набережной.

«Значит, все верно».

Расплатившись, я поднялся на крыльцо, взялся за резную ручку и потянул дверь на себя. Войдя в просторную парадную – пусть немного побитую временем, но по-прежнему впечатляющую своими масштабами, – я уставился на мраморную лестницу, ведущую на второй этаж.

– Куда? – вдруг раздалось откуда-то сбоку.

Повернувшись на голос, я увидел хмурую бабушку, сидящую за стойкой вахтера.

– Хочу ознакомиться с рукописями Цыбикова.

Мой ответ, кажется, вызвал у бдительной старушки легкий ступор, но она все же нашла в себе силы задать новый вопрос:

– От какой организации?

Удостоверение Русского географического общества, продемонстрированное мной, вынудило ее выбросить белый флаг.

– По коридору направо, там вас встретят.

Старушка не обманула: там меня ждала еще одна вахтерская линия обороны, но здешняя «смотрительница» оказалась моложе и приветливей предыдущей: видимо, знала, что абы кого к ней просто не допустят. Я вкратце рассказал, что привело меня в библиотеку. Дама признала, что это звучит интересно, но замдиректора, Ольги Лундышевой, сегодня нет, поэтому лучший вариант из возможных – ей позвонить…

– А вы, к слову, любите чай? – перебила течение моих мыслей Дарина, снова возвращая меня из воспоминаний обратно на конференцию тибетологов.

Впрочем, ничего особенно интересного мне все равно не вспомнилось. Строго говоря, в первый визит больше ничего особо и не случилось – по телефону мы с замдиректора договорились, что шестого сентября я приеду для ознакомления с рукописями Цыбикова, и на том все закончилось.

– Вообще я больше по кофе, – признался я, подняв взгляд на Дарину, – и в чайном церемониальном мифотворчестве разбираюсь не особо.

– Ах, молодой человек, поверьте мне, взрослой даме, кофе и чай совершенно несравнимы, – с некоторой долей сожаления сказала Дарина. – Это как сравнивать, например, сигары и сигареты. Быстрое получение дозы никотина или медитация.

Она вздохнула.

– Впрочем, хорошего чая в Петербурге не найти, поэтому отчасти ваше увлечение этой черной горькой жижей вполне объяснимо…

Я смотрел на нее, мысленно пытаясь понять, отчего она вообще со мной заговорила. Мы не были знакомы, просто оба пришли на чтения тибетологов, а во время чайного перерыва Дарина решила спросить, каких знаний я тут ищу. Мой ответ, как видно, ее удивил, но несильно – раз она так легко перескочила на другую тему.

– Возвращаясь к Цыбикову, – будто прочтя мои мысли, сказала Дарина. – Вы, конечно же, знаете про большую игру между Англий и Россией в начале прошлого века?

Фраза «вы, конечно же, знаете», похоже, была любимым клише всех сегодняшних докладчиков. Все – от местных экспертов до приезжих тибетологов, одетых по всем канонам буддистских монахов, – начинали подобным образом практически каждое предложение. При этом они будничным тоном сообщали о вещах, которые я даже написать правильно мог лишь с большим трудом. Однако все присутствующие чинно кивали, слыша это вот «вы, конечно же, знаете», чтобы лекторы вдруг не усомнились в их сопричастности к обсуждаемым здесь темам.

К счастью, в случае с «большой игрой» мне не пришлось изображать осведомленность, поскольку я действительно много читал о борьбе России и Англии за влияние на Тибет, Манчжурию и Северный Китай.

Дождавшись моего кивка, Дарина продолжила:

– Тогда вы наверняка знаете, что Бадмаев, Джорджиев и Цыбиков убеждали правительство в лице Сергея Юльевича Витте и Николая Второго в необходимости присоединения этих территорий к России. Но в то же время масоны Санкт-Петербурга – в частности Терещенко и Керенский – упорно доказывали, что попытка присоединения приведет к разрушению империи; виной тому недостаток ресурсов для подобной интеграции и удержания этих территорий. Как мы видим, победили масоны.

Губы Дарины тронула странная улыбка – будто она лично поддерживала Терещенко и Керенского.

– Ну, по мне, так, скорее, тут просто возобладал здравый смысл, – осторожно заметил я.

– Здравый смысл, молодой человек, – ухмыльнулась моя собеседница, – это совершенно абстрактное понятие. Не бывает ведь смыслов больных, верно?

Я медленно кивнул.

– Впрочем, я понимаю ваши сомнения. Давайте сойдемся на том, что победил один из возможных сценариев, а уж по какой причине – кто знает наверняка?.. Но мне кажется куда более интересным другое: есть целый ряд мнений, что на самом деле Цыбиков разделял позицию масонов и хотел оставить все как есть.

Я выгнул бровь.

– Честно сказать, никогда о подобном не слышал…

– И это неудивительно – от кого, кроме очевидцев тех событий, вы могли бы это услышать? – хмыкнула Дарина.

Она скользнула взглядом по экрану, висящему на белоснежной стене зала. Он смотрелся довольно чужеродно здесь, среди позолоченных фигур и иных предметов роскоши.

– Чай на самом деле является средоточием памяти поколений, – снова беззастенчиво сменила тему моя собеседница. – Его листья будто впитывают мудрость поколений… Кофейные зерна в этом плане куда более легкомысленны.

Я не успел собраться с ответом, а Дарина уже снова вернулась к предыдущей теме:

– Думаю, Максим, вам нужно остановиться на книге Цыбикова о путешествии в Тибет и тех фотографиях, которые он привез оттуда и которых полным-полно в интернете. Поверьте, найти оригиналы дневников будет непросто, и займет это слишком много времени… Но, заклинаю вас, обязательно ознакомьтесь с его трудами по лечебным травам. Поверьте, это принесет вам куда больше пользы, чем официальные дневники.

С ней трудно было не согласиться. Когда я приехал в библиотеку во второй раз, экскурсовод Ольга долго и увлеченно рассказывала мне и о самом Ново-Михайловском дворце, и об институте. Однако, когда речь зашла про Цыбикова, я узнал прискорбный факт: ни дневников, ни оригиналов фото в здешних архивах, к сожалению, нет – только (только!..) 330 томов книг, привезенных Цыбиковым из Тибета. Исходя из своего богатого опыта Ольга порекомендовала мне ознакомиться с трудами Якова Ивановича Шмидта, посвященными истории Тибета и тибетского языка, и я последовал ее совету, проведя в библиотеке весь день… Но, поскольку съемка была запрещена, я унес с собой лишь то, что сумел записать в свою тетрадь после чтения и общения с экскурсоводом – иными словами, не очень много. А сколько еще осталось мной не прочитано!.. Со слов Ольги, если десять сотрудников библиотеки будут ежедневно оцифровывать хранящиеся тут документы, им понадобится не менее 35 лет.

Теперь же, придя на чтения тибетологов, я понимал, насколько ценен совет Дарины. Поблагодарив ее, я уже хотел вернуться за стол, когда моя собеседница вдруг приблизилась вплотную и вложила мне в руку визитную карточку оливкового цвета с телефоном, напечатанным золотым шрифтом.

– Мойка, 114, – тихо сказала Дарина. – Там живет один мой хороший… знакомый. Позвоните по этому номеру, назовите имя архитектора этого дома и договоритесь о встрече. Рискну предположить, она запомнится вам куда больше, чем сегодняшние лекции наших уважаемых тибетологов.

После этой странной речи моя причудливая собеседница преспокойно вернулась на свое место. За весь оставшийся вечер она ни разу больше даже не взглянула в мою сторону и еще до завершения чтений покинула библиотеку, ни с кем не попрощавшись. Я же честно пытался сосредоточиться на лекции, но, к сожалению, выступления троицы посетивших библиотеку в тот день тибетологов оказались для меня действительно малоинтересными. Все, о чем они говорили, можно было разделить на то, что я уже знал, и то, что не понимал. Вдобавок ко всему моим умом то и дело завладевала мысль о визитке оливкового цвета и загадочных комментариях Дарины, и я постоянно отвлекался на совершенно посторонние мысли.

«О каком знакомом она говорит? Почему встреча с ним должна мне запомниться? Он тоже изучал Цыбикова? И при чем тут труды по лечебным травам?»

Дождавшись окончания лекций, я покинул библиотеку и отправился в ближайшее кафе, где так долго вертел оливковую визитку в руках, что заказанный двойной эспрессо успел остыть. Не знаю, чем были вызваны мои сомнения. Возможно, всему виной слишком странное поведение Дарины? Не знаю… Как бы то ни было, я все же набрал указанный в визитке номер, предварительно загуглив имя архитектора загадочного дома.

– Алло, – после череды длинных гудков сказал из трубки прокуренный баритон.

Перед моим внутренним взором моментально возник портрет пожилого лысого мужчины в одеждах монаха и с бесконечным спокойствием во взгляде серых выцветших глаз.

Я назвал фамилию архитектора, построившего дом 114 на Мойке. Возникла пауза.

– Вы от Дарины? – спросил голос наконец.

– Да.

– Давайте встретимся сегодня в три часа дня в «Ронни»? – сходу предложил голос. – Это кафе в Новой Голландии.

– Давайте, – помедлив, ответил я.

– Тогда до встречи, – сказал мой собеседник и сбросил вызов.

Я отложил телефон в сторону и, продолжая сверлить его взглядом, сделал глоток из чашки. Ситуация становилась все странней и странней с каждой секундой. С кем, интересно, меня свела судьба? С городскими сумасшедшими, которые повернуты на конспирологических теориях? Здравый смысл упрямо твердил, что этот ответ – наиболее верный, но интуиция – та самая, эфемерная, практически лишенная логики, – настаивала отправиться на встречу…

«С кем? Я ведь даже имени его не знаю…»

И тем не менее я решил съездить в Новую Голландию. Иронично, но мост, ведущий на остров, находился аккурат напротив кирпичного дома 114 на Мойке – особняка архитектора Шретера. На фасаде здания были изображены треугольник и циркуль – своеобразное клеймо хозяина. Вдоволь налюбовавшись остроконечными щипцами, мансардами и угловой башенкой, черепица которой напоминала чешую мифического дракона, я отправился в кафе «Ронни». Таксисту каким-то чудом удалось миновать легендарные питерские пробки, и я прибыл на пятнадцать минут раньше назначенного времени. В кафе на этот момент находился ровно один человек, и до той поры, пока он не улыбнулся и не помахал мне рукой, я искренне сомневался, что это – тот самый тибетолог, с которым мы условились встретиться.

Хотя бы потому, что парень, сидящий за столиком в «Ронни», напоминал самого обычного хипстера: темные волосы до плеч, кудлатая борода, клетчатая рубаха и подвернутые джинсы мало общего имели с тем портретом, что я себе нарисовал.

Подспудно ожидая подвоха, я подошел к его столику.

– Добрый день, – развеяв последние сомнения, сказал парень.

Голос был тот самый – прокуренный баритон.

«Это он. Без сомнений».

Парень тем временем встал из-за стола и протянул мне руку:

– Андрей, тибетолог.

Впервые наши взгляды встретились, и я с удивлением обнаружил, что у него глаза старика – серые и выцветшие.

– Максим, – представился я, пожимая Андрею руку.

Мы уселись за столик.

– Полагаю, вы удивлены? – с улыбкой заметил тибетолог.

– Удивлен, – не стал скрывать я. – У вас очень… взрослый голос. Поэтому я думал, вы будете… старше.

– Старше, моложе… – поморщился Андрей. – Возраст – это миф, как и любая другая конкретизация содержания. Все эти системы счисления придуманы лишь для того, чтобы хоть как-то привести в единство то, что видит глаз, и то, что осознает мозг.

Он протянул руку и взял со стола термос. Я удивленно захлопал глазами. Отчего-то мне показалось, что, когда я входил, на столе термоса не было – только две пустые чашки на блюдцах.

– Попробуйте и скажите, как вам, – сказал Андрей.

Он налил мне полную чашку, потом занялся своей. Я сделал пару глотков и к собственному удивлению подумал:

«Это… восхитительно».

Мне вряд ли хватило бы эпитетов, чтобы описать тот изумительный вкус. Скорее, тут следует сказать об ощущениях – после небольшого глотка по моему телу разлилось тепло, будто от хорошего виски, и я вдруг почувствовал себя совершенно спокойным, расслабленным. Голова моментально сделалась ясной, и поток мыслей, прежде спутанных, теперь обрел образцовый порядок.

– Можете не отвечать, – с прежней улыбкой сказал Андрей. – Ваше лицо и взгляд уже все сказали за вас. Я постоянно испытываю те же чувства, что и вы, хотя пью его каждый день на протяжении последних ста с лишним лет…

«Ста с лишним?»

Волшебный чай сделал меня удивительно спокойным, но все равно озвученная цифра вызвала во мне удивление.

«Двадцатипятилетний хипстер утверждает, что прожил больше ста лет… Что это – странная игра? Или в этом чае присутствуют какие-то особые травы, влияющие на сознание?»

Решив пока оставить странные слова моего собеседника без внимания, я сказал:

– Прошу прощения за «базарный вопрос», но… где вы покупаете этот чай? Я бы, пожалуй, приобрел немного…

– Увы, но этот чай не так-то просто купить, – покачал головой Андрей. – Да и стоит он недешево. Простите, я вас пока что толком не знаю, но многие люди, мне знакомые, очень быстро разорялись, поскольку хотели пить его постоянно…

– А что это вообще за чай? Откуда он? С Тибета?

– Да, это особый сбор тибетских трав…

Андрей достал из рюкзака, что стоял на стуле рядом с ним, небольшой шелковый мешочек и бросил его на стол.

– Можете взглянуть, если хотите.

Я развязал веревку, заглянул внутрь: крупные листья были смешаны с мелкими цветочными лепестками. Даже в сухом виде этот сбор пах очень вкусно.

– Такой не купишь в магазине. Меня лично им снабжают мои друзья, со многими из которых я познакомился еще до первой мировой…

Я вздрогнул. И снова мне стало казаться, что происходящее – не более чем сон, мало общего имеющий с реальностью. Решив не вмешивать жесткую логику в наш странный диалог, я спросил:

– Выходит, вы могли знать Гомбожаба Цыбикова?

– Почему – «мог»? – пожал плечами Андрей. – Я его знал.

Я замер, удивленно глядя на тибетолога исподлобья.

•••

Январь–апрель 1900 года

Монастырь Гумбум. Пророчество Лон-бо-чойчжона

Отвар грел ему губы, гортань и спасительным теплом разливался внутри.

– Гомбожаб! – окликнул его знакомый голос.

Цыбиков встрепенулся, оглянулся на кричавшего. Это оказался Ешей, один из паломников, к каравану которых прибился Гомбожаб. Ешей считался среди других членов отряда опытнейшим путешественником, который бывал в Лхасе не менее девяти раз и отлично знал дорогу.

«Повезло мне оказаться рядом с такими людьми… без них путь был бы куда более трудным».

– Что пьешь, Гомбожаб? – спросил Ешей. – Опять свой чай?

– Его, да, – подтвердил Цыбиков, хотя ему самому отчего-то не очень нравилось такое именование его напитка.

«Чай… Тремя буквами трудно передать все составляющие этого чудного отвара…»

– Угостишь? А то холодно так…

– Угощайся, – пожал плечами Цыбиков и вручил Ешею свою глиняную уродливую кружку.

Глядя на то, как Ешей делает глоток и, зажмурившись, с наслаждением причмокивает, Цыбиков вспомнил, как вот так же стоял рядом с Федором Петровичем Савельевым, профессором Санкт-Петербургской академии наук в светлом кабинете с высоким потолком и окном, которое занимало практически всю стену. Тяжелые шторы ютились по углам; их, судя по количеству пыли, сдвигали к середине очень редко.

– Спасибо, что пришли, Гомбожаб Цэбекович, – сказал Федор Павлович.

Он выглядел, как в представлении Цыбикова и должен выглядеть профессор академии наук: с седой бородой и не слишком обширной прической, со строгими очками на кончике длинного носа и умными серыми глазами, которые смотрели немного устало – годы (а было Савельеву шестьдесят с небольшим) брали свое.

«Когда был молодым, наверняка горел, спешил, везде хотел успеть… наслышан, наслышан…» – подумал Цыбиков, а вслух сказал:

– Разве мог я проигнорировать ваше приглашение, Федор Павлович? Для меня огромная честь – оказаться здесь, в Санкт-Петербургской академии наук… но я все еще с трудом представляю, с какой целью вы могли позвать меня к себе.

– Мне не соврали насчет вас, – с легкой полуулыбкой невпопад заметил Федор Павлович. – Вы чрезвычайно тактичны… даже более, чем, возможно, следовало бы.

Он пожевал губу – украдкой, – тут же будто спохватился и перестал, а после сказал:

– Полагаю, вы тоже навели обо мне справки, прежде чем явились сюда? Это было бы вполне в вашем духе.

– Пожалуй, справки – это слишком сильно сказано, – пожал плечами Цыбиков. – Я о вас и без того много знаю, еще когда только поступал в университет, уже мне говорили про вас. Вы же известный востоковед. Читал ваши работы…

– Мне лестно, но давайте не станем тратить времени понапрасну, – поморщившись, поднял руку Федор Павлович. – Тем более что я не страдаю тщеславием, в отличие от некоторых моих коллег.

Он усмехнулся, и уровень напряжения, который был между гостем и хозяином кабинета, моментально спал. Савельев, кажется, прекрасно умел вести диалог.

– Важно, что мы оба, вы и я, востоковеды, – продолжил профессор. – И дело мое касается как раз-таки Востока, в частности – Тибета.

Гомбожаб, заслышав, о каком месте идет речь, нахмурился. В ученых кругах Тибет давно и упорно именовали terra incognita, поскольку попасть туда было практически невозможно. Сколько запросов делала Санкт-Петербургская академия наук, подключала к делу Министерство иностранных дел… Все было тщетно. Тибетцы не хотели, чтобы посторонние вторгались в их жизнь – от слова «совсем».

– Вижу, вы настроены скептически, – заметил Федор Павлович. – И тому, безусловно, есть причины. Не стану лукавить, мы не добились разрешения на исследование Тибета. В этом отношении ничего не поменялось. Однако…

Савельев замялся – видимо, даже ему, умудренному годами профессору, непросто было подобрать нужные слова. Цыбиков напрягся: он подозревал, что слова, которые прозвучат дальше, будут иметь несказанную важность.

– Однако мы все равно хотели бы отправить туда… отправить туда вас, – сказал Федор Павлович наконец.

Цыбиков остолбенел. В его понимании «отсутствие разрешения на исследование» значило, что исследователям ехать нельзя.

«Или я что-то не понимаю?..»

– Речь идет о… неофициальной поездке? – осторожно уточнил Гомбожаб.

– Пожалуй, можно сказать и так… – пробормотал Савельев.

Весь его былой задор мигом куда-то делся. Только что казалось, что он совершенно уверен в себе, и вот уже каждое слово Федор Павлович проговаривает осторожно, будто пред ним не человек вовсе, а дикий зверь, которого можно спугнуть неуместной интонацией или даже просто чуть повысив голос.

– Насколько мне известно, в училище вы отказались принять христианство, чем обрекли себя на лишение стипендии? – произнес Савельев, скорее, утверждая, чем спрашивая.

Цыбиков пристально посмотрел на профессора исподлобья и тихо твердо сказал:

– Да, это так.

Воспоминания о тех временах, равно как и о Петре Бадмаеве, их олицетворявшем, у Гомбожаба были весьма противоречивые. С одной стороны, Петр, выдающийся земляк, вхожий во дворец, круто изменил жизнь юного бурята, и не помышлявшего об изучении языков и традиций Востока. За это Цыбиков был ему несказанно благодарен. С другой стороны – истории, вроде той, которую упомянул Савельев.

«Как можно просить изменить вероисповедание? Это же не сменить костюм… или прическу… это – в душе, то, во что ты веришь. Нельзя перестать верить по прихоти. Нельзя начать верить по прихоти».

Будто прочтя его мысли, Савельев сказал:

– И сейчас ваша непокорность нам порукой, Гомбожаб. Поскольку нам нужен не Цыбиков-христианин, а Цыбиков-буддист.

Холод волнения, который и без того постепенно охватывал душу Гомбожаба, теперь, казалось, сковал все внутри у молодого востоковеда…

– О чем задумался? – спросил Ешей-томба, отвлекая спутника от мыслей.

– О том, какое тяжелое путешествие у нас уже, – помедлив, ответил Цыбиков, – и как много трудностей еще ждет впереди – ведь это только самое начало, по сути…

– Да, до Лхасы еще ехать и ехать, путь неблизкий, тут ты прав, – согласился Ешей.

– А что у нас там ближайшее, храм Гумбум?

– Да. Наверное… – подумав, сказал Ешей. – Наверное, к вечеру будем там. Если обойдется без всякого…

Он замялся, не подобрав подходящего слова, но Цыбиков и так понял, к чему клонит его спутник: все они каждый раз вздрагивали, если холодный степной ветер приносил издали обрывки чьих-то речей, отголоски топота копыт невидимых лошадей и другие звуки, мало общего имеющие со спокойствием. Кроме того, те же потоки воздуха, блуждающие по здешним землям, испытывали обоняние запахами чужих костров. Чудесный отвар позволял унять нервы, но не мог избавить от чувства тревоги совсем.

«Впрочем, и не стоит: если не тревожиться ни о чем, можно за такую беспечность и головой поплатиться… а мне голову терять нельзя, задача у меня архиважная. Чуть замешкаешься, вызовешь подозрения – и, почитай, убит, голову снимут свои же, чтобы тибетцы потом не казнили всех из-за одной овцы паршивой, примкнувшей к каравану паломников…»

– Боишься, Гомбожаб? – спросил Ешей напрямик, и в голосе его слышны были нотки снисхождения, даже, скорее, презрения.

– Чего именно? – осторожно уточнил Цыбиков.

– Ну… всякого. Разбойников. Степь… Тибет.

Испытующий взгляд заскользил по лицу Гомбожаба вверх-вниз, ожидая… чего? Мимолетной гримасы, которая выдаст его нечестные намерения? Цыбиков тут же отмел эту идею. Да, присоединившись к отряду, который готовился к отправке в Тибет, после долгих бесед с Савельевым и иными сотрудниками академии, Гомбожаб постоянно ожидал разоблачения. Ежечасно, даже ежеминутно он прокручивал в голове возможные вопросы спутников и сочинял ответы на них. Все время, в каждом обращении бурятских паломников искал подвоха… как вот сейчас.

«Скорее всего, он просто хочет увидеть, как у меня глаза забегают, а сам я буду говорить, что никакого страха не испытываю… что ж, пускай порадуется и успокоится…»

– «Боюсь» – это, наверное, сильно сказано, Ешей, – сказал Цыбиков, стараясь, чтобы голос его слегка подрагивал. – Скорее, опасаюсь… ибо не хочется сложить голову, так и не увидев Тибета…

Судя по удовлетворенной улыбке собеседника, Гомбожабу удалось показать нужную эмоцию.

«Надо полагать, в ближайшее время мне придется заниматься этим постоянно – врать, лукавить, изображать…»

– Да, я там бывал не раз, Тибет любой настоящий буддист должен увидеть, – уверенно заявил Ешей. – Без этого паломничества не вера у него, а так – одно название!..

– Опять отвар пьете свой, Гомбожаб? – спросил низенький тощий бурят с взъерошенными черными волосами, подходя к ним.

Его звали Даший, бурятский лама. Он вел под уздцы навьюченного верблюда; перекинутые связанные вместе мешки с нехитрыми пожитками бурята били животное по бокам.

– Пьем, – помедлив, кивнул Гомбожаб. – Хочешь тоже?

– Давай, хочу, – охотно хмыкнул Даший.

Он протянул свободную руку и, взяв кружку у Цыбикова, сделал большой глоток.

– Ах, хорошо… – причмокнув от наслаждения, прошептал Даший.

– Судя по всему, мы уже собираемся в путь? – спросил Ешей.

– Чэшой говорит, пора, – возвращая посуду Цыбикову, ответил Даший. – Иначе к ночи рискуем не добраться.

От Цыбикова не укрылось, как Ешей презрительно скривился: несмотря на весь опыт спутника Гомбожаба, предводителем был избран именно Чэшой, поскольку был казначеем перерожденного, дожидавшегося его в Лхасе.

– Что ж, тогда будем собираться, – сказал востоковед, желая хоть немного разрядить обстановку.

Путники промолчали, и Цыбиков отправился тушить костер и собирать вещи: задерживать караван не хотелось. Даший по настоянию Чэшоя кругом объехал лагерь и вскоре вернулся с благостными вестями: горизонт был чист, и их отряду ничто не мешало продолжить путь в направлении монастыря Гумбум.

«О, снова ты, мой непокорный верблюд!.. – думал Гомбожаб, навьючивая животное. – Не взбрыкивай уж…»

К счастью, все обошлось. Верблюд вел себя вполне пристойно, и до самого Гумбума Цыбиков мог преспокойно обдумывать план дальнейших действий и ворошить прошлое, вспоминая, что же побудило его согласиться на подобную авантюру – поездку под видом бурятского паломника в Тибет.

«Сейчас оглядываешься назад и думаешь – зачем, почему? Чего бы и в Петербурге не остаться?»

Поднявшись по реке Гуй, караван паломников свернул направо и взошел на небольшой холм. С его вершины открывался вид на монастырь Гумбум, и Гомбожаб остановил верблюда, дабы полюбоваться этим чудесным местом.

Цыбиков немало читал про него. Говорят, что все началось с великого реформатора ламаизма Цзонхавы и его матери. По легенде, однажды он пролил здесь свою кровь, и через три года после этого на том месте, где багряные капли упали в почву, выросло сандальное дерево цан-дан, на листьях которого можно было разглядеть изображения божеств. Возмужав, Цзонхава покинул отчий дом ради будущих великих свершений. Престарелая же мать осталась дома; она быстро заскучала по сыну и стала в своих письмах к нему просить свидания. Цзонхава не смог приехать, однако поручил матери построить под сенью дерева цан-дан

субурган1 со ста тысячами изображений «Львиноголосого». По словам реформатора, это принесет всем живым немалую пользу, а родительнице сможет заменить их свидание. Мать исполнила волю сына, и вскорости ступа была готова. Со временем к субургану начал стекаться народ со всего Тибета. Сначала лама Ринчэн-цзондуй-чжямцо построил около него келью для тридцати своих учеников, после, в 1577 году, здесь построили храм со статуей двенадцатилетнего «спасителя Майтреи» из «лекарственной глины». Наконец, еще шесть лет спустя, по настоянию третьего Далай-ламы Соднам-чжямцо был построен монастырь, который и получил название Гумбум – из-за тех самых ста тысяч портретов «Львиноголосого».

«Так сложно свыкнуться с мыслью, что весь Тибет есть замысловатое переплетение реальности и вымысла», – подумал Цыбиков, с интересом рассматривая множественные здания, расположенные в обращенном на север глубоком овраге.

Самое главное здание монастыря – то, где находился субурган, – стояло на фундаменте из серого гранита. Стены его были облицованы зеленым кирпичом, а крыша покрыта двойной позолотой. Другие здания несколько меркли на фоне основного, имея при этом весьма благородный вид.

– Ха! – рявкнули сзади.

Голос принадлежал их предводителю, Чэшою, и Гомбожаб, мигом его узнав, даже не стал оглядываться.

– Где остановимся на ночлег? – спросил он, когда верблюд командира остановился рядом с его животным.

– В доме досточтимого Лон-бо-чойчжона, – помедлив, ответил предводитель. – Он мой старый знакомец и прорицатель.

Заслышав о ремесле названного Лон-бо-чойчжона, Гомбожаб заметно напрягся. Он не очень-то верил в волшебство и все, что с ним связано, но, учитывая нынешнее положение «лазутчика», Цыбиков опасался любой ситуации, способной обернуться его разоблачением.

«Но не могу же я просить Чэшоя выбрать другое место для ночлега? Он наверняка захочет узнать, чем мне не нравится это, и что тогда я отвечу?»

Решив, что лучшее, на что он сейчас способен, это бездействие, Цыбиков сказал лишь:

– Надеюсь, мы не доставим многоуважаемому Лон-бо-чойчжону хлопот.

– О, нет, он очень гостеприимен и, поскольку живет затворником, всегда рад послушать истории, происходящие снаружи его скромной обители.

В радушии Лон-бо-чойчжона Цыбиков вскорости убедился лично – когда они приехали к его дому, хозяин следил за плывущими по небу облаками, сидя на лавке слева от входа. Одет прорицатель был небогато, но опрятно, как и надлежит любому смиренному мещанину. Лицо хозяина украшала длинная седая борода, седые же волосы спадали на плечи, словно обледеневшие ветви ивы.

– Доброго здравия, досточтимый Лон-бо-чойчжон! – радостно поприветствовал старого знакомца предводитель каравана.

– И тебе не хворать, досточтимый Чэшой, – ответил прорицатель.

Он не выглядел удивленным, лишь обрадованным.

«Неужто действительно заранее знал, что мы приедем?» – удивился про себя Цыбиков, однако тут же вспомнил, что Чэшой был родом из здешних краев, а значит, никакого резона удивляться его очередному приезду у Лон-бо-чойчжона не было.

Чэшой представил каждого из спутников хозяину, и тот отчего-то дольше всех задержался подле Цыбикова – с минуту, не меньше, он смотрел ему в глаза, едва заметно улыбаясь самым уголком рта, и лишь после этого перешел к следующему путешественнику.

– Ты ему явно чем-то запал в душу, – прошипел стоящий рядом с Гомбожабом проныра Даший. – Интересно, чем?

Цыбиков промолчал. Он не знал, чего ждать от Лон-бо-чойчжона, но по взгляду его понял, что прорицатель и вправду видит больше, чем другие.

«Интересно, насколько?»

Лон-бо-чойчжон ответил на этот вопрос довольно скоро: в один из последних январских вечеров прорицатель постучался в дверь к Гомбожабу, чем немало удивил последнего.

– Позволишь войти?

– Да, разумеется … – ответил Цыбиков.

Прорицатель прошел внутрь и присел на скамейку, что стояла у стены. Возле противоположной находилась койка Гомбожаба, на которую, следуя примеру хозяина, медленно опустился востоковед. При этом он неотрывно глядел на Лон-бо-чойчжона, а тот – на него: глаза прорицателя смеялись.

– Чем обязан вашему визиту? – осторожно осведомился востоковед.

– Я с самого начала хотел с тобой поговорить, Гомбожаб Цыбиков, – сказал хозяин. – Просто ждал подходящего момента.

– Сейчас он настал?

– Как знать, – повел плечом прорицатель. – Может – да, может – нет… В будущем станет ясно. Как бы то ни было, мироздание хотело, чтобы я поговорил с тобой, Гомбожаб, и вот я здесь.

«Мироздание?»

У Цыбикова возникло нехорошее предчувствие. Он все еще не слишком верил в провидческий дар их хозяина и в волшебство вообще, но уверенный тон Лон-бо-чойчжона вызывал у востоковеда беспокойство.

«Что, если он смотрит на меня и видит насквозь, кто я, откуда и что меня ждет? Может, он уже рассказал о моей тайне Чэшою, и тот сейчас…

– Должен сказать, я впечатлен, – прерывая ход его мыслей, сказал Лон-бо-чойчжон.

– Чем?

– Тем, что ждет тебя, Гомбожаб Цыбиков… Славная, славная судьба… и не менее славная кончина: из твоего черепа будет изготовлена габала!

Цыбиков вздрогнул. Он знал, что подобная честь выпадает не каждому, но все же не хотел сейчас думать о смерти и последующих почестях.

– Что с тобой? – удивился Лон-бо-чойчжон. – Или ты не рад этим вестям?

– Рад, просто…

– Просто не очень веришь в мой дар, верно? – расплылся в улыбке хозяин.

Цыбиков не нашел что ответить.

– Не переживай об этом, – отмахнулся Лон-бо-чойчжон. – Даже здесь, в Гумбуме, хватает проходимцев и шарлатанов всех мастей.

– Да нет, что вы… я бы никогда не позволил…

– Оставь, – поморщился хозяин. – Верить или нет – сокровенное дело каждого. В любом случае – сам увидишь!

С загадочной улыбкой на устах Лон-бо-чойчжон поднялся со скамьи и пошел к двери. Постоялец провожал его слегка отрешенным взглядом.

– Доброй ночи, Гомбожаб Цыбиков, – задержавшись у порога, сказал прорицатель.

– Доброй… но неужели… неужели вы вправду ничего больше не скажете? – не удержавшись, спросил востоковед.

– Видишь ли, Гомбожаб Цыбиков… – с чуть виноватой улыбкой произнес Лон-бо-чойчжон. – Мироздание позволяет мне заглянуть в будущее лишь с тем условием, что я не стану делиться многими из этих знаний без особой нужды. В противном случае грядущее перестанет мне открываться.

Востоковед понуро кивнул. Видя его разочарование, хозяин устало вздохнул и сказал:

– Всего одно слово – «дихроя». Найдешь ее – и поймешь, что делать дальше. На этом – все.

Лон-бо-чойчжон вышел из комнаты, а Гомбожаб так и остался сидеть, сверля пустоту остекленевшим взглядом.

В мозгу его эхом звучало таинственное слово, сказанное прорицателем.

«Дихроя».

Гомбожаб медленно взял в руки пиалу и сделал глоток своего отвара, после чего прилег, вытянулся во весь рост и закрыл глаза.

Успокоение наполнило его тело через считанные минуты, и Цыбиков заснул сном младенца.

•••

28–29 сентября 2019 года

Перелет в Тибет. Лхаса. Встреча с группой. Горная болезнь…

Ялежал в своем гостиничном номере в Лхасе, на высоте 3600 метров над уровнем моря, и, морщась от запаха кислой собачатины, смотрел в потолок. Лунный свет, необычайно яркий в этих местах, проникал через щель между занавесками и высвечивал лишь бледную полосу, которая разделяла сумрачный квадрат надо мной на два треугольника.

«Как там было у Цыбикова? «На высокогорье восприятие запахов обостряется»?»

Я лежал, рассматривал эти треугольники, а голова моя буквально раскалывалась на части.

«Ничего… – повторял я про себя. – Это всего лишь горная болезнь… необходимая адаптация… пару дней – и все придет в норму… пара-тройка дней – и все».

Увы, одним лишь самовнушением обойтись не удалось: с каждой минутой голова болела все сильнее, а сон – сон, который мог бы укрыть спасительным одеялом забвения, необходимым, чтобы дожить до утра, – этот треклятый сон все не думал приходить. Не в силах больше терпеть боль, в час ночи я постучал в дверь комнаты Бори Каца (он же – Лама). Организатор маршрута, он побывал в Тибете раз двадцать, если не больше, а потому предусмотрительно возил с собой аптечку внушительных размеров. Казалось, там были лекарства на все случаи жизни.

Едва взглянув на меня, Боря моментально поставил диагноз.

– «Горняшка» обострилась, – ковыряясь в ящике с лекарствами, сонным голосом пробубнил Лама. – Это обычно как раз ночью случается – дыхание замедляется, и получается дефицит кислорода в крови… Но все поправимо. Молодец, что не стал терпеть до утра, а то могло бы стать хуже, и уколом бы мы тогда не отделались – мог бы и через больничку домой отправиться.

«Но это ведь не наш путь – только приехав в Лхасу, сразу же ее покидать?» – подумал я про себя.

– Спасибо, Борь, – сказал я, когда укол был сделан.

– Ронанг2, – вяло улыбнувшись, ответил Лама.

На том мы и распрощались до утра – Боря завалился спать, а я отправился к себе в номер, надеясь, что теперь тоже смогу отдохнуть.

Укол обезболивающего подействовал не сразу – несколько минут я лежал, ожидая счастливого избавления от мигрени, но разочаровываясь снова и снова. Наконец «горняшка» начала постепенно отступать. Я облегченно улыбнулся.

«Ну, наконец-то!..»

Счастье, однако, не было долгим: едва головная боль прошла, я понял, что не могу уснуть. Несмотря на усталость, я никак не мог сомкнуть глаз.

«В целом мир тотально неразумен: всё человеку нужно только для того, чтобы, доставшись, стать нахер не нужным».

Я вздрогнул. Мысль показалась слишком резкой, странной, будто чужой – как будто прорвалась в мой мозг откуда-то извне.

«Может, это с недосыпа как раз? Лезет в голову всякое… Или, может, из-за недостатка кислорода мозг решил, что умирает, и теперь в истерике генерирует такие странные конструкции? Непонятно…»

Нужно было поспать, но проклятый сон все не шел.

«До чего странно: и прошлой ночью не спалось, но там-то в кресле, сидя…»

Вообще перелет в Китай оставил только позитивные впечатления. Посадка на рейс до китайского аэропорта Чэнду началась минута в минуту, что несколько удивило меня.

«А ведь эта «Сишуань» – лишь одна из сотен китайских компаний, даже не самая известная из них. А ведь, если б Лама не посоветовал, я бы никогда не решился лететь этим рейсом – очень уж не хочется, чтобы перелет обернулся фейлом с отскребанием твоего пепла и плоти с кусков фюзеляжа, разбросанных по местности, где ты не планировал оказаться…»

Предъявив билет улыбчивой девушке за стойкой, я через серый рукав тоннеля «Александра Пушкина» (новый никнейм аэропорта «Шереметьево») прошел в самолет. Тот оказался до отказа забит китайскими торговцами, которые делали состояние на продаже разномастного ширпотреба. Место мое находилось у окна; расположившись в кресле, я занял удобную позу и, наблюдая за снующими между колес и трапов погрузчиками с багажом, приготовился к долгому перелету.

«Хотя что такое восемь часов в сравнении с испытаниями путешествий в Тибет в прошлом – с этими многомесячными переходами на верблюдах, сном в палатках из шкур и вечным страхом стать жертвой разбойников?»

Я усмехнулся про себя. Как же все поменялось за сто с небольшим лет!.. В начале двадцатого века путешествие в Тибет из России было сродни подвигу, сейчас это – всего лишь одна ночь в мягком удобном кресле с всего одной пересадкой. Да, выспаться в подобных условиях тяжело, да, сидеть в одной позе так долго довольно утомительно. Но в сравнении с тем, что переживали буддистские паломники во время ежегодного путешествия в Лхасу, это были сущие пустяки, о которых даже стыдно заикаться.

Вскоре посадка была закончена, самолет тронулся с места и покатился к взлетной полосе, чтобы совершить рывок в темное московское небо. Я на прощание взглянул на здание аэропорта, которое светилось разноцветными огнями, словно новогодняя инсталляция, и открыл книгу Александра Пятигорского «Мышление и наблюдение». В предстоящем путешествии она должна была стать моим литературным попутчиком – с другими, реальными, «паломниками-попутчиками» мы встречались уже в Лхасе.

Ближе к полуночи моя «поднебесная» соседка решила поужинать «дошираком», и я, увидев это, невольно вспомнил, когда ел эту синтетическую субстанцию в последний раз. Было это во время «Ралли Родина» 2015 года – тогда мы с группой байкеров совершили путешествие с Сахалина до Санкт-Петербурга на мотоциклах «Урал». К слову, двое из той группы, Боря Лама и Саша Ребе, отправились со мной и в Тибет. Более того, инициатором этой поездки был именно Лама (который, как нетрудно догадаться по его прозвищу, увлекался буддистской тематикой), а Ребе всячески помогал Боре с организацией.

Той ночью, в самолете, сон сморил меня ближе к двум часам, однако я часто просыпался и с утра чувствовал себя не очень-то здорово. Впрочем, по прилете я сразу взбодрился «эспрессо» и, без особой нервотрепки пережив тотальный досмотр моего багажа китайскими полицейскими и полуторачасовой перелет из Чэнду в Лхасу, из аэропорта вышел уже в значительно лучшем расположении духа. Был солнечный день, и я, глядя в окно на пестрые вывески с большими иероглифами, размышлял о том, что вполне неплохо переношу высокогорье…

«Если не дать сегодня стать вчера, то и завтра хер наступит», – вновь возвращая меня из прошлого в гостиничный номер, громыхнула в мозгу новая мысль.

Я замер. И снова – будто чужое, не мое.

«Нет, это точно от усталости и от горной болезни, других причин быть просто не может!» – решил я и снова мысленно вернулся к событиям вчерашнего дня.

К несчастью, из аэропорта я приехал первым, и оттого вынужден был дожидаться всех в фойе нашей гостиницы вместе с Олегом и Джимми: первый являлся нашим гидом от туроператора, второй представлял китайские власти – ему надлежало присматривать за тем, чтобы мы не совершили ничего противозаконного.

«Например, неукоснительно следовали по заранее согласованному маршруту, чтобы не увидеть лишнего».

Вскорости начали приезжать другие «паломники». Вопрос о горной болезни в той или иной форме задал каждый из них.

– Ну, как голова? – спросил Лама, едва меня увидел.

– Как самочувствие? – это уже Ребе.

Следом пришел Борис Гринберг:

– Вижу, высокогорье вас не подкосило?

Остальные «паломники» – Артем, Паша, Дмитрий, Виталий, Роман и Лариса – тоже оригинальностью не отличались. Впрочем, что еще спросить при первой встрече в Тибете? Я из всех собравшихся знал только Ламу и Ребе; они же и набирали группу из своих знакомых, с которыми мне перед поездкой удалось обменяться лишь несколькими сообщениями через соцсети. Заселившись в номера – гостиница, снятая туроператором, оказалась паршивая, но Олег заверил, что лучшей в этот сезон не найти, – мы отправились прогуляться по Лхасе.

– Как, говорите, переводится это название? – щурясь от яркого солнца, уточнил Ребе.

– Место Богов, – ответил Лама.

– Мне кажется, или пора переименовывать? – усмехнулся Ребе. – Потому что богов тут, как кажется, уже не осталось…

Я склонен был с ним согласиться. На той улице, по которой мы пошли, первые этажи красивых старинных зданий занимали магазинчики и сувенирные лавки с аляповатыми вывесками, отчего Лхаса больше напоминала огромный базар, разросшийся до размеров целого города. При этом грязь и запущенность, о которых рассказывал Цыбиков в своих дневниках, разумеется, никуда не делась (разве что фекалий на мостовой в сравнении с началом двадцатого века значительно поубавилось). Местные, кажется, даже не особенно старались как-то декорировать убогость иных улиц. Вдобавок то тут, то там попадались на глаза дешевые палатки, в которых жили самые бедные горожане.

Больше всего поражало количество красных флагов, транспарантов и полицейских, которые нам встречались.

– Китай в эти дни празднует 70-летие Народной Республики, – пояснил Олег. – Так что привыкайте к яркости… и предосторожности.

– Что ж, безжалостная поступь китайского прогресса, который добрался и до этих мест, – глубокомысленно заметил Лама, когда мы делились с ним первыми впечатлениями от древнего города. – В Потале должно быть поаутентичней.

После обеда мы отправились к салону BMW за мотоциклами, аренду и страховку которых мы оформили через турфирму.

– А чего у некоторых тибетские номера, а у некоторых – китайские? – удивился Борис Гринберг.

– Какие были по наличию, такие и оформили, – пожал плечами Олег.

Придирчиво осмотрев мотоциклы – это оказались новенькие BMW GS800 и GS1200, – мы жребием распределили транспорт между участниками нашего каравана, после чего отогнали байки на стоянку возле гостиницы. Туда же чуть позже Олег прикатил джип сопровождения, в котором планировали перемещаться они с Джимми.

– А в багажник положим вещи, – добавил наш гид.

Забегая вперед, стоит сказать, что с поклажей дела у всех обстояли совершенно по-разному – от двух небольших сумок, которые легко помещались в кофры мотоциклов, до внушительных баулов с картины пассажиров первого класса «Титаника».

Разобравшись с байками, мы отправились на первый совместный ужин, в ходе которого обсуждали различные нюансы.

– Мотоциклы к путешествию готовы, машина сопровождения тоже… – перечислял Олег. – Завтра, насколько я помню, отправляемся на пешую экскурсию в Поталу?

Все закивали. Я про себя отметил, что во времена Цыбикова дворец находился на окраине города, а теперь являлся его центром.

– Как вообще впечатления от Лхасы? – сделав пометку в телефоне, спросил наш гид.

– Что-то пока не вдохновляет, – опередив всех, заявил Дмитрий.

Я нахмурился, удивленно посмотрел на Ламу. Тот лишь пожал плечами.

– Ну, так мы еще нигде не были, – неуверенно заметил Ребе. – Только первый день же.

– Ну, я думал, тут как-то… сразу необычно. А пока просто язык другой, ничего выдающегося.

Голос Дмитрия буквально сквозил разочарованием.

– Ничего, ближе ко сну еще будет «необычно», – улыбнулся Лама. – Когда горная болезнь накроет.

Тогда нам казалось, что он больше шутит. Но с наступлением ночи мы все убедились, что Лама отнюдь не лукавил.

«К сожалению».

Заснул я под утро и толком не выспался, но по крайней мере с утра у меня не болела голова, а это на фоне жуткой ночной мигрени казалось настоящим чудом. Вдобавок странный голос, который вчера как будто звучал в моей голове, более никак себя не проявлял, а потому я списал все случившееся на усталость и «горняшку».

День обещал быть насыщенным: нас ждала Потала и центральный рынок Лхасы – Баркхор; в этих местах, как заверял Лама, все еще жил дух исконного Места Богов.

•••

Февраль 1900 года

Монастырь Лабранг. Новые предсказания

– Не тяжело, Гомбожаб? – поинтересовался Чэшой, когда в очередное утро Цыбиков, неся молитвенный барабан, вышел из дома, чтобы отправиться на прогулку по окрестностям Гумбума.

Внутри у востоковеда похолодело, но внешне он никак не выдал волнения и лишь сказал:

– Да нет, привык. Сколько себя помню, он всегда был со мной.

Чэшой улыбнулся самыми уголками рта и одобрительно кивнул. У Гомбожаба отлегло от сердца; попрощавшись с предводителем, востоковед устремился прочь.

Его молитвенный барабан привлекал много лишнего внимания, что, впрочем, объяснялось его солидными размерами; он был необычно велик, определенно больше многих, виденных Гомбожабом прежде и ныне, но другой не подходил замыслу Савельева и других инициаторов путешествия.

Цыбиков невольно хмыкнул про себя, вспомнив, с каким лицом профессор рассказывал ему об их дерзкой задумке – красным от перевозбуждения, с горящими азартом глазами и чуть подрагивающими от волнения крыльями носа.

– Вы полагаете, никто ничего не заподозрит? – выслушав Савельева, сказал Цыбиков.

Голос его был пропитан скепсисом, точно накидка путника в дождливый день.

– Помилуйте, Гомбожаб… – Поморщившись, профессор отмахнулся, будто от назойливой мухи. – Это ведь настолько личное, что никто не станет на подобное покушаться! Нет, разумеется, если вас застанут, когда вы будете делать снимок с помощью спрятанного в барабане фотографического аппарата…

Он замялся, и Цыбиков с невеселой улыбкой закончил за него:

– Тогда не сносить мне головы. И не надо, прошу вас, говорить, что все обойдется. Нам обоим прекрасно известно, как тибетцы относятся к фотоаппаратам: любой из них, увидев меня с ним, решит, что я хочу похитить чью-то душу, и казнь моя станет вопросом времени, причем небольшого!

– Правда ваша, Гомбожаб… – нехотя подтвердил Савельев с грустью. – Но, поверьте, мы выбрали лучший фотоаппарат из всех возможных – ручной Pipon Self-Worker, сделан не где-то, а в самом Париже!..

– Ну, если в самом Париже, то умирать, конечно, уже не так страшно, – не удержался от сарказма Цыбиков.

Савельев устало вздохнул и сказал:

– Понимаю, все понимаю… Но, прошу, Гомбожаб, взгляните на это чуть с другой стороны: коли бы я или иной сотрудник института решили выдать себя за паломника, совершающего путешествие в исконные земли буддизма, местные власти не дали бы такому смельчаку спокойно вздохнуть. Полагаю, его бы – или меня – и вовсе развернули бы прямо на границе, чтобы не допустить вмешательства чужака в дела Тибета…

Профессор вздохнул и пристально посмотрел на собеседника исподлобья.

– Не буду лукавить, Гомбожаб: ваши происхождение и вероисповедание играли немаловажную роль при выборе кандидата. Но и то и другое было бы совершенно бессмысленно, если бы вы не были знатоком Востока, понимающим самые его основы. Вы единственный известный мне бурят, который осознает, насколько важным является это путешествие для исследования Тибета. Именно поэтому я прошу вас не рубить с плеча. Это тяжелая миссия, безусловно. Но она может прославить ваше имя в веках.

«И полусумасшедший предсказатель из Гумбума уже подтвердил, что так все и будет», – подумал Цыбиков, шествуя вдоль скромных домов местных монахов.

Нахождение в Гумбуме позволило востоковеду сделать несколько важных снимков, но каждый стоил ему нескольких седых волос: всякий раз Гомбожаб подолгу выбирал точку съемки, после чего дожидался, пока в обозримом пространстве вокруг не останется людей. Как правило, по злой иронии судьбы, к этому моменту или опускался вечер, или портилась погода, и Цыбиков, боясь, что кадр не удастся, откладывал фотографирование на потом. Вдобавок аппарат, спрятанный внутри барабана, иногда давал осечки, и Гомбожабу приходилось перезаряжать фотографические пластины. Учитывая мудреную конструкцию, процесс это был небыстрый, а потому в подобные моменты востоковед оказывался особенно беззащитен.

«Увидят – убьют», – думал Цыбиков всякий раз.

Пока что все обходилось.

Помимо своей миссии, Гомбожаб много думал о словах Лон-бо-чойчжона. Что за судьба его ждет? Почему из его черепа сделают габалу? И что такое эта таинственная «дихроя»? Ни на один из перечисленных вопросов востоковед пока не нашел ответа – расспрашивать спутников он не решался, а прорицатель с того памятного разговора будто нарочно избегал новых бесед.

«А ведь еще мне надо как-то попасть в Лабранг…» – размышлял Гомбожаб, проснувшись однажды утром и по обыкновению глядя в потолок жилища Лон-бо-чойчжона.

Это была одна из ключевых точек на пути в Лхасу, но самолично ехать туда Цыбиков остерегался. Требовался опытный проводник, который мог бы помочь с наемом людей для защиты и хорошо знал бы тамошний монастырь. Именно поэтому, когда Даший одним вечером поделился планами отправиться в Лабранг, дабы получить аудиенцию у ламы, востоковед тут же вызвался стать попутчиком собрата-бурята.

– Уверен, Гомбожаб? – прищурившись, спросил Даший. – Путь предстоит неблизкий…

– Уверен. Всегда хотел побывать в Лабранге.

– Ну, как скажешь.

Все складывалось довольно удачно ровно до того момента, как Цыбиков зашел навестить Лайдаба – слугу, нанятого им в Бурятии. Лайдаб внимательно выслушал хозяина, а потом сказал:

– У меня тоже есть для тебя новости, Гомбожаб. Я возвращаюсь назад, в Кяхту.

Эта новость удивила Цыбикова: ему казалось, что он справедлив к слуге и не нагружает его работой сверх меры. Видимо, удивление было написано у Гомбожаба на лице, потому что Лайдаб тут же поспешно добавил:

– Не думай, что я из-за тебя, Гомбожаб. Я просто… в Гумбуме всякое говорят про дорогу в Тибет – и дороги сами, и разбойники, и переходы по долинам и взгорьям… Мы уже прошли немало, но это все равно только самое начало, а впереди еще столько всего…

– Но я ведь тебя предупреждал обо всем этом, Лайдаб, – угрюмо сказал Цыбиков.

– Предупреждал, – нехотя признал слуга. – Но я как-то… не понимал до конца, что и как будет. А пока до Гумбума ехали, понял. И тут еще местные… Извини меня, Гомбожаб, но дальше без меня.

Востоковед смерил его взглядом, потом устало вздохнул и пожал плечами:

– Что ж, не могу же я тебя насильно заставить ехать. Верни часть жалования, и – в добрый путь.

– Вернуть часть жалования? – медленно переспросил Лайдаб.

– Ну, ты ведь выполнил работу не полностью, получается, и денег всех не заслужил, которые я тебе заплатил?

Глаза слуги забегали, и Цыбиков понял, что дело неладно.

– Видишь ли, Гомбожаб… – протянул Лайдаб. – Часть денег я оставил матери и сказал, чтоб тратила, как считает нужным. А была зима, сам понимаешь…

– А другая часть?

– А другая часть – это моя дорога назад, – сказал слуга, робко заглянув хозяину в глаза. – Без этой части я не доберусь до Кяхты. Прости уж.

Цыбиков шумно втянул воздух ноздрями, а потом сказал:

– Иди уж, что с тобой делать…

– Спасибо тебе, Гомбожаб, – просиял слуга и пулей выскочил в дверь, а Цыбиков остался сидеть, глядя в стену перед собой.

«И что потом говорить Савельеву про эту растрату? Что меня надурил провожатый? Или украли?»

Впрочем, это была меньшая из проблем. Для путешествия в Лабранг Гомбожабу требовалось нанять не одного слугу, а сразу нескольких, чем они с Дашием занялись на следующий же день. Правда, мало кто хотел ехать по выбранному бурятами маршруту: дело осложнялось тем, что Лабранг находился на юге реки Хуанхэ, а это добавляло трудностей. И все же после двухдневного поиска Цыбиков и его спутник наняли двух бурятских лам, которые были не прочь отправиться в монастырь.

Теперь оставалось только не упустить китайских татар-саларов, которые единственные возили путешественников из Гумбума в Лабранг и обратно. Жили эти салары в деревеньке Ламурчжан, что на правом берегу Хуанхэ, и приезжали в строго определенные дни.

К счастью, Цыбикову и его спутникам повезло нанять саларский караван. Навьючив мулов вещами путешественников, татары повели их по выбранному маршруту в направлении Лабранга. Гомбожаб надолго запомнил постоялые дворы, в которых они останавливались по дороге: в каждом из них они ночевали вместе с животными в больших сараях, где у одной из стены были нары для людей, а с другой – стойла для лошаков. Ароматы, как нетрудно догадаться, в подобных местах соответствующие, что, впрочем, смущало Цыбикова несколько меньше, чем холод. Сквозило в подобных сараях изо всех щелей.

К счастью, морозами дело и ограничилось, и путники без особого труда достигли татарской деревни, куда переправились с противоположного берега на большом карбасе. Мулы возмущенно кричали, но возчики не обращали на протесты животных никакого внимания. После переправы караван на два дня остановился в Ламуржчане, в доме возчика, который показался Цыбикову настоящим дворцом, хотя мало чем отличался внешне от недавних сараев. Такому убогому состоянию было свое объяснение: около семи лет назад деревню сожгли китайские войска, и теперь остатки ее жителей, задорого купившие себе жизнь у агрессоров, пытались отстроить Ламуржчан заново.

Передохнув, караван продолжил путь. Возчики сразу предупредили, что оставшаяся дорога до Лабранга населена тангутами, которые нередко устраивают засады на путников, а потому следует держать оружие наготове. Сами салары вооружились фитильными ружьями, а Цыбиков и его товарищи держали наготове револьверы и сабли. К счастью, обошлось без стычек, и вскоре караван достиг широкой долины, именуемой Ганчжа-тан3. Здесь было великое множество тангутских палаток, рядом с которыми пасся скот – овцы и яки.

– Пастухи, – в ответ на вопросительный взгляд Цыбикова сказал один из провожатых. – Не опасны.

Обитатели палаток взирали на проезжающий мимо караван хмуро, но без злобы – скорее, просто не рады были чужакам, заглянувшим к ним на пастбище. Провожатый не соврал: пастухи на жизнь путников не зарились – куда больше их волновала сохранность скота.

«Простые люди с простыми принципами и простыми целями…» – подумал Цыбиков, глядя на блеющих овец и степенных суровых яков.

К концу дня, миновав широкий перевал, караван саларов наконец достиг цели своего путешествия – долину реки Сан-чу, где находился монастырь Лабранг, или в переводе «Ламаистский дворец – круговорот благ». Основал его в далеком 1709 году первый перерожденец Чжамьян-шанбы, философ Агван-Цзондуй, бывший в близких отношениях с пятым Далай-ламой, известным также как Великий. Его толкованиями стали руководствоваться со временем почти все богословские факультеты Монголии, русского Забайкалья и, разумеется, Амдо – родины Агвана-Цзондуя. Здесь же, в Амдо, он в самом начале восемнадцатого столетия основал Лабранг, здесь же и умер в 1721 году.

Достигнув монастырской улицы, Цыбиков и его спутники по примеру саларов спешились и повели мулов под уздцы. Востоковед обратил внимание, что в сравнении с Гумбумом здесь царила практически идеальная чистота, а в подворотнях не выли обиженно оголодавшие дворняги. Легкий аромат благовоний – и все, ничего более.

«Блаженство…»

– Где остановимся на ночлег? – спросил Цыбиков, рассматривая дома, стоящие по обеим сторонам улицы.

Как и в Гумбуме, жилища простых монахов больше походили на нищенские халупы – низенькие, глинобитные, они попросту меркли на фоне храмов и дворцов перерожденцев.

– Просто следуй за мной, – уверенно заявил Даший, и востоковед не стал спорить.

Путники остановились у Норбу-Намгана, монаха, жившего в скромнейшем домике с двумя комнатами: одна отводилась под спальню, вторая – под кухню. Цыбиков, увидев, сколь бедно живет хозяин, хотел было искать другое пристанище, но Даший отговорил его от этого.

– Не обижай хозяина, Гомбожаб, – тихо попросил он. – Ему гости всегда в радость.

«Как и любому достойному ламаисту», – хотел было сказать Цыбиков, но сдержался и согласился со спутником – обижать радушного хозяина не хотелось.

Путники стали заносить внутрь вещи, дабы салары могли отправиться обратно в свою бедную деревеньку. Слуги помогали по мере сил, однако, когда один из них взялся нести молитвенный барабан Цыбикова, востоковед тут же забрал его себе.

– Это личное, – мягко сказал востоковед и скрылся в доме.

Шагая к двери, Цыбиков спиной ощущал недоуменный взгляд бурятского ламы и мысленно проклинал себя за излишнюю заботу о молитвенном барабане, которая могла вызвать ненужное любопытство или подозрение.

«Надо быть осмотрительней», – в очередной раз напомнил себе востоковед.

Проснувшись рано утром, путники первым делом отправились к статуе 80-футового Майтреи, которая хранилась в большом каменном здании с позолоченной крышей. Подойдя к двери, Цыбиков обнаружил над ней деревянную табличку с надписями на четырех языках.

– «Благословеннорадостный храм», – с придыханием произнес Даший.

Они вошли внутрь и остановились возле медной статуи Майтреи. Строго говоря, 80-футовой она не была, хотя, согласно верованиям ламаистов, Майтрея, Будда будущего, будет иметь именно такой рост. Цыбиков слышал, что неточность в размерах монахи оправдывали, говоря, что данная статуя изображает Майтрею-ребенка, лет 8 или около.

«Смекалке их можно только позавидовать», – думал востоковед, глядя в голубые глаза Майтреи с полуопущенными веками.

– Мне нужно отлучиться, Гомбожаб, – сказал Даший, привлекая внимание Цыбикова. – Встретимся дома у Норбу-Намгана.

– Как скажешь, – легко согласился востоковед.

Ему стоило большого труда, чтобы скрыть свое облегчение.

«Надо обязательно сделать снимок статуи Майтреи. А еще где-то здесь должны быть медные статуи Цзонхавы и Дол-мы…»

Даший ушел, и Цыбиков остался в долгожданном одиночестве. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что соглядатаев поблизости нет, Гомбожаб поставил молитвенный барабан на один из постаментов, расположенных у входа в зал со статуей Майтреи. Затем едва уловимым движением открыл специальный лючок, за которым скрывался объектив фотографического аппарата. Прикинув расстояние, парой щелчков выбрал подходящий набор линз и, помедлив, нажал на кнопку.

«Снято».

Шаги позади заставили Цыбикова спешно закрыть все посторонние лючки в барабане и обернуться. Это были двое монахов. Поприветствовав Гомбожаба, они прошли к статуе Майтреи и склонили головы, а востоковед, подхватив молитвенный барабан, покинул здание, дабы не мешать молитве.

«Нужно быть осторожней… иначе новый снимок может стать последним».

К сожалению или к счастью, больше возможности воспользоваться фотоаппаратом Цыбикову не представилось. Шагая домой, он испытывал противоречивые чувства: с одной стороны, он безумно боялся быть разоблаченным, с другой – переживал, что не сможет сделать достаточно снимков.

Дабы хоть немного примириться с собой, Гомбожаб решил заглянуть на цон-ра4, чтобы его сфотографировать. На рынке было людно; многие монахи посещали его после собраний в цокчэнском дугане, чтобы приобрести себе пропитание. Цыбиков, глядя на ламаистов в цветных одеждах, вспомнил их вчерашнюю беседу с Норбу-Намганом.

– А какова цель этих собраний? – спросил Гомбожаб.

– Там разбирают проступки и карают виновных розгами, – охотно ответил радушный хозяин.

– Надо же. И что, посещение обязательно?

– Вовсе нет. Но во время чайного перерыва каждому присутствующему раздают по кусочку масла, и это привлекает на собрание многих небогатых монахов, вроде меня, – улыбнулся Норбу-Намган. – Да и розги – не самая страшная кара для провинившихся. Тех, кого изгоняют из монастыря за провинности, прилюдно бьют розгами на цон-ра, оттаскивают за ноги и отрезают носы, уши и руки.

В то утро, к счастью, никого из храма не изгоняли и на рынке шел обычный торг. Однако не успел Гомбожаб даже открыть потайной лючок на барабане, как на цон-ра нагрянула охрана монастыря и стала разгонять собравшихся.

– Что случилось? – недоуменно спросил востоковед у проходившего мимо монаха.

– Время на торговлю вышло, – ответил тот, торопливо уходя прочь. – Пора на учебу.

Гомбожаб, проводив монаха задумчивым взглядом, устремился к дому Норбу-Намгана. Когда востоковед достиг хижины монаха, Даший уже был там.

– А, Гомбожаб, – обрадовался попутчик. – Садись, будем обедать.

Только услышав про обед, Цыбиков понял, насколько проголодался за время прогулки по монастырю, и охотно присоединился к товарищу.

– Ну что, сделал ты, чего хотел? – спросил Гомбожаб, когда с обедом было покончено.

– Ага, – не в силах сдержать улыбку, ответил Даший.

Он не стал пояснять, что именно сделал, а Цыбиков воздержался от вопросов.

«Захотел бы – сам рассказал».

Следующие две недели Гомбожаб с пристрастием изучал жизнь Лабранга. К тому моменту, как в город вернулись салары, востоковед знал распорядок дня здешних монахов практически наизусть. Снимков, к сожалению, было сделано немного – кроме статуи Майтреи Цыбиков смог запечатлеть только вид на монастырь с вершины перевала. Самые же яркие впечатления востоковеда были связаны с тем, что запечатлеть он не имел никакой возможности: монастырское кладбище в ущелье к северу от монастыря, где умерших отдавали на съедение голодным грифам, и церемонию ниспускания Найчун-чойчжона, состоявшуюся 19 февраля. Цыбиков много слышал о данном ритуале от местных, да и прежде, но присутствовал впервые.

В назначенный день с самого утра монахи купили на рынке веточки можжевельника, после чего сожгли его во дворце цзан-хана в двух особенных курильницах, напоминающих небольшие печи. Около половины девятого утра, сопровождаемый аккомпанементом труб, во дворец явился прорицатель, коим был лама, приглашенный из монастыря Чувсан. Следом за ламой прибыл перерожденец Чжамьян-шадбы, которого несли в крохотных носилках четверо лам. Сопровождаемый молитвой толпящихся во дворе монахов, перерожденец спустился с носилок на землю и замер в ожидании. Некоторое время спустя из дворца вышел прорицатель в шлеме с флажками и парчовых одеждах. С саблей в правой руке и с луком в левой, прорицатель подступил к перерожденцу, и тот сразу же перекинул через его шею ритуальный шарф. Прорицатель благодарно поклонился и медленно устремился к устроенному специально для него седалищу. На полпути лицо ламы перекосило, а на губах проступила пена, которую тут же кинулись утирать своими шарфами находящиеся во дворе монахи. Разместившись на седалище, прорицатель сначала предрек судьбу всего Лабранга, после чего дозволил подойти послушникам, кому интересно было их грядущее. Каждый, кто хотел узнать свое будущее, подносил прорицателю дары. Когда последний из монахов ушел прочь, стерев пену с губ ламы, тот, все еще находясь в трансе, кинулся к наружным воротам монастыря и выпустил из них стрелу из лука. Затем прорицатель отправился обратно в храм. Проходя мимо Цыбикова, он, однако, задержался и, посмотрев на востоковеда белесыми глазами, прошептал:

– Найди дихрою…

Гомбожаб от неожиданности выпучил глаза, а прорицатель, как ни в чем не бывало, скрылся в храме и вышел из него вновь только после отъезда перерожденца – уже обычным ламой, с ясным взором и благостной улыбкой в линии губ.

– Интересно, насколько верны его предсказания? – не удержавшись, спросил Цыбиков у Дашия, когда они шли домой с церемонии.

– Верны ровно настолько, насколько Будда приоткрыл будущее для нас, – ответил спутник.

Ответ показался Гомбожабу чересчур обтекаемым, однако он решил не продолжать диалог. Лабранг оставил неизгладимый след в душе Цыбикова: особенно его впечатлила железная дисциплина; именно она позволяла без малого 2500 монахам существовать как единое целое. Особенно сильно это ощущалось с наступлением сумерек, когда монахи ниже 8-го богословского курса влезали на крыши своих домов и читали вслух заученные наизусть тексты. От гула их голосов у Гомбожаба, сидевшего в хижине радушного Норбу-Намгана, мурашки по спине бежали – до того мощные ощущения вызывал в нем этот вечерний ритуал.

– А если кто-то не заберется на крышу? – спросил Цыбиков, когда они уже собирались в путь. – Его ведь высекут розгами?

– Истинно так, – подтвердил Норбу-Намган.

– Так чего же, получается, в послушниках больше – подлинной веры или страха наказания?

– Все, кто живет в монастыре, веруют, – со снисходительной, почти отеческой улыбкой сказал Норбу-Намган. – Так что розгами наказывается не безверие, а леность. Кто сможет победить ее, познает истину, кто не сможет – будет вечно жить во тьме.

На том разговор Норбу-Намгана и Цыбикова был окончен, но Гомбожаб впоследствии неоднократно его вспоминал.

В конце февраля востоковед и Даший вместе с саларами вернулись в окрестности Гумбума, где вместе с остальными ламаистами находились до 24 апреля, а после продолжили путь в Лхасу.

•••

30 сентября – 1 октября 2019 года

Дворец Потала. Рынок Баркхор. Йогин из монастыря Драк Йерпа

– Что-то на тебе лица нет, – усмехнулся Ребе, когда я, взяв стакан растворимой бурды, именуемой здесь «кофе», подсел к нему за столик. – Все-таки под ночь разболелся?

– Угу, – только и ответил я, опускаясь на лавку.

Мы находились в кафе гостиницы, более похожем на заводскую столовую. В голове моей царил полный кавардак. Стакан кофе грел руку, и я невольно вспомнил чудесный чай, которым меня угощал тибетолог Андрей в Петербурге.

«И почему он так и не согласился продать мне немного того сбора? Сейчас бы он мне ох как пригодился – мысли прояснить и вообще…»

Мысли о волшебном чае несколько подняли мне настроение, а пара глотков кофе вернули к жизни, и я сказал:

– Уснул под утро, вот и результат, как говорится… на лице.

– А меня поздним вечером «горняшка» достала, ну, я сразу – к Боре, он мне – укол, и все прекрасно.

– Я тоже к нему попал, просто до часу тянул, думал, пройдет…

– Да нет, Боря говорил, что с ней лучше не шутить, болит – сразу колешь, от греха подальше. А вон, кстати, и наш спаситель.

Ребе взглядом указал мне за спину, и я, оглянувшись, увидел Ламу – он неторопливо шел к нашему столику. С губ Бори не сходила ироничная улыбка.

– Ну что, в порядке вы, друзья мои? – спросил он, подступив к столу вплотную.

– Да, – кивнул Ребе.

– Поддерживаю, – сказал я. – Только не выспался. Но к походу в Поталу готов. А как остальные?

– Кто-то ждет в фойе, – ответил Лама. – Кто-то еще не проснулся, похоже. Сейчас выпью с вами кофе и пойдем, посмотрим, что там.

Минут через десять мы уже были в фойе. К тому моменту там собрались почти все – шесть «паломников», Олег и Джимми.

– Кого не хватает? – прищурившись, спросил Ребе.

– Паши нет, – через плечо бросил Лама. – Подняться к нему, может?

По счастью, Павел спустился раньше, чем Боря надумал к нему бежать.

– Опаздываете, – хмуро заметил Олег.

– Извините, будильник выключен был, – буркнул Павел. – Забыл вчера поставить заново…

Олег понимающе кивнул и, окинув взглядом остальных путешественников, сказал:

– Что же, выдвигаемся?

Все закивали.

– Идем, – за всех ответил Лама.

До Поталы добрались быстро, но вот подъем отнял у нас, неподготовленных, немало времени и сил. По случаю 70-летия Народной Республики народа внутри оказалось до ужаса много: сотни китайских туристов образовали десятки очередей, сродни тем, что выстраивались к мавзолею Ленина во времена СССР. От постоянного гвалта закладывало уши; если по пути к дворцу Далай-ламы я еще пытался разобрать, о чем вещает Олег, то, оказавшись на лестнице, ведущей в поднебесные покои, я оставил любые попытки услышать хоть что-то.

– Гляди, как смотрит, – наклонившись к моему уху, сказал Ребе.

Я кивнул: местные монахи и вправду смотрели на посетителей недобро, будто на захватчиков, безо всякого одобрения вторгшихся в их личное пространство.

– Это они только здесь такие, – со знанием дела сообщил Лама. – В других монастырях они поулыбчивей.

– Может, и так, но тут больше на тюрьму похоже, – заметил я. – Или клетку…

Среди обычных прихожан периодически мелькали полицейские мундиры: я предположил, что они, помимо прочего, следят еще и за тем, чтобы никто не снимал дворец на телефон – это было категорически запрещено. Иронично, но при этом на входе свободно торговали гигантскими фотоальбомами Поталы. Стоит ли говорить, что цена была поистине баснословная?

Лестницы меж белых стен привели нас к «красному дворцу», на верхнем этаже которого находились покои Далай-ламы, ныне пустующие. Разумеется, о том, чтобы делать фотографии, и речи не шло: несомые толпой, мы плыли разрешенными коридорами и залами к другому выходу, не в силах никак ускорить процесс.

«В детстве больше всего любил наблюдать за муравьями, поражало, как у них сочетается изящество замысла с тупостью исполнения. Сейчас, наблюдая за людьми, должен сказать, что по параметру «тупость» двуногие дезорганизованные идиоты бьют идиотов шестиногих с разгромным счётом», – усмехнулся голос в моей голове.

И снова я слегка опешил. Все повторялось, как вчера, но если тогда я мог списать странные чужеродные мысли на «горняшку» и сопутствующую мигрень, то теперь просто не знал, чем объяснить эту аномалию.

«Что вообще происходит?»

Но голос не ответил мне. Только мои мысли, мое удивление – и больше ничего.

«Чертовщина какая-то».

– Ну наконец-то, – облегченно сказал Лама, когда мы покинули Поталу и отправились на Баркхор.

Здесь тоже оказалось людно, но иного от рынка и не ждешь. Вообще, изначально Баркхор – это священная дорога, которая опоясывает храм Джоканг. Большинство вновь прибывших совершают ритуальный обход, называемый кора, вокруг храма, ненадолго задерживаясь у каждой из четырех стоящих по его углам ступ с дымящимися травами. Мне же хотелось просто прогуляться одному.

– Объяснишь Джимми, что я хочу сам пройтись пару часов? – попросил я Олега. – Потом встретимся на этом же месте.

Гид кивнул и, обогнав остальных, подступил к нашему «надсмотрщику» и стал ему что-то втолковывать. Тот, как и положено любому порядочному соглядатаю, хмуро посмотрел в мою сторону, потом отрывисто кивнул и, круто развернувшись, устремился прочь. Поймав мой вопросительный взгляд, Олег тоже кивнул и пошел следом за Джимми.

Сказать по правде, у меня была еще одна цель, о которой я не хотел лишний раз напоминать нашим провожатым.

– Могу я у вас найти дихрою? – этот вопрос я задавал в каждой лавке и в каждой аптеке, торгующей китайскими пилюлями, но везде получал отрицательный ответ.

«Впрочем, если бы я нашел ее прямо сейчас, чем бы я занимался все оставшееся время?» – шагая вдоль прилавков, усмехнулся я про себя.

Вообще рынок Баркхор мало чем отличался от других восточных рынков. Единственная деталь, которая бросилась мне в глаза, – множество красивых девушек в национальных костюмах. Как выяснилось чуть позже, у тибетской молодежи с недавних пор возникла традиция – фотомодели (или те, кто просто себя таковыми считает) в обязательном порядке делают снимки в национальном костюме на фоне стен древнего города. Подобные кадры либо остаются на их страницах в WeChat5, либо выкупаются за приличные деньги турфирмами и используются для рекламных проспектов, презентаций и баннеров – все для того, чтобы привлекать в Лхасу и ее окрестности заветные «25+» миллионов китайцев ежегодно.

– Ну что, нагулялся? – спросил Лама, когда через означенное время мы встретились вновь.

– Ага, – ответил я рассеянно.

– Дихрою не нашел?

– Пока нет.

– А с чего ты вообще решил, что она тут будет? Я, сколько сюда ездил, вообще не помню, чтобы где-то что-то о ней слышал.

– Ну, ты же не искал ее целенаправленно. Ладно, посмотрим. Я и не думал, что все окажется так просто.

Вечером в отеле, когда я, вооружившись планшетом, сел за дневник, в голове была каша. Мне хотелось учесть все важное, но при этом не скатиться в банальность, излагая факты, тысячи вариаций которых живут в интернете. Предложение на экране рождалось и умирало, на смену ему приходило новое, но его после пары прочтений ждала та же участь…

«Написал – стёр, написал – стёр, так, к хуям, день и прошел?».

Палец застыл над планшетом.

«Что же ты такое? Откуда? И почему преследуешь меня?» – спросил я мысленно, но снова не получил ответа.

Выждав еще немного, я все-таки разобрался с записями и, убрав планшет, стал листать фотографии на телефоне, чтобы отсеять неудачные и залить остальные на внешний диск.

«Удивительно, конечно – сейчас камера помещается в отсеке диаметром в несколько миллиметров, а еще сто лет назад для того, чтобы спрятать один из самых современных фотоаппаратов, требовался молитвенный барабан… и это я не говорю про количество снимков – там на каждый кадр расходовалась целая фотографическая пластина…»

Следующим утром состоялся первый официальный выезд – около десяти утра мы отправились в монастырь Драк Йерпа. Ярко светило теплое осеннее солнце, ехать было недалеко, но, учитывая горную местность и то, что прежде мы этим составом никогда не путешествовали в колонне, я испытывал тревожные предчувствия на этот счет. По счастью, обошлось без фейлов: «паломники» катили уверенно и вполне дисциплинированно. Только раз на серпантине мотоцикл Бори Гринберга чуть занесло, но Лариса, идущая следом, предусмотрительно сбавила скорость, позволив ему вернуться обратно в колонну без особых проблем.

По дороге нам встретился весьма любопытный холм, усыпанный каким-то немыслимым количеством разноцветных церемониальных флажков (лунгта). Мы остановились, чтобы сделать несколько снимков.

– Смотри, – сказал Лама, указывая наверх.

Я задрал голову и увидел, что пестрой лоскутной паутиной покрыты все горы в округе.

– Каждый флажок исписан мантрами, – продолжил Лама. – Местные верят, что с помощью ветра и флажков молитвы, прочитанные на вершине горы, поднимаются на небо.

– А цвета флажков? – спросил я. – Они имеют значение?

– Да, разумеется. Каждый обозначает свою стихию: воздух, огонь, вода, земля и облака.

– Облака?

– Облака – это эфир, пространство.

«Когда нехер делать, люди подгоняют действительность под свой шаблон. В итоге вокруг них оказываются сплошные шаблоны, мало общего имеющие с действительностью, но кого ебет этот малоинтересный факт?»

«И снова ты… Что это? Влияние Тибета? Какой-то дух нашел себе слушателя?»

Такое объяснение показалось мне смешным, даже нелепым, но других просто не было, а рассказывать кому-то из спутников, даже Ламе с Ребе, о голосе в голове казалось крайне глупой идеей.

«Еще решат, что я с ума сошел на высокогорье…»

Налюбовавшись холмом и горами, мы продолжили путь в Драк Йерпу. По дороге нам попадались молитвенные ступы – говорят, старые были разрушены во время «культурной революции, приведшей к бегству нынешнего Далай-ламы в Индию в середине прошлого века, теперь же на их месте постепенно возводят новые.

«Вещи, которые живут долгую жизнь, просто живут мертвыми», – тихо заметил голос.

С этим сложно было не согласиться.

Монастырь Драк Йерпа, как оказалось, представлял собой разветвленную сеть пещер для медитаций, соединенных между собой лабиринтом тропинок. Лишь возле самых значимых из этих пещер были воздвигнуты постройки, все остальное скрывалось внутри скал. Оставив мотоциклы на стоянке, мы вслед за Олегом и Джимми отправились на экскурсию.

– И не страшно им тут… – буркнул Дмитрий, проходя мимо меня. – Свалится еще потолок на голову…

Монахам, судя по улыбкам на лицах и блаженным взглядам, было вовсе не страшно. Нас они приветствовали, как давних знакомых, и я невольно вспомнил слова Ламы про разницу в настроении жителей Поталы и иных монастырей. Теперь я склонен был согласиться со старым другом.

– Здесь находятся статуи богини Тары… – приведя нас в одну из пещер, сообщил Олег. – А здесь – зал поклонения Будде Будущего, Майтреи…

В желтом «земляном» свете множества свечей и зажженных фитилей, плавающих в гигантских чанах с растопленным воском, позолоченные статуи казались мистическими созданиями, замороженными в моменте по воле некоего волшебника.

– А здесь, если верить легенде, семь месяцев медитировал известный маг махасиддха Падмасамбхава, – будто прочтя мои мысли, сказал Олег. – Говорят, после этого он обрел небывалую чародейскую силу и смог подчинить себе демонов, которые тогда властвовали в Тибете.

– Сказка, – обращаясь к Дмитрию, хмыкнул Павел.

Он говорил негромко, но Олег все равно услышал и удивленно поднял бровь:

– Вы так уверены? Почему?

Павел от всеобщего внимания немного смутился, но быстро собрался с духом и сказал:

– Я в эту магию вообще не верю. Придумали всякого…

– Зачем тогда было лететь в Тибет? – усмехнулся Боря Гринберг.

Судя по улыбкам других, он озвучил общую мысль.

– Ну… так. Статуи всякие… монастыри… – попытался ответить Павел, но в итоге смолк, не закончив фразы.

Мы достигли лестницы, вырубленной прямо в теле скалы, и поднялись. Наверху находились кельи монахов, в одной из которых жил старейший йогин монастыря Драк Йерпа.

– Мы можем к нему наведаться? – спросил я у Олега.

– Да, конечно, – подтвердил наш гид.

Когда мы вошли, йогин сидел на старом узорчатом ковре в позе лотоса. Ноги его покрывала бордовая мантия – в тон к ковру. Седые волосы, спутанные, похожие на дреды, и кудлатая белоснежная борода украшали его смуглое морщинистое лицо. При этом черные глаза были вполне живыми – такие обыкновенно встречаются у юных студиозов, а не у глубоких старцев. Потрясая худре, йогин поприветствовал нас мантрой:

– Ом-мани-пеме-хунг!

– Таши-деле, – нестройным хором ответили мы с Ламой и Ребе.

Старец улыбнулся, взглядом указал на край коврика рядом с собой.

– Садись, – сказал Джимми, и я опустился рядом.

Йогин окинул меня любопытным взглядом и что-то пробормотал.

– Что он говорит? – спросил я у Джимми.

– Он чувствует, что ты что-то ищешь, спрашивает, что, – помедлив, перевел наш «надзиратель».

Я с уважением посмотрел на улыбающегося йогина.

«Что это? Проницательность или дар, обретенный в медитациях?»

– Скажи ему, что я ищу дихрою, – попросил я. – Вдруг он подскажет, где она?

Джимми перевел. Йогин задумался ненадолго, а потом забормотал что-то неразборчивое.

– Он говорит, что здесь ее нет. Может быть, на востоке… – снова пришел на помощь Джимми.

– Ну, значит, будем искать на востоке, – сказал я.

Мы сделали несколько снимков с йогином, после чего поблагодарили его и покинули обитель старца.

Когда Олег вывел нас наружу, я увидел, что над скалами стоит столб дыма и кружат стервятники – похоже, там проходили небесные похороны – древний тибетский ритуал погребения. Поприсутствовать на нем было бы интересно, но, судя по всему, идти туда не меньше дня, да и по взгляду Джимми понятно, что он не в восторге от самой идеи присутствия кого-то из нас на этом древнем ритуале: насколько я знал, за подобное туристу грозило 10 лет тюрьмы.

Мигрень, по счастью, больше не возвращалась, но спал я по-прежнему плохо: уснул только под утро, и то с большим трудом. Учитывая, что мы планировали подняться в восемь и пройти 360 км по высокогорью, это не самая лучшая передышка, но что делать: я не собирался подводить команду.

Тем более что коллектив казался – по крайней мере пока – вполне спокойным и деликатным.

•••

Лето 1900 года

Путь в Лхасу.

Нападение разбойников. Чэшой и Ешей

Цыбиков сидел у себя в палатке и по привычке пил излюбленный отвар.

Путники покинули жилище Лон-бо-чойчжона около двух месяцев назад, но Гомбожаб до сих пор часто вспоминал о странных пророчествах чудаковатого отшельника и фразе, брошенной прорицателем во время церемонии в Лабранге. Диковинное слово «дихроя» буквально преследовало востоковеда.

Глоток… еще один…

Мысли, прежде спутанные в клубок, расползаются, чтобы снова слиться в единый стройный поток, но даже ясности ума, которую дарит чудесный отвар, недостаточно, чтобы отгадать загадку прорицателя.

«Дихроя… Что же ты такое?»

Когда Цыбиков набрался смелости и спросил о странном слове Ешея, тот наморщил лоб.

– Что-то такое знакомое, Гомбожаб… но не могу вспомнить. Надо у местных будет поспрашивать. А где ты его услышал?

– Лон-бо-чойчжон его упоминал в разговоре со мной, – нехотя ответил Цыбиков.

– А о чем вы говорили, Гомбожаб? – удивился Ешей.

Гомбожаб на пару мгновений украдкой закусил нижнюю губу. Рассказывать о предсказаниях прорицателя – про обещанную славную жизнь и славную смерть – не хотелось: как отреагирует на подобные слова Ешей? Он, судя по всему, неглуп, и у него обязательно возникнет вполне резонный вопрос – с чего это вдруг бурятскому паломнику пророчить подобное? Отчего именно ему выпадет такая честь?

«Чем меньше каких-то сомнений на мой счет, тем лучше», – решил про себя Цыбиков и, кашлянув в кулак, ответил:

– Он просто расспрашивал о нашей поездке, спрашивал, видел ли я дихрою. Я сказал, что нет, спросил, что это, но Лон-бо-чойчжон не ответил, улыбнулся и ушел.

Услышав это, Ешей огляделся по сторонам и, убедившись, что рядом никого нет, сказал вполголоса:

– Да, Гомбожаб, странный очень был этот Лон-бо-чойчжон. Может быть, и слово это он выдумал?

– Может, и так, – не стал упираться Цыбиков.

Раз Ешей считает прорицателя из Гумбума редкостным чудаком, пусть так оно и остается.

Засим их разговор был окончен.

И вот – время нового привала. Цыбиков пьет чай и размышляет о Лхасе, пытается представить себе этот город в мельчайших деталях, хотя знает о нем лишь чуть – извечная проблема необузданной фантазии. Впрочем, Гомбожабу хватило бы и этого; если бы не шпионская миссия, он бы никогда не решился на этот долгий изнурительный поход.

Взгляд востоковеда, бесцельно блуждающий по комнате, точно усталый путник в поисках ночлега, остановился на молитвенном барабане. Он сослужил ему прекрасную службу в Лабранге, но впереди было еще много испытаний.

«Ах, если кому-то из тибетских солдат придет в голову заглянуть внутрь и обнаружить скрывающийся там секрет!.. По сути, вся моя жизнь заключена внутри этого барабана… Впрочем, есть масса других способов умереть на пути в Лхасу, так что переживать из-за одного лишь фотоаппарата как минимум – глупо, а как максимум – самонадеянно.

Отставив в сторону кружку, Цыбиков оглянулся через плечо и достал из походной сумки книгу Чже Цонкапа «Ступени пути к блаженству». Гомбожабу редко удавалось остаться наедине с самим с собой, ведь в палатке помимо востоковеда жило еще несколько паломников.

«И вот он, долгожданный миг одиночества…»

Цыбиков достал из кармана куртки карандаш, открыл книгу на нужной странице (закладок он не держал – все делал по памяти, на всякий случай) и вывел мелко над строками почтенного Чже Цонкапа:

«Нынешний переход дался тяжело, но мы покрыли большое расстояние и значительно приблизились к нашей главной цели – Лхасе…»

Послышался шорох. Цыбиков резко захлопнул книгу и быстрым отточенным движением убрал ее обратно в сумку, после чего обернулся и увидел, что в палатку вошел Ешей. Лицо гостя показалось востоковеду обеспокоенным.

«Не из-за моей суеты ли?» – мелькнула было мысль, но Гомбожаб тут же ее отмел.

– Что случилось? – осторожно спросил он.

– Дашию нездоровится, – хмуро сообщил вновь прибывший.

Цыбиков нахмурился. Он не питал особой любви к Дашию, но успел привыкнуть к нему за месяцы путешествия и, разумеется, зла точно не желал.

– Что с ним? – спросил востоковед, хмуро глядя на Ешея исподлобья.

– Похоже, дело в высокогорье, воздух тут скупой. Бывает такое со многими, но он чего-то прямо белый весь… Думал, может, захочешь навестить, мало ли что…

Последняя фраза – про «мало ли что» – заставила Цыбикова вздрогнуть. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что столь долгая дорога способна не просто доставить изрядные неудобства путникам, но и лишить жизни кого-то из паломников.

– Да, схожу прямо сейчас, – кивнул Гомбожаб. – Спасибо, что рассказал…

Ешей кивнул и вышел из палатки. Цыбиков глянул в походную кружку – отвара там было уже буквально на пару глотков. Залпом допив остатки, Гомбожаб поднялся и отправился в палатку к Дашию.

Снаружи царила вечерняя прохлада. Согреваемый теплом, которое дарил чудесный отвар, Гомбожаб прошел мимо костра, у которого спали верблюды и грелись дозорные. Пахло похлебкой и подгоревшим варевом. Один из дозорных был занят чисткой револьвера, второй откровенно скучал. Завидев Гомбожаба, он кивнул ему, и востоковед ответил тем же.

«Пока судьба миловала, но мало ли, что может поджидать в ночи…», – бросив взгляд поверх палаток, подумал Гомбожаб.

Сказать по правде, он в детстве дико боялся темноты, и пусть с годами страх немного ослаб, все равно оставалось некоторое беспокойство.

«А здесь, посреди горного плато, мы беззащитны даже для ветра… что уж говорить о дурных людях?»

Чэшой заверял, что местность тут безопасная, однако Ешей, на правах более опытного путешественника, говорил ровно обратное.

«Ладно, будем готовиться к худшему, но верить в лучшее», – решил Цыбиков и нырнул внутрь серой палатки Дашия.

– А, Гомбожаб, – увидев, кто к нему явился, слабо улыбнулся больной.

Он, бледный, лежал под теплым одеялом из овечьей шерсти, но трясся так, будто только что голышом окунулся в бочку с ледяной водой.

– Что с тобой, Даший? – спросил Цыбиков.

– Минду6, – с прежней улыбкой ответил больной. – Кажется, помираю…

– Ну, будет тебе! – нахмурился Гомбожаб. – Это ты сам так решил? Или мемба7 сказал?

– Сам… мембу жду только, они все заняты другими, которые посерьезней болеют – лихорадкой там или чем еще… Хотя у меня как бы все сразу. Но хуже всего – голова, и надышаться никак не могу…

– Ешей говорит, с непривычки такое бывает, мы же все выше поднимаемся с каждым днем, – заметил Цыбиков, желая приободрить спутника. – Так что не хорони себя раньше положенного.

– Не хороню я… не хороню! Просто никогда так паршиво не было, Гомбожаб, – угрюмо сказал Даший.

Улыбка слетела с его лица, как если бы ее и не было, и это будто бы разом состарило беднягу лет на пять.

– Ты знаешь, а я ведь уже пытался попасть в Лхасу, – пробормотал он чуть слышно. – Три года назад доехал до Лабранга уже, но на прошение мое Чжамьян-шанб ответил «нет». И на три года вопрос этот закрыл для меня. Как я тогда расстроился… не могу словами описать. И вот три года вышли, в феврале мы побывали в Лабранге, у ламы, и лама на сей раз дозволил мне поехать. Но, видишь, как все получилось…

– Ты обязательно доедешь, Даший.

– А даже если и не доеду, ничего, – неожиданно сказал бедняга. – Значит, это мне и было предначертано.

Цыбиков хотел сказать что-то еще, когда от входа в палатку донеслось:

– Доброго здравия, больной! Гомбожаб…

Цыбиков обернулся – это был лекарь Бадара. Чинно кивнув ему, Гомбожаб отступил от Дашия, чтобы не мешать. Врачеватель опустился на землю рядом с больным и спросил:

– Чего ж с тобой стряслось, рассказывай!

Даший повторил, что уже говорил Цыбикову, и лекарь махнул рукой:

– Не переживай, больной! Лечили мы вещи и похуже. Держи-ка…

Он выудил из-за пазухи бутылку с прозрачным содержимым и протянул Дашию со словами:

– Привстань и выпей изрядно. Это Ара – тибетский самогон. Проверенная вещь.

Больной попытался было воспротивиться, но лекарь смотрел строго, а потом у Дашия не осталось другого выхода, кроме как выпить. Сделав это, он сморщился и вернул бутылку врачевателю.

– Вот, хорошо… – с улыбкой сказал тот, доставая из кармана дри8.

– Это тебе зачем, Бадара? – обеспокоенно спросил Даший.

Лекарь, плеснув на лезвие самогоном из бутылки, доверительно сообщил:

– Кровь тебе пущу, чтобы давление снизить. Голова пройдет сразу, задышишь опять… Давай руку.

Даший нехотя дозволил взять себя за запястье. Врачеватель тут же ловко вывернул больному руку и сделал надрез с внутренней стороны локтя, после чего, не обращая внимания на тихое шипение бедняги, достал из кармана чистую тряпицу, полил ее самогоном и, положив на рану, сказал:

– Подержи согнутой пока.

Даший, кривясь, кивнул.

Вдруг снаружи послышались чьи-то приглушенные возгласы.

– Что там такое? – тихо осведомился Даший.

Хворь истощила запас его сил, но глаза были по-прежнему живы – зрачки заметались по своим белесым темницам, за красными решетками лопнувших капилляров.

Лекарь тоже смотрел на востоковеда встревоженно, и окровавленный нож, которым он делал надрез на руке Дашия, навел Цыбикова на крайне нехорошие мысли.

– Лежи спокойно, – тихо, стараясь, чтобы голос его не дрожал, сказал Гомбожаб. – Я выгляну наружу.

Он поднялся, быстрым шагом подошел к выходу из палатки и осторожно выглянул наружу. При этом рука Цыбикова лежала на кобуре – он подозревал неладное…

…И, как оказалось, не зря.

Загромыхали в тиши ночной выстрелы, гулким эхом понеслись по долине, ничем не сдерживаемые. На дальнем конце лагеря мелькали темные силуэты всадников. Судя по крикам путешественников, это были грабители, решившие напасть на стоянку каравана под покровом ночи. Перемазанные сажей бока лошадей только подтверждали эту догадку. Паломники отбивались, как могли, благо, они явно превосходили разбойников числом. Сверкали клинки, отражая яркое пламя костра; люди кричали от боли, кричали от ярости, кричали от страха.

«Что же за вечер, что же за ночь…»

Лоб Гомбожаба в момент покрылся испариной. Разрываясь между страхом смерти и желанием помочь своим, он провел несколько долгих мгновений абсолютно неподвижно, словно статуя самому себе. Когда же наконец, собравшись с духом, Цыбиков все же заставил себя отправиться к месту кровопролитной схватки, разбойники уже бросились врассыпную – видно, запоздало поняли, что позарились на слишком большой «кусок». Один из негодяев – вот ведь невезение!.. – понесся в том направлении, откуда шел востоковед. Внутри у Гомбожаба все похолодело.

«Нельзя… Лхаса… миссия… должен».

Собрав волю в кулак, Цыбиков вытащил из кобуры под мышкой револьвер и направил его на наездника. Тот был вооружен только саблей, но размахивал ей проворно, со знанием дела.

«Должен… должен…» – эхом гремела в голове Гомбожаба лаконичная мысль.

Подняв руку с револьвером, Цыбиков прицелился, потом, как учили, выдохнул и спустил курок.

Он понял, что попал, когда разбойник вскричал и, выронив саблю, завалился набок. Левая нога, вывернувшись, застряла в стремени, и напуганная лошадь пронеслась мимо Цыбикова, волоча убитого наездника по земле. Гомбожаб проводил скакуна рассеянным взглядом, потом, спохватившись, бросился к месту трагедии. Револьвер с дымящимся дулом востоковед крепко держал в руке.

К тому моменту, как Цыбиков достиг места трагедии, выжившие разбойники уже улетали в ночь и растворялись во мраке, точно сахарные крошки в густом, крепко заваренном чае. Впрочем, востоковед если и думал об этом, то недолго, потому что у него моментально заложило уши от гомона, причитаний и жалобных стонов, которые отчего-то звучали громче самых истошных криков. Много раненых, несколько убитых… Поначалу Цыбиков не понимал, где бандиты, а где – его спутники. Шагая наугад, чудом не запинаясь о тела, разбросанные по земле, востоковед брел по расплывающейся от крови земле, пока кто-то слабо не позвал его:

– Гомбожаб…

Цыбиков встрепенулся, поспешно обернулся на голос и увидел Чэшоя. Предводитель каравана лежал неподалеку от тлеющего костра и, кашляя, зажимал рукой рану на левом боку; пальцы его уже были алыми от крови, отчаянно рвущейся наружу. Гомбожаб на негнущихся ногах подошел к раненому, опустился рядом с ним, неотрывно глядя в бледное лицо.

– Так и не доехал я, – невесело усмехнулся Чэшой. – До моего хозяина… Прав был Лон-бо-чойчжон, когда сказал, что больше мы с ним в этой жизни не свидимся. Я-то наивно решил, что просто надолго осяду в Лхасе… но он, получается, говорил о другом…

– Я позову лекаря, – сказал Цыбиков одними губами. – Он поможет…

Против собственной воли он лукавил: будь у Чэшоя хоть один-единственный шанс спастись, Гомбожаб уже притащил бы кого-нибудь из врачевателей, того же Бадару… но востоковед понимал, что все кончено.

«Даший так трясется за свою жизнь, но вылечить его можно водкой и ножом… Чэшой же умирает с улыбкой на устах…»

– До встречи в новой жизни, Гомбожаб, – мягко сказал предводитель.

И замер навсегда.

Цыбиков еще долго смотрел на него, застывшего с распахнутыми глазами: тонкое тело в очередной раз избавилось от грубого, удерживающего его на земле.

– До встречи, Чэшой, – тихо сказал Гомбожаб.

Три дня паломники добропорядочно отмаливали погибших, после чего похоронили их и отправились в дальнейший путь. К этому моменту Даший уже пришел в себя и больше не жаловался на хворь.

Так предводителем отряда стал Ешей.

•••

2–3 октября 2019 года

Дорога на Басонг-Тсо. Авария на перевале Мая. Проблемы с дроном. Нангтри

Пробуждение в восемь далось непросто, но снова на помощь пришел местный растворимый «кофе». Собрав мысли в кучу, я отправился на последний инструктаж перед выездом на озеро Басонг-Тсо. Когда я пришел в фойе, народ еще сползался. Последним пришел Павел с огромной спортивной сумкой.

– Ты чего, палатку с собой взял? – удивился Лама.

– Да нет, – пожал плечами Павел. – Просто… всякого. Не знал, что пригодится.

Тут пришла Лариса с крохотным рюкзаком, и Павел залился краской, а мы с Ламой едва сдержали улыбки.

Олег, дождавшись, пока все соберутся, выступил с короткой речью. Содержание было вполне стандартным – горные дороги, повышенная опасность, давайте все будем максимально осторожны. Единственная важная новость – на хайвэй нас не пустили, а это значит, придется ехать через перевал узкими серпантинами. Для нас, путешественников, новость хорошая, а вот для провожатых – не очень: перевалы – это всегда лишние хлопоты и риски.

Джимми большую часть времени стоял за плечом нашего гида и с важным видом кивал – наверное, для убедительности, – а в конце в двух словах напомнил, что «власти Тибета просят вас уважать их ценности и жизненный уклад». Впрочем, говорил он вполне беззлобно, как говорится, просто делал свою работу.

«Иногда мне кажется, что любую хрень в мире можно оправдать словами «он просто делал свою работу».

«Интересно, когда мы покинем Тибет, этот голос исчезнет? Хотя сложно не признать, что мысль – прямо в яблочко…»

– Что ж, – убедившись, что Джимми закончил, хлопнул в ладоши Олег, – если вопросов нет, давайте выдвигаться.

Подхватив наши сумки, мы отправились на стоянку.

BMW GS800 оказался весьма легким и маневренным аппаратом, не слишком тяжелым, но устойчивым на дороге. Однако главные опасности были связаны вовсе не с мотоциклом – куда больше меня беспокоили красивые пейзажи, отвлекающие от поворотов и ям, и пресловутое кислородное голодание, которое вполне могло вызвать иллюзии, что дорога идет прямо, хотя на самом деле она уходит в сторону.

В принципе я начал волноваться еще в тот момент, когда Павел, спрятав свой баул в багажник джипа, нацепил на шлем камеру «гоупро». Не сказать, чтобы парень водил из рук вон плохо, но, когда мы ехали в Драк Йерпу, некая нервозность чувствовалась – то свернет позже нужного, то ускорится, где не надо, то, наоборот, затормозит. Вдобавок ко всему во время медленной езды Павел держал ноги над дорогой, не ставя их на подножки, – верный признак неуверенного водителя, который боится завалить мот и морально готовится упереться подошвами в асфальт при первом намеке на опасность.

В общем, когда мы ехали к перевалу Мая, дорога ушла влево, а Паша как катился прямо, так и продолжил – пока не начался обрыв. Тут его выбросило из седла, а байк, завалившись набок, покатился дальше и бился о камни до тех пор, пока не остановился метрах в двадцати от трассы.

Мы, побросав мотоциклы у обочины, поспешили на помощь.

– Ты в порядке? – спросил я, первым подоспев к бедняге, который, ошарашенный, сидел на земле.

– Нормально… – буркнул он.

– Как ты вообще так навернулся? – качая головой, сказал Лама. – Ты что, не видел, что дорога поворачивает?

– Да я… на горы засмотрелся… – нехотя признался Павел. – Хотел их снять… получше.

– Ну, вот и снял, – вздохнул Лама. – Хорошо, хоть скорость была небольшая, иначе б вообще больше ничего не снял, никогда.

И без того белый Павел от этих слов побледнел еще сильнее. Вид у него был не ахти, но, слава богам, все кости оказались целы и шлем сполна отработал встречу с камнями.

А вот мотоцикл с разбитым правым боком, булыжниками под дугами безопасности, замявшими выхлопной коллектор, оторванными приборной доской и фарой, казалось, продолжить путешествие уже не сможет.

Пока Павел отряхивался в стороне, Олег придирчиво осмотрел помятый байк и с угрюмым видом сказал:

– Надо его как-то дотащить до полицейского кордона, я сейчас своим позвоню, скажу, чтобы эвакуатор вызвали.

К счастью, искать варианты транспортировки не пришлось: мот, ко всеобщему удивлению, завелся, и мы кое-как вытолкали его обратно на дорогу. На такой высоте это оказалось архисложной задачей: кислорода катастрофически не хватало, и каждый толчок восьмисотки давался нам с невероятным трудом.

Когда под колесами мота снова оказалось полотно трассы, ребром встал вопрос, кто покатит увечный байк до кордона – Джимми, который изначально вызывался подменить того, кто первым устанет или испугается здешних дорог, или Павел. Казалось, выбор очевиден. Но Павел, вслед за своим мотоциклом, удивил: к этому моменту выброс адреналина сменился апатией, и парень спокойно сел на байк, заверив, что 20 километров до полицейского кордона он доедет сам. Отговаривать его мы не стали. Есть поверье: если после аварии сразу не сядешь на мотоцикл и не проедешь немного, потом из-за страха можешь вообще никогда не вернуться в седло.

– Пусть едет, – сказал Лама Олегу и Джимми, и те не стали спорить.

До кордона Паша ехал во главе колонны, сам выбирая комфортную скорость. Она была черепашьей, но в тот момент мы просто радовались, что наш спутник жив-здоров, и любовались красотами заснеженных перевалов.

Оставив раненую восьмисотку на стоянке рядом с полицейским блокпостом дожидаться эвакуатора, Паша пересел в джип к Олегу и Джимми. «Гоупро» наш незадачливый попутчик спрятал в сумку, хотя как раз теперь мог снимать, сколько влезет.

«Странная логика», – подумал я, наблюдая за тем, как Павел, убрав камеру, закрывает багажник джипа. Впрочем, в Тибете говорить о логике поведения приходилось все реже.

Почувствовав мой взгляд, парень обернулся и сказал:

– Ничего, страховка ж есть… Надо взять другой байк, попрошу, чтобы в Самье прислали.

– Страховка-то есть, – угрюмо вставил Лама, – но ты не забывай, что там франшиза на 3000 баксов. Учитывая, что ремонта тут тысяч на 5–6, на «трешку» ты пристроился точно.

– Да я помню, помню, – заверил Паша.

При этом он странно улыбался, словно речь шла о 3000 юаней.

– Там, кажется, только 1200-й остался, – удивленный такой прытью, осторожно сказал Олег.

– Ну и что? – пожал плечами Павел. – Справлюсь.

И, не говоря больше ни слова, забрался на заднее сиденье джипа и захлопнул дверь. Олег устало посмотрел на меня.

– 1200-й лучше не давай, – тихо сказал я. – Точно убьется.

– И то верно… – вздохнул наш гид. – Но как я могу ему запретить?

– А ты скажи, что я попросил не давать байк, – подумав, произнес Лама. – Пусть, если что, ко мне подходит, обсудим.

Олег, помедлив, кивнул и, обойдя джип кругом, уселся на переднее пассажирское кресло.

Мы покатили дальше. В авариях, подобной той, которую пережил Павел, есть один несомненный плюс: после подобных ЧП все едут вдвое осторожней, чем обычно.

Мы достигли пика перевала Мая и некоторое время ехали, наслаждаясь красотой: шел снег, было холодно, но очень красиво.

«Даже хорошо, что нас в тоннели не пустили, – думал я, озираясь по сторонам. – Ничего бы этого не увидели…»

К обеду распогодилось. Когда остановились перекусить в крохотном поселке, через который шла трасса, было уже +12. Быстрее других закончив трапезу, я отправился к местным торговцам лечебными травами, чтобы узнать у них о дихрое, но единственное, что удалось выяснить, – она растет где-то за перевалом, то есть наш караван двигался в верном направлении.

«Теоретически».

Дорога вдоль реки радовала глаз. Зеленеющие холмы на дальнем берегу, вздымающиеся один за другим, напомнили мне об Альпах. Правда, там вода в реке, как правило, белесая, а тут – бирюзовая, как в карибской части Атлантического океана. Единственное, что немного портило чудесный вид, – это автобаны, изредка разрезающие бетонной линией вечный пейзаж, и опоры ЛЭП, которых тут имелось великое множество. На расстоянии взгляда от заправки, куда мы заехали по пути, находилась местная ГРЭС, и один из попутчиков, Виталий, запустил своего дрона, чтобы ее снять. Я нахмурился и покосился в сторону джипа, но Джимми отчего-то не спешил возмущаться. Вообще на дроны в Тибете нужны особые разрешения, вдобавок их блокируют на высоте 50 метров, но «пепелац» Виталия, к моему удивлению, спокойно преодолел ограничение и воспарил к облакам.

– Как ты блокировку обошел? – поинтересовался я, подойдя.

Виталий с опаской покосился в сторону джипа и тихо сказал:

– Китайская симка. На нее блок не распространяется.

Я уважительно кивнул.

– Скинешь потом фото?

– Без проблем.

Однако не все оказалось так просто: буквально 15 минут спустя, воя сиреной, к нам подъехала полицейская машина. Джимми, сонно хлопая глазами, выбрался из джипа и пошел разбираться, чего они от нас хотят; долго что-то обсуждал, после чего подошел к Виталию и возмущенно вопросил:

– Почему ты запускал дрона без разрешения?! Ты что, не понимаешь, что нас сейчас всех из-за этого могут развернуть и отправить обратно в Лхасу?! Тут же промышленный объект! Это серьезное нарушение пребывания в Тибете!

Виталий смущенно потупился и неуверенно спросил:

– Ну… неужели нельзя никак договориться?

Смерив Виталия гневным взглядом, Джимми нехотя сказал:

– Уже договорился. Они требуют, чтобы ты удалил все фото, которые тут сделал, и больше даже не думал запускать дрона.

– Все фото? – ушам своим не поверил Виталий.

– Радуйся, что они не изъяли дрон! – раздраженно фыркнул Джимми.

Виталий насупился, пошел к кофру своего мотоцикла, вскоре вернулся с дроном и вручил нашему провожатому:

– Вот, очистил флэшку. Пусть проверяют, если хотят.

Джимми кивнул и, забрав дрона, пошел к полицейским.

– Ты что, правда все стер? – подойдя к Виталию, тихо спросил я.

– Да нет, конечно. Просто флэшку поменял на пустую, а ту Павлу сунул, чтобы он ее у себя подержал. В отеле заберу.

– Хитро, – заметил я.

– А, просто уже не в первый раз такое, – хмыкнул Виталий. – Я всегда на «фарт» снимаю, иногда прокатывает, иногда – как вот сейчас… но разрешение же их хрен получишь!

По приезде в отель, однако, выяснилось, что в этом продуманном плане был один веский изъян в виде дырки в кармане Пашиных брюк.

– Да как можно было ее проебать? – негодующе воскликнул Виталий. – Ты же в джипе ехал! Она на сиденье, наверное, упала или на пол…

Павел в ответ лишь грустно и растерянно пожал плечами. День у него, мягко говоря, не задался – мот помял, флэшку потерял…

«Вставая с кровати, поломал ногу – карма, хуле…» – меланхолично изрек голос в моей голове.

Ужинали мы практически в тишине, молча переваривая события прошедшего дня, которых хватило бы и для недельного путешествия. Каждый, поев, вставал из-за стола, сухо прощался и отправлялся спать, словно робот из фильмов о межпланетных вторжениях.

На следующий день встали на час позже – путешествие через перевал Мая вышло интересным, но утомительным. Во время общего сбора Павел с видом гладиатора-победителя вернул Виталию потерянную флэшку: оказалось, она не выпала, а просто провалилась в подкладку.

– Реабилитирован, – просияв, с улыбкой сказал хозяин дрона и пожал парню руку.

Пока Павел с Виталием обсуждали вчерашнюю стычку с полицией, Лариса подошла к Ламе и тихо, почти шепотом, попросила дать ей таблетку от «горняшки». Вид у девушки был замученный – видимо, ночью она практически не спала.

– Рекомендую укол, – со знанием дела сказал Боря. – Сама или помочь?

– Сама, – со слабой улыбкой сказала наша единственная попутчица и, взяв лекарство, поднялась к себе в номер.

Упаковав вещи быстрее, чем в предыдущие дни, мы отправились к озеру Басонг-Тсо – небольшому, но одному из самых красивых озер Тибета, притаившемуся в кругу горных гималайских вершин. Здесь же, на небольшом острове, находилась цель нашей утренней вылазки – монастырь Бучу. По словам Олега, это был один из восьми храмов «демона покорения», по преданию, построенный тем самым магом, обретшим чародейскую силу во время длительной медитации в Драк Йерпа. К сожалению, в это же время в этих краях находилось множество туристов, которые, по ощущениям, именно сегодняшним утром решили посетить монастырь Бучу вместе с нашей группой. Из-за толкучки я вспомнил Поталу – еще один сомнительный аттракцион, где скопление людей портит все впечатление от старинных зданий.

«Люди вообще все портят. Только посмотри, во что они превратили планету? Осталось космос засрать, и можно вымирать со спокойной совестью».

Я усмехнулся про себя. Чем дальше, тем более здравыми мне казались мысли моего «соседа», поселившегося у меня в голове.

Быстро устав от толчеи, я отделился от команды и отправился прогуляться по берегу озера. Природа здесь была удивительная – каждый прибрежный камень походил на работу неизвестного мастера, который не просто придал граням нужную форму, но еще и декоративным мхом облепил валуны для полноты композиции. Деревья шелестели разноцветной листвой на ветру – желтой, красной, зеленой…

Не оставляя надежды отыскать дихрою, я заглядывал в каждую крохотную лавочку, что встречал по дороге, и задавал тамошним продавцам заранее заготовленный вопрос, но всякий раз уходил ни с чем. В лучшем случае меня отправляли либо на юго-восток, либо на юго-запад Тибета, в худшем – объясняли, что не знают китайского языка, который выдавал мне гугл-переводчик.

Около часа спустя я с удивлением обнаружил в мобильнике, переключенном в беззвучный режим, 10 пропущенных вызовов от Ребе.

– Макс, ты куда пропал? – спросил Саша, едва я ему набрал. – Джимми тут нервничает, извелся весь, когда увидел, что ты исчез.

– Да я вдоль озера гуляю, скажи, чтобы не волновался.

– Не думаю, что он успокоится раньше, чем ты вернешься назад, – после паузы заметил Ребе.

Его слова меня немного удивили, но виду я не подал – лишь сказал, что скоро буду.

– Почему ты ушел, не предупредив? – хмуро спросил Джимми, когда мы повстречались вновь.

– Я же передал через Борю и Сашу, что пойду прогуляться, – пожал плечами я. – Плюс мобильный есть, если что.

– В следующий раз подходи прямо ко мне, хорошо? – вежливо попросил наш «провожатый».

Джимми был очень напряжен, и я, заверив, что подобное больше не повторится, показал ему несколько потрясающих фото, которые мне удалось сделать во время моей «самоволки». Кажется, это немного успокоило нашего провожатого, и я со спокойной совестью примкнул к группе… и с удивлением обнаружил, что за время моего отсутствия в нашей команде что-то поменялось – все, за исключением разве что Романа и Ларисы, казались усталыми и одновременно перевозбужденными – то ли от духов монастыря, то ли от недосыпа, то ли от «горняшки», а может, от всего сразу. Это были еще не открытые ссоры, но, судя по электричеству, которое буквально искрило между паломниками, я чувствовал, что это лишь вопрос времени.

«Интересно, как долго еще продержится равновесие? Кажется, что коктейль из «горняшки» и усталости вполне может обернуться массовой истерией… Надеюсь, так только кажется», – думал я, пока мы ехали в город Нангтри.

Провинциальный оазис северо-восточного Тибета закрыт для иностранных туристов, но фирма Олега, по счастью, смогла договориться с властями о возможности переночевать здесь, чтобы нам не пришлось пилить еще 300 километров в ночной мгле до следующей возможности бросить кости.

Город встречал великий китайский праздник во всем своем великолепии, что подразумевало множество безвкусной иллюминации в духе Диснейленда, полицейские машины и броневики.

На площадях толпились радостные горожане с разноцветными флажками.

«Такое ощущение, что осенью в Китае половина празднует, а половина сторожит. Почти как в России», – вставил свои пять копеек мой «ментальный товарищ».

В принципе сам город мне понравился – чистый, опрятный, куда ни пойдешь, в аптеку, в бакалею, в сувенирную лавку – везде приветливые, улыбчивые люди, и кажется, радуются тебе они совершенно искренне, а не по нужде. Если сравнивать Нангтри с… да тем же Владимиром, где примерно столько же народу живет, то наш русский город, конечно, значительно проигрывает китайскому что по инфраструктуре, что по чистоте, что по гостеприимству. Хотя обилие полиции говорило о том, что в этом регионе не все так просто, как кажется на первый взгляд.

Во время ужина я снова обратил внимание, что большинство моих попутчиков выглядят так, будто трое суток отпахали у станка на заводе – лица у всех были измученные, усталые. Грустней всех мне показался Павел, который волей случая сидел слева от меня, с угрюмым видом поглощая лапшу.

– Что-то случилось? – спросил я.

Он вздрогнул, покосился в мою сторону и нехотя сказал:

– Да как-то все… не то. Переезды, холод… никакого удовольствия.

Услышав последнее слово, я несколько опешил и не нашел, что сказать, – молча уткнулся в свою тарелку, а доев, отправился к себе в номер.

Уже вечером, заполняя дневник минувшего дня, я то и дело ругался под нос:

«Удовольствие»… он поехал сюда, в Тибет… осенью… за, блядь, удовольствием!..

•••

Август 1900 года – январь 1901 года

Прибытие в Лхасу. Первые впечатления. Тинджол. Благая весть

от Дашия

«Страх. Страх во мне, и сам я давно стал средоточием страха. Страх смерти преследует меня с того самого дня, как я отправился в это путешествие. Каждый день я представляю, как меня разоблачают и казнят. Практически каждую ночь вижу сон подобного содержания. Савельеву легко говорить громкие речи о колоссальной пользе этой экспедиции для Родины – он, Савельев, далеко, не ему расплачиваться жизнью за проклятый французский фотоаппарат, за дневник, за обман…

Мысли путаются. Изливаешь переживания на бумагу – чуть полегче, но чем дальше, тем хуже этот способ помогает бороться с внутренними демонами…»

Такая запись появилась в дневнике Цыбикова утром после налета разбойников на их лагерь. Той ночью Гомбожаб так больше и не смог заснуть, как ни пытался; перед глазами стояло лицо умирающего Чэшоя, которое иногда – буквально на пару мгновений – сменялось свирепой физиономией разбойника на лошади, который, бешено размахивая саблей, стремительно несся на востоковеда.

Потом, конечно же, в голове раздавался выстрел, и это совершенно не способствовало сну.

Кое-как домучившись до рассвета, Гомбожаб вместе со священной книгой «Сто ступеней на пути к блаженству» покинул палатку и при тусклом свете утреннего солнца с трудом вывел на листе эти строки тупым карандашом. Прочел их, хотел добавить что-то, но тут попутчики стали выбираться из палаток, и востоковед, опасаясь ненужных вопросов, вернулся к себе.

Дальнейший путь был долог, но благодаря опыту Ешея оказался не так труден, как предыдущий. Во-первых, он действительно отлично знал местность и вел караван лишь проверенными тропами. Во-вторых, увеличил количество дозорных, чтобы разбойники больше не смогли застать путников врасплох. В итоге та стычка, в которой погибли Чэшой и другие паломники, стала последней на пути в Лхасу. Трудно было сказать, следствие ли это решения Ешея или банальное везение, но факт есть факт: больше никто в пути не умер, а те, кто хворал, включая Дашия, благополучно поправились.

– Чудо, а не отвар у тебя все-таки, Гомбожаб, – ворчал недавний больной, сидя у Цыбикова в палатке. – Если б Бадара надо мной не хлопотал, решил бы, что это твой сбор меня вылечил.

– Если это и лекарство, то только для души, – мягко улыбнувшись, сказал Цыбиков.

За то время, что они провели в Лабранге и Гумбуме, Даший весьма пристрастился к любимому напитку Гомбожаба. Востоковеду это не нравилось: мало того, что заводить друзей в путешествии он не планировал (опять же из страха быть разоблаченным), так еще и сбор таял буквально на глазах – из трех мешков один уже опустел.

«Но что я могу сделать с Дашием? Отказать ему? Или прогнать прочь? Да нет, глупости…»

В палатку вошел Ешей.

– Опять твой отвар пьете, Гомбожаб? – спросил он, окинув хмурым взглядом обоих спутников, сидящих с кружками в руках.

Тон предводителя сразу не понравился Цыбикову. Казалось, Ешей чем-то недоволен. Решив, однако, не обострять общение, Гомбожаб как ни в чем не бывало ответил:

– Как видишь.

– Ну, так допивайте скорей, потому что мы отправляемся, – холодно произнес предводитель. – К вечеру мы должны быть в Лхасе, а потом хоть опейтесь вашим варевом…

Развернувшись, он вышел из палатки. Цыбиков и его гость обменялись недоуменными взглядами.

– Чего это с ним? – неуверенно хмыкнул Даший. – Раньше с нами чаевничал охотно, а теперь ворчит…

– Ну, он же теперь не обычный паломник, а предводитель, – пожал плечами Цыбиков. – Видимо, чувствует ответственность, поэтому и стал так строг.

– Ну, может и так, Гомбожаб… – пробормотал Даший.

Он помолчал, а потом добавил – так же тихо, как прежде:

– Но вообще говорят про него всякое.

– В каком смысле? – нахмурился Цыбиков.

Он не слишком много общался с другими паломниками, а потому Даший был, пожалуй, единственным мостиком новостей между востоковедом и прочими членами каравана.

«Один из немногих плюсов нашей дружбы…»

Даший отхлебнул из кружки, причмокнул, а потом нехотя сказал:

– Ну, в общем, слышал я, что Ешей ни перед чем не отступится, чтобы добиться своего. И если кто-то между ним и его целью встанет, он от этого кого-то избавится очень быстро.

– Ну, честь ему и хвала, – неуверенно хмыкнул Цыбиков. – Такому целеустремленному. Но мы-то с тобой ему не соперники, окажемся в Лхасе – и все, расходимся кто куда.

– Ну, я просто передал тебе, что говорят, – пожал плечами Даший.

Он залпом допил остатки напитка, утерся рукавом и, поставив пустую кружку перед хозяином, резко поднялся со словами:

– Но лишний раз злить его не хочу, пойду собираться.

На ходу вытирая руки о дорожный наряд, гость пошел к выходу.

– Даший, – окликнул Цыбиков.

Бурят обернулся и вопросительно посмотрел на хозяина.

– Как думаешь, нападение разбойников могло быть… как-то связано… с Ешеем? – спросил востоковед.

Даший от неожиданности вздрогнул. Взгляд его на несколько мгновений остекленел, но быстро прояснился.

– Я об этом просто стараюсь не думать, – сказал Даший, пристально посмотрев на Цыбикова. – Как ты сам сказал, нам бы до Лхасы добраться, а остальное…

Он махнул рукой и вышел из палатки, оставив Гомбожаба в одиночестве.

«Да нет, не мог он связаться с разбойниками ради того, чтобы возглавить караван, это не путь буддийского паломника… – подумал Цыбиков. – А раз Ешей едет в Лхасу, он именно паломник, а не разбойник, и знает прекрасно, что Будда все видит – у кого за душой камень, у кого руки в крови…»

Однако сомнения, конечно же, никуда не делись, и Гомбожаб, дабы отвлечься, позвал слугу и вместе с ним начал собирать вещи. Пока складывали пожитки востоковеда, явились другие паломники. Общими усилиями свернули палатку, навьючили верблюдов и вскоре продолжили путь к заветной цели…

– Лхаса, – сказал Ешей. – Место Богов.

Они достигли ворот древнего города уже на закате и теперь с перевала Го-ла наблюдали за тем, как позолоченные крыши храмов отливают багрянцем в лучах заходящего солнца. У Цыбикова перехватило дыхание от увиденного. Он подъехал к Ешею и остановил своего верблюда рядом с верблюдом предводителя.

– Дошли, – сказал востоковед, не в силах сдержать облегченную улыбку.

Ешей смерил его хмурым взглядом и через губу бросил:

– Не расслабляйся раньше времени, еще не доехали.

Оглянувшись, он прокричал:

– Хватит, потом налюбуетесь! Едем!

И, сжав бока верблюда ногами, первым понесся к воротам Лхасы.

«Как быстро меняются люди…» – провожая предводителя хмурым взглядом, подумал Цыбиков.

Около получаса спустя паломники уже заселились в скромную двухэтажную гостиницу на южной окраине Лхасы. Гостиница принадлежала сорокалетней женщине по имени Цэрин – милой и приветливой, но с пронзительным взглядом зеленых глаз, который, кажется, просвечивал человека насквозь. По крайней мере Цыбикову показалось, что хозяйке хватило одного-единственного взгляда, чтобы узнать все его секреты, включая самые страшные. Стараясь не думать об этом, Гомбожаб занял отведенную ему комнату на втором этаже и, пользуясь столь долгожданным одиночеством, достал из сумки священную книгу, чтобы сделать заметки по минувшему дню и вкратце расписать план на ближайшие дни, когда в дверь его постучали.

Это оказался Даший.

– Ну что, соскучился, Гомбожаб, – с широкой улыбкой сказал старый знакомец.

– Ты что же, тоже поселился тут? – удивился Цыбиков.

– Да нет, я у знакомого ламы остановился, но это в пяти домах отсюда, так что мы опять почти соседи.

«Какая радость, словами не описать», – подумал Гомбожаб, но вслух сказал:

– Отлично.

– Тоже так думаю, – хмыкнул Даший. – Ладно, отдыхай, и я тоже пойду… Если что, найдешь меня в пяти домах от своего в сторону центра.

– Хорошо, я запомню, – пообещал Цыбиков.

Даший снова улыбнулся и вышел из комнаты.

Дождавшись, пока шаги приятеля стихнут, Гомбожаб открыл священную книгу на нужной странице и взялся за карандаш.

«3 августа. Мы наконец-то достигли города,

куда я стремился последние девять месяцев…»

Чтобы не путаться в записях, Цыбиков условно поделил книгу на две части: официальная велась с первой страницы к последней, неофициальная – с последней к первой. Отобразив в подробностях события минувшего дня, Гомбожаб хотел заняться личным дневником, но карандаш на первом же слове сломался. Скрипнув зубами, Цыбиков отложил книгу и покосился в сторону дорожных сумок, кучей сваленных в углу: час был поздний, а потому разбирать вещи востоковед решил уже завтра, проснувшись.

«Проще, наверное, нож у Цэрин одолжить, чем свой искать», – подумал Цыбиков, поднимаясь с лежака.

Однако внизу хозяйки не оказалось. Решив, что из-за ножа беспокоить ее в столь поздний час не стоит, Гомбожаб собрался вернуться к себе, когда его окликнул приятный женский голос:

– Вы что-то хотели?

Цыбиков оглянулся и замер, увидев, с кем говорит: у приоткрытой двери в одну из комнат, держась за ручку тонкими бледными пальцами, стояла юная девушка с черными как смоль волосами. Она была немногим младше самого востоковеда; зеленые глаза незнакомки смотрели так же пристально, как глаза Цэрин.

«Сестра? Да нет, слишком молода…»

Будто прочтя его мысли, девушка сказала:

– Я дочь Цэрин, Тинджол. А вы…

– Цыбиков. Гомбожаб. Я из… России… бурят… паломник… у святынь Тибета, – сбивчиво ответил востоковед.

Слова давались Цыбикову с неожиданным трудом. Взгляды Цэрин и Тинджол были похожи, да, но не одинаковы. Если мать смотрела на молодого востоковеда с высоты возраста, изучая, скорее, по привычке, чем из реального интереса, то дочь…

«Кажется, я ей понравился», – вдруг подумал Гомбожаб.

– Вы что-то хотели? – спросила Тинджол, подходя ближе.

От нее пахло пряностями – видимо, девушка хлопотала на кухне и, услышав шаги, вышла взглянуть, кто пожаловал.

– Да… я… нож… – пробормотал Цыбиков.

Тинджол выгнула тонкую черную бровь, и Гомбожаб, не придумав ничего лучше, протянул ей карандаш:

– Вот…

– А, вам заточить, – поняла девушка.

Она облегченно улыбнулась, и Цыбиков улыбнулся тоже.

– Сейчас… – бросила Тинджол и скрылась за дверью, возле которой стояла.

Ее не было буквально полминуты, но Цыбикову показалось, что прошла целая вечность.

– Вот, – сказала девушка, снова появляясь в коридоре.

Она вручила Гомбожабу крохотный ножик, и востоковед с благодарностью принял его.

– Если позволите, я верну его утром, хорошо? – сказал он.

Тинджол кивнула, и Цыбиков пошел к себе наверх. Когда он уже поднимался по лестнице, девушка сказала:

– Доброй ночи, Гомбожаб.

Востоковед остановился и, повернувшись, мягко произнес:

– Доброй ночи, Тинджол.

Их взгляды снова встретились, и девушка, улыбнувшись, ушла обратно в кухню. Проводив ее взглядом, Цыбиков поднялся в комнату и, заточив карандаш, занялся дневником. Нашлось в нем место и для Тинджол.

«Встретился с дочерью хозяйки. Трудно описать словами, что почувствовал. Как сказал бы писатель – «между ними проскочила искра»… хотя, может, я просто слишком давно не встречал красивых женщин?..»

Утро началось с того, что к гостинице начали стекаться покупатели, желавшие купить у паломников верблюдов и лошаков, ставших теперь ненужными. Цыбикову свезло продать своего непокорного горбатого «скакуна» довольно быстро, и, хоть друзьями их назвать не повернулся бы язык, на душе у Гомбожаба было горько.

– Позаботьтесь о нем, – сказал востоковед новому хозяину своего верблюда. – Он, конечно, с характером, но преданный.

Покупатель кивнул и увел верблюда, а Цыбиков, проводив их взором, пошел за своим молитвенным барабаном.

Разобравшись с горбатым «скакуном», востоковед вернулся на перевал Го-ла, дабы запечатлеть на снимке всю Лхасу. По счастью, никто не отвлекал Гомбожаба, и он мог действовать не спеша, что увеличивало шансы на удачный кадр. Затем Цыбиков вернулся в город и приступил к изучению его достопримечательностей.

Очень быстро востоковед понял, что на исследование Лхасы можно потратить не одну, а две или даже три жизни, и все равно не увидеть всего, что находится в Месте Богов.

Главными памятниками города считались две статуи будды Шакьямуни – Чжу-ринбочэ и Чжу-рамочэ. По легенде, они были получены тибетским царем Срон-цзан-гамбо в качестве приданого двух его жен, китайской и непальской царевен. В 653 году по приказу непальской для ее статуи был возведен храм Прул-нан-цзуг-лагхан9, вокруг которого и выросла со временем Лхаса. Царь же Срон-цзан-гамбо построил на горе Марб-ори замок; на его месте теперь находился Потал, дворец Далай-ламы.

Чем больше времени Цыбиков проводил в Лхасе, тем больше он укреплялся во мнении, что город этот представляет собой этакую помесь Гумбума и Лабранга, с поправкой на куда более солидные масштабы. Здесь, как и в Лабранге, простые глинобитные дома соседствовали с роскошными дворцами и особняками перерожденцев; и, как и в Гумбуме, большинство улиц Лхасы были узкими, кривыми и грязными. Впрочем, ничего удивительного в этом Цыбиков не видел: в Месте Богов проживали многие тысячи монахов, куда большее количество, чем где-либо еще.

С Тинджол Цыбиков встречался редко, а когда встречался, то их робкую беседу непременно прерывала Цэрин, которая вечно звала дочь к себе. Однажды Гомбожаб вызвался помочь девушке донести корзину с хлебом до кухни, но мать сразу дала понять, что участие клиента в делах гостиницы неприемлемо. Спорить востоковед не решился – уж больно красноречиво на него смотрела Цэрин.

Снимки получались у Гомбожаба с переменным успехом – на улицах постоянно толпились люди, причем городских охранников было едва ли не больше, чем монахов в ярких одеждах. Любые манипуляции со спрятанным в барабане фотографическим аппаратом в такой обстановке казались натуральным самоубийством, и потому Цыбиков действовал еще осторожней, чем обычно. Душа его рвалась на части: востоковеду хотелось не просто привезти в Петербург серые статичные снимки – Гомбожаб мечтал передать Савельеву и другим членам академии то ощущение жизни, которое испытывал, шагая по цон-ра ранним утром или наблюдая за монахами, которые, спрятавшись под длинным навесом у западного фасада храма Большого Чжу, неистово молились. Цыбиков жалел, что не придумали еще способа снимать картинку динамическую, которую можно будет смотреть снова и снова.

«Насколько это упростило бы работу географов и других ученых…»

Время шло – минула осень, на смену ей пришла зима. В один из январских вечеров, наблюдая за танцем снежинок за окном гостиницы, Цыбиков размышлял, куда отправиться в середине февраля, когда холода станут постепенно отступать. Лхаса за без малого пять месяцев отнюдь не стала для востоковеда открытой книгой, и практически каждый новый день дарил востоковеду еще щепотку знаний о священном городе. Но верно было и то, что глаз Гомбожаба несколько замылился – ему требовалось на время покинуть Место Богов, чтобы потом, вернувшись, взглянуть на нее по-новому.

«Галдан? Сэра? С какого монастыря начать?»

Вдобавок ко всему Цыбиков еще в начале января подал прошение на аудиенцию у Далай-ламы, однако пока что ответа не было.

«А ждать его можно очень и очень долго…»

Цыбиков в очередной раз вспомнил про предсказания Лон-бо-чойчжона.

«И где же обещанная тобой славная судьба, о прорицатель? Или же для того, чтобы ее обрести, я должен прежде найти твою загадочную дихрою?»

В дверь постучали. Цыбиков нахмурился: он гостей не ждал.

«Может, это Тинджол?» – с надеждой подумал Гомбожаб и, отвернувшись от окна, сказал:

– Входите!

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Даший. Вид у него был, как у бродячего кота – потрепанный, залихватский, – а глаза горели так, словно бурят только что видел самого Будду.

– Привет, Гомбожаб! – выпалил гость, с улыбкой глядя на востоковеда.

– Привет, – кивнул Цыбиков. – Что-то случилось?

– Случилось, – энергично кивнул Даший.

Гомбожаб немного напрягся: он всегда считал, что лучшая новость – это отсутствие новостей, особенно в таком опасном путешествии. Однако радостная улыбка гостя заставила востоковеда отринуть все плохие мысли: с подобным выражением лица говорят лишь о чем-то хорошем.

– Судя по всему, вести добрые? – на всякий случай уточнил Цыбиков.

– Добрые, – снова кивнул Даший.

– Ну, так не томи, – сказал Гомбожаб, тоже позволяя себе улыбку.

– Я добился для нас аудиенции у Далай-ламы, – сияя, сообщил Даший.

Цыбиков замер.

Вопрос о том, куда отправиться в ближайшее время, отпал сам собой.

•••

4 октября 2019 года

На пути в Гьяце. Беседы с Гринбергом о фото. Поломка телефона. Чай

Переночевав в Нангтри, мы отправились на юго-запад Тибета, вдоль границы с Индией. Туда, согласно хронике, в середине прошлого века, во время той самой «культурной революции», 70-летие которой сейчас отмечают по всему Китаю, сбежали большинство лам, включая и Далай-ламу XIV. Резиденция Четырнадцатого Перерожденца по сей день находится в крохотной индийской деревушке Маклеод-Ганже, именуемой местными не иначе как «Маленький Тибет»: помимо обычных для поселков такого типа магазинов, мастерских и аптек там заново отстроены под прежними названиями многие тибетские монастыри.

– Интересно, каково это – быть навсегда изгнанным из собственной страны, где ты вырос и стал настоящим идолом, к которому приезжали на поклон буддисты со всего мира? – спросил я Ламу, когда мы остановились на одной из редких придорожных заправок.

– Даже не представляю, – честно ответил Боря. – Самое интересное, что внуки тех людей, кто пешком преодолевал сотни и даже тысячи километров ради аудиенции Далай-ламы в Потале, теперь радостно празднуют избавление от ламского ига. При этом и те, и другие считают себя настоящими буддистами…

Я кивнул, глядя на Виталия, который стоял чуть в стороне от нас с телефоном в руках – снимал окружающие холмы и взгорья. Проследив, куда я смотрю, Боря сказал:

– Слушай, надо с ним что-то делать.

– С Виталием? А что не так? – удивился я.

– Да с ним ехать вместе невозможно просто. Он то отстает, то начинает судорожно догонять, то виляет из стороны в сторону, пугает всех в колонне. Ко мне уже и Дима, и Боря подходили, жаловались. В общем, ездок-одиночка типичный, а у нас команда не маленькая, нужно что-то думать.

– Ну да, согласен…

Виталий сделал снимок и, удовлетворенно хмыкнув, побрел к своему байку.

– А если предложить ему в конец колонны встать, прямо передо мной? – спросил я, покосившись в сторону Ламы. – Учитывая, что я и так постоянно останавливаюсь, чтобы сделать фото, мне он не сильно помешает.

– Ну, давай попробуем. Потому что все равно надо что-то делать, иначе получится, как с Пашей, если не хуже, – сказал Боря.

– Сплюнь, – хмыкнул я.

– Каждый день плюю, не поверишь, – рассмеялся Лама.

Подмигнув мне, он первым пошел к Виталию, который, стоя рядом с мотоциклом, листал фотографии на телефоне. Я, помедлив, отправился следом за другом.

– Слушай, Виталий… – начал Боря. – Я тут заметил, что тебе не очень удобно в колонне двигаться…

– Ну, есть такое дело, да, – нехотя признал Виталий.

Он спрятал мобильник в карман и повернулся к нам.

– Мы с Максом хотели предложить, чтобы ты перед ним ехал, – продолжил Боря.

– Я все равно в своем темпе еду, отстаю часто, потом догоняю, как и ты, так что, если будем катить друг за другом, никому не помешаем, – добавил я.

– Ну, давай попробуем, – кивнул Виталий. – Я не против.

После нашей нехитрой рокировки сразу же наступил дзен. Колонна ехала впереди, как единый организм, а мы с Виталием замыкали, отставая и нагоняя других, никак им не мешая.

Когда около полудня мы остановились в очередном поселке, чтобы передохнуть и пообедать, Виталий сам подошел ко мне и поблагодарил:

– Спасибо! Так действительно проще и комфортней.

– Отлично. Знал, что ты оценишь. Хочешь, давай вместе останавливаться и снимать. Только делать надо все быстро, а то колонна нас будет постоянно терять и ждать.

– Ну, посмотрим, – туманно сказал Виталий: видно было, что он пока не очень хорошо представляет себе фотоохоту.

Мы пошли в кафе следом за остальными. Лама, обернувшись, поймал мой взгляд и украдкой показал мне большой палец. Я в ответ только улыбнулся: мелочь, а приятно.

Справившись с обедом раньше других, я отправился на поиски дихрои… и в одной из придорожных лавок неожиданно для себя нашел табак: зашел внутрь, задал уже привычный вопрос, дождался ответа (увы, снова отрицательного) и вдруг наткнулся взглядом на надпись, прекрасно мне знакомую. Она была сделана на латинице, вероятно, как раз для туристов вроде меня, которые знают на китайском пять-десять фраз.

Разве мог я пройти мимо табака, продающегося в предгорьях Гималаев?..

Возвращаясь на стоянку, я первым делом похвастался «добычей» Ламе.

– Надо же, – хмыкнул он, рассматривая связку табачных листов. – И сколько стоит?

– Да ерунда, несколько баксов, – ответил я.

Лама хотел спросить что-то еще, но тут его окликнул Паша:

– Боря!

– Что? – нехотя отозвался Лама.

– Олег говорит, ты просил его не давать мне новый мот, – сказал Паша, подходя к нам. – Почему?

Я бросил взгляд на джип: Джимми сидел рядом с водителем, Олег – сзади, опустив голову, – то ли дремал, то ли копошился в мобильнике.

– Потому что у них остался только GS1200, – глядя на Павла исподлобья, ответил Лама, – а он для тебя, думаю, слишком тяжелый.

– Давай я как-нибудь сам разберусь, какой мот для меня тяжелый, а какой не очень? – огрызнулся Паша.

Поняв, что все может обернуться совершенно ненужной ссорой, я предложил:

– Если хочешь, я могу на 1200-м поехать, а тебе свою восьмисотку отдать.

– В каком смысле – отдать? Зачем? – нахмурился Паша. – Я и на 1200-м нормально покатаю.

– Слушай, ну это вопрос не капризов, а элементарной безопасности, – поморщился я. – Если у тебя с восьмисоткой были проблемы, зачем испытывать судьбу и брать мот еще тяжелей?

Паша, явно недовольный, покосился на Ламу. Боря мудро хранил молчание.

– Ладно, черт с ним, пусть будет восьмисотка, – нехотя согласился Паша. – Пошли скажем Олегу.

– Ну, пошли, – сказал Лама.

Заметив, что мы идем к джипу, наш гид открыл заднюю дверь и выбрался наружу.

– Что решили? – спросил он.

– Все нормально, – поспешно, будто боясь, что мы передумаем, сказал Павел. – Макс на 1200-м поедет, а я его восьмисотку возьму.

Олег вопросительно посмотрел на меня, я кивнул.

– Что ж, ладно, – согласился гид. – Сейчас позвоню ребятам, договорюсь, чтобы пригнали в Самье последний 1200-й.

– Поехали уже, а? – сказал Джимми, приоткрыв окно. – Уже час стоим…

– Твоя правда… – пробормотал Олег.

Он забрался в машину, и Паша молча последовал за ним.

– Надеюсь, он все-таки не убьется, – сказал Лама, хлопнул меня по плечу и пошел к своему байку.

В следующий поселок, который встретился нам по пути, иностранцы, судя по всему, заезжали нечасто: услышав шум за окном, люди выходили из домов, удивленно смотрели на колонну, показывали на нас пальцами и о чем-то оживленно переговаривались.

«Самолет пролетел – разговор на неделю, если разобьется —

до правнуков пиздежа хватит», – заметил голос.

Мы проехали поселок без остановок, провожаемые хмурыми взглядами местных полицейских.

Дальше дорога шла через ущелье вдоль реки Брахмапутра. Вода в ней мутно-зеленая, очень интересным образом сочетается с мостами и тоннелями, которых здесь построили великое множество – все китайцы денно и нощно трудятся на благо будущего промышленного рывка. Масштабы впечатляли.

Мы остановились примерно в 50 километрах от блокпоста на границе уезда Гьяце, чтобы запечатлеть на фото здешние пейзажи, представляющие собой причудливый сплав естественного и искусственного. В погоне за очередным бомбическим кадром я залез на ближайшую скалу и закрепил телефон на штативе, после чего стал пристраивать себя в кадр, чтобы сделать селфи на фоне горных красот. К несчастью, то ли камень под ногой штатива поехал, то ли очередной порыв ветра оказался чересчур сильным, но в следующее мгновение мобильник уже летел вниз с высоты трехэтажного дома на встречу с асфальтом.

«Пиздец, – мелькнуло у меня в голове. – Кина не будет»

Закусив губу, я горным козлом понесся вниз.

На месте падения лежали мелкие обломки штатива и телефон – кажется, целый.

Схватив несчастный «хуавей», я первым делом полистал меню, чтобы проверить сенсор. Все работало, как часы.

«Ура?»

– Что, обошлось? – спросил Боря Гринберг.

Он стоял рядом со своим байком и возился в кофре – то ли искал что-то, то ли просто наводил порядок.

– Да вроде бы живой, – неуверенно буркнул я, подходя к нему.

– И хорошо. А то пришлось бы новый искать или этот чинить… лишняя головная боль.

– Думаю, с этим в Китае проблем бы не возникло, – улыбнулся я. – Но все равно потерял бы массу времени и множество потенциальных возможностей для фото…

Спрятав телефон в карман, я добавил:

– Знаешь, что удивительно? В 1900 году Цибиков в своем путешествии по Тибету сделал первые фотографии на фотоаппарат, спрятанный в молитвенный барабан. Потратил на это 3 года, и его 50 фотографий стали для европейцев настоящим откровением, их опубликовали в первом номере журнала National Geographic… А я спустя 120 лет буквально за неделю уже наснимал около 600 на телефон, не считая видео.

– Ну, ты же не забывай, что Цыбиков вынужден был снимать тайно, плюс тогдашняя аппаратура была довольно капризной в настройке, – напомнил Гринберг.

– Это все понятно, но какова разница: 50 фото за три года – и 600 за неделю! Скорость фотографирования за сто лет изменилась просто феноменально!

Слова о скорости фотографирования не были пустым звуком. У нас с «караваном» существовала договоренность: если меня не видно в зеркалах заднего вида больше 15 минут, все останавливаются и ждут. Разумеется, лишний раз задерживать девять байков и джип я не решался, и потому старался действовать максимально быстро. К Нангтри я наловчился делать хороший снимок за 10 минут; за это время я успевал увидеть интересный кадр, остановиться, слезть, снять шлем, дойти до нужной точки, сфотографировать и, повторив все действия в обратном порядке, догнать колонну.

– Я просто задумался о прогрессе, – продолжил я. – Насколько далеко за 120 лет техника шагнула, но до сих пор до создания фото мгновенно, прямо в движении, например, так толком и не дошла, исключая экшен-камеры, которые все равно не дают нужного качества. Просто интересно, в каком направлении фото- и видеосъемка будут двигаться дальше?

– Ну… если оставить в стороне технические какие-то аспекты, о которых рассуждать сейчас не слишком интересно… то на первый план выходит важность фотографии. К видео это тоже, безусловно, относится, но для краткости я буду все же обобщать это все словом «фотография», поскольку речь идет в первую очередь о ретроспективе фотографий Цыбикова в будущее через сегодняшний день. Тогда, 120 лет назад, учитывая скорость транспорта, скорость жизни вообще, фотоотчет за 3 года был вполне нормальным результатом. Сейчас же все гонятся за актуальностью, особенно миллениалы, для которых нет дня вчерашнего, есть только здесь и сейчас. Мы с тобой, обитающие в Фейсбуке, для них уже динозавры. Они уже в сторис «инсты» и в «снэпчате», потому что это, как и они сами, здесь и сейчас.

«Что бы я сказал о сегодняшнем человечестве? Сказал бы, что широкополосен его интернет… там он хранит свое вчера, чтобы было, что лайкнуть завтра», – усмехнулся голос в моей голове.

– В сторис ты посмотрел какое-то фото и потом можешь еще раз вернуться к нему, но эта возможность существует только на протяжении 24 часов, потом эти изображения больше нигде не находятся, они просто исчезают, становясь частью прошлого, которое уже неактуально. И, наверное, за этим будущее. Это не просто такой тренд, это мы хотим быть соучастниками чужих эмоций посторонних нам людей, проживать вместе с ними их значимые моменты. В конечном итоге не слишком важно, как было получено то или иное фото, видео, 3D-модель или другой сегмент информации. Важно, что нынешнее положение дел неизбежно приведет к возникновению обучаемых систем, которые будут понимать наши потребности и доставлять только нужные отрывки чужих жизней. И не важно, где будет находиться камера – внутри глаза, в очках, висеть, как медальон, на шее или ее встроят в какой-то девайс, всегда присутствующий в нашей жизни. Важно постоянно получать актуальную информацию, здесь и сейчас, любыми доступными способами.

– Звучит, как реквием по кинематографу и профессиональной фотографии, – заметил я.

– Профессиональная фотография, справедливости ради, уже сейчас практически мертва. Где, кроме как на выпускных, свадьбах и юбилеях, можно встретить профессионального фотографа?

– В арт-галереях?

– Поэтому я и сказал – практически мертва, – улыбнулся Боря. – Арт-галереи на то и галереи, чтобы формировать высокое искусство. А высокое искусство обыкновенно не для широких масс, иначе не такое уж оно и высокое, правда? Опять же фотохудожники, чьи работы продаются в таких галереях, как правило, не живут с этого заработка – их кормит пиар, реклама, а скорее даже участие в каких-то второстепенных, сиюминутных, актуальных проектах. Впрочем, и арт-галереи рано или поздно уйдут. Сейчас кругом столько контента, который можно получить, не вставая с дивана, так зачем брести на какую-то выставку? Остается лишь вопрос сложности выбора и актуальности. Мой обед сегодня важней, чем вчерашний? Или событие, свидетелем которого я оказался? Мы тонем в море информации, постоянно, долго и утомительно выбираем то, что нужно лично нам. А теперь представь, что за нас это будет делать искусственный интеллект. Насколько это упростит нам жизнь…

– Слушай, ну даже при том, что ты говоришь о важности здесь и сейчас, все-таки даже сиюминутное фото или видео-однодневка должны быть максимально качественными. Когда ты через те же сторис подсматриваешь за чьей-то жизнью, ты вполне осознанно предпочитаешь более качественный контент менее качественному. Следовательно, вопрос о средствах формирования этого контента в будущем, на мой взгляд, тоже весьма важен. Я согласен: все стремится к тому, что все будут создавать или смотреть актуальный жизненный срез и через минуту об этом забывать. То есть что будут смотреть – понятно. Но вопрос «как будут создавать качественный контент в условиях сжатого времени» не менее принципиальный.

– Скажи, – прищурившись, спросил Боря, – в твоем видении помимо художественного аспекта, который тяжело ловить и фиксировать, эти люди, создающие классный контент, соблюдают определенные законы кинематографа и фотографии?

– Безусловно, они пользуются фундаментальными знаниями композиции, ракурса, законами групп, правилом третей и, конечно, у них за плечами большой багаж практики. Например, мой опыт съемок видео за эти дни позволил мне серьезно улучшить качество снимаемого материала. Вчера я отправил режиссеру монтажа будущего фильма о Тибете видео с озера Басонг-Тсо, и он не поверил, что это снято на мобильный телефон. Он сказал, что это выглядит так, будто снимал профессиональный оператор на профессиональное оборудование.

– Вот видишь? Значит, проблема все-таки не в технике, – улыбнулся Боря.

– С одной стороны, не в ней, но с другой – чтобы сделать эту съемку, я потратил минут 50. Высота 4700 метров над уровнем моря, я выставляю композицию, ракурс, дожидаюсь правильного света, появляющегося в разрывах облаков… И это как раз тот вопрос, который мне интересен. Когда я еду на мотоцикле и вижу идеальный кадр конкретного места, мне приходится останавливаться и проделывать ряд обязательных манипуляций, отнимающих время. И, конечно, если бы в будущем появился функционал, который позволил бы создавать контент высокого качества, не изменяя текущей динамики перемещения в пространстве, то это было бы невероятно удобно.

– Ну, на самом деле подобный функционал уже есть. Просто, может быть, пока это недоступно рядовому обывателю, но такие технологии действительно существуют. Более того, уже есть компании, которые потихоньку делают коммерческие продукты такого рода. Есть системы, которые снимают 360 градусов, когда в пост-продакшене ты можешь выбрать тот кусочек снятого пространства, который соответствует твоему пониманию «идеального кадра»…

– Да, мне предлагали взять сюда, в Тибет, камеру на 360 градусов, в том числе и для создания видеоконтента, для виртуальной реальности, но залоговая стоимость этого оборудования была соразмерна со стоимостью самого путешествия.

– Нет, безусловно, все новые технологии на старте будут очень, очень дорогими, далеко не каждому по карману. Но если мы рассуждаем о будущем, то можно смело утверждать, что дорогие hi-tech-штуковины, доступные сегодня единицам, станут в довольно скором времени гораздо доступней. Прототипы тех компонентов, которые сейчас есть в твоем мобильном телефоне, которым ты создаешь вполне качественный фото- и видеоконтент, лет 5–10 назад вполне могли стоить несколько десятков миллионов, но, когда это стало доступно массовому потребителю, стоимость снизилась на несколько порядков. К слову о будущем видеосъемки: есть две фундаментальные новаторские технологии формирования визуального контента. Это съемка 360 градусов, которую мы уже вспомнили, и съемка Light-Field10, когда у тебя есть возможность менять точку съемки, фокусное расстояние, изменение акцентов глубины резкости и прочие параметры, что называется, на лету. Все эти вещи можно делать уже сегодня, есть компания, которая называется Vitro, которая усиленно этим занимается, и эти технологии постепенно просачиваются в обычную жизнь. Например, уже сегодня есть фичи, которые засекают момент, когда человек улыбается и не моргает, и именно в этот момент делают снимок. И уже не нужно самому ловить кадр или делать серию кадров, а потом выбирать из них идеальный. Эта технология позволяет уже сейчас экономить время, создавая идеальный снимок в означенных рамках.

– И снова твои слова подтверждают тезис о том, что профессиональный фотограф умрет, потому что уже есть сейчас и в будущем появятся еще более мощные обучаемые системы, которые, анализируя миллиарды хороших фотографий, способны понять, что в этих фотографиях идеального, и, по сути, поставить совершенные снимки на поток.

– Да, к сожалению или к счастью, все так и есть. Лозунг таких систем – «все время смотрим, все время соединяем», они учатся хорошо понимать рабочую среду. Откуда свет, как расположены объекты, где находятся границы, будь то стены, скалы или еще что-то – это все крайне важно для создания виртуальной реальности, но это также важно для вычисления момента с идеальным кадром. Когда ты едешь и на мгновение между деревьями возникает чудесная картина – желтая листва, коричневая скала со снежной шапкой на вершине и луч солнца, прорвавшийся сквозь облака там, где требуется, тебе уже не нужно останавливаться. Ты можешь сказать компьютеру, который с тобой общается, что был такой момент, пожалуйста, «расшэрь» его. И система контекстуально поймет, о чем ты просишь. В будущем вообще не нужно будет что-то там нажимать или настраивать, нужно будет только чувствовать момент и сообщать компьютеру, какое мгновение окружающего пространства тебе интересно и в каком идеальном снимке или видео его сохранить. Управление машиной станет полностью прозрачным. Тебе уже не потребуется думать, какой девайс или фичу использовать для конкретной ситуации. Машина сделает все за тебя, только попроси…

– Эй, ну чего вы там застряли? – послышался голос Ламы. – Поехали!

Мы с Борей повернулись на голос и увидели, что все наши попутчики уже в седлах, ждут только нас.

– Ладно, давай не будем народ задерживать, – сказал Гринберг. – Потом продолжим, при случае…

– Обязательно, – кивнул я и пошел к своему байку.

Мне, разумеется, не хотелось прерывать столь увлекательную беседу, но Лама был прав: дорога нам предстояла дальняя. Пару часов спустя мы проехали через хорошо укрепленный военизированный блокпост, под пристальным оком китайских силовиков, и попали в уезд Гьяце. Первой нашей целью стал одноименный город, где порядки были еще жестче, чем в Нангтри: никаких фото, даже на телефон. Я, правда, всю дорогу аккуратно отставал от колонны и малость нарушал порядок, чувствуя себя при этом немного Цыбиковым.

«Сложно сравнивать, конечно, наказания – удаление фотографий или даже возвращение в Лхасу со смертной казнью, но что-то общее в этом определенно есть…».

Судя по удивленным взглядам горожан, мы в этих краях первые иностранные туристы за очень долгое время.

«Прямо как в том безымянном поселке, в долине», – вспомнил я.

– Неудивительно, что нам маршрут согласовывали два года, – заметил Лама, когда мы, оставив вещи в отеле, отправились прогуляться по вечернему Гьяце. – Такие суровые порядки здесь…

– При этом включи на мобильнике геолокацию, и он выдаст тебе тысячи фото, – хмыкнул я. – То есть чужим фотографировать нельзя, но свои могут спокойно снимки в сеть сливать…

– Это да… Двойные стандарты как есть…

– Вон, кстати, чайный магазин, – нагнав нас, сказал Джимми. – Не хочешь зайти, Макс? Вдруг у них дихроя будет?

Он указал на коричневую вывеску, которая украшала небольшой одноэтажный домик с покатой рыжей крышей.

– Отчего бы и не зайти? – легко согласился я и первым устремился к двери.

Внутри приятно пахло самыми разными травяными сборами. На полках стеллажей, стоящих буквой «П», блестели стеклянные банки с чаем. На каждой имелась этикетка с китайским названием сорта.

Видя, что к нему пожаловали иностранцы, продавец, сухонький тибетец лет пятидесяти, поспешно выбежал из-за прилавка и вежливо поинтересовался, чего мы желаем.

– Есть ли у вас дихроя? – повторил я давно заученный вопрос.

Заслышав, что я ищу, он округлил глаза и, покачав головой, сказал, что дихрои у них, увы, не найти.

– Он предлагает помочь с выбором другого цветочного сбора, – перевел Джимми.

– Пожалуйста, скажи ему, что я ценю его рвение, но меня интересует только дихроя, – попросил я.

Джимми перевел мои слова, и продавец со вздохом развел руками – мол, и рад бы помочь, но не могу. Немного разочарованный, я вышел из магазинчика и побрел дальше; мои спутники-«паломники», не особо заинтересованные в покупке чая, отправились следом за мной.

– Ничего, найдешь, – поравнявшись со мной, сказал Лама. – Не может же ее нигде не быть, этой дихрои…

Я хотел ответить, что вполне может, когда нас нагнал чей-то оклик на китайском. Обернувшись, мы увидели, что к нам спешит продавец из чайного магазина. В руках у него была огромная банка с чаем.

«Все-таки нашел?» – мелькнула шальная мысль, которую я тут же отмел, как нереальную.

Протараторив что-то на китайском, продавец помахал в воздухе банкой.

– Он говорит, что был настолько поражен… объектом твоего поиска, что хочет подарить банку прекрасного чая в знак уважения к твоему интересу… к такой тибетской редкости, как дихроя, – перевел Джимми.

– Сесе!11 – с улыбкой поблагодарил я щедрого торговца.

Тибетец, сияя, передал банку Павлу, стоящему к нему ближе всех, и, помахав всем на прощание, ушел обратно в магазин.

– Ну что, на безрыбье и чай – дихроя? – подмигнул мне Лама.

– Ну, еще не вечер, может, это только начало везения? – хмыкнул я.

Однако Боря оказался прав: найти дихрою в тот вечер мне снова было не суждено.

•••

Февраль 1901 года

Потала. Аудиенция у Далай-ламы. Обещание

Воспользовавшись помощью друзей, находившихся в Лхасе, Даший смог добиться скорейшего рассмотрения прошений самого Дашия и, заодно, Гомбожаба.

– Поверить не могу, что ты даже не спросил меня, – честно признался Цыбиков, застегивая дорожную сумку.

Даший, стоящий в дверях комнаты, усмехнулся и сказал:

– А зачем спрашивать? Я знал, что ты хочешь аудиенции. Каждый паломник хочет, иначе зачем вообще ехать в Лхасу?

– И то верно… – пробормотал Цыбиков, закидывая сумку на плечо.

Она получилась довольно легкой: востоковед попросту не знал, что может пригодиться ему во дворце Потала.

– Держи, – спохватившись, Гомбожаб достал из кошеля восемь ланов серебра и протянул их Дашию.

Тот без вопросов забрал деньги и сказал:

– Пошли. Говорят, лучше прийти во дворец не позже полудня, а идти нам немало…

– Идем-идем, – кивнул Цыбиков и вышел из комнаты следом за товарищем.

Паломники спустились на первый этаж, кивнули Цэрин, что-то записывающей в большой журнал гусиным пером, и уже почти достигли двери, когда она открылась и в прихожую впорхнула Тинджол. Она была настолько легка и воздушна, что Цыбиков не придумал слова лучше, чтобы описать ее появление.

«Впорхнула. Как… колибри? Беззаботная пташка…»

– О, Гомбожаб, – чуть смутившись от неожиданности, робко улыбнулась Тинджол. – Привет. Ты куда-то уезжаешь?

– Мы идем в Потал, – покосившись в сторону Дашия, который с интересом рассматривал девушку, сказал Цыбиков. – На аудиенцию к Далай-ламе.

Тинджол, поколебавшись мгновение, подступила к Гомбожабу и, сжав его руку в своей, шепнула:

– Удачи.

– Спасибо, – успел ответить Цыбиков, прежде чем Цэрин за спиной воскликнула:

– Тинджол! Ты чего там застряла? Живо на кухню!

– Иду, мам, – тут же выпустив руку востоковеда, ответила девушка и, в последний раз заглянув Цыбикову в глаза, покорно поспешила прочь.

– Пойдем, – сказал Даший, придерживая входную дверь.

Цыбиков обернулся… и невольно вздрогнул, наткнувшись на тяжелый взгляд Цэрин. Когда их глаза встретились, хозяйка чинно кивнула Гомбожабу и вслед за дочкой скрылась за дверью кухни.

– Ну чего ты там? – нетерпеливо произнес Даший.

– Да иду, иду… – буркнул Цыбиков и вышел из гостиницы.

«Это, видимо, все из-за меня? – размышлял он, шагая по улице. – Но что такого мы делаем? Просто болтаем… ну, взяла она меня за руку. Из-за этого Цэрин так завелась?»

– Кто эта девушка? – спросил Даший, когда они отошли от гостиницы на достаточное расстояние.

– Дочь хозяйки, Тинджол, – ответил Гомбожаб.

– Дочь? Надо же… а я решил, что служанка… ну, тогда все понятно.

– Что тебе понятно? – недоуменно нахмурился Цыбиков.

– Ну… она так на тебя смотрит, за руку взяла… конечно, хозяйке это не понравилось.

– Стой, Даший… Я вообще не пойму, о чем ты толкуешь? Как на меня смотрит Тинджол?

– А ты сам не чувствуешь? – хмыкнул Даший. – Ты ей нравишься, а матери это не нравится – ты же паломник, сегодня здесь, а завтра уедешь к себе, и поминай как звали… Конечно, она не хочет, чтобы дочка связывалась с таким.

Слова спутника удивили Цыбикова. Ему нравилась Тинджол, но до сего дня востоковед искренне считал приветливость девушки элементарной вежливостью.

«Очевидно, я ошибался».

Теперь Цыбиков испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, его радовало, что его приязнь к Тинджол оказалась взаимна. С другой стороны, Даший прав: рано или поздно Гомбожаб вынужден будет вернуться на родину, а значит, ему действительно не стоит излишне сближаться с девушкой, чтобы потом им обоим не пришлось собирать их разбитые сердца по осколкам.

Мысли путались, и Гомбожаб решил отложить их на потом, а пока что сконцентрироваться на посещении Потала и долгожданной встрече с Далай-ламой.

«Мог ли я предположить, что дружба с Дашием позволит мне так быстро получить разрешение на аудиенцию?..»

Достигнув западного края Лхасы, путники повернули на юг, ко дворцу Тринадцатого Перерожденца.

«Интересно, он знает, что такое дихроя и где ее искать? Наверняка, да… но не могу ведь я просто его об этом спросить? Это будет против всех правил…»

Дворец Потала считался одним из самых величественных зданий Центрального Тибета. Будучи исконным замком прежних владетелей этих земель, в середине XVII века Ду-цзин-ньибий-побран12 стал резиденцией пятого Далай-ламы, знаменитого Ловсан-чжямцо. Вдохновляемые Перерожденцем, тибетские простолюдины, словно рабы, отстраивали дворец Поталы без малого три десятка лет. Поговаривали, смерть настигла пятого Далай-ламу в самый разгар строительства, и преданный помощник покойного Санчжяй-чжямцо около 16 лет скрывал факт смерти хозяина, дабы тибетцы не бросили работу.

«Жестоко… но без этого изнурительного труда не было бы и дворца».

Поднявшись по одной из трех каменных лестниц, находившихся с лицевой стороны, Гомбожаб и Даший вошли в здание, именуемое Побран-марпо13. Средний этаж его занимало духовенство дворцового дацана Нам-чжял, этажом выше хранились субурганы Далай-лам, начиная от пятого, Ловсан-чжямцо, а покои нынешнего Далай-ламы находились на самом верху.

– А где же находятся все кладовые, приемные, квартиры обслуги? – спросил Гомбожаб.

– В Побран-карбо14. Еще там находится главная тюрьма Тибета – там содержатся высокопоставленные преступники, осужденные самим Далай-ламой. А за стенами дворца живут обычные монахи.

Поднявшись по лестнице, паломники очутились в приемной, где не оказалось ни диванов, ни стульев или столов – лишь великое множество колонн, на которые можно было опереться, дабы дать хоть немного отдохнуть спине и ногам. К этому моменту здесь уже толпилось немало народу; все, очевидно, тоже явились для поклонения Далай-ламе. Особое внимание востоковеда привлек глухой старик, который, судя по всему, прибыл на аудиенцию вместе со своим сыном.

– И что же, с них тоже взяли плату в восемь ланов? – удивился Цыбиков.

Даший пожал плечами, но вместо него ответил стоящий рядом немолодой монгол:

– Да, эту плату все платят. Мы вот с моей Сугар. – Он мотнул головой в сторону женщины, стоящей у него за спиной. – Из самого Цайдама ехали, по дороге на нас душегубы напали, отобрали все – деньги, лошадей… а нас умирать бросили, раненых. Хорошо, караван мимо шел, подобрали, отвезли нас в Накчу. Там мы выздоровели малость и сюда пришли, пешими… а тут уже братья помогли. Ни гроша у нас с собой не было, благо, братья дали, сможем теперь получить благословение…

– Отчего ж вы вдвоем ехали, никого не наняв? – удивился Даший. – Дороги кишмя кишат разбойниками!

Монгол и его спутница переглянулись. Кажется, вопрос Дашия их смутил.

– Дело в том, что Сугар… – пробормотал монгол. – Не моя жена, а… моего соседа.

– Поэтому нам и нужно благословение, – вставила женщина и тут же смущенно потупилась.

– Мы неправильно поступили, – тут же добавил монгол. – И хотим… хотим повиниться…

– О, – только и сказал Цыбиков.

«Так, значит, они бежали от закона… так, может, нападение разбойников – это кармическая расплата за грех? Как знать…»

Монгол и Сугар заспорили о чем-то, и Даший и Гомбожаб, воспользовавшись их перепалкой, отступили в дальний угол, подальше от других. Ожидание было крайне долгим и скучным; лишь изредка местные слуги выходили к прихожанам, чтобы взять у них хадаки или иные предметы, необходимые для подготовки церемонии.

– И зачем мы пришли так рано? – тихо спросил Цыбиков у спутника.

Тот лишь плечами пожал.

– Не знаю. Так потребовали при получении разрешения на аудиенцию.

– Понятно… – протянул Гомбожаб.

Взгляд его снова наткнулся на супругов-монголов.

«Вот на что люди готовы пойти ради любви!.. Стать изгнанниками в родном краю… нарушить все законы и обещания… Мог бы я, интересно, поступить так ради кого-то?.. Наверное, нет…»

Цыбиков не был романтиком. Единственное, что он по-настоящему любил, – это наука. С той поры, когда его первый наставник и, по совместительству, двоюродный дядя Петр Бадмаев, впервые привел Гомбожаба в свое училище, мальчишка жил только чтением, грезил дальними путешествиями и втайне на-деялся, что однажды какой-то географический объект он сможет назвать своим именем.

Солнце уже клонилось к закату, когда мимо ожидающих прошествовал первый советник Далай-ламы. На нем была длинная желтая куртка.

– Следуйте за мной! – на ходу возвестил первый советник, и все присутствующие без лишних вопросов побрели за ним.

Они поднялись на этаж, где хранились субурганы перерожденцев; через решетчатые окна видны были ступы с прахом прежних Далай-лам, включая позолоченный субурган Пятого Перерожденца, Ловсан-чжямцо.

Не задерживаясь здесь, первый советник повел прихожан еще выше, по крутой деревянной лестнице, которая привела на открытую площадку перед самой дверью приемного зала Далай-ламы. Слева и справа от этой двери на скамейках располагались знатные ламы, на самой площадке на длинных коврах восседали простые ламы, входившие в придворный штат. Выстроив прихожан друг за другом, первый советник повторил правила грядущей церемонии и лишь после этого завел гостей дворца в зал.

Это оказалась просторная, но очень темная комната, стены которой были обшиты желтым китайским атласом. Напротив двери стоял высокий трон без спинки, более похожий на большой сундук; на престоле в позе лотоса сидел сам Далай-лама. Одетый в желтую мантию, с остроконечной шапкой на голове, он взирал на гостей без тени эмоций. Кроме самого Далай-ламы в комнате была его свита, включающая двух телохранителей, стоявших ближе всех к трону. По левую руку от хозяина покоев стояли низкие скамейки, на которых располагались высшие сановники дворца.

Едва двери за прихожанами закрылись, время будто ускорилось. А может, напротив, до того оно шло слишком медленно, а теперь приобрело свой обычный темп… Подгоняемые первым советником и другими присутствующими, гости спешно отвешивали по три земных поклона и, уложив на вытянутые перед собой руки ритуальные шарфы, по очереди приближались к престолу. На каждый этот шарф дежуривший у трона слуга ставил последовательно четыре вещи – круглый талисман (мандала), статуэтку Будды, книгу и молитвенную ступу. Далай-лама медленно протягивал руку, касался каждой из вещей, после чего слуга спешно убирал предметы. Затем Тринадцатый Перерожденец забирал шарф и благословлял прихожанина, прикладывая правую руку к его темени.

Когда подошел черёд Цыбикова, Далай-лама ненадолго задержал ладонь на его голове, а потом загадочно улыбнулся чему-то самым уголком рта. Гомбожаб хотел было воспользоваться этой заминкой и задать вопрос про дихрою, но не успел: верный слуга уже подал хозяину отрезок шелковой ленты, и Далай-лама быстро связал шелк в узел и, дунув на него, прислонил к шее востоковеда. Это был талисман, который после дуновения Далай-ламы становился оберегом от несчастий.

– Садись, – велел первый советник, и Цыбиков опустился на тонкий коврик недалеко от трона. Теперь перед востоковедом была лишь голая стена, а трон Далай-ламы находился сбоку. Другой слуга внес кувшин с чаем и остановился возле престола. По команде Цыбиков с присоединившимся к нему Дашием подошли, чтобы испить по глотку и еще раз поклониться Далай-ламе. Когда все испили из кувшина, Тринадцатый Перерожденец громко спросил:

– Благостен ли был ваш путь сюда и счастливы ли все вы на вашей родине?

Цыбиков и остальные прихожане молча приподнялись с места и поклонились. Затем двое слуг принесли вареный рис, которого Далай-лама съел едва ли щепотку, тогда как всем прихожанам насыпали полные миски. На трапезу, однако, времени особо не дали – Цыбиков успел съесть от силы треть, когда первый советник объявил, что церемония окончена, и попросил всех удалиться.

– Убирайтесь! – будто проснувшись ото сна, вдруг заголосили телохранители Далай-ламы, и прихожане заспешили наружу.

«Как… странно все было», – думал Цыбиков, шагая вниз по ступенькам.

Не понимая собственных эмоций, он стал смотреть на других; судя по счастливым лицам, на них церемония произвела эффект куда более благостный. Все, включая того дряхлого старика, его сына и монгольских беглецов-любовников, буквально светились. Даший тоже выглядел одухотворенным.

– Что с тобой? – спросил он, увидев, как Цыбиков задумчив.

– Не знаю, – честно сказал востоковед. – Наверное, еще не осознал всего, что произошло.

– Наверное…

По дороге домой говорил только Даший – шагая чуть впереди, он по привычке воодушевленно рассказывал какие-то байки из прошлого. Цыбиков не особенно и вслушивался, поскольку был погружен в свои мысли. Он не испытывал разочарования, хотя и ждал от встречи с Тринадцатым Перерожденцем чего-то большего.

Цыбиков снова вспомнил монгола и его любовницу и глухого старика, приведшего на церемонию сына. Все они так радовались самой возможности получить благословение от Далай-ламы, что Гомбожабу стало стыдно.

– Что ж, вижу, ты немного пришел в себя? – сказал Даший, с улыбкой разглядывая спутника, когда около десяти часов вечера они подошли ко входу в гостиницу. – Осмыслил?

– Не уверен. Но, кажется, на верном пути.

Они попрощались, и Цыбиков уже пошел к двери, когда спутник окликнул его:

– Гомбожаб.

– Да?

– Помнишь, ты мне отсыпал немного своего цветочного сбора?

– Помню, как забудешь, – сказал Цыбиков.

– Я это… – Глаза Дашия забегали, точно он говорил о чем-то постыдном. – У меня… почти кончилось… Могу я… одолжить еще?

«Одолжить… или просто взять?» – хотел спросить востоковед, но сдержался и сказал лишь:

– Можешь. Но только давай завтра, нет сил возиться сегодня.

Даший просиял и сказал:

– Спасибо, Гомбожаб! Обязательно зайду.

Развернувшись, бурят устремился прочь. Проводив его задумчивым взглядом, Цыбиков вошел в гостиницу и увидел Тинджол – сидя за столом, она листала многочисленные книги для записей. Обрадовавшись приятной встрече, Гомбожаб подошел к девушке:

– Привет, Тинджол.

Она вздрогнула и, посмотрев на него с опаской, холодно произнесла:

– Я немного занята, Гомбожаб. Если только что-то срочное…

Востоковед нахмурился. Тинджол была заметно напряжена.

«Мать что-то сказала? Наверное, Даший прав, и лучше мне не лезть».

– Да нет, ничего, – спокойным голосом сказал востоковед. – Просто хотел поздороваться, и только.

– Угу… – буркнула Тинджол, листая очередную книгу.

Цыбиков пошел наверх, а девушка даже не подняла головы, чтобы проводить его взглядом.

Оказавшись в комнате, Цыбиков завалился на кровать, где пролежал на боку, глядя в стену, около часа, пока сон все-таки его не сморил.

Ближе к утру востоковеду приснилось, что он снова пришел на аудиенцию к Далай-ламе, но теперь, кроме них двоих, в зале никого не оказалось. Только Тринадцатый Перерожденец сидел на троне и лукаво смотрел на вновь прибывшего.

Цыбиков медленно подошел поближе и трижды поклонился.

– Не надо, – поморщился Далай-лама.

– Почему? – не удержавшись, спросил Гомбожаб.

Далай-лама усмехнулся и сказал:

– А потому что я все про тебя знаю. Все твои тайны. Стража!

Последнее слово Тринадцатый Перерожденец выкрикнул в сторону двери, и та моментально открылась. В зал ворвались двое телохранителей и, схватив Гомбожаба за руки, потащили прочь.

– Пощади! – проорал Цыбиков на ходу.

Стражи подвели востоковеда к краю открытой площадки. Гомбожаб, понимая, что упасть с такой высоты – верная смерть, возопил еще громче:

– Пощади же!

– Я пощажу тебя, если пообещаешь, что при следующей нашей встрече ты поддержишь меня, когда попрошу, – веско произнес Далай-лама.

Теперь на его лице не было и следа прежней улыбки.

– Обещаю, – сказал Цыбиков.

И проснулся.

До рассвета было еще далеко, но сон больше не приходил; Цыбиков просто лежал и мучительно размышлял о том, сколько сна было в его сне, а сколько – яви.

•••

5 октября 2019 года

Пьяница. Беседы с Гринбергом о жизни и смерти. Тсусэнг и надежды на дихрою

Утром выяснилось, что падение с высоты для моего телефона все-таки не прошло бесследно: перестал работать автофокус, и я, сняв чехол, увидел, что стеклянная задняя крышка полностью разбита и держится лишь благодаря защитной пленке.

– Что случилось? – спросил Лама, когда мы встретились на входе в кафе отеля.

Я рассказал.

– Да, приятного мало, – признал Боря. – Но, может, в Гьяце найдется сервис, где смогут быстро все починить?

– Сомневаюсь, но попробовать стоит… давай после завтрака пройдемся, поищем?

– Давай, – легко согласился Лама.

Мы вошли в кафе и сели за общий стол.

Народ стекался неторопливо, видимо, вчерашнее путешествие оказалось для нашей команды слишком утомительно. Паша пришел одним из последних, подсел за стол и мечтательно сказал:

– Эх, скорей бы мы до Самье доехали… Уже за руль охота, надоело в этом джипе кататься.

– А что со страховкой, Олег не говорил? – спросил Лама.

– Да говорил… – проворчал Павел. – Лучше бы молчал…

– Чего такое? – хмыкнул Лама.

– А то, что его контора хочет, чтобы я оплатил не только франшизу, а весь ремонт, а потом сам вытряс разницу со страховой. Я отказался, Олег своим передал, вроде все стихло на время, а вчера вечером Олег опять подходит, говорит: страховка на мой случай не распространяется почему-то.

– В смысле? – удивленно спросил Ребе.

– Если она на этот случай не распространяется, нахрена она вообще тогда нужна? – озвучил общий вопрос Лама.

– Не знаю я, – буркнул Паша. – Я франшизу готов оплатить, без проблем. Но весь ремонт – нет, с чего бы?

– А какая вообще сумма получилась? – спросил я.

– Еще не в курсе. Олег сказал, ее вместе с новым мотом привезут.

Мы переглянулись.

– Ладно, давай тогда посмотрим, что по калькуляции выйдет, а там уже будем что-то решать… – сказал Лама.

Все, включая Пашу, с ним согласились.

После завтрака мы с Борей отпросились у Джимми поискать сервис, чтобы отремонтировать мой «хуавей». Наш провожатый нехотя согласился и сказал, что у нас есть час перед отправлением в Самье. К сожалению, за полчаса хождения по городу мы не нашли ни одной подходящей конторы и отправились обратно ни с чем.

На обратном пути я решил поэкспериментировать с моим многострадальным телефоном и попытаться сделать несколько снимков Гьяце. Однако не успел я вытащить мобильник, как из-за дома, возле которого мы остановились, вышел некий потрепанный горожанин. Повернувшись, он улыбнулся чему-то и устремился к нам.

– Сюда идет, что ли? – прищурившись, спросил Боря.

– Угу, – ответил я, рефлекторно пряча телефон в карман. – Похоже, пьяный…

Походка выдавала незнакомца с головой. Подойдя на расстояние вытянутой руки, он принялся что-то громко рассказывать на китайском. Язык его при этом заплетался не меньше, чем ноги, пока он шел к нам от подворотни.

Мы даже не успели ничего толком ему сказать – двое полицейских возникли, будто из-под земли, подхватили пьяницу под руки и увели прочь. Мы переглянулись и пошли дальше.

– И что это было? – спросил я у Ламы.

– Очевидно, проблема и ее решение, – глубокомысленно сказал Боря.

«Человек, когда он не раб, работает херово, а в свободное время пьет, чтобы не терять время зря и скорее подохнуть», – зевнув, сказал голос в моей голове.

Не успели мы пройти и пяти метров, как из-за поворота выскочила полицейская машина и затормозила рядом с нами. Пассажирская дверь открылась, и из машины вышел офицер.

– Нихао! – поздоровался он и, подойдя, протянул мне свой телефон.

Я ошарашенно уставился на экран, на котором был английский текст с примерным содержанием: «Простите, этот человек выпил лишнего и не в себе. Хорошего пребывания в нашем городе!»

– О’кей, – растерянно произнес я.

Офицер улыбнулся и, спрятав телефон в карман брюк, нырнул в машину. Миг – и она, сорвавшись с места, унеслась прочь, оставив меня и Ламу наедине с нашим удивлением.

– А это что было? – выговорил Боря наконец.

– То, что и должно быть всегда, правда ведь? – осторожно предположил я.

Когда мы вернулись в гостиницу, Лариса, Роман и Боря Гринберг уже сидели в фойе с баулами, остальных видно не было. Сходив в номер за вещами, я вскорости спустился вниз и, расположившись на диване, продолжил тестировать телефон, чтобы перед поездкой понять, насколько плохо обстоят дела с видео- и фотосъемкой.

– Макс, а скажи, пожалуйста, чем тебя вообще так заинтересовала эта… дихроя, которую ты ищешь по всему Тибету? – спросил Боря Гринберг.

– Тем, что, согласно легендам, она продлевает человеческую жизнь, – сказал я.

– Ты знаешь, после вчерашнего случая в чайном магазине я полазил по интернету, но нигде не нашел ничего конкретного про это ее свойство. Единственная доказанная польза от дихрои – она крайне эффективна при малярии. Всё.

– Ты же сам говорил – если не веришь в магию, зачем ехать в Тибет? – улыбнулся я.

– Ну да, тоже верно, – признал Гринберг.

Он кашлянул в кулак и добавил:

– Но, вообще, прямо сказать, я лично не до конца понимаю, зачем нужно продлевать жизнь – ну, просто потому, что смерть – это ведь… чудесно.

Видя мое удивление, Боря поспешно добавил:

– Ну, просто вдумайся: смерть есть определенный вид прогресса живых существ – ведь самые примитивные из них лишены возможности умирания. Так что это, по сути, эволюционное новшество. Представляешь, какой разброс: 3,8 миллиарда лет на Земле существует жизнь, и лишь порядка 600–700 миллионов – смерть, то есть значительно меньшую часть времени существования живых существ на нашей планете.

– Но… как шел процесс эволюции? Как-то ведь они… покидали этот мир?

– Не покидали, а делились, либо выходили из строя… механически, в результате неких форс-мажоров – замерзая или высыхая.

– То есть не из-за привычного нам старения клеток?

– Именно. Примитивные организмы не имели смерти как таковой, а более сложные вот умирают. Их цель – создать потомство, передав ему свой генетический код. Когда цель выполнена, необходимость в продолжении жизни, по сути, отпадает. Такая вот суровая штука эволюция, да…

Мобильник в его кармане разразился уведомлением о пришедшей эсэмэске, но Боря не обратил на него внимания и продолжил:

– Все это привело к тому, что мы называем «историческими последствиями»…

– Привело к религии, – с улыбкой сказал я.

– Может быть, и к ней тоже, – усмехнулся Борис. – Но не только. Задолго до религии и прочего, задолго до нас, примерно 500 миллионов лет тому назад, это все вылилось в «Комбрианский взрыв» – всплеск разнообразия живых организмов: диверсификация, мутация, разветвления, подопределение на новые страты, новые среды существования… и все это – благодаря смерти.

– Получается, смерть – это лакмусовая бумага естественного отбора?

– Да. Интересный нюанс состоит в том, что сказать: «Мы не хотим смерти» – это в каком-то смысле цивилизационно откатиться на несколько поколений назад. Бояться смерти – это в принципе чисто человеческое свойство. С другой стороны, другой рычаг эволюции – это борьба за жизнь, инстинкт самосохранения, выживание. Не будет этой борьбы, не будет выживания, виды будут просто исчезать, не успев эволюционировать. Поэтому в нас заложено это желание жить как можно дольше.

– Да, ради выживания люди могут перешагнуть через многое, пойти на любые жертвы, лишь бы увеличить свой век, – кивнул я.

– Все так. И это очень важный нюанс, потому что, говоря о долгожительстве сегодня, я практически убежден, что с высокой долей вероятности уже родился человек, который проживет в итоге 1000 лет.

– 1000 лет? – удивился я. – Но за счет чего?

– За счет того, что уровень жизни вырос, и сам срок жизни уже потихоньку учатся продлевать на немного. Тут важно понимать – не требуется продлевать жизнь разом на 900 с лишним лет, даже на 100 не нужно. Достаточно, чтобы появилась возможность продлить жизнь хотя бы на 20–30 лет.

– А там, за эти 20–30 лет, найдут способ еще продлить жизнь…

– Именно! Через 20–30 лет еще что-то продлит жизнь на те же 20–30 лет, потом изобретут еще что-то… и еще…

– Выглядит, как лестница на пути к бессмертию, где между ступеньками условные 20–30 лет.

– Ну, бессмертие все же относительное.

В фойе спустились Лама, Ребе и Дмитрий с Пашей.

Но тут есть очень интересный вопрос, который вообще в другой плоскости лежит: мы, как цивилизация, движемся в направлении, называемом «Пост Скерсети», или, по-русски, «Изобилие». Цивилизация пост-изобилия. Когда люди не тратят все свое время на то, чтобы выжить, а делают то, что им нравится. Все, что связано с гедонизмом или сибаритством, это то, что будет доступно широким массам.

– А раньше – только избранным, к примеру королям или некоторым дворянам.

– Да. До поры до времени это не было частью экзистенциальной реальности человека, но сейчас становится таковой. И это бесконечное… или почти бесконечное количество времени, которое окажется у человека в руках, заставит его мировоззрение полностью измениться. Обладая этим временем, человек сможет изучать все что угодно, сможет овладеть любыми специальностями…

– Заниматься любыми видами искусства…

– В точку! И это все не ограничено никакими временными рамками. Почему я говорю об этом сейчас? Потому что, мне кажется, цивилизация постизобилия – это цивилизация, которая, увы, сильно отличается от того, что мы называем сегодня человечеством. По этой причине можно считать человека, который живет очень долго, как совершенно другой вид, не человек в том значении слова, к которому мы привыкли.

– Да, пожалуй, черты постизобилия – не все, но некоторые – свойственны развитым обществам. А если мы посмотрим на тот же Тибет, то тут люди все-таки работают за выживание, и время их довольно ограничено… Если же попытаться представить, где может возникнуть тот, другой, человек, о котором мы говорим, то это будет, скорее, какой-то цивилизованный центр, который уже сегодня генерирует сибаритов за счет изобилия ресурсов, искусственно расслаивая общество.

– Да, в какой-то мере, это так, – подтвердил Боря.

Он хотел сказать что-то еще, но тут в фойе вошли наши провожатые и Виталий.

– Что же, все собрались? – спросил Джимми.

Я окинул взглядом фойе – за то время, что мы проговорили с Гринбергом, наша команда успела собраться.

– Тогда поехали, – сказал Олег.

– И снова нам не дают закончить, – улыбнулся Гринберг. – Но ничего, я давно понял, что о будущем можно говорить до скончания веков. Наверное, человек, который проживет тысячу лет, девять десятых времени будет заниматься именно такими разговорами.

– Если найдет собеседника, – улыбнулся я.

Мы выехали из Гьяце около половины одиннадцатого и продолжили путешествие вдоль реки Брахмапутры. В этом направлении было еще больше различных построек – как будто мы перенеслись в прошлое и оказались во временах лучших пятилеток СССР из черно-белых кинохроник. Тысячи инженеров и строителей параллельно трудились над множеством проектов по созданию инфраструктуры. На протяжении следующих 80 километров мы проехали мимо двух почти достроенных ГРЭС, трех мостов, пяти тоннелей и одной железнодорожной ветки. Я даже подумал, что совсем не удивлюсь, если увижу дорожный указатель «Шамбала – 150 километров».

«Мифы слишком мифичны, больше конкретики», – поддержал голос.

Мы остановились на обед в небольшом городке Тсусэнг, и я, разумеется, не упустил возможности зайти в местный чайный магазин и задать продавщице мой коронный вопрос. Каково же было мое удивление, когда девушка неожиданно сказала:

– Ши!

– Ши? – эхом повторил я, однако она уже просеменила к некой прозрачной емкости с лепестками, стоявшей на прилавке. Глядя на эту емкость, я медленно повторил свой вопрос и снова получил утвердительный ответ.

«Неужели я наконец-то ее нашел?»

Продавщица говорила что-то еще, но я не слишком внимательно слушал, а даже если бы и слушал, то все равно ничего бы не понял. Спешно открыв гугл-переводчик, я с его помощью попросил продать мне дихрои и заварить немного прямо сейчас, чтобы дать мне возможность тут же отведать ее, покурить сигару и описать впечатления в моем дневнике. Продавщица легко согласилась. Мне предоставили большой стол для чайных церемоний, кресло-трон и вскоре принесли отвар из цветка, который я так долго искал.

Я с неким благоговейным трепетом наблюдал за тем, как продавщица с улыбкой ставит на мой стол чашку с напитком. Он оказался алого цвета, и, кроме лепестков дихрои, в нем плавали ягоды шиповника и годжи. Когда я, орудуя все тем же гугл-переводчиком, уточнил, каковы целебные свойства напитка, продавщица сказала, что он помогает от малярии.

«Как и дихроя».

Раскурив сигару, я сделал первый глоток. Вкус у принесенного отвара оказался немного пряный, с нотками разнотравья и легким цветочным ароматом. Наслаждаясь напитком, я включил планшет, чтобы добавить в дневник новую запись, когда зазвенел колокольчик, висящий над входом. Я повернулся, желая взглянуть на гостя, и с удивлением обнаружил, что это Джимми.

– Что пьешь? – полюбопытствовал наш провожатый, подойдя к столу.

– Не поверишь – дихрою, – ответил я с улыбкой.

– Дихрою? – удивился Джимми.

Он подозвал продавщицу и что-то спросил у нее по-китайски. После короткого диалога наш провожатый сказал:

– Я тебя расстрою, Максим: это не дихроя, а тибетская карликовая роза. Они похожи, но не одинаковые. А дихрои у них нет, но они рекомендуют поискать в Самье.

– А почему же она тогда сказала, что это – дихроя? – удивился я.

– Такова философия тибетских торговцев: всегда говори «да», а если обман раскроется, улыбнись и отправь в соседний город искать дальше, – пожал плечами Джимми.

– Интересная… философия, – пробормотал я.

Случившееся, конечно, немного меня разочаровало, но уже по дороге в Самье, любуясь красотами тибетской природы, я подумал, что в подобных ситуациях – спонтанных, где-то немного нелепых – и заключается самый смак любого путешествия. Ты просто случайно заходишь в какую-то дверь, по сути – наугад, и становишься участником некой истории. Кто-то что-то не так понял, или не так сделал, или ты ошибся – по итогу в памяти остается след, казалось бы, мелкий, но засевший на долгие годы.

Любое путешествие – это не только прекрасные пейзажи, но и люди – не великие мыслители, художники и поэты, которых так просто не встретишь на улице, а обычные, типичный народ, самая «соль земли». Они – тот фундамент, на котором растет пирамида достатка и власти. В Тибете у народа визуально все чуточку лучше, чем в российской глубинке.

«Наверное, именно поэтому у мэра Шанхая дома находят 17 тонн золота, а не сумки с мятыми купюрами… С другой стороны, у наших мэров вообще ничего не находят без разрешения сверху…»

По дороге в Самье мы посетили еще два монастыря – Йангбулаканг и Чангжаг. Первый, основанный, по словам Олега, за 2000 лет до нашей эры, был столицей Тибета до строительства дворца Потала в Лхасе. Второй же примечателен тем, что там хранится одна из самых древних – примерно 1500 лет – тонка15. Искусно вышитая бисером, она хранится под защитой стекла, являясь предметом поклонения буддистов, которые прибывают сюда со всего мира.

– Тонка с бисером сейчас снова в моде, – сказал Джимми, указывая на легендарную шаль. – Зэки в китайских тюрьмах такие делают.

В этих монастырях съемка тоже была под запретом, но я все равно его украдкой нарушал, хотя, сказать по правде, тибетская тематика уже начала потихоньку меня утомлять. Единственное, чего мне по-настоящему хотелось бы, – найти дихрою. Остальное я начал делать, скорее, на автомате. И упавший телефон чем дальше, тем больше казался этаким намеком судьбы: «Ты здесь не за этим».

«Посмотрим, что будет в Самье. Почему-то есть ощущение, что там обязательно случится что-то важное».

•••

Июль 1901 года

Недуг. Ночлег в дороге и новое упоминание дихрои. Монастырь Ебра. Прощание с Ионданем

– Что же, отправляешься? – спросил Даший.

Он пришел утром, чтобы попрощаться с Цыбиковым, отправляющимся в Ебру и Галдан.

– Да, – ответил Гомбожаб. – С нами пойти не надумал?

– Нет, хватает дел в городе, – усмехнулся Даший. – Потом расскажешь, что там видел.

Цыбиков кивнул и, подхватив молитвенный барабан, махнул Ионданю – новому слуге, нанятому как раз для пешего путешествия. Вместе они отправились к городским воротам, откуда дорога вела прямиком в Ебру.

Гомбожаб планировал добраться до монастыря затемно – благо, он находился всего верстах в двадцати от Лхасы, – но путешествие, как всегда, внесло свои коррективы: из-за того, что необходимо было постоянно идти в гору, у Цыбикова началась сильная одышка.

– Что с тобой? – хмурясь, с жутким акцентом поинтересовался Иондань.

– Мне плохо, – с трудом выдавил Цыбиков.

Иондань медленно кивнул, а потом, несмотря на протесты нанимателя, отобрал у него молитвенный барабан и дорожную сумку и побрел в сторону от дороги.

– Ты куда? – переведя дух, окликнул его Гомбожаб.

– Иди за мной, – бросил слуга на ходу. – Переночуем тут, а утром пойдем дальше.

Цыбиков хотел возразить, но, прислушавшись к себе, решил не геройствовать.

Иондань привел его в дом одного бедного старика Пхубу, который с радостью принял гостей у себя. В качестве благодарности Цыбиков приготовил для всех троих свой любимый отвар.

– Что это? – спросил Пхубу, когда востоковед поставил перед ним на стол кружку с дымящимся напитком.

– Особый сбор трав, – ответил Гомбожаб. – Попробуйте.

Пхубу взял кружку в руки и сделал осторожный глоток. Глаза его расширились, и он на выдохе протянул:

– Хорошо.

Цыбиков улыбнулся, вопросительно посмотрел на Ионданя.

– Вкусно, – ответил тот хрипло.

Востоковед улыбнулся еще шире и уже подносил свою кружку к губам, когда Пхубу тихо сказал:

– Да, пожалуй, почти так же вкусно, как дихроя…

Цыбиков замер от неожиданности и оторопело уставился на старика. Тот, удивленный таким вниманием, буркнул:

– Что не так?

– Все так, но… ты упомянул дихрою.

– Упомянул, да…

– Я ищу ее больше года, но никто не может мне в этом помочь.

– Да, дихрою найти не так просто… – хмыкнул старик. – Растет она не везде.

– Так это что же, растение? – нахмурился Цыбиков.

Он не мог поверить своим ушам. Что же, выходит, в дом старика его привела судьба, а не случай?

– Цветок, – ответил старик.

– А ты знаешь, где его найти?

– Ох… сложно сейчас сказать, где, – почесал макушку Пхубу. – Отваром из дихрои меня угощали в Ебре, правда, было это много лет назад, и с той поры я больше никогда не пил подобного.

– А чем он такой особенный? – не унимался Цыбиков.

– Это сложно объяснить словами, – помедлив, ответил старик. – Надо попробовать. Все так… ясно становится. Ясно и просто. Как-то так.

Больше ничего добиться от старика не удалось, но даже полученной толики знаний хватило Цыбикову, чтобы еще сильнее возжелать попасть в Ебру.

Наутро Гомбожаб встал раньше всех и, растолкав слугу сразу после рассвета, вместе с ним побрел в монастырь. Хворь, которая донимала Цыбикова вечером, отступила, как и не было, а потом он шел шустро, чем немало удивил Ионданя.

– Ты как себя чувствуешь? – осторожно спросил слуга, наблюдая за тем, как Гомбожаб резво поднимается в гору.

– Прекрасно, – бросил востоковед.

Дорога от хижины старика до ущелья, где находился монастырь Ебра, отняла у путешественников чуть больше двух часов. Поднявшись на очередное возвышение, Цыбиков увидел субурганы, хаотично расставленные напротив монастыря, и остановился, чтобы перевести дух и насладиться видом. Как обычно, велик был соблазн сделать снимок тотчас, но Цыбиков уже давно научился справляться с этим мимолетным порывом.

«Успеется».

Спустившись на дно ущелья, Цыбиков обнаружил среди массивных молитвенных ступ маленький домик. Прислушавшись, востоковед понял, что изнутри доносится чье-то негромкое пение. Заинтересованный, Гомбожаб пошел на звук и, приблизившись, осторожно заглянул в домик через приоткрытую дверь.

Посреди домика находился некий шкаф и статуя Долма16. Рядом со статуей стоял пожилой монах в пестрых одеждах и набирал в дощатое ведро воду, которая лилась из среднего пальца Долма, и при этом громко пел на тибетском.

«Чем это он занят?» – подумал Цыбиков, с любопытством наблюдая за происходящим.

Набрав полное ведро воды, монах повернулся, увидел путешественников и растерянно замер.

– Таши-деле, уважаемый, – поспешно сказал востоковед, кланяясь старику.

– Таши-деле, – в тон ему ответил монах. – Кто вы и откуда держите путь?

– Меня зовут Гамбожаб Цыбиков, я прибыл из Бурятии в Тибет, дабы совершить паломничество по священным местам – таким, как монастырь Ебра.

– Достойная цель, – кивнул монах.

– Простите, что отнимаю ваше время, но… вы не скажете, что это за постройка?

– Это Мани-хан, – важно изрек старик. – Вот там, – он указал на шкаф, – хранится «мани» с формулой «ом-мани-падмэ-хум». Входите, взгляните на нее.

Цыбиков благодарно кивнул и подошел к статуе. С обратной стороны вместо глухой стенки или дверки была железная решетка, за которой находилась белая плита с письменами.

– Вода из пальца Долма поливает мантру «мани», – подступив к Цыбикову, сказал монах. – В эту воду мы потом добавляем муку и лепим мани-рилву.

– Мани-рилву? – переспросил Гомбожаб.

Это название он слышал впервые.

– Красное лекарство, – сказал монах. – Помогает для больных глазами. Бросаешь красное лекарство в воду, перемешиваешь и моешь глаза.

– А что еще есть в этом… лекарстве, кроме муки и воды? – спросил Цыбиков.

Монах не ответил на вопрос – лишь улыбнулся лукаво и сказал:

– Пойдемте, я отведу вас в монастырь.

Гомбожаб и Иондань не спорили – пошли следом за монахом.

– И все же, – не удержался Цыбиков. – Нет ли в составе вашего лекарства… дихрои?

Монах оглянулся через плечо, смерил востоковеда заинтересованным взглядом, потом хмыкнул и сказал:

– Дихрою вам лучше поискать в Галдане, Брайбуне или Сэре. У нас ее не собирают уже много лет.

Цыбикову стоило некоторых усилий, чтобы скрыть разочарование. Безусловно, главной его целью была не дихроя, а исследования и снимки местных святынь, а также подробное их описание. Но разве можно было так запросто отделаться от треклятого предсказания Лон-бо-чойчжона, которое буквально преследовало Гомбожаба. Он до сих пор отчетливо помнил стеклянный взгляд ламы из Лабранга, который сквозь транс увещевал его «найти дихрою». А вчерашняя встреча со стариком и новое упоминание диковинного растения? Как после всего, что происходило прежде, считать подобное случайностью?

Такие мысли преследовали Цыбикова весь день и добрую часть ночи, пока они бродили по тоннелям Ебра в компании с радушным монахом. Позже, когда ближе к вечеру старик оставил их вдвоем, Гомбожаб сделал дежурный снимок монастыря и в деталях описал громадную статую Майтреи, которая стояла в одной из пещер; наведался к каменной плите для небесного погребения, куда, как рассказывал добросердечный монах, привозят в основном богачей, поскольку у бедных нет денег на подношения и рисовую похлебку для духовенства монастыря числом почти двести человек. Все это было, безусловно, интересно, но поиски дихрои целиком и полностью завладели разумом Гомбожаба. Теперь он изнемогал от желания отыскать этот таинственный цветок.

«Как там говорил старик? – думал Цыбиков, когда они, покинув монастырь Ебра, отправились к Галдану. – После отвара из дихрои все становится ясно и понятно? Что это значит?»

Весь день они шли, не жалея обуви, и остановились на ночлег у самого горного мыса, рядом с мрачным храмом, в котором хранилась статуя страшного божества Гонбо17. Иондань заметно нервничал и долго не мог уснуть.

– Пойду пройдусь, – сказал он наконец. – Может, сон нагуляю…

Он выбрался из их палатки, оставив Цыбикова наедине с дневником. Закончив записи, Гомбожаб решил воспользоваться одиночеством и сменить фотографические пластины. Однако стоило востоковеду достать старые пластины, как послышались шаги и в палатку вошел Иондань. Цыбиков замер, не зная, как объяснить слуге свои манипуляции, однако тот даже не взглянул в сторону хозяина – пройдя к своему лежаку, просто рухнул на него и практически тут же захрапел. Несколько мгновений Гомбожаб выжидал, боясь, что Иондань проснется, но этого не произошло, и востоковед быстро заменил пластины и спрятал старые в дорожную сумку. Возвращаясь к своему лежаку, Цыбиков почувствовал, что от спящего слуги пахнет алкоголем.

«Самогон?» – удивился востоковед.

Впрочем, никаких хлопот выпивший Иондань не доставлял, а потому Цыбиков не придал особого значения случившемуся, улегся и быстро уснул.

На следующее утро все было, как прежде: никаких вопросов слуга не задавал, и Цыбиков быстро забыл о том, что едва не выдал себя. Однако, когда путники уже приблизились к Галдану, Иондань вдруг обратился к хозяину с просьбой:

– Давай сначала сходим к субургану ламы Намха-чжялцана, что в четырех верстах на восток?

Цыбиков нехотя согласился. Субурган Намха-чжялцана, учителя (или, скорее, главного противника) Цзонхавы, согласно преданию, был построен его учениками рядом с тем местом, где Намха-чжялцан упал замертво. Перед тем как освободить свое тонкое тело, великий лама велел ученикам не сдвигать его трупа с места, однако ученики ослушались его и, переместив его тело чуть в сторону, построили ступу. Из-за этого дурной дух, который, согласно преданию, и убил Намха-чжялцана, вырвался на свободу и с той поры чинит зло людям. Чтобы защитить себя от него, каждый паломник должен 108 раз молча обойти вокруг субургана.

Собственно, именно за этим Иондань и отправился к ступе.

Пока слуга совершал необходимое количество кругов в компании других паломников, прибывших сюда с той же целью, Цыбиков, скрываясь от чужих взглядов, сделал снимок субургана великого ламы. К тому моменту, как Иондань закончил обряд, уже начало темнеть, и потому путешественники взяли высокий темп, дабы поспеть в Лабранг к ночи. Это им удалось; около десяти вечера Цыбиков со слугой уже были на южной стороне горы Брог-ри, возле ворот, ведущих в монастырь. Устроившись на ночлег в гостинице, Цыбиков и его спутник, изможденные ритуалом, уснули безо всяких проблем.

Следующим утром Гомбожаб и его слуга отправились к главной достопримечательности Галдана – золотому субургану самого Цзонхавы, который и основал этот монастырь на заре пятнадцатого века. К началу 1410 года основные здания были закончены, и этот момент можно считать началом истории Галдана.

Теперь, столетия спустя, рядом с домом, где раньше Цзонхава жил, в большом коричневом доме с позолоченной крышей хранятся драгоценная ступа и гробница из сандалового дерева с телом великого ламы внутри. Цыбиков знал, что изначально ступа была серебряной, и лишь потом 50-й настоятель Галдана, Гэндунь-пунцог, сделал ей облицовку из чистого кованого золота. Кроме субургана Цзонхавы в монастыре находятся субурганы всех последующих наместников, но они достаточно невелики и внутри них хранится лишь пепел сожженных тел.

Любуясь статуями божеств Чжиг-чжэда (9-головый, 34-рукий и 16-ногий) и Дамчжан-чойчжяла, Цыбиков оказался возле позолоченной ступы и обнаружил возле нее двух монахов. Преклонив колени, они молились у трона. Не желая беспокоить их своим присутствием, Гомбожаб хотел уйти, когда один из монахов поднялся и направился к выходу. Взгляды его и востоковеда встретились. Монах добродушно улыбнулся Цыбикову, и тот, ответив тем же, сказал:

– Таши-деле.

– Таши-деле, – кивнул монах.

– Позволите задать вам вопрос? – осторожно поинтересовался Цыбиков.

Монах кивнул.

– Вы случайно не знаете, где я могу найти дихрою?

Улыбка на лице монаха застыла.

– Возможно, в Брайбуне или Сэре… Вероятно, в Сэре, – помедлив, сказал он. – По крайней мере в последний раз я пил ее отвар именно там.

Цыбиков удивленно смотрел на монаха. И снова судьба безошибочно свела востоковеда с человеком, который не просто слышал краем уха о диковинном цветке, но и пробовал его отвар.

– Если у вас больше нет вопросов, я, с вашего позволения, пойду, – видя замешательство Цыбикова, мягко произнес монах.

– Да, да, конечно, – отстраненно бросил Цыбиков.

Монах уже был на полпути к выходу, когда востоковед спросил:

– А какой эффект от употребления отвара из дихрои?

– Тому, кто никогда не пробовал отвар из дихрои, не опишешь его эффект. Но, если попытаться… то она, скажем так, проясняет разум.

С этими словами монах покинул монастырь, оставив Цыбикова в одиночестве.

«И снова эта ясность…» – рассматривая памятник великого Цзонхавы, размышлял востоковед.

После посещения субургана Гомбожаб отправился в дом, некогда принадлежавший великому реформатору. Со временем из скромного жилища он превратился в настоящий дворец. Находившийся внутри монах показал Цыбикову комнату, где Цзонхава скончался, показал и изображение великого ламы на стене. По легенде, оно появилось там сразу после его смерти в ответ на вопрос рыдающих учеников: «Учитель, где ты?».

«Правда это или нет? – рассматривая портрет на стене, думал Цыбиков. – Что он сам появился? Хотя после того, как дихроя преследует меня на каждом шагу, стоит ли сомневаться в чудесах?»

Потом Цыбиков вернулся в местную гостиницу, где они остановились вчерашним вечером… и с удивлением обнаружил, что его слугу и еще одного незнакомца выводят наружу охранники монастыря.

– В чем дело? – спросил Гомбожаб, подходя к хмурым служителям закона.

– Вы знаете этих людей? – осведомился один из охранников.

– Вот этого. – Цыбиков указал на Ионданя. – Это мой слуга.

– Ваш слуга и слуга другого господина, – веско произнес другой охранник, – устроили пьяную драку. По законам монастыря Галдан за это полагается штраф в пятьдесят ланов или отрезание уха.

Цыбиков тут же вспомнил аромат алкоголя, исходивший от Ионданя позапрошлой ночью.

«Значит, не всегда ты так спокоен, как был той ночью…»

Востоковед смерил слугу задумчивым взглядом. Деньги были существенные, но лишение уха казалось Гомбожабу чрезмерным наказанием.

– Я заплачу, – со вздохом сказал он.

Охранники переглянулись.

– Деньги при вас? – спросил один из них.

Когда вопрос был улажен и охранники ушли, оставив востоковеда наедине с его слугой, Иондань тут же бросился благодарить Цыбикова за его благосклонность.

– Я все… все отдам… клянусь… – заплетающимся языком заверял провинившийся.

– Иди прямо сейчас обратно в Лхасу, – велел Гомбожаб. – Для путешествия в Брайбун и Сэру я найму другого слугу.

– Но…

– Никаких но, – нахмурил брови Цыбиков. – Ты подвел меня. Из-за чего ты сцепился с тем, другим слугой?

Иондань потупился. В этот момент снаружи донесся истошный крик: похоже, хозяин второго драчуна не захотел платить штраф.

– Да мы просто… языками зацепились, ну и вот… – промямлил Иондань.

– Так я и думал. Обычная пьяная возня… Уходи, Иондань. Я вернусь через несколько дней. Постарайся к этому времени найти хотя бы часть денег, чтобы вернуть мне долг за твое… ухо.

Иондань пообещал, что найдет все, и ушел, а Цыбиков, тем же днем наняв нового слугу, на следующее утро отправился в Брайбун.

Удивительно, но Гомбожаб даже не думал о том, вернет его бывший спутник долг или нет.

Куда больше востоковеда волновала дихроя.

•••

6–7 октября 2019 года

Монастырь Самье. Страсти по страховке. Вынужденное возвращение в Лхасу. Минус два

Вечером случилось очередное открытие: памятуя о том, что мне предстоит пересесть на 1200-й, я попросил у Ребе мотоцикл, чтобы попробовать его на участке от монастыря Чангжаг до городка Санжай, что находился рядом с Самье. Прежде я уже ездил на этой модели, только старого поколения, и вот тогда она показалась излишне громоздкой и тяжелой. К моему удивлению, оказалось, что в поворотах нынешний 1200-й рулился в сравнении с 800-м даже немного легче. Видно было, что конструкторы учли прошлые ошибки. Тяжесть, конечно, присутствовала, но как только мотоцикл начинал движение, это ощущение пропадало, будто его и не было. Одной из причин, вероятно, был меньший радиус переднего колеса по сравнению с 800-м байком.

«Может, пусть тогда Паша берет 1200-й, да и все? Хотя… он хороший, только когда ездить умеешь. А если в повороты входить, поворачивая руль, а не наклоняя мотоцикл, он банально будет падать на бок или съезжать с дороги. Так что лучше обойдемся без экспериментов».

Монастырь Самье был одной из самых статусных духовных обителей Центрального Тибета. Построенный в форме мандалы, он был разрушен в годы пресловутой «культурной революции», но воссоздан практически с нуля в конце прошлого века.

– Какой план? – спросил Лама, когда мы прибыли в гостиницу в городке Санжай, которая находилась практически у стен монастыря.

– Сейчас экскурсия по Самье, потом, ближе к обеду, поедем в пещерный комплекс, где живут монахи-отшельники, – сказал Олег. – Также там находится женский буддийский монастырь Чимпху и пещера Падмасамбхавы…

Экскурсия в Самье мне запомнилась не особенно – снимки я делал, но так, скорее, для сравнения с фотографиями Цыбикова и еще из-за того, что потом планировал монтировать фильм, а не потому, что чем-то особенно заинтересовался. Единственное, что вызвало у меня любопытство, – это пещерный комплекс.

«Если уж здесь, внизу, никто толком про дихрою не знает, может, монахи-отшельники подскажут, где ее найти? Может, они ее сами собирают, сушат и пьют отвар?»

Все это были лишь мои домыслы, но я продолжал надеяться, что мои поиски увенчаются успехом.

Мы стартовали с высоты 3800 метров над уровнем моря, финиш же находился на высоте 4500 метров. Учитывая, что от монастыря до пещерного комплекса было всего 20 километров, это означало постоянный и очень крутой серпантин. Перед отправкой из гостиницы Паша подошел к Олегу и спросил, где его новый мотоцикл.

– Будет вечером у гостиницы, – ответил наш гид.

– Вечером… – разочарованно протянул Паша.

Он пошел к джипу, как вдруг увидел, что Лариса о чем-то беседует с Джимми, и, подойдя, подключился к их разговору. Девушка, выслушав, кивнула, достала что-то из кармана и передала Паше, а он с улыбкой пошел к ее байку.

– Я не понял, она ему свой мот отдала, что ли? – пробормотал Ребе.

– Похоже на то, – отозвался я.

Подтверждая нашу догадку, Паша уселся на байк Ларисы и надел шлем.

– Может, отговорим его? – спросил Ребе.

– Пусть едет, если так уверен, – со вздохом сказал Боря.

Лариса, Олег и Дмитрий остались в гостинице: нашим спутникам нездоровилось, а гид планировал встретить прокатчиков, которые должны были пригнать резервный 1200-й.

– «Горняшка»? – уточнил Лама.

Джимми кивнул и пошел к байку Дмитрия: почувствовав наши недоуменные взгляды, он бросил через плечо:

– Разомнусь после джипа, а то уже все затекло.

Подъем и без того выдался трудным, а с возвращением Паши в колонну и вовсе превратился в настоящее испытание: на поворотах он настолько снижал скорость, что казалось, вот-вот заглохнет и скатится назад – на беду тех, кто ехал следом. По счастью, обошлось без происшествий. Однако, когда мы наконец достигли пещерного комплекса, Паша незамедлительно отдал ключи от мотоцикла Джимми со словами:

– Забирайте. Не хочу я больше судьбу испытывать, нет у меня опыта по горам скакать…

– Так а с тем 1200-м…

– Не надо никакого 1200-го. Позвони Олегу, скажи, что я отказываюсь. В джипе буду катить, так… спокойней…

– Как скажешь, – удивленно ответил Джимми.

Оставив мотоциклы на парковке, мы отправились в пещеры, чтобы поговорить с живущими там монахами. Тяжелый подъем еще метров на 500. Дикая высота отзывалась в теле непривычной усталостью, но я терпел, предвкушая… что?

«Наверное, что-то вроде «если уж и здесь я не найду дихрою, то не найду ее нигде».

«Пока ищешь – типа при деле, а как найдешь, сразу скучно… Может, лучше не находить?» – предположил голос.

Я, сказать по правде, не знал ответа на этот вопрос.

Внутри пещерный комплекс мало чем отличался от монастыря Драк Йерпа – те же позолоченные статуи Майтреи, иных божеств, те же хадаки и лунгта… С другой стороны, чего еще ждать, если и там, и здесь жили люди, посвятившие жизнь одной и той же религии? Монахи улыбались нам, мы через Джимми задавали им вопросы, я продолжал интересоваться дихроей у каждого встречного…

– Ши! – ответил на мой вопрос монах в одной из пещер. Улыбчивый, с добрыми зелеными глазами и торчащими ушами, он, казалось, совсем недавно перешагнул через сорокалетний барьер.

Мы с Джимми переглянулись, и наш провожатый на всякий случай повторил мой вопрос еще раз. Монах улыбнулся и ответил ему.

– Что он сказал? – уточнил я.

– Что с первого раза все понял, – ответил Джимми.

– Можешь спросить у него, есть ли у них здесь дихроя? Я бы хотел купить немного.

– Он говорит, что дихроя в этих местах не растет… спрашивает, почему ты ее ищешь?

– Я слышал, что она продлевает жизнь, – сказал я.

Когда Джимми перевел монаху мой ответ, тот расплылся в улыбке, покачал головой и ответил, что не уверен в таком свойстве этого цветка и знает только про лечение ряда хворей. Я уже собирался попрощаться с отшельником и пойти дальше, когда он сказал еще что-то. Я вопросительно посмотрел на Джимми, и тот сказал:

– Раз в год в их монастыре проходит особый ритуал сбора целебных трав, из которых они потом делают лекарства.

Монах сунул руку за пазуху и достал оттуда холщевый мешочек, перевязанный шнурком. Я наблюдал за его действиями с интересом, хотя пока мог только гадать, что скрывается в мешочке.

«Может быть, там настоящая пилюля для продления жизни? Хотя стал бы он делиться ею с первым встречным…»

Развязав шнурок, монах вытащил из мешочка небольшой красный шарик размером с обычную аскорбинку и сказал, что это лекарство, прошедшее ритуал освящения в течение 3 лет 3 месяцев и 3 дней, точно будет полезней дихрои.

– Он предлагает тебе съесть его, – сказал Джимми. – А он прочтет молитву за успех путешествия.

Я удивленно посмотрел на монаха и коснулся рукой своей груди в знак благодарности, он в ответ чинно кивнул и протянул мне красную пилюлю. Пилюля, хоть лежала в тряпичном мешочке, оказалась холодной. Не тратя время на сомнения, я сунул ее в рот и проглотил. Монах улыбнулся и забормотал что-то себе под нос, после чего улыбнулся еще шире, чем прежде, положил руку мне на плечо и, сказав еще что-то, покинул пещеру.

– Он сказал, что ты найдешь дихрою, – перевел Джимми. – Там, где меньше всего ожидаешь найти.

«И что это должно значить?»

Мы еще долго бродили по пещерам монастыря, но я смутно помню, что именно там видел. Все мои мысли вертелись вокруг слов монаха про дихрою. Я ломал голову, пытаясь предугадать, где же находится то заветное место, о котором упомянул отшельник в конце беседы, но все было напрасно.

От моих размышлений меня отвлекла лишь перепалка между Джимми и Пашей на стоянке мотоциклов.

– И что мне с ним делать? – спросил гид.

– Да я откуда знаю? – ответил наш спутник.

Оба спорщика стояли рядом с мотоциклом Ларисы. Джимми протягивал Паше ключи, но тот не вынимал рук из карманов куртки и безразлично смотрел на гида.

– Я уже еду на мотоцикле Дмитрия, как я смогу забрать еще и второй?

– Это мои проблемы, что ли? – пожал плечами Паша. – Я тебе говорю: я за руль больше не сяду.

– А зачем тогда сюда на нем ехал? – раздраженно спросил Джимми.

– Затем, что думал, что справлюсь.

– Давай хотя бы до гостиницы спустишься, чего ты уперся?

– Я. Не. Сяду. За. Руль. Точка.

Растерянный Джимми оглянулся на нас, ища поддержки.

– Я отгоню его мот, – вдруг сказал Ребе.

Все удивленно уставились на Сашу.

– Как? – не понял Джимми.

– Спущу сначала свой, потом вернусь сюда на джипе с водителем, Паша сядет к нему, а я на его моте поеду.

– Как-то… сложно ты все придумал, – тихо заметил я.

– А иначе не выйдет, – со вздохом сказал Ребе. – Если он не уверен настолько, что даже 20 километров проехать боится, при спуске точно навернется.

Саша был прав: силком за руль мотоцикла лучше человека не сажать, иначе потом бед не оберешься. Да и Пашу в этой ситуации понять можно – он еще с тем байком не расплатился, не хватает еще мот Ларисы разбить для полноты картины.

Благополучно добравшись до парковки гостиницы, мы пошли внутрь – греться. Ребе же забрал водителя и укатил с ним на джипе за Пашей и мотом Ларисы.

Я уселся за планшет, чтобы записать в дневник разговор с монахом. В процессе работы пришла мысль запостить фотографию пещерного комплекса отшельников – было любопытно, насколько народу интересны какие-то монахи, живущие на горе… Фейсбук в Китае заблокирован, но VPN творит чудеса почище любых местных демоноборцев.

«Смерть в социальных сетях хуже тем, что обратима», – хмыкнул голос.

«Надо же, а я уже решил, что ты насовсем ушел…» – удивился я про себя.

«Мне спешить некуда. Надоест – уйду, а пока поживу еще в твоей голове», – ухмыльнулся мой незримый «диктор».

Я нахмурился.

«Так ты что… слышишь меня?»

«Ага».

«А почему раньше не отвечал? Почему молчал?»

«Звучит, как монолог из хуевой мелодрамы, Макс. Тоска…»

«Постой! Скажи, что изменилось?»

Но он снова не отвечал – не думаю, что не слышал, скорее, просто не хотел.

«Что это было?»

Пальцы застучали по столешнице: взгляд мой был устремлен через щель между занавесками на горную гряду, посыпанную снегом, словно мелким рисом.

«Может, дело в лекарстве того монаха?» – вдруг подумал я.

Почудилось, что я слышу смешок моего невидимого «собеседника», но, сколько я ни вслушивался после, ни слова, ни звука он больше не издал. Я взял в руки планшет, снова отложил и, поднявшись из-за стола, пошел на улицу: хотелось покурить сигару на свежем воздухе, прочистить мысли.

На крыльце по обеим сторонам от входа находились две длинные лавки. Усевшись на одну из них, я просидел с сигарой так долго, что Ребе и джип успели вернуться.

– Чего сидишь? – спросил Саша, подходя ко мне. – Пойдем ужинать. Я от этой беготни что-то жутко голодный…

Паша прошел мимо, даже не взглянув в нашу сторону.

– Чего это с ним? – спросил я у Ребе.

– Говорит, замерз, – сказал Саша с легким раздражением. —

Ладно, не хочу обсуждать. Пошли есть.

К этому моменту другие паломники уже были в кафе. Паша, заказав ужин, подсел к Ламе, и тот, покосившись в сторону вновь прибывшего, спросил:

– Чай не брал?

– Да нет, я в номер не поднимался, – тихо сказал Паша. – Давай в следующий раз? Лень идти…

Лама хмыкнул, но ничего не сказал.

После ужина Олег попросил нашу троицу и Пашу задержаться. Когда мы остались впятером, Олег достал калькуляцию ремонта мотоцикла и вручил ее Паше со словами:

– Вот смета, скостили, как могли, с 8000 до 5300.

– Я заплачу три, – сказал Паша, – как мы договаривались изначально.

– Но случай не страховой… – начал было Олег, но Лама его перебил:

– Как это понимать – не страховой? От чего же тогда вообще эта страховка? За что мы платим?

– Это еще не все плохие новости, – помедлив, выдавил Олег.

– Ты про Пашин мот или?..

– Про все мотоциклы. Босс сказал, что остальные страховки в связи с этой ситуацией тоже аннулированы.

Сказать, что я опешил, значит, ничего не сказать.

«Это что получается, если кто-то влетит, будет компенсировать полную стоимость ремонта? То же самое, что они хотят выжать из Паши?»

Судя по отрешенным взглядам Ламы и Ребе, они тоже по достоинству оценили сюрприз, преподнесенный мотопрокатчиками.

– Нет, так дело не пойдет, – сказал Ребе наконец. – Давай как-то решать вопрос, разговаривай с вашей прокатной компанией, такие варианты нас не устраивают.

Олег кивнул и, встав из-за стола, отошел, чтобы позвонить.

– Что будем делать, если они не продлят страховки? – спросил я.

Самому мне, признаться, на полис было плевать, но я беспокоился, что другие члены группы не захотят рисковать.

– Да ничего! – неожиданно рявкнул Лама. – Задолбало! Устал я отвечать за этот гребаный маршрут! Я и так первым качу, оно мне надо? Пусть кто-нибудь другой первым едет, а я в джипе покачу, с Пашей и с этими…

Я от таких заявлений натурально опешил, а у Ребе нижняя челюсть прямо-таки упала на стол. Понятно, что риски найти проблемы у ведущего больше, чем у тех, кто едет следом. Но мы проговаривали все эти форс-мажоры перед вылетом, и тогда Лама заявлял, что при любом раскладе будет возглавлять колонну… а теперь получалось, что он просто хочет соскочить.

– Как – в джипе? – спросил я.

– Да очень просто, блин! Или вы хотите, чтобы я тоже на 5–10 грина встрял? Вы, может, мне ремонт оплатите?! Блядь, сколько раз зарекался не организовывать подобную херню, вечно зарекаешься и опять берешься… Все, хватит. Надоело. Видал я это все…

Лама был не похож сам на себя – видимо, усталость наложилась на горную болезнь и общий невроз, связанный с ролью ведущего колоны и соорганизатора всего путешествия, отчего произошел натуральный взрыв.

К счастью, в этот момент Олег вернулся к столу, и пожар погас сам собой – мы вчетвером хмуро уставились на гида: он в этой ситуации был, по сути, единственным посредником между нами и прокатчиками.

– Ну что там? – спросил я.

– Сказали, подумают, что можно сделать, завтра около десяти утра перезвонят.

– Ну, хоть что-то, – хмыкнул Ребе.

Олег кивнул и, попрощавшись со всеми, ушел.

– Завтра будет ад, – сказал Саша грустно. – Попробуй объясни всем, почему страховку сняли.

Я покосился в сторону Паши. Он молчал.

– Человека два-три точно откажутся дальше ехать, – продолжал Ребе. – Может, и больше… Плюс кому-то из нас двоих придется колонну возглавить вместо Ламы…

– Я готов. Опыт есть, справлюсь, – сказал я.

«Правда, съемок теперь будет куда меньше…» – подумал я, но почему-то не испытал особой грусти: видимо, на самом деле не сильно переживал из-за недостатка кадров, может быть, даже подсознательно ждал, когда подвернется возможность свернуть все это.

«Кина не будет номер два. Сначала телефон спецом криво поставил, чтобы он свалился, теперь нашел возможность меньше снимать… Верной дорогой идешь, товарищ!»

«В другое время я бы задал тебе кучу вопросов, но сейчас… башка другим забита».

«Так выбей с нее эту дурь. Не стоит заполнять священную пустоту надуманным смыслом».

«Ты даже не представляешь, как мне бы хотелось этого не делать…»

Перед тем как разойтись по номерам, мы предварительно прикинули, от посещения каких мест мы откажемся, если вопрос со страховками не решится. Получалось, что к самым интересным точкам маршрута вели самые опасные дороги, которые теперь рисковали стать недоступными для нас, лишившихся столь необходимого прикрытия.

«Завтра будет драма».

«Скорее, комедия. Для искушенного зрителя».

«Стороннему зрителю, может, и комедия…»

«Так стань им. Делов-то».

«В смысле?» – удивился я, но голос смолк и больше в тот вечер со мной не заговаривал. Так я и уснул, не услышав ответа на свой последний вопрос.

Когда мы собрались за завтраком, я попросил немного тишины и рассказал нашим попутчикам про обнуление договоренностей по страховкам. Я старался говорить максимально бесстрастно, коротко и по делу, и, кажется, это сработало: все восприняли новую информацию адекватно, без возмущения, хоть, разумеется, и безрадостно.

– Олег, конечно, постарается решить вопрос с мотоциклами, но шансов мало. Поэтому надо определиться – либо мотоцикл без страховки, либо автобус, – закончил я свой спич.

«Семена гнева посеяны, скоро прорастут», – усмехнулся голос.

«Да нет, кажется, все прошло неплохо…»

«Ты не представляешь, сколько войн начиналось после таких слов дипломатов».

– Только вы хорошо подумайте, насчет езды без страховок, – вдруг вклинился в разговор Лама. – Насколько это опасно. Водители тут хреновые, дороги – яма на яме… а если пешехода собьем, вообще в китайской тюрьме окажемся!

Сказать, что мы с Ребе от этого спича опешили, значило, ничего не сказать: вместо того, чтобы лишний раз нас поддержать и успокоить группу, Лама выплеснул на тлеющий хворост всеобщих сомнений мешок пороха из страхов и негатива.

К 9 часам утра за автобус проголосовали Лариса, Рома, Боря Гринберг и Лама. Дима думал дольше всех, но в итоге тоже присоединился к большинству.

– Хотя мне, байкеру, автотуристом ехать не особо охота, – признался он. – Но на байке без страховки ехать я не дурак. Только ты, Саш, уж постарайся из них полис вытрясти!

– Да постараюсь, конечно, – заверил Ребе.

– Ну вот давай! А то знаю я эти твои «ирландские штучки»…

Я заметил, как Саша скривился: Дима уже не впервые употреблял этот оборот, которым он, как ему казалось, удачно маскировал антисемитизм, а на деле лишь раздражал Ребе.

Остались Виталик и Артем, которые все еще не решили, как им быть, а Паша затаился, дожидаясь, видимо, грядущего разговора с прокатчиками.

«Верно делает, что не высовывается… иначе точно что-то взорвется».

В десять пришел Олег, сказал, что ему только что звонили и сообщили, что мотоциклы с тибетскими номерами полностью застрахованы, а на те, что с китайскими номерами, они могут сделать только годовые полисы за 1400 долларов с франшизой в 500. Сходив на стоянку, мы выяснили, что застрахованными оказались мотоциклы Ламы, Артема и Дмитрия.

– Что будем делать? – хмуро спросил Ребе.

Я пожал плечами. Остальные молчали.

– Я, наверное, буду страховать, – наконец сказал Боря Гринберг. – Деньги большие, конечно, но лучше столько заплатить, чем потом выйдет, как с Пашей… А из автобуса оно действительно не то.

Я, не медля ни секунды, поддержал Борю, надеясь, что моя уверенность подстегнет остальных поддержать наше решение: учитывая то, что происходило с байками и страховкой, я очень сильно переживал за пермит, который из-за распада группы вполне мог обнулиться. По крайней мере, я бы уже не удивился такому развитию событий.

Лариса, Роман и Ребе тоже согласились, что деньги, конечно, немалые, но при этом и не настолько большие, чтобы портить себе отпуск.

Остался только Виталий. Окинув нас взглядом, он сказал:

– А я так поеду. Пошли они. С какого хрена вообще они начали шаманить с этими страховками?

– Из-за Паши, – сказал Ребе.

– Ну так с Пашей пусть и разбираются, мы при чем? Блин… Чтобы я еще раз ввязался в такую авантюру? Да ни в жизнь…

Продолжая ворчать, он пошел обратно в гостиницу. Я и остальные побрели следом за ним и отправились обедать, по дороге задержавшись, чтобы переговорить с Олегом. Наш гид обещал в течение часа разобраться с оформлением годовых полисов, чтобы потом мы смогли, как собирались, поехать на озеро Ямдрок-Тсо через перевал, куда иностранные туристы еще не забредали.

– Суматошный день, – заметил Ребе.

– То ли еще будет, – хмыкнул я.

Похоже, сглазил: когда мы вышли с обеда, мрачный Олег сообщил, что дорогие страховки тоже сделать невозможно. Поэтому вместо сборов мы снова уселись в фойе и около часа решали, кто готов ехать без страховки, а кто нет.

– Что, нашего полку прибыло? – с ухмылкой спросил Виталий.

– Прибыло, – ответил я. – Я готов ехать без страховки.

Лариса и Роман поддержали, а вот Боря Гринберг уперся.

– Отдать 1400 и отдать полную стоимость мото – слишком большая разница, – резонно заметил он.

– А давай байками махнемся? – вдруг предложил Артем. – Мой застрахован же, а я на твоем поеду.

«Сильный поступок».

– Я даже не знаю, – немного растерялся Гринберг. – А ты не боишься ехать на незастрахованном?

– Нормально, – отмахнулся Артем. – Покачу пока так, а там уже будет видно, что дальше.

– Тогда я с радостью соглашусь, – с улыбкой сказал Борис.

На том и порешили.

Через полчаса мы наконец покинули злополучную гостиницу, которая запомнилась нам только вечным выяснением отношений с гидами и друг с другом. Пусть до открытых конфликтов пока не дошло, но голос был прав: семена гнева упали в плодородную почву.

И проросли они быстрее, чем я надеялся: буквально через 50 километров, когда мы остановились на заправке, чтобы пополнить запасы горючего.

Олег выбрался из джипа и, подойдя к нам, сообщил:

– Только что звонили прокатчики. Страховки байков с тибетскими номерами тоже аннулированы.

Я поначалу не поверил своим ушам – просто смотрел на гида и ждал, что он сейчас скажет: «Да ладно, это просто глупая шутка». Но он, конечно же, ничего подобного говорить не стал.

– Да вы издеваетесь, что ли? – первым не выдержал Дмитрий. – То есть страховка, то нет… Что за бред?

– Последнего удовольствия людей лишают, – кивая, вставил Паша.

– Вот! Именно! – воскликнул Дмитрий. – Я приехал получать удовольствие и его не получаю! Все, нахрен такой отпуск, выбрался, блин… Бросаю мот прямо тут и улетаю.

– Я тоже больше и метра не проеду, – вклинился в разговор Лама.

– И я, – добавил Гринберг. – Что это вообще за шутки?

Я молчал. По сути, своим эмоциональным выступлением на завтраке Боря запустил цепную реакцию истерик. Если уж организатор себе такое позволяет, то зачем остальным сдерживаться?

«Ну, я же говорил тебе – комедия…», – хохотнул голос в голове.

«Все истерят – это, по-твоему, комедия? Странные у тебя представления о юморе…»

«Поживи с мое, поймешь, как все это мелко. В сущности, нет разницы не только в наличии и отсутствии страховок, но и в самих авариях. Каждую минуту в авариях погибает 12 человек. Так стоит ли так переживать?»

– Вы что, серьезно? – вдруг послышался голос Виталика.

Все разом обернулись к нему. Он окинул спутников насмешливым взглядом и сказал:

– Серьезно не поедете дальше без страховки?

– Я об этом еще утром сказал, – пожал плечами Лама. – На джипе доеду вместе с Пашей, Олегом и Джимми.

– Давай я возьму на себя компенсацию возможных повреждений твоего байка, – вдруг предложил Виталий.

– Да ладно…

– Нет, ты ответь – поедешь, если я все риски на себя возьму?

– Ну… поехали, – нехотя согласился Лама.

– А ты, Боря? – обратился к Гринбергу Ребе. – Давай я тебе 2000 баксов компенсирую на возможные повреждения. Ты райдер опытный, максимум байк на бок уронишь, но в пропасть точно не свалишься. Поедешь дальше?

– Давай, – кивнул Гринберг.

– А ты? – Виталик повернулся к угрюмому Дмитрию. – Давай я, как Саша, тебе 2000 компенсирую?

– Не надо, я домой. Надоело. Катаемся, мерзнем… не отпуск, а каторга какая-то… – сказал Дмитрий и пошел к джипу.

Одновременно с тем, как он забрался на заднее сиденье, с переднего вылез Джимми и подошел к Олегу.

– И что будем делать? – хмуро спросил у него гид. – Если он нацелился домой ехать, надо в Лхасу возвращаться и передавать его турфирме, чтоб она за ним следила до трансфера в аэропорт.

– Из-за одного человека весь план менять? – ушам своим не поверил Виталий.

– У нас выхода нет, – покосившись в его сторону, сказал Джимми. – Не можем же мы его тут бросить.

– А жаль, – мрачно сказал Виталик.

«Ну, все ясно… Возвращаемся в Лхасу, сдаем Диму турфирме, ночуем и уже потом, утром, едем к Ямдрок-Тсо через перевал Цыбикова».

Практически весь путь до Места Богов я размышлял о тяжелом дне и о коллективной мужской истерике. Что стало ее причиной? Наверное, все дело в нехватке кислорода, из-за которой мозг, напуганный перспективой скорой смерти, снимает все моральные барьеры.

«И человек обнажает свое естество… неприглядное, если не сказать уродливое…»

«Нет плохих и хороших людей. Есть временный продукт генетической эволюции, выживающий в разных обстоятельствах», – равнодушно заметил голос.

Когда мы остановились выпить чаю перед финальным броском на 100 километров, Виталик снова попытался уломать Дмитрия на компенсацию, но тот был непреклонен.

– Мы уже все решили с Пашей, – заявил он. – Завтра утром летим домой.

– Ты тоже улетаешь? – удивился я, посмотрев на Пашу.

Олег тоже отвлекся от переписки в мобильном и хмуро покосился в его сторону.

– Ну… да, – неуверенно ответил Паша. – Надоел мне Тибет чего-то, еще и непонятки эти…

– А с оплатой ремонта что будешь делать?

– Да ничего, закрою 3000 баксов из Москвы. – Паша зыркнул в сторону Олега. – А разницу пусть хозяин вашей конторы, Дава, платит.

Наш гид ничего на это не сказал – только помрачнел еще больше и снова принялся набирать сообщение. Возможно, как раз Даве.

– Блин, так не хочется в тот гадюшный отель возвращаться, – сказала Лариса, когда мы вышли из кафе. – Может, получше что-нибудь поищем?

– Конечно, давайте глянем, – легко согласился Боря Гринберг, вытаскивая из кармана телефон.

Остальные тоже не возражали, сменить обстановку захотели все.

Гринберг за три минуты нашел «Интерконтиненталь» буквально в трех кварталах от того места, где мы провели первые дни. Единогласным решением – Олег воздержался – наш отряд отправился прямиком туда.

По уже сложившейся традиции этого дня без неприятностей не обошлось: на въезде в Лхасу нас ждала огромная пробка. Проведя в ней не меньше часа и потратив солидную порцию нервных клеток, мы наконец прибыли в «Интерконтиненталь». Пока шли с парковки, я обратил внимание на Виталика – он показался мне бледнее, чем обычно.

– Все в порядке? – деликатно поинтересовался я.

– В порядке? Да нихрена! – неожиданно взорвался Виталик. – Мы, блядь, должны были ехать на озеро через тот ебучий перевал, зачекиться на высоте, но из-за организаторов-долбо-ебов, которые нихуя не могут решить проблемы со сраной страховкой, мы мотаемся по кругу!

– Ладно, не нервничай, – сказал Ребе, подойдя к нам. – Уже приехали, что ж теперь…

– Куда приехали? В Лхасу?! – В уголках рта Виталика проступила белая пена. – И нахуя мне ваша Лхаса? Я за нее заплатил, или что?! Мне нужны точки, высоты Тибета, а не ваша ебаная Лхаса!

– Если что-то не устраивает, можешь лететь вместе с Димой и Пашей, – понимая, что доводы не остановят эту затянувшуюся истерику, довольно резко осадил его я. – Или прекращай орать и завтра спокойно зачекишься на своем перевале.

Виталик недобро покосился в мою сторону, но ничего не сказал – то ли дошло, что криками ничего не добиться, то ли просто выдохся.

«Главное, что замолчал».

По счастью, цены в «Интерконтинентале» немного примирили нас, злых и измотанных, с реальностью: шикарные номера «5 звезд» стоили здесь всего на 15 баксов дороже, чем те убогие комнатушки, куда нас в первый день поселил доблестный Дава. Могли ли мы в те минуты мечтать о чем-то еще? Разве что о пепельнице в номере… Но эта возможность казалась теперь лишь воспоминанием о какой-то далекой прошлой жизни, когда курить можно было даже в самолетах.

«Ну и еще мечтой о том, чтобы сегодня нас больше никто не трогал».

Однако этой грезе, увы, не суждено было сбыться.

Мы успели принять душ, передохнуть в номерах и собраться на ужин, когда в кафе пришел Олег.

– После ужина подойди, пожалуйста, в лобби, – сказал он Паше.

– Это зачем? – удивился тот.

– Там представители мотопроката приехали, ждут от тебя оплату за разбитый мот.

Паша от неожиданности опешил.

– Если оплаты не будет, они аннулируют аренду мотоциклов, и завтра группа никуда не едет, – добавил Олег.

– Сколько я должен закрыть? – уточнил Паша.

– 5300.

– Не пойдет.

– Что значит – не пойдет?

– Не пойдет – значит я закрою только 3000, о которых мы изначально договаривались, а остальные 2300 платите сами. Это будет честно.

Олег посмотрел на нас, будто ища поддержки.

– Он прав, – сказал Ребе. – Страховой случай или нет, изначально мы договаривались на 3000 долларов франшизы. Наш договор у тебя на руках.

– Если вас что-то не устраивает, давайте разрывать договор, – спокойно добавил я.

Олег растерянно заморгал.

– Разрывать? – одними губами переспросил он.

– Ну да. Сдадим вам мотоциклы прямо сейчас, вы привезете возврат за аренду на все оставшиеся дни.

– И что, вы вот так запросто откажетесь… от оставшихся дней путешествия?

– Ну почему же откажемся? – пожал плечами я. – В Тибете есть масса других контор, у которых мы сможем арендовать байки. Завтрашний день мы, конечно, потеряем, но зато потом докатаем без приключений.

Это был блеф, но блеф оправданный: по приезде в «Интерконтиненталь» я специально созвонился с другой тибетской конторой, где в 2013-м уже брал в аренду несколько «роял энфилдов». Да, это, конечно, не «БМВ», но они имелись в наличии, а значит, пересесть на них мы могли без особых проблем.

Тут Олег натурально завис. Его босс, Дава, судя по всему, с нами встречаться боялся, а гид в одиночку ничего не мог решить. Мы терпеливо ждали.

– Сейчас позвоню еще, переговорю со своими, – наконец выдавил Олег. – Давайте ешьте и подходите в лобби.

– Что думаешь? – поинтересовался Ребе, проводив гида пристальным взглядом.

– Не знаю, – честно сказал я и, повернувшись к Паше, спросил:

– У тебя с собой трешка? Или есть больше?

– У меня с собой только тысяча вообще, – нехотя признался Паша.

Из груди Ребе вырвался нервный смешок.

– Так ты… ты же сначала говорил, что трешку готов заплатить? – хмурясь, уточнил я.

– Ну, а потом сказал, что из Москвы погашу, по прилете, – пожал плечами Паша. – У вас, если что, можно подзанять пару тысяч? Я верну сразу, как долечу.

«Я не слишком громко хрущу попкорном?» – хмыкнул голос.

– У меня тысяча найдется, – сказал Ребе.

– И у меня тоже, – нехотя кивнул я.

Покончив с ужином, мы отправились за деньгами, а потом спустились в лобби, где уже ждали Олег и мотопрокатчики – двое молчаливых китайцев с каменными лицами. Поздоровавшись, мы уселись на диванчик, и Ребе спросил у гида:

– Ну, что твои сказали?

– Согласились, – нехотя сказал Олег. – Но только при условии, что Паша сейчас оплатит 3000 наличкой.

– Оплачу, – хрипло сказал Паша.

– Отлично, – кивнул Олег.

На подписание всех нужных бумаг о передаче денег и отсутствии претензий ушло около пятнадцати минут. Мотопрокатчики уже собирались уйти, когда Саша, понимая, что блеф с возвратом байков прошел, решил выжать максимум из этой благоприятной для нас ситуации и спросил:

– А что насчет наших страховок? Нужно решить вопрос сейчас.

Китайцы посмотрели на Олега, тот под нашими хмурыми взглядами нехотя перевел. Мотопрокатчики сели обратно, и весь следующий час мы потратили на то, чтобы превратить «невозможно сделать страховку» в «полис за 400 баксов с минимальной франшизой». Когда прощались, так и хотелось сказать: «Только без фокусов», но я сдержался, хоть и с большим трудом.

– Завтра в 7 утра полисы будут в лобби, – пообещал Олег и убыл вместе с прокатчиками, а мы отправились по номерам.

– Скажем остальным? – спросил Ребе, когда мы уже шли по коридору, ища двери с нужными цифрами.

– Давай лучше дождемся полисов, а то опять что-то отменится… ну его, Саш.

– Согласен, – кивнул он.

Оказавшись в номере, я рухнул на кровать и бессильно раскинул руки.

«Какой же… долгий адовый день».

«А я предупреждал тебя: будь зрителем. Но нет, тебе зачем-то надо в гущу событий», – тут же ухмыльнулся мой незримый собеседник.

«Если бы дело не касалось Ребе, я бы не влезал».

«Правила создания дееспособной организации, освоенные мной за 150 лет, тупы до неприличия: на первом этапе греби всех, кто попадется под руку, на втором избавляйся от умеренных, на третьем мочи радикалов и так далее, а вся эта привязчивость… скучно пиздец».

Он стих, а я запоздало подумал, что уже слышал прежде про 150 лет совсем недавно…

«Андрей?» – вдруг осенило меня.

И снова мне почудился его смешок, очень далекий и тихий, как будто доносящийся из самого Санкт-Петербурга.

•••

Июль 1901 года

Монастыри Брайбун и Сэра. Ампил. Дихроя

– Ты, кажется, чем-то расстроен, Гомбожаб? – спросил слуга Жаргал, нанятый Цыбиковым в Галдане взамен провинившегося Ионданя.

Востоковед покосился в его сторону и нехотя сказал:

– Не обращай внимания, просто задумался.

– Как скажешь, – легко согласился Жаргал.

С ним было довольно просто: пусть порой слуга мог задать неожиданный вопрос, но по первому же намеку отставал и больше не тревожил.

«Хотя сейчас он, конечно же, прав», – подумал Цыбиков про себя.

Покинув Галдан несколько дней назад, путешественники отправились прямиком в Брайбун. Дорога туда вела славная, особенно в сравнении с многими другими в Центральном Тибете, однако вскорости грунт закончился и начался песок. Впереди показались лачуги, стоящие на самом солнцепеке. В них жили бедняки, которые питались подаянием на этой дороге.

– Сурово у них тут все, – заметил востоковед, и Жаргал молча кивнул, соглашаясь с хозяином.

Дальше, перейдя через канал по каменному мосту, Цыбиков лишь убедился в справедливости своих слов: в двух с небольшим верстах от крохотного поселка бедняков на болотах простолюдины жали траву, очень похожую на камыш. За работой бдительно наблюдали надзиратели с палками, которые следили, чтобы люд не стоял без дела.

– Снопы этой травы потом относятся ими же в Лхасу и там продаются, – сказал Жаргал, проследив взгляд хозяина. – Часть денег жнецы оставляют себе, часть отдают.

– Кому?

– Тем, кто с палками, – был ответ.

– Как и везде, – вздохнул Цыбиков.

Он вспомнил о недавней драке Ионданя с другим слугой.

«Они, конечно, знатно сглупили… но стоит ли карать подобную возню отрезанным ухом? Не слишком ли это жестоко?»

Один из надсмотрщиков что-то громко вскрикнул и ударил палкой стоящего рядом жнеца, отчего тот согнулся и долго стоял в такой позе, приходя в себя.

«Хотя о чем это я? Тут, в Тибете, то же самое «крепостное право», только с пытками и казнями…»

Вероятно, озвучь Цыбиков свои мысли кому-то из охранников Галдана, и ему самому бы отрезали ухо.

Путешественники прошли еще пару верст, когда впереди наконец показались ворота монастыря Балдан-Брайбун18. Согласно легендам, его основал в 1416 году ученик и последователь Цзонхавы по имени Даший-балдан. Монастырь был построен амфитеатром, достаточно высоко, по обеим сторонам его находились сады, ныне цветущие, что в совокупности придавало Брайбуну вид самый благостный. Впрочем, так казалось только издали; чем ближе путешественники подходили к воротам, тем менее привлекательным казался вид стен, из-за которых торчали макушки серых многоэтажных домов. Пройдя же через ворота, Цыбиков и его слуга оказались на узких, устланных камнем улицах, зажатых с обеих сторон в тиски вышеупомянутых невзрачных построек. Отыскать среди столь похожих зданий гостиницу оказалось достаточно проблематично – понадобилось не меньше получаса, чтобы все-таки это сделать.

Подкрепившись рисовыми лепешками на местном рынке, Цыбиков вместе с Жаргалом отправился в Цокчэн-дуган19. Там они обнаружили довольно скромную по тибетским меркам (всего в аршин высотой) статую Майтреи, которую изготовили и установили по настоянию Даший-балдана непальские мастера. Зал пустовал, и Гомбожаб пожалел, что не взял с собой худре.

«Получился бы хороший снимок… хотя это, по сути, тот же самый Майтрея, которого я уже фотографировал раньше, только в другом монастыре…»

Из Цокчэн-дугана Гомбожаб и слуга отправились в здание тарнистического факультета Агпа, где находилась куда более нетипичная для здешних мест статуя «Страшного» Ямантаки, которую освятил в свое время не только основатель Брайбуна, но и его учитель – сам Цзонхава.

– А ты знаешь, что эта статуя – копия настоящей? – вдруг сказал слуга.

Цыбиков покачал головой.

– Согласно легенде, был такой монах Лоцзава. Он годами созерцал эту статую и достиг того, что сам Ямантака вселился в него, отчего на лбу Лоцзавы выросли рога. Статуя время спустя сгорела при странных обстоятельствах, а пока изготавливали новую, Лоцзава скончался. По решению настоятеля Брайбуна в новую статую заключили тело покойного монаха.

– Надо же, – без особого интереса сказал Цыбиков.

Обилие тибетских легенд приводило его в смятение. Гомбожабу казалось, что у каждого камня, дерева или здания есть красивая история, нужная лишь для того, чтобы отвлечь внимание от царящей вокруг грязи и нищеты.

После путешественники наведались также к субурганам трех Далай-лам – Второго, Третьего и Четвертого Перерожденцев, посетили Даший-кансар, построенный шестым Далай-ламой для светской жизни, но даже подобные священные места не смогли отвлечь Цыбикова от навязчивой мысли. Встретив рядом со входом во дворец Галдан-побран, что на юго-западном краю монастыря, двух монахов, востоковед тут же, как и в Галдане, осведомился, нельзя ли где-то на территории Брайбуна приобрести сбор дихрои?

– Нет, – ответил один из них, поправив желтую шапку, сползшую на глаза. – Возможно, в Ебре вы найдете что-то…

– А в Сэре? – устало вздохнув, спросил Цыбиков.

– В Сэре вряд ли, – сказал второй монах. – Но попробуйте, конечно.

Востоковед поблагодарил богомольцев и продолжил исследование Брайбуна, твердо решив в ближайшие пару дней покинуть его и все-таки отправиться в монастырь Сэра.

«Если и там удача мне не улыбнется, буду считать, что мироздание водит меня за нос»,

– тем же вечером написал Цыбиков в личном дневнике.

Уехать из Брайбуна быстро не вышло – уж слишком он был велик. Местные говорили, что число богомольцев в нем составляет не менее десяти тысяч, но Цыбикову показалась эта цифра слишком великой. Сказав слуге заниматься покупками еды и книг, сам Гомбожаб следующие три дня потратил на снимки самых значимых зданий монастыря. Случалось Цыбикову видеть и произвол, и нищету, но, памятуя о своей миссии, он избегал тратить пластины на подобное.

«Кому из ученых Санкт-Петербурга есть дело до того, что на самом деле творится на здешних улицах? Их интересуют лишь памятники культуры, статуи да обряды…»

К слову, число пластин неумолимо сокращалось – как, впрочем, и количество денег, и объем последнего мешка с травяным сбором.

«На сколько еще мне хватит? На полгода? Возможно, чуть дольше… В любом случае, надо быть экономнее», – размышлял Цыбиков.

На четвертый день они с Жаргалом наконец покинули Брайбун и отправились в Сэру, где Гомбожаб надеялся все-таки отыскать таинственную дихрою, ставшую его «идеей фикс». Если поначалу Цыбиков с интересом вникал в жизнь очередного монастыря, то теперь все они казались чрезмерно похожими друг на друга.

«Везде одно и то же…»

Когда они достигли ворот монастыря Сэра, находящегося между гор Гжяб-ри и Дуг-ри, солнце уже начало медленно клониться к закату. В отличие от Брайбуна, здешний монастырь и издали, и вблизи производил практически одинаковое впечатление – постройки его не были так уж громоздки, а из крыш позолоченными были всего три, что не позволяло взгляду расплываться.

Легенда этого места отличалась от легенды Брайбуна лишь в деталях: в 1419 году Цзонхава предложил своему ученику Шакчжя-ешею построить особенный монастырь, в котором изучались бы «заклятия против злых духов». Ученик, разумеется, ответил согласием и в тот же год заложил основу Сэра-тэг-чэн-лин20. Шакчжя-ешей пробыл здесь десять лет, после уехал в Пекин по приглашению императора Сюань-дэ и из того путешествия уже не вернулся. Умер он в 1425 году.

– Куда желаешь отправиться? – спросил Жаргал, когда они подыскали место для ночлега, – в Сэре не было гостиниц, но один из монахов, Октай, милостиво приютил путников у себя. Он жил на юго-восточном краю монастыря.

– Уже поздно, – сказал Цыбиков. – Отдохнем до утра, а потом сходим к статуе Чжян-рай-сига.

Жаргал медленно кивнул. Помянутая Гомбожабом статуя Одиннадцатиликого появилась в монастыре интересным образом: предание гласит, что в стародавние времена монахиня Балмо выкрала ее у Манджушри и спрятала в одной из пещер в местности Пабон-ха. Годы спустя, когда в Сэре настоятелем был некий Чжялцань-санбо, к нему явился молодой пастух и сообщил о диковинной находке. По рассказу неожиданного гостя, одна из его коз забрела в пещеру, а он бросил ей вдогонку камень, чтобы выгнать обратно, и вдруг услышал металлический звон. Настороженный, пастух отправился внутрь и там обнаружил статую Чжян-рай-сига, о чем поспешил донести настоятелю монастыря. Чжялцань-санбо взял с собой несколько монахов и лично отправился в пещеру, откуда забрал находку и принес в Сэру. С той поры статуя находится здесь.

«И, разумеется, никто даже не задумывался, как одна несчастная монахиня смогла перенести статую в какую-то там пещеру, – грустно усмехнулся Цыбиков про себя. – Явно же не она сама это делала, явно были другие люди, которые тащили статую на себе, рвали жилы… но им в легенде места не нашлось».

Пока слуга возился с вещами, Гомбожаб предложил радушному хозяину отведать его отвара, и тот охотно согласился.

– Ну как тебе? – спросил гость, когда Октай сделал первый глоток из чашки.

– Превосходно, – сказал монах с вежливой улыбкой.

Цыбиков улыбнулся в ответ и осторожно спросил:

– А не подскажешь, могу ли я где-то в монастыре раздобыть отвар дихрои?

Октай нахмурился.

– Сказать по правде, я нечасто пью ее отвар… – медленно протянул он.

«Нечасто – это уже гораздо интересней, чем никогда!» – тут же оживился Цыбиков.

– Но могу тебе сказать, где живет человек, у которого иногда покупаю мешочек с ее сбором.

«Наконец-то!» – внутренне возликовал Гомбожаб.

Стараясь не показывать собеседнику всей палитры эмоций, востоковед сказал:

– Буду безмерно благодарен.

Октай смерил его взглядом:

– Ты хочешь пойти утром?

– Нет… не знаю… я бы сходил прямо сейчас, если честно, – признался Цыбиков.

– Ну, пойдем тогда наружу, постараюсь объяснить, как попасть к его дому.

Улыбка все-таки расцвела на лице Гомбожаба, подобно цветку дихрои, который он так настойчиво искал последний год.

Вслед за Октаем Цыбиков вышел из дома и остановился на пороге.

– Значит, сейчас пройдешь три дома в эту сторону, – принялся рассказывать хозяин, – потом свернешь направо, еще три дома – и ты увидишь небольшой желтый дом с такой покатой коричневой крышей… это дом Ампила…

Слова Октая Гомбожаб повторял про себя до той поры, пока не остановился у нужного ему здания. Оно и вправду оказалось совсем крохотным.

«Ну что же, остался последний шаг?»

Сглотнув ком, подступивший к горлу, востоковед постучал в коричневую дверь.

Некоторое время ничего не происходило.

«Может, нет дома?» – разочарованно подумал Цыбиков.

Он мялся с ноги на ногу у входа в дом, размышляя, уйти и вернуться завтра или подождать еще немного, когда изнутри наконец послышался звук шагов. В следующий миг дверь все-таки открылась; на пороге стоял молодой парень, стриженный налысо. Взгляд его ничего не выражал. Кажется, незнакомец смотрел не на гостя, а сквозь него.

– Ампил?21 – на всякий случай уточнил Цыбиков.

– Ну, допустим, – нехотя ответил парень.

– Я ищу дихрою.

– Входи, – пожав плечами, сказал Ампил и скрылся

внутри.

Цыбиков постоял несколько секунд в нерешительности, а потом все-таки переступил через порог.

В доме была всего одна комната; стол на коротких ножках, два мешка на полу для сидения, кровать в одному углу, умывальник в другом, печка в третьем – вот, собственно, и весь интерьер. На печи как раз стоял котелок с кипящим отваром. Аромат разливался по всей комнате. Он чем-то напомнил Цыбикову запах его собственного травяного сбора.

Ампил подошел к котелку, взял большую ложку и начал помешивать отвар.

– Ты просто хочешь выпить чашку? – спросил он, не оборачиваясь.

– А можно? – удивился Цыбиков.

Гостеприимство было в крови у всех тибетских монахов, но Ампил чем-то неуловимо отличался от других богомольцев, встречавшихся Гомбожабу ранее.

– Конечно, – хмыкнул хозяин. – Сейчас налью…

Он наполнил две крохотные кружки и отнес их на столик, после чего уселся на один из мешков. Цыбиков подождал приглашения, не получил его и опустился на второй мешок самовольно. Ампил на это никак не отреагировал – он сделал первый робкий глоток отвара дихрои и на пару мгновений зажмурился от удовольствия.

«Неужели этот отвар и впрямь настолько хорош?»

Цыбиков взял свою чашку, тоже отхлебнул… и замер.

– Превосходно… – пробормотал Ампил, будто прочтя мысли гостя.

– Ничего вкусней в жизни не пробовал, – сказал Цыбиков растерянно.

Прежде он считал свой отвар лучшим напитком на свете. Но дихроя… она раскрывалась, точно бутон цветка, с каждой секундой становясь все ярче. По телу разлилось тепло, и Цыбиков пожалел, что не сидит сейчас на своей кровати – так сильно ему захотелось откинуться назад и лежать, глядя, как пляшут тени на потолке, ни о чем не думая и не переживая.

«А зачем? Кажется, то, что я искал, найдено…»

– Ты откуда? – спросил Ампил.

– Из Бурятии.

– Русский хорошо знаешь?

– Да, вполне.

– Отлично, – сказал Ампил, моментально переходя на русский. – С вами проще. Англичанину, например, если скажешь, что посещал монастырь Сэра, то он, скорее всего, спросит, какого именно сэра этот монастырь.

Ампил усмехнулся, а Гомбожаб захлопал глазами. Он далеко не сразу понял, о чем толкует его новый знакомец. Когда же смысл сказанного открылся востоковеду, он не сдержал широкой улыбки.

– Остроумно, – заметил Цыбиков, одобрительно кивая.

– Иронично, но ты – единственный, кто понял эту шутку, из всех, кому я здесь ее рассказывал, – хмыкнул Ампил. – Мне кажется, тут все настолько серьезные, что упускают самое главное.

– Что же? – заинтересованно выгнул бровь Цыбиков.

– Не знаю. Лень разбираться. Но упускают – это точно, говорю тебе.

«Опять шутит?» – мелькнула в голове востоковеда мысль.

Он продолжал пить отвар и искоса поглядывал на хозяина – а ну как скажет что-то еще? Но Ампил хранил молчание; лишь когда чашки опустели, он спросил:

– Думаю, ты возьмешь себе мешочек?

– Сколько он будет стоить.

– Сто ланов.

Цыбиков с трудом сдержал вздох разочарования. Подобная сумма была не то чтобы неподъемной, но весьма ощутимой для похудевшего кошелька востоковеда.

И тем не менее отвар из дихрои был настолько чудесен, что Гомбожаб с трудом выдавил:

– Да, я возьму… один.

– Добро. Клади деньги на стол.

Пока Цыбиков возился с кошельком, Ампил достал из-под кровати небольшой – вдвое меньше тех, в которых востоковед возил свой травяной сбор – мешочек с дихроей. Гомбожаб ради интереса заглянул внутрь – бледно-сиреневый порошок навевал мысли о пыльце сказочных фей.

– У меня с собой всего сорок ланов, – признался Гомбожаб.

– Забирай, – бросив взгляд на невеликую горку денег на столе, махнул рукой Ампил. – Завтра принесешь остальное.

– Ты мне настолько доверяешь?

– Мне просто плевать. Я знаю, что всегда смогу легко напомнить тебе о долге, если захочу. Но ты не такой человек, это видно, ты отдашь долг, даже лишний раз тебя дергать не придется. Как тебя зовут?

– Гомбожаб Цыбиков.

– Ага, хорошо, постараюсь не забыть. Ну все, давай, до завтра.

– До завтра, – сказал востоковед.

Он подхватил мешочек с дихроей и пошел к выходу. Ампил открыл перед ним дверь.

– А как правильно ее заваривать? – не удержавшись, спросил Цыбиков.

– Да как хочешь, – фыркнул Ампил. – Я на чашку кладу пол-ложки, на чайник – полторы. Когда не сезон и дихрои мало, вообще смешиваю ее с другими травами – все равно отлично получается.

Гомбожаб медленно кивнул и вышел за порог. Едва он оказался на улице, дверь за ним закрылась.

«Какой странный человек этот Ампил, – думал востоковед, шагая по улице в направлении дома Октая. – И что он имел в виду, говоря, что всегда сможет напомнить мне о долге?»

Той ночью Цыбиков уснул быстро и спал безмятежно: дихроя дарила небывалые умиротворение и покой.

Единственная странность – когда щека Гомбожаба только коснулась подушки, в голове мелькнула до того странная мысль, что изначально она показалась востоковеду чужой:

«Плевать, ходим мы или сидим целый день без дела, мир не перестанет крутиться от этого. Тогда на кой хрен мне вставать с постели в одно время с другими?»

•••

8 октября 2019 года

Трудная дорога к озеру Ямдрок-Тсо. Перевал Цыбикова. Авария Ламы. Пятигорский

Спустившись в лобби рано утром, мы с Ребе и Ламой обнаружили там одинокого грустного Пашу, который сидел в окружении сумок на одном из множества диванчиков. Он отвернулся – то ли нарочно, то ли просто не увидел нас – но я все равно решил подойти попрощаться. За те несколько дней, которые мы путешествовали по Тибету, сложилось впечатление, что Паша – настоящий магнит, притягивающий к отряду всевозможные неприятности. Однако я давно уже принял за правило не навешивать на людей ярлыки. По сути, даже сама авария во многом была стечением обстоятельств, все остальное же являлось лишь следствием того ЧП.

– Доброе утро, Паш.

Он встрепенулся, повернулся к нам и натянуто улыбнулся:

– Доброе.

– Собрался?

– Да… как видишь.

– А где попутчик твой? Передумал?

– Да нет… Вон, кстати, и он.

Мы оглянулись и увидели, что от лифта бредет хмурый Дмитрий. Он, похоже, плохо спал – по крайней мере мешки под глазами выдавали беспокойную ночь.

«Возможно, «горняшка» на фоне стресса обострилась».

Дмитрий хрипло поздоровался со всеми и, поставив сумки на пол, плюхнулся на свободный диванчик.

– Завтракать пойдете? – спросил Ребе.

– Да нет, у нас трансфер через пятнадцать минут, – покачал головой Паша. – Потому и с вещами уже.

– Ну, ладно, удачно долететь, – сказал я.

Мы пожали «беглецам» руки и отправились в кафе. На полпути нас, однако, остановил возглас Паши:

– Макс, Саш!

Мы оглянулись.

– Я вам тогда сразу постараюсь деньги перевести, как долечу, – заверил Паша.

– Да, хорошо, – ответил я.

Ребе просто покивал, и на том диалог закончился.

Мы втроем оказались на завтраке раньше прочих. Вообще в то утро народ стекался в кафе непривычно медленно; похоже, вчерашний день вымотал абсолютно всех – на тяжелую дорогу от предгорий Самье до Лхасы наложился негатив от странного телеграммного диалога с мотопрокатчиками, больше похожего на игру в поддавки.

«То есть страховка то есть, но не у всех, то ни у кого ее нет…»

– Чем вчера дело кончилось? – едва усевшись за стол, первым делом спросил Виталик.

Лариса, Рома, Артем и Боря Гринберг, которые подошли чуть раньше него, выжидающе посмотрели на нас – видимо, и сами хотели спросить, но решили, что, раз мы молчим, то просто рассказать нечего.

– Договорились на 400 долларов за каждый мот, Олег обещал полисы принести к 7 утра, – ответил я нехотя. – Мы пока не хотели говорить, вдруг у них опять что-то поменяется…

– Ну, по 400 баксов – это по-божески, – с некоторым облегчением улыбнулся Рома.

Остальные закивали, соглашаясь с ним.

– И стоило из-за четырех сотен нам так нервы вчера трепать, – проворчал Виталик.

И снова все согласились, что, конечно же, не стоило.

Когда мы позавтракали и вышли в лобби, Олег уже был там. Завидев нашу группу, он приветливо улыбнулся и помахал нам рукой.

«Как подменили. Вчера был куда более напряженным и хмурым. Впрочем, неудивительно – мы же с их фирмой из-за денег спорили, любой бы был недоволен…»

– Доброе утро, – сказал гид. – Вот, все привез.

На журнальном столике перед ним лежали страховые полисы на каждый из мотоциклов.

– Что же, едем на перевал? – спросил Олег, пока мы рассматривали бумаги.

– Да, – подтвердил я. – Причем, чтобы наверстать вчерашний день, надо будет не меньше 350 километров проехать за сегодня.

– Ну, теперь моты застрахованы, проедем, – сказал Ребе.

Олег рассеянно кивнул. Кажется, после вчерашнего он вообще не был ни в чем уверен.

Дорога к озеру Ямдрок-Тсо, идущая через перевал на высоте 5500 метров над уровнем моря, являлась одной из главных наших целей в этом путешествии. Прежде по ней не ездили ни иностранные, ни даже китайские туристы; более того – далеко не все тибетцы вообще знают о ее существовании. За включение ее в пермит (разрешение властей, выдающееся при согласовании маршрута путешествия) мы заплатили весьма приличные деньги, однако суета последних двух дней и сопутствующая дикая усталость помешали нам отправиться в путь вовремя.

«Теперь нестись по горным серпантинам, все время держа в голове, сколько надо успеть проехать до вечера…»

Понимая всю сложность стоящей перед нами задачи, мои спутники-«паломники» собрались буквально за четверть часа, и уже в половине восьмого мы покинули отель и отправились в путь. Колона шла резво, никто не выпадал, я снова сделал несколько снимков, и постепенно стало казаться, что кризис остался позади.

Однако у путешественников есть старая, но очень верная поговорка: дорога всегда сама пишет историю. И в этот раз без превратностей судьбы тоже не обошлось.

Началось все около 11 часов, когда мы достигли ключевой развилки, откуда начиналась terra incognita нашего путешествия. На подъезде к ней джип сопровождения начал активно моргать нам фарами, призывая остановиться. Мы съехали на обочину и стали ждать, не понимая пока, что случилось. В зеркало заднего вида я наблюдал за тем, как дверь джипа открывается, наружу выбирается Джимми и быстрым шагом идет к замыкающему колонны, то есть ко мне. Выбравшись из седла, я повернулся к нашему провожатому и спросил:

– В чем дело?

– Предлагаю поехать по второй дороге, – ответил Джимми. – Она проще и короче.

Я почувствовал, что другие «паломники» тоже смотрят на нас – они стояли довольно далеко и могли только догадываться, о чем мы говорим.

– Я знаю, что она проще и короче, – сказал я. – Поэтому мы включили в маршрут не ее, а другую, более сложную и интересную.

Джимми хотел возразить, но тут у меня за спиной послышался голос Ламы:

– Что у вас тут?

Оглянувшись, я увидел, что Боря уже снял шлем и теперь, зажав его под мышкой, идет к нам.

– Джимми предлагает ехать другой дорогой, – сказал я, глядя на провожатого.

– С чего вдруг? – удивился Лама.

– Понимаешь, эта дорога… она же неизведанная. По ней никто раньше не ездил. Я боюсь, что мы там… пострадать можем.

«Точнее, не мы, а наши мотоциклы. И, судя по тому, что за мыльную оперу прокатчики устроили с байком Паши, любое новое повреждение обернется новой сагой с отменой полисов и попыткой повесить «нестраховой случай» на провинившегося туриста.

«Но не ехать же из-за этого по скучной короткой дороге?»

– Слушай, мотоциклы застрахованы, мы тоже, – будто прочтя мои мысли, сказал Лама. – Мы немало времени и средств потратили, чтобы этой дорогой проехать, так что забудь про второй путь, едем, как и планировали.

С этими словами Боря развернулся и пошел обратно к своему байку, ясно давая понять, что разговор окончен. Джимми скривился, однако возражать не стал и пошел обратно к джипу.

«Прямой путь сокращает расстояние и почти всегда – жизнь», – подал голос мой незримый собеседник.

«Это ведь ты, Андрей?»

«Андрей, не Андрей… Какая разница? Имя – это всего лишь набор звуков, который кто-то использует, когда ты ему нужен».

Мотоциклы один за другим съезжали с обочины. Я последовал за остальными и, бросив взгляд в зеркало заднего вида, убедился, что джип тоже снялся с якоря.

Минута, может, чуть больше – и развилка осталась позади. Памятуя о случившемся с Пашей, мы не гнали лошадей и по незнакомой дороге ехали осторожно. Примерно в тридцати километрах от развилки находилась деревня с древними постройками. Мы, любуясь старинными зданиями, ехали по настоящей тибетской глубинке, куда еще не добралась назойливая китайская индустриализация. Местные жители выходили из домов и смотрели на нас, как на пришельцев с другой планеты. Их можно было понять: если в других провинциях туристы забредали хотя бы время от времени, то здесь гостей не видели вообще никогда.

Остановившись возле одного из зданий – двухэтажного, полностью выстроенного из серого кирпича, местами порядком облупившегося, – мы сделали несколько фотографий. Местные шарахались от телефонов, как от огня, что-то бормотали на своем.

– Просят их не снимать, – по нашей просьбе перевел Олег.

«Как это странно… Они сами пользуются мобильниками и, скорее всего, используют вичат, но все равно по-прежнему верят, что, если их сфотографировать, это остановит цепочку перерождений… И доказывать им что-то совершенно бесполезно».

Мы покивали, однако местные и не подумали уходить – с интересом наблюдая за нами, они продолжали о чем-то не-громко вещать.

– Говорят, что дорога дальше очень плохая, ночью были дожди, вы не проедете, – продолжил наш гид.

Я покосился в сторону Джимми и водителя. Они заметно напряглись, водитель даже побледнел немного – видимо, предвкушал, что нас ждет впереди.

– Херня, прорвемся, – поморщившись, сказал Лама.

Когда мы покидали поселок, местные смотрели на нас, как на сумасшедших.

Десять километров спустя асфальт кончился и начался подъем по мокрой глине.

Наша резина, предназначенная для шоссе, на мокрой глине вела себя, как на льду без шипов: каждое мгновение колеса норовили соскользнуть и дать мотоциклу команду «лежать». Несмотря на это, мы упрямо перли вперед, периодически падая в грязь вместе с байками, тут же поднимаясь и продолжая движение вверх. Джимми, не в силах наблюдать за мучениями Ларисы, уговорил ее сесть в джип, а сам оседлал мотоцикл нашей единственной спутницы.

В упорной борьбе с последствиями стихии прошли около 20 километров, пока на одном из поворотов серпантина навстречу нам вдруг не выехал бульдозер, перегородив огромным ковшом всю дорогу. Лама, возглавляющий колонну, попытался затормозить, но, видимо, сделал что-то не то, потому что его мот вместо торможения встал на дыбы, как конь, высоко задрав переднее колесо, а потом опрокинулся набок, придавив Борю к земле.

Мы, остановившись, спрыгнули с наших байков и бросились помогать другу.

– Ты как? – спросил Ребе, когда мы коллективными усилиями подняли мот обратно в вертикальное положение.

– Нормально… – проворчал Лама.

Я протянул ему руку, и он, схватившись за нее, сел. Хотел тут же подняться на ноги, но скривился от боли и потер левую ногу, облаченную в мотоботинок.

– Болит? – спросил я.

– Угу, – буркнул Лама. – Ушиб, походу, капитально…

– Лишь бы не сломал, – вставил Ребе.

– Да ну, нет, – отмахнулся Боря. – Все нормально. Пройдет.

– Что у вас тут? – подоспев к месту аварии, осведомился Джимми. – Цел?

– Да, просто затормозил неудачно… Сейчас уберется эта… дурмашина. – Лама махнул рукой в сторону бульдозера. – И дальше поедем.

В разговор внезапно вклинился водитель и, судя по интонациям, начал поносить Джимми. Тот от неожиданности даже не-много растерялся поначалу, но быстро нашелся и ответил в тон. Хмурясь и качая головой, водитель пошел обратно к джипу.

– С ним что? – спросил Виталик.

– Злится на меня, что не отговорил вас ехать по этой адской дороге, – хмуро ответил Джимми.

– Давайте назад поворачивать, – вдруг заявил Олег, повернувшись ко мне.

– Но за маршрут отвечает Лама, – ответил я.

– Но Ламу ведь придавило мотоциклом!

– И что, маршрут менять из-за этого? – раздраженно вопросил Лама. – Едем дальше, как ехали!

Олег закатил глаза и ушел обратно в машину. Он явно был недоволен нашим упрямством.

Бедному водителю бульдозера пришлось корячиться задним ходом не меньше 40 минут, чтобы освободить нам дорогу. Впрочем, мы пока не слишком-то спешили: Боря за этот тайм-аут немного пришел в себя, попробовал проехать чуть на байке и сказал, что справится, нога болит, но вести мотоцикл не помешает. Спорить с ним мы не стали: он, похоже, решил принципиально проехать по этой дороге до конца.

Место, где упал Боря, похоже, оказалось проклятым – после Ламы там упал еще Джимми, по-прежнему ехавший на байке Ларисы, благо, скорость была куда меньше, и обошлось без последствий. Следующие пару километров мы плелись, словно улитки, боясь новых микроаварий и травм.

Часа два спустя мы наконец-то поднялись на перевал. Он был безлюдным и, по словам Джимми, туристов здесь еще не было, поэтому я решил, что вполне могу назвать его перевалом Цыбикова. Включив геолокацию, я сохранил его координаты – 28°59′32.98″N 91°04′17.58″E.

– Какая же тут красота… – сказала Лариса, когда мы, оставив байки в стороне, подошли к обрыву.

Домики селян с такой высоты казались крохотными, почти игрушечными, словно детали экспозиции, воссоздающие реальность, а не являющиеся ею.

В местности, где мы находились, склоны гор покрывала не трава, а жесткая желтушная «щетина» мхов. Дорога, которой мы ехали, напоминала перепутавшийся в кармане шнурок от наушников – настолько извилистая, что голова шла кругом от одного взгляда вниз.

«Да, на такой высоте дихрою искать бессмысленно», – оглядываясь вокруг, подумал я.

Сделав несколько видео и множество фото, мы покинули перевал Цыбикова и стали спускаться вниз, снова по глине, уже порядком надоевшей. К счастью, через пару километров этот ад сменился грайдером, а еще через какое-то время начался асфальт, и все вздохнули с облегчением.

В дороге мы останавливались еще дважды. Первый раз – возле священного озера Ямдрок-Тсо. Согласно легенде, Отец-обезьяна и Еше Цогьял, прародители всех тибетцев, желая даровать своим детям спокойствие и любовь, бросили в Брахмапутру по три капли своей крови. Три дня спустя на поверхности реки появился гигантский лотос, из которого вышла богиня Венченг. Увы, ее выдающаяся красота не принесла тибетцам желаемого мира, напротив, мужчины стали воевать друг с другом, желая добиться ее руки. Изнывая от бессилия, Венченг пришла на берег озера Ямдрок и обратилась к своим родителям с просьбой забрать ее и прекратить тем самым людские распри. Отец-обезьяна и Еше Цогьял сжалились над дочерью, и вскоре на озере возник еще один лотос. Венченг вошла в него и больше не возвращалась в мир. Лотос же все рос и рос, будто впитывая в себя людскую ненависть и оттого разбухая, и много веков спустя стал горой Ньинчен Камсанг.

Когда мы уже подъезжали к озеру, начал накрапывать дождь, и это были первые осадки, которые застали нас в пути. Некоторое время мы стояли на берегу и наблюдали за тем, как капли выбивают всплески из бирюзовой водной глади. На холме чуть в стороне от озера находился монастырь Самминга, построенный в XII веке. Посещать его, однако, мы не планировали и, налюбовавшись Ямдрок-Тсо, поехали дальше.

Во второй раз кофе-брейк случился возле ледника Карола, который массивной снежной шапкой нависал над горами, рискуя в любой момент лавиной обрушиться на поселок, находящийся внизу. Впрочем, судя по улыбкам местных жителей, их не очень беспокоило подобное соседство. Мне вспомнился Сахалин и люди, живущие в зоне самых сильных землетрясений России: там, вблизи спящего вулкана, тоже царили подобные настроения – сегодня живы, и ладно, а завтра будет завтра.

«Может, так и надо?»

Только когда около восьми вечера мы наконец достигли Гьянгдзе и я заглушил мотор мотоцикла, меня настигло осознание того, что мы сделали.

«360 километров за 12 часов по дороге, которой никто из туристов не ездил… Настоящая авантюра».

Это был самый долгий день в пути, самый сложный… и самый красивый; все выглядели измотанными, но счастливыми.

За ужином царила тишина – все просто ели, пополняя запас сил. Ребе отхлебнул из чашки, фыркнул:

– Ну и бурда… вот у Паши чай был, настоящий, а это…

– В каком смысле – был? – не понял Лама, который сидел по левую руку от Ребе. – Он что, вместе с ним укатил?

– Выходит, что так, – хмыкнул Ребе.

Лама покачал головой и пробормотал:

– Ну, Паша… чайный мастер, блин…

«Поскольку любые попытки определить, насколько велико людское эго, априори обречены на провал, не легче ли забить хуй и просто дожидаться смерти без лишней нервотрепки?» – вставил Андрей.

Поднявшись в номер, я лег на кровать. Увы, сон не шел. Не зная, чем себя занять, я вдруг вспомнил, что давно не брал в руки книгу Пятигорского.

«Может, сейчас как раз – самый подходящий момент?»

Взяв в руки «Мышление и наблюдение» и открыв книгу, погрузился в чтение, но продвинулся недалеко: взгляд мой зацепился за цитату:

«Жизнь есть осознанное страдание и осознание страдания».

«Забавно видеть свои же слова в чужой книге, – хмыкнул Андрей. – Чувствуешь себя йогом, который наблюдает за собой будто со стороны. Охуеть какое странное чувство».

«Ты и Пятигорского знал?» – изумился я.

Андрей глубокомысленно хмыкнул, но ничего не сказал.

«И каким он был?»

Тишина.

«Не хочешь рассказывать?»

И снова – без ответа.

Поняв, что Андрей не настроен продолжать диалог, я снова попытался вчитаться в труд Пятигорского, но не преуспел: буквы разбегались под моим взглядом. Отложив книгу, я закрыл глаза.

«Что имеется в виду под осознанным страданием? Что мы не прерываем жизнь, хотя понимаем, что она приносит нам только муки? И о каких именно страданиях идет речь?»

Вскоре я уснул, так и не найдя ответов на мучившие меня вопросы.

•••

Август 1901 года

Похуизм. Труп в реке. Короткий визит в Цзэтан

«Ничего не хочется.

Не в плохом смысле, вовсе нет, не так, как когда болеешь. Наоборот, ощущение некой легкости

во всем теле. Верно говорили все про дихрою – от нее становится все ясно и понятно. Ты открываешь глаза утром, смотришь в потолок и думаешь, что тебе никуда не надо спешить. Эти здания, памятники, монастыри и статуи, которые в них хранятся, – все это от тебя никуда не денется, оно стояло тут веками до тебя, простоит еще столько же после твоей смерти, а может, и дольше. Нет смысла суетиться».

Цыбиков отложил карандаш в сторону и зевнул, прикрыв рот кулаком. Мыслей в голове хватало, самых разных, вроде бы интересных (а может, и не очень, плевать), но записывать их он просто не видел смысла.

«Запишу эти – появятся новые, кажется, их поток бесконечен… И что же, на каждую бумагу изводить? Рука писать устанет…»

Кроме того, Гомбожабу надлежало описать еще и поездку в Сэру для официального дневника – сегодня был последний их день в монастыре, а уже завтра утром они с Жаргалом отправятся дальше, в древнейшую столицу Тибета – Цзэтан.

«Зачем я туда еду? Еще несколько месяцев назад я грезил тем, что ее увижу, а теперь это – всего лишь дежурный визит, нужный, чтобы отчитаться перед Савельевым и остальными…»

Казалось, грустная мысль, но нет – Цыбиков, напротив, был весьма воодушевлен. Только не перспективой посетить старый город с множеством памятников, вовсе нет; востоковед искренне радовался тому, что теперь, кажется, научился видеть картинку шире, чем раньше, четче, чем раньше, отделять важное от неважного.

«Думал, зачем тут столько золота вокруг?»

Цыбиков вздрогнул и огляделся по сторонам. Голос звучал в голове, но доносился как будто извне.

«Ну вот, опять…»

«Что – «опять»?»

«Опять – как вчера…»

«Вчера, сегодня… Ты реально думаешь об этом? Лучше скажи, думал ли ты, зачем тут столько золота? На крышах, на статуях… везде!»

«Ну… традиции».

«Традиции… Золото ослепляет. Ты смотришь сверху, издалека – так богато все, так дорого… А подходишь ближе – там за щепотку риса готовы друг друга убивать… Оно, конечно, плевать, просто такой контраст, вот и сказал тебе…»

Голос стих и, сколько Цыбиков ни пытался воззвать к нему, так больше и не проявил себя. Растерянный, востоковед посмотрел на чашку с дымящимся отваром дихрои, которая стояла на полу рядом с его лежаком.

«Дело в ней? Из-за нее у меня в голове поселился этот голос?»

Цыбиков нарочно провоцировал своего странного внутреннего собеседника, но тот так и не вернулся. Теперь на смену растерянности пришло разочарование: разговор показался востоковеду довольно… увлекательным.

– Все в порядке, Гомбожаб? – сонно поинтересовался Жаргал.

Цыбиков повернулся к нему: слуга лежал и, щуря заспанные глаза, недоуменно взирал на хозяина.

– Да, в порядке, – буркнул востоковед. – Спи.

– Как скажешь, – пробормотал Жаргал и тут же уснул, как и велел наниматель.

Цыбиков некоторое время наблюдал за тем, как вздымается одеяло – синхронно с дыханием спящего слуги.

«Хорошо жить просто, – подумал Гомбожаб. – Думать только о том, что съесть или выпить. Следовать за кем-то, выполнять его мелкие поручения и получать за это какие-то деньги… не забивая себе голову мыслями о том, почему у храмов позолоченные крыши, а внутри храмов – позолоченные статуи, посвященные давно умершим людям… Почему об этих давно умерших людях заботятся больше, чем о тех, кто живет здесь и сейчас?»

Цыбиков уже в открытую взывал к внутреннему голосу, но тот молчал. Поняв, что все старания бесполезны, Гомбожаб допил остатки отвара дихрои и лег спать – завтрашним утром им предстояло долгое путешествие по реке Уй.

Голос не вернулся даже тогда, когда глаза востоковеда уже сковала дрема.

Проснувшись утром, Цыбиков скользнул взглядом по комнате. Солнечный свет, который худо-бедно освещал интерьер обиталища Октая, причудливым образом озарил столик со стоящим на нем чайником, как бы намекая на скорое чаепитие, и Гомбожаб невольно улыбнулся.

– Доброе утро, – поприветствовал его хозяин.

Повернув голову, Цыбиков увидел, что Октай сидит с книгой у дальней стены.

– Доброе утро, – ответил Гомбожаб.

– Ты улыбаешься, – сказал хозяин. – Хороший сон?

– Хорошее настроение, – усмехнулся Цыбиков.

Он сел и принялся одеваться. Пока залезал в штаны, покосился в сторону лежака Жаргала и с удивлением обнаружил, что слуга куда-то пропал.

– Он сказал, скоро вернется, – проследив взгляд гостя, пояснил Октай.

– Ну, хорошо, – пожал плечами Цыбиков.

Следуя советам Ампила, он положил в чашку пол-ложки дихрои и пошел к столику. Усевшись, востоковед налил себе кипятка и на время отставил чашку в сторону.

– Судя по твоему виду, поездка в Сэру не прошла даром, – заметил Октай.

– Не прошла, – подтвердил Цыбиков.

– Что тебя больше всего вдохновило?

«Отвар дихрои», – подумал Гомбожаб про себя, а вслух сказал:

– Все понемногу.

– Понятно… А я, когда прибыл сюда впервые, больше всего был поражен статуей Одиннадцатиликого! Ты ведь знаешь, что настоятель Чжялцань-санбо, при котором статуя попала в монастырь, был перерожденцем монахини Балмо, похитившей и спрятавшей Одиннадцатиликого в пещере?

– Я слышал об этой легенде, – кивнул Гомбожаб.

Воодушевление, с которым Октай рассказывал мифические и, в общем-то, совершенно неважные ныне факты, навевало на Цыбикова скуку. Он снова вспомнил о мыслях, посещавших его вчера.

«Красивые истории из прошлого, которые затмевают невзрачное настоящее… А, плевать. Их уже не переделать»

Глоток дихрои чуть замедлил поток его мыслей. Октай, кажется, говорил что-то еще, но востоковед давно перестал его слушать.

Вернулся Жаргал.

– Где ты был? – спросил Цыбиков.

– Молился, – ответил слуга и, потупив взгляд, добавил:

– Я ведь отсутствовал не слишком долго, Гомбожаб?

– Да нет, – равнодушно пожал плечами востоковед. – Все в порядке.

Полчаса спустя, распрощавшись с Октаем, Цыбиков и Жаргал отправились к реке, чтобы нанять лодку для путешествия в Цзэтан. Заплатив тибетцу за себя и слугу, востоковед расположился на корме. Приготовились к долгой дороге: плыть предстояло почти сутки. Хозяин же лодки неустанно греб и тянул некую заунывную песню. Велик был соблазн попросить тибетца замолчать, но Цыбиков воздержался.

«Пусть орет. По его жизни горланить что-то веселое – верх лицемерия, а так ему, может, проще…»

Лодка шла неторопливо – от силы четыре версты в час. Дважды за день по просьбе Цыбикова причаливали к берегу – перекусить и выпить чаю. Когда опустилась ночь, гребец убрал весла внутрь и, свернувшись калачиком, словно дворовый пес, мигом уснул.

– Мне сесть на весла? – предложил Жаргал, впрочем, безо всякой охоты.

– Да нет, – медленно ответил Цыбиков, глядя на мирно посапывающего гребца. – Не надо… отдыхай…

Из-за того, что тибетец уснул, тишину ночи нарушали только редкие голоса птиц да стрекот насекомых. Гомбожаб кое-как устроился на корме, поднял ворот куртки и постарался уснуть.

Той ночью мысли, что свои, что чужие, не тревожили Цыбикова, однако же сновидение приснилось ему довольно необычное – будто бы он снова был в Петербурге, в своей квартирке на окраине города. Судя по тому, что на столе стоял худре и лежала книга «Сто ступеней к блаженству», вдоль и поперек исписанная карандашными заметками, все происходило в будущем – уже по возвращении Гомбожаба из поездки в Тибет. Сам востоковед отчего-то видел себя со стороны, будто его тонкое тело на время покинуло грубое, позволив ему немного пожить собственной жизнью. Цыбиков-из-сна сидел на стуле, рассеянно глядя в стену перед собой; пальцы путешественника нетерпеливо отбивали ритм по столешнице.

Вдруг в дверь постучали. Цыбиков-из-сна отреагировал на звук далеко не сразу – лишь с третьей попытки невидимому визитеру удалось привлечь внимание хозяина. Путешественник, опершись на стол рукой, поднялся и отправился в прихожую. Пока он шел, стук повторился в четвертый раз.

– Да чего ж вам так неймется… – раздраженно процедил Цыбиков-из-сна.

Он вел себя очень странно.

«Откуда столько злобы? Случилось что-то? Может, на меня сейчас снизошел чойчжон22 и транслирует мне мое будущее?»

Цыбиков-из-сна повернул ключ в замке и распахнул дверь. Морщины на лбу путешественника моментально разгладились, а губы растянулись в широкой улыбке.

– Ампил! – радостно воскликнул Цыбиков-из-сна. – Входи скорей!

Гость перешагнул порог и, сняв с лысой головы приплюснутую кепку, огляделся по сторонам. Сейчас, одетый в серый плащ, строгие коричневые брюки и туфли того же цвета, Ампил мало чем походил на того монаха, с которым Гомбожаба свела судьба в поисках дихрои.

– Ну и? – спросил Ампил. – Зачем ты меня позвал?

– Я просто не знаю, как мне поступить, – снова разом погрустнел Цыбиков-из-сна.

– Что опять тебя так взволновало? – с усталым вздохом спросил гость.

– Здесь, в Тибете, так жестоко обращаются с простолюдинами… я не знаю, молчать ли мне или…

Цыбиков-из-сна запнулся.

– Или что? – хмыкнул Ампил. – Рассказать кому-то? Но кому? В России? Ну, расскажешь ты там про это, и что изменится? Разве жестокости станет меньше?

– Не знаю…

– Ты, похоже, все еще ничего не понял, Гомбожаб, – покачал головой Ампил.

– Чего я не понял?

– Говорю ж – ничего!

– Опять шутишь?

– Вовсе нет. Ты удивляешься… чему? Что грубые тела большинства тибетцев годами мучаются? Это ужасно, да, но так было и будет всегда. Местные не станут ничего менять, а твоим друзьям из Бурятии, России… да всем – плевать. Поэтому – плюнь тоже. Жизнь – это всего лишь пытка, которую надо пережить. Им даже в чем-то проще – жизни у них короче наших.

Ампил смерил Цыбикова-из-сна хмурым взглядом, потом повернулся и уставился на самого востоковеда, наблюдавшего за сценой со стороны.

– В общем, спи и не мучайся, – сказал гость.

Миг – и одновременно с последним словом Цыбиков провалился в непроглядный мрак, без мыслей и переживай.

Утром Цыбиков проснулся оттого, что их лодку сильно тряхнуло.

– Что случилось? – приоткрыв один глаз, спросил востоковед.

– Все в порядке, Гомбожаб, – торопливо заверил слуга. – Это просто чей-то труп.

Цыбиков рассеянно кивнул, наблюдая за тем, как тибетец, умело орудуя веслом, отодвигает плывущее по реке тело от лодки. Покойный явно был простолюдином: не имея денег на сожжение и небесное погребение, семьи бедняков просто сбрасывали их тела в ближайшие реки. Это считалось дешевым, но допустимым способом похоронить истинного буддиста.

– Можно вопрос, Гомбожаб? – осторожно уточнил Жаргал, когда тело бедняка скрылось из виду.

– Задавай, – сказал Цыбиков, сонно глядя на берег, – впереди показались развалины замка Гон-гар-цзон, которые находились в нескольких десятках верст от цели путешествия – Цзэтана. Время не пощадило это место, и Гомбожаб не удивился бы, если из ближайшей бойницы прямо сейчас высунулась грязная голова пастуха, ищущего в руинах заплутавшую козу.

«А в былые времена в эти окна, возможно, смотрел сам император… Время даже беспощаднее людей».

– Ты в первые ночи спал очень тревожно, а сейчас спишь так хорошо… Почему?

– Нашел, что искал, – уклончиво ответил Цыбиков.

«Почти нашел».

– Дихрою?

– Ее, – кивнул Гомбожаб и, вытянув руку, указал в сторону берега:

– Останови-ка здесь, позавтракаем.

Тибетец послушно направил лодку к берегу.

Пока Жаргал разжигал костер и закреплял над пляшущим пламенем котелок с водой, Цыбиков рассматривал мешочки с дихроей и своим травяным сбором, в очередной раз отметив про себя, что первый куда меньше второго.

«Может, попробовать их смешать? Как там говорил Ампил? «Когда дихрои мало, добавляю что-то другое, все равно отлично получается»? Ну, вот и глянем…»

Цыбиков решительно пододвинул к себе оба мешка и бросил в чайник пол-ложки дихрои и целую – своего травяного сбора.

Когда вода закипела, Жаргал налил кипятку в чайник Цыбикова и поставил рядом с ним на походный столик. Выждав время, не спеша наполнил чашку отваром. Ароматы травяного сбора и дихрои до того причудливо переплелись, что и не понять было, существовали ли когда-то по отдельности.

Глоток – первый, робкий.

Пауза.

И – взрыв!

Волна блаженства накрыла Цыбикова с головой. Все моментально стало неважно – и лодка с тибетцем, и Жаргал, и Цзэтан с Лхасой. Снимки, записи… Кому вообще это должно быть интересно, когда можно просто слиться с этим всеобъемлющим ничем?

«Кажется, я наконец-то начал что-то понимать…»

«Скорее, ты понял, что ничего не понимаешь, и на том успокоился. И правильно».

«Опять ты… но – плевать».

«Вот. Уже лучше. Прогресс точно налицо».

«Я стараюсь несильно стараться».

«Все, не выбивай из моих усталых глаз скупую слезу умиления».

– Гомбожаб? – осторожно позвал Жаргал.

Цыбиков открыл глаза и чуть оторопело уставился на слугу.

– Ты сидишь так уже четверть часа, – сказал тот.

– И? – выгнул бровь востоковед.

– Тибетец говорит, надо плыть дальше, иначе до ночи не доберемся.

– Ну, поехали, – пожал плечами Цыбиков.

Он поднялся и пошел к лодке. Спину ему жег недоуменный взгляд Жаргала.

«Плевать, что он думает. Плевать, что думает кто-либо на свете».

Всю дорогу Цыбиков лежал на корме и рассматривал проплывающие по небу облака. Каждое из них имело свою особенную форму, но при этом за считанные мгновения трансформировалось в нечто иное…

«А, может, это – тонкие тела, лишенные грубых, слепленные в кучу?»

Внутренний голос не ответил Цыбикову.

Ближе к вечеру они наконец прибыли в Цзэтан, который, как выяснилось, ничего особого себой не представлял. По сути, древняя столица состояла из двух частей – города и монастыря, – соединенных общей центральной улицей. В монастыре, как и положено, был цокчэн-дуган с надписью «Вечно благоденствующий храм». Учитывая, что храм этот только недавно отстроили заново, надпись приобретала новый, ироничный смысл.

– Не хотите ли посетить Чжэ-лха-хан? – спрашивал Жаргал с надеждой. – Там стоит статуя Цзонхавы, и…

– Не хочу, – покачал головой Цыбиков. – Но сходим, не зря же приехали…

– А с утра, может, пойдем на рынок и…

– Туда точно не хочу. Сам купи все, что нужно, я дам денег.

– Хорошо… – неуверенно пробормотал Жаргал.

Они сходили в храм и посмотрели статую, но Цыбиков забыл, как она выглядит, едва добавил подробное описание в свой дневник вечером. Ночью он отлично выспался, а утром, пока слуга бегал на рынок за провизией, пошел за город. Там, от городских стен и до самого горизонта, простирались пашни. Множество простолюдинов, перепрыгивая через оросительные каналы, машут мотыгами, изредка утирая пот со лба грязными рукавами, отчего лица их к концу дня становятся черными, как у шахтеров.

«Человек просыпается, работает, засыпает, кому повезет – поест и … может, даже с кем-то – тут уж как повезет!»

Цыбиков зевнул и побрел обратно в комнату, которую они снимали в местной гостинице. Придя, он сразу завалился спать, но клопы, заехавшие гораздо раньше, не дали спокойно отдохнуть.

Когда Жаргал с баулами, полными еды, вошел в комнату, Цыбиков, не оборачиваясь к двери, сказал:

– Пошли обратно в Лхасу. Надоело мне тут.

Жаргал чуть сумки не выронил.

– Но… вы же мне сказали, купить на три дня…

– Ничего, съедим по дороге.

– Так вы… на лодку? Или как?

– Какая лодка? Ты против течения погребешь? Да и облака мне надоели. Переправимся на тот берег и повозку наймем.

– Понял, – кивнул слуга.

Два часа спустя, отдав ключи удивленному хозяину, Цыбиков и его слуга покинули гостиницу и отправились обратно в Место Богов.

Все, что Гомбожаб видел в этом путешествии, осталось текстом на страницах его дежурного дневника, но быстро покинуло его голову – поскольку размышления о памятниках старины с недавних пор стали казаться востоковеду абсолютно бесполезным занятием.

•••

9 октября 2019 года

Пелкор Чёде. Шигадзе. Монастырь Ташилунпо. Художники танка и книга по тибетской медицине. Сны Тибета

После двенадцатичасового перехода в 360 километров накануне мы дали себе возможность отдохнуть на час больше обычного и в восемь утра проснулись свежими и полными сил. За завтраком все были непривычно приветливы и словоохотливы: делились впечатлениями о вчерашнем дне и ожиданиями от дня, который только-только начался.

– Как нога? – спросил Виталик у Ламы.

– Пойдет, – ответил тот. – К ночи опухла, но компресс вроде бы помог – ботинок по крайней мере надел без труда.

Олег ждал нас в лобби.

– Я думал, он после вчерашнего поседеет, – тихо сказал мне Лама. – Так нервничал.

– Да там они все втроем психовали, – хмыкнул я. – Ну, дорога правда была непростая…

К десятому дню мы уже точно знали, что нам понадобится в пути, поэтому на сборы ушло от силы четверть часа. Когда все были готовы, мы покинули отель, чтобы посетить замок Дзонга. Поднявшись по очень узкой и очень крутой лестнице, наша группа забралась на одну из площадок, откуда открывался прекрасный вид на монастырь Пелкор Чёде и главную его достопримечательность – ступу Кумбум. Пелкор Чёде находился в самом центре города: крыши квадратных серых построек видны были практически из любой точки города, поскольку находились на возвышении.

– Раньше за городскими стенами находилось около 20 монастырей, – сказал Олег. – Но культурная революция беспощадна… Что-то разрушили полностью, что-то – частично… Что удалось восстановить – перед нами.

В Пелкор Чёде мы пошли колоритными улочками Старого города. Крохотные двухэтажные дома с белеными стенами выглядели бедно, но в лучах не по-осеннему яркого солнца казались даже симпатичными; невольно возникали ассоциации со спальным районом где-то в глубинке России ранней весной.

– И как удалось сохранить все эти постройки нетронутыми? – спросил Артем.

– О, революция тоже не обошла их стороной, – хмыкнул Олег. – Большую часть тоже отстраивали заново, но по старым чертежам, поэтому и кажется, что все уцелело, хотя это совсем не так…

Из-за поворота вдруг вышла корова и, остановившись, удивленно уставилась на нас. Несколько секунд она переваривала увиденное, а потом громко замычала, то ли приветствуя нас, то ли прогоняя прочь.

«Ну точно как в небольшом провинциальном городке…»

– Это одна из трех известнейших ступ Тибета – Кумбум. Ее название переводится, как «Сто тысяч священных изображений», – вещал Олег.

«Когда люди не знают, чем заняться, они строят монастыри», – зевнул в моей голове Андрей, пока я рассматривал храм, выполненный, подобно Самье, в форме мандалы.

«По-твоему, это бесполезный труд?» – подумал я.

«Абсолютно. Поверь, Макс, я на это насмотрелся за сто с лишним лет. Годы спустя культурная революция напоминает мне помутнение, всплеск – как будто дети долго и упорно строили башню из кубиков, потом разнесли ее к ебеням, заскучали и построили заново. Это охуительное развлечение – строить, потом рушить, потом восстанавливать разрушенное, – но оно годится, вероятно, только для людей, не способных догадаться о существовании этого цикла, повторяющегося снова и снова…»

«Но почему так происходит?»

«Потому что человек – существо непостоянное. Он может долго терпеть любые измывательства, пока в один прекрасный день все накопленное дерьмо не выплескивается наружу… Остыв, человек смотрит вокруг, понимает, что натворил, и пытается все исправить. А затем все повторяется – поначалу совесть и память о былых страданиях примиряют человека с новым витком рабства… до поры до времени».

«Но как этого избежать?»

«Да никак. Просто жить, пока живется. Монахи тоже думали, что за стенами своих храмов смогут спокойно медитировать… но стены оказались достаточно ломкими, когда на них навалились разом тысячи завистников, уставших трудиться на благо лам».

«И тем не менее конец все равно неизбежен?»

«Конец есть у всего, что имеет начало. Эту банальную вещицу знают даже детишки, собирающие башни из кубиков. Иронично, но я давно уже не боюсь смерти, наверное, поэтому и живу так долго: судьба любит давать нам то, чего мы не хотим».

– Макс! – позвал Лама.

Я встрепенулся и удивленно посмотрел на друга.

– Ты чего завис? – усмехнулся Боря. – Пошли, все уже внутри.

– Да так… задумался, – пробормотал я и вместе с Борей прошел через красные двери с изображениями безымянных клыкастых демонов внутрь храма.

Как и в других монастырях, куда мы заезжали прежде, здесь царил полумрак. Я скучающим взором скользнул по гонгу, по монахам, прошедшим мимо нас. Я не то чтобы отчаялся найти дихрою, нет… но слова Андрея не шли из головы.

«Судьба любит давать нам то, чего мы не хотим».

Оспорить это утверждение было чертовски сложно, как и обратное ему – чем больше мы чего-то хотим, тем меньше шансов, что мы это что-то получим.

«Если не спрошу, потом жалеть буду…» – подумал я, глядя на молящихся перед статуей Майтреи монахов.

Повторяя заученный наизусть текст, я разочаровывался снова и снова, когда обитатели Пелкор Чёде в ответ на мои слова лишь с виноватыми улыбками качали головами. В такие моменты я почему-то представлял себе Андрея, сидящего в одном из кафе на берегу Невы, прихлебывающего чай из чашки и глумливо ухмыляющегося.

«Наверное, если бы я прожил 150 лет, вел бы себя точно так же…»

После обеда мы поехали в Шигадзе. Там нам предстояло посетить монастырь Ташилунпо и заночевать на высоте 4200 метров над уровнем моря. Дорога туда вела весьма комфортная, не чета вчерашней, куда нас занесло из-за нашей неуемной жажды приключений. Впрочем, никто из группы не был готов к таким траблам на постоянной основе.

Лама то ли из-за больной ноги, то ли по какой-то другой причине гнал 100–120 километров в час, совершенно забыв про группу. Мы едва за ним поспевали: метаморфоза движения в колонне – если ведущий катит со скоростью 120, значит, тем, кто в хвосте, приходится топить не меньше 140–150. Благо, дорога почти не виляла и обошлись без каких-либо происшествий.

– Куда так несешься? – спросил я во время короткой передышки, которую мы устроили по дороге. – Забыл, что не один едешь?

– А? Да, блин, Макс, я… че-то не заметил даже, что так мчу. Поглядывая в зеркало, видел вас, но че-то задумался и покатил, весь в думках, про скорость вообще забыл.

Боря обескураживающе улыбнулся. Глядя на него, возникало чувство, что боль и страдания позволили ему обрести некую гармонию с самим собой и получать удовольствие от путешествия, а не ворчать по поводу и без.

«Похоже, ушиб ноги привел его в более спокойное, уравновешенное и даже чуть отстраненное состояние… хотя, может, конечно, это всего лишь побочный эффект обезболивающих…»

– Даже жаль, что путешествие уже заканчивается, – сказала Лариса. – Как-то ближе к концу стало так… комфортно, что ли.

– Спокойно, – вставил Роман.

Все закивали, соглашаясь с ними. Трудно было спорить с тем, что, когда мы остались ввосьмером, все дрязги сами собой сошли на нет, исчезла суета. И дело не только в том, что нас покинули Дмитрий и Паша; подобный эффект свойствен относительно коротким «командировкам». По сути, сейчас мы ловили момент, когда все уже освоились в новой стране, привыкли к распорядку дня, к мотоциклам и друг к другу. Плюс атмосфера Тибета неизбежно влияла на всех и каждого, и даже эксцентричный Виталик вел себя спокойнее, чем обычно.

«К концу жизни тоже будет комфортнее, чем в течение ее?» – осведомился голос.

Хотя наши обеды-ужины по-прежнему напоминали восточный базар: долгий выбор блюд, томительное ожидание, обязательное ворчание на тему «как же надоела эта тибетская еда», слежка за соседними столиками – «а ну как мою тарелку туда поставили, а я тут жду?» – и долгий распил счета в конце. Неизменный атрибут всех стадий – мобильник. Да, сейчас мы пялились в свой гаджет немного меньше, чем в самом начале, но все равно ни один из «паломников» (включая и меня, разумеется) не представлял себе прием пищи без новостной ленты и посещения соцсетей.

«Цивилизация во всей красе…»

Собственно, именно это слово пришло на ум, когда мы въехали в Шигадзе. Здесь, в сравнении с Гянгдзе, все было куда более цивилизованным: по дороге в Ташилунпо я с удивлением обнаружил среди пестрых вывесок табличку «Бургеркинг», а также вполне европейскую (по крайней мере на первый взгляд) кофейню, смотревшуюся здесь так же чужеродно, как русский в ушанке и ватнике, медитирующий в одной из пещер Самье.

Кроме того, здесь все было насквозь пропитано пафосом, так свойственным туристическим городам. Побродив по монастырю, сделав множество кадров и послушав театральное представление в стиле китайской оперы, я оставил группу, сел на лавочку за стенами Ташилунпо, раскурил сигару и взялся писать дневник. Описывать храм в подробностях не стал: по сути, он вызывал те же чувства, что и иные тибетские святыни, – красиво, дорого, с налетом мистицизма… но не покидает чувство, что ты уже видел подобное множество раз…

Когда все события минувшего дня успешно конвертировались в килобайты текста, я спрятал планшет в рюкзак и побрел в отель. Все вокруг шумело, сверкало, блестело… и, сказать по правде, немного раздражало своей навязчивостью. По счастью, мне повезло забрести на тихую улочку, и отсутствие каких-либо звуков стало настоящей симфонией для моих ушей. Я даже шаг сбавил, не желая покидать этот островок спокойствия, столь редкий в условиях Шигадзе. Взгляд мой скользил по дверям и окнам потрепанных домов, прячущих фасады в полумраке вечера… пока не наткнулся на вывеску мастерской художников танка – картин-свитков. Некоторые экземпляры висели за стеклом, привлекая внимание туристов. Задержавшись на пару мгновений, я в итоге провел у мастерской не меньше четверти часа: зрелище было поистине завораживающим – казалось бы, ничего особенного, но сама необычная фактура танка придавала типовым тибетским образам некий дополнительный шарм.

Следующей остановкой на пути стала книжная лавка. Помедлив, я толкнул дверь – скорее машинально, нежели вправду надеясь войти – и с удивлением обнаружил, что она не заперта. Продавщица, услышав скрип петель, оторвалась от чтения и с улыбкой спросила что-то на китайском. Я с помощью гугл-переводчика все-таки задал ей свой вопрос:

– Есть ли у вас книги про дихрою?

Продавщица ненадолго задумалась, а потом кивнула и куда-то ушла. Вернулась она пару минут спустя, неся в руках большую книжку в матово-красной обложке с вензелями. Все тот же гугл-переводчик помог понять, что это – книга по тибетской медицине. Продавец на пальцах показала цену, и я, расплатившись, с книгой под мышкой продолжил свой путь к отелю.

– А вот и наш волк-одиночка, – хмыкнул Лама, когда я вошел в лобби. – Что за книжка?

Они с Ребе вдвоем скучали на диванчике, дожидаясь, видимо, остальных.

– По тибетской медицине, – ответил я. – Может, в ней про дихрою будет…

– Опять дихроя, – улыбнулся Боря. – Думаешь, найдешь ее?

– Не знаю. Но, пока тут, почему бы не попробовать?

Лама кивнул и с гордостью сказал:

– Ты в курсе, что наш пробег перевалил за 1500 километров?

– Ну, для десяти дней не такая уж космическая цифра, – улыбнулся я.

– Ну да, так вроде подумаешь – немного. Но сколько впечатлений!.. Сложные, интересные, красивые и непредсказуемые дороги Тибета…

– Каждая со своей душой, – кивнул я.

– Паша только что написал, – сказал Ребе, помахав в воздухе телефоном. – Который «чайный мастер»…

– Ну, звучит ведь, звучит! – хохотнул Лама.

– Что говорит? – с улыбкой спросил я.

– Говорит, нормально долетели.

– Про чай не написал? – вставил Боря.

– Не-а, – покачал головой Ребе. – И про долг ни слова.

– Ладно тебе, напишет, – отмахнулся я.

– Да я не сомневаюсь, но… хоть бы спросил, куда деньги перевести.

Саша заметно нервничал, и виной тому, разумеется, было не только наплевательское отношение Паши к своему же обещанию вернуть долг сразу по возвращении в Москву, но все в совокупности. По сути, Ребе больше всех натерпелся от капризов «чайного мастера» – вспомнить хотя бы, как он гнал вниз мотоцикл Ларисы, брошенный Пашей на вершине монастыря. Но обиднее всего, что за разруливание ситуации с оплатой ремонта, которое отняло у нас уйму сил и эмоций (а возможно, и по тыщенке баксов), Паша даже не сказал спасибо, словно это была наша прямая обязанность – разобраться с его проблемой, которая могла подставить всю группу. По всей видимости, именно это выводило Сашу из себя.

Я же – то ли из-за общения с голосом, то ли из-за некой психологической усталости – уже не принимал происходящее так близко к сердцу, а потому лишь повел плечом и сказал:

– Ну сам ему напиши, раз так переживаешь.

– Да сейчас же…

Некоторое время Саша набирал сообщение, а потом тихо усмехнулся чему-то.

– Что там? Ответил? – оживился Лама.

– Не. Новость его увидел, с фотками, в мордокниге цукерберговской. Верхний комментарий зацените.

Саша протянул нам телефон, и мы с Борей уставились на экран. С фотографии нам улыбался некий мужик в черном костюме с цветастым логотипом на груди. Позади мужика находилась аэротруба, инструктором которой он, видимо, и являлся.

Комментарий незнакомца гласил:

«Лучше бы деньги, потраченные на путешествие в Тибет, нищим детям Тибета отдали!!!»

Я, признаться, слегка опешил от такого заявления. И эти слова изрек не Далай-лама XIV, не иной добродетельный человек, посвятивший свою жизнь борьбе с голодом и болезнями, а обычный русский мужик, который, готов спорить, никогда не занимался благотворительностью.

Открыв на своем планшете Пашину страницу, я долистал до нужного комментария и застучал по экрану, набирая ответ:

«1) только завистливым уебкам приходит в голову считать чужие деньги;

2) только скудоумным баранам свойственно считать, что в Тибете царит нищета, тогда как тут кругом первоклассные детские сады, школы и медицина. Люди, которые никогда не бывали в Тибете, но при этом сочувствуют нищим детям Китая, ничем не лучше американских реднеков, всерьез рассуждающих о том, что по улицам России бродят белые медведи с балалайками и водкой;

3) только малодушный скупердяй может стричь с лохов бешеные бабки за висение в потоке воздуха и тратить их на свои нужды вместо того, чтобы помогать нищим детям России».

– Ты чего, ответ ему пишешь? – удивился Ребе.

Я кивнул и прочел им свой коммент. Друзья от услышанного натурально опешили.

– Ну и зачем? – недоуменно спросил Лама.

Я открыл рот… и закрыл.

«А правда – зачем?»

«Да ладно, это же самое крутое свойство интернета: если сказать мудаку в соцсети, что он мудак, он, разумеется, прислушается и сразу перестанет им быть», – хмыкнул Андрей в моей голове.

– Правда ваша – незачем, – признал я. – Толку от этого никакого.

Парни облегченно улыбнулись, а Андрей, смеясь, проворчал:

«Вот, кажется, ты тоже потихоньку начинаешь понимать…»

«Понимать что? Что воевать с ветряными мельницами бессмысленно?»

«Понимать, что все – бессмысленно. Вчера тоже когда-то было сегодня и даже завтра, и где оно теперь? Там же, где будем рано или поздно все мы – в забытье».

– Ладно, вон народ идет, пошли ужинать, – сказал Лама, поднимаясь с дивана.

Иронично ли, что ужин в разнесчастном «Бургеркинге» после недели тибетской кухни оказался для всех нас сродни маленькому празднику? Мы уплетали картошку и бургеры, будто это были лучшие яства на свете. Тот, кто открыл «Бургеркинг» в Шигадзе, где обычный бутерброд сравним по стоимости с ужином тибетской семьи, либо отчаянный человек, либо гений.

Сложно понять, то ли бургер так подействовал в разряженной атмосфере Тибета, то ли сказалось эмоциональное возбуждение от злопыхателя в «мордокниге», но ночью мне приснился весьма странный сон.

Будто мы с Андреем, облаченным в оранжевые одежды монахов, сидим в покоях Далай-ламы дворца Потала за дорогим резным столом. Я курю сигару, Андрей – кальян; попутно мы пьем «пепси» из чайных кружек и беседуем о самых разных вещах – например, о том, что человек находится в плену своих эмоций, и, хоть писатели и режиссеры давно твердят об этом на каждом углу, наука заинтересовалась эмоциями относительно недавно.

– Ты будешь удивлен, – сказал Андрей, оглаживая бороду, – но у обезьян есть способность к творчеству. Да-да, и многочисленные научные эксперименты это подтверждают. Конечно, на берегах Брахмапутры ты не встретишь обезьяну с карандашом или с печатной машинкой, но важно другое – между творческим потенциалом человека и примата нет непроходимой стены. Вся разница – в спектре переживаемых эмоций. И здесь культурно-исторический бэкграунд выходит на первый план. Человеческая природа достраивается в течение жизни, обрастая нормами, табу и предписаниями, полученными из социума, из культуры. Способность человека усваивать культуру и ею руководствоваться обеспечила нам биологический триумф в эволюционном смысле.

– Да, но как же страх с точки зрения культурного опыта? – с улыбкой спросил я.

Выпущенное мною облако дыма приняло форму трясущегося от страха кроманьонца.

– Если человека сбросить с обрыва, ему будет страшно, как и любому животному, – это ведь тоже эмоция! – глядя, как рассеивается мимолетный морок, докончил я мысль.

– В страхе нет культурной составляющей, – покачал головой Андрей. – Это инстинкты, как размножение, насыщение… самосохранение. Но их форма различна в культурном контексте. Очереди обреченных людей в печи Освенцима – страшный, но важный пример. Культура выработала механизмы блокировки и смягчения страха смерти. При этом культурный феномен как «смертельная голодовка» доказывает, что даже инстинкт «есть, чтобы не умереть» не является принудительным для человека. Человек может принять решение заморить себя голодом до смерти.

– А как быть со скукой? Это ведь только человеческая эмоция. И хотя она появилась сравнительно недавно, может, 200–300 лет назад, когда человек перестал тратить все свое время на борьбу за выживание. Об ее историческом бэкграунде говорить не приходится. Думаю, Далай-лама пятый и тринадцатый скучали одинаково скучно.

– Скука – это не эмоция, а недостаток эмоций. Плохие находят тебя сами, хорошие обычно ищешь ты. Такая вот несправедливость.

– Я бы сказал, что хорошие, как правило, ищешь в книгах и кино, плохие дарит человеческое общение. При этом эмоции от просмотра фильма и прочтения книги различны, почему? – спросил я, швырнув чашкой с «пепси» в стену, покрытую витиеватыми тибетскими орнаментами.

Отскочив обратно, чашка приземлилась на прежнее место передо мной. Нахмурившись, я сделал глоток и с наслаждением отметил, что внутри чашки – отвар дихрои.

– В кино эмоции более концентрированные, мы, по сути, видим в конкретном фильме конкретное высказывание режиссера, – сказал Андрей.

Он на глазах стал преображаться: изменились черты лица, одежда, пара минут – и передо мной уже сидел Борис Гринберг, оправляя вздыбившийся на груди мотокостюм.

– В литературе все сложнее и интереснее, – как ни в чем не бывало продолжил он мысль. – В книге легко представить себя героем. Представить мир человека, о котором читаешь, понять те эмоции, которые он испытывает. Это происходит быстро и бессознательно. В кино герой уже изображен, и это, очевидно, не ты.

Мне, вероятно, следовало удивиться, но я почему-то отнесся к метаморфозе, произошедшей с Андреем, как к должному, и как ни в чем не бывало спросил:

– А как быть с творчеством? Эмоции – это ведь топливо для него, верно? Тогда почему им занимаются лишь единицы. Обезьян с карандашом я в Тибете не встречал, но и художников танки видел лишь однажды.

– Для того чтобы заниматься творчеством, нужно на это тратить усилия – ресурсы и время. То есть нужно быть уверенным, что творчество сделает твою жизнь богаче и интересней. А так считают единицы. Своеобразная работа эмоционального интеллекта – она различна у всех, значит, и эмоциональный мир у всех разный. В большинстве своем человечество рассуждает скучнее и проще: «А нахуя?»

– «Нынешняя молодежь привыкла к роскоши, отличается дурными манерами, презирает авторитеты, не уважает старших, дети спорят со взрослыми, жадно глотают пищу, изводят учителей». Сказано – как будто вчера, а это Сократ.

Сделав очередной глоток, я испытал разочарование: в чашке снова было «пепси». Мы встретились с Борей взглядом, и на миг мне почудилось, что он смотрит на меня серыми глазами Андрея.

– Выходит, те разговоры о деградации человечества, – откашлявшись, продолжил я, – об отказе от творчества, скорее, пафос и скудость собственного опыта?

– Конечно! – воскликнул Борис и тут же обратился Цыбиковым.

– Понять другого намного легче, чем себя, особенно если этот человек жил в начале ХХ века, – продолжил мысль востоковед. Вода в кальяне шумно забурлила, когда он вставил мундштук в рот и вдохнул дым полной грудью. – Читая о несправедливости современного мира, невозможно смотреть на картину беспристрастно: эмоции – любовь, ярость – затмевают взгляд, лишают нас объективности. Гораздо легче читать о строительстве дворца Поталы, несмотря на то что на той стройке погибли тысячи рабов. История – это когда все умерли. А пока все не умерли, мы не можем беспристрастно оценивать себя и других.

– Кстати о смерти… как по-вашему, уместно ли ставить вопрос, в чем смысл смерти? Никто не знает, что такое смерть. Опыт смерти исчезает вместе с человеком. При жизни мысли о смерти преследуют человека постоянно. Я существую – значит я смертен. Есть начало – будет и конец. Исходя из неизвестности смерти, «человеки разумные» рассуждают о профанстве идеализма, допускающего бессмертие души, или мифах материализма, убеждающих, что после смерти остаются плоды трудов человека…

– Смерть присутствует своим отсутствием, – обратившись обратно в Андрея, сказал мой собеседник. – Хотя ее пока нет, она неминуемо придет. Она неминуемое будущее и финальная возможность. После нее других возможностей не будет. Смерть – как граница надежд и мечтаний, страданий и боли.

«Никто не видел лица собственной смерти, – вторил ему голос в моей голове. – Всем кажется, что смерть всегда впереди. Даже большинство безнадежно больных верят, что будут жить».

– Текучая повседневность – видимость, подменяющая существование, – продолжил Андрей. – Сегодня мысли о смерти изгоняются. Но смерть по-прежнему за плечами у каждого. Озабоченность продолжительностью жизни беспечна относительно смерти. Религиозные и моральные рассуждения о смерти подменены медико-биологическим дискурсом в винотеках и кальянных. Отношение к смерти выражается в её замалчивании.

«Если состояние счастья и достижимо, то длится совсем недолго».

Столбик пепла упал с кончика моей сигары; в том месте, где он коснулся пола, образовалась дыра, в которой я увидел серо-белое облако.

«Сигарный пепел, как иллюстрация мимолетности удовольствия, переходящего в смерть. Дарю идею: энциклопедия пепла всех сигарных брендов».

– Это будет успех? – c улыбкой уточнил я.

– Успех – случайный, удачный исход ошибочных решений.

Теперь они говорили по очереди – голос гремел в голове, Андрей вещал в реальности.

«За одной удачей стоят миллиарды неудач, о которых никто не вспоминает».

– Изначально, решение на основании предположений о будущем ошибочно.

«Объективной модели будущего не существует».

– Парадокс в том, что именно ошибочные решения формируют будущее.

«Миллиарды решений в секунду. На миллиард ошибок одно удачное совпадение. Просто повезло».

– Не нужно подводить сюда теории о талантах и гениях. Это как заполнить лотерейный билет и снять джек-пот.

«У каждого человека свой персональный взгляд на мир и свой образ мира».

– Обосновывать свои рассуждения не означает говорить о реальности.

«Религия – всего лишь традиция и вера. Восковой слепок убеждений без рассуждений».

«Наш мир – наихудший из возможных миров, научиться выживать в нем можно только тренируя терпение».

«Победить всю эту хуйню мира невозможно, её можно только пережить. Залог долголетия – одиночество…»

– А побочный эффект долголетия – похуизм.

«Похуизм, скорее, побочный эффект интернета».

– Интернет по замыслу создателей должен был способствовать интеграции, а в реальности развил национализм, ксенофобию и порноиндустрию, – вставил Борис Гринберг, входя в покои Далай-ламы. Он неотрывно смотрел на экран телефона, по которому шустро водил указательным пальцем. – Алгоритм интернета делает популярным невежество, только это интересно массе, поэтому появление сегодня популярного блогера-философа для воодушевления людей на обсуждение сложных вопросов невозможно.

«Это как в старом анекдоте – «прыщи потому, что не трахают, не трахают потому, что прыщи», – вдруг сказал за моей спиной Лама.

Я обернулся через плечо, но никого не увидел. Из дыры в полу внезапно повалил дым, орнаменты на стенах вспыхнули красным светом и замерцали, разгораясь все ярче и ярче, пока красная пелена не ослепила меня… а потом все резко погрузилось во мрак.

•••

Август 1901 года

Возвращение в Лхасу. Сборы перед отъездом домой. Долг Ионданя

– Так а домой ты когда возвращаться планируешь? – спросил Жаргал, когда они с Цыбиковым пешими возвращались в Лхасу из древней столицы Цзэтан мимо рисовых полей, на которых усердно трудились изможденные тибетцы.

– Десятого сентября обратно в Кяхту пойдет караван, вот с ним и отправлюсь, – ответил Гомбожаб.

– Это сколько ж ты тут пробыл, в Тибете? – поинтересовался Жаргал.

– Больше года уже.

– А еще дорога несколько месяцев… Соскучился, поди, по родным?

– Да, – ответил Цыбиков.

На самом деле какой-то особой тоски он не испытывал. Просто денежное довольствие, выданное ему Санкт-Петербургской академией наук, уже подходило к концу, а тибетские монастыри настолько наскучили Гомбожабу, что он готов был идти хоть завтра, лишь бы поскорее покинуть здешние края. Дальнейшее нахождение в Тибете казалось Цыбикову бесполезной тратой времени – все самые значимые места востоковед уже посетил, снимки на спрятанный в молитвенный барабан фотоаппарат сделал и потому считал свою миссию вполне завершенной.

«Савельев по крайней мере должен быть доволен».

Дневники официальные тоже неизбежно начали сходить на нет, а вот в личный Цыбиков теперь записывал значительно больше. Когда магия старинных монастырей и городов под действием отрезвляющей дихрои отпустила разум Гомбожаба, он смог обратить внимание на гораздо более важные вещи, прежде не видные за мишурой и богатством статуй и молитвенных ступ. Везде, куда заезжал Цыбиков, царила нищета. Бедняки истово молились и работали, искренне веря, что это позволит им скорейшим образом обрести высшее просветление – нирвану, – а власть имущие охотно пользовались этим рвением простолюдинов: идя мимо очередного поля и видя, сколько человек трудится там, востоковед ловил себя на мысли, что большая часть тибетцев просто не представляют себе иную жизнь, без надорванных спин и сжатых приступом артрита пальцев, без тяжелого недолеченного кашля и трясущихся от напряжения ног.

«Неужто это и вправду так важно? – размышлял он, скользя взглядом по грязным беднякам, меж которых бродили хмурые люди с палками. – Неужто жить – значит пахать с утра до ночи под надзором охраны?»

«Чушь. Труд нужен только для того, чтобы меньше думать, – пока трудишься, ты не то, что не решаешь проблему, ты ее даже не осознаешь до конца», – сказал незримый «собеседник» Цыбикова.

«Но это же… неправильно, нет?»

«Почему же? Не делайте рабов свободными, иначе они сойдут с ума – мудрость, проверенная веками».

С этим трудно было поспорить: странствуя по дорогам Тибета, Гомбожаб ни разу не видел, чтобы кто-то из работавших на полях бедняков вздумал если не взбунтоваться, то хотя бы недобро посмотреть на угрюмого надзирателя, ударившего его палкой по горбу, чтобы шустрей работал. То ли это подчинение уже настолько въелось в естество здешних простолюдинов, то ли они действительно верили, что все нынешние страдания идут на пользу их карме.

«То ли действительно просто не успевают думать. Задумался – получил палкой, поэтому думать нельзя…»

Слуга, как заметил Цыбиков, в сторону работяг старался не смотреть – поначалу Гомбожабу это в глаза не бросилось, но потом он понял, что Жаргал действительно нарочно отводит взгляд. Востоковед хотел спросить напрямик, но потом решил, что это его не настолько волнует.

«Хотя, конечно, странно…»

«Чего странного-то? – хмыкнул голос. – В его понимании он сейчас выше них – ему не приходится пахать с утра до ночи, он просто носит на плечах чужую кладь с места на место. В его понимании, люди с полей должны ему завидовать, но тем просто некогда, вот он и разочаровывается».

Вскоре на горизонте замаячили позолоченные крыши лхасских храмов, дворцы перерожденцев и дорогие дома самых влиятельных лам. В этом пейзаже, как вдруг понял Цыбиков, был заключен весь Тибет в миниатюре: сначала путники, идущие в Место Богов, видели только изысканные верха; потом уже, по мере приближения, они обнаруживали перед собой стены не такие чудесные, но все еще крепкие; наконец, подойдя практически вплотную, гости Лхасы недоуменно взирали на покосившиеся халупы, что прятались в тени величественных построек; халупы эти принадлежали самым бедным монахам и простолюдинам и напоминали корявые и уродливые деревца, которые не выросли в полную высоту из-за красавцев-вязов с раскидистыми кронами, всю жизнь заслонявших юных соседей от солнца. Хижины, как знал Цыбиков, возникали и пропадали с незавидной частотой, тогда как дворцы стояли веками.

«Никому нет дела до того, что происходит в грязи, – когда задираешь голову, под ноги не очень-то смотришь», – равнодушно прокомментировал голос.

На крылечках городских халуп, мимо которых проходили Гомбожаб и Жаргал, сидели старики с помятыми морщинистыми лицами. Некоторые из них курили уже знакомую Цыбикову вонючую смесь сена с соломой, потому что не могли позволить себе табак. Старики смотрели бесстрастно, дым от самокруток размывал их очертания, отчего все курильщики казались близнецами, похожими друг на друга, как две капли воды.

«Собственно, так к ним и относятся – как к некой безликой массе, где каждый может заменить другого…»

Не сказать, чтобы Цыбиков болел душой за всех и каждого встречного, нет, – он скорее взирал на бедняков с позиции исследователя, бесстрастно отмечающего печальные факты их жизней. Востоковед прекрасно понимал, что людское терпение практически бесконечно. Да, возможно, однажды, как уже бывало в истории, война или голод все же приведут к бунту, который похоронит нынешних надзирателей и весь их режим…

«Но что будет потом? Что простолюдины будут делать с вновь обретенной свободой? Сейчас они живут плохо, но по крайней мере не переживают о том, что будет завтра. Они встают, работают, за это получают свой кусок хлеба и крышу над головой, под которой высыпаются после тяжелого дня перед следующим тяжелым днем…»

«Именно. Это просто в их головах. Вдобавок они искренне верят, что, восстав против господ, попортят свою карму. Поэтому бунта можно не бояться – разве что однажды кто-то прополощет им мозги хлеще, чем это сделали местные ламы во главе с Тринадцатым Перерожденцем… но когда это будет и будет ли вообще – неизвестно…» – сказал голос и зевнул.

Наконец, когда уже начало смеркаться, впереди показался знакомый фасад гостиницы Цэрин. Пропустив Жаргала вперед, Цыбиков вошел следом за ним и увидел Тинджол. Девушка сидела за столом и возилась с домовыми книгами. Заслышав шаги, Тинджол подняла голову и, увидев востоковеда, приветливо улыбнулась ему.

– Здравствуй, Гомбожаб.

– Здравствуй, – сказал Цыбиков, подходя к столу. – Будь добра, дай ключ от моей комнаты.

– Конечно, сейчас… – тут же засуетилась Тинджол.

Она открыла ящик и, найдя нужный брелок, протянула его востоковеду со словами:

– Мама просила узнать, когда ты собираешься внести плату за следующий месяц?

– Я сам хотел обсудить этот вопрос с ней, – кивнул Цыбиков. – Дело в том, что 10 сентября я убываю из Тибета, а потому хотел бы заплатить не за весь месяц, а только за его треть.

– Вот как… – протянула Тинджол. – Ну, хорошо, я передам ей твои слова…

Весть о скором отъезде Цыбикова, похоже, расстроила девушку. Впрочем, самого востоковеда сей факт заботил мало: поигрывая ключами, он пошел наверх, чтобы впустить Жаргала в комнату. Тинджол задумчивым взглядом провожала Гомбожаба, но он так ни разу и не обернулся. Поднявшись, востоковед отпер дверь и впустил Жаргала внутрь; положив сумки на пол посреди комнаты, слуга выпрямился и облегченно вздохнул. Лоб парня блестел от пота – дорога его заметно утомила.

Цыбиков, окинув слугу рассеянным взглядом, высыпал монеты из кошелька на ладонь и, отсчитав нужное количество, передал ланы Жаргалу:

– Вот, держи. Можешь быть свободен.

Парень спрятал выручку за пазуху и, поблагодарив Гомбожаба, покинул комнату. Цыбиков уже собирался закрыть дверь, когда из коридора послышался голос Жаргала:

– Ты уже нашел слуг, с которыми отправишься 10 сентября?

Востоковед выглянул в коридор: парень стоял возле лестницы и вопросительно смотрел на путешественника.

– Пока что нет, – покачал головой Гомбожаб. – А ты что, хотел пойти со мной?

– Не я, – покачал головой Жаргал. – Но я знаю одного бурятского ламу, который с радостью пошел бы. Он бы сгодился тебе в толмачи. Если хочешь, я скажу ему, чтобы зашел к тебе.

– Ты прав, хороший толмач мне понадобится, – кивнул Цыбиков. – Скажи, пусть приходит.

– Хорошо, – кивнул Жаргал. – Его зовут Рэншэн. Думаю, он придет к тебе уже завтра.

– Прекрасно, – сказал Цыбиков. – Прощай, Жаргал.

– Прощай, Гомбожаб.

Слуга ушел, а Цыбиков, сбросив пыльную дорожную одежду, завалился на лежак и быстро уснул. Снилось ему прекрасное ничто.

Рэншэн пришел рано утром, еще до того, как Гомбожаб успел позавтракать, чем немало удивил востоковеда.

– Когда Жаргал успел тебе рассказать? – спросил он, глядя на гостя поверх дымящейся чашки с отваром. – Мы же прибыли вчера поздно вечером!

– Тогда и рассказал, – с неуверенной улыбкой пожал плечами Рэншэн.

Он оказался весьма смышленым малым, и Цыбиков безо всяких сомнений его нанял. Рэншэн, обрадованный тем, что они договорились, ушел, а Гомбожаб отправился на торговую улицу за сувенирами и книгами. Для востоковеда это была настоящая мука, но Савельев настаивал, чтобы востоковед привез как можно больше материалов для исследования, а что лучше могло рассказать о Тибете, чем труды местных авторов и изделия местных мастеров, вроде молитвенных колокольчиков? Дело осложнялось тем, что Лхаса славилась подделками, и Цыбикову приходилось лично просматривать каждый предмет с точки зрения его подлинности и ценности для Академии наук, чтобы не привезти обратно искусно сделанную, но бесполезную для исследования безделушку. В итоге Гомбожаб провел на рынке несколько долгих часов, после чего, порядком утомившись, отправился обратно в гостиницу. Добыча востоковеда была не слишком богата – десять книг и ворох различной тибетской мишуры.

Чуть в стороне от дверей гостиницы, переминаясь с ноги на ногу, стоял худющий бедняк в лохмотьях. Востоковед скользнул по нему рассеянным взглядом и хотел уже войти внутрь, когда тощий вдруг сказал:

– Здравствуй, Гомбожаб.

Цыбиков обернулся и посмотрел на нищего уже куда внимательнее, чем прежде.

– Иондань? – удивленно пробормотал востоковед, наконец поняв, кто перед ним.

Его бывший слуга очень сильно похудел с момента их последней встречи несколько месяцев назад. Складывалось впечатление, что все это время Иондань не ел и не спал… и уж точно не выпивал: взгляд его был трезвым и очень усталым, да и специфический запах алкоголя отсутствовал.

«Да и уши на месте, стало быть, в жернова законников тоже не попал…»

– Что ты тут делаешь? – спросил Цыбиков.

Монгол искоса посмотрел по сторонам, потом вытащил из-за пазухи потрепанный кошель и передал его опешившему Гомбожабу.

– Это что такое? – не понял востоковед.

– Пятьдесят ланов. Мой долг.

Цыбиков посмотрел на кошель в своей руке.

«Не может быть…»

Если судить по весу, то внутри кошеля действительно было около пятидесяти ланов.

– Все? – спросил Иондань, хмуро глядя на Гомбожаба.

Бедняк едва стоял на ногах от усталости. Казалось, он может упасть от малейшего дуновения ветра.

«Видимо, все это время он горбатился на полях, чтобы вернуть долг… а, возможно, украл».

Цыбикову стало тошно от этой ситуации. Он ждал от Ионданя чего угодно, но не этого. Любых отговорок, а не выполнения обещания.

«Так нельзя».

Неподвижно глядя на Ионданя, Гомбожаб развязал шнурок кошелька, запустил руку внутрь и, вытащив несколько монет, спрятал их за пазуху, не считая. Монгол смотрел на него, не понимая, что происходит. А Цыбиков тем временем, аккуратно завязав шнурок, протянул кошелек обратно Ионданю со словами:

– Пойди, поешь. И выпей кружку за мое здоровье. Через две недели я уезжаю из Лхасы.

– Но… почему? – одними губами спросил монгол. – Почему ты возвращаешь мне эти деньги? Разве они не пригодятся тебе в пути?

– Говорят, местные духи до того любят золото, что насылают беды на головы самых скупых паломников, увозящих с собой из Тибета лишнее, – ответил Цыбиков, с улыбкой глядя на монгола. – А я хочу доехать домой целым и невредимым. И не думать, что из-за моей жадности где-то в Лхасе умер один бестолковый монгол.

Отвернувшись, Цыбиков как ни в чем не бывало пошел к двери, ведущей в гостиницу, оставив Ионданя наедине с его недоумением.

Времени на подготовку к пути из Лхасы в Кяхту оставалось совсем немного.

•••

10 октября 2019 года

Вещий сон. «Пепси». Учения на перевале. Дамшунг. Беседы с Гринбергом о квантовом компьютере. «Тибетский стих»

Когда я вошел в пещеру, монах уже был там – сидел в позе лотоса на цветастой циновке в окружении толстых свечей, освещающих пещеру желтоватым светом. Позолоченные статуи божеств взирали на меня с глумливыми гримасами на блестящих лицах. Повернув голову, монах посмотрел на меня с извечной своей полуулыбкой и сказал:

– Входи, присаживайся.

Я молча вошел и опустился на циновку, которая лежала на полу буквально в паре метров от старика. Теперь мы сидели друг напротив друга. Я видел его запредельно добрые глаза, морщины, даже торчащее из-за пазухи горлышко мешочка, откуда в прошлую нашу встречу монах достал круглую красную таблетку.

– Что же, рассказывай, – сказал мой улыбчивый собеседник. – Какие сомнения привели тебя ко мне на этот раз?

– Меня мучают два вопроса, – откашлявшись, произнес я. – Первый – завтра мы выезжаем в Дамшунг, к озеру Нам-Тсо, и я очень хочу проехать дорогой, которая не входит в запланированный Ламой маршрут.

– Чем тебя так манит эта дорога?

– Она не туристическая. Думаю, там могут быть перевалы невероятной красоты.

Монах с улыбкой кивнул и спросил:

– А второй вопрос?

– Второй… – Я немного смутился. – Ну… я не понимаю, почему в Тибете нет «пепси».

Монах выгнул бровь, и я, видя это, пояснил:

– Не то, чтобы я прямо фанат этого напитка, но под сигару он мне нравится больше «колы». Поэтому я очень удивился, что нигде его не встретил. Вот даже вчера, в «Бургеркинге» – только «кола» и никакого «пепси».

Монах улыбнулся еще шире и сказал:

– Думаю, завтра ты найдешь ответы на оба эти вопроса.

– Я надеялся, что ты на них ответишь, – неуверенно хмыкнул я.

– Помилуй, Максим, – рассмеялся монах. – Не требуй от сна больше, чем он может тебе дать.

Я кивнул и проснулся. Некоторое время лежал, рассеянно глядя на темный потолок, потом потянулся к телефону и посмотрел на время – до неизбежного вторжения будильника в мое утро осталось всего пять минут.

«Мистика… Впрочем, я уже неделю слышу в голове голос Андрея, а тут – какой-то странный сон… Нашел, чему удивляться. Простое совпадение».

Однако странности с пробуждением не закончились. Умывшись и придя в лобби отеля, я обнаружил там Ламу и Джимми – стоя неподалеку от входа в кафе, они что-то увлеченно обсуждали.

– Доброе утро, – поприветствовал я, подходя к ним. – Что-то случилось?

– Доброе, – буркнул Лама. – Да вот, Джимми решил с самого утра настроение подпортить немного.

– Я всего лишь сообщил, что дорога, по которой мы планировали сегодня поехать в Дамшунг, закрыта на ремонт, – пожав плечами, объяснил наш провожатый.

Я от такой новости слегка опешил.

«Но ведь вчера о ремонте и речи не шло… или они просто не узнавали?»

– Какие у нас варианты? – осторожно спросил я.

– Похоже, вариант всего один, – хмуро посмотрев на Ламу, сказал Джимми. – Помимо той дороги, есть еще другая – вроде той, через перевал Цыбикова в Гьянгдзе. Но по ней нельзя будет ехать быстро.

«Теперь осталось только, чтобы Лама…»

– Что ж, если другого пути нет, поехали по этой, старой… – проворчал Боря.

Вот так странно мы попали на ту дорогу, о которой я во сне рассказывал монаху.

«Ты, наверное, не услышишь это, – подумал я, – но – спасибо».

Конечно, умом я понимал, что ремонт дороги начался не из-за моей ментальной просьбы – разумеется, никто не делает подобные вещи внезапно, без подготовки, без техники, без рабочих. Но отделаться от мысли, что без магии тут все же не обошлось, было чертовски трудно.

Еще больше меня сбило с толку то, что случилось дальше: на первой же заправке, где мы остановились, я зашел в магазин и с удивлением обнаружил на прилавках рядом с красными банками с «колой» синие – с «пепси».

«Такое вообще бывает?»

Купив себе разом штук шесть – вдруг больше не встречу, – я вышел на улицу, намереваясь убрать их в кофр, и увидел Виталика, который, отчаянно жестикулируя, что-то рассказывал Ламе и Джимми. Подойдя ближе, я услышал:

– Мне нужно было зачекиться на перевале на высоте 5500, а теперь что? На хрен мне ваша очередная «неизведанная» дорога?

– Ну будет тебе тут 5000 метров, мало, что ли? – устало спросил Боря.

– Если рядом 5500 есть, на хрен мне 5000? – хмыкнул Виталик.

– Там ремонт идет, ты не понимаешь, что ли?

– А вы о нем не знали раньше? Когда маршрут согласовывали, не знали, что ремонт собираются начать?

– Не знали.

– А почему не знали? Почему сразу не предупредили?

– Слушай, ну теперь-то какой смысл об этом говорить? – раздраженно сказал Лама. – Ремонт идет, значит, по той дороге мы не проедем. Вопрос закрыт! Хочешь, сам езжай, убедись, если Джимми не веришь!

– Ну и поеду… – буркнул Виталик и, круто развернувшись, пошел к своему байку.

На самом деле, конечно же, он не стал ничего проверять; просто переместился в хвост колонны и плелся там, периодически пропадая с радаров, – видимо, таким образом демонстрировал, что путешествует один.

С одной стороны, я недовольство Виталика понимал – Дава действительно должен был предусмотреть грядущий ремонт и предупредить всех нас. С другой стороны, какой прок трепать нервы себе и окружающим, если изменить уже ничего нельзя? Просто выпустить пар?

А меж тем вторая дорога, на которую мне так хотелось попасть, действительно оказалась великолепной. Асфальтовое полотно было единственным вкраплением цивилизации в это природное царство. Лесополоса за обочиной давно уступила место речному руслу; осень сюда отчего-то еще толком не добралась, а потому мы наслаждались игрой ярких солнечных лучей в зеленоватой воде. Со всех сторон от нас находились холмы, высокие и низкие, покрытые мхами и снегом; иные тянулись на несколько сотен метров, иных поначалу практически не было видно – лишь белые шапки выглядывали из-за линии горизонта – но по мере приближения они обретали контуры, объем и величественность, столь присущие гималайским вершинам.

Упиваясь сказочной атмосферой, я катил вперед под «Черного Лукича», чья песня «Завял цветок» крутилась в моих наушниках на репите:

«Завял цветок, yпал на поле лепесток,

Рассыпался на сотню pадyжных мгновений.

Бежит толпа да поломала воpота,

Hеyдачная мечта, одно мyченье.

Всё не век гоpевать, всё не век чашy пить,

Бyдет вpемя встpечать, бyдет вpемя любить.

А пока подождать, а пока потеpпеть,

Погоди помиpать…»

Апогей красоты – перевал с видом на заснеженные семитысячники, горные вершины, укрытые сверху толстыми снежными одеялами. Положив ноги на руль, я вытянулся на сиденьи, прислонился спиной к заднему кофру и раскурил сигару. Дым устремился вверх, к облакам. Затянувшись, я сделал глоток газировки из голубой банки и посмотрел на линию горизонта. Вдали виднелись бледные очертания новых холмов, к которым нам только предстояло отправиться.

«Да, в такие моменты понимаешь, как здорово жить…»

«А, хуйня. Все это иллюзия смысла, нужная, чтобы убедить себя, что надо жить как можно дольше и всячески оттягивать момент смерти», – уверенно заявил Андрей, до того молчавший.

«Если знаешь, что это иллюзия, нахрена тогда живешь?»

«Да просто хочу посмотреть, чем вся эта хуйня с миром закончится».

Ниже перевала на расстоянии примерно 15 километров проходили военные учения китайской армии. Это зрелище одновременно завораживало и пугало: все-таки несколько тысяч единиц современной техники, заточенной под уничтожение всего живого, на таких высотах и в столь опасной близости.

«А если она никогда не кончится, эта хуйня?»

«Ну, значит, буду жить вечно, хуй с ним», – хмыкнул мой незримый «собеседник».

Пока Олег оформлял проездные документы на очередном блокпосте, я задремал. Наверное, со стороны я выглядел максимально странно – в долине маршировали войска, рычали моторы бронетехники, совершавшей выверенные маневры, а на дороге, развалившись на мотоцикле, стоящем на самом краю перевала, мирно посапывал русский байкер.

«Что это было? – подумал я, проснувшись. – Банальная усталость? Или влияние Андрея?»

Вечером мы прибыли в Дамшунг. Здесь, на высоте 4600 метров, оказалось холоднее, чем в других городах, виденных нами; ночью и вовсе обещали ноль. Впрочем, гостиница оказалась уютная. Правда, «Бургеркингом» здесь и не пахло, а потому снова ели тибетскую еду (правда, в «халяльном исполнении» местных уйгуров), тихо ворча про то, как она осточертела.

Поужинав, я отправился на улицу – покурить сигару. Выйдя наружу, я, к своей радости, обнаружил Борю Гринберга, который уже сидел на лавочке у входа.

– Я тебе тут не помешаю с сигарой? – спросил я, усаживаясь рядом.

– Что? О, нет, конечно! Наоборот, хорошая возможность продолжить наш незаконченный разговор.

– Про фотографии? – раскурив сигару, припомнил я.

– Ага. На чем мы там остановились, не помнишь?

– На незавидном будущем профессиональных фотографов. Ты рассказывал о новых девайсах, которые похоронят эту профессию.

– Ну, похоронят, наверное, сильно сказано… но реальность такова, что сегодня есть очень много таких вещей и навыков, которые для нас торедантны, или, проще говоря, утрачены. Утрачены олдскульные скилы. Например, логарифмическая линейка или экспонометр – да, когда-то люди могли гордиться умением пользоваться ими, но сегодня этот навык не дает тебе никакого преимущества перед другими людьми. Это вполне нормальный процесс, издержки прогресса, если позволишь. И другие навыки завтра, послезавтра, через неделю или год будут также отмирать по причине замены их интеллектуальными системами.

– Секстант, например, – сказал я, глядя на звездное небо и яркий фонарь луны. – Когда-то важнейший прибор для мореплавания, а сегодня такой примитивный с точки зрения технологий навигатор уже не нужен…

– Ну, кстати, секстант – такая любопытная вещь… если на судах его уже не используют, то, допустим, в космосе, где невозможно пользоваться GPS, он обретает новую жизнь. В космосе ведь нет горизонта, там смотрят не за солнцем, а за звездами.

– Да, но в любом случае за ними смотрит не человек, а искусственный интеллект.

– Смотрят машины, да, но ориентируются по приборам, которые аналогичны секстанту. И если вдруг создается аварийная ситуация и машина выходит из строя, то космонавт должен уметь пользоваться настоящим секстантом, этот навык может при определенном стечении обстоятельств стать жизненно важным! По сути, единственное отличие того секстанта от земного – там искусственный горизонт: в космосе невесомость, и ты просто не знаешь, где он находится.

– Ну, с одной стороны, да, новая жизнь старой вещи, но, с другой – космонавты – это все же профессия единиц на планете Земля, тогда как моряков гораздо больше, и вот там секстант уже неактуален.

– Да. Сегодня на кораблях исключен даже звездный альманах, без чего секстант просто железка. Поэтому очень многие обязательные навыки, без которых в наши дни не сделаешь хорошую фотографию, уже завтра могут устареть и стать ненужными. Сегодня важно умение ловить момент; если ты его упустил, кадр утерян безвозвратно. Но уже в относительно недалеком будущем это изменится – не будет никакого решающего момента.

Дверь открылась, и из кафе вышел Лама. Он выглядел чуть более усталым, чем вчера, видимо, из-за споров с Виталиком, но в целом все еще оставался благодушным. Увидев нас, он присел на лавку рядом с Гринбергом, а тот, улыбнувшись ему самым уголком рта, продолжил:

– Машина будет анализировать пространство непрерывно, сама определяя этот решающий момент. То есть это будет осознанный выбор, а не случайное совпадение события, которые ты успел снять, вовремя щелкнув затвором фотоаппарата.

– И какой же машине подобное по силам? – спросил я. – Вот, допустим, квантовый компьютер? Он же может с подобным справиться?

– Нет, поскольку предназначен только для определенного вида задач, – покачал головой Гринберг. – Он даже обычный компьютер не заменит – функционал совершенно иной. Ну, то есть, например, для взлома шифра биткоина он не подходит.

– А в чем его особенность? – нахмурился я. – Супервысокая производительность? Количество операций в секунду?

– Нет. В том-то и дело, что в квантовом компьютере как таковой нет скорости вычислений, – объяснил Гринберг. – Там другой принцип. Обычный компьютер основывается на битах, «нулях» и «единицах». У тебя есть, например, некий бесконечно огромный список имен, и тебе нужно узнать, есть ли среди них Дихроя, то есть пройтись по всему списку и спросить: ты Дихроя или нет, «ноль» или «единица»?

Я кивнул, подтверждая, что принцип работы обычного компьютера мне понятен. Лама же слушал наш разговор, не перебивая.

– В квантовом компьютере все обстоит несколько иначе, – продолжил Гринберг. – У тебя есть база, массив со всеми именами, дальше, когда ты запускаешь поиск Дихрои, все волны, которые являются Дихроей, сразу входят в суперпозицию. И, соответственно, за один такт ты решаешь задачу, сложность которой прямо пропорциональна размеру массива. Поэтому в тех операциях линейной алгебры, где комбинаторика очень важна, квантовый компьютер является настоящей панацеей. Но, к сожалению, до массового производства подобных машин пока еще очень далеко. Там есть ряд сложностей, которые только предстоит решить. К примеру… единица размерности в квантовом компьютере называется кубит и представляет собой запутанную пару фотонов. Самая главная проблема – это как поддерживать ее когерентной, как сохранить ее запутанность. Потому что все выходит из фазы в конечном итоге. Она не бесконечна. Это как игра в квача: если ты отвлечешься, а потом посмотришь, то ты уже не знаешь, кто квач. В диаграммах Ваймана можно показать, что может быть бесконечное количество вариантов, но у них разная вероятность…

– А как он вообще выглядит, этот квантовый компьютер? – спросил я.

Гринберг вытащил из кармана мобильник:

– Сейчас покажу… есть снимок, из Калифорнии…

Некоторое время он листал галерею в мобильном, а потом продемонстрировал фото.

– Больше похоже на самогонный аппарат, – заметил Лама.

Гринберг улыбнулся:

– Ну, есть что-то, наверное… На самом деле, когда он работает, он находится в дюаре с переохлажденным гелием.

– А уран там есть? – продолжал допытываться Лама.

– Нет. А зачем там уран? – удивился Гринберг.

– Ну, что за компьютер без урановой сердцевины? – хмыкнул Лама.

– Лама, тибетская философия побеждает квантовую физику, – улыбнулся я. – Борь, а в Китае есть квантовый компьютер?

– И в России? – вставил Лама.

– Ну, я лично не слышал, чтобы в Китае или в РФ был подобный компьютер, – подумав, ответил Гринберг. – Но это не значит, что его нет, – учитывая, как у нас любят засекречивать все инновационные разработки. Вот агрегат, который я показал на фото – он всего 6 «кубитов». Это сравнительно немного.

– А сколько максимально на сегодня? – уточнил я.

– Сегодня точно дошли до 80… Ну, и совсем недавно я слышал, что вплотную подобрались к планке в 90 кубитов, – припомнил Гринберг.

– А квантовые компьютеры существуют распределенно, или каждый работает самостоятельно?

– Нет смысла делать его распределенным. Он квантовый и распределен уже в масштабах галактики по определению. Куда ты хочешь его распределять, Макс? – улыбнулся Гринберг.

– Ну, кубиты же необходимо собирать, чтобы они вместе работали, поэтому и возник вопрос о распределенной работе.

– Нет, – покачал головой Гринберг. – Они возникают спонтанно и могут какое-то очень короткое время взаимодействовать друг с другом, но потом они разлетаются куда угодно.

– А следующий этап формирования долгий? Вот они разлетелись… и что дальше? Сколько ждать нового… цикла?

– А вот это, Макс, самая большая проблема квантового компьютера на сегодняшний день – как долго ты можешь удерживать когерентность, спутанность пары. В принципе, когда фотоны разлетаются по миру, то они могут быть бесконечно долго, а могут и не быть.

– Хорошо, – кивнул я. – С квантовым компьютером разъяснил, все сложно, только Ламе понятно.

Боря Кац ухмыльнулся и сказал:

– Придумываете что-то, кубиты какие-то… а на самом деле под прикрытием науки самогонку варите. Знаем…

– Ну все, раскусил, – рассмеялся Гринберг.

Я докурил сигару, и мы пошли в отель греться.

Поздним вечером Виталий написал в общий чат гневное письмо, в котором в красках описал все свое раздражение, связанное с изменением маршрута. Лама со словами «как же он задолбал своими истериками» удалил его из обсуждения. Завтра, вероятно, стоило ждать новых припадков.

«А ведь еще вчера казалось, что наступила гармония… но нет, всегда должен кто-то скандалить… Эгоцентризм и невоспитанность – грустное сочетание».

Несмотря на выходки Виталия, на душе у меня было несказанно спокойно. Не знаю, что тому причиной – восхитительный сегодня перевал, общение с Андреем или все в совокупности, – но тем вечером меня впервые за последний год посетила муза, и я написал «Тибетский стих», скорее, даже некую зарифмованную заметку, над которым пообещал себе еще поработать впоследствии:

«Тибетский стих

Этот октябрь раскрыл мое сердце.

Теперь это солнце, снега и пески.

Глупец рубит сук,

Мастер рисует вечность на глади реки.

Я плыву по дороге —

Тибетской шагреневой коже земли.

Всюду мерещится тень Дихрои,

А встречаются лишь блокпосты.

Слёзы гималайской прохлады

В каплях на ветровом стекле.

Я один – боль и причина,

Сцена и зритель, тень на стене.

У каждого своя радуга в небе

И пара любимых дорог:

Что одному конец мира,

Другому лишь первый итог.

Каждая из нитей молитв и улыбок

Плетет своего Вишну.

Можно космос слушать умом,

Но тогда ничего не слышно.

Повороты наматывают дни в года.

Кружева гималайских дорог ближе к звездам,

Что в них нашел?

«Миг и вечность» в споре тибетских лам.

Если меня не слышно, не значит, что я ушел…»

За окном дул промозглый ветер. Завтра должно было похолодать еще сильнее.

•••

Сентябрь 1901 года

Путь в Кяхту. Новое нападение разбойников. Гибель слуг. Воспоминания о Тинджол

«Завтра наконец домой, средств почти нет. Осталось только на дорогу и еще половина того, что обещал Рэншэну и двум другим слугам. Ну и плевать. Писать в последнее время нет желания, поэтому набрал книжек, сувениров, думаю, Савельев будет доволен».

Это была последняя «личная» запись, сделанная Цыбиковым в Лхасе. Следующим утром, 10 сентября, он вместе с караваном курлуков кья23 Сонама покинул Место Богов и отправился обратно в Санкт-Петербург.

Из-за количества вещей, в том числе книг, завернутых в сукно и сырые воловьи шкуры для защиты от сырости, и иных сувениров, пришлось взять около дюжины яков. Рэншэн и двое других слуг сновали между животными, точно назойливые мухи. Цыбиков брел чуть в стороне, от нечего делать любуясь пейзажами, которые еще не успели пропитаться осенней унылостью и хранили отпечаток зеленеющей летней поры.

Единственное, что доставляло востоковеду проблему, – это одышка, которая все не проходила. Каждый день до безобразия напоминал предыдущий: утром, выспавшийся и отдохнувший, Гомбожаб шел довольно резво, но уже после обеда (или едва возникала необходимость подняться на очередной перевал), тот же недуг возвращался, и Цыбиков очень быстро уставал. Каждый привал востоковед встречал с подлинной радостью.

«А как буду радоваться, когда вернусь домой, сложно и представить…»

«Не понимаю этих телодвижений: если все равно подыхать, то плевать ли, где сдохнуть?», – проворчал голос в голове.

Цыбиков не знал, что ему возразить. Он шел домой лишь потому, что истратил практически все свои деньги и боялся остаться ни с чем в чужом краю, где никому не был нужен. Пугала не столько смерть, сколько процесс умирания.

«Лучше уж быстро, от пули или кинжала, чем от голода, отчаянно сопротивляясь мольбам грубого тела о помощи…» – только и повторял востоковед про себя.

Возчики и слуги, нанятые Цыбиковым, держались значительно лучше самого востоковеда – шли уверенно, почти не страдая горной болезнью. Единственное, Рэншэн однажды пожаловался на мигрень, но она, судя по всему, была довольно легкой и никак не могла сравниться с тем недугом, что застал Дешая по дороге в Лхасу в прошлом году. Сам же Гомбожаб спасался лишь отваром из трав с добавкой дихрои, с каждым днем насыпая ее все меньше: казалось, мешочка, проданного Ампилом, хватит едва ли до середины зимы.

«Надо быть экономней».

Ближе к концу сентября Гомбожаб наконец-то более-менее адаптировался к пешему путешествию в темпе их каравана. Даже одышка постепенно сошла на нет; не сказать, что самочувствие стало идеальным, но совершенно точно заметно улучшилось. Шагая рядом с вереницей навьюченных яков, Цыбиков с облегчением думал, что вскоре покинет утомившее его высокогорье и вернется обратно в Петербург, к специфическому, но вполне привычному климату, с его дождями, белыми ночами и небом, остающимся серым на протяжении большей части времени. Впрочем, наличие солнца, как уже понял Гомбожаб, не являлось залогом хорошего самочувствия: в Тибете солнца было безумно много, но никакого облегчения оно не дарило.

«Хотя в Петербурге, конечно же, будет еще больше суеты… все книги, что я привезу, мне же придется и обрабатывать совместно с Савельевым и другими сотрудниками Академии наук…»

Кроме возчиков, яков и паломников со слугами был в караване еще один немаловажный путешественник – собака, огромная, белая и очень красивая. Кроме перечисленных достоинств было у нее еще одно, гораздо важнее прочих – днем тихая, мирная и дружелюбная, с наступлением вечера она менялась до неузнаваемости: всю ночь напролет наматывала круги вокруг лагеря и начинала громко лаять, едва заслышав вблизи какой-то шум или увидев человека. Да, порой она принимала за чужаков кого-то из каравана, но все равно ни единого разу не поднимала вой на пустом месте.

«Возможно, будь у нас такая собака в прошлый раз, те разбойники не смогли бы застать нас врасплох…» – подумал Цыбиков, наблюдая за тем, как их верный сторож, виляя хвостом, неторопливо бредет рядом с мохнатым черным яком, везущим тюки с книгами.

Гомбожаб снова вспомнил ту злополучную ночь, когда погиб предводитель их каравана. Сколько всего людей пало от сабель грабителей, Цыбиков за без малого полтора года успел забыть, но сама обстановка – тела в неестественных позах, стоны раненых, кровь, хлюпающая под подошвами сапог, – врезались в память, как кажется, навсегда. И пусть эмоции остыли, но одна мысль о событиях того дня снова будила отголоски тогдашнего страха.

На сорок первый день пути, когда осень уже начала настойчиво вступать в свои права, раскрашивая листву и траву на склонах в желтые цвета, возникла проблема с яками. Точнее, проблем хватало и прежде – порой, когда их приходилось гнать гуртом, они постоянно теснились друг к другу, бодаясь и сбрасывая вьюки, – но теперь упертые животные наотрез отказались идти через перевал. Поскольку время было уже позднее, решили спуститься на равнину и переночевать там, а наутро уже заново попытаться покорить гору. Пока разбили палатки, пока привязали яков, солнце уже практически спряталось за горизонт.

Вскипятив в котелке воду, Цыбиков отправился в палатку, дабы приготовить отвар. Пока шел в палатку, успел порядком замерзнуть: ветер лютовал вовсю, вдобавок срывался мелкий дождь. В остальном же это был вполне привычный вечер: поставив на столик чашку, Гомбожаб зажег масляную лампу, уложил на колени «Сто ступеней на пути к блаженству» и сделал пометки в обоих дневниках. Сначала скупо, буквально в трех-четырех предложениях, описал минувший день в пути для официальной части, затем перевернул книгу и вписал между строк:

«Сегодняшним вечером Рэншэн сказал,

что после возвращения осядет в Угре и больше в Тибет не собирается. Три года подряд он совершал паломничества в Лхасу, сопровождая нанимавших

его путешественников, и это измотало его порядком. Денег многих Рэншэн не заработал, но скопил

кое-какую сумму, чтобы сделать предложение своей избраннице, Нарантуяа, и сыграть с ней свадьбу…»

Закончив с дневником, Цыбиков улегся спать, однако ближе к полуночи оказался разбужен громким лаем собаки.

«Кажется, это где-то рядом…» – сквозь сон подумал востоковед.

Вскоре к лаю добавились еще и голоса – судя по всему, это перекрикивались возчики.

«Что там происходит?»

Вдруг грянул выстрел. Цыбиков от неожиданности подскочил. Рука нырнула под подушку и сжала рукоять револьвера, лежавшего там.

«Опять напали… Или зверье какое-то дикое пугают?»

Тут выстрелили снова, и Цыбиков, перевернувшись на спину, направил ствол револьвера на выход из палатки. Снаружи доносились крики и выстрелы; видимо, сражение кипело совсем рядом. Держа револьвер наготове, востоковед представлял, как внутрь залетает разбойник с саблей… и падает, сраженный пулей, попавшей ему в грудь.

«Пока не победишь страх, никогда не достигнешь высшей объективности», – заметил голос.

«Только тебя сейчас не хватало…»

«Страх – сильнейшее из чувств, победить его сложнее, чем животную похоть. Но это – одна из важных ступеней. Ты должен понять главное: саблей можно убить не тонкое, а лишь грубое тело. Ты можешь защищать его, но без особого страха потерять. Если справишься, станешь еще ближе к главной цели».

Голос смолк. Цыбиков продолжил лежать с револьвером в руках, однако слова, брошенные его незримым собеседником, не шли из головы.

«Как можно не бояться совсем? Это же на уровне инстинктов… Но в этом, наверное, и заключается трудность пути к просветлению – подчинить тонкому телу толстое и не допускать обратного…»

Последняя мысль успокоила Цыбикова. Он попытался взглянуть на ситуацию холодным взглядом стороннего наблюдателя. Что изменится, если востоковед сейчас погибнет от сабли грабителя? Ничего. Разве что Савельев не получит свои заветные снимки и книги. Но мир от этого никак не изменится.

«Так стоит ли действительно настолько переживать?»

Вдруг в палатку влетел некто в лохмотьях.

– Стой! – воскликнул Цыбиков, подняв револьвер.

Вновь прибывший испуганно вскинул руки вверх и замер, и Гомбожаб понял, что это один из его слуг, Тумур.

– В чем дело? Что там случилось? – спросил востоковед.

Однако Тумур практически не знал русского – продолжая стоять с поднятыми руками, он с ужасом смотрел на револьвер в руках хозяина и лишь тихо бормотал:

– Рэншэн… Рэншэн…

– Рэншэн? – переспросил Цыбиков.

Тумур мотнул головой в сторону выхода.

– Пошли… – уверенно сказал Гомбожаб.

Он поднялся с лежака и вслед за слугой выскользнул из палатки.

Как оказалось, разбойники действовали очень хитро: пока двое отвлекали на себя внимание, начав стрельбу на дальнем конце лагеря, другие грабители попытались увести яков. Опытные возчики быстро смекнули, в чем подвох, и смогли отбить атаку. Правда, без жертв не обошлось.

– Рэншэн, – сказал Тумур.

Толмач-монгол лежал на земле с кинжалом в руке. Рядом с ним суетился лекарь, пытаясь хоть что-то поделать с ужасной раной в правом боку Рэншэна. Поймав взгляд Цыбикова, толмач скосил глаза на него и тихо сказал:

– Подвел я тебя, Гомбожаб… и Нарантуяа тоже…

Рэншэн закашлялся. Цыбиков стоял над умирающим слугой, бесстрастно глядя на доктора, склонившегося над беднягой. Востоковед думал не о том, что вся эта суета совершенно точно тщетна и его толмач обязательно умрет, несмотря на любые старания лекаря, божью помощь и другие факторы.

«Просто грубое тело слишком хрупкое».

Всего покойных набралось четверо. Поскольку среди погибших были монгольские ламы, решили провести обряд небесных похорон, чтобы достойно проводить души на поиски новых оболочек. Тела покойных утром подняли на перевал и скормили стервятникам. Дымились благовония; возчики громко читали молитву. Было холодно и пасмурно – унылая осенняя пора вполне соответствовала церемонии прощания с ушедшими. Цыбиков стоял и бесстрастно смотрел, как птицы рвут трупы на части. И, хоть физически Гомбожаб был во многих километрах от Лхасы, мысли его находились именно в Месте Богов – востоковед вспоминал то, что случилось 9 сентября, за день до отправления в путь.

Тем вечером Цыбиков валялся на лежаке и с тоской взирал на гору вещей. Гора эта занимала добрую половину комнаты.

«А ведь здесь лишь малая часть вещей, остальное хранится в амбарном складе, и там еще раз в пять больше… Интересно, достаточно ли яков я нанял? Хотя плевать. Брошу тут, что не удастся навьючить, скажу Савельеву, что як издох и свалился в реку вместе с тюками, или еще что-то придумаю…»

Внезапно в дверь постучали – робко, будто до последнего сомневаясь, не зря ли пришли.

«И кого там несет? – подумал Цыбиков, скосив глаза. – Даший обычно тарабанит, как сумасшедший…»

Он нехотя поднялся с кровати, подошел и, отодвинув щеколду, открыл дверь.

И замер, увидев лицо гостя.

Точнее, гостьи.

– Добрый вечер, Гомбожаб, – тихо поздоровалась Тинджол.

– Добрый, – пробормотал Цыбиков, все еще немного растерянный.

– Ты завтра уезжаешь?

– Да, как видишь.

Востоковед махнул рукой в сторону сумок и тюков, сваленных на полу.

– Понятно… – протянула Тинджол.

Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, будто не знала, что сказать, но при этом и уходить отчего-то не спешила.

– Ты попрощаться зашла? – спросил Цыбиков.

Тинджол кивнула, а потом вдруг подалась вперед и поцеловала востоковеда. Он вздрогнул, хотел было отстраниться, но по-думал «плевать» – и не стал. Тинджол целовала его, а он просто стоял, как истукан. Не то чтобы Цыбиков не чувствовал вообще ничего, но это точно нельзя было назвать ни страстью, ни влечением. Тинджол, однако, исходящий от Гомбожаба холод не расстроил, а напротив, раззадорил или разозлил – продолжая целовать востоковеда, девушка захлопнула дверь и стала подталкивать его к лежаку, на который и уронила в итоге. Цыбиков не сопротивлялся – он полностью отдался на волю поздней гостьи. Ее изящные пальцы расстегнули рубашку, после пришел черед брюк. На груди Гомбожаба теплом остались следы ее губ, но холод, исходивший от востоковеда, моментально заставил это чувство испариться. Тинджол оседлала его, застонала, совершая ритмичные движения взад и вперед, вверх и вниз… а Гомбожаб смотрел в потолок и меланхолично размышлял о том, почему дочь хозяйки не ушла, когда он не ответил на ее самый первый поцелуй.

«Наверное, потому, что завтра я уеду и, скорее всего, больше никогда не вернусь. Она просто исполнила то, что хотела, боясь, что другого шанса не будет…»

За все это время Цыбиков не издал ни звука – даже во время кульминации он просто молчал. Тяжело дыша, Тинджол сползла с востоковеда и, подхватив со столика чашку, сделала несколько быстрых глотков.

– Вкусно… – пробормотала девушка. – Что это?

– Дихроя, – ответил Цыбиков.

Стеклянный взгляд его был направлен в стену напротив.

– Красивое имя… – пробормотала Тинджол.

Она посмотрела на востоковеда и вдруг заплакала. Чашка выпала из ее рук, но не разбилась – лишь отвар разлился по дощатому полу. Вскочив с лежака, Тинджол выбежала за дверь, и Цыбиков снова остался в одиночестве. Он даже не посмотрел девушке вслед – только повернулся набок, закрыл глаза и вскоре заснул.

Больше Цыбиков не видел Тинджол. Утром вместо нее внизу за столом сидела Цэрин. Гомбожаб отдал ей ключ от комнаты, попрощался и ушел. Хозяйка, кажется, ничего не знала про них с дочерью – или по крайней мере ничем не выдала своего знания.

Почему Гомбожаб вспомнил о событиях тех дней сейчас, глядя на пиршество грифов, поедающих плоть умерших членов каравана?

И тогда, и сейчас Цыбиков не испытывал ровным счетом никаких эмоций.

•••

11 октября 2019 года

Озеро Нам-Тсо. Монах-отшельник. Новая надежда найти дихрою

Утро предпоследнего дня выдалось морозным и снежным. Столбик термометра показывал -5°. За окном была настоящая метель, что не сулило нам ничего хорошего. Мы и без того находились на высоте около 4200 метров, а предстоящий перевал по дороге к Нам-Тсо, самому высокогорному соленому озеру в мире, был еще на тысячу метров выше.

– Крутой подъем по заснеженной дороге – та еще веселуха предстоит… – угрюмо сказал Ребе за завтраком.

Мы сидели в кафе отеля, обсуждая грядущую вылазку к озеру. Виталий развивать вчерашний скандал не стал, но и извиняться не торопился.

«И на том спасибо…»

– Ничего, – успокоил я Сашу. – Будем ехать максимально осторожно, и все пройдет нормально.

– Повезло, что со страховками все-таки разобрались, – сказал Лама. – А то в такой буран вообще бы на улицу не высунулись.

Спорить с ним было трудно: в метель даже самые опытные байкеры ездить, мягко говоря, не любили.

К счастью, все оказалось не так плохо, как я того ожидал. Во-первых, пока мы завтракали и собирались, снегопад прекратился. Удивительная метаморфоза, учитывая, как снег валил с утра. Во-вторых, дорога оказалась в порядке: асфальт был мокрым и холодным, но без сугробов и наледи. Горы, покрытые свежим снегом, напоминали сахарные барханы. Пестрые вереницы разноцветных молитвенных флажков, украшавшие бледные склоны, вызывали невольные ассоциации с новогодними гирляндами. Вдобавок белесые бечевки, к которым крепились эти пестрые клочки ткани, были практически невидимы на фоне заснеженных гор, отчего казалось, что флажки висят в воздухе, ничем не поддерживаемые.

Впрочем, зимняя сказка не могла продолжаться вечно: после перевала асфальт закончился, и спуск к озеру превратился в тяжелый офф-роуд. Благо, крутизна здесь была не такой безумной, как в Самье. А вот погода за то время, что мы провели в пути, успела измениться вновь: съезд на грунтовку совпал с началом новой бури, и потому спускаться к Нам-Тсо пришлось на минимальной скорости – к сложности дороги добавилась еще и затрудненная видимость. Однако все наши старания оказались вознаграждены итогом.

«Какая красота…» – мелькнуло в голове, когда на горизонте показался бирюзовый овал водной глади, который примерно на линии горизонта плавно переходил в склоны далеких гор, полностью занесенные снегом.

На берегу среди валунов то тут, то там стояли люди в широкополых шляпах и без них.

– Туристы? – спросил я Олега, когда мы, оставив наши мотоциклы, пешком пошли к воде.

– Туристы и паломники, – ответил гид. – Последние здесь совершают большую и малую кору. Малая – это вокруг вон той горы. Большая – вокруг всего озера.

Я повернул голову влево, потом вправо. Куда ни глянь, везде была вода. Казалось, передо мной не озеро, а настоящее море, конца и края которому не видно.

– И сколько же занимает большая кора? – спросил я.

– Около двух недель.

Я представил себе это путешествие: ночевки прямо на берегу, в любую погоду, в снег, в дождь и в солнцепек…

«И все ради чего? Ради некоего мифического божественного благословения?»

Я ожидал, что Андрей ответит, но он молчал. Это немного удивило меня: за последние дни я так привык к его едким комментариям, что сейчас даже испытал некоторое разочарование.

«Хотя, может быть, ему за 150 лет жизни просто надоело обсуждать все эти бесконечные религиозные обряды?»

И снова – никакого ответа.

– Так что, все-таки не пойдешь в монастырь? – спросил меня Лама.

– Да нет, не пойду. Лучше здесь поброжу.

Таши-Дор, местная достопримечательность, состоял из двух маленьких храмов, один из которых представлял собой огромную пещеру для медитаций. Вчерашним вечером я посмотрел в сети фотографии этого места и снова увидел все то же самое, что прежде уже наблюдал в других монастырях. Тратить время на рассматривание статуй, как две капли воды похожих на виденные прежде, мне не хотелось, поэтому я заранее предупредил друзей, что в Таши-Дор не поеду, но Лама, видимо, решил, что я могу передумать.

– А как же дихроя? – нахмурился Боря.

– Ее тут не будет. В отеле сказали, что в этих краях она не растет.

– Ну, как знаешь, – сдался Лама.

Мой ответ его немного расстроил, но убеждать меня пойти с ними Боря не стал. Я ожидал, что это сделают Джимми или Олег, но они тоже воздержались: видимо, под конец путешествия уже настолько привыкли к моим одиночным вылазкам, что вообще не переживали на этот счет.

– До встречи, – сказал Ребе и вслед за остальными устремился к виднеющимся вдалеке светло-серым зданиям, крыши которых украшали тяжелые белоснежные шапки.

Я же побрел вдоль берега, стремясь уйти подальше от шумных туристов, чтобы снять финальные кадры для моего фильма. Увы, людей на берегу было так много, что мне пришлось идти не меньше часа, чтобы наконец оказаться в тишине и столь желанном одиночестве. Однако проблемы на этом, увы, не закончились: пока я брел в поисках подходящего места, ветер сгонял тучи к озеру, формируя над ним своеобразный свинцовый купол; когда же я наконец достиг того, что искал, началась настоящая буря, со смерчем и резким похолоданием. Укрытий, подходящих, чтобы пережить разгул стихий, поблизости не было, и я, не обращая внимания на погоду, просто уселся на берегу, уперся взглядом в метровые соленые волны, в считанные мгновения взрощенные ветром из бирюзовой глади, и погрузился в свои мысли. Сегодняшний день, ночевка в маленьком тибетском городке и – все, назад, в Лхасу, прощальный ужин и ночной рейс до Москвы. Уже послезавтра мы вернемся домой, и путешествие осядет снимками в моем телефоне, текстом в моих дневниках и эмоциями в наших душах.

«И мыслями. Самыми разными».

Я уже морально смирился с тем, что дихрою мне не найти. Был ли я разочарован этим фактом? Да, но не слишком. Думаю, это был тот случай, когда процесс поисков был не менее важен, чем результат, а может, даже важней.

Буря закончилась так же внезапно, как и началась. Тучи расступились, и солнце робко выглянуло наружу, подарив долгожданное тепло. Я разложил все заранее приготовленные атрибуты Тибета для финальных кадров фильма. Молитвенный барабан, книга о тибетской медицине, молитвенный колокольчик, больше похожий на литавры для лилипутов. Пожалуй, эти три вещи своей аутентичностью и узнаваемостью создавали мост визуального путешествия от предмета в лабиринты загадочной и недостижимой Шамбалы.

Пока я был занят съемкой, мои спутники успели вернуться из своего похода в монастырь. Им повезло больше, чем мне: буря началась, когда «паломники» находились в одном из храмов, под надежной защитой его крыши.

– Ну что, получилось что-то снять? – спросил Ребе.

– Вполне, – кивнул я. – А вы как сходили?

– Нормально, – туманно ответил Саша. – Только… поднаскучила уже эта тематика, если честно.

«Вот, хоть кто-то меня понимает…»

– Интересный факт: фотон от солнца долетает до земли примерно за 8 минут, а путь от ядра солнца до его поверхности занимает у фотона миллионы лет, – сказал Боря Гринберг, подойдя к нам.

Он встал на берегу, уперев правую руку в бок, а левую приложив ко лбу на манер козырька.

– Прямо жизнь камикадзе, – сказал Ребе. – Долгие годы расти, развиваться, крепнуть… ради одного короткого само-

убийства.

– Да ты поэт, Саша, – хмыкнул Боря.

– Просто тут атмосфера такая… волшебная, – сказал Ребе, глядя на водную гладь.

С этим трудно было поспорить: мне лично вспомнился Байкал – такое же редкое место силы, где ты без особых видимых причин ощущаешь небывалый духовный подъем, просто находясь рядом. Возможно, именно по этой причине Нам-Тсо – самое известное из всех священных озер Тибета.

«Интересно, по какой шкале меряется святость? По личным ощущениям?».

«А что это вообще такое, по-твоему, – святость?» – вдруг ехидно осведомился Андрей.

Я мысленно хмыкнул, обрадовавшись его возвращению… и ненадолго завис. Никогда прежде я не задумывался над этим определением.

«Ну, если попытаться сформулировать… Возможно, святость – это какое-то… особенное свойство чего-то… этакий прорыв в ткани мира, через который некая сила извне просачивается к нам?»

«Да нет, на самом деле святость – это пиздатая реклама от власть имущих, которая нужна, чтобы продать что-то толпе рабов, которая себя рабами не считает. Они выгнали нахуй четырнадцатого Далай-ламу, но нихуя не смогли сделать с тем, символом чего он являлся… Все они – до сих пор рабы. Посмотри на этих потрепанных людей в помятых шляпах, в рваных плащах и уебищных ботинках. Их жизнь – это постоянное брожение вокруг озер, рек, камней, луж, которые нарекли святынями те, кого нарекли святыми. Скажет им завтра Далай-лама, что Нам-Тсо больше не священное место, потому что к нему во сне явился кто-то из богов, и люди поверят и перестанут сюда ходить. Так эта хуйня работает».

«Но я ведь не религиозен и все равно ощущаю что-то здесь… ощущал, когда был на Байкале».

«Ты ощущаешь желание верить, помноженное на убеждения других в святости этого места. Тебе просто нравится эта охуенно-синяя вода, пиздатые пейзажи, и все это усугубляется толпами паломников, нарезающих круги вокруг большой красивой лужи, не имеющей к богам или какой-то потусторонней силе никакого отношения. Но лужа, правда, красивая, согласен с тобой».

Закончив съемку, я вернулся к стоянке, чтобы воссоединиться с друзьями-«паломниками», однако слова моего незримого собеседника не шли из головы. По сути он был прав, и святость для паломника – это причина совершать многомесячные путешествия, подкрепленная лишь святой верой в необходимость этих телодвижений. Но, с другой стороны, бывает ли дым без огня? Если даже я, находясь здесь, ощущаю нечто особенное, стоит ли так запросто отмахиваться от этого чувства? Возможно, эти флюиды никак не связаны с богами, но что-то потустороннее наверняка существовало, иначе как объяснить тот же голос в моей голове?

– Ме! Ме! Минду! – замахала руками проходившая мимо женщина, когда я направил на нее объектив телефона.

«Некоторые тибетцы до сих пор верят, что фотоаппараты крадут то ли всю душу, то ли часть души… Вера сидит в них гораздо глубже, чем осознание любых законов физики и правил, потому что в их понимании вера исходит напрямую от бога, а законы – от людей, таких же, как они… И это, возможно, главное заблуждение всех религий мира…»

– Максим! – позвал меня Джимми. – Можешь подойти?

Я кивнул и направился к нему.

– Возле монастыря, в пещере, живет монах-отшельник. Сам он родом из Лхасы, но уже лет двадцать живет здесь, рядом со священным озером. Местные говорят, что этот монах может ответить на любой вопрос, о чем ни спроси. Так вот я сходил к нему в пещеру и рассказал про твои поиски дихрои.

Я удивленно посмотрел на нашего гида.

– И что же он сказал?

– Сказал, что ты найдешь ее в Лхасе.

Сказать, что я был удивлен, значило не сказать ровным счетом ничего. Когда я уже смирился с тем, что дихрою не найду, судьба снова подкинула мне надежду.

«Наверняка, ложную… но разве могу я не проверить?»

– Но… где именно?

– На улице Бархор, в трех домах на юг от ее пересечения с Вайдуйсика, – ответил Джимми.

– Что ж, завтра проверю, – задумчиво сказал я. – Спасибо, Джимми.

– Не за что. Лишь бы ты уже нашел ее и успокоился.

Сказав это, гид расплылся в улыбке, и я ответил тем же: мне было прекрасно известно, насколько всем надоели мои поиски мифического цветка.

Налюбовавшись озером, мы отправились в обратный путь, который дался каравану гораздо легче, поскольку солнечное тепло высушило гималайские хляби и можно было ехать вполне уверенно и в хорошем темпе. Но в целом из-за переменчивой погоды и капитальной высоты, обострившей «горняшку», предпоследний день не стал легкой прогулкой, как предполагалось изначально, а отнял у участников экспедиции последние силы.

– Да уж, космонавтами нам не быть, – хмыкнул Лама, когда мы, оставив мотоциклы на парковке, брели в отель. – Если мы давление в горах не можем пережить, то что говорить про открытый космос?

– Кстати, с технической точки зрения в космосе самая большая проблема для космонавтов и исследований – это отвод тепла, – вставил Боря Гринберг. – В безвоздушном пространстве горячий объект будет таковым оставаться неопределенно долго.

– А почему же в фантастических фильмах, когда лопается стекло скафандра, астронавт замерзает? – удивился я.

– А, это эффекты кинематографа, – поморщившись, отмахнулся Гринберг. – Эффектней показать замерзание, чем закипание человеческой плоти. Скафандр служит защитой от радиации и отводит излишнее тепло, создаваемое человеком. Это его главные функции… не считая подачи кислорода, конечно.

– Надо же, – хмыкнул Лама. – Вот так веришь во что-то, а на деле оказывается все совершенно наоборот.

– Мы все в плену мифов, – пробормотал я.

Вечером за ужином Ребе вынес на обсуждение вопрос, каким из маршрутов мы покатим обратно: прямым до Лхасы (180 километров по хорошей асфальтированной дороге) или же в объезд (с крюком в дополнительные 100 километров, проездом через старинный монастырь, имевший сложное тибетское название). Все, не сговариваясь, единогласно проголосовали за короткий путь – настолько утомило их наше путешествие. Впрочем, у меня имелся и свой интерес – я хотел как можно скорее попасть в Место Богов, чтобы проверить адрес, куда меня через Джимми направил монах-отшельник из Таши-Дор.

По сути, это был мой последний шанс отыскать дихрою.

Вечером за чтением книги Пятигорского я обнаружил очередную весьма любопытную цитату:

«Высшая, запредельная объективность – это Нирвана, где нет страдания, потому что нет сознания, и в этом смысле Нирвана – немыслима, поскольку всякое, даже наивысшего уровня мышление о ней будет субъективно».

Осмыслить умозаключение автора сразу у меня не получилось, и я, перечитав абзац еще раз, отложил книгу в сторону.

«Значит ли это, что люди охотно терпят страдания при жизни лишь потому, что они приближают их к Нирване?»

Андрей в моей голове только презрительно фыркнул.

«Что?»

«В твоем выводе системная ошибка: люди терпят страдания лишь потому, что верят в Нирвану. Но нихуя никто не скажет тебе, что ее достиг – просто потому, что достигший Нирваны больше не перерождается. И в этом, блядь, заключается главная проблема: ты просто надеешься, что где-то там, в конце ебучей цепочки из перерождений, тебя ждет финал, но ты даже нихуя не знаешь о нем, кроме того, что он будет запредельно объективен. Блядь, да даже мыши хуй полезут в мышеловку, пока не учуют сыр, а тут сыром даже не пахнет, просто ебучие слова, заумно сложенные вместе!»

«То есть ты думаешь, Нирвана недостижима?»

«Я думаю, что нехуй стремиться к тому, о чем никто ничего не знает. По мне, так Нирвана наступит для всех разом, когда миру придет капитальный пиздец, а до того мы просто будем скакать из одного грубого тела в другое, каждый раз заново привыкая ко всей этой хуйне, что происходит вокруг. Когда соскучусь по этой наивной поре, сдохну и прокачусь на этом ебучем аттракционе с самого начала, а пока – нахуй».

Он смолк, а я остался лежать, глядя в потолок.

Было сложно представить, что я уже катался на этом аттракционе бессчетное количество раз. Мысли побеждали сон. Это не был голос Андрея.

«Можно ли как-то обмануть смерть, продлить свою жизнь каким-то способом, или это утопия?»

Помнится, Эйнштейн в начале прошлого столетия сформулировал парадокс близнецов, который, по сути, доказал, что для объекта в движении время течет медленнее, чем для статичного, – иными словами, при равном количестве сердцебиений второй старится значительно быстрее, чем первый.

«Выходит, путешествие и есть этакая… криогенная камера времени?»

Другая мысль тут же осадила предыдущую: разница в возрасте, увы, возникает лишь при стремлении движущегося «близнеца» к скорости, близкой к скорости света. В реальной жизни кругосветные путешествия на мотоцикле в течение 50 лет позволят выиграть лишь миллисекунду.

Но, вероятно, на пороге смерти человек отдаст все ради этой миллисекунды.

«И что насчет мыслей?..»

Учитывая сложность фиксации размышлений или отсутствие оных можно предположить, что разница в старении и деменция ограниченного и развитого «близнецов» будет существенна.

«Хотя… скорость передачи информации в мозге – около 430 км/час… слишком мало для существенного различия во времени… Наверное, единственный бенефит думающего над прозябающим – это путешествия в мечтах. Люди с богатым воображением могут мысленно оказаться в любой точке земного шара, будь то пляж Малибу или вершина Эвереста… Возможно, где-то среди этих фантазий есть и мечты моих прошлых жизней, память предыдущих реинкарнаций?.. Возможно, да, но, возможно, это очередной миф…

«Или, точнее, вопрос веры».

Вероятно, сразу после этого предположения я уснул, поскольку утром, записывая вечернее «мыслеблудие» в дневник, я не смог вспомнить ничего больше.

•••

Сентябрь 1930 года

Больница Агинского дацана. Последняя встреча с Ампилом. Пропавшая голова

В коридорах больницы Агинского дацана, что в пяти километрах от села Урдо-Ага, царила тишина. Гомбожаб Цыбиков лежал в отдельной палате и равнодушно смотрел в окно, за которым ярко светило солнце. Была середина сентября, и природа баловала бурят последними теплыми днями.

«По крайней мере в прошлом году к октябрю уже были ливни… и в позапрошлом».

Цыбиков закашлялся и спешно закрыл рот платком. Когда приступ закончился, Гомбожаб посмотрел на красное пятнышко, которое расползалось по белой с желтизной ткани.

«И зачем было тащиться в эту больницу? Если уж народные методы не помогли, какой прок от пилюль?»

Сейчас, на закате жизни, Цыбиков чувствовал себя особенно одиноко, хотя последние годы и так жил затворником, посвящая себя написанию атеистических трудов. Правда, по просьбе все тех же родных, построил возле хижины своей небольшой субурган – не из искренней веры, а скорее, отдавая дань своему прошлому.

В существовании высших сил Гомбожаб разочаровался давным-давно.

Его возвращение из Тибета произвело настоящий фурор. Санкт-Петербургская академия наук и Российское географическое общество были настолько впечатлены результатами, что Цыбикову моментально предложили должность преподавателя Восточного института вкупе с просторным кабинетом. Инициатор же экспедиции, профессор Савельев, загорелся идеей издать путевые заметки Гомбожаба в виде книги, а из фотографий, сделанных в Тибете, составить полноценный альбом в дорогом переплете.

– Правда, конечно, нельзя будет сказать обо всем, – сразу предупредил Цыбикова Федор Павлович. – Все, что касается нищеты, телесных наказаний и прочего негатива, нам следует сгладить, дабы не портить дружбу между двумя нашими народами, тибетским и русским.

Гомбожаб не возражал. Строго говоря, ему было плевать, как в итоге поступят с его заметками цензоры. Главное, что привез с собой Цыбиков, – это впечатления, это благословение от Далай-ламы и мешочек дихрои, чудесным образом проясняющей ум и позволяющей путешественнику вести диалог с голосом, поселившимся в его голове.

Когда содержимое мешочка стало подходить к концу, Цыбиков снабдил деньгами одного из соотечественников, который отправлялся в паломничество в Тибет. Тот добросовестно посетил монастырь Сэра, но не нашел там никакого Ампила и вернулся ни с чем. Весть немало расстроила Гомбожаба, и он стал еще экономнее тратить чудесный цветочный отвар. Хватило на полгода.

Примерно тогда же голос перестал навещать его.

«До сих пор ума не приложу, как все это связано», – подумал Гомбожаб, продолжая глядеть в больничное окно.

В 1905 году по велению государя Савельев и Цыбиков в составе дипломатической миссии отправились в столицу Монголии, Ургу, где прятался от английских солдат Далай-лама XIII. Ситуация была сложная – британские войска под командованием полковника Янгхазбенда оккупировали Тибет, Китай молчал, и Николай II решил воспользоваться удобным моментом и присовокупить Страну снежных гор к Российской империи. Цыбикову в переговорах отводилась роль переводчика, которую он исполнял с великой неохотой. Но отказать царю, разумеется, было совершенно невозможно, и Гомбожаб это прекрасно понимал.

Новая встреча с Тринадцатым Перерожденцем прошла в напряженной обстановке, а сам Далай-лама все никак не мог определиться, как себя вести с русскими дипломатами, – прося помощи, духовный лидер Тибета казался заискивающим, но едва речь зашла о присоединении к России, с гордостью заявил, что у его страны свой собственный путь. Стоит ли говорить, что переговоры завершились ничем.

По возвращении из Урги Цыбиков понял, что столичная жизнь его тяготит. Вдобавок Гомбожаб изрядно соскучился по родным краям. После многих долгих разговоров с руководством востоковед получил расчет и отправился в родное село Агинское, чтобы преподавать в тамошней школе. К этому моменту ореол славы Цыбикова уже значительно померк: провожать его на вокзал отправился все тот же Савельев, старый друг и вдохновитель.

– Право, не стоило, Федор Павлович, – сказал Гомбожаб, когда поезд путешественника уже, пыхтя, замер на перроне.

– Конечно же, стоило, – с улыбкой ответил профессор. – Они все там уже позабыли, что ты сделал, но я – не забыл. Для меня честь – дружить с человеком столь редкой отваги, Гомбожаб.

Он протянул Цыбикову руку, и тот крепко ее пожал. Затем они вдвоем погрузили вещи Гомбожаба в багажный отсек, обнялись и расстались – как оказалось, навсегда: через три года Савельев скончался от сердечного приступа.

«А теперь пришел и мой черед…» – с грустью подумал Цыбиков, продолжая глядеть в больничное окно.

Ближе к вечеру небо стало заволакивать тучами, будто природа предчувствовала недоброе. И точно: одновременно с погодой резко ухудшилось самочувствие Гомбожаба.

– Отвезите меня отсюда, прошу… – попросил Цыбиков врача во время обхода. – В мою юрту… возле дома…

Его не посмели ослушаться, и к закату Гомбожаб уже был в своей войлочной юрте, которая находилась рядом с тем самым субурганом, символом прошлой жизни и путешествия в Тибет, навсегда ее изменившего. Чувствуя приближение конца, Цыбиков попросил родных уйти.

– Только часы оставьте, – добавил он зачем-то.

И снова его волю исполнили в точности.

Наступила ночь, часы показывали уже двенадцать, но Цыбикову не спалось – его лихорадило, лоб был покрыт испариной. Обрывки воспоминаний в хаотичном порядке мелькали перед его внутренним взором снова и снова…

– Позволишь? – вдруг послышался от входа в юрту до боли знакомый голос.

Гомбожаб повернул голову и увидел Ампила. Казалось, он ничуть не изменился с их последней встречи, хотя прошло уже около тридцати лет – все такой же внешне молодой, с лицом чистым, без морщин, но с серыми выцветшими глазами древнего старика. Единственное, теперь у парня были темные волосы, собранные сзади в хвост.

– Ты пришел… – пробормотал Цыбиков, слабо улыбнувшись самыми уголками рта. – Почему?

– Хотел угостить тебя дихроей… и попрощаться.

Ампил вытащил из-за пазухи небольшой термос и открутил крышку. Юрта тут же наполнилось чудесным цветочным ароматом, который Цыбиков за столько лет успел позабыть, а теперь наконец обрел возможность вдыхать снова.

Ампил едва уловимым движением вытащил из-за пазухи колпачок, похожий на перевернутый колокольчик, налил в него отвар и протянул Гомбожабу.

– Пришла пора преодолеть главный свой страх.

Цыбиков осторожно взял колпачок из рук старого знакомца и, поднеся ко рту, сделал жадный глоток… и еще один… и еще…

Он не допил. Голова закружилась, и Гомбожаб, выронив «колокольчик», завалился набок. Последнее, что он услышал, прежде чем тьма накрыла его непроницаемым одеялом, – это голос, молчавший более тридцати лет:

«До встречи, мой друг».

Утром 20 сентября Цыбикова нашли мертвым на полу юрты. Ни колпачка, ни лужи от разлитого отвара дихрои внутри не было.

Цыбикова похоронили на кладбище Агинского дацана по старому обычаю, на поверхности земли, предварительно запеленав кусками разноцветной ткани и уложив его на деревянное полотно. Все по очереди подходили и прощались с покойным. Людей было много: вся родня и соседи по селу Урдо-ага пришли проститься с легендарным путешественником в этот пасмурный осенний день.

Племянник Цыбикова, Жамсо Тумунов, попрощавшись с любимым дядей, отступил в сторону и окинул толпу рассеянным взглядом. Внимание Тумунова привлек человек, сильно выбивавшийся из толпы, – молодой парень с темными волосами, собранными сзади в хвост.

«А это кто? – озадачился Жамсо. – И почему мне кажется, что я уже видел его прежде?»

Наконец церемония подошла к концу, и люди побрели прочь, оставляя грубое тело Гомбожаба на земле, чтобы тонкое тело поскорее покинуло его и отправилось на поиски новой оболочки.

Внезапно, когда процессия уже отошла довольно далеко, со стороны кладбища послышался чей-то крик:

– Украли!

Все, включая Жамсо, стали оборачиваться на голос и увидели, что возле тела покойного стоит пожилой седоусый бурят. Поняв, что на него смотрят, бурят воскликнул:

– Голову украли!

Селяне, недоуменно переглядываясь, устремились обратно к телу Цыбикова. Седоусый не соврал: голова Гомбожаба действительно пропала.

– А почему «украли»? – спросил Жамсо, подойдя к пожилому буряту. – Ты что, видел вора?

– Дык, видел, конечно, – невесело фыркнул тот. – Оглянулся, смотрю – парень какой-то к телу подходит, наклоняется, а потом поворачивается резко и уходит.

– А как он выглядел, этот парень? – продолжал допытываться Тумунов.

– Да как… как будто не из наших он… молодой такой, с волосами, собранными в хвост…

«Тот самый!..»

– И куда он пошел?

– А, ну… туда, – неуверенно ответил пожилой бурят, ткнув пальцем влево. – Или нет… не помню.

По инициативе Жамсо разбрелись по сторонам, ища чужака, укравшего голову, но того уже и след простыл. Проклиная вора на чем свет стоит, Тумунов бросился домой.

– Где я тебя видел?.. – листая дядин альбом с фотографиями, бормотал Жамсо.

Он перевернул очередную страницу… и замер, наконец найдя нужное фото.

На нем Цыбиков пожимал руку Эндрю, сотруднику американского журнала National Geographic, который в 1905 году опубликовал снимки Тибета, сделанные путешественником в 1900–1901 годах.

У Эндрю были длинные темные волосы и серые выцветшие глаза древнего старика.

•••

12 октября 2019 года

Дихроя. Габала

Дом в Лхасе, куда нас направил монах-отшельник из окрестностей озера Нам-Тсо, оказался двухэтажным и довольно большим – возможно, в былые времена здесь была коммуна или гостиница. Культурная революция не пощадила это здание – оставила множество отметин на потрепанном фасаде и крыше.

– Пошли? – спросил Джимми, и я, кивнув, выбрался из машины.

Дорога в Лхасу отняла у нас весь день – сначала нас подвели байки, не желавшие заводиться после ночи на морозе, затем – пробки на въезде и прокат, сотрудники которого, памятуя о случившемся с Пашей, подолгу осматривали каждый мотоцикл, прежде чем его принять. В итоге к дому мы с Джимми подъехали только в семь, когда уже стемнело.

Мы подошли к двери, и я постучал.

– На ужин с группой мы уже опоздали, – заметил Джимми.

– Ерунда. Зато если приедем с дихроей…

Лязг засова оборвал меня на полуслове. В следующий миг дверь открылась, и я увидел на пороге женщину лет шестидесяти. Лицо ее, в котором причудливым образом сплелись азиатские и европеоидные черты, показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить, где видел его прежде.

Женщина с немного растерянной улыбкой что-то произнесла.

– Она говорит, что лавка уже закрыта, просит прийти завтра, – перевел Джимми.

– Скажи ей, что мы ищем дихрою и завтра прийти уже не сможем, так как утром улетаем в Москву, – попросил я.

Гид кивнул и перевел женщине мой ответ. Выслушав его, женщина немало удивилась и, окинув меня взглядом, сказала что-то еще.

– Она говорит, что мы можем войти и подождать внизу, пока она сходит за дихроей.

– Хорошо, – памятуя о прошлых разочарованиях, сдержанно ответил я и первым шагнул через порог.

К моему удивлению, внутри оказалась не аптека с лечебными травами, а антикварная лавка с прилавком и кассовым аппаратом, а также стеллажами в центре; стены были увешаны различными статуэтками, картинами, масками и прочими колоритными тибетскими вещицами. С интересом рассматривая старинные предметы, я думал лишь об одном:

«Откуда здесь взяться дихрое?»

Женщина, сказав, что скоро вернется, отправилась на второй этаж.

– Что думаешь? – проводив ее взглядом, спросил Джимми.

– Пока даже не знаю, что сказать, – признался я. – Помнишь тот чайный магазин, где меня напоили отваром из карликовой розы, сказав, что это – дихроя? А тут вообще – антикварная лавка…

Скрип половиц и женские голоса привлекли наше внимание к лестнице. Повернувшись, мы увидели, что хозяйка спускается вниз вместе с красивой девушкой лет двадцати пяти в национальном тибетском платье. Подойдя к нам, девушка что-то сказала, но я просто стоял и рассматривал ее лицо.

«До чего похожа…»

– Она спрашивает, зачем ты ее искал, – неуверенно перевел Джимми.

– Ее? – не понял я.

– Дихроя – это она, Макс. Ее так зовут.

Тут я растерялся окончательно, и девушка, видя мое недоумение, сказала еще что-то.

– Говорит, что, раз ты из России, может, это ее тетя Дарина, живущая в Санкт-Петербурге, попросила тебя что-то передать?

«Дарина!»

В памяти сразу всплыл тот день – десятое сентября, тибетологические чтения в институте восточных рукописей и дама, давшая мне визитку Андрея.

«Выходит, Дихроя – племянница Дарины? Тогда понятно, почему лицо матери, впустившей нас в лавку, показалось мне таким знакомым…»

Я буквально в нескольких предложениях рассказал, что искал вовсе не девушку, а цветок с таким названием. Когда Джимми перевел мой ответ, Дихроя рассмеялась.

– Говорит, тот монах-отшельник жил с ними по соседству, – сказал гид. – Поэтому, видимо, и назвал этот адрес.

Мы поговорили какое-то время, и я между делом поинтересовался, знакома ли им фамилия Цыбиков, но ответ получил отрицательный. Зато выяснилось, что Дихроей девушку назвали в честь бабушки.

– Очень красивое имя, – согласился я.

Дихроя хотела сказать что-то еще, но тут в разговор вмешалась мама.

– Говорит, что, если это все, может, ты купишь что-то в их лавке? – выслушав ее, перевел Джимми.

– Да, конечно, куплю, – легко согласился я.

Женщина удовлетворенно кивнула, мы втроем с Джимми и Дихроей отправились в маленькое путешествие вдоль стеллажей. Взгляд мой заскользил по хранящемуся там антиквариату, но ничего подходящего ситуации я не находил…

…пока не обратил внимания на крохотную неприметную полку, висевшую в самом дальнем углу комнаты.

– Вот это, – сказал я, взглядом указав на привлекшую меня вещь.

Дихроя оглянулась, с виноватой улыбкой покачала головой.

– Говорит, что это – семейная реликвия, и она не продается.

– Могу я хотя бы сфотографировать вас с ней? – спросил я.

Девушка замотала головой еще энергичней, а мама, подойдя к нам, что-то негромко сказала Джимми.

– Дихрою фотографировать не надо, но реликвию – можно.

Вытащив телефон, я сделал несколько снимков заинтересовавшего меня предмета – инкрустированной металлом костяной чаши на крепкой стальной подставке.

– Что-то еще? – через Джимми спросила женщина.

Желая отблагодарить хозяев за наш разговор, я приобрел темно-коричневые буддистские четки и, попрощавшись, покинул антикварную лавку.

«Что с нами только что произошло?» – думал я по дороге к машине.

С одной стороны, хотелось верить, что круг действительно замкнулся. С другой стороны, подобное стечение обстоятельств казалось слишком невероятным.

– Это случаем не твой розыгрыш, Джимми? – спросил я напрямик, когда мы подошли к джипу.

– Что? О, нет… – отмахнулся наш гид. – Я и сам удивлен не меньше твоего…

Его слова показались мне не очень убедительными, но я решил не допрашивать Джимми. Забравшись в джип, я открыл снимок, который только что сделал, и уставился на экран телефона.

«Помнишь, что я говорил тебе про судьбу? – ухмыльнулся Андрей, молчавший со вчерашнего вечера. – Она никогда не дает нам то, что мы ищем. Но иногда дает то, что мы не искали, и это даже охуенней».

«Наверное, в этом и смысл? Пока есть азарт, есть желание искать что-то, ставить цели и пытаться их достичь… пока все это есть, жить не скучно, поэтому важно не останавливаться… чтобы не превратиться в тебя, верно?»

Андрей не ответил. Собственно, те слова, про судьбу, стали вообще последними, которые я от него услышал. По возвращении в Москву я все еще ждал, что он как-то проявит себя, но, похоже, эти акустические галлюцинации прошли вместе с горной болезнью.

Месяц спустя, собираясь в Питер по делам, я позвонил Андрею, надеясь увидеться с ним, выпить чаю и обсудить наши ментальные диалоги, чтобы понять, насколько они были реальны, но компьютерный голос сообщил, что номер заблокирован. Немного разочарованный, я во время поездки улучил момент и заехал в Новую Голландию, чтобы заглянуть в кафе, где мы встречались перед поездкой в Тибет. Двери его оказались закрыты, а на окне висел плакат с одним-единственным словом – «СДАЕТСЯ».

«Что это значит? Что мне все… привиделось?»

Дом масонов на Мойке тоже оказался необитаем – заколоченные окна и двери, общий удручающий вид. Хмуро глядя на ветхое здание, я открыл на телефоне фото из антикварной лавки Дихрои.

На блестящей стальной подставке покоилась ритуальная чаша габала, сделанная из человеческого черепа.

КОНЕЦ

Слова благодарности.

Выражаю признательность своим друзьям и попутчикам в тибетской экспедиции без которых путешествие не было бы таким ярким и интересным.

Борису Кацу, Александру Нахмановичу, Борису Гринбергу, Денису Фокину, Виталию Кошелеву, Артему Абрамову, Ларисе Артюх, Михаилу Серебряникову, Роману Федосееву и нашему проводнику Джимми.

Благодарю Всеволода Лисовского за помощь в работе над монологами «Андрея». Любезно предоставленные права на его посты в ФБ (Вот Хули-жень) за 2019 год стали фундаментом

для раскрытия образа героя.

Книги, фильмы и другие путешествия Максима Привезенцева

www.maximprivezentsev.com

Главный редактор

Андрей Степанов

Главный художник

Евгения Бубер

Корректор

Людмила Наумова

Максим Привезенцев Дихроя Дневники тибетских странствий

Роман

2020. – 260 с.: ил.

ISBN 978-5-6043947-1-7

Фотографии: Максим Привезенцев

Охраняется законом РФ об авторском праве

© Максим Привезенцев, 2020

Обложка.

Для подготовки обложки издания использована художественная работа автора.

Художник Евгения Бубер.

Фотография автора книги Максима Привезенцева из материалов экспедиции в Тибет.

Content

Привезенцев Максим Дихроя. Дневники тибетских странствий [litres самиздат]