Лариса Шкатула

Крепостная маркиза

Глава первая

Софья Николаевна Астахова, по мужу княгиня Потемкина, ждала возвращения своей дражайшей половины в небольшой сторожке, на которую супруги наткнулись в своих блужданиях по лесу. И тянулся этот лес вдоль границы Австрии, куда Потемкины направлялись и всё не могли попасть, пытаясь оторваться от погони…

Саму погоню Соня отчего‑то не видела и не чувствовала, но раз муж говорил, что она есть, значит, так и было. Ему ли не знать.

С тех пор как Григорий признался ей, что он направлен во Францию по заданию неких высоких рангом людей и должен всесторонне блюсти интересы России – по возможности не привлекая к себе особого внимания, – образ мужа обрёл в глазах Софьи идиллический ореол героя.

Её сердце патриотки горячо откликнулось на нарисованную им картину. Софья Астахова – истинно русская женщина, готовая способствовать процветанию родины, защите её интересов. От осознания этого внутри у Сони появился и стал расти тихий восторг.

Ей страстно захотелось помогать Григорию во всех его предприятиях, ни о чём не спрашивая, мужественно вынося любые лишения, которые только выпадут на их долю. Ведь в таком случае жизнь Сони обретала особый смысл.

До сего времени княжна Софья – родилась она в Петербурге и выезжала из родного города разве что в своё небольшое именьице Киреево – даже не представляла себе, как велик и многообразен мир! И ведь она, возможно, так никогда и не узнала бы об этом, не взбунтуйся княжна однажды против воли старшего брата, вознамерившегося после смерти матери кроить жизнь сестры по собственному разумению.

Соня не просто пошла против его воли, она тайком уехала из России навстречу новой жизни, как оказалось, полной всяческих приключений. Порой захватывающих, порой рискованных не только для её чести, но и просто опасных.

Невероятные для прежней жизни княжны события прямо‑таки лавиной обрушились на бедную Соню, и расскажи ей кто‑нибудь посторонний всего несколько месяцев назад о том, что её ожидает, она посмотрела бы на него как на сочинителя сказок.

Разве с тихой, спокойной, домашней Соней может происходить такое?!

Впрочем, нет, здесь Соня немного лукавила сама с собой. Тихой и домашней она, конечно, была, а вот меняться начала ещё в Петербурге. Ещё там с нею вдруг стало случаться то, чему только здесь, во Франции, она смогла дать какую‑то оценку.

Однако, как не походили эти события на те, которые описывались в книгах! В приключенческих романах, каковых юная Соня перечитала великое множество, всё было так красиво, так величественно.

Герои – мужественны и добры, злодеи – подлы и коварны. К тому же в конце концов героиня находила своё счастье в объятиях любимого мужчины.

А в жизни всё оказалось куда прозаичней и запутанней. Иной раз в трудную минуту на помощь приходил злодей, а герой оказывался беспомощным и слабым, а то и вовсе предателем. Тот, единственный, которого полагалось Соне встретить и любить всю оставшуюся жизнь, всё не находился.

Страсть к Григорию Потёмкину – двойному тезке и родственнику великого российского князя, которую она поначалу приняла за пылкую любовь, вдруг куда‑то делась. Похожий вначале на героя молодой аристократ вёл себя вовсе не безукоризненно, хотя и женился на ней после того… после того, как Софья Астахова допустила слабость и позволила чужой страсти увлечь её в бездну греха…

Она поймала себя на том, что никак не отвыкнет от выспренных выражений и даже обычную потерю девственности по собственной вине всё старается представить в некоем ореоле. На самом деле всё оказалось куда проще: Григорий принял её грех на себя и женился на Соне, чтобы этот грех прикрыть. Теперь никто не посмеет обвинять её, венчанную жену.

Итак, Григорий дал ей своё имя, так что теперь Соня могла сколько душе угодно любоваться на заветный документ – брачное свидетельство между нею и князем Григорием Васильевичем Потёмкиным.

Только вот кому показывать его, сидя в затерянной посреди леса сторожке? Вдали не только от высшего света, но и вообще от человеческого жилья.

Разве что медведю, паче чаяния зверь сюда забредёт, и он сможет разодрать ту бумажку своей когтистой лапой, прежде чем приступит к чему‑то более съедобному…

То, что супруг Сони – князь Потемкин, не очень дальний родственник одного из самых знаменитых людей России, Софья узнала чуть ли не накануне своего венчания. Она думала, что жизненные обстоятельства бросили её в объятия Григория Тредиаковского, всего лишь чиновника русского посольства во Франции. Оказалось, что фамилия жениха Потёмкин, но об этом вовсе не стоит кому‑либо рассказывать. По крайней мере, пока они не вернутся в Россию.

Фамилию Тредиаковский – по линии матери – Григорий взял себе на время пребывания во Франции, чтобы не привлекать внимания к своей особе.

Он работал в таком ведомстве и исполнял такие поручения своих начальников, что чем незаметнее он казался, тем лучше было для дела.

Но вот зачем понадобилось Соне следовать за Григорием в его поездке? Опять напридумывала себе, что это будет очередным захватывающим приключением… И что оказалось на деле? Не будь её глупого желания, Софья сейчас гуляла бы себе по Елисейским полям, или ехала в карете, или даже сидела в замке, в котором хозяйствовала не кто иная, как её бывшая горничная Агриппина, но никак уж не торчала бы в этой убогой сторожке – неизвестно в какой местности, неизвестно как далеко от проезжей дороги.

Впрочем, сторожка, с виду невзрачная и даже хрупкая, внутри оказалась вполне крепкой и хорошо устроенной. Вот только хозяин наверняка не посещал её никак не меньше месяца. То ли захворал, то ли покинул домишко ещё по какой причине, не стоило и гадать. Так‑то оно и к лучшему. Не надо никому объяснять, что да как, почему такие знатные на вид господа оказались в столь глухом месте. Какая злая сила погнала их в этот дикий лес…

Княгиня погрузилась в свои невеселые думы, тем более что предаваться этому занятию ей никто не мешал. Не слышно было ни шороха в углах, какой частенько затевают в отсутствие хозяина, к примеру, мыши, ни цвирканья сверчка, ни даже монотонного похрустывания жука‑древоточца – вся мелкая живность будто ушла куда‑то вслед за хозяином.

Соня оперлась головой о бревенчатую стену и устало прикрыла глаза. Спать ей не хотелось. Она поёрзала, устраиваясь поудобнее на половинке бревна, поставленной на два пенька, – этакой своеобразной лавке. И опять вернулась к своим мыслям, которые, как муравьи, ползли одна за другой всё в том же направлении – в попытке объяснить причины, по которым она вместе с супругом оказалась в столь бедственном положении.

А может быть, не было никакой погони и вообще никакой слежки, и Григорий всё это придумал… Но для чего? А что, если просто Соня стала для него обузой, из‑за чего он не поспевал в город Страсбург, куда так торопился, а свалившаяся на него будто с неба жена связывала руки? Думать так было страшно. Да и, собственно, если бы он решил отправить её от себя, мог бы оставить в каком‑нибудь людном месте. На тракте, откуда она легко бы добралась в тот же Дежансон.

А ведь всего два месяца назад они ещё не были знакомы, всего лишь ехали из России в одной дорожной карете – Софья убегала от опеки брата, Григорий торопился по своим делам. Но на остановках молодые люди поневоле стали общаться, познакомились.

И ведь могли больше так никогда и не встретиться, если бы не коварная судьба, уготовившая им ещё одну встречу в каком‑то захудалом трактире по пути в город Страсбург и далее в Вену.

Так совпало, что оба ехали в одно и то же место…

У Григория были документы на имя русского дворянина Тредиаковского. Притом, как теперь понимала Соня, неизвестно, сколько этих самых документов на любое другое имя могли ещё оказаться запрятанными в саквояже или зашитыми в потайном кармане его дорожного камзола. При случае Григорий извлекал их как фокусник, так что всякий любопытствующий чиновник должен был удовлетвориться – любое действие молодого человека основательно, объяснимо. Ни малейшего намека для подозрений.

У Сони тоже было несколько дорожных бумаг, и по одной из них она считалась замужней женщиной – хотя тогда была ещё девицей, – женой графа Ришара Савари…

Как всё запуталось! Если бы Соне пришлось что‑то кому‑то объяснять, она не враз смогла бы подобрать и слова, и причины такого несоответствия. Заинтересуйся русскими особами французские ажаны по‑настоящему, они бы немало подивились, а то и упрятали бы и того и другого путешественника в тюрьму за подлог документов.

Поначалу у неё тоже были особые интересы – она ехала ко двору австрийского эрцгерцога Иосифа с тайным поручением от самой королевы Франции…

Ох, об этом афронте не стоило бы и вспоминать! Теперь она добиралась туда же, но уже вместе с Григорием и по его делам, так как её собственные…

Обстоятельства для Сониного дела сложились таким образом, что все первоначальные замыслы рухнули в одночасье – письмо королевы отобрали у княжны некие заговорщики, которые готовили государственный переворот. Так считала Соня. А граф Савари, чьей женой по документам она числилась, – погиб несколько ранее в схватке с этими самыми заговорщиками.

Сейчас Соня была не так уж и уверена в том, что это были именно заговорщики. Они могли быть такими же, как Григорий, заинтересованными особами из какой‑нибудь другой страны. Например, Великобритании.

Или той же Австрии. Чего зря гадать.

Кстати, о документах. Сонины бумаги вряд ли кто мог заподозрить в подделке, потому что изготавливались они в канцелярии королевы Марии‑Антуанетты.

И Григорий Тредиаковский разъезжал по Франции с документами, которые приготовили для него русские дипломаты, что, по его словам, было подделкой самого высокого класса. А ещё, как выяснилось, российским дипломатам очень хотелось узнать, что происходит при французском дворе, так ли уж невинна переписка королевы Марии‑Антуанетты с её родным братом, эрцгерцогом Иосифом Вторым.

Таким образом, встреча с Тредиаковским, которая сначала казалась Соне случайной, вовсе таковой не была. И по пути ко двору австрийскому Григорий интересовался двором французским – выполнял задание своего начальства. Да что там начальства! Сам статс‑секретарь российской императрицы Екатерины Второй, Александр Андреевич Безбородко, по причине вакантности в России места канцлера негласно исполнял его функции и весьма желал знать, что за обстановка сложилась к этому времени во Франции. Вряд ли и он захотел бы упустить повод ознакомиться с письмом Марии‑Антуанетты. Именно с помощью таких людей, как Григорий, правители России имели представление обо всём, что происходило в мире.

Не меньшую заинтересованность в тех же вопросах проявлял князь Потемкин‑Таврический, правая рука императрицы и родственник Сониного мужа – он приходился ему двоюродным дядей. Обычно Григорий не очень это уточнял: дядя и дядя. Он не хвастал своим родством, но ежели случалось оговориться… Да и фамилии у них были одинаковые, как бывает у родственников по отцу.

– Кому я прежде ни представлялся, каждый норовил спросить: а ты не родственник князю Григорию Александровичу? – вроде даже жаловался Соне её муж. – И как ни доказывай, что это не так, непременно начинали выискивать в моем лице сходство с дядей. Да только ли сходство? Большинство людей интересовали именно мои связи. Ежели я, можно сказать, с первым лицом державы на короткой ноге, значит, могу похлопотать, посодействовать, повлиять. Живи я в Петербурге, потерпел бы. Где отшутился бы, где отмахнулся, а во Франции – тут мне известность ни к чему. Вот потому я и тебе Тредиаковским представился. Кто ж знал, что так получится?

Соня про себя думала, что Григорий немного кокетничает. Так ли он хотел скрыть свою родственную связь с фаворитом самой российской императрицы, устроителем и управителем многих великих деяний, умноживших славу России? Разве что обстоятельства вынуждали, иначе он вряд ли стал бы её скрывать.

На этом Сонины знания о муже исчерпывались.

Её попытки узнать ещё что‑нибудь оканчивались ничем. Вопросы жены Григорий будто невзначай оставлял без внимания или говорил, что ответит, как‑нибудь потом, когда они вернутся в Петербург. Вот будут сидеть у камелька и попивать горячий пунш, и он непременно расскажет Соне все подробности своей семейной истории. И даже некую тайну, каковая никак не меньше, чем государственная…

Для венчания Григорию пришлось воспользоваться своими подлинными документами, потому что и вправду произошло событие, которое совершенно не входило в его планы.

При одном воспоминании о том, что случилось между ними на постоялом дворе по дороге в Австрию, Соня покраснела даже наедине с самой собой.

Теперь она оправдывала себя тем, что в ту пору пребывала в душевном смятении – как раз накануне в номер, который они занимали вместе с Григорием, ворвались люди в масках и отобрали у нее письмо королевы.

До того Соня и Григорий несколько дней скакали верхом, причем Соня в мужской одежде. Молодые люди хотели замести следы – кто‑то, опять же по свидетельству Григория, упорно ехал за ними следом, а пара – мужчина и женщина явно аристократического вида – была слишком приметна.

Правда, от людей в маске, которые охотились за письмом королевы, их это не спасло. Да они и знали про то, что Соня едет в мужской одежде. Ещё бы им не знать! Именно один из заговорщиков – или кто там они были – до того, пока не раскрыл перед нею свою истинную сущность, и предложил ей выдавать себя за мужчину.

Потому во всех трактирах, где Соня с Григорием останавливались, их, естественно, принимали за двух друзей‑мужчин. И то, что они оказались в одном номере, было прямым следствием её переодевания.

К тому же на сей раз с одной кроватью. Но и это сыграло не главную роль…

Как странно, что оба они – соотечественники – выполняли поручения столь разных людей! Она – со стороны Франции, он – со стороны России. Отличались же их роли тем, что Григорий хорошо знал свою часть работы, а Софья в свою была посвящена лишь частично. К счастью, она узнала об этом не сразу, а то бы и вовсе разуверилась в человеческом роде…

В общем, её путь в Австрию омрачился несколькими неприятными событиями, из которых Соня выходила со все более ощутимыми потерями, пока наконец не лишилась того, ради чего и предпринимала сию поездку. Вот она и пребывала в настроении смутном, ей хотелось прижаться к кому‑то сильному и храброму, выплакать своё горе, поделиться неприятностями, хотя бы частично переложить их на крепкие мужские плечи.

Такой мужчина нашёлся. Он всё время и был рядом, и таки свои плечи подставил, но взамен Соне пришлось расстаться с тем, что называется девичьей честью. Случившееся было вспоминать и приятно, и стыдно. Причем стыда было даже больше, хотя, казалось бы, всё завершилось благополучно…

Не только Григорий виноват в том, что произошло. Он сначала всего лишь успокаивал расстроенную Соню – кого она могла заинтересовать при австрийском дворе без письма французской королевы?

Увы, и она, и Тредиаковский оказались не готовыми к нападению. Против двоих вооруженных людей, кстати. Соня сама и открыла дверь комнаты, когда в неё постучали.

Нет, наверное, он всё‑таки что‑то такое подозревал, потому что крикнул ей:

– Не открывай!

Но Соня уже отодвинула щеколду. А за дверью не стали ждать, пока она передумает.

Григорий, понятное дело, не очень горевал о потере королевского послания. Во‑первых, несмотря на возражения Сони, он успел снять с письма копию, а во‑вторых, считал, что княжна Астахова выполняла лишь роль подсадной утки и настоящее послание повез эрцгерцогу Иосифу в Австрию совсем другой человек…

Соня с его выкладками не соглашалась. Думать так было неприятно. К тому же она понимала, что и впредь не исключено, что её так и будут использовать – как говорится, «втемную». Ведь она ничего толком не знает и как разведчик ничего не умеет.

Да что там, она не научилась даже скрывать от людей свои чувства! Говорят, по её лицу можно читать, как по открытой книге. А успеха в таком деле может добиться лишь человек хитрый и изворотливый. Хозяин своим чувствам.

Значит, не такая уж она ценность, как хотелось думать. И при французском дворе, по‑хорошему, русской княжне теперь делать нечего. Вон как с нею обошлись! А с таким вроде доверием, с такой сердечностью говорили с ней…

Итак, она горевала, а Григорий её успокаивал.

Погладил по голове, поцеловал.

Прежде Соне доводилось целоваться с мужчиной.

С бывшим женихом Леонидом Разумовским, например. Он первый разбудил в ней чувственность, о которой Соня и не подозревала.

Потом… потом она вовсе не собиралась целоваться с тем человеком в Версале, с Жозефом Фуше. Но он стал целовать ее насильно, и Соня… словом, она не осталась равнодушной, чего уж таиться перед самой собою. Этот французский граф своим кавалерийским наскоком едва не лишил ее привычной холодности, с которой до того она успешно отбивалась от подобных домогательств. О, этот версальский донжуан зашёл в своих ласках так далеко, что ещё немного… Господи, о чём она вспоминает!

А до встречи с Жозефом Фуше, когда Соня со своей служанкой Агриппиной только приехала во Францию, чувственная сторона её натуры прошла ещё одно испытание.

В городе Дежансон, где жил бывший друг её покойного дедушки маркиз Антуан де Баррас, служанка и госпожа угодили в лапы Флоримона де Баррас – преступного сынка престарелого маркиза.

Вряд ли старик Антуан представлял себе, до какой низости опустился его отпрыск. Но даже если бы и знал, то чем мог он, старый и больной человек, помочь внучке русского князя?

Она даже не сразу поняла, что попала в руки продавца живым товара. Для него не имело значения происхождение его юных пленниц. Точнее, благородное происхождение повышало их цену при равной красоте.

Почему‑то княжна стала исключением из правил.

Флоримон не торопился применять к Софье методы укрощения строптивых особ, какими он пользовался в отношении остальных девушек. Но и то, что он придумал, по степени изощренной подлости было сродни ухваткам средневековых иезуитов.

Так, чтобы сломить в княжне волю к сопротивлению, он отдал приказ своему слуге Эмилю заняться её служанкой. А саму княжну заставил смотреть, как бедную Агриппину насиловал слуга молодого маркиза.

Соня и представить себе не могла, что увидит такое. Наверное, живя в Петербурге, она так и вышла бы замуж, не представляя себе подробности отношений между мужчиной и женщиной.

Слуга Флоримона был так неутомим, что напоминал собой какую‑то механическую куклу, но при этом он был весьма изобретателен. Крутил Агриппину и так и эдак, и бедная служанка и кричала, и стонала, и извивалась в его руках: как потом поняла Соня, не всегда только от боли.

Она боялась признаться в этом кому‑нибудь и даже самой себе позволяла возвращаться к постыдным воспоминаниям как можно реже, но зрелище не оставило её равнодушной. То есть что‑то в ней проснулось, и это был не только страх и возмущение увиденным.

Тогда у Сони от волнения пересохли губы, а в теле она ощутила незнакомое прежде томление. Она совсем не так должна была откликнуться на увиденное! Любая нормальная девушка задрожала бы от ужаса, закрыла глаза… Нет, Флоримон не позволял закрывать ей глаза, и она смотрела, смотрела… Может, Софья порочна по своей сути?

Княжна Астахова с детства находилась под строгим присмотром матери, которая по причине нехватки средств не могла часто вывозить дочь в гости и на балы, но могла приложить все силы к тому, чтобы оберегать Соню от чьего‑либо дурного влияния. Теперь и сказывалось неведение девушки во многих житейских вопросах. То есть порой она не знала то, что знали другие петербургские девицы, а в некоторых вопросах – например, в истории – разбиралась получше своего брата, офицера лейб‑гвардии. Сведения о чувственной стороне жизни Соня могла почерпнуть только из романов…

Кстати, подумала она, это не правильно. Не должны девушки придумывать будущую супружескую жизнь и мечтать о том, чего в обыденной жизни нет, а потом жестоко разочаровываться. Они должны точно ЗНАТЬ, что их ждёт. По крайней мере, в первую брачную ночь.

Вот когда Соня станет бабушкой… Странно думать об этом, если и детей‑то у неё не имеется, но…

В общем, если она станет бабушкой, то непременно расскажет своей внучке о том, как на самом деле всё происходит…

Стоп, а своей дочери, значит, она рассказывать ничего такого не станет? Соня мысленно посмеялась.

Она, видимо, решила, что у неё непременно будет сын. Или несколько сыновей. А мужчинам обо всем пусть рассказывают их отцы…

То есть, паче чаяния её единственный мужчина и муж за нею вернётся… О боже, она всё время готовится к неприятному для себя повороту судьбы, предчувствует неладное, хотя в отличие от своих прабабок ясновидением вовсе не обладает. Неужели Соня так и пропадёт одна, в чужой стране, в неизвестном лесу?!

Глава вторая

Подумать только, княгиня Софья Николаевна, по мужу Потёмкина, собралась рассказывать внучке о своей жизни. Доживёт ли она до того? Да её просто кто‑нибудь съест здесь, в лесу! То ли медведь, то ли какой хищник. Водится же здесь кто‑нибудь, в конце концов! Для чего‑то же здесь выстроена эта сторожка. Не для того же, чтобы дать убогий ночлег заблудившимся иностранцам.

Или это вовсе не сторожка лесника, а убежище для разбойников? Так сказать, запасная хижина, в которой они скрываются от полиции. Отлеживаются, как медведь в берлоге… Опять она про медведя! И не знаешь, какое из этих двух зол хуже…

Лучше поразмышлять, о чём‑нибудь поспокойнее.

Например, о том, как скромная и послушная дочь и сестра, незамужняя девица и бесприданница вдруг покинула Россию и отправилась во Францию. За предполагаемым богатством. За золотом, которое якобы имел Сонин дед и которое при других обстоятельствах могла бы унаследовать княжна Софья Астахова.

Одно только может оправдать Соню в её авантюре: смерть мамы – княгини Марии Владиславны Астаховой.

Соня осталась одна, а тут ещё на неё навалились неприятности. Дрался на дуэли и вынужден был бежать из страны её жених граф Разумовский. А по Петербургу, конечно, разошлись слухи, что во всём виновата она, княжна Астахова. Кокетка и коварная соблазнительница графа Воронцова. Говорили, что о дуэли услышала императрица – погиб родственник одного из самых влиятельных семейств России граф Воронцов – и сильно гневалась… Наверняка ей всё представили именно в таком свете!

Соня застонала при одном воспоминании и о дуэли, и о выходке графа Воронцова, который много лет безответно её любил.

Понятно, что такое состояние дел не могло не обеспокоить брата Сони, который незадолго до того весьма выгодно женился. Теперь‑то Соня понимает, что волновался Николя не столько за неё, сколько за себя. Ещё бы, теща – подруга самой императрицы, а его жена Дашенька Шарогородская вышла за него замуж лишь тогда, когда её жених Леонид Разумовский накануне свадьбы переметнулся к его сестре Софье! Решение, которое Николай принял, тривиальное по своей сути – срочно выдать сестру замуж и тем инцидент исчерпать, – саму княжну не устроило.

Она не хотела стать женой старика, пусть и генерал‑аншефа.

Как говаривала маменька: такие чудеса, что дыбом волоса. Жила Соня, горя не знала, а потом точно весь свет на неё ополчился. Уж что в ней взыграло, и не объяснить. Надо же такое придумать – сбежать во Францию! Никого в чужой стране не зная и никогда прежде за границей не бываючи.

Но, видно, не зря говорят: пришла беда – отворяй ворота. И во Франции не обрела княжна желанного покоя, и здесь стала попадать в переделки – на двадцать шестом году жизни судьба стала её на прочность испытывать.

Взять хотя бы случай, что привел её ко двору королевы Марии‑Антуанетты, где царили достаточно свободные нравы, и она едва не стала добычей королевского придворного, графа Жозефа Фуше. Привыкший к легкомысленным нравам Версаля, он и подумать не мог, что какая‑то женщина, пусть и русская княжна, окажет ему серьезное сопротивление.

Недаром Соня всё возвращается мыслями к той ночи. Он ворвался в её покои, словно пошёл на штурм, без предварительного ухаживания и даже без оповещения особы, которую возжелал, о своих, с позволения сказать, чувствах.

Иными словами, сидела княжна сиднем и не подозревала, что внутри неё, под слоем пепла традиций и представлений о долге и чести, прятался огонь, который едва не вырвался наружу… Именно!

В какой‑то момент под неистовыми ласками графа Фуше Соня чуть не решила: а что, если… К счастью, вдолбленные в её голову с детства понятия о женской чести в конце концов взяли верх.

Оправдала себя… Соня усмехнулась собственным воспоминаниям. Ну, и надолго её хватило? Через короткое время она забыла себя и все же уступила домогательствам мужчины. Одно утешение, что соотечественника…

В общем, когда её, утешая в горе, стал пылко обнимать Григорий Тредиаковский, она так же горячо откликнулась на его ласки и в конце концов потеряла то, что благонравным девицам следует сохранять, несмотря ни на какие мужские ласки. Природная страстность княжны просто получила наконец выход, как бы она себя потом за это поедом ни ела.

Смешно вспоминать о её первых интимных впечатлениях, сидя в этой оставленной хозяином сторожке, но вспоминалось. Наверное, потому, что с той ночи… ну, когда это произошло между нею и Григорием, она ещё ни разу надолго не оставалась одна и не могла вот так спокойно окинуть взглядом событие, после которого её жизнь и вовсе должна была бы перемениться. Ведь Соня превратилась в женщину, познавшую мужчину.

Надо сказать, что в тот злосчастный момент Софья изо всех сил старалась соучаствовать Григорию. Да, она поддалась… Но не скажешь, что влечению. Может, любопытству? Или решила, что, раз уж на то пошло, почему бы не попробовать пресловутый «запретный плод»? Раз уж ЭТО рано или поздно должно было произойти, то почему не с Тредиаковским, таким милым, симпатичным, даже авантажным. Уж он‑то всяко не старик, коему прочил Соню её братец. Погибнуть, так в объятиях молодого человека. Тем более хорошего происхождения.

Конечно, от этого не погибают, но пристрастие Сони к любовным романам сказывалось в ней таким образом, что временами она начинала не только говорить, но и мыслить, как романические героини.

Погибнуть не погибнуть, а с честью распрощаться, это уж точно. Хотя героини романов так и восклицали обычно:

– О боже, я погибла!

Не было рядом с Соней любимой матушки. Даже горничной Агриппины рядом с нею не оказалось.

Так что некому было остановить Софью в её несообразном с прежней жизнью и воспитанием поступке.

К тому же её обычно такой спокойный приятель Григорий свет Васильевич в момент точно обезумел.

Прямо‑таки накинулся на неё… Нет, он не насиловал её, но так целовал, так обнимал, что ей стало жалко после столь бурного проявления чувств не вознаградить его известной уступчивостью. Откликом, после которого он уже и в самом деле не мог остановиться.

А приняв такое решение, Соня добросовестно отозвалась на его ласки ещё и потому, что всегда считала: каждое дело надо делать добросовестно и доводить до конца. Вот и довела.

Григорий не догадывался, что горячность и страстность, вызванные ласками первого в её жизни мужчины, Софья существенно преувеличивала. Из сострадания. Он всё спрашивал:

– Хорошо ли тебе, голубушка?

Что на такие слова ответишь? Главное, что не плохо. Как‑то она сразу поняла, чего Григорий от неё ждёт. И постанывала, как ему хотелось. И содрогалась, когда он того ждал… И мысленно удивлялась, что именно это вызывает его особые восторги.

– Я и не подозревал, лебёдушка моя, что ты так чувственна!

Лебёдушка… Отчего‑то его слова Соню не умиляли, а скорее смешили. Она представляла себе лебедей, которых по весне любила кормить на пруду, их длинные шеи и крепкие клювы. Получалось, именно на образности её мышления романы не сказались.

Она теперь посмеивалась над собственными желаниями любить чистой любовью. Мужчины привыкли идти до конца, а то, что следовало после бурных объятий, отчего‑то напоминало ей анатомический театр, куда однажды сводил Соню, по её просьбе, брат Николай.

Нет, всё‑таки она вовсе не серьезная женщина, каковой прежде считала себя. Да и её окружающие тоже.

В одном небольшом городке, первом по пути следования любовников после трактира, который стал местом их первой ночи, молодые люди, к своему удивлению, обнаружили небольшую православную церковь. Подле неё, в некоем уютном трактирчике, они нашли свидетелей, которые согласились присутствовать на венчании Софьи и Григория.

Конечно, венчание происходило вовсе не так, как о том мечтала Сонина матушка, покойная княгиня Мария Владиславна. Скромная свадьба, скромный праздничный ужин на двоих в том же самом трактире.

Соня выполнила последнюю волю матушки – вышла замуж, а как это должно происходить, ею не оговаривалось. Стало быть, дело сделано.

К случившейся с ними неприятной истории Соня не имела никакого отношения. Григорий потом рассказал ей кое‑что, но по привычке говорил кратко, недомолвками, так что Соне пришлось прямо‑таки вытаскивать из него рассказ чуть ли не клещами.

А недосказанное восстанавливать самой, насколько хватало разумения.

– Мир тесен! – сокрушался Григорий, а его молодая супруга в очередной раз убеждалась в том, что он вовсе не молчун, когда надо просто поговорить о вещах отстраненных, уводя таким образом собеседника от разговора, им нежелаемого. – Куда ни пойдёшь, ни поедешь, хоть на край земли, а все встретишь если не соотечественника, так австрийца или немца, коему в этих краях совершенно нечего делать.

И обязательно такой человек примется тебя расспрашивать, что ТЫ здесь делаешь, куда направляешься да зачем…

– Хочешь сказать, что встретил человека, которого не очень хотел бы видеть? – догадалась Софья, ощутив за ёрничаньем супруга подлинную тревогу.

– Это слишком мягко сказано! – ответил он. – Тебе, Сонюшка, жизнь разведчика сведений, необходимых для его державы, представляется полной приключений, геройских подвигов и признания заслуг соотечественниками, всяческих почестей, оказываемых таким людям императорами. Отнюдь! В жизни разведчика – чаще говорят, шпиона – много событий неприятных, а зачастую и опасных. В порядочное общество шпионов не принимают. Ежели об их занятии становится известно – им отказывают от дома, не подают руки, а в истории нередки случаи, когда уличенных в шпионстве людей противоборствующая сторона вздергивала на виселице или отрубала им голову…

– Зачем ты мне рассказываешь такие страхи? – попеняла мужу Соня, живо представив сказанное супругом и поеживаясь, словно в ознобе.

– Затем, что сейчас мы с тобой работаем на благо нашей родины и императрицы, добываем сведения о том, какие дела творятся нынче во Франции.

– Но зачем нашей императрице знать что‑то о Франции? Нынче‑то мы с нею не воюем.

– Нынче не воюем, а что будет завтра, одному богу известно. Наша страна слишком велика и богата, чтобы не привлекать жадных взоров некоторых воинственных правителей.

– Неужели работа разведчика столь важна? – всё ещё не могла поверить Соня.

В глубине души она гордилась тем, что её муж был разведчиком, пусть и говорят, «шпионом», но он был подлинный патриот и верил, что его труды будут достойно оценены если не самой российской императрицей, то её канцлером всенепременно.

Григорий чувствовал эту её гордость и пускался в рассуждения, приводя примеры порой из самой далекой истории.

– Во времена седой древности был такой полководец Ганнибал…

– Я слышала, – кивнула уязвленная Соня: он разговаривал с нею, точно с маленькой девочкой, не задумываясь над тем, что и её когда‑то могли интересовать полководцы древности.

– Так вот, однажды Ганнибал взял осажденный город – ночью, без шума проник в него со своей армией – только потому, что в этом городе у него было два разведчика, которые открыли войску Ганнибала ворота… А был еще такой царь Понтийского царства Митридат Шестой. Он испробовал и ремесло охотника, и ремесло караванщика, обошёл всю Малую Азию, знал двадцать два иностранных языка! И всё время глаза, и уши свои он держал открытыми, так что был, можно сказать, шпионом у самого себя. Правда, в остальном он проявил себя последним негодяем…

Как ни много читала об истории Софья, её знания не шли ни в какое сравнение со знаниями Григория, но при всём при том она предпочла бы, чтобы он говорил ей о своей любви, а не откладывал это до ночи, когда увлекал её на ложе. Но и тогда всё, что ей доставалось, это пара фраз, а то и слов. Например, «моя звездочка». Или – «моя изумрудинка», имея в виду Сонины зелёные глаза. Увы, на большее его не хватало…

Сколько времени Софья вот так ждёт Григория?

Час, два? Впрочем, всё равно часов у неё нет, потому Соня просто могла бы сказать: ждёт давно. Григорий, уходя, пообещал:

– Я оставлю тебя ненадолго. Взгляну только, далеко ли ближайшее селение. Если нет, тогда, может; нам стоит заночевать в этой избушке?

Итак, он ушёл на разведку, и теперь уже неизвестно, вернется ли обратно.

Соня мысленно проговорила это и испугалась. То есть она не хотела думать, что с Григорием случилась какая‑то беда. И даже уверена была: супруг жив и здоров. Но вот другая мысль выскочила откуда‑то из глубины, с самого дна мутной смеси рассуждений и страхов, которыми переполнялась её душа. А вдруг он просто ушёл и бросил её здесь одну?

Нет, думать об этом смешно! Не оставит же муж свою венчанную супругу, которой наградил его господь, в чужой стране, посреди леса, без лошадей, без самой завалящей повозки? Разве Соня ему мешала?

Однако при здравом размышлении нельзя не признать, что пробираться Григорию в город Страсбург, куда он отчего‑то так стремился, Соня‑то как раз и мешала.

Она вспомнила, как неуклюже перелезала через буреломы, а он нетерпеливо ждал её, незаметно для жены, как он думал, постукивая рукой о ствол дерева и морщась, как от зубной боли. Как тащил он её на себе через холодный бурный ручей и на неизвестном ей языке ругался сквозь зубы. Когда же, выбираясь из какого‑то оврага, Соня в очередной раз упала, то услышала, как он в сердцах бормочет:

– Вот ведь… навязалась на мою голову!

И это спустя всего две недели после того, как они стали мужем и женой! Она уже раздражала его настолько, что он и не считал нужным скрывать от неё своё раздражение!

Соня опять вернулась мыслями к той ночи, после которой Григорий просто потащил её в церковь. Понятное дело, он чувствовал раскаяние, свою вину перед нею… Кстати, что значило его откровенное удивление после того, как утихли страсти, и Соня высвободилась из его объятий? Он пробормотал:

– Значит, ты… а я думал… Прости, родная, я и предположить не мог… Я считал, что Флоримон…

Как ни глупо это звучит, но только теперь его слова обрели для неё подлинный смысл. Григорий не ожидал, что Соня девственна. Он считал, что после всех злоключений княжна не смогла сохранить свою честь, потому и домогался её так настойчиво. Решил, что ей всё равно нечего терять. Она побывала в лапах беспринципного и жестокого Флоримона де Баррас, который своим ремеслом сделал похищение и продажу женщин во все части света, в гаремы и бордели. А также для утех всякого рода извращенцев – таких в одной из комнат своего замка он нарочно готовил…

Поняв это. Соня даже охнула вслух: Григорий женился на ней вовсе не по большой любви, а всего лишь из чувства долга! Вернее, из чувства вины. Словно наказал самого себя за похоть этой женитьбой.

Одно дело, если бы они путешествовали вдвоём, к примеру, по Италии во время медового месяца, когда никто и ничто не мешало бы им наслаждаться обществом друг друга. И совсем другое, когда Соня стала для него обузой, потому что он и не подумал – или не смог? – отложить, хотя бы на время, свои дела. Потому и тащил её через лес, потому и оставил одну в этой заброшенной сторожке…

О какой любви можно говорить и чего ожидать от такого вот новоявленного супруга?

Вся в раздумьях по поводу несообразностей своей судьбы, Соня опять вытащила из кармана колоду карт и стала машинально перебрасывать из руки в руку, как учил её недавно французский граф Жозеф Фуше.

Он говорил:

– Чтобы знать карты в совершенстве, надо ежедневно тренировать руки. Ваше умение – в кончиках пальцев, в интуиции, в непрестанном внимании и контроле за руками партнеров. Нет, нет, на свои руки смотреть ни в коем случае нельзя! Так вы, наоборот, привлечёте к ним внимание других. Пусть лучше любуются вашим лицом, ясным и безмятежным. Нелишне выглядеть даже за карточной игрой несколько глуповатой. Если, конечно, ваша цель – выигрыш, а вовсе не кокетство…

Странно, но теперь Соня так привыкла к этим упражнениям для рук, что в минуты сильного волнения невольно прибегала к ним, со временем и вовсе производя свои манипуляции не глядя. Красавчик Жозеф… Как многому он мог бы её научить, да не успел.

Соня понадобилась самой королеве Франции для выполнения роли почтальона. Или курьера. Или – это чтобы пощекотать самолюбие – доверительного лица.

Если на то пошло, и партнеров для игры в карты у неё пока не было… На этом месте безмолвной беседы самой с собою остановилась. Интересно, что она имела в виду под словом «пока»? Разве, если бог сжалится и позволит Соне выбраться отсюда, она собирается зарабатывать деньги игрой в карты?

Григорий её упражнения не одобрял. Они его даже раздражали. И он откровенно потешался над нею.

– Карточных шулеров – мужчин мне встречать доводилось, но женщин… Это, простите, Софья Николаевна, перебор! Кто вам сказал такую глупость, будто женщина может карточным фокусам научиться?

Посмотрел на её огорченное лицо и махнул рукой.

– Впрочем, Соня, не обращай внимания, просто я ворчу оттого, что мы застряли в этом паршивом лесу и передвигаемся со скоростью черепахи, в, то время как надо мчаться со всех ног.

Она не стала говорить Григорию, что ее учителем был Фуше, – отчего‑то он Жозефа терпеть не мог. Но со странным для самой себя упорством продолжала шуршать картами во всякую минуту, когда супруг не обращал на неё внимания.

Как скачут, мечутся сегодня её мысли. То она упускает нечто явное, сиюминутное, то начинает понимать то, что давно следовало понять…

От кого вообще они скрывались в этом лесу, продав за бесценок своих лошадей? Григорий лишь обмолвился, что встретил какого‑то старого знакомого, которому в своё время изрядно помешал и на которого даже навлек гнев монаршей особы.

Соня не в первый раз ждала супруга. Так же было в той небольшой корчме, где они остановились передохнуть. Он примчался запыхавшийся и чуть ли не выволок её следом за собой, приговаривая:

– Скорей, скорей, нам надо торопиться! Уносим отсюда ноги!

Тогда он тащил Софью за собой, тогда, видимо, у него ещё не созрела мысль оставить её где‑нибудь.

А ведь насколько легче было сделать это прежде, вблизи людных мест. Впрочем, легче только для Сони. Наверное, он не хотел, чтобы на неё наткнулся кто‑то из преследователей самого Григория. Однако последняя мысль показалась ей вовсе уж неуклюжей и далекой от жизни…

Потом Григорий откуда‑то принёс темные плащи и треуголки, заставил супругу, как и он сам, натянуть шляпу на глаза и свернуть с наезженной дороги на какую‑то тропинку. Они углубились в лес, по которому и блуждали до сего дня…

Соня почувствовала, как её бедный желудок заурчал, напоминая, что время обеда давно прошло, а их еда осталась в заплечном мешке Григория. Он так был уверен, что скоро вернётся, или в спешке просто о том позабыл? Не подумал оставить жене и корочку хлеба.

Она гнала прочь от себя недостойные мысли о своем супруге. Не мог он бросить Софью одну, не мог! Не по‑людски это, не по‑рыцарски, бесчестно!

Усилием воли она затолкала обратно подступившие было к глазам слезы. Ещё чего, реветь?

Соня в последний раз одним движением разложила карты веером – они, как послушные зверьки, легли, чтобы тут же собраться в колоду, – и удовлетворенно спрятала карты в карман.

– А ты говорил, Гришенька, что женщине владение карточными фокусами недоступно, – как бы продолжая спор с мужем, вслух произнесла Соня. – Значит, я стану первой женщиной, которая этого добьётся. Подозреваю, ты просто плохо знаешь женщин!

В приоткрытую дверь Соне было видно, как снаружи постепенно сгущаются сумерки. Она подумала, что до сих пор не посмотрела, есть ли поблизости вода. Не может быть, чтобы живший здесь лесник поставил свою избушку там, где ее нет, или вдалеке от ручейка или родника.

Молодая женщина решила внимательно оглядеть свое прибежище. На сучке у двери – почему она раньше не заметила? – висел выдолбленный из дерева ковшик, от старости потемневший. Видимо, когда‑то им пользовались частенько.

Она прихватила с собой этот ковшик и вышла на покосившееся крылечко. Прислушалась. Ей показалось, что где‑то журчит ручей. Соня пошла на звук и, к собственной радости, обнаружила совсем близко небольшой родничок с холодной прозрачной водой.

Она с удовольствием напилась, умылась и вернулась к своей «избушке на курьих ножках».

Она опять, более тщательно прошлась по небольшому пространству сторожки, на этот раз осматривая все углы. Ее поиски увенчались успехом. В углублении возле грубо сложенного очага она отыскала плошку с остатками масла и фитильком, кремень с кресалом и чуть повыше, тоже на небольшом сучочке, связку каких‑то коричневых комочков, оказавшихся вполне съедобными сушеными грушами.

Потом нашла возле лавки, на которой сидела, деревянный брусок – судя по всему, его набрасывали на крючки по обеим сторонам двери – и укрепила его там как следует. Не сразу, но зажгла фитилек полувысохшего светильника. Хотя огонёк едва теплился, у Сони на душе стало светлее. Она пожевала груши, запивая их водой.

Нечего было положить под голову, и тогда Соня приспособила для этой цели стоявшее у очага полено. Если она ничего не перепутала, так спали японские самураи.

Легла на лавку, завернувшись в плащ. Совсем недавно Соня ругала его, мол, такой тяжелый и колючий, а теперь оценила плотность и теплоту этой дорожной одежки.

Она повозилась, повздыхала и заснула, перед тем шепнув себе:

– Утро вечера мудренее.

Глава третья

Проснулась Соня, когда в окно сторожки просочился ощутимо холодный и сырой рассвет. Она ещё только открыла глаза, приходя в себя, а в сердце точно кольнула игла: Григорий так и не пришёл.

Воображение тотчас нарисовало ей страшную картину: некто огромный, без лица – тот, от кого её муж свернул в лес с наезженной дороги, – поджидал его у опушки леса, спрятавшись за деревом. И едва Григорий подошел поближе, он преградил ему путь, выхватив из ножен шпагу…

Шпагу? Ну нет, вряд ли бандит будет так благороден, чтобы давать Григорию лишний шанс. Он мог, например, из‑за кустов метнуть ему в спину нож. Или набросить на шею аркан…

Стоп, это уж Соня, пожалуй, перестаралась со своими страхами. Не может его преследователь быть таким вездесущим. Тогда где же её муж?

Всё понятно, он заблудился… Только что в её мыслях Григорий выходил на опушку леса, и вот уже Сонино воображение угнало его в самую чащу.

Ну да, вероятно, он, городской житель, нечаянно углубился в лес, пробродил дотемна… Может, он просто нашёл место посуше и спит где‑нибудь под деревом? Или ждёт, когда станет совсем светло, а потом попытается найти сторожку. Надо будет выйти послушать, не кричит ли он «ау».

Соне не хотелось вставать, но она попеняла себе за леность: она ведь не дома у маменьки! Поёживаясь, завернулась в плащ и вышла наружу.

Совершив нехитрый туалет и умывшись из родничка, Соня почувствовала бодрость, а заодно и голод. Всё‑таки парочка сушеных груш – не слишком сытный ужин. На всякий случай она выпила побольше воды и медленно вернулась к сторожке.

В лесу просыпались птицы и начинали перекликаться на все голоса, словно вчера с приходом Софьи и Григория они решили помолчать, чтобы не привлекать к себе внимания.

Она вдохнула полной грудью холодный свежий воздух и от неожиданности закашлялась. Глоток воздуха, словно живой, проскочил в горло и растекся по жилам, заставляя ее кровь струиться быстрее.

Итак, брошенная жена. Или вдова? Почему это её не пугает? А ну как выйти из леса не удастся, и медведь…

Что странно, мысли о медведе теперь – с утра, что ли, она так расхрабрилась? – вовсе не пугали ее, как вчера, когда начали сгущаться сумерки. Даже странно, настроение Сони улучшилось настолько, что она совершенно была уверена: сегодня день её будет удачен, она выйдет к людям, а там… Там ей есть куда вернуться. В замке маркиза де Баррас, надо думать, всегда ей будут рады.

Соня потянулась, огляделась, и тут её взгляд упал на дверь. Что это? Почему она вчера ничего не заметила? Приколотый её же маленьким стилетом, который молодая женщина с некоторых пор всегда носила с собой, на двери белел какой‑то листок.

Значит, вчера Григорий препроводил её в сторожку и наказал дожидаться его возвращения, а сам…

Надо понимать, сие послание он написал загодя.

Иными словами, всё рассчитал… Господи, как страшно испытать на себе последствия такого вот холодного расчёта! Наверное, все преданные женщины кажутся себе столь же отчаянно одинокими.

Вечером, когда Соня пошла искать ручей, она распахнула дверь настежь, а потом, зайдя внутрь, закрыла её, не видя наружной стороны… А что, если Григорий вернулся, пока она ходила к ручью, и решил, что они разминулись? Впрочем, эти мысли Соня вызывала нарочно, чтобы в момент вспыхнувшее озарение – супруг её таки бросил! – вконец не добило молодую женщину своей жестокостью.

Если бы она обнаружила этот листок вчера, то что бы сделала? Сидела и выла от обиды? А так она выспалась… В последнее время Соня подобным странным образом научилась себя успокаивать: видеть в самом плохом случае хотя бы малую толику пользы для себя…

Любимый супруг писал:

«Сонюшка, прости! Я вынужден оставить тебя, ибо мы не передвигаемся в нужном мне направлении, а ползём, как черепахи. Что поделаешь, разведчицы из тебя не получилось, но я этому рад. Да и подвергать тебя опасности стоит ли? То, что есть моя служба, для тебя – ненужные трудности и лишние хлопоты. Деньги у тебя имеются…»

Кстати, откуда у неё деньги? Соня вспомнила, что спала‑то она крепко, но поначалу ей мешал заснуть некий твердый предмет в кармане плаща. Вечером ей лень было проверить, что там такое. Так и есть, заботливый князь‑шпион оставил супруге кошелёк.

Чтобы она не умерла с голоду в этой сторожке? Ну‑ка, что там написано ещё:

«Дорога отсюда недалеко, не более четверти версты.

Ты не сможешь заблудиться. Стань спиной к порогу сторожки и иди вперёд. Выйдешь к дороге, а чуть подалее от этого места – постоялый двор, где за деньги ты найдёшь всё, что нужно. Вернись в Дежансон. Я окончу свои дела и приеду за тобой».

Конечно же, Софья так и сделает. Пожила в лесу, точно отшельница какая, и будет! В Дежансоне ждет её Агриппина, соотечественница, подруга, служанка… Момент! Какая же она теперь служанка? Ещё бы сказала – крепостная! Прошли те времена. Старый маркиз ведь женился на Агриппине, дал ей свой титул – пытался оными дарами искупить вину сына перед русской девушкой.

Но тут же с некоторым удивлением княгиня подумала, что, вполне возможно, её бывшая горничная – по присказке: из грязи да в князи, – живя теперь в замке маркиза, а не крепостной девкой в старом петербургском доме Астаховых, изменилась. И небось дух её замирает от того, как кланяются новой госпоже французские крестьяне.

Как бы то ни было, вряд ли она не примет свою бывшую хозяйку… Пусть только попробует не принять!

Соня спрятала в карман стилет и порвала письмо супруга в мелкие клочки. Движения её были спокойными и размеренными, хотя внутри всё еще дрожало. Кажется, она боится, что останется совсем одна.

Ладно, если почему‑либо замок маркиза окажется для неё недоступным, решила Соня, она станет жить в гостинице. Там и подождёт, когда за нею приедет Григорий. Если приедет вообще.

На её лице, впрочем, ничего не отражалось.

Вроде и не перед кем сейчас было Софье держать эту «хорошую мину», но она держала. Как говорил её учитель латыни, с которым она так мало занималась – родные считали, что Соне в её будущей жизни никак не понадобится латынь, – repetitio est mater studiorum. Повторение – мать учения! На её лице не должны отражаться чувства, которые княгиню обуревают!

Да, её оставили одну. И не кто‑нибудь, а тот, кто клялся перед алтарем быть с нею в горе и в радости.

Он уехал тайком, как вор, не подумав о том, что наносит ей обиду. Не попытавшись с нею поговорить, объяснить, в чём дело. Словно она перед ним в чём‑то провинилась. В том, что дала себя увлечь в пучину греха? Заставила жениться? Связала по рукам и ногам?

И она произнесла вслух клятву, услышав которую её супруг, возможно, не поверил бы своим ушам. И подумал бы, что слишком поспешил с приговором её слабости и неумелости.

– Отныне, князь Потемкин, – торжественно проговорила Соня, – я не считаю себя твоей женой, а наш супружеский союз собственной волею объявляю незаконным и расторгаю его, ибо венчался ты со мной не под тем именем, под которым тебя знают люди, без любви, в коей клялся, и без верности, которую ты мне перед алтарем обещал! Бог простит меня и не станет требовать сохранения клятвы предателю…

Не поторопилась ли Соня? Ой, поторопилась!

Ведь и деньги ей Григорий оставил, и не в глухом лесу, а у дороги. Вон уже виднеются просветы между деревьями…

Но, и говоря себе это. Соня не могла избавиться от чувства, что на неё вдруг повеяло зимнею стужею.

Разве можно ей, простой смертной, отменить то, в чем поклялась она перед всевышним?

Оправдывает ли её то, что Григорий первый нарушил клятву? Не оправдывает. Но она продолжала твердить себе о его вине, шагая вперёд. И понимала, что дорога ее жизни сделала очередной поворот, а сойти с нее и ждать в сторонке, ничего не предпринимая, наверняка будет выше ее сил.

Вернется он, видите ли! Кто обманул раз, обманет вдругорядь. Видимо, шпионы все как один клятвопреступники…

Она вдруг почувствовала страшную слабость, так что вынуждена была даже присесть на пенёк, не дойдя совсем немного до проезжей дороги. , – Нет в тебе, Сонюшка, богобоязненности, как нам, женщинам, заповедано, – говорила ей в детстве бабушка. – Только смирение гордыни, неустанные молитвы примиряют нас с суетной жизнью…

Но разве не примирит её с жизнью осознание того, что Соня не бессловесная букашка, не бабочка и не овечка, а женщина, которая при случае может за себя постоять? Внутренний голос в ней при этом пискнул испуганно: «Опомнись, женщине так жить не положено. Нельзя бросать вызов всему миру, где, кстати, правят мужчины!»

То есть тогда что, принимать покорно посылаемые испытания и не пытаться им противостоять? Ну уж нет! Эк её занесло!

Соня вынула из кармана колоду и привычно перебросила с руки на руку. Карты, словно прирученный водопад, покорно плеснули бумажным фонтаном и легли точно в стопку.

– А ты говоришь, купаться… А вода‑то холодная! – произнесла она по‑русски на слух какого‑нибудь француза странную фразу, не подозревая, что именно эти слова в минуты задумчивости повторял когда‑то её дед Еремей.

Она пошла прочь, бурча себе под нос:

– Ничего‑то нам, женщинам, нельзя… Каждый нас обидеть норовит, а мы и ответить ничем не моги… А если кому‑то из нас надо начать? Первой! Как бы ни было боязно!

Дорога взаправду оказалась совсем рядом. И постоялый двор Соня нашла безо всякой помощи, что её в отношении Григория всё равно ничуть не смягчило. Муженёк решил, что достаточно о молодой жене позаботился, и, скорее всего, выбросил всякие мысли о ней из головы.

Для начала молодая княгиня, едва войдя в помещение, подозвала к себе трактирщика. Лицо у хозяина сего придорожного заведения было как раз такое, каковое усталый путник должен бы созерцать с чувством облегчения и доверия: круглое, румяное, со смеющимися серыми глазками. Но оно могло быть и вполне серьезным, и внимательным, в чём Соня тут же убедилась, едва положила ему на ладонь золотой.

– Послушайте, милейший, – сказала она чуточку небрежно, не пытаясь, как бывало, нарочно изменять голос, делая его почти мужским, или, точнее, юношеским, ведь в мужском костюме Соня смотрелась безусым юнцом, а именно своим обычным голосом. – Мне нужна ваша помощь.

Если хозяин постоялого двора и удивился, то ничуть этого не показал. Но и Соня теперь наконец позволила себе расслабиться и больше не оглядываться по сторонам, следует за нею кто‑то или нет. Пусть об этом беспокоится некто Тредиаковский. Или Потемкин. Пусть он пробирается в свой Страсбург по ночам, переодевшись, через лес или через болота, пешком или верхом. Её это больше не интересует!

Софья не станет отказывать себе ни в одной мелочи, которая требуется если и не слишком богатой, то достаточно обеспеченной женщине, чтобы вокруг неё создались привычные удобства.

– Я весь к услугам мадам… мадемуазель? – поклонился трактирщик.

– Мадам Савари, – проговорила Соня, решив использовать это имя, тем более именно документы, выданные ей как супруге Ришара Савари, она собиралась впредь предъявлять заинтересованным лицам.

Никто здесь не узнает, что она русская. По крайней мере, пока она не доберется до Дежансона. Спасибо гувернантке Луизе – учила её так, что Соня по‑французски говорит без акцента.

Её доверительность, кажется, окончательно расположила к ней трактирщика.

– Я вынуждена была уехать… из одного не очень приятного места… в спешке, – она кивнула на свое мужское платье, – а теперь мне нужно переодеться в женскую одежду. Сможете вы прислать мне швею и выделить горничную, чтобы купила мне самое необходимое? А также мне понадобится карета до…

Соня назвала селение, куда она собиралась направиться. Поблизости от него в лесу на карету, в которой тогда еще княжна Астахова ехала с графом Ришаром Савари, напали люди в масках, пытаясь отобрать у нее письмо королевы Франции. И, как впоследствии выяснилось, не имело значения, что с первого раза их попытка не удалась. На второй раз её преследователям повезло…

Однако в стычке с нападавшими Савари погиб, а один из приданных ей для охраны гвардейцев по имени Патрик чудом остался жив. Соне пришлось поместить его на излечение к местному леснику, который, кроме всего прочего, считался и знахарем в тех краях, щедро ему заплатив.

– Все, что нужно мадам, будет сделано, – опять поклонился хозяин и с симпатией улыбнулся ей, – не будь я Клод Мале! Прошу лишь одного уточнения: какую швею вы бы хотели – золотошвейку или девушку, которая шьет простые, но удобные платья?

При этом он лукаво подмигнул, и Соня рассмеялась.

– Давайте вашу девушку, что шьет простые вещи. Мне нужно неприметное, но удобное дорожное платье.

Кажется, у Клода Мале вся прислуга была так же сообразительна и проворна, как и он сам. Горничная – не кто иная, как жена дядюшки Клода, выслушала Сонины пожелания и кивнула:

– Мадам сможет обождать часа три? Мне придется съездить на повозке в поселок, где есть дамский магазин. А насчет еды – никаких трудностей не будет. Наша кухарка соберет в дорогу все необходимое.

Дело лишь в деньгах.

– Деньги у меня есть, – просто сказала Соня и вручила ей несколько монет. Горничная ушла выполнять её поручение.

А через несколько часов девушка‑швея принесла с собой наполовину сшитое платье, которое лишь слегка пришлось ушить по Сониной фигуре. А увидев, как щедро расплачивается с нею госпожа, предложила заодно Соню и причесать.

– Наши женщины говорят, что у меня это неплохо получается, – откровенничала с нею девушка, – и я хочу накопить денег, чтобы в городе поступить в обучение к парикмахеру.

И правда – она неплохо справилась со своим делом. Словом, вокруг Сони кипела работа: уходил один человек, приходил другой.

Как‑то, опять‑таки между делом, она подумала, что разведчикам‑женщинам вовсе не обязательно непременно переодеваться в мужское платье, как решил ее супруг. Во‑первых, женщина не может в одночасье перенять мужские привычки и ухватки, для этого надо специально учиться. Причем перед зеркалом или под наблюдением человека опытного, который подмечает всякие мелкие детали и может дать дельный совет. А во‑вторых, можно так замаскироваться женщиной, что ни с каким мужчиной не сравнить. Для того существует одежда для женщин более низкого сословия, или монашки, или женщины какого‑нибудь арабского происхождения, что носит, например, чадру. Конечно, она будет выделяться. Конечно, её заметят, но… как смогут описать? Нет, Соня больше никогда не наденет для разведывательной работы мужскую одежду!

Боже, о чём она рассуждает! Какая такая разведка для приличной женщины! Но так соблазнительно было об этом думать…

После того как Соня плотно пообедала, к ней подошел присланный трактирщиком извозчик, и княгиня, не медля, отправилась в дорогу, провожаемая самыми сердечными напутствиями.

Она лишь подумала мимоходом, что щедрость и уважительное отношение к простым людям себя оправдывает и избавляет путешественника от многих трудностей. А ещё она не без основания считала, что простые люди этого небольшого селения сегодня заработали достаточно много, чтобы и в самом деле от всей души желать ей приятной дороги.

Соня боялась, что не сможет найти дома лесника, в котором она оставила раненого гвардейца Патрика. Подумать только, она была так нелюбопытна, что даже не узнала фамилию этого славного молодого человека, который за те несколько дней, что Софья жила в Версале, ненавязчиво был рядом с нею и дважды спас её от серьезных неприятностей. А в конце концов чуть не расстался с жизнью, отбиваясь от тех, кто напал на карету с Соней и графом Савари.

А что, если Патрик всё‑таки умер? Нет, определенно сегодня ей в голову лезет всякая чушь. Лесник же сказал, что его рана для жизни не опасна… К тому же Соня вспомнила о раненом только тогда, когда с нею самой поступили не лучшим образом. Неужели совесть в человеке просыпается именно в такие минуты?

Добравшись до нужного места. Соня вышла с небольшим саквояжиком, купленным для неё в лавке женой хозяина постоялого двора. Она уже хотела было отпустить кучера восвояси, но что‑то подсказало ей – торопиться не стоит.

– Вы не хотели бы заработать еще немного денег? – спросила она у широкоплечего приземистого мужчины, от которого пока не слышала и пары слов, потому что на ее вопросы он отвечал лишь кивком головы. Согласным или несогласным.

Возчик в этот момент уже поднял кнут, чтобы хлестнуть лошадь, однако, услышав вопрос госпожи, опустил руку и с интересом уставился на неё, точно скворец. Даже небольшие глаза засветились, как птичьи глазки‑бусинки.

– Видите ли, человек, которого я приехала проведать, был ранен, – для чего‑то пояснила она (как еще прикажете общаться с человеком, который в отличие от остальных людей словами для общения не пользуется?). – Возможно, он чувствует себя сейчас неплохо, но… А если он до сих пор передвигается с трудом? Вы не могли бы довезти нас до другого постоялого двора? Я заплачу вам, сколько скажете.

Кучер продолжал смотреть на Соню и наконец нехотя, словно выговаривать слова было для него непосильным трудом, вымолвил:

– Два ливра.

А потом совсем уж, видимо, расщедрился и добавил:

– До вечера.

Но, произнеся это, он посмотрел на неё с интересом: мол, как тебе такой расклад?

– Я согласна! – горячо откликнулась Соня и с улыбкой заметила тень разочарования во взгляде извозчика. Наверное, он хотел, чтобы пассажирка поторговалась, или думает, что продешевил. – Погодите немного, сейчас мы придем.

У дома лесника никого не было видно, и Соня подумала, что вполне могло случиться и наоборот: Патрик выздоровел и уже вернулся в Версаль. Огорченная этой мыслью, она слишком сильно толкнула дверь, потому что едва не ударила стоявшего за нею человека, который как раз собирался из дома выходить.

– Ваше сиятельство! – воскликнул тот, слегка отступая назад.

Это, к счастью, оказался Патрик, сжимавший в руке дорожный мешок. Вслед за ним высыпало на улицу и семейство лесника. Заплаканные жена и дочь, сам лесник, он же знахарь.

– А я как раз благодарю господина Рене за доставленное ему беспокойство и за его чудодейственный бальзам, который вернул меня с того света, – сообщил Патрик.

– Скажи спасибо госпоже графине, – отозвался лесник, кланяясь Софье. – Если бы она не догадалась быстро загрузить тебя в карету и привезти сюда…

Он так и не потрудился спросить титул Сони, продолжая упорно величать ее графиней. Что ж, если вспомнить ее официальные документы, то можно сказать, что он угадал.

– Вы вылечили моего друга, мэтр Авиценна, – поблагодарила знахаря Соня, вспомнив кличку, которой местные жители его прозывали. – Я вам бесконечно благодарна!

– А как вы узнали, что именно сегодня Патрик нас покидает? – с любопытством спросила жена лесника.

– Что‑то подсказало мне: поторопись, а то потом будет поздно! – пошутила Соня. Про себя же подумала: повезло. Должно же ей, в конце концов, хоть в чём‑то повезти!

А еще она заметила полный сожаления взгляд дочери лесника, но, кажется, для Патрика ее взгляд не имел особого значения. Наверное, девушка это тоже понимала, потому что старалась своего огорчения не показывать.

Патрик между тем поклонился приютившей его семье и пропустил вперед Соню, точно стремился как можно быстрее уйти из этого места. Если он и удивился поджидавшей их невзрачной повозке, то не подал и вида. Только когда они уселись, и кучер взмахнул кнутом, Патрик заговорил:

– Что‑то случилось с вами, ваше сиятельство?

Глава четвёртая

Куда в момент делся смиренный услужливый Патрик? Рядом с Соней сидел человек если и не суровый, то полный достоинства и права спрашивать её в таком вот тоне. Она не усомнилась в его праве, а покорно ответила:

– У меня отобрали письмо королевы.

Он ничуть не удивился и кивнул:

– Герцогиня де Полиньяк предвидела такой исход дела.

– Значит, была ещё одна карета, – скорее утвердительно, чем вопросительно, сказала Соня.

– Вам не стоит обижаться, – мягко ответил Патрик. Или его подлинное имя тоже другое? – Таковы игры сильных мира сего. Надо помнить об этом, когда вы оказываетесь вблизи от них: нужно или всеми средствами избегать попадаться им на глаза, или принимать всё, что исходит от них, как должное… Что поделаешь, во все века короли двигали людей, точно фигуры на шахматной доске… Частенько случается, что пешки гибнут, но некоторым удается пробраться в ферзи.

Соне показалось, что именно сейчас решается, каким будет очередной виток, который сделает её жизнь. Примет ли она как данность случившееся с нею и смирится или попытается что‑то со своей стороны предпринять. Но что она может? Вернуться в Версаль и высказать Иоланде де Полиньяк, подруге французской королевы, всё, что она о ней думает?

Пока она так размышляла, вслух Соня горячо воскликнула:

– То есть как это не стоит обижаться? Савари убит, вы чудом остались живы… Почему мне ни слова не сказали об опасности, которой я могла подвергнуться в своей поездке?

– Тогда бы вы не поехали, – объяснил он снисходительно, как ребенку.

– Судя по всему, вы вовсе не простой гвардеец, – заметила Соня с некоторой обидой.

– Отдаю должное вашей проницательности, – наклонил голову Патрик.

– Что же вы тогда так безропотно мне прислуживали? Там, в Версале… Покупки за мной носили…

– Потому что со стороны я должен был выглядеть именно простым гвардейцем и не привлекать лишнего внимания.

– С таким‑то ростом и плечами!

– Разве не логично предположить, что королевский гвардеец и должен выглядеть сильным? Ничего страшного, если в человеке, находящемся на службе, подобной моей, замечается только это: физическая сила. Я вел себя так специально, чтобы никто и не подозревал во мне какие‑то другие способности.

– А у вас они есть?

Соня сказала так из вредности. Она чувствовала сильнейшее раздражение от того, что узнала. Её использовали, словно ярмарочную марионетку! Простой гвардеец знал о поездке больше, чем она, женщина из старинного аристократического рода… Ах да, ведь уже выяснилось, что он вовсе не «простой гвардеец». Значит, тоже аристократ? Но для чего ему надо было выглядеть не тем, кто он есть на самом деле?

Опять продолжаются игры, в которых Соня почти ничего не понимала. Как сказал этот якобы гвардеец? Лучше сильным мира не попадаться на глаза…

Наверное, Патрик – или как там его в действительности зовут? – хорошо понимал состояние Сони, потому что на её укол ничего не ответил.

Впрочем, она сама виновата. Думала, что все окружающие относятся к ней с любовью и предоставляют всяческие блага, нисколько ею не заслуженные, просто так. Почему Соня ожидала, что поездка будет легкой, приятной и необременительной? Понятное дело, с некоторыми дорожными трудностями, не без того. Но чтобы она была смертельно опасна…

Роль герцогини де Полиньяк, каковую прежде Соня считала своей благодетельницей, виделась ей теперь, по прошествии времени, чуть ли не зловещей. Пусть она и спасла княжну Астахову, попавшую в лапы работорговца маркиза де Баррас. Обула, одела, дала денег. Но стоило ли всё это жизни самой княжны, отправленной в пекло без её ведома?

Тогда какова роль Патрика? Он, оказывается, был достаточно осведомлен о планах Иоланды. Он больше Сони знал обо всём, что происходит при французском дворе… Тогда почему он добровольно пошел на такой риск?

– Вы чувствуете себя полностью выздоровевшим? – спросила Патрика Соня, чтобы не углублять более возникшее между ними некоторое отчуждение.

– Я здоров, – коротко кивнул он. – Лесника недаром зовут мэтр Авиценна.

Но, как и Соня, он думал о своём. Что‑то и его в отношениях между ним и русской княжной явно огорчало.

– Извозчик довезёт нас с вами до ближайшего трактира, – продолжала говорить Софья, – а потом, по‑видимому, нам придется расстаться.

– Вы хотите вернуться в Россию?

– У меня дела в Дежансоне. В Россию мне пока возвращаться не с чем. Как, вероятно, и в Версаль.

Слова, каковые они произносили в этой беседе, не выказывали того, о чем оба думали. Молчание обоих было куда красноречивей.

– Если я и считала себя кому‑то обязанной, – вдруг выпалила Соня, – так это вам. Вы отнеслись ко мне как истинный друг. Поэтому я посчитала своим долгом пристроить вас в руки хорошего лекаря, а по окончании лечения увезти из этих глухих мест. Но Иоланда… За необременительную для неё услугу потребовала от меня самой жизни! Теперь, думаю, ей не в чем меня упрекнуть: роль живца я сыграла, значит, мы с нею квиты.

– Должен внести в ваши рассуждения некоторое дополнение, – откликнулся Патрик. – Я был с вами в дороге – как и прежде, во дворце, – не по своей воле, а по поручению госпожи герцогини. И, соглашаясь на поездку, я знал, на что иду. Иоланда… герцогиня вытащила меня из одной нехорошей истории, так что я тоже чувствовал себя ей обязанным.

– Значит, вы возвращаетесь в Версаль?

– Нет. Думаю, что и я свой долг заплатил. Причем кровью, что значительно дороже тех пятисот ливров, которые Иоланда внесла за меня, когда… – Он осёкся, но добавил:

– Я, как и вы, ваше сиятельство, тоже могу теперь располагать собой… Наверное, я не слишком удачно выразился насчёт того, что был подле вас не по своей воле. Боюсь, поэтому вы меня не правильно поняли. Я хотел сказать, что будь моя воля, то моё присутствие было бы другого качества. Я не просто прислуживал бы вам, а и вправду служил бы для вас опорой, более надежной, чем та земля, по которой мы ступаем… Если не возражаете, мадемуазель Софи, я хотел бы остаться подле вас.

«Мадемуазель! – мысленно усмехнулась Соня. – Теперь, друг мой, я уже мадам. Вот только не хочу об этом никому говорить. И вообще помнить. Уж больно обидел меня тот, чьё имя я по глупости приняла… Однако, чем бы я ни захотела в будущем заниматься, присутствие рядом такого сильного защитника будет необходимо. Думаю, обо всём остальном мы поговорим потом».

– Я принимаю ваше предложение, Патрик, – невольно слегка поддразнивая молодого человека, вслух сказала она. – Вот только не мешало бы нам с вами обговорить одну мелочь: в качестве кого вы бы хотели быть рядом со мной?

– Мне всё равно, – сказал он. – На родину я вернуться не могу. Никого из близких у меня в живых не осталось. Герцогиня Иоланда… Скорее всего, она меня обратно не ждёт, а в таком случае я свободен, как ветер.

– Для начала я попробую купить дом в окрестностях Дежансона, – решилась посвятить Патрика в кое‑какие свои планы Соня. – Если это у меня получится, я могла бы предложить вам работу дворецкого и моего поверенного в делах. Не нотариуса или адвоката, а человека, которому я могу доверить даже свою жизнь. Возможно, находясь рядом со мной, вам придётся рисковать своей жизнью… Иными словами, никакой синекуры я вам не обещаю.

Патрик едва заметно улыбнулся, но при той скупости чувств, каковую он обычно выказывал, это означало чуть ли не полный восторг.

– Ни о чём большем я и не мечтал, – коротко сказал он.

Вот так. Раз судьба преподносит Соне этого человека как подарок, не стоит и отказываться. Как говорится, дают – бери, а бьют – беги…

Соня всё же подумала, что в словах Патрика прозвучала недосказанность. Она, конечно, не станет допытываться, почему он не может вернуться на родину, почему у него нет в живых никого из близких и от чего в своё время его спасла герцогиня Иоланда де Полиньяк. Да и не слишком ли много в последнее время возле неё появилось людей, чье прошлое окутано тайной?!

«Разве ты не сама этого хотела совсем недавно? Роковых тайн и приключений!» – хихикнул её внутренний голос, и Соня вынуждена была с ним согласиться.

Агриппина, бывшая Сонина крепостная, так ей обрадовалась, что Соне стало стыдно: сама она вовсе не так соскучилась. Да к тому же в какой‑то момент усомнилась в привязанности к ней бывшей горничной. А разве не выросла она в доме Астаховых? Девчонка же разве что в ноги ей не упала. Только в последний момент вспомнила, что с некоторых пор сама причислена к рангу аристократок, потому что по мужу теперь она не просто девчонка Агриппина из маленького русского сельца Киреево, а маркиза Агриппина де Баррас.

Впрочем, и этой её значительности, и довольства собой хватило ненадолго. В душе Агриппина всё ещё оставалась бывшей крепостной из далекой России, которая и по‑французски говорила с горем пополам.

– Княжна, миленькая, вы приехали за мной? За мной, да? Вы заберёте меня отсюда? – приговаривала Агриппина, заглядывая Соне в глаза, и всё норовила притронуться хоть к рукаву её платья и убедиться, что бывшая госпожа ей не снится.

– Как же я могу забрать тебя с собой, глупое дитя? – снисходительно посмеивалась Соня – всё‑таки какая Агриппина ещё девчонка, что бы с нею за эти три месяца ни случилось! – Ведь ты теперь замужняя женщина, должна при муже находиться.

– Надолго ли я замужняя! – по‑бабьи, со всхлипом вздохнула Агриппина. – Не сегодня‑завтра останусь вдовой горемычной. Последние денечки на земле доживает мой венчанный супруг. Грех говорить, прикрыл маркиз мой позор, женился на бедной девушке, но какой из него муж? Ни одной ноченьки мы с ним вместе не провели. Ежели бы не Эмиль…

– Какой Эмиль?! – встрепенулась Соня, которая до того слушала причитания Агриппины вполуха. – Ты хочешь сказать, тот самый?

Молодые женщины разговаривали, сидя в гостиной после сытного обеда, во время которого прислуживала сама Агриппина. Патрика Соня отправила присмотреться к каретам – она хотела купить хотя бы скромный выезд – и заодно поспрашивать, нет ли в округе приличного дома или небольшого замка, а если есть, то сколько хозяева за него хотят.

Наверное, покойная маменька Сони сказала бы, что она вначале покупает подойник, а потом саму корову. Карета, выезд… Что, так и будет её дочь жить у чужих людей, не имея своего угла?

Она отчего‑то не задумывалась о том, что денег как таковых на покупку дома, равно как и выезда, у неё пока нет. Да, есть золото в слитках, которое сложено маркизом Антуаном де Баррас в подземелье замка. И половина этого золота принадлежит Соне, по договоренности маркиза ещё с Сониным покойным дедушкой. Но вот как его взять? А если точнее – как перевести его в деньги? Кто согласится получать вместо золотых луидоров какие‑то там бруски? Только знающие люди. Но таких ещё найти надо…

Не отпускала всё ещё княгиню от себя привычка к тому, что обычно всякие там жизненные проблемы решали за неё другие люди и её сиятельство Софья Николаевна принимала это как должное. Не будь она такая размазня, разве попала бы в положение, при котором её судьбу стала решать герцогиня де Полиньяк? Прежде Соня её не только не видела, но и вообще о ней не слышала. Да не просто решать проблемы, а чуть ли не саму Сонину жизнь! То есть жить ей или не жить. Если бы не ангел‑хранитель Астаховых… Или, как приговаривала покойная матушка, и правда судьба дураков любит!

Патрик в момент собрался и ушёл, заверив мадемуазель Софи, что всё будет в порядке. Хотя пока, наверное, он чувствовал себя не в своей тарелке – ведь Соня была всего лишь гостьей Агриппины, а та, в свою очередь, ещё не привыкла ни к званию жены маркиза, ни к роли хозяйки его замка.

Соня хотела навестить старого маркиза, но лишь постояла без толку у его кровати – бедный Антуан де Баррас пребывал в забытьи и никого не узнавал.

И вот теперь она и Агриппина, точно две закадычные подружки, торопясь – обе неимоверно соскучились по общению, – рассказывали друг другу о событиях, которые произошли с ними в последнее время.

– Ты говоришь о том самом Эмиле, который тебя… насиловал? – изумилась Соня.

– О нём, о ком же ещё, – вздохнув, сказала Агриппина. – Вот вы говорите – насиловал… А разве ж он это по своей воле делал? Господин приказал, а он человек подневольный. Флоримон ему хорошо платил. А потом сбежал, Эмиля одного бросил. Тот сперва прятался, думал, его в тюрьму посадят. Двое суток в амбаре просидел. Но когда мы с маркизом Антуаном в замок вернулись, тоже пришёл. В ноги упал: мол, сначала покормите, а потом хоть голову с плеч…

– Так и сказал?

– Ну, прощения просил, руки целовал, – смутилась Агриппина, замялась, а потом выпалила:

– Вы, княжна, меня хоть осуждайте, хоть последними словами называйте, а только… Мне это нравится! Мы нынче с Эмилем каждую ночь встречаемся. Днём‑то он по дому работает, как и прежде, а ночью тайком ко мне приходит… Сколько он мне всего за это время порассказал!

– Хочешь сказать, что ты теперь хорошо говоришь по‑французски?

– Говорю не очень хорошо, но понимаю. Да и Эмиль немного по‑русски знает. Теперь благодаря ему я могу и мосье Антуана понимать, ежели он чего просит.

– Так ты сама за ним ухаживаешь?

– Сама, кому ж ещё. Разве что когда мадам Фаншон наведается. А так, кроме нас с Эмилем, в замке никого нет. Слугам ведь платить надо, а у нас ливров‑то этих местных совсем немного осталось.

– Хочешь сказать, что маркиз не дает тебе денег на хозяйство?

– Раньше, когда хорошо себя чувствовал, давал, а сейчас… Он ничего не понимает. Попробовала ему сказать, мол, скоро нам есть нечего будет – конечно, это я так, на всякий случай, в подполе у них еще много чего имеется из съестного, – но он ровно ничего и не понял. Только глазами захлопал. Мадам Фаншон нас выручает – то овощей пришлет, то мешок муки ее сыновья привезут…

– На что ж вы собираетесь жить, если маркиз умрёт?

Агриппина пожала плечами:

– Придумаем что‑нибудь. В сарае вон карета стоит. Эмиль сказал, что можно её в порядок привести да отдыхающих возить.

Соня едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

Она в какой‑то момент и забыла, что Дежансон – курорт и сюда ездят на воды богатые люди…

Значит, маркиз ничего не успел сказать своей молоденькой жене. Может, собирался ей сюрприз сделать? Надо же, в подземелье замка пуды золота, а юная маркиза размышляет, как деньги зарабатывать.

Соня, конечно, не собиралась всё золото оставить себе. Ежели половина принадлежит маркизу Антуану, то, значит, само собой, после его смерти наследниками станут его сын Флоримон, и жена Агриппина;

– Значит, ты, говоришь, с Эмилем живёшь… – чтобы не молчать, медленно проговорила Соня.

Агриппина поежилась.

– Что поделать… Вы, ваше сиятельство, – девица, вам не понять. Я пока не попробовала мужчину, тоже ничего такого не хотела. У французов… у них всё по‑другому. Мне кажется, наши мужчины даже не знают такого, что знают они. А теперь я каждую ночь лежу в своей комнате и жду Эмиля, как будто он, а не маркиз Антуан, мой супруг. Как вы думаете, бог покарает меня за то, что не сохраняю верность мужу? Но я так рассудила: муж – он тебе супруг от бога, когда ты ему своё тело отдаёшь, и когда деток от него нарожать можешь. А ежели он к тебе ни разу и не притронулся по причине своих преклонных лет… Верность ведь надо сохранять тому, кто с тобой на ложе супружеском возлежит, правда же?

Однако, как изменили Агриппину происшедшие с нею события! Теперь она прямо‑таки философски рассуждает. Послушал бы её Вольтер! Что есть верность, что не есть верность и кому её хранить… Человек, когда хочет себя оправдать, любую философию под свои рассуждения подведёт. Агриппина не хочет обвинений в неверности, вот и придумала для себя собственные категории верности… Но, наверное, не Софье её судить.

– Сейчас я тоже кое в чём признаюсь, – понизила она голос, подвинувшись к Агриппине, – а ты поклянись, что ничего никому не скажешь.

– Богом клянусь! – Агриппина прижала руку к груди, словно призывая в свидетели собственное сердце.

– Дело в том, что я теперь замужняя женщина.

– Правда?! – Агриппина ахнула и расплылась в улыбке. Но тут же вспомнила о клятве и нахмурилась. – А почему об этом нельзя никому говорить? Он низкого сословия, из простых людей?

– Он – князь, – сказала Соня и тяжело вздохнула.

А потом вдруг её прорвало, и она заговорила, торопясь и сбиваясь, но отчего‑то в полной уверенности, что Агриппина её не осудит. Другая непременно бы запричитала – как же так, взять, да и отказаться от мужа! А ежели его поступку имеются причины? Вполне достойное объяснение?

Но бывшая служанка княжны ответила вовсе не так, как Соня ожидала.

– Значит, Григорий Васильевич всё‑таки разверз уста… – понимающе кивнула она и, поймав удивлённый взгляд Софьи, пояснила:

– Я в одной лавчонке Дежансона русскую книжку купила… Должно быть, какая‑то знатная дама, на воды приехавшая, забыла её тут, вот хозяин и решил хоть копейку с неё урвать.

Су по‑ихнему. Поначалу, как мой интерес заметил, он такую цену загнул, не приведи господь! Тогда я притворилась, что ухожу, он и давай звать: «Мадемуазель! Мадемуазель!» Хотя и знал, пройдоха, что я теперь маркиза и по‑ихнему – мадам. В общем, купила я книжку, прочитала. Так что много слов красивых знаю… – Григорий Васильевич вовсе не уста разверз, а свои, пардон, панталоны, – перебив Агриппину, неуклюже пошутила Соня.

– Ну и как, вам понравилось выполнять супружеские обязанности? – жадно поинтересовалась Агриппина, и Соня едва не состроила свирепое лицо: что позволяет себе её служанка?!

Пардон, как можно было забыть, она ведь знатная женщина, мадам маркиза… И думается, Соня с Агриппиной теперь как бы две подружки. Но говорить о сокровенном… Впрочем, об этом её никто и не спрашивает, можно ведь сказать только «да» или «нет» …

– Не очень, – честно призналась Соня.

– Это плохо, – покачала головой Агриппина. – Эмиль говорит, что на свете мало мужчин, которые умеют доставить женщине настоящее удовольствие.

А все потому, что только о себе и думают. Французы, говорит Эмиль, единственная нация, у которой мужчины женщине служат. Они так и говорят: «Что хочет женщина, то хочет бог!»

– Ну уж и служат! – фыркнула Соня. – Поверь, французы‑мужчины так же думают о своём благе, как мужчины других наций… Может, они лишь похитрее? И лучше умеют свой интерес скрывать? Однако, как бойко ты защищаешь своего Эмиля!

– Думаю, если бы вы сами попробовали такого мужчину, как он, тоже стали бы его защищать… Ой, простите, княжна, это я нечаянно!

– Да ладно уж!

Соня сделала вид, что ей всё равно. Хотя её и задело, что какой‑то слуга в постели ведет себя куда более по‑рыцарски, чем ее супруг – князь.

Наверное, Агриппине не стоит более в Россию возвращаться. Или ехать, как говорится, со своим самоваром, то есть с Эмилем? Нет, российские мужчины, хоть и аристократы, вряд ли Агриппину поймут. С ее новыми‑то знаниями! Вряд ли она теперь сможет удовлетвориться ролью женщины, всего лишь покорной мужчине, не обращающему внимания на ее собственные желания.

Глава пятая

Агриппина продолжала рассказывать, полагая, что её бывшей хозяйке должно быть интересно услышать то, о чём она прежде не слыхала. Раз уж княжна теперь не девица, а замужняя женщина, то можно.

– Его хозяин, Флоримон, пока не догадался красивых девушек воровать да продавать за большие деньги, некоторым знатным женщинам Эмиля тайно одалживал. Правда, опасно это было. Мужчины сами‑то любят греховодничать, а когда женщина к блуду склоняется, ох как не любят! Некоторые, сказывают, нарочно людей для этого нанимают – за своими женами следить. А если жену застанут с любовником, то могут и убить. И суд такого мужа оправдает… Выходит, у всякой женщины выбор небольшой: либо замуж идти, либо в дом терпимости, а чтобы просто так – ни‑ни! Думаю, в этом несправедливости очень много…

– Можно ещё в монастырь уйти. Стать христовой невестой.

– Думаю, к такому делу тоже талант особый требуется…

– Призвание, – подсказала Соня.

– Может, и так, а только не по мне это. Уж лучше…

– Ты бы пошла в дом терпимости? – ужаснулась Соня.

– Но я… это… не смогла бы целыми днями молиться.

Соня усмехнулась. Не знаешь тут, плакать или смеяться. Целыми днями молиться девочка не смогла бы, а целыми днями предаваться похоти, кажется ей отрадней. Куда делась прежняя Агриппина, девушка скромная и богобоязненная?

– Хватит, не будем богохульствовать, а то и я с тобой стала о таком болтать, что услышь моя покойная матушка… досталось бы нам с тобой на орехи!

– Это точно. Мария Владиславна руку тяжелую имела, – сказала Агриппина, но тут же спохватилась и проговорила:

– Справедливая была женщина.

– Мы что‑то в другую сторону ушли, – заметила Соня, которую откровения бывшей служанки не то чтобы коробили, а смущали непривычной вольностью. – Ты говорила о том, что Флоримон отдавал своего слугу внаём. Именно внаём, как сдают, например, карету, за плату?

– Конечно, за плату. Нешто за так? Есть женщины, которые без этого не могут, а муж или помер, или болеет, как вот у меня…

Агриппина пригорюнилась.

– А тебе в замке‑то нравится жить? – решила отвлечь её от печальных раздумий Соня.

– Да в общем нравится. В замке кому ж не понравится? Все так богато, благородно, с нашим домом в Петербурге и не сравнить! Но если приглядеться, видно, что давно к нему рук не прикладывали. Занавески, к примеру, выгоревшие, мебель старая, развалится вот‑вот. Каких этот замок деньжищ потребует, ежели здесь обосноваться как следует! Нет, я бы хотела домик небольшой да ладный, без всяких там ходов и подземелий…

– А чем тебе подземелья не нравятся?

– Подземелье! Вы послушайте, даже слово это какое‑то холодное, страшное: под землей…

– Чего можно бояться в таком замке, как этот?

– Ой, не скажите, княжна! Именно в нашем замке недавно привидение поселилось. Пугает. У нас‑то в Петербурге, ежели эдакое где водилось, люди там жить остерегались. А тут… вроде как положено, чтобы в замках привидения водились. На мой взгляд – не по‑божески это! Ночью спишь, а оно внизу завывает. Нынче вроде примолкло. Дня три, пожалуй, как выть перестало… Я‑то дом в Петербурге помянула не с тем, чтобы его хаять. Наоборот. Дом наш хоть и небольшой был, а ладный да теплый. Вы помните, чтобы мы в нём когда‑нибудь и в лютые зимы замерзали?

А здесь и летом от камня холодом тянет. Особенно в той комнате, что у двери в подземелье. Мне его светлость маркиз показал, пока ещё при памяти был. Всё говорил: дверь, дверь, а для чего эта дверь, не сказал.

Пальцами эдак показал, мол, за дверью лестница вниз. В подземелье, значит… Нет, я бы согласилась в замке жить, но чтобы дерева в нём побольше было, а то от камня одна неуютность…

– Скажи‑ка, – медленно проговорила Соня, не доверяя мелькнувшей в голове мысли, – а давно заболел твой супруг Антуан?

– Аккурат перед тем, как на наших землях стала чужая повозка появляться. Я‑то сперва внимания не обращала: ездит и ездит себе. Всё равно у нас там ничего не растет. Может, тот, кто ездит, себе таким манером путь сокращает. Непорядок, конечно, но ежели это какой сосед, то чего из‑за ерунды ругаться?

Эмиль первый не выдержал. Говорит: «Что‑то сей пришелец у нас ворует». Я рассмеялась – чего у нас можно воровать? Но Эмиль предложил вместе с ним пройтись, посмотреть. Ведь тот ездок не просто так проезжал мимо. Нет, он поставит свою черную карету, или как там она называется, фургон, что ли, и стоит эта повозка, подолгу стоит. И пошли мы посмотреть…

– Среди дня хоть пошли, не ночью? – улыбнулась Соня, поощряя Агриппину, которая морщила лоб, словно случившееся представало перед нею теперь в каком‑то ином свете.

– Понятное дело, дождались, чтобы этот странный ездок опять к нам пожаловал, да и пошли ему навстречу. Эмиль шпагу взял, я – топор…

– Чего ж Эмиль топор не взял? – усмехнулась Соня.

– Французы всё норовят со шпагами ходить. Модно это. Как женщины брошки да бантики носят, так и мужчины – шпаги.

– Но вы же вроде не на прогулку вышли?

– Понятное дело, – с возмущением проговорила Агриппина, – каждый хочет своё добро защитить. Я в тот момент и не подумала, чтобы Эмилю топор отдать. Топор – оружие русских людей…

Вот вам крепостная девчонка! Звучит‑то как: топор – оружие русских…

– Ты смотри, как стала рассуждать! – вслух удивилась Соня.

– Думаю теперь помногу. Аристократы, я ещё в Петербурге нагляделась, часто сидят и думают. Что же им ещё делать, когда всю работу слуги выполняют? Надо и мне привыкать… Так вот, я подумала: ежели этот нарушитель чужих владений что‑то на наших землях прячет, то и накинуться может, от страху‑то… И место выбрал, негодяй, – лучше некуда. Нам и из окна не видно, что он делает, – деревья загораживают, и с дороги его никому не заметно – там низинка. Юркнул в неё, и нет тебя! Сейчас небось ваше сиятельство скажет, что я, как всегда, издалека начинаю.

– Не скажу, – покачала головой Соня. – Даже поощрю тебя. Ту коробку, мной привезённую, что ты отнесла не глядя, можешь принести и распаковать. Я же помню, как ты пирожные, что ела в Петербурге у Григорьевой, расхваливала. Вот я тебе и привезла таких же. Те, что я брала в кондитерской на Невском, французскими назывались. Авось эти не хуже, самими‑то французами испечённые!

Агриппина обрадовалась, опять захлопотала насчет чаю, пирожные выложила. А Соне было вовсе не до пирожных. Она себе вроде как перерыв устроила, потому что от рассказа новоявленной маркизы её стали одолевать самые нехорошие предчувствия.

Теперь, запивая чаем шедевры французского кондитерского искусства, Агриппина не спешила поведать начатую было историю, но Соней овладело нетерпение.

– Рассказывай, – поторопила она, – мне интересно, что там было с тем нарушителем границ чужих владений. Вы хоть в лицо его видели?

– Какое там! Ездил хоть и белым днем, в жару, а всё в черной шляпе, на глаза надвинутой. Лица было не разглядеть. Сбежал он, – проговорила Агриппина с набитым ртом. – Завидел нас, с топором да со шпагой, и дал дёру. За повозкой так и не вернулся. Мы потом её к себе поставили. Думали, придёт назад требовать, но он так и не пришёл. Видно, опасную контрабанду в той яме прятал.

– Какой яме?

– Там в земле яма была вырыта. Этак аккуратно камнями выложенная. Мы с Эмилем не успели её как следует рассмотреть. Тот человек, кажется, только открывать её стал. Бревно, значит, подложил, чтобы крышка не захлопнулась. Эмиль сдуру‑то возьми и это бревно вытащи. Крышка – щёлк, и будто ямы и не было. На совесть сделано. Маркиз Антуан давно делами не занимался, вот и стали появляться в его землях чужие люди…

– И что, вы даже не попробовали в том месте копать?

– Пробовали поковыряться, да что со шпагой и топором сделаешь? Хотели попозже туда сходить с лопатами, до самой ямы добраться, посмотреть, да тут как раз маркиз Антуан заболел, времени совсем не стало… А ещё ко мне с курорта приходили, Эмиля попросили… Нет‑нет, не для тех дел, что я говорила! Там праздник большой намечался, а лакеев не хватало. Вот мы и решили, что лишняя копейка нам не помешает. А тот человек в шляпе больше тут не появлялся. Как я его, у окна стоя, ни караулила, ни разу не видела больше. Испугался, должно… Может, потом как‑нибудь сходим, разведаем, что за яма там у него была. Понятное дело, можно и слугам поручить. Не самой же с лопатой бегать, людей смешить…

– Ты же говорила, у тебя других слуг нет.

– Нет. Дак наймём…

Агриппина помолчала, а потом смущенно призналась:

– Я‑то все забываю, что сама теперь госпожа. Все норовлю схватиться то за тряпку, то за топор, как тогда… Нет, копейка какая появится, я в деревне девчонку подберу, чтобы мне прислуживала или хоть за больным маркизом ходила… А то что ж я за маркиза, коли все сама…

– Не горюй, будут у тебя слуги, – успокоила ее Соня. – И деньги появятся. Господь награждает терпеливых.

– Так‑то оно так…

– А повозка – ну та, на которой контрабанду мужик возил, – открытая была или закрытая?

– Я же и говорю, что закрытая. Эмиль тоже подумал, что у него там контрабанда была. А что еще можно прятать в земле, тем более на краю чужих владений?

«Золото можно прятать, – мысленно ответила на её вопрос Соня. – А если точнее, вывозить его. То, что вы с Эмилем посчитали обычной ямой, было не иначе как люком подземного хода, не будь я Софья Астахова!»

– Думали мы с Эмилем, гадали – чего это он свою яму именно на землях маркиза устроил? Ведь лес поблизости, там бы никто ничего не увидел, не нашёл.

Да потом так и бросили гадать. Ни до чего путного всё равно не додумались… – продолжала говорить Агриппина, которую Соня, по привычке уходить глубоко в свои мысли, слушала вполуха.

«Скорее всего, это был Флоримон. Вот только…

О господи! Выдернув бревно, которым молодой маркиз подпирал крышку люка, Эмиль запер его в подземелье! Но прежде‑то Флоримон люк как‑то открыл…

Может, когда крышка упала, в потайном механизме что‑то соскочило, потому люк и заклинило? Иначе откуда появилось завывающее привидение…»

– Скажи, Агриппина, – осторожно поинтересовалась Соня, – а как долго вы слышали вопли вашего привидения?

– Дня три‑четыре выло, а потом… Вот уж три дня, как его не слышно, – добросовестно припомнила та. – Может, это не наше привидение?

– Как не ваше? – удивилась Соня.

Нет, от этой девчонки можно ожидать чего угодно! Просто голова кругом. Хоть и маркиза, а до сих пор в голове каша по‑российски. Оказывается, привидения бывают «наши» и «не наши»!

– Ну, из какого другого замка. Заблудилось в чужом месте, вот с перепугу и выло. А потом ночью как‑нибудь нашло выход. Или за ним пришел кто из своих…

– Ну и выдумщица ты! – не выдержав, прыснула Соня, но заставила себя собраться с мыслями. Если Агриппина не понимает серьезности случившегося, то придётся Софье заняться расследованием. – Уж если что и нужно проверить, так это подземелье под вашим замком.

– Как это, проверить? – всполошилась Агриппина. – Я и наверху‑то не во всех комнатах была – не по себе мне в них. Какие‑то цветы засохшие, картины со страшными лицами, ровно вурдалаки какие… Так и мнится, где‑то мертвец забытый остался. А уж куда‑то в подземелье спускаться… Да я со страху помру!.. К тому же мосье Антуан так в себя и не приходит… Ох, чего это я, совсем о муже забыла. Надо пойти посмотреть, как он, может, в сознание пришел.

– Я с тобой, – сказала Соня.

– И правда, пойдёмте вместе, Софья Николаевна, мне одной нынче не по себе. Всё‑таки, когда Эмиль дома, чувствуешь себя куда спокойнее.

«Как, однако, странно порой поворачивается жизнь, – думала Соня, идя вслед за Агриппиной к комнате маркиза де Баррас. – Слуга‑насильник, который совсем недавно был для несчастной девушки воплощением ужаса, теперь не только её любовник и друг, но вообще единственная опора в этом огромном неухоженном замке. Понятное дело, она совсем ещё девчонка. Очутилась в незнакомом месте, среди чужих людей, языка почти не знает. Тем более что до сей поры за неё всё время думал кто‑то, разве что за исключением хозяйственных мелочей, а она лишь чужие указания исполняла… Ах, неужто мое сиятельство лучше! Обе мы с нею нежданно‑негаданно в переплёт попали, хоть и каждая по‑своему. Тут с самим чёртом подружишься. Да и я тоже хороша, оставила Агриппину одну. Думала, под присмотром маркиза, такого на вид крепкого старичка, а оно вон как повернулось…»

Несколько недель назад маркиз Антуан де Баррас выглядел достаточно здоровым стариком, несмотря на свои восемьдесят девять лет. Но теперь на постели перед Соней лежала дряхлая развалина. И на вид ему можно уже было дать не восемьдесят девять, а все сто девять лет. Будто в момент из старого Антуана выпустили всю жизненную энергию.

Странно, но жизнь в нем еще теплилась. Как будто не все дела закончил он на грешной земле.

Старый маркиз не пошевелился, ни один мускул на его лице не дрогнул, когда Агриппина склонилась над ним и позвала:

– Мосье Антуан!

– А он не умер? – шепотом спросила Соня.

– Сейчас проверим. – Агриппина сунула руку в карман передника и приложила зеркало к губам старика. – Дышит. Третий день он так. Пробовала лекарство дать – мадам Фаншон прислала, да он губ не разжимает.

Она тяжело вздохнула.

– Бедный мосье Антуан! Такой всё был с виду здоровый, а тут… словно опоил его кто смертельным зельем…

«Зельем!» – отозвалось в мыслях Софьи и тут же пропало. Что за мысль пыталась прорваться в её взбудораженный ум? Она в какой‑то момент действительно подумала, что маркиза отравили. Но кто? Вряд ли Эмиль. Да и зачем ему? И уж тем более не Агриппина.

При всех своих привычках и странностях, она девочка добрая и богобоязненная. К маркизу испытывает чувство глубокой благодарности…

Словно в ответ на Сонины размышления, та, которую лежащий на кровати старик сделал маркизой, женившись на ней, проговорила со слезами в голосе:

– Очнитесь, мосье Антуан! К вам княжна Софья Николаевна приехали, повидаться. Вы же недавно о ней спрашивали. Мадемуазель русская княжна.

Последнюю фразу Агриппина повторила по‑французски, видимо, копируя самого маркиза де Баррас и у неё получилось так похоже, совсем без акцента, что Соня подумала: «У девчонки хороший слух».

Вон как она копирует французское произношение.

Непременно поучу её языку… Странно, о чём только не думается у постели умирающего!»

Погруженная в свои размышления, она пропустила момент, когда Агриппина, до того безуспешно подносившая ко рту больного ложку с лекарством мадам Фаншон, вдруг проговорила:

– Вот молодец, выпил! Ещё глоточек, ещё! Мосье Антуан выздоровеет. Зачем же ему лежать да болеть, когда мы все переживаем да сокрушаемся…

Можно подумать, маркиз понимал то, о чём говорила Агриппина. А она всё щебетала по‑русски, все уговаривала его.

– Здравствуйте, мосье Антуан, – сказала Соня на родном языке больного.

Ресницы его затрепетали, и он с видимым усилием открыл глаза.

– Княжна, – еле слышно прошелестел маркиз, – вы явились на мой зов! Господь услышал мои молитвы.

Он сделал попытку подняться, но это ему никак не удавалось. Агриппина ловко приподняла супруга и подложила подушку под его спину.

– Хорошая девушка, – похожая на гримасу улыбка тронула его губы. – Жаль, что я так стар, не могу оценить… по достоинству.

Внезапно он беспокойно повёл шеей, словно услышал какой‑то тревожащий его звук, хотя Соня могла поклясться, что ничто в замке не нарушало тишину.

– Флоримон! Флоримон здесь.

– Нету Флоримона. – Уж это‑то Агриппина поняла и воспользовалась моментом, чтобы опять заставить маркиза выпить ложечку лекарства. – Откуда ему здесь взяться?

Маркиз, понятное дело, ничего из её слов не понял. Взгляд его снова отыскал Соню.

– Флоримон приходил! Ночью. Заставил выпить… морфий.

– Как – морфий? – не поверила Соня. – Зачем ему понадобилось поить вас морфием?

– Может, и не морфий, но какую‑то отраву, после чего я сделался игрушкой в его руках.

– Что он говорит? – спросила Агриппина – волнение Антуана де Баррас передалось и ей. Те несколько фраз по‑французски, которые ей удалось освоить, пока ещё не способствовали пониманию его бессвязной речи.

– Потом я тебе всё расскажу, – сказала ей Соня и опять заговорила с маркизом на его языке. – Вы показали ему вход в подземелье?

– Показал, но не все хитрости. Просто не успел.

Уж больно любимый сынок торопился. Не рассказал, как открывать потайную дверь изнутри и на что нажать, чтобы люк подземного хода не заклинило. Потерял сознание… Кто принёс меня в постель?

– Маркиз спрашивает, кто уложил его в постель, – перевела Агриппине Софья.

– Так Эмиль и принес. А нашла я. Иду, гляжу, маркиз лежит, не двигается, ну и кликнула Эмиля, – с готовностью ответила та.

– Эмиль… Глупое похотливое животное… – пробормотал старик, поняв смысл её слов. – Но хозяину предан. Помощь порой получаешь оттуда, откуда и не ждёшь… Боюсь, мадемуазель Софи, я не смог защитить ваше золото. Столько лет его караулил, словно пёс, и не устерёг…

– Что поделаешь, – мягко успокоила его Соня, – вы сделали всё, что могли.

– Всё, что мог, – кивнул он, закрывая глаза, – всё, что мог.

По его телу пробежала судорога, и Соня поняла, что старый маркиз де Баррас затих навсегда.

'‑. – Он… умер? – дрожащим голосом спросила Агриппина, проследив, как Софья бестрепетной рукой закрывает глаза умершему.

В другом случае, наверное, слабость проявила бы Соня, а она, точно старшая подруга, стала её успокаивать.

– Увы, моя дорогая, ты стала вдовой, – задумчиво подтвердила она.

Агриппина зарыдала.

– Бедный, бедный маркиз Антуан!

– Ты любила его? – спросила Соня.

– Я совсем его не знала, но мадам Фаншон сказала, что он был очень хорошим человеком.

– Тогда чего ты так горько плачешь?

– Хороший человек должен, умирая, знать, что по нему непременно кто‑то станет горевать, – всхлипывая, сквозь слезы проговорила Агриппина.

Глава шестая

Соня думала, что хоронить покойного будут только они с Агриппиной, Патрик да Эмиль, мадам Фаншон с сыновьями, ну, может, ещё несколько мужиков из ближайшей деревни, которые гроб понесут. Но провожать маркиза Антуана в последний путь собралось так много народа, что Софье оставалось только удивляться.

Она осторожно поинтересовалась об этом у мадам Фаншон, и та в ответ на её вопрос пояснила:

– Маркиз де Баррас в Дежансоне родился. И отец его здесь жил. И дед. Они – вроде как знак города.

Наверное, если бы у Дежансона был герб, на нем изобразили бы фамильный профиль маркизов де Баррас. – Мадам Фаншон промокнула платочком глаза и продолжила:

– Вы вряд ли знали о том, что мосье Антуан был ещё и учеёным. Многое из того, что используют теперь владельцы клиник и пансионатов, придумано его светлой головой. Он учил местных жителей, как доставать воду из глубины, как удалять ее из грязевых ванн, как поднимать наверх помногу, а не таскать ведрами… О, это был великий человек!

– Вы не правы, кое‑что известно было о маркизе и у нас в России. Мой дед в своём дневнике называл Антуана де Баррас талантливым алхимиком.

– Антуан… маркиз говорил мне, что в России у него жил товарищ, который слишком рано ушёл из жизни, – со всхлипом вздохнула мадам Фаншон. – Наверное, ваш дедушка был хорошим человеком, потому что мосье Антуан всегда поминал его добрым словом. Всё сокрушался, что мосье Джереми…

– Еремей, – осторожно поправила Соня.

– Да, да, он говорил так… Говорил, что русский друг очень ему помог, а он, де Баррас, так и не успел ему отплатить добром за добро.

– Успел, – едва слышно проговорила Соня.

Она подумала, что эта нестарая ещё женщина достаточно образованна. По крайней мере, знает, что такое герб, и не спрашивает, что такое алхимия…

Может, она была какой‑нибудь учительницей из местных, которой удалось окончить церковную школу или курсы, и потому время от времени она поневоле сталкивалась с маркизом Антуаном. Наверняка он из своих скромных, как все думали, средств оказывал помощь школе, сельской церкви, не обходил вниманием бедняков…

Можно было бы спросить у мадам Фаншон об этом напрямик, но раньше Софья ни её прошлым, ни даже именем не интересовалась, так что сейчас её любопытство, наверное, выглядело бы неуместным. И потому она промолчала.

Внешне мадам Фаншон оставалась спокойной – так, уронила пару слезинок, и всё. Но как знать, может, она горюет об умершем маркизе куда больше Агриппины…

– Вы уедете от нас, мадемуазель Софи, или в замке останетесь? – спросила та, о которой Соня как раз думала, будто невзначай.

– Пока останусь. Агриппине помочь надо. Наследник‑то мосье Антуана исчез куда‑то… – ответила Соня. «И я догадываюсь куда», – подумала она про себя. Но не посвящать же чужую, пусть и такую обаятельную женщину, как мадам Фаншон, в свои рассуждения. Если её догадка подтвердится, Флоримон получил за свои злодеяния сполна.

Но вот ведь какие дела! Пока Соня о своих подозрениях никому сказать не могла. Всё, что она надумала, – чистая логика. Так что она вполне готова стать основателем современной школы логики. Начнет учить своих учеников домысливать большое, основываясь на мелких фактах. Соня чуть улыбнулась собственным мыслям.

Наверное, мадам Фаншон осудила бы её. Если Флоримон остался в подземелье, и княжна об этом догадывалась, то, наверное, со всех ног надо было мчаться ему на помощь. Покойный отец Флоримона мог и подождать… А если у Сони всего лишь разыгралась фантазия?

«А если ты стала черствой и жестокой?» – передразнил её внутренний голос.

И правда, вот так спокойно рассуждать о человеке, который волею рока заперт в подземелье… Дня три, сказала Агриппина, прошло, как «привидение» угомонилось. Сегодня четвертый день… Как жаль, что Соне не с кем посоветоваться! А Патрик?

Можно было бы обо всём поведать Патрику, и он бы помог, но, пожалуй, ещё рано с ним откровенничать. Соне до сих пор непонятно, почему он с нею остался. А что, если герцогиня де Полиньяк дала ему и такое задание: после всего случившегося находиться при русской княжне неотлучно? Чтобы она не могла никому ничего рассказать. Соня ведь ничего толком не знает!

Нет, Патрик пока что тёмная лошадка. По крайней мере, для неё.

– Даже если маркиза Флоримона нет в Дежансоне – он же не явился на похороны отца, – вряд ли завещанию мосье Антуана не будет дан ход. К тому же мадам Агриппина его законная жена, – продолжала мадам Фаншон, понятное дело, не подозревавшая, о чём в сию минуту размышляет русская княжна. Княжна… Определилась бы Соня, что ли… Кто она, наконец, княжна Астахова или княгиня Потёмкина?

Княжна! Пусть так и будет. Навряд ли в ближайшее время в Дежансоне объявится князь Потёмкин и предъявит на неё свои супружеские права. Может, и вообще не объявится. Значит, своё скоропалительное замужество Соня и не будет обнародовать. Зря она сказала о нём и Агриппине. А, впрочем, разве можно вообще ничего никому не говорить? Этак голова лопнет – самой всё передумывать и переживать.

И внутри же всё надуманное оставлять. Всякой живой душе друг необходим!

– А не может случиться так, что у маркиза окажутся ещё какие‑то наследники? – спросила Соня у мадам Фаншон, которая выжидательно смотрела на неё.

Та скользнула глазами по её лицу. Во взгляде женщины было всё, что угодно, кроме корыстного интереса.

– Может быть, и есть, но он никого из нас не ставил об этом в известность, – тихо сказала она.

– Маркиз де Баррас мне тоже ничего не говорил, – решила высказаться напрямую Соня, – но я догадываюсь, что ваши сыновья – его кровь.

Глаза мадам Фаншон испуганно метнулись в сторону. Она нервно сцепила руки, будто удерживая дрожь. Но в последний момент выпрямилась и посмотрела на Соню в упор.

– Нам ничего не надо, – гордо сказала она. И добавила, как бы про себя:

– Я просила его, умоляла никому об этом не говорить. Люди не любят бастардов… У меня был один друг, любил… издалека. Он предложил мне вступить с ним в брак. Огюст Фаншон и дал мальчикам своё имя. Огюст давно умер, но я не могла предать его память. Ведь все считали мальчиков его сыновьями, понимаете?

Она посмотрела на Соню с надеждой. Мол, я рассказала вам свою тайну и надеюсь, что вы никому о ней не скажете.

Теперь всё стало на свои места. А то Соне показалось, что мадам Фаншон испугалась. Француженка считала тайной для всех то, что лежало на поверхности.

Интересно, маркиз Антуан предлагал, когда‑нибудь ей свою руку и сердце? Вряд ли. Он не мог на ней жениться. Аристократ, маркиз… Словно назло общественному мнению, перед смертью он женился на Агриппине. Раз общество осуждало его любовь к мадам Фаншон, пусть теперь злословят по поводу его странного брака с иностранкой. Да ещё и простолюдинкой. Между тем Сонина визави, делая некоторое усилие – частенько, наверное, приходилось ей вот так смирять свою гордыню, – поправилась:

– Мне лично ничего не надо. Разве что мальчикам… на обзаведение хозяйством… Они себе уже и невест присмотрели, да только мы все никак не наберем достаточно денег…

Она прервала себя, застеснявшись: вдруг Соня подумает, будто она жалуется.

– Каждый отец думает о своих наследниках на пороге вечности, – сказала Соня, – и в этом нет ничего постыдного.

– Ах, ваше сиятельство, в последнее время маркиз де Баррас и сам, кажется, испытывал денежные затруднения…

Соня вдруг подумала о том, как злился на отца Флоримон, вынужденный на осуществление своих планов добывать деньги любыми средствами, в то время как в подземелье замка его родного отца лежало такое богатство! Вот он и не смирился с тем, что должен делить его с какой‑то иностранкой. И вообще с кем‑то делить то, что целиком можно взять ему одному. Старый замок, понятное дело, он не считал капиталом. В него, наоборот, надо было бы вложить немало средств, чтобы он обрел прежнее величие.

Но, насколько Соня знала, прежде у маркиза были и земли, и леса… Вряд ли он всего лишь проживал «свое» богатство. Может, он куда‑то вкладывал деньги, потому другим и казалось, что он обеднел? Странно, что оба друга – и русский, и француз – на пороге смерти оказались не слишком состоятельными. По крайней мере, на взгляд окружающих.

Но полно раздумывать о деньгах маркиза! Это даже невежливо вот так, посреди разговора с мадам Фаншон, углубляться в свои мысленные рассуждения о чужих деньгах.

– Нас предупредили, что завтра в замок приедет нотариус, – сказала Соня, – и тогда, думаю, мы все узнаем о последней воле маркиза.

– Так вот почему нотариус передал, что завтра меня с сыновьями ждут в замке, – несколько растерянно проговорила мадам Фаншон. – Вы не будете возражать?

– Как я могу возражать? Да и маркиза наверняка не будет против. Вы наравне со всеми имеете право знать, что написано в завещании.

Значит, старый маркиз ничего не сказал про подземелье и сложенное в нём золото своей любовнице?

А вот сын как‑то все равно о сокровище узнал.

Антуан де Баррас до последнего момента пытался сохранить в целости то, что принадлежало ему и умершему другу… Охранял, да охраняемое из рук вырвали. Может, именно этого и не смог пережить старый Антуан, а вовсе не зелья, которым напоил его любимый сыночек. Неужели Флоримон ухитрился вывезти из подземелья всё золото? А если вывез, куда смог его спрятать? Это ведь не несколько слитков.

Сотни пудов!

Соня отчего‑то сейчас явственно представила себе, как долгие годы Антуан де Баррас фунт за фунтом выплавлял это золото на своей тайной фабричке.

Интересно, у него были на ней какие‑нибудь рабы из Африки или он нанимал работников и платил им за молчание? Как удалось сохранить всё в тайне?

Итак, год за годом плавилось в слитки золото, и тщетно Антуан ждал приезда русского друга, который вложил в его производство почти все свои деньги. И, как выяснилось, не прогадал.

Если бы в своё время деда Сони Астаховой не убили, он приехал бы во Францию, где друзья‑товарищи поделили бы полученное золото, превратив его поначалу в деньги, имеющие хождение в государстве Французском. Или в драгоценности. Наверняка у Еремея Астахова был разработан план, как это сделать. А вот Соня себе и представить не могла, как удалось бы пользоваться золотыми слитками, не вызывая законного интереса у министерства финансов Франции.

Тот, кто много лет назад убил князя Астахова, и не подозревал, что своим поступком обездолил сразу две семьи. Кроме того, что лишил жизни талантливого ученого.

Это всё, конечно, к тому, что в подземелье осталось золото. Должно было остаться! Ведь Эмиль нечаянно запер в нём вора в момент кражи!

Опять Софья стоит и гадает, что осталось в подземелье. Вот когда закончатся связанные с погребением умершего процедуры, можно будет всё и узнать.

Похороны выглядели пышными. Надо сказать, немало тому способствовали усилия Софьи. Она отдала Патрику один из двух оставшихся у неё перстней – свой, как говорится, военный трофей.

В своё время их сняла с убитых одна французская девушка, оказавшая немалую помощь княжне. Сначала Соня отказывалась их брать. Ещё отец рассказывал о случаях мародерства среди русских солдат, которые воевали со шведами, и о том, как сурово расправлялись с ними за это командиры.

Но девушка – её звали Люси – объяснила свои действия просто: «Не мы, так крестьяне, что их хоронить станут, снимут!» И Соня дрогнула. Ей представилось, как далеко придётся добираться одной, без сопровождения, до самой Австрии, и как ей могут понадобиться средства, которые не у кого и негде будет взять. Словом, она оправдала себя тем, что выполняет поручение самой королевы Франции, а не просто путешествует. В таком случае она как бы оказывалась на военном положении, где действовали уже совсем другие законы.

И теперь, когда, как сказала бы её покойная матушка, не до жиру, быть бы живу, она уже не думала о том, каким образом ей достались перстни.

Маркиза похоронили в фамильном склепе, уже достаточно одряхлевшем. Видимо, оттого, что у покойного ныне маркиза Антуана не доходили до него руки. Соня пообещала себе, что, как только у неё появится достаточно денег, она прикажет навести здесь порядок: сменить ограду, подправить кое‑где развалившуюся кладку… Вот интересно: она упорно говорила – даже мысленно! – не «если появятся», а «когда появятся». Значит, надеется в глубине души, что золото цело.

Конечно же Соне следовало быть поаккуратнее с деньгами, что оставил ей супруг Григорий, но они таяли на глазах. Однако, как можно не тратить деньги вообще? Теперь – хочешь не хочешь! – в подземелье придётся спускаться, несмотря на все страхи и… на все привидения, вместе взятые…

Патрик по её распоряжению нашёл‑таки по сходной цене трех крепких лошадок – серых в яблоках, как и хотела её сиятельство, и даже оставил их хозяину задаток. Мизерный, конечно, всё, что в этих условиях могла позволить себе Софья. Но в этот день, как, впрочем, и в следующий, им оказалось не до устройства выезда.

Теперь Соня оценила по достоинству, насколько Патрик может быть незаменимым. Знал бы он, что это произошло только теперь! При том, что между ними так и не состоялось настоящего объяснения.

Пока что Соня лишь отдавала приказания, которые Патрик выслушивал с невозмутимым лицом и говорил всего одно слово:

– Сделаю.

А то и просто согласно кивал.

Агриппина могла распоряжаться лишь кухаркой, которую прислали из деревни – Соня попросила об этой мадам Фаншон, – а остальные хлопоты легли на плечи Патрика. Он, как потом оказалось, вовсю использовал ту повозку, которую как бы арестовали в своем амбаре Агриппина с Эмилем. Привёз священника, гроб и венки, на другой день на ней же гроб с покойным отвезли на кладбище к семейному склепу маркизов де Баррас.

Соню с Агриппиной вёз в карете покойного маркиза Эмиль. Остальные жители Дежансона, которые провожали старого маркиза в последний путь, добирались кто на чём. Основная масса шла пешком. Благо путь до кладбища оказался близким.

Соня еле дождалась, когда окончатся все траурные церемонии, и она сможет остаться с Агриппиной с глазу на глаз. Не то чтобы она в момент очерствела и, кроме золота, её ничего не волновало, но от того, есть ли оно ещё или нет, зависело, как Соне строить свою дальнейшую жизнь.

Она не питала каких‑то особых надежд на приезд нотариуса, справедливо полагая, что маркиз де Баррас и так одарил её сверх меры. И разве виноват он в том, что его непутёвый сын Флоримон исхитрился получить доступ к изготовленным когда‑то отцом золотым слиткам.

Вернувшись после похорон в замок, Эмиль деликатно удалился, благо комнат в доме хватало. Удалился и Патрик. Ему выделили комнату недалеко от комнаты Эмиля, и теперь можно было надеяться, что все его потребности, ежели таковые появятся, будут обеспечены.

Когда мужчины ушли. Соня посадила с собой на диван Агриппину… маркизу де Баррас, теперь уже вдову. В глазах людей и по закону она являлась таковой. И хочешь не хочешь, а траур ей придется носить. В общем, посадила она Агриппину рядом с собой и сказала:

– Так сложились наши с тобой обстоятельства, что в подземелье нам всё равно спускаться придётся…

Раз Антуан де Баррас ничего не сказал молодой жене о золоте, значит, оставил этот вопрос на усмотрение Сони. Захочет – расскажет, не захочет – её дело. Но вот как всё Агриппине преподнести? Хорошо, если там что‑то осталось, а если нет? Ведь в подземелье не раз и не два, судя по рассказам Агриппины, наведывался Флоримон. Кстати, отчего Соня так уверена, что это был именно он? И в тот, последний раз он тоже в подземелье спускался. Значит, не успел вывезти всё золото…

Однако, как её сиятельство разбирает! Увлеклась, что ли, этим богатством? Странно, Соня до сей поры считала, что она вовсе не алчная. Слишком долго была бедной? Вряд ли такое объяснение может служить оправданием.

Нет, если разобраться, дело вовсе не в алчности.

От этого золота, получалось, зависела вся её жизнь – Соня поневоле оказалась будто прикованной к нему.

Она… как бы поэтичнее сказать… барахталась в золотой паутине. Но с другой стороны – не бросишь же то, ради чего трудился дед! Он ведь думал не только о себе и своей семье. Скорее всего, он хотел добиться процветания всего рода Астаховых.

Наверняка он так же, как и Соня, был осведомлен о способностях своих предков – среди них было много настоящих ученых знахарей. Тех, талант и величие которых мало кто из темного люда осознавал.

Взять хотя бы еще в десятом веке жившую Любаву, прапраматерь рода Астаховых. Сколько добра сделала она простым людям, скольких вылечила, поставила на ноги, спасла от смерти! И что получила в благодарность? Эти же облагодетельствованные ею люди едва не сожгли бедную девушку на костре, объявив ведьмой.

Соня ударилась в воспоминания… Кто‑то из Астаховых написал историю жизни Любавы. И не только Соня, многие девушки Астаховы зачитывались ее жизнеописанием, прошедшим через многие руки, не раз переписанным теми, чьи имена остались потомкам неизвестными, сохранившимся до конца восемнадцатого века! Рассказ о том, кто были предками самой Любавы, увы, не сохранился…

Какая‑то мысль, очень важная, мелькнула в мозгу Сони и пропала, так что княжна даже не успела её осознать. Тщетно она морщила лоб в попытках вспомнить, о чём именно она подумала, но не добилась успеха. Вынырнув из океана мыслей, она услышала всё те же причитания Агриппины.

– Княжна, миленькая, Софья Николаевна… – продолжала бубнить та. – Ну что вас тянет во всякие такие нехорошие места? То в тайную лабалаторию, то в подземелье… Что вам в покое не сидится?

– Поговори мне! – привычно прикрикнула на неё Соня и осеклась. Агриппина больше не её крепостная.

Но юная маркиза ничуть не обиделась, а продолжала ныть:

– Вы разве привидений не боитесь? Кто знает, что в этом замке когда‑то случилось? Может, на двери в подземелье какой‑нибудь охранный знак стоит, вот призрак и не может наверх прорваться, так по подземелью бродит и от злости воет. Какую‑нибудь бабку мосье Антуана убили, вот земля её и не принимает. А ну как привидение на нас набросится?

Вряд ли Агриппина думала так всерьез, но Соня поняла, что придётся потрудиться, чтобы склонить к своему предприятию молодую вдову.

– Ты даже не представляешь, девочка, какой сюрприз может нас там ждать!

– В подземелье‑то? Крысы, сырость и… привидение, вот что нас там ждёт, Софья Николаевна! – сказала упрямица.

И ведь она права: кроме золота, о котором глупышка пока не знает, там ничего интересного нет.

Однако Агриппине, как вдове маркиза, принадлежит половина сложенного внизу золота. Если, конечно, в подземелье спускался именно Флоримон, если он не вывез всё и… если теперь его более нет в живых.

– Я согласна, чтобы этот самый сюр… или как вы назвали… одним словом, что бы нас там ни ждало, пусть оно будет вашим. Мне это ни к чему!

– Ты надо мной смеешься?

– Спаси Христос, барышня… простите, Софья Николаевна! Ну чем я вам помогу? Только заболею от страха. Вы лучше, ваше сиятельство, возьмите своего Патрика. Он мужчина сильный, крепкий, небось его никаким привидением не напугаешь.

– Я прошу тебя, Агриппина, выполни эту мою просьбу! – сказала Соня.

Она требовательно посмотрела прямо в глаза Агриппине – знала, что, несмотря на новый титул и жизнь свободной женщины, перед её властностью бывшая крепостная всё ещё не может устоять. До срока говорить о золоте Соне не хотелось, как будто преждевременное упоминание о нём могло как‑то повлиять на его наличие в подземелье.

Ах, это проклятое золото совсем заморочило Соне голову! Агриппину держит в неведении, Патрику не доверяет… Сама без конца перебирает одни и те же варианты: Флоримон успел его вывезти, Флоримон не успел его вывезти…

А Патрика не то чтобы подозревает во всяких грехах, а просто не уверена в нём настолько, чтобы сообщать ему наполовину чужой секрет. Известно, блеск золота частенько ослепляет и добродетель…

А что, если Патрику для возвращения на родину не хватает именно денег, и он не устоит перед тем, что богатство, можно сказать, само плывёт ему в руки…

Опять домыслы. Знал бы Патрик о мыслях Сони, небось это оказалось бы серьезным испытанием для его преданности!

Глава седьмая

Агриппина колебалась. То есть ей ужасно хотелось ответить категорическим «нет», но бывшая хозяйка так её просила… Честно ли будет со стороны Агриппины посылать её в подземелье одну или хотя бы с тем же Патриком? Кто знает, что у него на уме.

И чего вообще он торчит подле княжны, хотя ему с его статью самое место в далёком Версале…

Конечно, она вовсе не хотела сказать, что Софья Николаевна ему не пара, но должность дворецкого не по нему. Патрику подошло бы скакать в седле во главе войска или сидеть на троне. Или… На этом воображение Агриппины исчерпалось. Не на месте он был в роли слуги, и всё тут! А значит, подозрителен.

В общем, она подумала и сказала твердо:

– Хорошо, мы пойдём туда завтра, но сегодня – увольте.

Как будто один день отсрочки мог что‑то изменить.

Соне пришлось уступить. Если её подозрения верны и в подземелье действительно оказался запертым Флоримон, то сегодня уже пятый день, как внизу, под замком, перестало завывать так называемое привидение. Теперь, значит, и ему уже всё равно, когда откроет кто‑то дверь в подземелье.

– Наверное, ты права. Спустимся туда завтра…Ты, Агриппина, только вот что скажи: Эмиль, как думаешь, на золото падок? Ну, к примеру, если бы он увидел у кого‑то много денег или драгоценностей, мог бы ради них убить человека?

Агриппина, надо отдать ей должное, не стала отвечать не подумав. Некоторое время что‑то прикидывала мысленно так и сяк, рассуждая сама с собой, и наконец проговорила:

– Думаю, не смог бы. Он для Флоримона вон какие огромные деньжищи получал. И всегда знал, где хозяин их держит. Эмиль мне сам об этом рассказывал… Нет, он совсем другой… Он любит, чтобы над ним кто‑то стоял и всё за него решал, как ему жить, что делать. Понимаете, Эмиль послушный: скажут пойти, пойдёт, надо женщину… взять, возьмёт. Иной раз я даже злюсь – что же у него своих желаний никаких нет!

– То есть ты считаешь, для мужчины это черта не из лучших?

– Думаю, для мужчины‑аристократа, который должен своим домом и хозяйством управлять, это недостаток. Жена в таком разе должна всё в свои руки брать. А вот как слуга… Думаю, лучше и не надо.

Бывшая крепостная в который раз удивила Соню.

Она умнела прямо на глазах. Раньше её рассуждения о жизни были похожи на рассуждения служанки, а теперь – на рассуждения зрелой женщины прямо‑таки не простого звания. Неужели на неё так подействовало замужество? Или в Агриппине от роду было заложено такое вот умение чувствовать момент и быстро всему учиться, чтобы ему соответствовать?.. Ну и дела!

Соня вынула из кармана колоду карт – время от времени она покупала новую, пока прежняя не истрепалась, – и ловко перебросила с руки на руку. Так в последнее время ей легче думалось. На неодобрительный взгляд Агриппины она не обращала больше внимания.

И решила: раз девчонку всё‑таки удалось уломать, то стоит её посвятить в некоторые подробности дела.

– Тогда слушай. Мое дело сказать, а ты уж решай сама. В общем, так: ты помнишь, когда в дедовой лаборатории я тебя заставила вымыть конторку?

– Помню. Пылищи было! Два раза пришлось воду менять.

– Там я нашла дневник деда…

Соня решила не вдаваться в подробности, не рассказывать про письмо, которое оказалось в руках покойного графа Воронцова, и вообще, как она пришла к мысли, что у маркиза де Баррас может быть нечто, принадлежащее её деду. Теперь это было не главным.

– В общем, дед в нём неоднократно упоминал своего друга‑француза, а также и его фамилию. Но главное то, что маркиз вместе с дедом наладили производство золотых слитков, в которое князь Еремей Астахов вложил почти все свои деньги…

– Значит, вот почему ваша бабушка и маменька бедствовали, – понимающе качнула головой Агриппина. – Они не знали, у кого эти деньги искать.

– Вот именно, дед же не собирался умирать во цвете лет, потому никаких распоряжений и не оставил. А маркиз, как человек порядочный, до моего приезда никому о золоте не говорил и вообще к нему не притрагивался. Считал, что оно ему не принадлежит. Вернее, ему одному не принадлежит. Наверное, он так бы и умер, никому ничего не сказав, если бы не приехала я…

– Значит, вы думаете…

– Я думаю, та яма, которую вы с Эмилем видели, не что иное, как люк, который вел из подземного хода замка.

– И тот… контрабандист, как мы думали, на самом деле воровал из подземелья это самое золото? – догадалась смышленая девчонка. Пардон, мадам маркиза.

– Да, – кивнула Соня. – И более того – мне кажется, что тот, как ты говоришь, контрабандист не кто иной, как Флоримон де Баррас. И никакое не привидение, а именно он, из‑за Эмиля, выдернувшего бревно, оказался запертым в подземелье. И не мог потом найти выхода. Точнее, он его мог и найти, но не знал, как открыть потайной механизм, закрывающий дверь.

– Господи, страх‑то какой… Вы хотите сказать, ваше сиятельство, что сейчас в подземелье лежит мертвый Флоримон де Баррас, нечаянно убитый собственным слугой? Я как чувствовала! В таком случае ни за что туда не полезу! Мертвяков я с детства боялась.

– Опомнись, мадам маркиза, ты же христианка. Неужели тебе удастся спокойно спать, зная, что тело твоего… пасынка валяется непогребённым?

Агриппина судорожно всхлипнула.

– А может, его там нет, Флоримона?

– Тогда тем более нам нечего бояться. Возьмём с собой Эмиля, свечей побольше…

– Факел.

– Хорошо, и факел. И спустимся вниз. Это надо сделать в любом случае. Если Флоримон не успел все вывезти, то мы с тобой разделим поровну оставшееся золото, и тогда на него ты сможешь привести в порядок замок, купить себе выезд, завести нужное количество прислуги…

– Трудно мне будет к такому привыкнуть: я и… прислуга, – заметила Агриппина. – Кухарку вон прислали, а я всё норовлю по привычке то картошку чистить, то резать что‑то… А ещё я думаю, ваше сиятельство, не стоит вам этого делать.

– Что мне не следует делать?

– Делить золото между нами. Тем более поровну. Хотел бы маркиз Антуан, чтобы мне оно досталось, сказал бы, а то ведь сохранил в тайне. Уж если, как вы говорите, он сыну о том не сказал… Значит, оно ваше и князя Николая Николаевича.

– Агриппина, – изумилась Соня, – ты отказываешься от золота?

– От чужого золота, – уточнила Агриппина. – Конечно, я понимаю, что вы хотели, как всегда, по справедливости поступить, по‑честному, чтобы всем было хорошо, а так бывает только в ваших романах. Хорошо, я их прежде не читала, а то тоже бы по‑вашему жить старалась. Нет, как в книгах – по правде – жить нельзя. Ваша покойная матушка всегда говорила: простота – хуже воровства!

– Не кажется ли тебе, Агриппина, что ты опять пытаешься мне грубить?

– Угу, опять, княжна миленькая, пытаюсь. Только на этот раз вы мне ничего сделать не сможете. Даже назад в Киреево отправить.

От шутки Агриппины у Сони почему‑то защемило сердце. Ей вспомнился Петербург. Сейчас там, наверное, сыро, холодно, первый снег сыплется. В доме печку затопили. Ветер в трубе гудит…

– А ты знаешь, я по дому соскучилась.

– Я тоже, – вздохнула Агриппина, но тут же встрепенулась:

– Но возвращаться в Петербург меня и не просите. Я, пока всю Францию не объеду, в Россию ни ногой!

– Ты хочешь путешествовать? – удивилась Соня. – А я думала, ты останешься в Дежансоне, в замке.

– Вначале, Софья Николаевна, я, может, немного и побуду тут, пока в трауре, пока вы здесь освоитесь, если захотите остаться. Нет, так управляющего найду или в аренду сдам, а потом – ищи ветра в поле!

– Ну, ты уж так‑то меня не пугай. Давай мы о твоей поездке после поговорим, а сейчас – о подземелье.

– Ой, как мне не хочется! – опять заныла Агриппина и уткнулась в колени Соне – прямо‑таки кошка, которая хочет, чтобы её приласкали.

Соня и погладила маркизу по голове – всё‑таки, как ни крути, здесь, во Франции это – самый близкий ей человек. Да и не только во Франции, но и, кажется, на всём белом свете.

На мгновение подумалось: а как поживает брат, князь Николай Астахов, который остался там, в далёком Петербурге? Даже пытаясь сосватать сестру за старика, он ведь думал, что делает как лучше для всех.

Ну да ладно, потом, когда‑нибудь, когда Соня вернётся в Россию богатой женщиной, с мужем и детьми, она помирится с братом, попросит у него прощения…

Мечты, мечты! Откуда взяться мужу‑то, если она решила не только никогда больше о нём не вспоминать, но и само брачное свидетельство запрятать подальше? Кто о её замужестве узнает?

Соня представляла себе нотариуса седым стариком, который много лет вел дела маркиза, а также его отца и успел застать в живых его деда. Такой образ был привычным по книгам и по рассказам знакомых.

Но с утра пораньше к замку маркизов де Баррас подъехала скромная карета, запряженная, однако, парой крепких вороных лошадок, даже на взгляд непосвященного стоящих очень приличные деньги.

И вышел из кареты молодой энергичный человек в длинных панталонах, в сюртуке с высоко стоящим бархатным воротником, черных чулках и туфлях на каблуке с серебряными пряжками. В левой руке он держал деревянную трость с набалдашником в виде собачьей головы, а правой прижимал к себе черную кожаную папку.

К моменту его приезда прибыла на своей повозке и мадам Фаншон с сыновьями.

Молодой человек попросил величать его мэтр Тюмель. Соня с усмешкой подумала про себя, что таким образом он пытается, очевидно, прибавить себе солидности.

Все прошли в замок, расселись, приготовились слушать.

Наверное, мэтр почувствовал, что не все присутствующие прониклись уважением к его выдающейся роли в предстоящем событии, а потому строго пояснил:

– Наша контора «Тюмель и сыновья» существует больше ста десяти лет. Мы ведём дела многих почтенных жителей Дежансона, и каждый из них может свидетельствовать о честности и беспристрастности наших нотариусов…

Он покосился на Соню, которая перевела его слова Агриппине.

– Мадам маркиза де Баррас ещё плохо понимает французский язык, – пояснила она для строгого юриста.

Тот важно кивнул и продолжил свою речь.

– Ишь, молоденький какой, а серьезный! – не преминула заметить Агриппина и немедленно удостоилась строгого взгляда мэтра.

– Прежнее завещание маркиза Антуана де Баррас, написанное двадцать пять лет назад, было аннулировано за две недели до смерти завещателя, и составлено новое, как и положено, в присутствии двух свидетелей. По нему прежний единственный наследник мосье Антуана, его сын Флоримон де Баррас, полностью лишается наследства, и наследником с этого момента объявлено другое лицо…

Он помедлил и торжественно объявил:

– Основной наследницей всего недвижимого имущества маркиза Антуана де Баррас названа… русская княжна Софи Никола Астахова!

– Я? – изумленно пискнула Соня.

Она так растерялась, что почувствовала себя не обрадованной, а скорее ошарашенной. И к тому же у неё появилось чувство вины перед Агриппиной – разве не она недавно уверяла девчонку, что замок непременно достанется молодой вдове? А мадам Фаншон? В крайнем случае замок должен был бы достаться ей и её сыновьям…

– Мосье Антуан знал, что делает, – вполголоса проговорила ничуть не удивившаяся мадам Фаншон.

Неужели старый маркиз всё‑таки делился с ней своими планами?

Соня почувствовала себя как человек, публично уличенный в краже фамильной серебряной ложки. Что произошло? Ведь Флоримон выпытал у отца секрет подземелья гораздо позже! Неужели Антуан мог предвидеть такой поворот событий и то, что его сын вознамерится похитить золото, принадлежащее теперь дочери незабвенного русского друга? Выходит, маркиз хотел таким образом возместить княжне её грядущую потерю? Теперь об этом остается только гадать.

А нотариус продолжал между тем читать о распоряжениях ныне покойного маркиза:

– Маркиз Антуан де Баррас, будучи ещё достаточно крепок здоровьем, заработал немало денег своими изобретениями. Кожевники заплатили ему солидную сумму за рецепт выделки особо мягких кож. Красильщики – за способ окрашивания хлопка. Слесари – за секрет замка, к которому невозможно подобрать ключей. Почти все деньги он клал в банк Кланьи, так что сумма, накопившаяся в нём, с учетом процентов составила на сегодняшний день… восемьдесят две тысячи ливров.

Семейство Фаншон, как один, издало изумленный возглас. На этот раз мэтр не стал выказывать строгость, понимая, насколько впечатлительна названная им сумма. Он лишь сделал небольшую паузу, приподняв глаза от завещания.

– Всю названную сумму маркиз де Баррас в равных долях разделил между своей женой Агриппиной де Баррас, мадам Фаншон и её двумя сыновьями. Упомянут в завещании и слуга Эмиль Гранье. Ему завещано двести ливров.

Фаншоны радостно переглянулись между собой.

Судя по их оживлению, они вовсе не ожидали получить столь значительную сумму. Как, наверное, и того, что маркиз вообще что‑то им оставит.

Агриппина же дергала Соню за рукав и тревожно вопрошала:

– Что он говорит? Что он говорит?

Про оставленный Соне замок новая владелица успела шепотом ей рассказать, но Агриппина ничуть не расстроилась, а даже как‑то облегченно улыбнулась.

– Вот и слава богу, не на мои плечи сии хлопоты!

Но теперь она услышала, как нотариус поминает ее имя, и, понятное дело, заинтересовалась, в связи с чем.

– Маркиз оставил тебе деньги, – несколько рассеянно пробормотала Соня. – Довольно много денег.

Лицо Агриппины осветилось радостью.

– Значит, у меня теперь есть свои средства!

А сколько?

– Думаю, достаточно, чтобы купить дом или магазин – смотря что ты захочешь. А может, и то и другое…

Мэтр Тюмель посмотрел на задумчивые лица присутствующих, сложил в свою черную папку бумаги и сказал:

– Все вопросы, каковые возникнут у наследников, может разрешить нотариальная контора «Тюмель и сыновья». Она также и в дальнейшем может взять на себя все вопросы, связанные с оформлением не только наследства, но и всяческих деловых сделок своих клиентов, гарантируя им полную конфиденциальность и прочее, прочее.

Хватка у молодого нотариуса была деловая.

Наконец мэтр Тюмель, откланявшись, отбыл в своей карете, а Соня повернулась к мадам Фаншон, чтобы сказать ей, как она сожалеет, что замок… Но та перебила Сонины извинения восторженным восклицанием:

– Мы и мечтать не могли! Такие деньги! Маркиз Антуан всегда был так добр! Мальчикам столько за всю жизнь было бы не заработать! А насчет замка…Ваше сиятельство, что бы мы стали с ним делать? Нет, у семьи Фаншон есть своя земля, на ней мы имеем неплохое хозяйство, а теперь сможем построить хороший дом и приобрести много нужных вещей. Нет, мы хотим жить на земле. Правда, мальчики?

– Вы правы, мама, – дружно забасили её сыновья.

– Замки строятся для того, чтобы в них жили аристократы, – продолжала мадам Фаншон. – Думаю, вся наша деревня смеялась бы, оставь маркиз замок нам. Крестьяне – в замке! Да все наши денежки пошли бы прахом, вздумай мы вложить их н то, чтобы придать замку приличный вид…

Она несколько замялась.

– Я думала, маркиз оставит замок молодой жене, но мосье Антуан, как всегда, оказался мудр. Никто в Дежансоне не сможет забыть, кем была мадам Агриппина. Простите, что говорю об этом.

– Думаю, Агриппина и сама об этом догадывается. Кстати, у вас нет на примете молоденькой девушки, которая могла бы работать горничной?

– Конечно же, есть. Могу посоветовать неплохую девочку. Она ещё очень молода, но так проворна и умна… Для некоторых дел господам нужны именно умные слуги.

– Мама… – баском остановил её речь один из сыновей. – Её сиятельство наверняка устали и хотят отдохнуть, а мы, если ты помнишь, договорились с мельником, что после обеда привезём ему мешки с зерном…

– Да, да, прости, сынок, я совсем забыла про мельника, – разулыбалась мать и посмотрела на Соню. – А если вам захочется побывать в деревне, вы всегда будете нашей желанной гостьей. Не правда ли, мальчики?

– Правда, матушка! – опять в один голос проговорили её сыновья, внебрачные отпрыски маркиза Антуана де Баррас.

Семейство Фаншон отбыло в своей повозке, не переставая на все лады восхвалять покойного маркиза, так что Соня едва успела прокричать им вслед:

– Мадам Фаншон! А вашу девочку вы завтра пришлите.

Та обернулась и крикнула:

– Пришлю непременно.

И ещё долго махала остающимся в замке платком, словно уезжала в неведомую даль, а не к себе домой всего за пару лье от Дежансона.

Глава восьмая

Едва справившись с делами, Агриппина и Софья, словно две заговорщицы, закрылись в одной из комнат, чтобы обговорить, что они возьмут с собой в подземелье. Собирались основательно. Соня на всякий случай даже прихватила с собой фляжку с напитком, который в свое время прислала мадам Фаншон.

Агриппина поила им больного маркиза.

Травы, настоянные на водке, поддерживали ослабленные от болезни или переживаний силы. Бывшая любовница маркиза между прочим призналась, что потихоньку увлекается фармакопеей. Понятное дело, не имея патента, лечить соседей как лекарь мадам Фаншон не решается, хотя они всё равно ходят к ней и просят дать нужной травки то от зубной боли, то еще от чего… Но близких от разных хворей она успешно излечивает. Вот только маркиз де Баррас умер, ему она не помогла… Но с другой стороны, дай и нам бог столько прожить!

А ведь именно старый маркиз подарил мадам Фаншон, своей приятельнице – этим словом, запинаясь, назвала отношения между нею и покойным Антуаном сама мадам, – фляжку того эликсира.

– Мосье Антуан очень сокрушался, что его друг Джереми умер и не успел сообщить ему состав эликсира, который помогал ему так долго чувствовать себя бодрым и здоровым. Ах, если бы иметь ещё такую же фляжку… Может, и я смогла бы попробовать…

Француженка осеклась, как будто нечаянно проговорилась, а Соня так ее словам удивилась, что даже не сразу догадалась своё удивление с лица убрать.

Мадам Фаншон, наверное, обиделась. Да и Соня хороша: уж если женщины не станут воспринимать друг друга всерьёз, что же тогда говорить о мужчинах. Разве не пытается сама княжна… княгиня… – запутаешься в этих титулах! – овладеть кое‑какими из занятий, которые до недавнего времени считались исконно мужскими. Впрочем, встречался в жизни Сони один мужчина, который так не считал… Это был некто Жозеф Фуше…

Ох, вот теперь и она уподобилась Агриппине.

В который раз за последнее время вспоминает мужчину, который однажды ворвался к ней в спальню и едва… Можно подумать, она сожалеет, что это «едва» ничем не закончилось!

Но надо было срочно исправлять положение: нехорошо обижать такую приятную женщину, как мадам Фаншон.

– Не расстраивайтесь вы так, – сочувственно проговорила Соня, – к сожалению, от старости лекарства нет.

– Антуан считал, что есть, – не согласилась с нею селянка. – И оно должно помогать если и не вовсе стать бессмертным, то, по крайней мере, спокойно прожить два срока жизни, отпускаемого обычно простым смертным.

Соне пока было далеко до старости, и, наверное, поэтому сетования мадам оставили её равнодушной.

Что поделаешь, утерян рецепт эликсира. Значит, так богу было угодно…

Соня и Агриппина решили не посвящать Эмиля в свои планы во всех подробностях. Объяснили только, что старый маркиз перед смертью рассказал, как открыть ход в подземелье, потому и решили они спуститься туда, посмотреть, что это за подземелье.

– Надеетесь с привидением познакомиться? – пошутил Эмиль.

– Вы тоже его слышали?

– Понятное дело, слышал, – кивнул он. – Вот только Агриппина не верит, будто оно кричало: «Выпустите меня отсюда!» Мол, просто выло, и все. А я слова хорошо расслышал. Подумал даже, что на двери в подземелье еще при строительстве охранное заклятие наложили. Чтобы, значит, нечисть всякая наверх в замок не прорвалась. Или крест чудотворный серебряный в стену вмуровали. Мало ли… Предки в таких делах много больше нынешних аристократов понимали. В тех замках, где об этом вовремя не подумали, привидения по комнатам расхаживают. Скольких людей удар хватил при виде какого‑нибудь скелета в белом или другой нечисти…

И хотя совсем недавно Соня считала точно так же, но отчего‑то на слова Эмиля она разозлилась.

«Нет, права была маменька, нельзя прислуге большую волю давать, – подумала про себя княжна. – Вишь, как он рассуждает: и про теперешних аристократов, и про прежних. Что бы он понимал! И всё потому, что пусть и небольшую, а власть почувствовал…»

Наверное, в аристократах неистребимо желание от простого люда отгородиться, провозгласить себя носителями другой крови. Насчет голубого её цвета это, конечно же, шутка, Соня точно знает, что у неё кровь такая же красная, как у всего остального человечества. Но вот не избежала же, и она соблазна провозгласить себя по всему отличной от простолюдинов.

А насчёт характера Эмиля… Так ли уж права Агриппина, будто он, завидев золото, его не возжелает?

Деньги Флоримона он, может, и не трогал, боялся, а кого ему теперь бояться? Одна Агриппина чего стоит. Уж он‑то, в постели с новоявленной маркизой лёжа, небось изучил её вдоль и поперёк. И какая она после этого для него госпожа? Чего, скажите на милость, ему бояться ту, которой он вертит как хочет?

Нет, допускать его к тайне золота не стоит. Сердце чувствует, не стоит!

А Патрик… Да, он остался с Соней. А вдруг причина этого – всего лишь очередное распоряжение Иоланды де Полиньяк, подруги королевы Франции, герцогини, неведомо как держащей в руках такого на первый взгляд независимого человека, как этот якобы гвардеец.

С тех пор как Соня узнала о том, что в каждом государстве имеются персоны, которые собирают сведения о важных людях своей страны или иностранных государственных сановниках – и даже самих монархах! – она стала с особым вниманием смотреть вокруг. Правда, русская княжна вряд ли представляла собой какую‑нибудь ценность для герцогини, но… а вдруг та думала использовать Соню ещё в каких‑то своих планах? Да хотя бы послать княжну в тот же Петербург. Известно ведь, Екатерина Великая к французам с подозрением относится, не очень их своим расположением жалует, ежели, конечно, не считать Вольтера, а к своей подданной отнесётся без предубеждения…

Нет, пожалуй, здесь Соня уже хватила через край. Если её в первый раз использовали, что называется, втемную, то и теперь не станут что‑то важное доверять.

Как бы то ни было, сейчас пришла пора ей самой о себе позаботиться. Даром, что ли, тащилась она за тысячу верст в чужую страну? Или чтобы добывать сведения для приближенных французского двора?

По большому счету, ей вообще всё равно, что с ним станет, с этим двором. И не потому, что Соня – женщина жестокая или равнодушная, а потому, что не умеет мыслить, как государственный деятель. Франция для неё – не весь французский народ, а покойный маркиз Антуан, мадам Фаншон, Жозеф Фуше…

Положительно этот француз торчит гвоздем у неё в голове! Забыть его немедленно, и не думать о нем больше никогда! Как и об Иоланде де Полиньяк и самой Марии‑Антуанетте, которая произвела на Соню такое благоприятное впечатление…

Но и для этих людей она не станет менять свои жизненные планы, тем более что покойный маркиз Антуан, который сделал для Софьи так много, больше в её услугах не нуждается.

А кто, скажите на милость, позаботится о ней самой? Скорее попытаются вмешаться в её жизнь, хотя о том никто не просит. Вроде как брат, пытавшийся выдать Соню за старика, или как Григорий Потёмкин, который женился на ней, считая, что облагодетельствовал…

Итак, пришла пора действовать. На этот раз Софья Астахова готова пойти до конца. Не так, как до сего дня, когда единственный предпринятый ею решительный шаг выразился в приезде во Францию.

В дальнейшем она уже плыла по воле волн. То есть манипулировали ею посторонние люди, пусть и, как они думали, с благими намерениями. А, кстати, именно такими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад…

На всякий случай Соня опять услала Патрика с поручением. Интересно, что он думает о Сониных планах? То она просит узнать насчет покупки дома, то интересуется, где можно купить приличный выезд… И при этом госпожа почти никаких денег ему не даёт – если не считать расходы на покупку пропитания. Да вот ещё на похороны маркиза де Баррас Соня выделила некоторую сумму.

И вот теперь она собралась поучиться фехтованию – будучи в Версале, русская княжна смогла получить всего один урок владения шпагой – и даже некоторым приемам борьбы или драки. Словом, средствам, с помощью которых она могла бы противостоять более сильному противнику, ежели он попытался бы, совершить над ней какое‑нибудь насилие. И не обязательно с целью покушения на её честь.

Казалось бы, теперь рядом с нею Патрик и ей не должно быть страшно. Тогда для чего ей все эти навыки самозащиты? Кого она опасается? Кто ей может в Дежансоне угрожать? Наверняка Патрик недоумевает, зачем ей так срочно понадобился учитель фехтования, на поиски которого Соня его послала.

А главным в её намерениях было желание стать настоящей хозяйкой жизни. Госпожой. Ведь Патрик остался с нею не для того, чтобы её содержать, а как помощник, управляющий её будущим хозяйством. Значит, основную часть задуманного придётся взвалить на свои плечи. Потом Соня разработает более подробный план, а теперь…

К счастью, Патрик не знал, что сейчас его просто удаляли из замка под более или менее благовидным предлогом.

Все дальнейшие действия Софьи зависели от того, осталось ли в подземелье замка золото. Если нет, то и думать ей придётся совсем о другом. Например, о том, как зарабатывать на жизнь. Хватит ли ей денег на учителя фехтования? Если на то пошло, то и на дворецкого может не хватить, но поскольку Патрик сам предложил впредь разделять с нею все предполагаемые тяготы, пусть, как мужчина, за свои слова и отвечает!

С Эмилем, как считала Соня, никаких неожиданностей не должно быть. То есть он – если не узнает про золото – так и будет всего лишь слугой. Как уверяла Агриппина, послушным.

Сегодня у княжны обнаружился какой‑то особый настрой духа. Уверенность в собственных силах.

Эмиля она не считала достойным противником, как, например, Патрика. Для того, в чём слуга маркиза был силен, особого ума не надо. По свидетельству Агриппины, в амурных делах Эмиль проявлял недюжинные способности и знание женской природы.

В остальное время это был на редкость спокойный, уравновешенный человек. Даже, казалось, глуповатый.

Основную работу Соне пришлось провести с Агриппиной. Эта в первый же момент так шарахнулась от слов княжны о необходимости спуститься в подземелье, что бывшей госпоже пришлось призвать на помощь всю свою выдержку и силу убеждения, чтобы доказать новоявленной маркизе необходимость такого шага.

…Дверь с помощью хитроумного устройства открывала Соня, но при этом объясняя все Агриппине, пока Эмиля отослали за факелом. Кое‑что молодая вдова уже знала, но до сего момента эти знания использовать вовсе не собиралась. Мало ли что там внизу!

Свечи приготовили накануне, но, подойдя к стене, за которой был вход в подземелье, Агриппина вдруг остановилась и заартачилась:

– А факел? Где факел? Без факела я не пойду!

Соня же отчего‑то сейчас вовсе не боялась, а думала лишь о том, как поведёт себя механизм, открывающий вход, ведь в последнее время им так редко пользовались. Наверное, его надо было бы как‑то смазывать, следить за ним. Возможно, придётся поручить это как раз Эмилю. Когда‑нибудь потом.

Дверь в подземелье со скрипом открылась. Пахнуло затхлостью и плесенью. И тяжелым духом тлена, который уверил Соню в её правоте.

Подоспевший с факелом Эмиль стал спускаться по лестнице первым. Следом шла Агриппина. Шествие замыкала Софья. Наверное, потому, что она лучше других представляла себе, что может встретить внизу, княжна сильно волновалась.

Зато Агриппина больше всех трусила. Она ежеминутно крестилась и бормотала молитвы. Лихость, с которой юная маркиза рассказывала Соне о привидении, куда‑то испарилась, и она уже сама удивлялась выдумке о том, что привидение, несколько дней пугавшее их, в самом деле убралось отсюда, выбрав для своих завываний какой‑то другой замок.

Как она не подумала, что это никакое не привидение! Почему она не послушала Эмиля, который различал слова: «Выпустите меня отсюда!» Нет, решила Агриппина, она тогда всё равно бы не поверила, что внизу кричит живой человек. Так же и считала бы, что просится наверх, в комнаты замка, именно привидение.

Выходит, она собственными руками убила мосье Флоримона?

Соня же отчего‑то не боялась и не спеша осматривала лестницу с выщербленными от времени ступенями. Отмечала пятна сырости на каменной кладке, слышала шорох осыпающейся земли под их ногами – в прошлый раз, когда она опускалась сюда с Антуаном де Баррас, она слышала лишь стук, с каким снаружи бился в недоступную для него дверь сын маркиза Флоримон, да видела колеблющееся пламя свечи, с которой шёл впереди неё старый маркиз.

Сейчас, спускаясь по лестнице вслед за своими спутниками. Соня с усмешкой слушала, как переговариваются между собой любовники – на какой‑то жуткой смеси русского, французского и даже немецкого языков. Она опять пообещала себе заняться обучением бывшей служанки, потому что эдак Агриппина сможет общаться только с Эмилем и больше никто из французов её не поймёт.

Ни тот ни другая, конечно же, не подозревали, что Соня уже отвела им место в своих планах на будущее. Сегодня, проворочавшись без сна почти всю ночь – накануне все трое договорились спуститься в подземелье с утра, – она решила, что всё равно не пропадет и без золота, если его тут не окажется. Потому надо будет попробовать себя на другом поприще, тем более, что Соня теперь не одна, у неё есть молодые помощники. Силу одного и жизненную смекалку другой она вполне сможет использовать.

Понятное дело, под сильным помощником имелся в виду Патрик, а не Эмиль. Вряд ли в случае нужды Соня согласилась бы сдавать слугу в аренду богатым женщинам, словно быка‑производителя… Даже в случае крайней нужды Эмилю хватит работы по дому.

Соня остановила сама себя. Опять она в чём‑то зарекается. Если на то пошло. Соня ведь и не представляет себе, что оно такое – крайняя нужда… Впрочем, достаточно, что она имеет представление о бедности.

…Вчера вечером за неимением других развлечений все четверо нынешних обитателей замка сели играть в реверси – немудреную карточную игру, которой научил молодых женщин и Патрика Эмиль. Соня между делом показала, как она теперь умеет обращаться с картами, чем вызвала удивление мужчин и, конечно же, явное неодобрение Агриппины. Бывшая служанка, чуть ли не с раннего детства выросшая в доме Астаховых, переняла многие взгляды своей госпожи, Сониной матери. Потому вслух она сказала:

– Не дело это, княжна, таким вещам обучаться! Я вам и прежде говорила, и теперь скажу. Каждый, кто на ваши ухватки посмотрит, тотчас и скажет: с какими людьми эта женщина общалась? Разве княгиня Мария Владиславна, ваша покойная матушка, не запрещала вам играть в карты? А уж вытворять такое!

Благородной женщине показывать фокусы, точно шаромыжнику какому…

Соня, откровенно говоря, обиделась на сравнение Агриппины насчет шаромыжника, хотела ей в таком же духе ответить, да в последний момент передумала. Бывшая служанка и прежде была с нею дерзка, а теперь… В конце концов, вряд ли кто из мужчин понял всё, что сказала ей Агриппина. Лучше всего было принять такой вид, будто её слова Соню нисколько не задели, вообще не обратить внимания.

Что княжна и сделала.

Зато Патрик в один момент словно переменил о ней свое мнение, посмотрел на Софью как‑то по‑другому, с уважением. Он, наверное, знал, как нелегко достигнуть такого мастерства.

– Браво, ваше сиятельство, не ожидал от женщины овладения таким искусством.

– Этому меня научил в Версале… один граф.

По губам Патрика промелькнула усмешка. Или это Соне показалось?

Ей приходилось в их небольшой компании говорить одно и то же дважды. По‑русски – Агриппине, а потом переводить свои слова на французский для Патрика и Эмиля. Слава богу, что Патрику не приходилось давать пояснения на английском.

Нет, тут Соня немного лукавила. Она получала некое удовольствие от того, что свободно общалась с ними со всеми, в то время как они сами такого проделать не могли. Да и Патрик чаще всего молчал, никак своего мнения не высказывая. Соня даже порой на него поглядывала: так ли он всё понял? Если, как говорят русские, молчание – золото, то этот не то англичанин, не то шотландец просто богач…

– Софья Николаевна, вы были в Версале? – вскричала маркиза Агриппина. – В самом Версале, где живёт король?!

Как‑то до сего времени им не удалось поговорить подробнее о похождениях Софьи, и теперь она увидела огонек зависти в глазах бывшей горничной – ну почему княжна не взяла её с собой?! И откровенную заинтересованность в глазах Эмиля. Патрик же и так знал почти всё. Кроме посещения её графом Жозефом Фуше в отведённых Соне апартаментах…

– Скажите, ваше сиятельство, там действительно повсюду золото, как говорят? – спросил её Эмиль. – Это богатый дворец?

Губы Патрика опять тронула едва заметная улыбка – что возьмешь с деревенщины? Это так Соня за него подумала, а гвардейца, возможно, позабавило совсем другое.

– Очень богатый! – подтвердила она. – А от золота прямо глаза слепит. Но вот что я вам скажу: жить, среди этого блеска весьма утомительно, Патрик может подтвердить…

Патрик наклонил голову в знак согласия.

– Наверное, поэтому король подарил своей жене дворец Трианон, который много скромнее Версаля.

Но всё равно Марию‑Антуанетту тянет к жизни простой, сельской, и ей даже нарочно построили самую настоящую деревушку рядом с Трианоном.

– Богатые от богатства к простоте тянутся, а мы от простоты к богатству, – философски заметила Агриппина.

Тогда впервые за весь вечер Патрик высказался вслух – пробормотал негромко, что человек никогда не удовлетворяется тем, что имеет. И опять у Сони мелькнула мысль, что Патрик вовсе не так прост, как может показаться на первый взгляд…

Но тут Сонины воспоминания о прошедшем вечере прервали удивленно‑испуганный возглас Эмиля, спускавшегося по лестнице первым, и последовавший за ним визг Агриппины.

– Что там у вас стряслось? – спросила Соня – ей ничего не было видно за их спинами, но она поняла, что в своих предположениях действительно не ошиблась.

– Хозяин! Здесь лежит хозяин! Маркиз Флоримон… – с невольной дрожью в голосе пояснил слуга, отступая в сторону.

Глава девятая

У подножия лестницы, скорчившись и отчего‑то прижимая руки к животу, лежал мертвый Флоримон де Баррас.

Соня ещё не успела ничего толком разглядеть.

Сначала Эмиль и Агриппина над ним склонились, а потом, оттолкнув в сторону Эмиля – как раз в этот момент Соня и увидела скрюченное тело, – Агриппина кинулась в сторону.

У Сони тоже спазмом перехватило горло. К счастью, широкая спина Эмиля опять скрыла от неё страшную картину. А княжна больше не воспевала науку логику, благодаря которой можно было предвидеть некоторые неприятности и не будучи ясновидящей.

– Не смотрите, Софья Николаевна, миленькая, не смотрите на его лицо! – закричала Агриппина, которая, отбежав в сторону, с содроганием извергла из себя содержимое желудка.

– Страх‑то какой! – пробормотал Эмиль. – Это, наверное, крысы его обглодали.

Когда в первый раз Соня спускалась сюда вместе со старым Антуаном, никаких крыс они не заметили.

Правда, кроме слитков золота, им нечего было здесь грызть. А если вовсе не крысы? Вдруг в подземелье живёт какое‑то страшное существо? Если они не смогут отсюда выйти, то есть Соня забудет, как открывается дверь подземелья изнутри… Господи, ну почему ей в голову лезет такая пакость?!

Соня сделала над собой усилие, постаравшись выбросить из головы нарисованные взбудораженным мозгом картины, и сказала нарочно бесстрастно:

– Его надо вынести отсюда и похоронить по‑человечески.

– Конечно, конечно, – согласился Эмиль. – Сейчас я принесу рогожу. Покойника надо завернуть.

Он вручил Соне факел, а сам заспешил наверх.

Потом оглянулся на неё беспомощно. И в самом деле, он тоже, как Флоримон, не сможет открыть эту самую дверь, не зная её секрета. Соня взбежала по ступенькам и нажала на нужное колесико, застопорив его, чтобы дверь оставалась открытой.

Запах от трупа исходил смрадный, так что Соня отошла подальше. Подошедшая к ней Агриппина была не то что бледна – зелена лицом. Соня вспомнила о фляжке с напитком мадам Фаншон, которую прихватила с собой, и протянула ей. Та храбро отхлебнула приличный глоток, прокашлялась и шепотом, словно мертвец мог её услышать, спросила:

– Где же золото, за которым он приходил?

– Пойдем, покажу, – тоже шепнула ей Соня. – Если там, конечно, что‑то осталось.

На этот раз, пока они шли, Агриппина испуганно жалась к Соне, так что последней пришлось призвать на помощь всё своё мужество. Крысы! Или еще какая нечисть с острыми зубами! Кто бы из женщин на их месте не боялся?

Золота осталось довольно много, хотя Флоримон успел вывезти довольно приличную его часть. Похоже, он и вправду трудился не один день. Недаром русские говорят: своя ноша не тянет. Флоримон де Баррас, которому прежде вряд ли приходилось вообще поднимать какие‑либо тяжести, работал в поте лица своего, точно портовый амбал, и только нелепая случайность помешала ему потихоньку вывезти всё.

– Как его много! – ахнула Агриппина.

– Здесь едва ли половина от того, что было прежде, – хмыкнула Соня, – Интересно, куда он его увозил?

– Думаю, вряд ли мы когда‑нибудь узнаем об этом.

– Сейчас вернется Эмиль. Лучше ему пока о золоте не говорить.

– Понятное дело, – согласилась Агриппина. – Покойная княгиня сказывали, что золотом человек проверяется. Недаром сатана им манит, когда чью‑то душу заполучить хочет.

– Пойдем отсюда, – заторопилась Соня.

Правда, па всякий случай один слиток она всё же взяла себе, а другой вручила Агриппине. Соня уже привыкла к тому, что судьба может быть непостоянна даже к своим любимцам. Сегодня она вручает тебе великий дар, а назавтра так же решительно отнимает его или что‑то другое.

Женщины вернулись вовремя – Эмиль уже спускался вниз. Но он воспринял как должное, что они, слабые существа, стоят поодаль, не рвутся ему помогать. Женщину трусость вовсе не портит, а даже придаёт ей некую притягательность. В определенные, конечно, минуты жизни. А тут… Эмиль и сам старался не глядеть на то, что совсем недавно было молодым здоровым мужчиной.

Слуга завернул труп бывшего хозяина и взвалил его на плечо. Не останавливаясь в доме, он отнес свою страшную поклажу в старый, неиспользуемый ныне сарай.

– Надо бы заявить в полицию, – сказала Соня.

В глазах Эмиля при её словах мелькнул страх. Он даже оступился от неожиданности. Но при этом вслух ничего не сказал, хотя даже по его спине было видно, что желания госпожи он ничуть не одобрял.

Зато тут же вмешалась Агриппина.

– И что мы им скажем, если нас спросят, где мы нашли мосье Флоримона? – спросила она у Сони. – Полиции надо говорить правду. Значит, мы скажем – в подземелье. Они поинтересуются, зачем мы туда спустились? У нас и на это готов ответ. Хотели узнать, что за привидение в замке появилось? А что молодой маркиз в подземелье делал и почему оказался там заперт? И почему мы так долго тянули с выяснением, кто в подземелье выл? Не нарочно ли его там заперли, чтобы получить наследство маркиза? И непременно захотят место, где мы его нашли, хорошенько осмотреть.

Она выразительно посмотрела на Соню.

– Ты права, – нехотя кивнула княжна.

Она все больше увязала в поступках, каковые никакой закон бы не одобрил. А теперь получалось, что она не могла «обратиться к законным властям» ни с каким своим вопросом, включая перевод доставшегося ей золота в деньги. Ведь по закону и о золоте она должна заявить.

Но тогда у неё его отберут! И прости‑прощай все Сонины мечты о богатстве собственном, а также о процветании рода Астаховых.

Странно, что Агриппина понимает это лучше, чем сама Соня. И рассуждает логически тоже; так что зря Софья так славила перед самой собою своё умение логически мыслить. И все равно она продолжала прикидывать так и этак. Даром, что ли, с детства ей внушали, что всякий, кто законы страны нарушает, является преступником? Чувствовать себя преступницей она не хотела.

Соня могла бы сказать полиции, что приехала уже после того, как «привидение» умолкло. Но в любом случае ажаны захотят осмотреть место, где умер Флоримон.

Получается замкнутый круг. Хочешь не хочешь, а закон придётся нарушать. Наверное, если бы она сообщила властям, что нашла в подземелье клад, то могла бы получить треть его стоимости, и больше ни о чем ломать голову бы не пришлось. Жалко стало?

Получать третью часть от того, чем вообще могла не делиться…

Но даже не будь в подземелье золота, подозрение в смерти Флоримона непременно упало бы на Эмиля.

Жандармы, например, поинтересовались бы, почему Флоримон не объявил своему слуге, которому доверял, о своих планах, а залез, как вор, в фамильный замок. Может, Эмиль попросту заманил хозяина в подземелье, да и запер его там? Если к тому же рассказать правду про яму и про бревно, которое Эмиль выдернул…

– То ему непременно припишут убийство хозяина, – подхватила Агриппина. Оказывается, последнюю фразу из своих сомнений Соня произнесла вслух. – Конечно же, умышленное!

Эмиль внимательно слушал слова своей подруги‑маркизы и соглашался с нею в главном, что понял: полицию ни в коем случае не стоит вмешивать в это дело. У ажанов наверняка возникнут вопросы к нему.

Они вполне могут решить, что слуга убил молодого маркиза. И Эмилю не удастся оправдаться.

К тому же не так давно начальник полиции Дежансона намекнул Эмилю при встрече, что ходят слухи о кое‑каких неблаговидных делишках его хозяина, Флоримона де Баррас. При этом ближайшим помощником они называют не кого‑нибудь, а Эмиля, который прикидывается тихоней. Мол, не будь он таковым, а благонамеренным подданным короля, давно бы пришёл в полицию и рассказал о преступных деяниях молодого хозяина…

А теперь и повод к убийству найдут. Решат, хозяин наказал за какую‑то провинность своего слугу, а тот ему и отомстил… Не станут разбираться, веревку на шею, и пляши, парень, с пеньковой тетушкой!

Но сейчас Эмиль молчал, потому что всё время ждал, напомнит русская княжна ему о его прошлых грехах или не напомнит. Пусть он все делал по приказанию хозяина, но отвечать придется все‑таки тому, кто их исполнял. Попробуй докажи, что Эмиль ни в чем не виноват. Он и так уже много дней живет в постоянном страхе, вздрагивает от любого стука. Думает, что пришли за ним… Что и говорить, нет у слуги покойного маркиза Флоримона никакого желания встречаться с кем‑нибудь из полиции.

Вот Соня бы посмеялась, услышь она эти его мысли: это Эмиль‑то ни в чем не виноват? И решила бы, что у каждого своя правда, права была ее бабушка, с которой Соня всегда спорила, доказывая, что правда на свете всего одна…

Когда Эмиль нёс по двору сверток, а обе женщины сопровождали его, Агриппина украдкой огляделась. Хотя кто мог подойти к замку незамеченным?

Это из его окон можно увидеть весь Дежансон, а не наоборот.

Теперь трое обитателей замка стояли вокруг свертка с трупом, причем двое из них ждали решения третьей – княжны. В конце концов, она теперь здесь хозяйка.

– Вот что, давайте его тайно похороним, – решила Соня, хотя такое решение далось ей не без труда.

Как‑то не по‑христиански всё это. Правда, в последнее время обстоятельства её жизни складываются так, что нарушать ей приходится не одну из заповедей, соблюдение которых прежде князья Астаховы считали для себя священными.

– В саду закопаем? – с замиранием в голосе спросила Агриппина. Странно, Соня считала прежде, что служанка куда крепче своей госпожи и в иной ситуации может быть гораздо мужественней. Но нет, княжне из рода Астаховых многое подвластно, так что зря она всё сокрушается о том, что уродилась бесталанной…

– Зачем в саду? – резонно возразила Соня. – Этак в случае чего и гулять здесь побоимся, всё будет казаться, что Флоримон в этой могиле не успокоится и начнёт в самом деле привидением по замку гулять…

Нет, лучше вырыть ему могилу где‑нибудь на окраине поместья маркизов де Баррас.

– Теперь, княжна, это уже ваше поместье, – кажется, пришла в себя Агриппина.

– Зачем же на окраине? – наконец обрёл голос и воспрявший духом Эмиль. – Мы можем похоронить мосье Флоримона в том же склепе, где лежит его отец, маркиз Антуан. Приедем на той самой закрытой повозке, на какой молодой маркиз возил свою контрабанду, никто ничего и не заподозрит. Вдова‑то всё ещё в трауре…

Он сделал паузу, видимо, соображая, что же это была за контрабанда и если она существовала, то куда делась?

А Соня мысленно похвалила себя за то, что она открывала ход в подземелье, когда Эмиля рядом не было. И закрывала тоже. Всё‑таки пора ей привыкнуть думать не только о том, что в сей момент находится перед глазами и под ногами, надо уметь смотреть вперед и просчитывать все возможности, а иначе потом будешь кусать локти, не в состоянии случившегося исправить. Чего далеко за примерами ходить? Вот совсем недавно…

– Купим цветов, побольше, завалим ими всю карету – никто не усомнится, что вдова, – Эмиль красноречиво посмотрел на Агриппину, – горюет и чтит память мужа. – У нас есть деньги на цветы?

Он обращался к княжне, признавая ее за хозяйку.

Агриппина, что ни говори, воспринималась им всего лишь женщиной, у которой он был первым и единственным мужчиной. По крайней мере, пока. Причем после его «работы» над нею девушку должны были продать куда‑то в Европу, где она стала бы ублажать какого‑нибудь богатого вельможу, а то и не одного…

Собственно, Эмиль ничего подобного вслух не высказывал, но Соня отчего‑то понимала его отношение к Агриппине именно так. На месте своей бывшей крепостной она отправила бы его куда подальше, чтобы никогда больше не видеть, но Агриппина…

Что ни говори, она другой крови. У неё это, можно сказать, вековой инстинкт: прощать своего мучителя, считая, что его присутствие угодно богу. Не в смысле награды, а в наказание. Мало ли как это объясняют себе обиженные и угнетаемые…

Если уж на то пошло, Эмиля можно было сравнить с ювелиром, в руки которого попал неограненный драгоценный – или полудрагоценный – камень, которому он путем огранки был должен придать соответствующий блеск. Многократно увеличив при этом стоимость камня…

Выходит, в глубине души Эмиль относился без особого почтения к женщинам, которых превращал в покорных рабынь и умелых любовниц. Агриппине ещё повезло. Не будь рядом Софьи, вряд ли она так легко отделалась бы. На стене в той комнате, где с нею занимался Эмиль, висел устрашающего вида хлыст.

И Соня не уверена, что вешали его только для вида…

Пусть Агриппина и была замужем за настоящим маркизом, и сама звалась маркизой, всё равно каждую ночь Эмиль мог брать её столько, сколько хотел. И всякий раз она принадлежала ему безраздельно…

Нет, опять Соня чересчур категорична. Пожалуй, то, что старый маркиз на ней женился, подняло Агриппину в глазах Эмиля и поставило с ним на одну ступень. Теперь он, скорее всего, воспринимал девушку разве что как подружку, но и не как хозяйку.

Иное дело княжна. У него в постели случались женщины‑аристократки, но господином над ними Эмиль был лишь временно, пока они были связаны и не могли противопоставить ему ни свою силу духа, ни свое благородное могущество. Обучение таких женщин Флоримон держал под личным контролем, Эмиль всегда это знал и не позволял себе с ними ничего лишнего…

Вот что сочинила Соня по поводу единственного вопроса Эмиля, есть ли у нее деньги для покупки цветов.

– На цветы найдем, – сказала княжна.

Эмиль ей поклонился, словно она этими словами его облагодетельствовала.

Отчего‑то её побаивался сам маркиз Флоримон, который очень редко кого‑то боялся. А вот Эмиль в ней никакой особой силы, кстати, не усматривал. Скорее всего, маркиз видел в этой русской аристократке что‑то, что с первого взгляда трудно углядеть…

А у Сони ещё оставалось немного денег от продажи первого перстня.

На самый крайний случай существовал ещё последний перстень, с топазом, – самый дорогой из тех, что подобрала Люси на месте схватки бандитов и гвардейцев, сопровождавших Софью в Австрию.

Княжна уже перестала угрызаться сомнениями на этот счет. В конце концов, то, что сделала Люси, вовсе не мародерство, как Соня думала вначале, считая, что присваивать вещи мертвых отвратительно. Но, оказывается, есть такое понятие – военные трофеи.

Вот так. Стоит только подобрать к своим действиям нужные слова, как они приобретают совсем другой смысл!

Трое заговорщиков сделали так, как и задумали: послали Эмиля в цветочный магазин, откуда он привез целую повозку цветов. К ним – три траурных венка.

Потом они уселись в карету и двинулась к склепу, ни от кого не таясь. Кстати, если бы кому‑нибудь и случилось обратить на их выезд внимание, то вряд ли этот «кто‑то» стал бы заглядывать внутрь кареты. Молодая вдова может покупать сколько угодно траурных венков – понятное дело, она благодарна старому Антуану: он женился на ней, иностранке, да ещё, судя по слухам, вовсе не знатной. Оставил ей свой титул, деньги. Потому ничего странного нет в том, что она покойника добром поминает…

Впрочем, даже если бы кто‑то настырный и заглянул внутрь, то ничего крамольного он бы не увидел, ведь сверток с покойником был упрятан под сиденье повозки, а сиденье завалено цветами. Такими пахучими! Своим ароматом они полностью заглушали просачивающийся из свертка запах тления.

Когда все трое вернулись в замок, Патрик уже ждал их перед запертой Эмилем парадной дверью.

На его удивленно‑вопросительный взгляд Соня небрежно ответила:

– Мы возили цветы к усыпальнице маркиза де Баррас.

И это было правдой, хотя Соне показалось, что Патрик ей не поверил. Впрочем, его дело, верить или не верить.

Проделали они всю операцию в лучшем виде, хотя Эмилю пришлось изрядно попотеть, сдвигая в сторону могильную плиту, а потом возвращая её на место. На всякий случай они решили положить останки Флоримона в одну усыпальницу с отцом. Может, в смерти на них снизойдёт покой и согласие, какого не было между маркизом Антуаном и его сыном при жизни…

Перед тем как задвинуть плиту на место, Эмиль взглянул на женщин, словно попросил оставить его наедине с покойным. Женщины отошли в сторону, что не помешало им слышать, как тот бормочет заупокойную молитву.

Обратно ехали так же: Эмиль сидел на козлах, а Соня с Агриппиной внутри, невольно прижимаясь друг к другу. В повозке словно все еще витал дух покойного Флоримона, похороненного без святого причастия.

– Я выполнил поручение вашего сиятельства, – проговорил Патрик.

Соня глянула на него с недоумением. Какое такое поручение? Что он имеет в виду? Она чуть было не спросила это вслух и только в последний момент спохватилась. Ко всем недостаткам у неё ещё и память плохая!

– Нашел учителя фехтования, – напомнил её дворецкий, скрывая усмешку.

Не делает ли Соня ошибку, выбирая себе в услужение не почтенного мажордома, человека пожилого возраста и с опытом работы при господах, спокойного и привыкшего не вмешиваться в дела своих хозяев, а молодого, полного сил, к тому же чересчур сообразительного?.. И вдобавок бывшего на службе у подруги французской королевы! Судя по всему, он выполнял самые деликатные её поручения. И до сих пор, кроме имени. Соня ничего о нём не знает. Кто он на самом деле, как оказался при французском дворе, от чего спасла его герцогиня де Полиньяк? И почему ему – не французу – так доверяла?

А больше всего тревожило княжну то, что, ничего не зная о Патрике, она сама перед ним была как раскрытая книга. Он читал по её лицу так свободно, будто знал её с детства. Ненадолго же хватило у неё умения скрывать свои чувства.

Сколько Соня читала, например, английских романов, герои которых сохраняют бесстрастность в самых трудных ситуациях. А сама в обычном разговоре выдавала себя с головой! Хорошо, Патрик достаточно воспитан, чтобы ей эти её промашки не показывать. Но то, что он их замечает, несомненно. То есть Патрику очевидно: княжна хочет, что‑то от него скрыть. Она могла бы обмануть кого‑нибудь не слишком наблюдательного, но бывший гвардеец к таким людям явно не относился.

А ведь совсем недавно она мечтала о том, как станет вместе с мужем Григорием Потёмкиным добывать для России сведения, применяя для этого свои умения и таланты, а тому, чего не умеет, Соня собиралась упорно учиться… Тоже мне, шпионка! Много ли пользы принесёт в работе такая женщина, которая не может противостоять какому‑то гвардейцу! Уж она бы наработала со своей врождённой рассеянностью и неумением выкручиваться из щекотливых ситуаций…

Кстати, в этом она себя и прежде винила. Получается, ничто не сдвинулось с той самой точки. Она только и делает, что самоедством да самоуничижением занимается. Наверное, ей не учителя фехтования для начала надо искать, а человека, который научил бы её следить за выражением лица. Чтобы разбирающиеся в физиогномике люди не могли читать по нему, как по книге…

А что, если такой учебой с нею станет заниматься Патрик? Или Соня приписывает ему способности, которых у него вовсе нет?

Чтобы исправить затянувшуюся паузу и неловкость, возникшую опять же из‑за её задумчивости некстати. Соня изобразила живейшее участие к сообщению Патрика. Ведь может, когда очень хочет!

– И что, много ли он берёт?

– Десять уроков – два ливра. Я сказал, что мы подумаем. Пусть и он подумает. Небось вполовину плату завысил!

– И когда он готов приступить к урокам?

– Хотел прямо завтра, но я подумал…

Он подумал! Хороший же у неё будет дворецкий, если её поручения он будет исполнять не в точности, а по своему усмотрению.

–…подумал, что вы ещё захотите осмотреться, решить, чему вы собираетесь посвятить своё время… кроме фехтования, конечно.

В общем, вместо того, чтобы Патрика похвалить, Софья Николаевна изволила на него разгневаться.

Он намекает, что она слишком много на себя берёт?

Хорошо ещё, лицо в этом своем гневе она сохранила и вслух ничего этакого не высказала.

Но как же она наивна! Дворецкий. Слово ей это нравится, что ли? Понятное дело, Софья теперь имеет во Франции свой дом. Точнее, огромный замок.

А на что она собирается его содержать?

И эти мысли Софья вынуждена день‑деньской гонять в голове. В то время, как сама буквально сидит на золоте!

Как долго она собирается хранить от Патрика свою тайну? Он явно непохож на человека, которого удастся держать в неведении по поводу её средств существования. Да и надо ли скрывать что‑то от единственного человека, который сможет оказать ей по‑настоящему действенную помощь? Но, тогда как к нему подступиться? Как обо всём рассказать? И ведь он явно этого ждёт… Да, вот у кого стоит поучиться выдержке!

Пока что в его глазах, как и в глазах законопослушных французов, Соня бедна, ибо не может предъявить для оплаты чьих‑либо услуг денег, которые имеют хождение в стране… Придется пока отдать ему тот самый последний перстень, самый дорогой, и подумать, то ли на полученные от его продажи деньги купить присмотренных им лошадок, то ли оставить на покупку еды, пока из ее стесненного положения не найдется выход. Иными словами, пока на золото, хранящееся в подземелье, сыщется покупатель.

Глава десятая

Агриппина уезжала. С рыданиями, причитаниями вроде:

– Княжна, миленькая, как же я без вас‑то жить буду?!

Или:

– Ваше сиятельство, как же вы без меня обходиться станете?

Но в то же время юная маркиза оставалась в твердом намерении не поддаваться на уговоры своей бывшей госпожи и таки не задерживаться с нею в замке.

Способная всё‑таки девчонка, эта Агриппина!

Пардон, не девчонка – женщина, вдова, маркиза.

Всего три месяца позанималась с нею Соня – и вот результаты: Агриппина уже довольно бегло болтает по‑французски.

Кажется, эти её успехи произвели на Эмиля большое впечатление. Он удостоил свою любовницу особой похвалы. Мол, ещё немного, и она станет истинной француженкой.

Соня‑то знала, что для французов это самый большой комплимент, потому что в большинстве своем они считают, что их нация стоит гораздо выше всех остальных и в совершенстве постигнуть их язык и нравы иностранцам не дано. Вот бы поучиться у них русским людям! Те, наоборот, считают иностранцев куда выше себя, лебезят перед ними, верят их словам и, когда по этой причине оказываются с носом, искренне удивляются.

Агриппине похвала Эмиля, однако, ничуть не польстила.

– Русская я, мон ами, русская! – говорила она, несколько преувеличенно грассируя. – И от своей родины я никогда не отрекусь!

И ведь говорила она это вполне искренно! Что ж получается: малообразованная простолюдинка куда больший патриот, чем иной аристократ?

Бывшая крепостная понимала, что до настоящего аристократического лоска ей пока далеко. Пусть она и по‑французски говорит, а писать‑то всё равно не умеет, только по‑русски.

И что больше всего удивляло Соню, так это умение Агриппины в момент почувствовать, как ей себя вести в той или иной ситуации. Вот и сейчас… Да, Агриппина на верном пути. К тому же у европейцев считается хорошим тоном быть патриотом своей страны.

В остальном же поведение Агриппины… Соня улыбалась про себя, чтобы девчонку не обидеть, её потугам выглядеть как настоящая аристократка – уж такая она становилась порой величественная, такая томная, а только всё это больше походило на плохую актерскую игру.

А как она научилась глазки томно закатывать и мизинчик отставлять… Тщетно Соня пыталась отучить ее от этого дурацкого жеста с мизинчиком. Кого‑то она невольно копировала, вместо того чтобы просто вспомнить, как в той или иной ситуации вела себя, например, маменька Сони.

Наверное, Агриппине казалось, что у «своих», у Астаховых, аристократизм проявлялся не так явно, как надо бы. И потому образцом для подражания взяла… Интересно, кого? Никого из петербургских знакомых с такими манерами Соня не могла вспомнить… Всё равно, глупую девчонку не переубедишь.

Она и в крепостных была упрямицей, а сейчас, когда над нею никого нет, и вовсе разойдётся во всю ивановскую.

Ничего, в путешествии насмотрится, подучится, как себя вести. Да и Луиза, к которой Агриппина ехала, небось поможет. У той есть учительский дар, не то что у Сони. Не хватает ей терпения заниматься с дерзкой девчонкой, которая вечно вылезает со своим языком, без устали спорит с княжной, теперь уже не боясь, как прежде, получить от неё оплеуху.

Маркиза!.. Видел бы Агриппину брат Николай, уж он бы её приструнил…

Однако не слишком ли Соня к ней строга? Какая женщина из низов всего за три месяца смогла бы полностью переродиться и выглядеть подлинной маркизой?

Но для начала внешние изменения, произошедшие с Агриппиной, производили недурственное впечатление. Не всякий станет добиваться, что там у неё внутри. К тому же и среди аристократов, особенно русских, встречаются люди не то что особо неучёные, а вообще неграмотные, да ещё и своей невежественностью кичащиеся.

Соня себя не обманывала. Прежде Агриппину задерживала в замке лишь необходимость дожидаться, пока завещание покойного маркиза вступит в силу, и она наконец сможет получить свои деньги. Теперь деньги получены, маркиза де Баррас богата, свободна и, главное, может ехать куда захочет!

Но как время ни растягивай, оно всё равно идёт своим чередом. И вот уже готова к дороге карета, и уложены в неё вещи, все слова прощания сказаны, все напутствия произнесены. Возница взмахнул кнутом, коляска тронулась, и колеса ее покатились по мостовой, увозя прочь, в далекий путь, последнюю ниточку, связывающую урожденную княжну Астахову с Россией.

Кто бы мог подумать, что когда‑нибудь ниточкой княжна назовет свою крепостную девку, которую судьба вдруг вознесла так высоко. То есть получила она за свои страдания неизмеримо больше, чем её собратья‑крепостные… Радоваться надо. Пусть повезло ей, вытянула она свой счастливый билетик. Бог ей в помощь!

Из окошка кареты высунулась рука с кружевным платочком, Агриппина махнула им в последний раз, на прощание, и Соня осталась одна. А точнее, с Патриком. Дворецким так неожиданно доставшегося ей замка.

Её доверенное лицо – Патрик Йорк. Так было написано в его бумагах, которые он недавно вручил Соне для прочтения. Там имелись рекомендательные письма, а также бумага из королевской канцелярии Франции о присвоении ему звания капрала.

Такой вот у неё оказался дворецкий. Один слуга на всё про всё. Кроме кухарки.

Соня собиралась нанять ещё нескольких слуг, чтобы больше не отвлекаться на хозяйственные дела.

У неё теперь было дело посерьёзнее: превратить в обычные деньги груду незаконно полученных золотых слитков, а там уже строить свои планы на будущее.

Пока что она была пленницей этого замка и сокровищ, находящихся в его подвале. «Муха, запутавшаяся в золотой паутине!» – как с усмешкой подумала о себе Соня. Кто же тогда паук? Он умер, а паутина осталась.

Момент, не имеет же она в виду Антуана де Баррас? Ведь именно этот милейший старик дал ей средства для жизни. И очень неплохие средства!

Главное, что она никак не могла решиться рассказать о золоте Патрику, хотя именно с его помощью Соня намеревалась провести учет стоимости сложенных в подземелье слитков. Она до сих пор не знала, сколько же их осталось теперь в её распоряжении.

Понятное дело, внутренний голос остерегал:

«Посмотрит он на богатство, даст тебе по голове, да и вывезет его куда‑нибудь в своё потайное место!»

Но если думать о лучшем, если золото его не ослепит, то насколько он окажется проворным, чтобы это самое золото куда‑нибудь пристроить? В конце концов, не торчать же подле него всю жизнь. Ей надо вернуться в Петербург и жить на родине, там, где её корни, где могила матушки… Всё‑таки как ни крути, а среди французов Соня никогда не будет чувствовать себя своей, пусть она и научилась говорить без акцента…

Она медлила со своим разговором уже вовсе не потому, что боялась Патрика. Соня чувствовала в нем внутреннее благородство, которое не должно было позволить ему поступить непорядочно. Ведь он остался с нею, вряд ли подозревая, что Соня может быть богата. Если Патрик какое‑то время находился рядом с герцогиней де Полиньяк, был в курсе её дел, то он мог и знать о том, что русская княжна осталась без гроша…

Агриппина уехала… Хотя, если подумать, вряд ли она могла помочь чем‑то Соне. Ей бы со своей жизнью разобраться. Её‑то ведь блеск золота не ослепил.

И не потому, что Агриппина совсем уж дурочка. По части практической хозяйственности она могла дать Соне сто очков вперед. Но вот поди ж ты!

Княжна хотела дать несколько слитков в дорогу Агриппине, но потом подумала, что, попадись та с ними на какой‑нибудь границе, жандармы непременно поинтересуются, откуда они у нее. Вряд ли молодая маркиза сможет придумать правдоподобное объяснение наличию у неё золота.

Ее посадят в тюрьму, и не успеет голубушка де Баррас оглянуться, как выдаст свою благодетельницу – княжну – с потрохами, что называется… Даже если и не выдаст, то все равно подобных осложнений глупой девчонке Соня вовсе не желала. Конец у этой истории мог быть самый плачевный.

Знала бы княжна, что в последний момент рука Агриппины всё‑таки дрогнула! Новоиспеченная маркиза решила, что зря, пожалуй, она не берёт с собой хотя бы один слиток, про запас. Мало ли, вдруг нападут бандиты, отберут деньги… А на слиток, который она может замазать, например, гуталином, не обратят внимания… И, хотя у неё и так были при себе золотые монеты, отчеканенные Францией, – она решила брать с собой не все завещанные ей маркизом Антуаном деньги, а только половину, слиток втайне от Софьи она всё‑таки прихватила.

В том, что делать с другой половиной денег, тут – пока Агриппина в таких делах сама была не слишком сильна – она послушалась свою бывшую госпожу.

В банке её заверили, что их филиалы разбросаны по всей Франции, так что Агриппина всегда сможет получить нужную сумму. Маркиза решила последовать советам княжны, хотя в глубине души свое богатство хотела иметь при себе. Пусть бы и за пазухой… Но так она никогда не станет благородной дамой, а ведь они‑то за пазухой ничего не прячут!

В общем, как девушка хозяйственная, Агриппина золотой слиток с собой взяла. Он, конечно, тяжелый, но занимает так мало места. В случае чего его можно спрятать даже на себе.

Агриппина собиралась в дорогу, и внутри неё всё просто дрожало от возбуждения. Она даже не призналась Соне, что её мечта попутешествовать вовсе не стоит сейчас на первом плане. Может, она не шибко ученая, но и не дурочка. Агриппина понимала, что хоть по документам она теперь маркиза, но опытный глаз сразу определит в ней простолюдинку. А значит, прежде всего надо навести лоск на свой облик. Если на то пошло, и немного образования получить тоже не помешает.

Софья кое‑чему её научила, но занималась княжна со своей служанкой обычно недолго, учительство ей быстро надоедало, так что порой молодой маркизе не хватало самых обычных знаний. И она решила, не мудрствуя лукаво, вначале съездить к Луизе в Нант.

Та всю жизнь – всю не всю, но лет десять наверняка – обучала детей из аристократических семей, вот и Агриппине сможет преподать то, что должна знать любая девушка из благородных. Понятно, уроки танцев, как сесть, как встать, как поклониться…

Теперь Агриппина в состоянии заплатить даже за самые дорогие уроки.

И Эмиля Агриппина взяла с собой.

Ну, прежде всего она вошла во вкус ночных амурных развлечений и вовсе не хотела их лишаться.

Мало того, что опытный – и даже развращённый – француз удовлетворял всё её потребности, он знал и умел главное: как не допустить того, чтобы Агриппина оказалась в тягости.

О девичестве ей теперь заботиться не было нужды. Всё‑таки она законная молодая вдова. Но и нежелательный ребенок мог спутать ей все карты. Словом, на первых порах новой жизни маркизы де Баррас Эмиль был незаменим.

Понятное дело, Агриппина вовсе не собиралась всю жизнь оставаться вдовой. Она хотела найти себе мужа‑аристократа, пусть и не очень богатого и в деньгах нуждающегося. С условием, что он постарается образовать свою жену. Научить её тому, что может упустить или не знать Луиза.

От всех этих планов у нее сладко замирало сердце. Свободна! Богата! Хороша собой! Эти слова ей хотелось повторять всё время. Жаль, только про себя. Наверное, такой её восторженности не понял бы даже Эмиль. Значит, ей надо привыкать ещё и к сдержанности. Господи, как многому придётся учиться!

Деньги, что оставил ей престарелый супруг, Агриппина решила тратить аккуратно, а со временем изыскать способ их умножить – уж она‑то не станет сидеть сиднем и проедать то, что есть, как это делают прочие аристократы. Слава богу, насмотрелась на свою ныне покойную благодетельницу, княгиню Марию Астахову, царствие ей небесное. Та все сидела и ждала, пока богатство ей само на голову свалится. Но всё‑таки и дождалась, да не дал бог им попользоваться. Агриппина ждать не собиралась. Ей бы только манеры да этикет освоить, а уж там – держись, Франция! Агриппина дорого взяла за своё утраченное девичество, а за свой природный ум она собиралась взять куда дороже!

Молодая маркиза обещала своему любовнику щедро оплатить его услуги, а кроме того, провезти, можно сказать, через всю Францию, показать ему Атлантический океан. А в конце концов дать достаточно денег, чтобы он мог жениться на милой доброй девушке, купить себе домик, хозяйство и зажить с нею счастливо, произведя на свет уйму ребятишек…

Может, Эмилю предложение не понравилось.

Может, он думал, что Агриппина выйдет за него, но её это не волновало. В новой жизни им придется жить по другому закону: каждый за себя.

Когда Агриппина поведала Соне о своих планах, та только подивилась тщеславию молодой маркизы.

Она уже не считала Эмиля парой себе. С титулом, которым маркиз Антуан возместил ущерб, нанесенный её чести, она словно бы стала совсем другим человеком. Полноте, да разве прежде крепостные говорили о какой‑то чести? Дворовые девки во многих усадьбах были не что иное, как тот же гарем для хозяина и его подрастающих сыновей, паче чаяния они у него были.

Тогда почему так вознесла себя Агриппина? Столь высоко, что Соне у неё даже в чем‑то учиться надобно. Но тут княжне подумалось вдруг, что девка просто заважничала. Голова у неё закружилась от высоты, о которой прежде и мечтать не смела.

Она не думала о том, что с каждым днем Агриппина открывала для себя истину, каковую не сразу и осознала. Теперь она, маркиза де Баррас, не только аристократка и женщина вполне обеспеченная, она поднялась на одну ступень со своими прежними хозяевами. С той же княжной Софьей Николаевной. А это, между прочим, ко многому обязывает. Они с бывшей хозяйкой теперь вроде как приятельницы. Может, доведётся в Петербурге дома по соседству купить, так станут друг к дружке в гости ездить, чай пить.

Наверное, потому Агриппина захотела побыстрее уехать, чтобы одной, вдали от Сони, все случившееся обдумать и осознать. Присутствие княжны ей мешало. Оно постоянно напоминало Агриппине, кто она такая. По крайней мере, кем была совсем недавно.

Вдалеке же от Софьи и от Дежансона Агриппина собиралась стать совсем другим человеком. Стать такой, какой ей теперь и положено быть.

Все это Соня понимала и ничуть бывшую крепостную не осуждала, но, к собственному удивлению, почувствовала облегчение в тот момент, когда карета с Агриппиной и её Эмилем скрылась из глаз.

Итак, она осталась одна. То есть не связанная ни с кем никакими узами. Хотя бы и узами соотечественника. Патрику в крайнем случае всегда можно указать на дверь. Можно подумать, она не могла сделать то же с Агриппиной!

В то, что этот молодой человек может её любить, Соне почему‑то не верилось, а никаких других причин для его пребывания подле неё она найти попросту не могла. В конце концов, и Соне требовалось оглядеться на свободе. Привыкнуть к своему новому положению хозяйки большого, хотя и весьма запущенного, замка.

Она ещё стояла и смотрела в ту сторону, куда повернула карета, когда раздавшийся за спиной голос Патрика заставил княжну вздрогнуть от неожиданности:

– Позвольте мне попросить ваше сиятельство уделить внимание своему слуге.

Соня обернулась и посмотрела Патрику в глаза: шутит? Откуда вдруг столько нарочитой приниженности в голосе? Он чем‑то недоволен? Она не так ведёт себя с ним?

Но на всякий случай она несколько легкомысленно произнесла:

– Ах, бросьте, Патрик, ну какой вы слуга?

– А кто я, по‑вашему? – В его голосе прозвучал холодный интерес.

Соне вдруг стало стыдно. Определенно события последних дней повлияли на неё не лучшим образом.

Тесное общение с Агриппиной и её Эмилем совсем не на том уровне, на каком должна была бы общаться с ними Соня, сделали её чуть ли не ниспровергательницей устоев. Она едва не начала брататься с простыми людьми.

Но с другой стороны, если это так лихо у нее получалось с Агриппиной, то Патрик всё это время держался ею на заднем плане. Вряд ли, предлагая ей свою помощь, он думал, что Соня вот так отдалит его от себя.

– Простите меня, Патрик. – Говоря эти слова, Соня слегка вздёрнула подбородок – пора опять вспомнить всё, чему учила её престарелая фрейлина: держать спину, не забывать про осанку и, главное, не терпеть амикошонства со стороны слуг. – Слишком стремительное течение жизни в замке, кажется, сбило меня с толку. Ничего, денек‑другой отдохну, и, поверьте, всё опять станет как прежде… Так о чем вы хотели со мной поговорить?

– Думаю, для этого нам с вами надо как минимум вернуться в дом и сесть за стол. С вашего позволения, я распорядился, чтобы кухарка, девушка, которую прислала из деревни мадам Фаншон, подала в гостиную кофе. За чашечкой этого благородного напитка нам будет удобнее беседовать, не так ли, чем вот так, на ходу?

Он предложил ей руку, и Соня мгновение колебалась, стоит ли ей идти рядом с ним, со своим дворецким. Но он стоял и невозмутимо ждал, так что у неё, собственно, и не оставалось другого выхода, как его руку принять.

Чем ещё отличалась её нынешняя жизнь от прежней, так это непредсказуемостью. Дома она всегда знала, кто что скажет, как себя поведёт в той или иной ситуации, а во Франции ей постоянно приходится быть настороже в ожидании неприятных сюрпризов. Вот, к примеру, что придумал этот бывший гвардеец? Почему так официально ведёт её в замок, словно представителя вражеского войска, с которым надо заключить перемирие? Они сели друг против друга за большим столом.

Молодая, крепко сбитая, но какая‑то излишне строгая и оттого выглядевшая старше своих лет крестьянка – кажется, её звали Ода – подала кофе и по знаку Патрика оставила их, вернувшись на кухню.

Он сам взял молочник и спросил:

– Сливки?

Соня лишь кивнула. Он добавил сливки в обе чашки и с легким поклоном передвинул ей одну из них.

– Круассаны, – сказал он, кивая на блюдо с печёными ароматными рулетиками. – Их принесли из деревни, и я распорядился присылать их каждое утро к завтраку. Судя по всему, Ода неплохо готовит мясо. Она также хорошо варит кофе, но за остальное я пока поручиться не могу. Как бы то ни было, питание вашего сиятельства не должно ухудшаться от неумелости прислуги… К сожалению, как дворецкий я только начинаю, но, думаю, в дальнейшем освою эту хитрую науку.

Сказать, что Соня была ошарашена, значит ничего не сказать. Может, он никогда не говорил с нею о ведении хозяйства, потому что руководила им до отъезда Агриппина?

Патрик своим разговором застал её врасплох.

Он, оказывается, умел быть таким разным. Сейчас он напомнил ей учителя физики, который, помимо уроков с нею, преподавал этот предмет в Петербургской академии – он тоже умел так же дотошно и строго учить её своей науке, а потом за столом, где они с матушкой пили чай из самовара, выглядеть совсем другим человеком – милым и домашним…

Соня думала, что приобретает дворецкого не слишком умелого, такого, которого ей придется учить.

По крайней мере, тому, что она сама знала, хотя и подозревала, что всё равно знает недостаточно. А вышло так, что учил её Патрик. Причем не сомневался в своем праве учить. Так что Соне предстояло решить, оставить такую вот хозяйственную власть в руках Патрика или поставить его на место.

– Вы согласны, мадемуазель Софи, что тем для обсуждения у нас с вами больше чем достаточно? – вывел её из задумчивости голос молодого человека.

Неужели всегда Соня будет только кивать? Она подумала, что давала ему очень мало денег. А ведь ему надо было платить за работу Оды и Шарля и за те же круассаны… О чём она только думала, хозяйка замка!

– Я дала вам слишком мало денег, – Соня высказала вслух свою мысль, – как же вы выкручиваетесь?

– У меня были кое‑какие средства.

– Но надолго ли вам их хватит?

– Думаю, ненадолго, – согласился он. – Вот я и хотел бы спросить, ваше сиятельство, есть ли у вас деньги на то, чтобы содержать этот замок? Не сочтите мой вопрос дерзким или праздным, но кому, как не вашему управляющему делами, знать это?

– А как вы думаете, есть у меня такие средства или нет?

– Я думаю, есть.

Он в упор взглянул на неё, и Соня смутилась. Она опустила глаза и пробормотала:

– Интересно знать, откуда пришла к вам такая уверенность?

Глава одиннадцатая

Некоторое время он молчал, словно прикидывая, а стоит ли ей что‑то говорить? Поймёт ли? Заслуживает ли его откровенности? Впрочем, это Соня уже додумала от раздражения. В тоне, каким беседовал с нею Патрик, и даже в его молчании она уловила снисходительность:

Но вот он слегка тряхнул головой – мол, долой сомнения – и начал говорить:

– Всякое знание состоит из двух этапов: собирание сведений и мысленное их обоснование. Хотите, изложу мои умозаключения?

– Сгораю от нетерпения.

– Тогда извольте. Всего за два дня я, почти не прилагая к тому особых усилий, лишь из обмолвок некоторых очевидцев, происходящих здесь в последнее время событий, а также пространных рассказов досужих кумушек сделал вывод: маркиз де Баррас, скончавшийся восьмидесяти девяти лет от роду, завещал свой наследный замок иностранке, которую увидел впервые в жизни совсем недавно…

– Разве таких случаев не бывает?

– Бывает, – покорно согласился Патрик, – но при том он не оставил ей ни копейки из сбережений, которые имелись у него в банке. А вот их‑то – кроме мадам Фаншон и её сыновей – он оставил другой иностранке, и тоже из России, с которой незадолго до того обвенчался, хотя до этого вдовствовал тридцать два года…

Соня прежде не задумывалась, как происходящие с нею события выглядят со стороны, но ведь это не означало, что у остальных людей нет глаз, чтобы увидеть, и мозгов, чтобы увиденное осмыслить.

– А я‑то, глупая, считала, что окружающим нет до меня никакого дела.

– Вы ошибаетесь. Людям, особенно тем, у кого жизнь не богата событиями, всегда интересно знать, что происходит у других. Итак, продолжим. Вы, Софи, не похожи на женщину, которая может принудить к чему‑нибудь мужчину, пусть даже такого старого, как мосье Антуан. Обращаю внимание, что это уже чистая логика. Значит, основной наследницей старый маркиз сделал вас не случайно. Такое действие со стороны мосье Антуана могло произойти по нескольким причинам. Первая – внезапная любовь…

Он усмехнулся испуганному жесту Сони, с каким она словно отмахивалась от ужасного и несправедливого обвинения.

– Но тогда маркиз де Баррас не женился бы на другой женщине, не так ли? Вторая возможная причина: старые долги. Не обязательно это могли быть деньги, а всего лишь услуга, которая помогла маркизу де Баррас чего‑то важного добиться…

Патрик испытующе взглянул на Соню. Но, поскольку она молчала, продолжил:

– Если это и вправду долги, то, конечно, не перед вами. Во Франции вы впервые, а маркиз де Баррас очень давно, по крайней мере четверть века, из Дежансона никуда не выезжал. Значит, гипотетический долг у него был перед кем‑то из ваших родственников…

– Вы говорите удивительно складно для простого гвардейца, – ехидно заметила Соня.

– Пустяки, – отозвался Патрик. – В своё время я окончил университет в Глазго.

Вот так пустяки! Недаром Соня чувствовала, что в жизни порученца самой герцогини де Полиньяк есть какое‑то второе дно. Университет! Зачем же тогда он пошёл в гвардейцы, а не, скажем, в философы?..

– В наше время философией прокормиться невозможно, – ответил он на ее невысказанные мысли. – Ежели ты, конечно, не Вольтер и не Дидро…

Но, если ваше сиятельство не возражает, я не стану прерывать повествование.

– Я вас внимательно слушаю, – сказала Соня.

Поначалу она чуть было не ударилась в панику – ей показалось, что нельзя с помощью одной только логики выстроить целую картину, объясняющую её появление в Дежансоне. Но потом успокоилась: что Патрик мог узнать о ней такого, чего Соня сама не знала или огласки чего могла испугаться? Всё равно эти знания он оставит при себе, в чём Соня отчего‑то не сомневалась.

– Итак, мы пока не опровергли предположение о том, что маркиз что‑то задолжал… вашему отцу? – Он опять выжидательно помолчал. И воскликнул, словно в момент озарения:

– Нет, вашему дедушке!.. Ну да, если прикинуть по времени, то это именно он мог быть тем молодым иностранцем, с кем у молодого же Антуана де Баррасё была тесная дружба. Вы удивлены, что этому есть свидетели? Представьте, одна приятная старушка вспомнила, что её отец работал у мосье Антуана в подручных, когда тот с помощью философского камня – как могут быть невежественны люди! – добывал из свинца золото. Причем золота было так много, что его стали переливать в слитки.

Старушка даже показала мне один такой. Под большим секретом… Мол, он лежит у неё на чёрный день…

– Что же это получается? – наконец дошла до Сони простая истина. – Вы у жителей Дежансона добывали сведения обо мне и моих родственниках?!

– Ну зачем же о вас? О покойном маркизе, заработавшем в свое время у соотечественников славу алхимика и чернокнижника. Кстати, а вы знаете, почему тридцать с лишним лет назад он продал свою лабораторию, свое дорогостоящее оборудование и превратился в добропорядочного супруга своей молоденькой жены? Потому что только на таких условиях Амалия де Фронтенак согласилась выйти замуж за престарелого, как она думала, маркиза де Баррас. Но вот какие шутки порой откалывает судьба – старый муж пережил свою молодую жену на тридцать два года!

– Вы хотите рассказать мне жизненный путь мосье Антуана?

– Отнюдь, – качнул головой Патрик Йорк, – я сказал об этом между прочим, к слову пришлось. Так вот, все оставшиеся годы после смерти жены маркиз де Баррас занимался тем, что обращал в деньги свое знание алхимии. Он помогал парфюмерам и медникам, аптекарям и врачам… Понятное дело, не бескорыстно. Кто‑то из родственников его покойной жены предрекал маркизу голодную старость. Думали, что он не сможет ни содержать огромный замок, ни обрабатывать принадлежавшие ему земли. Только де Баррас оказался талантлив и в хозяйственных делах.

Земли свои он сдал в аренду, и срок её по странному стечению обстоятельств кончается уже в этом году, а сам жил на проценты, время от времени свой вклад в банке увеличивая новыми, на первый взгляд неизвестно откуда взятыми суммами…

– Вы же сами сказали, что он продавал собственные знания.

– Сказал. Но это всего лишь мое логическое умозаключение.

– Неужели так много можно открыть для себя всего лишь логикой? – посомневалась вслух Соня. Ее и саму всегда влекла к себе эта строгая наука, и совсем недавно она сама выстраивала некие логические цепочки.

– Неизмеримо много, – отозвался Патрик. – Если бы я был более усидчив, я бы стал неплохим ученым. Вы не находите, ваше сиятельство?

– Нахожу, – кивнула она. – А кем вы стали на самом деле?

Патрик вдруг смутился и сделал вид, что закашлялся.

– Думаю, что это не слишком интересно, – проговорил он нарочито равнодушно.

– А я как раз думаю, что именно это в вашей биографии и интересно. Потому, скорее всего, мы с вами не сдвинемся с места и все ваши домыслы и рассуждения только таковыми и останутся, если вы не скажете мне честно, для чего вы остались подле меня и… Второй вопрос я задам вам после того, как узнаю ответ на первый.

– Я отвечу на ваш вопрос, непременно отвечу, – заверил её Патрик, – только хорошо бы не сегодня. Вы даже не представляете, сколько у меня дел. И кроме всего прочего, у вас нет даже горничной. Представляю, как вы мучаетесь от необходимости самой одеваться и причёсываться!

И он тут же ушёл, словно горничная для Сони уже ждала его у ворот. Она украдкой оглядела себя. Что это вдруг Патрик заговорил о горничной? Княжна давно научилась самостоятельно ухаживать за собой.

Хотя, конечно, жить без служанки и впредь вовсе не собиралась.

Так и получилось, что прошло еще несколько дней после этого их разговора, прежде чем Соня смогла удовлетворить своё любопытство. Может, Патрик думал, что Соня забудет о своих вопросах. Или ему не хотелось отвечать честно?

– Этого сообразительного малого тоже порекомендовала нам мадам Фаншон, – сообщил Соне Патрик, указав ей на нового слугу, который суетился у конюшни, раскладывая под навесом промокшее под дождем сено.

Они с Соней в этот момент прохаживались по открытой веранде с узорными, потемневшими от времени перилами, на которую выходила одна из комнат замка. Шёл дождь, но княжне захотелось немного побыть на свежем воздухе, и Патрик сопровождал её.

Соне почему‑то казалось, что именно сегодня молодой шотландец, как говаривала Агриппина, разверзнет уста.

Но Патрик говорил о чём угодно – сейчас вот о новом слуге, о том, что у арендаторов земли маркиза де Баррас – а значит, и Сониной – окончился срок аренды, о том, что на границах поместья непременно надо поставить изгородь, тогда можно будет завести собак, а то на её участок забредают не только посторонние люди, но и коровы, овцы и прочая живность…

Соня не понимала, почему Патрик сам начал свой серьёзный разговор, как он ей сказал, и сам же не торопится его продолжать. То ли он нарочно разжигал Сонино любопытство, то ли занимался какими‑то очередными изысканиями, которые существенно переменили его взгляды…

– А почему вы сказали «тоже»? Разве у нас появился ещё кто‑то из слуг?

– Завтра появится, – важно доложил дворецкий.

Для покупки выезда пришлось израсходовать львиную долю денег, вырученных за перстень. Лошадей, по совету Патрика, купили не три, а две, да и карету стали использовать старую, на которой, видно, ездил ещё отец, а то и дед покойного маркиза Антуана.

– Не огорчайтесь, ваше сиятельство, – успокаивал Соню Патрик, – как только мы разбогатеем, купим и третью лошадку, и новую карету…

Опять не обошлось без умения Патрика искать наиболее простой, а значит, менее дорогой путь. Он нашёл где‑то каретника, который в последнее время отошёл от дел, но прежде славился золотыми руками. И он согласился сравнительно недорого привести в порядок старую карету.

– У меня даже есть титул, – сказал он, но, заметив, как Соня от удивления и любопытства подалась вперед, посмотрел на неё внимательнее: мол, так ли уж это для неё важно? – и пояснил:

– Но больше ничего, кроме титула. Это все равно что носить шляпу с пером и при этом, прошу прощения, иметь драные панталоны.

Соня смутилась. За те несколько месяцев, что она уехала из отчего дома, княжна многому научилась. Вон даже берёт уроки фехтования у мосье Жуо, но это вовсе не значит, что при ней можно так шутить. Патрик, кажется, понял свою ошибку, потому что тут же поправился:

– Простите, ваше сиятельство, я, кажется, чересчур увлекся рассказом.

– Общение с простолюдинами не идёт вам на пользу, – высокомерно сказала Соня и тут же смешалась: чертов аристократизм прямо лезет из нёе! Давно ли над нею висел дамоклов меч: ее могли отправить туда, где ей не только пришлось бы забыть о своем княжеском титуле, но и навеки стать чьей‑нибудь рабыней. Причем вовсе не обязательно рабыней аристократа. Но полученные впечатления всё‑таки трудно ею усваиваются.

Однако роду Астаховых есть чем гордиться, и все ее предки гордились. Имели на то право благодаря особым талантам. Соня тоже гордится, хотя талантами бог ее обидел.

Но и о справедливости не стоит забывать. Вон Патрик сразу будто в себе замкнулся.

– Простите, – сказала она, – вырвалось.

– Бывает, – опять не удивился Патрик, – хочешь не хочешь, а корни всё равно дают себя знать…

Кстати, мосье Жуо давал уроки и Патрику, который настоял, чтобы они оплачивались из его жалованья дворецкого. Странно, что оба до сих пор даже не оговорили сумму, которую Соня станет выплачивать ему за службу.

– Значит, для полного счастья вам не хватает только денег? – решила уточнить она. Неужели Патрик думает разбогатеть, работая на неё?

– Не только денег, – уточнил он хладнокровно, – но и любимой женщины, семьи, детей, своего дома…

– Не думаете же вы, что я могу вам всё это дать?

– Было бы слишком самонадеянным с моей стороны так думать, – сказал Патрик. – Но вы и так уже много дали мне.

– Интересно, что? – удивилась Соня.

– Жизнь, – выговорил, как топором рубанул, Патрик. – Вы подарили мне жизнь. Пока я лежал у лесника в его домишке, я многие подробности узнал о том, что случилось на той злосчастной поляне. Несколько раз к дочери лесника приходила ее подруга.

И она рассказала, как вы тащили меня к карете и сколько заплатили за мое лечение… Лесник по прозвищу Авиценна оказался превосходным лекарем, но и ему пришлось побороться за мою жизнь…

– Патрик, вы ещё так молоды. Вы вполне можете разбогатеть и получить на службе у какой‑нибудь знатной и богатой особы то, чего вам не хватает для счастья. Сомневаюсь, что смогу вам помочь, даже открыв свою тайну. Возможно, пройдёт очень много времени, прежде чем вы станете достаточно богатым, чтобы заиметь свой дом и семью… Клянусь, я пойму, если вы просто возьмете расчёт и найдете место получше…

Он посмотрел на княжну так, словно она сказала бог весть какую глупость.

– Согласен, у Патрика Йорка много грехов, но греха неблагодарности за ним до сих пор не водилось… Я ответил на все ваши вопросы?

– Пожалуй, на все, – задумчиво проговорила Соня. – Теперь, надо полагать, моя очередь?

– Если ваше сиятельство не возражает.

– Тогда я сию минуту не стану ничего говорить, – решила Соня. – Давайте вернемся в замок, я покажу вам кое‑что, и, может быть, ваши вопросы исчезнут сами по себе… – Она подумала немного, и сама же себя поправила:

– Хотя нет, не думаю. Появятся другие.

– Никто из слуг ни о чем не должен догадываться?

– Конечно, вы всё понимаете.

Смышленого парнишку по имени Шарль Патрик в присутствии Софьи отправил к кузнецу.

– Пусть посмотрит правую ногу Селесты. Она прихрамывает.

Шарль кивнул и поспешил в конюшню.

Новую горничную с поэтичным именем Вивиан Соня услала в магазин – ей срочно понадобилась модистка, которую она велела пригласить к себе с образцами тканей.

– Скажи ей, что мне необходимо сшить вечернее платье. Чем скорее, тем лучше. И, возможно, не одно.

Можешь не торопиться. Я разрешаю тебе зайти в кондитерскую и купить себе пирожное.

– Но, мадам, я и сама могу печь отличные пирожные, – озадаченно проговорила девушка. – Если вам не нравится, как их печет Ода…

ё— Вот и хорошо, ты сможешь сравнить, как это делают другие, и научишься еще кое‑чему.

Некоторое время Вивиан постояла, что‑то соображая, потом бросила едва заметный взгляд на Патрика, и в глазах её мелькнуло понимание. Ещё бы, она и сама с удовольствием осталась бы наедине с таким красивым мужчиной!

«Ничего, пусть думает, что хочет! – с некоторой досадой решила Соня. – Ну почему окружающие предпочитают подозревать в других только пороки?»

Конечно, она не стала говорить о том Патрику, потому что и так оставалась с ним наедине, и это не было похоже на их прежние отношения, ведь к предстоящей доверительности между ними прибавилось еще что‑то, чему Соня не то чтобы не могла, а боялась подобрать название. Для себя самой она пояснила, что доверительность и доверие – суть разные по глубине отношения.

Она почти осязаемо почувствовала, как растёт напряжение Патрика. Особенно когда он пошел следом за Вивиан и запер парадную дверь. Что вдруг случилось? Ведь отношения между ними остались прежними, как и занимаемое обоими положение. Тогда в чём дело?

– Лучше оградить себя от возможных сюрпризов, – небрежно сказал Патрик, поймав её вопросительный взгляд.

Наверное, Соня его побаивалась. Так всякая женщина инстинктивно настораживается, когда не может понять действий мужчины в отношении неё.

А Патрик для княжны вообще был тёмной лошадкой, и, значит, от него можно было ожидать чего угодно.

Если хорошо подумать, не всё ей было ясно в этом деле. В том, где пострадали оба. Соня натерпелась тогда такого страха, видя, как один за другим падают сопровождающие её в поездке мужчины… Вот и Патрик едва не расстался с жизнью – ради какой большой цели? Игры сильных мира сего? Но они оба люди отнюдь не заурядные, чтобы позволять кому бы то ни было обращаться с собою, как с игрушкой…

Если Патрик знал, что на карету, в которой поедут Соня с графом Савари, будет совершено нападение, то почему поехал тоже? Наверняка и он, и герцогиня де Полиньяк понимали, как это опасно. И если Иоланда все‑таки Патрика с нею послала, значит…

Ах, значить это может всё, что угодно! То ли она им не слишком дорожила, то ли Патрик сам на поездке настоял, поди теперь разберись.

А что, если он поехал из‑за Сони? То есть она уже тогда была ему настолько дорога? Нет, глупости, Патрик совсем её не знал.

Который раз Соня пыталась самостоятельно объяснить себе мотивы, которые двигали всеми участниками того дела, и каждый раз незнание фактов не давало ей продвинуться вперёд.

– Итак… – Патрик выжидающе посмотрел на Соню и, уловив в ее глазах решимость, протянул руку со свечой. – Прошу, ведите меня в свою святая святых.

– В прошлый раз Эмиль брал с собой факел, – пробормотала она.

– В прошлый раз, это когда…

– Мы втроем ездили к фамильному склепу де Баррас, – пробормотала Соня, стараясь не смотреть ему в глаза.

– И повезли столько цветов, что ещё несколько дней в карете не выветривался их запах…

Она кивнула.

– То есть и молодая вдова, и её любовник, и вы вдруг одновременно почувствовали тоску по накануне почившему мосье Антуану…

– Перестаньте, Патрик! Ну что вы душу из меня тянете?

– Оригинальное выражение – тянуть душу. Значит действовать чересчур медленно?

– Нет, пытать изощрённо!

– Ого, это что‑то новенькое. Так говорят в России? Впрочем, называйте как хотите, но и будьте справедливы: как я могу не тянуть из вас эту самую душу, когда какому‑то Эмилю вы оказали больше доверия, чем мне, вашему преданному слуге!

– Никакого доверия я ему не оказывала! – перебила его Соня. – Мы с Агриппиной всё сделали так, что он ничего не заподозрил.

– Но в подземелье‑то Эмиль спускался?

– Спускался. Но только лишь для того…

– Для чего?

– Чтобы забрать тело Флоримона де Баррас.

Соня выговорила эти страшные слова и опять испугалась: ну почему она всё время дает в руки Патрика дополнительные козыри против неё?! В то время как он сам… да, он сам о себе так и не сказал ничего.

Только пообещал, что когда‑нибудь всё расскажет.

Как сказала бы покойная маменька, умри ты сегодня, а я – завтра!

– Нет, милая княжна, совершенно напрасно вы морщите свой прекрасный лоб. Пора бы уж решить вы доверяете мне или не доверяете? В таких вопросах делать что‑то наполовину в любом случае равносильно поражению.

– Я не понимаю, что вы хотите этим сказать? – жалобно протянула Соня.

– Хочу сказать, что пришла пора откровений. Нужно, чтобы в это поверили и вы. Вёе равно отступать уже поздно.

– Поздно? – эхом повторила Соня.

– Поздно. Доверьтесь мне, Софи, и открывайте этот ваш чертов механизм! Долго мы будет топтаться перед входом в вашу сокровищницу?!

Глава двенадцатая

Нешуточный напор Патрика заставил Соню поторопиться. И вправду, отступать ей было некуда.

Так что она кинулась нажимать заветные камни в стене коридора. Кстати, уж не по чертежам ли маркиза Антуана была сделана потайная дверь в лабораторию её деда Еремея? Стена медленно отъехала в сторону, и Патрик шагнул в проем, чуть опередив Соню, чтобы стать на ступеньку ниже и подать ей руку. Человек благородного происхождения благороден в любой ситуации.

Он мазнул пальцем оставленную факелом на стене копоть и сказал:

– Думаю, мы с вами обойдёмся двумя нашими свечами. Нам ведь не придётся читать какой‑нибудь алхимический манускрипт, чтобы открыть дверь в саму сокровищницу? И вряд ли нас здесь поджидает какой‑нибудь монстр, от которого пришлось бы отбиваться факелом…

– Без факела Агриппина не захотела спускаться, – заметила, будто оправдываясь, Соня.

Он внимательно посмотрел, как княжна закрывает механизм – она предпочитала всё же, чтобы дверь в подземелье не оставалась открытой, – и для верности проделал эту операцию сам, открыв, а потом закрыв вход.

– Какой умница был старик Антуан! – весело сказал он, продолжая медленно спускаться по лестнице и поддерживать под руку Соню. – Недаром всё же господь отпустил ему столько долгих лет.

– Скорее всего, эту роль частично взял на себя мой дед, – не смогла не похвастаться Соня: уж если она сама не обладала никакими выдающимися способностями, то могла хотя бы гордиться теми, которыми были наделены её предки. – Он изготовил в своей лаборатории эликсир, продлевающий жизнь, который Антуан де Баррас пил долгие годы.

– И секрет этого эликсира, конечно же, утерян? – отчего‑то с насмешкой спросил её Патрик.

– Вовсе нет, – тоже насмешливо фыркнула Соня, не в силах отказать себе в удовольствии лицезреть оторопелость на лице бывшего гвардейца. Но внутри ощутила некоторую холодность: так ли правильно она поняла наброски деда насчет рецепта? Стоит ей не правильно прочесть хотя бы одно составляющее, и пресловутый эликсир станет обычной водой. Если не ядом!

Кстати, Патрик был прав в своих сомнениях.

Дневник деда остался в Петербурге – сохранит ли её брат бумаги? А то ведь и сожжет, разозлившись от неумения прочесть их… Но сейчас не до эликсира.

Позднее, когда у Сони появится время для работы с бумагами, когда она сможет вернуться в Петербург…

– В самом деле, о чем я решил говорить, спускаясь по лестнице в это темное затхлое подземелье? – пробурчал Патрик себе под нос. – Тут вовсе не то место, где стоит задавать вопросы и ждать на них ответы. Всему своё время.

Соне показалось, что спускаются они ужасно долго. Она даже мысленно содрогнулась: будто в ад.

Но тут лестница кончилась, и они вышли на то место, где коридор раздваивался, а оба хода терялись где‑то в кромешной темноте.

Патрик повернулся к Соне и не без ехидства спросил:

– Ну и куда теперь нам идти, вы случайно не забыли?

Она не смогла бы забыть, наверное, даже если бы захотела.

Не так давно Соня медленно брела по этому коридору вдвоем с маркизом Антуаном, первоначальное оживление которого сменилось такой сильной слабостью, что старик высказал желание умереть прямо здесь и сейчас. Соне пришлось как следует встряхнуть его, чтобы привести в чувство, а потом взывать к его ответственности и чувству долга. Ведь в таком случае она могла бы остаться здесь навечно. У входа караулил бы её разгневанный Флоримон, а где искать выход наружу, она, конечно же, тогда не знала.

Но всё же Соня сейчас мысленно проверила себя: так, теперь спуститься по ступенькам ещё ниже, повернуть направо…

– Да‑а, – протянул позади нее Патрик. – Пожалуй, если бы вдруг вы надумали бросить меня здесь, я мог бы и не найти выход наружу, даже зная секрет механизма. А почему им не воспользовался Флоримон?

– А потому, что он оказался запертым в подземелье нечаянно. Каким‑то образом он – возможности подробно расспросить умирающего маркиза у меня не было – отыскал люк. Выход из подземелья как раз на границе владений де Баррас. Расковырял его или сумел подыскать ключ к механизму. Словом, ход он открыл, но не знал, как держать его открытым, и воспользовался в качестве рычага бревном… Ну, и потихоньку стал вывозить золото и прятать его в своем тайнике. Эмиль с Агриппиной это заметили – не то, что некто вывозит именно золотые слитки, а то, что какой‑то человек во всём черном приезжает на закрытом фургоне и что‑то возит. Они не подумали, что вывозит отсюда, а именно – возит и тут прячет… Решили, что он – контрабандист какой‑нибудь местный.

– Вот оно что… – понимающе кивнул Патрик. – А я реставрировал картину происшедшего вовсе не так и по этой причине подозревал вас троих в сговоре.

– Вы подумали, что мы убили Флоримона? – ахнула Соня.

– Нет, я вовсе не знал о том, что Флоримон умер, – сказал Патрик. – Скорее наоборот, я считал, что его здесь нет, потому что он собирался уезжать и даже заплатил за место на корабле. Это я узнал наверняка. Но к отходу судна он так и не явился, и я решил, что по какой‑то причине он передумал.

– Тогда в чём мы могли быть замешаны?

– Например, поторопили маркиза Антуана уйти на тот свет.

От возмущения Соня даже не смогла сразу что‑то сказать – вот так дворецкий у неё, подозревает свою госпожу в самых страшных грехах! И при этом торчит подле неё, будто ему горы золотые пообещали.

– Однако, как вы хороши, когда сердитесь, – заметил Патрик.

– Не заговаривайте мне зубы! Когда мы – с вами, кстати, вместе – приехали в замок, маркиз уже был без сознания.

– Полно, полно, Софи, я же пошутил.

– Ну и шуточки у вас! Прямо‑таки, я бы сказала, извращённые.

– Можете взять себе на заметку. Если хотите, чтобы некто сказал вам то, что в обычном настроении не сказал бы, выведите его из себя, заставьте нервничать… Считайте, что это небольшая моя месть: вы так долго держали меня в неведении, заставляя домысливать то, чего просто быть не могло.

– Так вы ещё и мстительны?

– Есть грех, – согласился он. – Ведь мне долго пришлось ломать голову над тем, зачем вам понадобилось столько цветов, зачем вы все трое таскались к склепу. Подумал было, что сокровище покойного маркиза вы нашли и в склепе спрятали. Но слишком это выглядело… по‑книжному, что ли… Кстати, а как вы узнали о смерти Флоримона?

– Шла тем же путем, что и вы, используя логику. Или вы считаете, что женщинам она недоступна?

– Теперь я так не думаю… А вдруг слуга Флоримона, и ваша бывшая крепостная нарочно не открывали дверь в подземелье? Неужели они не догадались, что заперли в нем сына умиравшего маркиза?

– Это ваше предположение совсем уж нелогично! Ни Эмиль, ни тем более Агриппина не были злодеями и не стали бы убивать Флоримона даже ради золота.

– Вы слишком категоричны, Софи! Человек порой за себя самого не может ручаться, а уж за других людей…

– Но тогда не проще ли было просто убить его, а не слушать три дня, как он там внизу завывает… А если бы услышал кто‑то посторонний? Он ведь кричал не только по ночам.

– Вот видите, странно было не догадаться.

– А они и догадались. То есть, я хотела сказать, решили: это привидение. Агриппина мне как‑то обмолвилась, что хотела уже позвать священника, но, во‑первых, она православная и боялась, что местный падре не станет и слушать её, а во‑вторых, завывания как раз к тому времени и прекратились.

– Иными словами, вы настолько поверили в их невиновность, что сами стали соучастницей преступления.

– Какого преступления? – испугалась Соня»

– Помогли скрыть от властей смерть знатного человека. А ко всему прочему – ещё и сокрыли труп.

– Погодите, Патрик, опять вы торопитесь. Сейчас вы сами всё поймёте. Эмиль много лет служил Флоримону и был по‑своему ему предан. К тому же незадолго до этого его встретил полицейский и пригрозил, что знает не только о неблаговидных делах отпрыска маркиза Антуана, но и о том, кто ему в них помогает. То есть Эмиля могли заподозрить в том, что он поссорился с Флоримоном и нарочно запер его в подземелье. Нет, оба всего лишь пошли к тому месту, куда зачастила чья‑то чужая повозка, и решили пугнуть того, как они думали, контрабандиста. А когда увидели открытый люк, подпертый бревном, то Эмиль не нашёл ничего лучшего, как это бревно убрать. Думал, потом его откроет. Но не смог. Флоримон оказался заперт в подземелье. С тем самым золотом, которое когда‑то выплавил его отец.

Патрик остановился, как будто вдруг вспомнил, о чём‑то важном, и хрипло выругался на каком‑то неизвестном Соне языке. Что‑то похожее на английское словечко «дерьмо».

– Патрик, неужели вы ругаетесь? – громко удивилась Соня.

Молодой человек смутился, но похмыкал про себя и сказал:

– Ещё бы мне не ругаться! Если я не только был слеп, но и глуп. Надо же, Эмиль болтал что‑то про привидение, а я не придал этому никакого значения.

Допустить такую ошибку! Джеймс в своё время надрал бы мне уши за невнимательность. Подумать только, мне в руки давали такие сведения, а я отмахнулся от них, как ребенок от горького лекарства! Так что получилось, что и я приложил руку к гибели Флоримона.

– Вы ошибаетесь, – сказала Соня. – Когда мы с вами приехали в замок, привидение уже третий день как угомонилось.

– И на том спасибо… Нам еще долго идти?

– Мы уже пришли.

Молодые люди ступили с последней ступеньки на ровную, присыпанную песком площадку. Пламя свечей бросало блики на выбитую в скале нишу, в которой были сложены слитки золота.

– Вот, любуйтесь, это и есть моя тайна. – Соня обвела рукой открывшуюся им картину.

– Сколько же их здесь?! – изумился Патрик.

– До того, как сюда вломился Флоримон, – ответила Соня, – их было две тысячи шестьсот пятьдесят четыре.

Патрик подошел и взял в руки один из слитков.

Взвесил его на руке, как когда‑то княгиня Астахова.

– Вот, значит, как выглядит богатство.

– Скорее то, что ещё предстоит превратить в богатство.

Понятно, что ее дворецкий некоторое время недоуменно смотрел на свою госпожу. Так что Соня с невольной досадой проговорила:

– Ну, подумайте, Патрик, как можно использовать эти слитки? Платить ими за продукты, за одежду и прочее?

– Ну да, как‑то я сразу не сообразил. А у вас есть какие‑то мысли насчёт этого?

– В том‑то и дело, что нет. Мне впервые досталось наследство в золотых слитках.

– А заявить о них властям вы не хотите?

– Честно говоря, боюсь. Я ведь не знаю законов Франции в отношении кладов – если золото объявить именно таковым. Но тогда, может статься, на него найдутся и другие претенденты, а я наверняка знаю, что на золото имели право лишь маркиз Антуан и мой дедушка Еремей. Оба ныне покойные.

– А вы такое право имеете?

Соня смутилась: в хорошем же свете она выглядит! Мало того, что Патрик сочтет её скрягой, он ведь может ещё решить, будто она присвоила себе то, на что могут претендовать и другие законные наследники.

– Конечно, если бы жив был Флоримон…

– Но он свое уже получил.

– Ну, да, это я и хотела сказать. К тому же мосье Антуан никому о золоте не говорил, потому что его производство наладил на деньги моего деда.

– Ах, вот оно что!

– Правда, Флоримон всё равно о нем узнал.

И тайну механизма, открывающего вход в подземелье, у отца выпытал. Но не до конца. Старый маркиз был уже слишком слаб, а Флоримон слишком самоуверен…

– Дела‑а, – протянул Патрик. – Как ни поверни, а закон нарушать придётся…

– Вот именно. Но, честно говоря, я даже не представляю, с какого конца к этому золоту подступиться.

Патрик ответил не сразу, словно что‑то про себя решая.

– С вашего позволения я возьму один слиток. – Он выжидательно посмотрел на Соню. – Если я найду человека, которого золото в таком виде может заинтересовать, он должен иметь перед глазами образец.

– Конечно же, берите!

Обратный путь молодые люди проделали в молчании. Соня все не могла успокоиться. Не слишком ли она рисковала? Открыла карты чужому человеку.

Поставила свою жизнь в зависимость от его порядочности. Положим, не жизнь, а всего лишь состояние.

Но… а сама‑то она порядочна, если подозревает его в чёрных намерениях? Вот чего, спрашивается, он молчит? Думает, как от нее избавиться? Ох, опять все сначала, эти ее страхи, разные предположения…

Княжна отмахнулась от своих мыслей, как от назойливой мухи. Если ей суждено погибнуть от руки человека, которого она приготовилась считать своим другом, значит, так тому и быть. Отступать больше некуда. Все ее бросили: и венчанный муж, и бывшая крепостная, которую она считала почти родным человеком. Если её предаст Патрик, значит, такой поворот судьбы она заслужила.

Но вот они подошли в лестнице, ведущей наверх, и он наконец заговорил:

– Ваше положение можно сравнить с положением Тантала Сидите, можно сказать, на золоте и не можете им воспользоваться, ведь так? Или у вас наконец созрел план, как можно перевести состояние в ливры?

– Никакого плана у меня как не было, так и нет, – уныло призналась Соня. – Для того чтобы золото кому‑нибудь продать, надо иметь во Франции близких знакомых. Так что я хожу и целый день ломаю голову над тем, как обратить слитки в обычные золотые монеты. Разве что обратиться к герцогине Иоланде или к самой Марии‑Антуанетте…

– Боюсь даже представить, что из такого плана могло бы получиться… Но шутки шутками, на самом деле задачка не из легких, – согласился Патрик, вполне самостоятельно закрывая вход в подземелье. – С этим делом ни в коем случае не стоит торопиться. Надо тщательно просчитать каждый шаг…

Он помолчал.

– Вы хотите, чтобы я вам помог? А то, возможно, я опять поспешил. И сразу прихватил этот слиток, и начал соображать, кого можно привлечь к вашему делу.

– К нашему делу, Патрик, теперь уже к нашему! Ведь вся надежда у меня только на вас! – горячо проговорила Соня.

Кстати, она тоже, пожалуй, спешит. Ещё ничего конкретного ему не предложила. Загорелась! Он ведь так и не сказал, что ему от Софьи надо. Решил, что теперь она всё для него сделает?

– Спасибо за доверие, – между тем просто сказал он и поцеловал ей руку, – постараюсь его не обмануть. Но вы согласны, что необходимо поговорить о таких серьезных вещах не на ходу? Давайте‑ка мы с вами пройдём в гостиную, посидим и обмозгуем этот вопрос. Знаете, вчера я нашел в кладовой пару бутылочек вина, которое разлили тогда, когда вы были еще совсем маленькой девочкой.

– Вот такой? – Соня раздвинула большой и указательный пальцы.

– Нет, чуть больше.

Патрик коснулся пальцами ее пальцев, и обоих точно обожгло выскочившей из костра искрой. Соня невольно отдернула руку, а Патрик сделал вид, что ничего не заметил. Странно как, он же незадолго перед тем поцеловал ей руку, и Соня ничего не ощутила, а сейчас…

В гостиной он отодвинул для неё стул та усадил за стол.

– Раз уж мы с вами отправили с глаз долой горничную, давайте я за вами поухаживаю. Я видел, как это делал наш мажордом.

– Видели? Стало быть, вы этому не обучены, а будете лишь пробовать на мне, как у вас получится?

Соня сделала вид, что сердится, но Патрик подхватил её игру:

– Теперь поздно отступать. Вы предложили мне работу дворецкого, и я пока ничем себя не запятнал. Вы не можете выгнать меня с работы, которую я ещё не начал делать.

– Не начали? Но вы уже три месяца занимаетесь моим хозяйством. Вы нашли учителя фехтования, купили для моего выезда лошадей, нанимаете слуг…

– Кстати, о фехтовании. Мэтр Жуо вас хвалил.

– Правда? – приятно удивилась Соня. – А на занятиях у него вечно такое недовольное лицо.

– Он, видимо, из тех учителей, которые считают, что хвалить учеников – значит их портить.

° – Однако вы же сказали, что хвалил.

– Я обещал ему вам об этом не говорить… Послушайте, Софи, раз у нас сегодня день откровений, не могу ли я задать вам один не очень приличный вопрос? Миллион извинений, но он всё время вертится у меня на языке.

– Задавайте, – милостиво согласилась Соня, которая к тому времени уже успела попробовать вино, которым потчевал ее Патрик.

Он покашлял, будто собираясь с духом, и заговорил:

– Когда вы жили в Версале… когда герцогиня де Полиньяк взяла вас под свою опеку, вы, кажется, близко сошлись с Жозефом Фуше. С моей стороны не будет дерзостью поинтересоваться характером ваших отношений? Он ведь был не из молчунов. Скорее наоборот, о своих победах он трубил, как олень. И когда в Версале появились вы…

– Он сказал, что между нами были… определенные отношения?

Соня покраснела, не зная, как относиться к тому, что Патрик затронул такую щекотливую тему. Об этом она не говорила ни с кем. Разве что обмолвилась Григорию в каком‑то разговоре. Так, без подробностей. К тому же это его не очень интересовало. Но Патрик!

– Не могу сказать, будто я нечто подобное от него слышал.

– Тогда почему вы вдруг заговорили об этом?

– Да так. Мы начали говорить о фехтовании, и я вспомнил, как в Версале вы, ещё толком не умея держать в руках шпагу, вызвали графа на дуэль…

– Это когда вы ударили его по голове тяжеленным пресс‑папье?

– Мне показалось, что еще немного, и он сделает с вами что‑то нехорошее. У него был взгляд изготовившегося к прыжку волка. Или льва, но в брачный период…

Соня расхохоталась.

– Слышал бы граф, с какими животными его сравнивают!.. А на самом деле я не знаю, почему вдруг он стал меня домогаться! Я, кажется, не давала ему никакого повода.

– Вот именно поэтому. Жозеф не привык к безразличию женщин в отношении своей драгоценной персоны. Потому решил во что бы то ни стало вас добиться и даже заключил пари с двумя своими товарищами – надо сказать, такими же хлыщами, – что не пройдёт и недели, как он окажется в вашей постели…

– И что вас в таком случае интересует? Выиграл ли он пари? – усмехнулась Соня.

– Мне интересно, как вы вышли из этого положения. Насколько я знаю, в Версале для Фуше не существовало закрытых дверей… По‑моему, вы начинаете сердиться.

– Вы удивительно догадливы!

Соня не могла понять, чего вдруг Патрик завел разговор о Фуше. К чему вообще это нездоровое любопытство. Если он желает знать, добился ли Жозеф от неё того же, чего обычно добивался от версальских красавиц… Может, сказать ему: да, добился? Но она не хотела выглядеть в глазах Патрика женщиной, которой легко добиться…

– Что вы ходите вокруг да около, Патрик? – наконец рассердилась она. – Да, Фуше удалось прорваться ко мне в комнату, и мне бы тяжело пришлось, не окажись под рукой тяжелого бронзового канделябра.

– Вы ударили его по голове?

– А что мне оставалось делать? Вы считаете, что это бесчеловечно?

– Я считаю, что это замечательно! Однако бедная его голова! Пережила два таких сокрушительных удара.

– Кто знает, пережила ли. Ведь поначалу герцогиня де Полиньяк собиралась отправить со мной его, а вовсе не Савари.

– Значит, хоть здесь ему повезло.

Они переглянулись и рассмеялись. И как раз в это время услышали стук во входную дверь.

– Кто‑то стучит, Патрик, – взглянула на него Соня. – Я не говорила вам, что нужно купить колокольчик? А то у нас в замке, как в крестьянской хижине…

– Вивиан! – услышали они голос новой кухарки Оды. – Вивиан, открой, кто‑то стучит!

– Вивиан ведь нет дома, – шепнула Патрику Соня, не сразу сообразив, что о кухарке‑то они, запираясь перед походом в подземелье, так и не вспомнили.

Значит, всё это время она продолжала потихоньку возиться на кухне и, видимо, не заметила кратковременного отсутствия хозяйки и её дворецкого.

Они услышали, как мимо двери гостиной простучали деревянные башмаки Оды.

– Иду, иду, и незачем стучать! – громко выговаривала она тому, кто стоял за дверью.

– Где ее сиятельство? – услышали они голос Вивиан.

– Не знаю, – досадливо отозвалась Ода. – У меня столько работы, что мне некогда следить, куда ходят господа. Я только что сварила кофе. Подать тебе в гостиную?

– Пожалуйста, – отозвалась новая служанка Софьи. – А то я так набегалась, просто ног не чувствую.

Она заглянула в гостиную, увидела сидящих за столом Соню и Патрика и смутилась.

– Извините, ваше сиятельство, я выполнила всё, что вы мне поручали. Я могу рассказать…

– Расскажешь вечером, – прервала её Соня. – У нас с мосье Патриком серьезный разговор. Постарайся не мешать.

– Ода, я выпью кофе на кухне, – услышали они удаляющийся голос Вивиан.

Кажется, она осталась недовольна этим обстоятельством. Уж не приравнивает ли Вивиан себя к княжне – владелице замка? С какой стати кухарке подавать ей кофе, да еще в гостиную? У служанки вдруг прорезались такие томные и даже капризные нотки в голосе. Что вообще происходит в этом замке?!

Выходит, Соня совсем не умеет обращаться с прислугой. Раньше ей это делать и не приходилось, в Петербурге всё держала в руках её маменька, княгиня Астахова. Ах, как бы теперь Соне пригодились такие навыки! А то если так и дальше пойдёт, глядишь, самой княжне придётся подавать горничной кофе в постель… Не слишком ли строптивую служанку порекомендовала ей мадам Фаншон?

Глядя на встревоженное Сонино лицо, Патрик побарабанил пальцами по столу и негромко пропел:

Вернулся поздно я домой,

Был трезв не очень я,

А на подушке – голова,

И вижу, не моя…

Соня удивленно взглянула на своего дворецкого: чего это он распелся? А он вдруг взял, да и подмигнул ей правым глазом.

Что сегодня за день, уж не пятница ли тринадцатого числа?! Вроде нет. Теперь и её дворецкий выглядит ещё более странным, чем новая служанка.

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство, – сказал он, видя, что попытка ее рассмешить не удалась. – У вас все будет хорошо. По крайней мере, я за этим прослежу.

Глава тринадцатая

Патрик стал в позицию и отсалютовал Соне шпагой.

– Начнём? – спросил он, слегка склонив голову набок.

– Начнём! – лукаво подхватила она.

Княжна готова была к чему угодно: к легкой разминке, к игре, к шутливому поединку, но вовсе не к тому, что случилось сразу после их обмена приветствиями. Патрик стал драться с Соней всерьёз.

Если он так мастерски владел шпагой, отчего же вместе с нею брал уроки у мэтра Жуо, и, судя по недовольству мастера, делал немало ошибок, так что рассерженный мэтр кричал даже:

– Вы посмотрите, как выполняет этот выпад княжна! Вы же не ветряная мельница, Патрик, и не стрекоза, чтобы только махать крылышками…

То есть получается, что до сего времени бывший гвардеец притворялся. Он вовсе не такой неумёха, каким старался казаться…

Собственно, додумать эту мысль спокойно Соня не смогла, потому что ей всерьёз приходилось обороняться, так что мысли эти мгновенно вспыхивали и гасли, как удары шпаги, которая мелькала в такой опасной от неё близости, что Соня обмирала от страха.

Патрик не только оттеснил Софью к противоположной стене залы, в которой они теперь ежедневно фехтовали, но и по‑настоящему угрожал её жизни, так что княжна была вынуждена всерьез за неё сражаться.

Что это с ним? Почему он дерётся так, будто вознамерился её убить? Не может быть! Её догадка казалась слишком страшной, чтобы быть правдой…

А, впрочем, почему бы и нет? А если все эти разговоры о том, что он испытывает к Соне чувство благодарности за своё спасение, не больше чем попытка прикрыть подлинные намерения? После того, как он вместе с княжной побывал в подземелье, посмотрел, сколько там золота, ничего не стоит убить её и завладеть слитками одному. Кто станет Патрику в этом мешать?

Но ведь прежде ни о каком золоте он не знал. Или подозревал? А что, если французское правительство учинило негласный надзор за маркизом де Баррас?

К примеру, подослало к ним кого‑нибудь… ту же мадам Фаншон…

Похоже, от страха Соне в голову лезет всякая чушь!

Чушь не чушь, но она чувствовала, как тают ее силы. Она уставала! Разве женщина может противостоять мужчине в сражении на шпагах? Тогда для чего она брала уроки – фехтовать только с женщинами? Нет, он определенно хочет её убить! Ведь с этим золотом Патрик Йорк сможет решить любую свою проблему!

Соню охватила самая настоящая паника. Краешком сознания она понимала, что вовсе не так беззащитна, что может сражаться не как новичок, впервые взявший в руки шпагу, а как боец, пусть не слишком опытный, но знающий приёмы фехтования и способный продержаться в поединке… какое‑то время.

Но в конце концов Соня так устала, что начала задыхаться.

– Довольно! Хватит! – взмолилась она. – Я больше не могу. Что вы хотите? Золота? Берите его, только пощадите меня!

Она готова была рухнуть перед ним на колени.

Так боялась умереть?

– Вот теперь я действительно вижу, что вы кое‑что усвоили, – спокойно проговорил Патрик, опуская шпагу. – Мосье Жуо, конечно, хороший фехтовальщик, но он никогда прежде не обучал женщин и потому чересчур бережно к вам относится. А если вам придётся защищать свою жизнь, и противник церемониться не будет… Кстати, что за золото вы мне предлагали?

– То, что у меня есть, – пролепетала Соня.

– Неужели вы так устали… Или испугались?

– Я думала, вы хотите меня убить, – чуть ли не со слезами проговорила она.

– Я… хотел… вас убить?!

Он был так изумлён, так ошарашен, что в первую минуту просто стоял и смотрел на неё, как будто Соня своим признанием лишила его дара речи.

– Но вы же… без предупреждения… без сожаления…

Шпага задрожала в её руках, и Соня расплакалась.

– Ваше сиятельство! Мадемуазель Софи! – Патрик с такой силой отбросил шпагу, что, отлетев в сторону, она воткнулась в деревянный пол и ещё некоторое время качалась, слегка позванивая. – Как вы могли такое подумать? Да я… я скорее дам отрубить себе руку, чем причиню вам боль!

Он шагнул к Соне, раскинул в стороны руки, и она, не задумываясь, упала ему на грудь, чтобы на белоснежном батисте его сорочки спокойно выплакать пережитый страх.

А он гладил её по голове и невольно прижимал к себе всё крепче и крепче, пока она не вскрикнула:

– Вы делаете мне больно, Патрик!

Она отодвинулась и укоризненно взглянула на него. Он молча поцеловал ей руку, а когда поднял голову и увидел ее все еще мокрые от слез глаза, улыбнулся:

– Вы должны мне верить, ваше сиятельство, иначе я сочту себя не вправе быть подле вас, охранять и служить вам верно, как и положено доверенному человеку… Каюсь, я нарочно напал на вас без предупреждения, чтобы проверить ваше умение и выносливость, но я никак не думал, что вы так испугаетесь… Ещё раз простите.

– Думаю, такого больше не случится. – Соня смущенно отвела взгляд от его расстроенного лица и проговорила:

– Мы ведь собирались обсудить с вами кое‑что, кроме хозяйственных работ, но так как я сама не знаю, с чего можно начинать, то и предложение моё, очевидно, покажется вам весьма сумбурным… Поскольку превратить золото, которое я вам показывала, в деньги и драгоценности – надо же его как‑то использовать! – легальным путем будет не очень легко.

– Вы правы, такое его количество вызовет законный интерес французских властей, – кивнул Патрик. – Да что там интерес, наверняка желание конфисковать его в свою пользу, как полученное нелегальным путем… В общем, злой умысел в ваших деяниях отыщется, можете не сомневаться!

– Иными словами, ваша помощь мне может иметь самые серьезные последствия. Вы рискуете навлечь на себя гнев властей.

– Возможно.

– Значит, мне надо предложить вам плату за вашу работу такую, которая окупит и риск, и волнения… скажем, пятую часть от стоимости всего золота.

– У меня есть предложение получше, – медленно, как бы раздумывая, проговорил Патрик.

Видимо, он никак не мог решиться и заговорить, опасаясь её гнева. Он еще не настолько знал эту русскую аристократку, чтобы предугадывать все её чувства и действия. По крайней мере, так казалось Соне.

– Смелее, Патрик, – подбодрила она.

И не подозревала, что её дворецкий с трудом сдержал смех. Он вовсе не боялся княжну Софью, а всего лишь прикидывал, как ей свое решение объяснить.

– Для начала прошу вас ответить на один вопрос: как вы относитесь к тому, что покойный Флоримон де Баррас вывез куда‑то солидную часть вашего золота?

– Ну, если быть точной, оно не совсем моё. Маркиз Антуан говорил о половине.

Патрик кивнул с пониманием, но продолжал гнуть свою линию:

– Но если другую половину он оставлял сыну, то почему не сказал ему об этом заранее?

– Может быть, не верил в то, что Флоримон разделит его по‑честному?

– И, видимо, его опасения были не напрасными.

– Сейчас об этом можно только гадать, но у нас в России в таких случаях говорят: что с возу упало, то пропало.

Патрик чуть заметно улыбнулся:

– Наверно, каждый народ говорит об этом, разве что, другими словами. Но я предлагаю идти от противного. – Патрик усадил Соню на небольшую оттоманку у стены, потому что до сих пор они разговаривали стоя. – Итак, вы предложили мне пятую часть от денег, которые мне удастся выручить за все ваши слитки.

– Вы считаете, этого мало? – всполошилась Соня. – Наверное, я слишком неопытна в таких сделках или… или просто пожадничала. Пусть будет четвертая часть… или даже третья.

– Да‑а, вы совсем не умеете торговаться, – усмехнулся Патрик. – Если бы мы с вами продавали, например, яблоки из своего сада, чтобы прожить на вырученные средства, то, наверное, умерли бы с голоду… Полно, не хмурьтесь, я же пошутил!

– Пошутили, – жалобно произнесла Соня. – Я и сама понимаю, что без знающего и верного человека рядом со мной я могла бы совсем пропасть…

– А я удивился, когда узнал, что вы осмелились одна приехать в чужую страну, причём почти без средств к существованию, и до сих пор ухитряетесь не впасть в нищету и не умереть с голоду… Значит, всё не так уж плохо, как кажется. Ваш ангел‑хранитель, похоже, настойчив, не дает вам предаваться унынию, а толкает к действию.

– Скорее, это оттого, что во мне течёт кровь князей Астаховых, а они все были люди талантливые. Немного авантюристы и умеющие то, что другим не дано… Нет, во мне совсем мало этой крови, иначе я давно бы уже что‑нибудь придумала.

– Но до сих пор вам удавалось продержаться.

– Я была не одна, с Агриппиной, – напомнила Соня.

– Что‑то в Версале я её рядом с вами не видел…

– Но сейчас речь не о том. Я могу отказаться и от этих ваших все возрастающих частей, которые вы мне сейчас так необдуманно предлагали, если вы согласитесь, чтобы я попробовал, кроме всего прочего, отыскать то золото, которое вывез и спрятал Флоримон де Баррас, и взять за это, скажем, четверть его стоимости. Вы не думаете, что я прошу слишком много?

– Много? – изумилась Соня. – От того, что я считаю потерянным и на что вообще более не претендую? Думаю, если вы его найдёте, вполне можете забрать себе все!

– Нет, мадемуазель Софи, я хоть и последний сын в роду и не могу наследовать отцу, но это вовсе не значит, что я стану зарабатывать себе состояние таким недостойным способом. Или вы согласитесь на моё предложение, или я вообще не смогу взять для себя ни одного су!

– Согласна! Я согласна на всё!

Соня посмотрела в глаза Патрику. О нет, она вовсе не увидела в них простодушия или бесшабашности. Это были глаза человека, о котором в России сказали бы: себе на уме. Кто он на самом деле? Авантюрист? Разведчик на службе у королевы? Или у своего короля? Но он, безусловно, придерживается собственного кодекса чести, из‑за чего ему хотелось верить. И доверять.

Ей был очень нужен такой человек. В этой чужой стране. И если судьба так милостива к ней, что позволяет иметь подле себя преданного и знающего мужчину, Соня должна денно и нощно благодарить её за столь щедрый подарок.

Странно, что с каждым днем в ее памяти образ Тредиаковского‑Потемкина становился все более расплывчатым, словно он был ей не венчанным супругом, а всего лишь мужчиной, с которым она была недолго знакома. Точнее, недолго ему принадлежала.

Интересно, надо ли признаться Патрику в том, что она теперь замужем?

Так, продолжим эту мысль: признаться Патрику в том, что она замужем, чтобы… что?.. Пороху не хватает честно самой себе признаться? Что она уже представила его рядом с собой в постели…

Соне неприятно было чувствовать, что она будто разрывается надвое при мысли о Григории в связи с думами о Патрике. Неприятно думать о собственном муже? Хорошо, внутренний голос напомнил ей: «О том самом, что бросил тебя одну не просто в незнакомом месте, а в лесу, в убогой сторожке…»

К счастью, такой умный, наблюдательный Патрик, который умел выжимать нужные ему сведения, кажется, даже из камня, не мог читать мысли. Потому она запретила себе пока думать о своем супруге, а сказала упрямо:

– В продолжение нашего торга мы должны оговорить сумму, которую я стану платить вам как дворецкому. А также, если вы не найдёте то злополучное золото, я оставляю за собой право вознаградить ваши усилия по превращению оставшегося золота в имеющие хождение золотые монеты… Не упирайтесь, Патрик, это будет вполне справедливо. Подумайте, вы ничем меня не обездолите. Там, в России, когда мы были так бедны…

Она увидела потрясение в его взгляде и настойчиво повторила:

– Да, мы были очень бедны. Знаете, я даже была вынуждена отказываться от предложений посещать балы и праздники, потому что нам с матушкой не хватало денег на новое платье… Даже брат Николай… Он не мог купить себе новый мундир, отдавал в починку старый…

– Значит, и вы познали ужас нищеты? – глухо сказал Патрик.

– В полной мере, – вздохнула Соня.

Перед её мысленным взором живо встали картины их бедной, но все же такой милой и уютной жизни. Нет, она ничего не знала про ужас – наверное, потому, что маменька делала все, чтобы их бедность не так бросалась в глаза. Может, Николя и считал их жизнь ужасом. Наверное, мужчины переносят бедность гораздо тяжелее, чем женщины…

Зря она говорит обо всех женщинах. Сама Соня от многих из них отличалась. Ей больше нравилось читать книги, чем ездить по балам, и она не хотела выходить замуж пусть за старого, но за богатого…

А Патрик… С таким волнением он обмолвился именно об ужасе, и именно нищеты, а не бедности.

Что же за переживания испытал он? Почему впервые о чём‑то этаком обмолвился? Но это всё потом. Потом она осторожно подберёт к нему ключик, расположит к откровенности и тогда услышит историю его жизни.

Так, о чём там они только что беседовали?

– А почему вы думаете, Патрик, что сможете разыскать пропавшее золото?

Он встал и прошёлся перед сидящей Софьей, словно от волнения не мог усидеть на месте. Словно она оставалась, а он уезжал воевать за это самое золото.

Странно было видеть его, такого сдержанного, а иногда даже, как казалось Соне, холодного, столь сейчас взбудораженным, что он не в состоянии был усидеть на месте от предвкушения интересного дела.

– Наша семья всегда славилась своими следопытами, – сказал он. – Наверное, потому и меня всё время тянет идти по следу какой‑либо тайны и узнавать для себя правду. Хорошо, что вы мне обо всём рассказали, иначе я бы не придал значения тому, что мимоходом узнал в своих розысках…

Соня про себя усмехнулась слегка: ну, положим, ещё не обо всем она ему рассказала, но ведь у неё ещё будет время для откровенности.

– Когда я почувствовал, что вы от меня что‑то скрываете, то не смог принять это как данность. И поскольку не люблю бродить в потемках, стал потихоньку узнавать всё сам… Вы меня прощаете?

– Придётся. Ведь у нас с вами теперь общее, тайное для других дело.

– Начать которое надо с того, чтобы подсчитать, сколько слитков в подземелье осталось, – подхватил Патрик.

– Но сегодня уж давайте не будем спускаться в подземелье, – предложила Соня.

– Как вашему сиятельству будет угодно, – он почтительно склонил голову, но при этом в глазах его сверкнул лукавый огонек. Он выпрямился и посмотрел на неё будто с новым интересом.

– Удивительная вы женщина, Софи. Я догадывался, носом чувствовал, что в вашей жизни есть какая‑то тайна. Но вот, кажется, я её узнал, а прежнее ощущение отчего‑то меня не отпускает. Не хочу показаться навязчивым, княжна Астахова, но… всё ли вы мне рассказали?

– Что я вам еще должна рассказать?! – громко возмутилась Соня, но вышло это у неё совсем ненатурально.

– Не знаю, – пожал плечами Патрик. – Ведь это вы собирались мне что‑то рассказать.

– Не собиралась я вам ничего рассказывать!

– Вы не умеете лгать, ваше сиятельство. Нет, нет, Софи, только не браните меня! Хотите обвинить своего дворецкого в амикошонстве… Я прекрасно понимаю, какая между нами разница, и хотел всего лишь вам помочь. Ведь иной раз трудно носить на душе что‑то, не имея возможности поделиться с близким человеком.

– Вот как, вы уже близкий мне человек! После того, как собирали обо мне сведения…

– Я собирал сведения о покойном маркизе. И делал это под разными благовидными предлогами, но так, чтобы не насторожить собеседника. А вот чтобы расспросить о вас, наверное, пришлось бы поехать в Россию. Или куда‑то поближе?

Он проницательно взглянул на неё, и Соня поежилась. Ей опять пришло на ум событие, которое она всё время старалась забыть. То самое её венчание. Она не хотела, чтобы Патрик о нём узнал. Казалось бы, почему?

Что вообще стало с тихой богобоязненной княжной? Понятное дело, она засиделась в старых девах, но разве означало это, что даже сам факт венчания в церкви она не считает священным?! Не может же Патрика интересовать это событие в её жизни. Или может?

– Вы правы, я могла бы кое‑что еще вам рассказать, но… Как‑нибудь потом, хорошо?

Она ожидала, что ее будущий партнер по «золотому делу» легко с этим согласится и они станут претворять в жизнь свои планы, доверяя друг другу и…

– Нет! – строго сказал Патрик.

– Что – нет? – Соня даже боялась поверить его настойчивости.

– Я сказал, что не согласен откладывать на потом ваши откровения. Я хочу знать всё прямо сейчас.

– Но это может быть глубоко личное. Моё! Личное! Я‑то согласилась, чтобы вы не говорили мне даже свое подлинное имя, а вы ко мне так безжалостны.

– Хорошо, давайте выберем золотую середину. Вы мне расскажете только то, что произошло с вами после моего ранения. Точнее, когда вы оставили меня, раненного в избушке лесника.

Соня обреченно вздохнула. Но подумала, что будет справедливым рассказать ему все… разве кроме венчания…

– Все! – сказал он, наблюдая за колебаниями Сони, которые, как всегда, легко было наблюдать, всего лишь взглянув на ее лицо. – И даже то, что, как вы считаете, знать мне необязательно.

Да что это такое?! В конце концов, она не обязана откровенничать с ним! Кто он ей – брат, муж… А всё оттого, что Софья такая мягкотелая и не может нагрубить ему или просто сказать «нет». Конечно, Патрик имеет право знать, как закончилась миссия, ради которой, и он рисковал своей жизнью, но остальное…

– Дальше история, в которой я играла роль подсадной утки…

– Мы оба её играли, – поправил Патрик.

– Но вы, кажется, выбрали себе эту роль добровольно?

Неожиданно всегда невозмутимый Патрик так смутился, что какой‑то момент не мог смотреть Соне в глаза. Потом он прокашлялся и кивнул:

– Добровольно – Неужели так велик был ваш долг перед герцогиней Полиньяк?

– Возможно, когда‑нибудь расскажу вам…

Соня возмутилась:

– Что же это делается! Второй раз вы обещаете мне, а на самом деле так ничего и не рассказали… Вы требуете от меня полной откровенности, в то время как сами не сообщили мне и половины. Да что там половина! Одни намеки. Я подозреваю, что ваша фамилия Йорк не подлинная. Может, вас и не Патриком звать?

Но Патрик помолчал, давая ей выговориться, а потом сделал вид, что не понял её возмущения, и как ни в чём не бывало продолжал расспрашивать:

– Скажите, мадемуазель Софи, а у вас не возникло впечатления, что письмом королевы заинтересовались не только мятежники?

Соня ошарашенно взглянула на него.

– Как странно, но совсем недавно я о том же самом думала. И ведь правда. Откуда же иначе там взялся Тредиаковский? А потом кто‑то следил и за ним, отчего в конце концов мы оба вынуждены были скрываться.

Она осеклась и виновато посмотрела на Патрика.

Что же это получается: она проговорилась о том, кто впоследствии стал её мужем, чужому человеку. Как будто вместо русской императрицы стала вдруг работать на шотландского – или какого там ещё – короля.

Ещё бы она точно знала, кто такой Патрик на самом деле. Может, только ранение помешало ему тоже принять самое активное участие в этих слежках и погонях.

– Нет, – ответил он на её немой вопрос. – Меня беспокоило только одно: жизнь некой русской аристократки, которая невольно угодила в самый водоворот политических страстей.

– Вы имеете в виду меня?

– А разве в той карете была ещё какая‑то женщина?.. Кстати, а кто такой Тредиаковский? Не тот ли молодой русский чиновник, работник российского посольства, который тоже пытался втянуть вас в свою игру?

Что? Патрик знает о Григории? Но откуда? Что еще ему известно? Не может быть, чтобы и Тредиаковский…

И сама не зная, как, она выпалила:

– Если бы он хотел меня, как вы говорите, в своей игре использовать, разве он стал бы на мне жениться?!

Сказала и замолчала в недоумении: как же получилось, что она выболтала Патрику то, о чем собиралась молчать?

– Простите, мадемуазель… мадам, я не знал, потому звал вас… – совершенно смешался тот при этом известии. – Господи, да разве я мог подумать! В вашей жизни, похоже, вообще происходит всё очень быстро. А ваша бывшая служанка… она тоже ничего не знала?

– Я попросила её никому об этом не говорить.

– Да, когда я требовал от вас рассказать мне всё, то не ожидал, что услышу такую новость… Вы не находите, что на улице становится прохладно? Не хотите вернуться в комнаты?

Отчего‑то лицо Патрика стало в момент печальным и даже каким‑то несчастным.

– Пожалуй, – медленно проговорила Соня.

Себе‑то самой она могла признаться, что догадывалась о чувствах Патрика к ней. Каждая женщина чувствует, когда мужчина к ней неравнодушен. Но вот надо ли ей это?

Нет, лучше задать вопрос по‑другому: а готова ли она ответить на чувства молодого человека? Разве не хотелось ей отдохнуть от навалившихся на неё в последнее время приключений? Обдумать спокойно свою будущую жизнь…

«Отдохнуть она захотела! – хмыкнул кто‑то внутри неё. Опять этот внутренний голос! – На том свете отдохнешь!»

Глава четырнадцатая

Патрик распорядился, чтобы Вивиан подала им кофе, и теперь сидел рядом с Соней в гостиной замка, поглядывая на неё, как если бы наконец пришёл в себя после её убийственного сообщения.

– Вы любите своего супруга? – спросил он.

– Нет! – резко ответила Соня.

Она не успела рассказать Патрику, как новоявленный супруг бросил её одну в лесной сторожке, чтобы следовать дальше по своим делам, но уже без неё.

Григорий написал в записке, чтобы она возвращалась в Дежансон и ждала его там, но Соня была оскорблена в своих лучших чувствах и потому рисовала себе картины, как она укажет супругу на дверь, паче чаяния он надумает и вправду её здесь отыскать.

– Значит, не любите, – продолжал допытываться Патрик. – Но замуж за него вышли. Он вас заставил?

– Заставил? – удивилась Соня. – Нет, конечно. Это только мой глупый поступок. То есть, я хотела сказать, моя вина.

– Но освященный церковью брак… разве не соединяет людей навеки?

Соня мысленно ахнула. Только теперь, кажется, в полной мере она осознала то, что наделала. Связать свою жизнь с человеком, которого не только не любила, но с некоторых пор даже не уважала! Почему она вдруг потянулась к нему – от одиночества? Не оттолкнула потому, что в тот момент они были товарищами по несчастью?

Как бы то ни было, дело сделано, и теперь никто не станет интересоваться, что её на этот брак толкнуло… Кроме Патрика!

Григорий был уверен, что все девушки хотят замуж, так что не стал её спрашивать, хочет она венчания или не хочет. Даже, помнится, обозвал дурой, когда она сделала вид, что не поняла его весьма своеобразно сделанного предложения. Или он думал, что отблеск славы его всемогущего родственника поднял в глазах Сони и его…

Никто не станет интересоваться? Но вот же, Патрик интересуется. А ей и сказать нечего.

Она не смогла скрыть от него свое смятение:

– Неужели теперь ничего нельзя сделать?!

Патрик внимательно посмотрел на нее и усмехнулся:

– Отчего же нельзя? Можно. Достаточно мне вызвать вашего супруга на дуэль и убить.

– Но вы же не станете этого делать? – в растерянности вскричала она.

Поистине, себялюбие не доведет Софью до добра. Увлечённая собственными переживаниями, она сочла обычным делом то, что его так волнует вопрос Сониного замужества. Какая ему разница, если он всего лишь бескорыстно остался подле неё, всего лишь из чувства благодарности? И почему он должен вызывать Потемкина на дуэль?

– Не стану, если он не появится в Дежансоне и не будет чем‑нибудь вам угрожать.

Разговор приобретал нежелательное направление, но в последнее время Соня научилась мастерски выкручиваться из таких ситуаций.

– Патрик, думаю, это дело далекого будущего. Моя покойная матушка говорила: если бы да кабы, во рту выросли бобы, то был бы тогда не рот, а целый огород. – На французском языке поговорка получилась у Сони не очень складной, но Патрик улыбнулся. Вот и славно, а то слишком уж серьезным он стал, обсуждая её жизнь. Кстати, для дворецкого он слишком любопытен! – А сейчас у нас с вами есть дела поважнее. Например, наше золото. Почему вы уверены, что найдёте вывезенное Флоримоном? А если он успел его кому‑нибудь продать?

– Меня убеждает логика событий, которой ваше сиятельство не придает особого значения. Ведь Агриппина рассказывала, что крытая повозка, в которой он возил слитки, появилась не более чем за неделю до того, как они с Эмилем решили выяснить, что чужаку‑контрабандисту, как они думали, нужно на землях маркиза де Баррас.

– То есть вы хотите сказать…

Прав Патрик, она не слишком внимательна к тому, что должно было бы заинтересовать её в первую очередь.

– Правильно, он, во‑первых, не увозил его слишком далеко, а во‑вторых, не имел времени на его продажу. Я попробовал узнать, не слышно ли чего о других подозрительных личностях, которые появлялись бы в это время в окрестностях Дежансона. Нет, кроме молодого маркиза, никого не было. Кстати, его тоже кое‑кто узнал, хотя Флоримон усиленно кутался в шарф и надвигал черную шляпу на самые глаза.

У здешних жителей глаз намётанный. Мало того, они видели, в каком месте из леса выезжала черная повозка и как она потом обратно возвращалась. По той же дороге. Остальное, думаю, представляется не таким уж трудным. Конечно, за повозкой особо не следили.

Ну, ездит и ездит. Люди занимались своими делами и отмечали её появление просто мимоходом. Но и этих сведений мне хватит, чтобы поискать тайник Флоримона.

– Скажите, Патрик, – попросила Соня, – а вы не могли бы между делом научить и меня если не так, как вы, то хотя бы похоже замечать мелочи и делать из них логические выводы? Как вы думаете, можно этому научиться? Или с такими способностями рождаются?

– Я думаю, этому нужно научиться, – почти строго сказал тот, на её глазах превратившись в человека, которому ей сразу захотелось подчиняться. – Вряд ли вы захотите, чтобы в наши с вами дела, которые теперь становятся общими, я должен был бы посвящать ещё кого‑нибудь.

– Вы правы, не захочу.

– А мне обязательно понадобится помощник.

Что поделаешь, если нам с вами родители не оставили большого наследства, то ли по причине своей неожиданной гибели, то ли из‑за законов, которые лишают младших сыновей всяческих надежд на отцовские деньги. Значит, нам придётся позаботиться о себе самим. Если вы, конечно, не считаете, что девушке из знатной семьи в любом случае надобно лишь сидеть сложа руки и ждать, когда какой‑нибудь богач предложит ей руку и сердце. А если муж не оправдал надежды и не обеспечил всем необходимым, жить в крайней нужде или… идти в монастырь, где проводить оставшуюся жизнь в молитвах и слезах…

Что, в монастырь? Кажется, Соня уже слышала эти слова. В монастырь! Нет, она не из тех, кто сидит в молитвах и слезах. Тем более сидит, можно сказать, на слитках с золотом.

Она так и сказала Патрику.

– Правильно, легкие пути не для вас, – сразу откликнулся тот. – Вы, как и я, устроены по‑другому. Мы не станем ждать от кого‑то милости, а будем добывать себе богатство своими руками. Поверьте, возможности женщин в таких предприятиях ничуть не меньше, чем мужчин…

– Разве вам не нравятся женщины кроткие и покорные?

– Наверное, мой род слишком воинственен, потому что лучшими женщинами, которых я видел в мечтах, были валькирии. Вначале мне показалось, что Иоланда де Полиньяк именно такая женщина.

Но потом я понял, что ошибся. Да, она оказалась причастна к делам великих, но… при этом не высоких.

– Вы любили ее? – неожиданно для себя спросила Соня.

– Я был к ней неравнодушен, – признался Патрик. – К тому же валькирия, о которой я мечтал, вовсе не представлялась мне доступной, а когда я, попал в Версаль… Меня поразили нравы, которые там царили.

– Меня тоже, – призналась Соня.

– А Иоланда… она из тех женщин, которые лишь изображают недоступность, но стоит мужчине слегка расслабиться, как он тут же оказывается в её постели, но с определенными условиями. Например, быть обязанным ради нее сражаться на арене со львами, мчаться на край света, решая какие‑то срочные, одной ей ведомые дела, а также соперничать с другими соискателями герцогского тела под свист и улюлюканье толпы придворных… Простите, Софи, я увлекся.

Соня слушала его и удивлялась. Почему она до сего времени думала, что выходцы из северных земель люди спокойные и холодные? Или, может быть, какая‑нибудь бабка Патрика была, например, мавританкой или еще какой уроженкой горячего юга?

– Отчего же, мне было очень интересно, – возразила она.

Тут Соня слукавила. Ей было не просто интересно – откровения Патрика вдруг задели её за живое.

Будто ей не вс равно, какие женщины были у ее дворецкого!

Правда, Патрик, ненадолго раскрывшийся перед нею, тут же захлопнул створки раковины и заговорил о вещах сугубо деловых. Надо же, и здесь они похожи!

– Дело в том, ваше сиятельство, что мои обязанности дворецкого придется совмещать с занятиями, которые потребуют не только много времени, но и частых отлучек.

– Я уже думала об этом. Но Шарль, которого мы приняли на работу, и Вивиан… Думаю, в ваше отсутствие я присмотрю за ними.

– Меня больше беспокоит не работа, которую слуги сделают или не сделают, а вы, Софи. Будете ли вы в надлежащей безопасности…

– А кто мне сможет угрожать? Все знают, что в замке особенно нечем поживиться. Думаю, и слуги в этом уверены.

– А уверен ли в том же сообщник Флоримона?

– Вы думаете, он был не один?

– Хотелось бы знать наверняка, что один, – задумчиво проговорил Патрик и, встрепенувшись, бодро провозгласил:

– Итак, с завтрашнего дня я начинаю свою охоту.

– Охоту? – переспросила Соня, не сразу поняв, что Патрик имеет в виду. – Какую охоту?

– Охоту за состоянием, – сказал он и пояснил:

– Раз уж между нами складываются отношения предельно откровенные, я со своей стороны тоже внесу некоторую лепту – постараюсь ответить доверием на доверие. Вы заподозрили меня в том, что я – человек небескорыстный и меня интересует только золото, в то время как я хотел всего лишь проверить ваше умение постоять за себя…

– Ради бога, простите, – взмолилась Соня, – но вы застали меня врасплох. Ведь я пока так мало вас знаю.

– К сожалению, кое в чем вы были правы. Разве что состояние себе я собираюсь приобрести отнюдь не предательством или воровством, а только употреблением в дело своих природных способностей, включая находчивость и врожденную склонность к логике, к умению наблюдать и делать выводы. Наверное, я не слишком похож на героя романа, который служит даме своего сердца бескорыстно?

– Не слишком, – согласилась она.

Патрик и в этом оказался прав – Соня была несколько разочарована. Она пыталась быть ближе к жизни, не идеализировать мужчину, который так неожиданно предложил ей свои услуги, но всё же в какой‑то момент подумала, что Патрик выбрал её своей дамой сердца, подобно средневековому рыцарю, и собирается служить ей верно и преданно, не требуя взамен никакой награды.

– Меня оправдывает лишь то, – продолжал говорить её несостоявшийся рыцарь, – что полное бескорыстие я попросту не могу себе позволить именно в силу бедности. Я даже приказал себе на время забыть о титуле, о замке отцов, который стоит на границе Шотландии и Северной Англии. Постепенно он, как и полученный вами в наследство, приходит в упадок, а мой старший брат, который стал его владельцем после смерти отца, не имеет достаточно способностей не только к тому, чтобы его содержать, но и чтобы разумно распорядиться полученными деньгами. Я даже стал думать, что закон нарочно отдает деньги отцов их первенцам, потому что в противном случае те просто умрут с голоду. Младшим же сыновьям с детства внушается, что они должны рассчитывать только на себя…

– Но если всё обстоит так, как вы говорите, то тогда в чём ваша тайна? В бедности? Так ведь этим мало кого удивишь…

– Не торопите меня, Софи, всему свое время. Дайте мне привыкнуть к вам и к той откровенности, которая, смею надеяться, воцарилась между нами.

– Простите, Патрик, мою торопливость. Я и вправду веду себя как нетерпеливый ребенок, а не как взрослая женщина. Сама удивляюсь своему любопытству, которого в себе прежде – по крайней мере, в такой степени – я не предполагала.

– Я счастлив, что встретил в вас, ваше сиятельство, родственную душу, и предлагаю вам всё, чем владею – мою шпагу, мою силу и знание жизни, мою преданность, – использовать для своих нужд так, как бы вы использовали выросшего в вашем доме слугу, в коем вы не сомневаетесь. Как пса, которого вы подобрали на дороге, голодного и избитого, которого лечили и кормили из собственных рук и который вцепится в глотку любому, кто вознамерится вас обидеть.

– Что это с вами случилось, Патрик? Вы сейчас похожи на реку, на которой прорвало плотину. Прежде мне казалось, что вы бесстрастный молчун, и вдруг такой всплеск эмоций, слов!

– Видимо, нынче такой день, Софи. Я и сам не знаю, что со мной. Может, это разновидность мозговой лихорадки, когда человек перестает быть хозяином своих чувств?

– Не пугайте меня, Патрик, никакой лихорадки у вас нет. Просто вы на самом деле, в глубине души, так же сентиментальны, как и я. Во всяком случае, цель у нас с вами общая: обеспечить свое будущее так, чтобы ни мы, ни наши дети никогда не знали бедности.

– Хорошо бы, чтобы дети у нас были общими, – тихо пробормотал Патрик.

– Что вы сказали? – переспросила Соня.

– Воздал хвалу господу за его доброту, – ответил он.

Конец ноября в Дежансоне выдался холодным и дождливым, с северным пронизывающим ветром. Так что в один прекрасный день Патрик возвратился в замок совершенно промокшим, грязным и голодным.

Небольшой холм, на котором стоял замок маркизов де Баррас, в своё время, похоже, являл собой не слишком доступное владение. Тем, кто приходил из деревни, расположенной ещё ближе к предгорьям, добираться сюда было нетрудно. Зато всякий идущий или едущий из Дежансона мог быть изрядно подмочен и испачкан, если не вовсе остановлен, мутными потоками дождевой воды, стекающей с правой стороны холма и собирающейся в своеобразную природную чашу – долину возле замка, чтобы через некоторое время литься через край.

Патрику не захотелось обходить замок с другой стороны, и ему пришлось карабкаться чуть ли не на четвереньках по склону холма, по которому стекали грязевые потоки. А это отнюдь не улучшило его мрачного настроения.

Поиск пропавшего золота оказался вовсе не таким легким делом, как ему думалось вначале. Флоримон действительно купил крытую повозку у одного из состоятельных горожан, а потом несколько раз приезжал в лавку поблизости от его дома и покупал кое‑какие инструменты: лопату и топор, например, что, впрочем, особого интереса не вызвало. Как ни искал Патрик поблизости от этого района близких знакомых или друзей Флоримона, их он не нашёл.

Сын маркиза Антуана водился с людьми особыми, которые не любили ни служителей закона, ни яркий солнечный свет…

Правда, лесник, надзирающий за окрестными лесами Дежансона, вспомнил, что видел странную черную повозку в лесу, но чтобы она останавливалась и подолгу в каком‑то месте стояла, он не замечал.

Оставалось искать наудачу то ли свидетеля его поездок, то ли ждать некоего озарения свыше о месте, где может быть спрятано золото. А такового могло и не наступить. Постепенно отпала и версия о наличии у Флоримона напарника. Он сам был достаточно молод и силен, чтобы постепенно вывезти золото и сложить его подальше от людских глаз, но в то же время и не очень далеко. Ведь и из тайника его всё равно пришлось бы вывозить, когда понадобилось бы переводить слитки в звонкую монету.

Выяснилось, что в деревне у молодого де Баррас доверенных людей не было, а в городе в последнее время он не появлялся. Значит, тайник Флоримона где‑то в лесу. К сожалению, проклятые дожди смыли все возможные следы, и Патрик, можно сказать, бродил впотьмах. То есть осматривал каждый уголок окрестностей, пытаясь поставить себя на место Флоримона. Где же тот устроил свой тайник, так, чтобы и в стороне от людских глаз, и недалеко от родовых земель маркизов де Баррас?

– Странная штука получается, мадемуазель Софи, – пожаловался Патрик, сидя в гостиной, куда Соня распорядилась подать ему горячий кофе. Теперь в распоряжении княжны было трое слуг: Шарль занимался всеми хозяйственными делами, а кроме того, возил кухарку Оду на рынок, где она закупала продукты. Вивиан занималась туалетом княжны, подавала еду и прибирала комнаты. Правда, она частенько пеняла, что у нее слишком много работы, так что Соня взяла для себя на заметку в очередной приезд мадам Фаншон поговорить с нею о какой‑нибудь молоденькой девушке в помощь горничной. – Иногда мне кажется, – насладившись теплом и отдыхом, продолжал Патрик, – что я гоняюсь вовсе не за золотом, а за призраком Флоримона де Баррас. Он будто никак не может успокоиться в фамильном склепе, поскольку похоронен без отпевания и вообще безо всякого участия церкви.

Соня пожала плечами. Что она могла на это сказать? Разве что подивиться, почему её не мучает совесть. Перемена, в последнее время происшедшая в ней, как наверняка сказала бы покойная матушка, оказалась вовсе не к лучшему.

Патрик спохватился: он не хотел её ни в чём укорить, а говорил о себе.

– Английская мораль – вещь своеобразная. Она оправдывает многие поступки детей нации, но запрещает при этом получать от них удовольствие. Вы осуждаете меня, ваше сиятельство?

– Как я могу? – возразила она. – Совесть бедных людей тоже весьма своеобразна. Она – как дворовая собака: в дом вас пропустит, но облает непременно.

Впрочем, возможно, эти слова сказал какой‑то философ, а я всего лишь вспомнила их к месту. Но ведь не эти рассуждения и даже не мерзкая погода привели вас в столь унылое состояние?

– Вы правы. Нелегко признаться женщине, чьим мнением ты дорожишь, в собственной несостоятельности. Как я распинался перед вами! Как был уверен в том, что найти тайник маркиза Флоримона мне ничего не стоит…

– Ничего страшного не вижу в том, что, начиная поиски, вы были уверены в успехе. В противном случае стоило ли вообще браться за дело. Теперь, когда вы согрелись, давайте вместе порассуждаем, в чём ваша ошибка. Скорее всего, вы просто что‑то упустили.

– Вы правы, – медленно проговорил Патрик. – Отчего‑то я сразу решил, что тайник – это какая‑то яма. На худой конец, пещера. Но вполне может быть, что покойный спрятал своё сокровище в месте приметном, вроде избушки или сторожки. Бедной, невзрачной, на которой и взгляд не задержится, но тем и ценной. Тогда шанс у меня есть. Если же это все‑таки была какая‑нибудь сухая валежина с дуплом, то после нынешних проливных дождей можно искать тайник до конца жизни.

Он опустил голову и тяжело вздохнул.

– Полноте, Патрик, – успокаивающе проговорила Соня, и голос её дрогнул – она переживала за молодого человека. – Одному богу известно, сколько еще разочарований и утраченных надежд ожидает нас на пути к богатству. Есть, конечно, люди, которым оно, что называется, падает с неба, но отчего‑то мне кажется, что бывает это гораздо реже, чем мы можем себе представить. Давайте лучше я пришлю к вам Шарля. Он поможет вам переодеться в сухое белье, подбросит дров в камин в вашей комнате, принесет горячего вина, и жизнь сразу покажется вам куда более приятной. У нас в России в таких случаях говорят: утро вечера мудренее.

– У нас тоже так говорят, – улыбнулся Патрик.

Глава пятнадцатая

На другой день ближе к ночи, когда Соня лежала в постели, готовая ко сну, и никак не могла согреться, она позвала свою новую горничную и заставила её принести бутылку с горячей водой, чтобы положить к ногам. Однако ничего не помогало. Ноги вроде согрелись, но её по‑прежнему знобило. Как если бы кто‑то забыл закрыть окно и теперь в него медленно вливался холодный и ощутимо сырой осенний воздух.

Внезапно некая мысль посетила её, после чего Соня не то чтобы сразу перестала дрожать, её просто‑таки в жар бросило: как она могла забыть ТАКОЕ!

Она опять дернула за сонетку, представляя, каким добрым словом поминает её служанка, наверняка только улегшаяся в свою холодную постель… Соня с некоторых пор взялась размышлять о суетном.

Кажется, сумма, которую она собиралась платить Вивиан за месяц, в деревне, где девушка живет, мало кто зарабатывает и за полгода. Так что вряд ли горничная осмелится не сделать вежливое, услужливое лицо.

– Подай мне шлафрок, – приказала она явившейся на зов горничной, которая, к её удивлению, оказалась вовсе не раздетой ко сну, а была всё в том же платье, какое ей купила Соня. Горничная должна иметь приличный вид, но не спит же она в нём! – И срочно позови мосье Патрика. Он уже лег?

– Только что Шарль отнес ему в комнату грог, – сказала Вивиан, завязывая бант на её халате.

Да, сегодня они оба с Патриком изрядно намерзлись, лазая по лесу в поисках избушки или сторожки, подходящих для хранения золотых слитков. И опять нисколько не продвинулись в своих поисках.

Ко всему прочему, после обеда опять зарядил дождь, так что в замок они вернулись почти насквозь мокрые и грязные. Вместо благодарности за её помощь Патрик принялся пенять Соне, зачем она за ним увязалась. То есть он не говорил именно такими словами, но сетовал, что чувствует себя виноватым, таская за собой княжну по буреломам и болотам.

День опять пропал зря, и Соня уже начала подумывать, что надо поговорить с Патриком откровенно и предложить ему большую, чем прежде, часть от денег, которые они смогут выручить, пристроив слитки, оставшиеся в подземелье. Получалось глупо: вместо того чтобы использовать золото реальное, они оба гоняются за золотом, неизвестно где спрятанным.

Проходят дни, скоро начнется зима, а в конце концов получится так, что Патрик не найдёт пропажи и не сможет пристроить даже то, что есть… И вообще, он совершенно забросил свои дела по хозяйству, так что зима застанет их врасплох, как ни старается заниматься хозяйством Шарль. Выходит, надо и ему теперь нанять кого‑нибудь в помощь.

Её мысли прервал негромкий стук в дверь.

– Входите, Патрик, – отозвалась Соня.

Дворецкий был полностью одет и, несмотря на её мрачные предчувствия, неудачником или отчаявшимся вовсе не выглядел.

– Камины в этом замке сделаны, кажется, не большим умельцем, – заметила она, трогая чуть теплый камень облицовки.

– Руки бы оторвать этому умельцу, – согласился тот, продолжая стоять.

– Пожалуйста, садитесь, – спохватилась Соня, уже зная, что Патрик в присутствии стоящей женщины ни за что не сядет, каким бы усталым он себя ни чувствовал. Потому и сама поспешила сесть. – Вы не находите, что наши с вами поиски зашли в тупик?

– Я бы так категорически не высказывался, – покачал он головой.

– Думаете, нужно продолжать?

– Думаю, что в наших с вами поисках, – тут он, конечно. Соне польстил, потому что сегодня она вышла с ним первый раз, – не хватает какого‑то звена. Мне всё время кажется, будто я что‑то упустил…

– Мне тоже так казалось, и вот только что я вспомнила…

– Погодите, – Патрик порывисто вскочил с кресла, – прошу прощения, но я сейчас принесу из своей комнаты грог. Надо сказать, Шарль – большой мастер по его приготовлению. Жалко, если остынет такой прекрасный напиток!

Он вышел из её комнаты и почти тут же воротился, неся на подносе глиняный кувшин с двумя небольшими, тоже глиняными кружечками.

– Кажется, в нашей жизни наступает очень важный момент, потому обсуждать его лучше, согревая душу теплым напитком. Мы поднимем кружки, выпьем, и разогретая душа откроется навстречу очередному обороту колеса…

Патрик чуть ли не скороговоркой выговорил свою фразу и слегка смешался, потому что получалось, будто он переходил с княжной на другие, почти приятельские отношения в противовес отношениям госпожи и её слуги.

Он в глубине души опасался, что Соня укажет ему на это. Прежде он и сам бы никогда не посмел перейти границу. Наверное, потому, что слишком часто терпел проявление амикошонства в свой адрес, он старался не допускать его в отношении к другим.

Но сегодня они вместе бродили по мокрому лесу, а однажды, когда Патрик поскользнулся и едва не съехал в овраг. Соне даже пришлось подать ему руку и применить определенную силу, чтобы вытащить его по скользкому склону. В общем, трудности сближают, и они почувствовали себя почти приятелями, как ни пытались сохранить прежние отношения.

Соня даже почувствовала некоторое возбуждение от предстоящей беседы. И не только от предчувствия того, что вот сейчас им может открыться истина, которую они до сего момента не могли найти.

Она кокетливо спросила его:

– О каком колесе вы говорите, Патрик?

– Нашей с вами жизненной колесницы. Вы считаете, что я изъясняюсь чересчур красиво?

– Нет, в красивостях речи я нахожу свою прелесть…Только вот страшновато мне, Патрик, я ещё никогда в жизни не пила грога! И всегда представляла себе, что это напиток сугубо мужской.

– Я думаю, никакой дамский напиток не согреет вас так, как грог. Труден только первый шаг, ваше сиятельство. Выдохните и отпейте сколько сможете. А я буду за вами наблюдать… Мне отчего‑то кажется, что у вас даже руки замерзли.

Он привстал и тронул её лежащую на коленях ладонь.

– Я угадал, вы и вправду как ледышка. Наверное, нам с вами стоит поменяться комнатами. У меня все‑таки потеплее.

– А мне кажется, как только мы с вами разбогатеем, надо будет просто пригласить хорошего печника.

– Знаете, что мне больше всего понравилось в ваших словах, Софи? Выражение, с каким вы сказали «мы с вами». Предлагаю ваш первый глоток грога выпить именно за это.

Они чокнулись, и Соня отхлебнула крепкой горячей жидкости. Вопреки ожиданию, грог скользнул в желудок как по маслу. Она ещё некоторое время прислушивалась, не возмутится ли непривычный к крепким напиткам организм, но всё обошлось. А через несколько мгновений по жилам побежал приятный жар, и вскоре он коснулся щёк, ушей, кончиков пальцев, и Соню охватило блаженное тепло.

Она откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза и благоговейно прошептала:

– Прелесть какая!

Патрик с улыбкой наблюдал за нею.

– Вы знаете, Патрик, я думала, никогда не согреюсь, а с помощью вашего чудодейственного напитка я просто ожила.

– Рад за вас, мадемуазель Софи, но не могу не предупредить: привыкание к этому напитку может быть опасно.

– Чем опасно?

– Именно привыканием. Вы всё время станете греться.

– А один раз это не опасно?

– Один раз – нет, – расхохотался Патрик, опять наполняя кружки. – Согреться‑то вы согреетесь, главное, чтобы вы не забыли, что за великая идея вас осенила.

– О, я, наверное, чересчур легкомысленна, – пожаловалась Соня. – Но совсем недавно я чувствовала себя продрогшей настолько, словно внутри у меня вместо сердца оказался кусок льда, а теперь…

– А что теперь?

– Теперь… я готова опять идти в тот лес, по которому мы сегодня бродили весь день, и вновь пытаться отыскать место, где Флоримон де Баррас оборудовал свой тайник.

– Нет, ваше сиятельство, лучше было бы найти какой‑нибудь иной выход в наших поисках. Вы ведь хотели сообщить мне что‑то об этом?

– Не знаю, даст ли вам что‑то моё озарение, решайте сами… Отчего‑то вы в рассказах об окружении маркиза Флоримона и его подельниках ни разу не упомянули женщину, которая не так давно состояла при нем не то охранницей, не то, как и Эмиль, укротительницей строптивых пленниц. Ее звали Мари.

Куда она делась, я не знаю, но если она жива, то, может быть, знает о его делах лучше всех остальных…Флоримон доверял ей чрезвычайно.

– В самом деле? – оживился Патрик. – Но при мне никто и никогда не упоминал о служанке маркиза по имени Мари. У неё были какие‑то особые приметы?

– Она вся состояла из особых примет! Такое впечатление, что это была наполовину женщина, наполовину зверь.

– Ого, женщина‑зверь. Вряд ли бы её не заметили… Вы не преувеличили от страха, который она когда‑то на вас нагоняла?

– Я именно так её воспринимала. Будто в её роду, кроме людей, оказался не то волк, не то огромная собака… У нее была очень красивая нежная кожа, красивая грудь, но при том ужасный рот с огромными зубами‑клыками, на которые губ не хватало, так что полностью рот она никогда не закрывала. Причем говорила Мари так, будто эти зубы мешали ей или она не успела выплюнуть то, что до этого жевала.

Патрик, слушая Соню, даже подался вперед и ловил каждое её слово. Мгновение подумал, словно переваривая ее сообщение, а потом попросил:

– А не могли бы вы, ваше сиятельство, вспомнить еще какие‑нибудь подробности ее внешности?

– Момент! Знаете, в этой женщине всё было странно. Как будто кто‑то недобрый взял и перемешал в одном облике красоту и безобразие. Судите сами: над красивыми серыми глазами, которые могли бы украсить любое женское лицо, нависали широкие и густые брови, сросшиеся на переносице. Они больше подошли бы суровому бойцу, чем девушке с нежной белой кожей…

– Странно, что никто из тех, кто когда‑либо встречался с Флоримоном, не упомянул об этой молодой женщине… Ведь она молода?

– Думаю, не старше двадцати, но в её лице есть что‑то… от обозлённого ребенка.

– Вы думаете, ваше сиятельство, это удачное сравнение? Вы говорили, Мари производила неприятное и даже зловещее впечатление. И вдруг ребенок…

– Не знаю, – задумчиво произнесла Соня, – но мне кажется, обозлённый ребенок может быть очень жесток.

– Вы так хорошо знаете натуру ребенка? – удивился Патрик.

– Наверное, просто мне давно пора иметь своих детей, – вдруг вырвалось у Сони, не иначе под действием коварного грога.

Патрик опустил голову. Чтобы скрыть улыбку, или что‑то похожее беспокоило и его?

Как всегда, отпущенные на свободу мысли Сони побежали, не сдерживаемые ничем. И нарисовали ей картину некой обитой деревом комнаты – может, то был охотничий домик или просто лесная избушка.

Она и сама не знала, откуда взялась эта картинка.

Домик был маленький, но вовсе не убогий. Окна из настоящего стекла, резные стулья вокруг небольшого, но явно дорогого стола. И Патрик, одиноко сидящий перед свечой, горевшей в большом серебряном подсвечнике.

Но что это? В комнате Патрик не один. Позади него на огромном ложе из блестящего рыжего меха лежит женщина. Кажется, она больна, потому что из груди ее доносится хриплое, даже со свистом, дыхание.

Патрик медленно отпивает из золотого кубка глоток, кажется, тоже грога и беспокойно оглядывается на лежащую. Но она по‑прежнему неподвижна…

Что это было за видение? Может, блики свечи на матовой поверхности кувшина вызвали его, или на Соню так странно подействовал непривычный напиток?

– Дети… – задумчиво произнес Патрик. – Без них жизнь всякого человека теряет смысл. Остается лишь прожигать её, бросая на ветер нажитое богатство только лишь потому, что его некому передать.

– Патрик, что с вами? – шепотом спросила его Соня. А что, если видение было вовсе не её, а Патрика, но она каким‑то странным образом его увидела…

Какие удивительные вещи могут происходить с человеком… Особенно если он не находит им достоверного объяснения…

– Но у вас, – он вдруг цепко взглянул в её лицо, словно ему надо было удержаться на этой стороне сознания, не упасть в далёкое прошлое, которое всё равно нельзя было вернуть, – думаю, было немало возможностей… Я хотел сказать, вы так потрясающе красивы, что вам стоит только захотеть, и у вас было бы уже много детей…

Ну вот, напросилась! Что еще мог сказать молодой человек, чтобы успокоить женщину в минуту слабости? Много детей. Почему до сих пор ей не приходили в голову мысли о детях? А что, если Софья бесплодна?

Последняя мысль, столь неожиданно пришедшая ей в голову, казалось бы, ни с того ни с сего, даже испугала княжну. Ведь на её счету несколько ночей близости… с её венчанным супругом, с Григорием Тредиаковским, урожденным князем Потемкиным. И ничего. Теперь она уже точно может сказать, что семя князя в ее чреве не завязалось. К сожалению. Или к счастью?

Что сейчас Соня делала бы с ребенком? И как посмотрели бы на её дитя окружающие? Тот же Патрик, например. Размахивать перед собой бумагой, в которой сказано, что она – замужняя женщина? Но ведь тогда ей бы не удалось скрыть, как она того хотела, что состоит в законном браке. Невозможно совместить невозможное.

Нужно было срочно отвлечься от мрачных мыслей, и она взглянула на канделябр – свечи в нём почти все оплыли, и остались совсем маленькие огарки.

– Я должна пожурить вас, Патрик, – сказала она. – Скоро все свечи погаснут, а вы за этим не проследили. Мадам Фаншон уверяла, что со временем Вивиан станет умелой горничной, но пока, видимо, надо её проверять…

– Простите, ваше сиятельство! – спохватился он и направился к двери, говоря на ходу: – Вы правы. Поиски поисками, но я не должен забывать о своих обязанностях.

Вернулся он несколько мгновений спустя со свечой в руке.

– Оказывается, это не единственный мой проступок. Я не знал, что в замке нет запаса свечей. С утра я дам распоряжение Шарлю, но сейчас… В доме оказалась целой всего одна свеча.

Он ловко вставил её в канделябр как раз вовремя, потому что горела теперь только одна эта, новая.

Впрочем, полумрак вовсе не мешал молодым людям предаваться отдыху, а Соне, несмотря ни на что, все более углубляться в свои грустные мысли.

Ну хорошо, разбогатеет она. То, о чем мечталось – вернуться в Петербург богатой женщиной, – близко к завершению, а остальное… Чего нет в ней, княжне, из‑за чего её обошло стороной обычное женское счастье? Разве она уродлива, горбата, разве так уж многогрешна?

Да, именно так. Ее наказывает бог. Она совершила грех непослушания – сбежала во Францию из‑под опеки старшего брата, которого была обязана во всём слушаться. Из‑за Сони погиб на дуэли граф Воронцов, а граф Разумовский вынужден был бежать из страны. Наконец, она без церковного благословения отдала свою честь мужчине… Да после всего этого ей и жить‑то на земле должно быть совестно!

Бедная княжна совсем запуталась. Голова у неё кружилась, мысли кружились тоже. Ей было жалко себя и страшно от того, как много грехов на её душе.

Ей страшно хотелось, чтобы кто‑то сильный приласкал ее, погладил по голове, как в детстве, и сказал:

– Не плачь, Сонюшка, всё будет хорошо!

Что поделать против таких приступов слабости?

Она больше не могла сдерживаться.

Но, кажется, её как раз и гладят по голове… И успокаивают:

– Не плачьте, княжна, всё будет хорошо!

Патрик. И в глазах его тревога. Неужели Соня расплакалась? Вот ведь как – только она о слезах подумала, и вышло, что они тут как тут.

Как давно её никто не жалел! Словно до сего момента Сонина несчастная душа свернулась, точно ёжик, иглами вовнутрь и колола её изнутри. Не очень больно, но неуютно.

– Патрик!

Она прижалась к его руке мокрой от слез щекой.

И вот уже он стоит подле неё на коленях и обнимает. Оттолкнуть его? Но как это приятно, когда его губы касаются легкими поцелуями её щек, глаз, шеи.

А руки успокаивают, прижимают к себе. И хочется забыться, и нырнуть в спасительное тепло чувств…

Она прикрывает глаза и отдается на волю его рукам, которые поднимают ее и несут к дивану. Какая‑то часть ее сознания пытается что‑то сказать, предостеречь, но она не хочет ничего слушать.

Соня уверена: Патрик тут же отпустит её, хотя он весь натянут, словно струна, и горит желанием. Она, кажется, ещё не встречала человека, который бы настолько владел собой. Нет, он ни за что не посмеет, если она…

Но Соня выдохлась. Да, она устала бороться с самой собою. Мало ли запретов уже нарушила она!

Тех, что прежде и в мыслях нельзя было нарушать.

Скоро ей будет двадцать шесть лет…

Она лишь хотела сказать, чтобы он задул свечу, последнюю из тех, что горели в канделябре, но не успела. Поцелуй, которым он заглушил её слова, унес последние остатки здравомыслия…

Глава шестнадцатая

Это был её мужчина. Теперь Соня могла сравнивать. Григорий – её первый мужчина и муж – не шёл ни в какое сравнение с Патриком. На мгновение у неё мелькнула мысль, что Версаль научил его многому. Гораздо большему, чем её. Ну и что ей до этого?

Кокетка… Нет, кокотка… Падшая женщина… Запятнавшая свою честь некогда порядочная женщина…

Соня лежала в постели и лениво перебирала эти слова, примеривая их на себя, но как‑то отстраненно, вроде со стороны. То есть так стали бы говорить о ней в петербургском свете. Если бы узнали. Но ведь могут и не узнать! Кто бы о ней что‑то рассказал, появись она вновь в северной российской столице?

Ну вот, теперь она додумалась до того, что главное не сам грех, а то, что о нём узнают люди.

Прежде княжна слышала, что англичане в постели сухи и даже бесчувственны. Словно не любовью занимаются, а воюют. Мужчины сосредоточены и всякое встречное движение женщины расценивают как непотребство. Якобы англичанки должны лежать под ними без звука и движения… Помнится, в Версале Жозефина д'Аламбер рассказывала ей анекдот, в котором супруг возмущенно спрашивал у жены: «Дорогая, вы никак пошевелились?!»

Странно, Соня так мало была знакома с Жозефиной, а вспоминает её до сих пор. Эта юная француженка, в равной мере простодушная и развращенная, – настоящее дитя нравов, царящих при дворе.

Хотя говорили, что его не сравнить с двором Людовика Четырнадцатого, но Соне надолго хватит впечатлений, полученных и при этом дворе.

На отношения между мужчиной и женщиной Жозефина смотрела так же легко, как на ежедневное принятие пищи. Тогда Соня слушала её вполуха, мысленно отвращаясь от пикантных подробностей.

А, впрочем, какая разница, откуда Патрик почерпнул свои знания, если он доставляет Соне просто неземное блаженство? Подумать только, не будь она… несколько легкомысленной, могла бы никогда и не узнать, что по‑настоящему происходит между мужчиной и женщиной. Такое, что они потом готовы умереть в объятиях друг друга…

Что‑то она всё о смерти! Откуда пришли к Соне эти мысли? Наверное, от смеси неведомого прежде восторга и раскаяния, которое всё ещё не отпускало Соню, грозя ей, что она будет гореть в геенне огненной, как неверная жена.

С чего всё это началось? Ну да, Патрик стал её утешать. И целовать. И она потянулась к нему за утешением. В первом взрыве страсти сгорели все её прежние страхи, но… пришли новые. Например, в какой‑то момент Соне показалось, что кто‑то приоткрыл дверь в гостиную.

Патрик ничего не заметил, а уж он – прирожденный следопыт и, надо думать, обладает совершенным слухом…

Вот, Соне уже что‑то кажется. Но все же она готова была поклясться, что слышала не только скрип двери, но и удаляющиеся легкие шаги. Даже успела подумать: хорошо, что Патрик в своем нетерпении не стал её раздевать, а как‑то ловко поднырнул под юбки… Краска залила лицо Сони при одном воспоминании о случившемся в гостиной.

Потом Патрик, держа в руке канделябр с той самой единственной свечой, проводил Соню до её опочивальни, но не остался за дверью, а вошел вместе с нею, чтобы уже среди полотна и кружев продолжить то восхитительное действо любви, которому Соня отдалась со всем своим нерастраченным пылом.

– Теперь я могу и умереть, – сказал Патрик, слегка нависая над лежащей Соней и вглядываясь в её лицо, словно хотел отпечатать его в своей памяти навечно.

Ну вот, он тоже о смерти. Неужели взрыв страсти так силен, что его и вправду сравнивают со смертью?

«Экстаз – малая смерть» – так говорила уже упомянутая Жозефина.

Полумрак с дрожащим пламенем единственной свечи придавал облику княжны ещё больше таинственности, и у Патрика отчего‑то щемило сердце. Странно, что он не постеснялся Соне в том признаться.

Говорил, что она подарила ему самые сладостные ощущения, каковые только мог испытать мужчина.

Она не была искушена – он видел искушенных женщин, но она была честна с ним, не старалась выглядеть в его глазах лучше, чем была. Хотя, по его мнению, лучше быть невозможно.

Он чувствовал, Софи сожалеет о том, что не девственна, но для Патрика это не имело значения. Он даже не хотел знать, как это случилось, его интересовало совсем другое: разделяла ли она с ним те же чувства?

– Только не это, Патрик, умоляю!

– О чем ты умоляешь, моя дорогая?

– Не надо говорить о смерти теперь, когда мы нашли друг друга.

– Я только хотел сказать, что лучше этого у меня ничего в жизни не было и, наверное, не будет.

– Как и у меня! – выдохнула Соня.

Озарение. Опять Соню посетило озарение – а как по‑другому его можно назвать? Они лежали в постели и молчали, а она вдруг будто услышала мысли Патрика.

«Значит, бог наконец сжалился надо мной и послал мне женщину, которая может дать то, чего я прежде был лишен? Точнее, давно был лишен. После смерти моей дорогой, обожаемой Джейн. Она не должна упрекать меня там, на небесах. Когда она умерла, я думал, у меня в жизни больше ничего не будет. Судьба уже давала мне шанс, когда благодаря одной своей мужской силе я мог добиться всего, о чём можно только мечтать. Но тогда это было бы предательством по отношению к памяти Джейн.

А сегодня… Надо жить. Умирая, Джейн повторяла именно это: «Не оплакивай меня слишком долго, Патрик. Живым – живое».

Она была благородной женщиной».

Патрик обнял Соню со всем пылом, который полыхал в нём, и прижал к себе. Никогда он её не отпустит и никому не отдаст, пусть даже тот, бросивший её проходимец, опять появится в Дежансоне!

Она думала о том же. Не вспоминать бы. Не думать обо всех ошибках, которые она успела натворить.

Пусть бы так оставалось всю жизнь. Соня мысленно твердила это, как заклинание, но в её душе не было ни покоя, ни умиротворенности – только тревога.

Она так вслух и сказала:

– У меня отчего‑то дурные предчувствия. Словно недолго нам наслаждаться нашим счастьем.

Соня видела, как расширились у него глаза, как на лбу появилась вертикальная морщинка.

– Почему ты думаешь об этом? Считаешь, что я не смогу защитить тебя в случае опасности? И откуда она может нам угрожать?

– Я боюсь, что явится некто, кто предъявит на меня свои права, – с тяжелым вздохом ответила Соня.

– Кто же может дать ему такое право? – гневно поинтересовался он.

– Люди. Закон. Бог, – сказала она, и на его руку, которую Соня в волнении прижала к своему лицу, упала горячая слеза. Не слишком ли часто она сегодня плачет? – Я ведь говорила тебе, что теперь замужняя женщина, и то, что произошло между нами, расценится людьми как прелюбодеяние.

– Думаю, твоя ноша, дорогая, станет куда легче, если ты попробуешь разделить её со мной, – наконец мягко отозвался он. – Куда страшнее было бы нам не найти друг друга и продолжать жизнь в обществе людей чужих и постылых. Теперь же нас двое, и вместе мы что‑нибудь обязательно придумаем.

– Подумать только – всего одна ошибка, но как дорого она может нам обойтись! – продолжала сокрушаться Соня. – Не хочу себя оправдывать, но до моего приезда во Францию я жила тихо и незаметно… Нет, вру, уже в Петербурге кто‑то будто наслал на меня силы зла, потому что я нечаянно украла жениха у одной достойной девушки…

Патрик отстранился от Сони и удивленно всмотрелся в её красивое лицо. Она всегда казалась ему такой чистой, такой невинной. И тогда, когда умело противостояла ловеласу Жозефу Фуше и посулам Жозефины д'Аламбер. Не то чтобы он разочаровался в Софье, но озадачился. Впрочем, он тут же пояснил себе, что тем интереснее будет ему узнавать её, такую разную и неожиданную.

А Соня между тем, торопясь, рассказывала ему обо всём, что случилось с нею в короткий промежуток времени, всего лишь за лето и часть осени.

Оказывается, именно этого ей все время и не хватало: возможности поделиться с кем‑то своими мыслями и переживаниями. Даже её откровения с Агриппиной не носили характера полной откровенности – Соня все время помнила о той пропасти в отношениях, которая их совсем недавно разделяла, а Патрику она почему‑то смогла рассказать всё.

– Ты любила его? – спросил он немного погодя, словно приходя в себя после ее рассказа, совершенно забыв, что уже спрашивал ее об этом.

– Я испугалась, – проговорила она и поняла, что на самом деле так и было. – Я испугалась того, что между нами произошло. Я всегда считала себя девушкой высоконравственной, а совершила проступок, осуждаемый обществом… Покойная матушка пришла бы в ужас.

Странно, что она почувствовала облегчение, вот так открыто бичуя себя перед человеком, с которым была близка. Ее почему‑то не пугало возможное его презрение к ней, падшей женщине, сплошь состоящей из греха.

Патрик некоторое время молчал, а потом медленно произнес:

– Я влюбился в тебя, сердечко мое, с первого взгляда. Тогда, когда ты выпала из кареты некоего маркиза, связанная по рукам и ногам. Но по лицу было видно, что это тебя не сломало, ты готова была сражаться за свою честь… Я думаю, честь женщины вовсе не в том, что проповедуют наши церковники.

– А в чем? – в растерянности спросила она.

Соня могла видеть в Патрике кого угодно, в том числе мудреца, философа… Он легко произносил слова, на которые у нее бы не повернулся язык.

– Я знал тебя немного, но видел, как ты сражаешься с Жозефом Фуше, который в Версале не спал разве что с королевой. Он всегда добивался своего.

А тут… невольно я стал свидетелем его возмущения: какая‑то русская княжна смеет противостоять ему!

Он был поражён…

Соня покраснела, благодаря бога за то, что в комнате полумрак и Патрик не видит её смущения. Она вовсе не была так же, как он, уверена, что в конце концов Фуше своего бы не добился. Но об этом лучше не думать.

– Прошу тебя, моя дорогая, только об одном: позволь остаться подле тебя. Быть твоим охранником и верным рыцарем. И, если я тебе не противен, твоим возлюбленным. Это для меня величайшее счастье в жизни.

– А если у меня будет ребенок?

Странно, что прежде эта мысль бродила где‑то по окраинам её души, а тут вдруг встала во всей своей неотвратимости.

– Мы с тобой поженимся, и я признаю ребенка своим. Мы не станем плодить бастардов.

– Но Григорий, мой муж…

– Я найду его, – твердо сказал Патрик. – Если он умер, я женюсь на его вдове, а если жив… Что ж, закон создали люди, человек его и отменит. Если надо, я дойду до папы, но добьюсь разрешения на развод.

– Папа.. Станет ли он заниматься простым смертным?

– Не могу сказать тебе больше, но твой покорный слуга… не самый простой смертный.

– Ты говоришь загадками, – с упреком заметила Соня.

– Подожди ещё немного, и всё узнаешь.

– Ну, а как же тогда твой рассказ насчет младшего сына, которому ничего не досталось?

– Но это правда, – с некоторой досадой промолвил он и добавил:

– Почти…. Однако уверяю тебя: то, чем мы только что занимались, гораздо интереснее и приятнее, чем разговоры. Ты не находишь?..

Под утро Соня заговорила о том, что её всё же беспокоило:

– А как же слуги? Не будем обращать на них внимания?

– Ты умница, моя родная. Думаю, слугам этого лучше не знать. Как бы мы им ни доверяли!

– Тогда нам стоит расстаться.

– О, не требуй от меня невозможного! – застонал Патрик.

– Ненадолго, – уточнила Соня.

Спала она крепко. Не слышала даже, как в её комнату заглянула Вивиан. Оглядела смятые простыни, подушку, которая хранила еще след головы Патрика, и кивнула каким‑то своим мыслям, осторожно прикрыв за собой дверь.

Патрик отсутствовал весь день. Впрочем, у Сони нашлось достаточно дел. Вместе с Шарлем – накануне Патрику удалось продать одному из ювелиров золотой слиток и раздобыть денег на хозяйство – она съездила в магазин в Дежансоне и купила ткань на портьеры в гостиной. Прежние совсем выгорели и кое‑где даже порвались.

Понятно, что сразу Соне и Патрику не удастся восстановить былое величие замка де Баррас, но постепенно, убирая с глаз следы явного обветшания, можно навести здесь порядок.

Итак, Патрик появился к ужину весьма довольный собой и проведенным днем. Он делился с Соней событиями, не обращая внимания на прислуживающую им за столом Вивиан.

– Ваша догадка, кажется, оказалась верна. Нашел я следы той самой Мари, о которой вы мне говорили.

И даже рассказали о домике, в котором она может жить. Так что мои поиски сузятся теперь всего до четверти лье… Что же касается наших с вами дел, то послезавтра мне придётся снова уехать. Ненадолго, всего на пару дней, и вернусь я, думаю, уже с хорошими новостями.

– Может, нам все‑таки отказаться от поисков?

Столько дел в самом замке!

– Уверяю вас, Софи, одно другому не помешает.

Сегодня я познакомился с одним моряком, капитаном торгового судна из Марселя, – он привез в Дежансон на лечение свою хворающую жену. Некоторую часть пути мы с ним проедем вместе и сможем переговорить о наших делах, понимаете? Он со своим судном ходит далеко, по океану, и предварительные переговоры дают право надеяться, что мы сможем кое о чем договориться.

Он хотел сказать что‑то ещё, но в это время его взгляд упал на Вивиан, которая стояла с подносом в руках, замерев столбом, и… напряженно прислушивалась к тому, о чем они говорили.

– Подите прочь, Вивиан! – резко сказала ей Соня. – Нужно будет, я вам позвоню!

С показной обидой служанка покинула гостиную.

– Однако я был непростительно самоуверен, – задумчиво проговорил Патрик. – Отчего‑то подумал, что, раз девушку рекомендует мадам Фаншон, она хорошо её знает… Она говорила вам, что знает Вивиан?

– Она говорила, что хорошо знает… Виолетт, – растерянно протянула Соня. – А ведь и в самом деле, почему я не обратила на это внимания прежде?

Странно, не правда ли? Вивиан, Виолетт – легко спутать. Но вряд ли имена перепутала мадам Фаншон…

Соня позвонила в колокольчик, который нашла в спальне маркиза Антуана. Похоже, в него не звонили очень давно, но теперь новая хозяйка замка решила приучить к нему слуг.

Вивиан появилась тотчас, словно стояла прямо за дверью. А что, если это так и было?

– Вивиан, кто тебя к нам прислал? – спросила она строго.

– Мадам… Фаншон.

– Она говорила про Виолетт.

– Виолетт подвернула ногу и теперь лежит дома. Как только она сможет ходить, Шарль привезёт ее сюда… Разве я вам не сказала? Наверное, заработалась. На меня сразу столько всего свалилось. В замке давно никто не убирал…

Она частила и при этом старалась не смотреть на Патрика, который лишь молча слушал её оправдания.

Но Соня… Ее возмутило, что для своего оправдания мерзавка не гнушается ничем. Уж в чем в чем, а в лени обвинить Агриппину было нельзя. Она одна поддерживала в замке порядок, пока умирающий маркиз лежал без памяти. Вот у кого действительно не было времени.

– Ты хочешь сказать, что работа горничной тебе не под силу? – с нажимом спросила Соня.

– Ах, мадам княгиня… простите, ваше сиятельство! Я только хотела показать, что ничуть не хуже Виолетт. Но она родственница мадам Фаншон…

Девушка разрыдалась, и Соне стало стыдно: чего она привязалась к девчонке?

– Иди, Вивиан, приведи себя в порядок, – сказала она, смягчаясь.

Девушка ушла, на этот раз Соня даже выглянула, точно ли она ушла или опять подслушивает… как ей показалось.

– Что‑то не нравится мне это, – пробормотал Патрик. – Даже слезы этой девицы выглядели ненатурально. Просто она терла передником сухие глаза.

– Может, мы просто к ней придираемся? Всего лишь в какой‑то момент мне показалось, что она подслушивает наши разговоры, – призналась Соня, – но я отругала себя за мнительность.

– Мне тоже так показалось. А когда кажется сразу двоим, значит, так оно и есть на самом деле. Теперь я уже опасаюсь, стоит ли мне оставлять тебя здесь одну? – сказал он обеспокоенно.

– Неужели мы будем опасаться Вивиан? Всего лишь оттого, что не знаем, что у не на уме. Тогда не проще ли будет взять и выгнать её? Я уверена, что за ту плату, которую мы предложили горничной, согласится у нас работать немало молодых девчонок…

– Я почему‑то вспомнила мэтра Тюмеля, того нотариуса, что зачитывал нам завещание маркиза.

– Я помню, – сказал Патрик, как показалось Соне – излишне сухо.

– Наверняка он мог бы посоветовать нам какую‑нибудь юную горожаночку, которая вряд ли окажется менее проворной, чем Вивиан. Эта девчонка так себя преподносит! Она похожа на кого угодно, только не на прислугу.

– Среди крестьян встречаются личности, которые пытаются подняться над своей средой. В их жилах порой течёт кровь бастардов, которая не дает им покоя.

– Но к женщинам твоя теория вряд ли относится.

– Как знать. Мне встречались женщины, тщеславие которых заставляло опасаться их даже самых отчаянных мужчин.

– А в Шарле ты уверен? – сказала она немного кокетливо.

– В Шарле уверен, – кивнул Патрик. – А теперь накажу ему, чтобы он приглядел за девчонкой.

– Неужели мне не показалось… – начала было Соня и смутилась.

– Договаривай, – потребовал Патрик, – я не отношусь к тем людям, которые отвергают предчувствия.

– Это не предчувствие, а скорее острый слух, – медленно произнесла Соня. – Вчера, когда мы с тобой…

– Лежали на диване, – договорил Патрик, – в дверь кто‑то заглянул.

– Значит, ты тоже слышал?! Но ты никак не показал этого, ни одна черточка на твоем лице не дрогнула, – попеняла ему Соня.

– В тот момент меня можно было даже стукнуть по затылку или проткнуть шпагой, я ни за что бы не оторвался от своего занятия.

– Какого? – растерянно брякнула Соня, которую моментально кинуло в жар.

– Любить тебя, моя дорогая! – сказал Патрик, целуя её руку.

Больше в течение дня ничего особенного не произошло. Вивиан, чувствуя недовольство хозяйки, старалась лишний раз не попадаться ей на глаза.

Кухарка с примесью мавританской крови, которую звали Ода, была приходящей. Она не могла оставаться в замке на ночь, и на первое время Соня с этим согласилась, но в будущем княжна собиралась найти такую прислугу, которая жила бы в замке. Благо комнат для этого хватало, вот только в ремонте они нуждались.

Часа в четыре пополудни Ода уходила к себе домой, и ужин разогревала уже Вивиан.

– Может, стоит нам подыскать тебе помощницу на то время, когда в доме нет Оды? – спросила ее Соня, хотя для себя уже решила такую девчонку найти.

– Не надо, ваше сиятельство, – отказалась та, – я со всем справлюсь сама.

Скорее всего, она жаловалась на то, что у не много работы, чтобы поднять себе цену. На самом же деле Вивиан была скора на ногу, проворна, достаточно умна. И если бы не неясная тревога, которую Соня ощущала, глядя на юную горничную, лучшей служанки не стоило и желать.

Глава семнадцатая

На другой день ближе к ночи Патрик пришел в комнату Сони и тут же закрыл её изнутри на засов.

Но, против ожидания, он не поторопился распахнуть ей свои объятия, а, приложив палец к губам, тихо двинулся в угол ее спальни и стал с чем‑то там колдовать. При этом он даже отчетливо чертыхнулся, смутился и, оглянувшись на Соню, пробормотал:

– Прости меня, Софи, я – грубый мужлан! Но сейчас я постараюсь перед тобой оправдаться.

– Что ты там ищешь? – шепотом спросила она, хотя была уверена, что за такими толстыми дверями снаружи всё равно ничего не слышно.

– Уже нашёл!

Он махнул рукой, как бы призывая её в свидетели. Она подошла и увидела за отодвинутой в сторону драпировкой стены вмонтированное в стену небольшое колесо.

– Что это?

– Думаю, вход в соседнюю комнату.

– В ту, что была прежде спальней маркиза Антуана?

– Именно!

– А откуда ты про него узнал?

– Логика! – Патрик поднял кверху указательный палец. – Недаром в монастыре некий монах Вильям учил подростков из семей аристократов умению логически мыслить. Антуан де Баррас, ученый и изобретатель, не мог не придумать нечто, что давало бы ему, тогда ещё довольно молодому и страстно влюбленному, навещать в соседней комнате свою молодую жену. Причем так, чтобы об этом не догадывались слуги.

– Думаешь, он боялся слуг?

– О, конечно, нет! Для него это была всего лишь игра. Он, видимо, днём выглядел строгим и чопорным, а по ночам превращался в страстного, обожающего любовника…

– Глядя на тебя, никогда не скажешь, что ты такой выдумщик, Патрик!

– Грешен, ваше сиятельство, каюсь! Вот только боюсь, не заржавел ли механизм.

– Боишься, что ход не откроется?

– Нет, я боюсь, что заскрипит на весь дом. Не то чтобы всполошится, к примеру, Вивиан, она и так не спит, сгорает от любопытства, приду я к тебе или нет, но она узнает, что механизм здесь есть…

– Что же нам, сидеть в замке опустив руки из‑за какой‑то служанки? Что она может знать и о чем догадываться?

– Не скажите, ваше сиятельство! Совсем ни к чему давать пищу для размышлений неведомым нам людям, которые почему‑то заинтересовались бедной русской княжной. Причем откуда‑то им известно, что она уже не княжна, а княгиня. Или ты думаешь, Вивиан всего лишь оговорилась?

Патрик свалил на неё все разом: и свои логические выкладки, и механизм, который соорудил маркиз Антуан, и рассуждения о Вивиан, которая и так не шла у Сони из головы. Она не понимала, почему горничная так ею интересуется, почему подглядывает и подслушивает и не может скрыть в глазах некое злорадство, которому трудно найти объяснение.

– Ты считаешь, Вивиан вовсе не крестьянка?

– А ты думаешь, что в таком случае она должна быть непременно глупой?

Нет, Соне вовсе не хотелось продолжать пикироваться с Патриком, а ему отчего‑то нравилось мучить её недоговорками.

– Скажи всё‑таки, зачем тебе понадобился этот механизм? – потребовала она. – В бывшей спальне мосье Антуана всё равно никто не живёт.

– Зато из неё можно выйти в коридор в таком месте, откуда тебя никто не ждёт. Вот только масло найти бы.

– У меня есть розовое масло, – сказала Соня.

Патрик приглушенно рассмеялся, прижав ее к себе.

– Отдаю должное твоей самоотверженности. Нет, дорогая, капелька твоего масла нас все равно не спасет. Пожалуй, я схожу на кухню, поищу там что‑нибудь более масляное и менее дорогое. А то что ж это получается: вначале мы решили, что Вивиан ведёт себя подозрительно, а теперь стали чуть ли не опасаться её. Как у вас, у русских, говорят про тех, кто боится больше, чем следовало?

– У страха глаза велики.

– Я нахожу, что в вашем языке очень много юмора.

Вернулся Патрик не враз, так что Соня успела напридумывать себе всяких небылиц вроде того, что в замок ворвались какие‑то неизвестные, схватили его и связали и чего‑то от него требуют. Она едва не побежала за ним, но тут он как раз вернулся, принеся какую‑то черную массу с не слишком приятным запахом.

– Что это? – удивилась Соня.

– У нас тут, похоже, воздух особый. Каждому поневоле хочется, что‑то изобрести. Видимо, в замке всё ещё витает дух маркиза Антуана. Вот и Шарль пользуется каким‑то своим составом, чтобы мазать ступицы колес.

– И от этого они не скрипят?

– Вот именно, – кивнул Патрик и предупредил:

– Придётся, ваше сиятельство, потерпеть. Как говорил один из наших монахов: сначала воняет, а потом пахнет… Это когда мы монастырскую землю навозом удобряли… Наверное, нам стоит задвинуть твою дверь на засов.

– А как мы тогда вернёмся?

– Тем же путем.

– А если он по какой‑то причине не сработает?

Ну, механизм этот… Тогда дверь в мою комнату придется ломать?

– И правда, Софи, я сгораю от нетерпения проникнуть в тайну замковых секретов, проверить свои догадки, а о том, что под носом, подумать не удосужился. Но это и неплохо, что мы с тобой вот так друг друга поддерживаем и дополняем. Из нас получилась бы неплохая пара, тебе не кажется?

Соня и сама так подумала, но вслух ничего не сказала.

Колесо скрытого в стене механизма повернулось, и перед ними взаправду открылась дверь в соседнюю комнату.

– Значит, я был прав, – обрадовался Патрик.

– Ты хотел попасть в эту комнату, чтобы для чего‑то обмануть Вивиан?

– Я всего лишь хочу выяснить, куда вчера ночью наша служанка ходила и почему она сейчас не спит, а ждет чего‑то. Или кого‑то.

– Мы будем за нею следить? – переспросила Соня. Она мысленно говорила себе, что в Патрике всего лишь взыграл воинственный дух предков.

– Думаю, нужно быть готовым и к этому. Сейчас я смажу дверные петли, и, поскольку спальня маркиза находится как раз за углом коридора, мы сможем потихоньку выглянуть и увидеть все подходы к ней.

– В темноте?

– Та, что выйдет из своей комнаты, обязательно понесет с собой свечу, потому что и ей передвигаться в потемках несподручно. Если я не ошибаюсь, сообщник её уже ждёт. Не волнуйся, на всякий случай свечу мы с собой возьмём. Слава господу, как раз сегодня я пополнил запас свечей в замке.

– Я только не могу понять, – поспешно проговорила Соня в спину Патрику, – про наше золото ведь никто не знает… Тогда за чем они охотятся – за камнями этого замка?

– Не скажи. Я думаю об этом второй день и вот что надумал. Права маркиза Антуана на его родовой замок никто не оспаривал. Он француз, и здесь многие века жили его предки. Совсем другое дело – иностранка. Исчезновение Флоримона подлило масла в огонь всевозможных сплетен. Сплетники называют тебя весьма подозрительной особой.

– Меня? – изумилась Соня. – Но за что?

– А ни за что! Никто ведь толком не знает, почему Антуан де Баррас завещал тебе замок. Значит, остальное можно и домыслить… А можно такие слухи и организовать. Особенно если кто‑то считает себя в наследстве обойдённым…

– Но кто это может быть? Маркиз Антуан говорил, что родственников у него, кроме Флоримона, не осталось.

– Или остался кто‑то, кого он родственником не считал.

– Имеешь в виду какого‑нибудь бастарда?

– По крайней мере, исключать этого не стоит. На роль побочного отпрыска может претендовать и женщина.

– А с чего ты взял, что мне угрожает опасность, кроме своей логики? – спросила Соня, ведь она и сама все время старалась заставить себя не думать о какой‑то там угрозе для себя. – Может, так влияет на мозг и душу именно замок? Он слишком велик для того, чтобы считаться домом для людей, любящих уют. В нём, как я теперь поняла, слишком много тайн, и слишком много поколений маркизов де Баррас оставили здесь свои следы… Интересно, думал об этом мосье Антуан, завещая замок мне в наследство?

– В свое время он же не позаботился о том, чтобы оставить после себя многочисленное потомство.

В таком случае обычно и приходят на опустевшее место чужие люди. Хорошо, если они смогут позаботиться о наследстве и не оставить о нем дурной славы… Думаю, сейчас наша Вивиан стоит на пороге своей комнаты и прислушивается к звукам – заснули ли мы наконец?

– Откуда ты знаешь?

– Она выглянула, когда услышала, что я открываю дверь твоей комнаты.

– И что она сказала?

– Спросила, не нужно ли тебе чего? И даже попыталась идти за мной на кухню. Пришлось на нее прикрикнуть.

– Все‑таки не похожа эта Вивиан на девушку, которая живет в селе и воспитана богобоязненными родителями.

– Я и сам подумал, что завтра с утра наведаюсь к мадам Фаншон и расспрошу её, что к чему.

– А как же твоя поездка – моряк уедет без тебя?

– Спасибо, что ты мне напомнила. Если он придёт, попроси его подождать. Я постараюсь не задерживаться.

– Может, ты ошибся и нам лучше вернуться ко мне? – предложила Соня. – Что‑то здесь неуютно.

– Подожди, тихо! – Патрик жарко дохнул Соне в ухо. – Ты ничего не слышишь?

Она замерла, пытаясь прослушать тишину. И услышала. Чьи‑то легкие шаги проследовали как раз мимо двери комнаты, в которой Патрик с Соней стояли. И удалились они в противоположную от главного входа сторону, к двери черного хода.

– Момент! – опять шепнул Патрик. – Вряд ли это во второй раз кажется нам обоим. И вряд ли такой, пусть и незначительный, шум производит какое‑нибудь привидение.

– Ты хочешь выйти из этой двери? – тоже шепнула Соня.

– Из этой. Вивиан не должна насторожиться, потому что знает: в спальне покойного маркиза никого быть не может. Кроме привидения, конечно.

Он опять смазал, на этот раз дверные петли, той самой вонючей мазью и осторожно приоткрыл дверь.

Но как он ни старался при этом плечом оттеснить Софью, она уходить не желала. Хватит все новости получать из рук – вернее, из уст – Патрика. Особенно если она сама может увидеть, что в доме происходит.

Им обоим удалось выскользнуть из бывшей спальни маркиза бесшумно и почти вплотную подкрасться к открытой двери чёрного хода. Вивиан стояла возле него, полностью одетая, и разговаривала с каким‑то мужчиной. Коридор в этом месте образовывал небольшую нишу, так что Патрик с Соней, спрятавшись в ней, смогли услышать пусть и не весь разговор, но хотя бы весьма любопытную, на их взгляд, часть.

– ..Приготовь всё на завтра. Завтра он уезжает. Она останется одна. Возьми на себя Шарля. Этот дурак ещё начнет ломиться, как медведь, и всё испортит.

Он. Она. Какая невоспитанность! Гадай теперь, речь шла о Софье с Патриком или Вивиан говорит о ком‑то другом. Хотя вряд ли. Соня размышляла короткими, почти бессвязными мыслями, и внутри неё всё кипело: она приняла эту девчонку со всей сердечностью, собиралась ей хорошо платить. Хотела на первых порах учить её всему и не слишком придираться, как просила мадам Фаншон… Ах да, она просила совсем о другой девушке…

– Ладно, иди, ещё кто увидит.

– Разве у нас не ночь на дворе? – услышали Соня и Патрик глухой голос. – Разве люди не должны уже спать в своих кроватях?

– Если бы все люди делали то, что должны! – пробурчала Вивиан. – Нормальные люди должны, а этот… Всё ходит, вынюхивает… Еле дождалась, когда он с нею в спальне запрётся. Прощаются, надо думать!

Она хихикнула. Соня оскорбилась.

– Иди. Нам надо быть осторожнее, чтобы всё не испортить, – вновь раздался глухой голос.

Вивиан перекрестила темноту, в которой скрылся ее знакомец, и проворно заперла дверь на засов.

Едва она поравнялась с замершей в нише парой, как Патрик сказал в полный голос:

– Боюсь, милочка, что мне таки придется всё испортить, как ты сама изволила выразиться. Утром Шарль отвезет тебя в полицию с моим письмом, а до утра мне придется запереть тебя в твоей комнате.

И он схватил за плечо шарахнувшуюся от ужаса Вивиан.

– Господин Патрик! Умоляю! Только не в полицию! – взвыла от ужаса горничная. Она упала на колени и обняла Патрика за ноги. – Делайте со мной что хотите, только не в полицию!

– Чего это она так полиции боится? – удивилась Соня.

– Наверное, они знают про какие‑то её делишки. А то, может, и разыскивают за некое злодеяние и не подозревают, что их подопечная преспокойно живёт в замке. Можно сказать, у них под носом…

Он рывком поднял Вивиан с пола, а Соня мысленно поежилась. Кажется, Патрик в гневе не слишком церемонится с женщинами. Или только в случае, когда считает их врагами? Не хотела бы она, чтобы и ее вот так же трясли, будто тряпичную куклу.

– Я хочу знать, о чем ты договаривалась со своим сообщником!

– Эт‑то не с‑сообщник!

Оттого, что Патрик так ее тряс, слова Вивиан могла теперь выговаривать в два приема.

– М‑мой ж‑жених!

– Патрик, перестань её трясти! – наконец не выдержала Соня.

– Я хочу вытрясти из неё правду!

– С такой силой ты скорее вытрясешь из неё душу.

Он отпустил Вивиан, и та просто свалилась у его ног.

– Может, нам её в подземелье запереть? До утра.

Он сделал Соне едва заметный знак.

– Говорят, по ночам в нём бродит привидение одного маркиза, которого триста лет назад убил собственный сын…

– У‑ой! – испуганно взвыла Вивиан.

– Но за ночь она может сойти с ума от страха, – поддержала его игру Соня. – И тогда мы никаких сведений от неё тем более не получим.

– У меня есть идея. – Патрик с любовью улыбнулся Соне, пока Вивиан сидела на полу, сжавшись от страха в комок.

Надо же, тут такие события происходят, а он любуется своей возлюбленной. Золотисто‑русые волосы её разметались по плечам. Розовый шлафрок подчеркивает выступивший на щечках от волнения румянец, глаза горят зелёным огнем…

– В одной из кладовок на втором этаже я видел инструменты. Видимо, где‑то в подземелье есть камера пыток.

– Ты имеешь в виду те клещи и пилы, которыми терзали несчастную плоть тех, кого пытали? – с нарочитым страхом уточнила Соня.

– А ты видела там такие большие иголки, которые можно раскалить и вогнать в её нежную кожу?..

– Скажу, я всё скажу! – закричала Вивиан.

Патрик опять рывком поднял её с пола и потащил за собой в одну из немногих обжитых пока комнат в виде небольшой залы. Соня поспешила следом.

Он почти бросил горничную в кресло и сурово навис над нею:

– Говори.

– Я – внучка покойного маркиза Антуана.

Наверное, она хотела гордо выпрямиться или хотя бы вздернуть подбородок – ведь в ней течет такая аристократическая кровь, но смогла лишь шевельнуться в кресле, с мольбой посматривая на Соню и Патрика.

– А я – внук короля Шотландии, – проговорил без улыбки Патрик. – Ну и что мне это даёт?

– Ну, Шотландия вон где, а мой родовой замок – вот он!

– Нет, какова наглость! – возмутилась Соня. – Родовой замок! Кто же тебе об этом сказал? Где доказательства?

– Мне сказала бабушка.

– Значит, ты намеревалась поселиться в замке как хозяйка, невзирая на то, что по завещанию им владеет совсем другой человек? – с интересом спросил Патрик. – А куда делась бы ее сиятельство?

– Мало ли… – Вивиан замялась, но потом бодро ответила, как если бы она объясняла все официальным властям:

– Она могла бы уехать к себе на родину. Или ещё куда‑нибудь.

– Иными словами, желание самой княжны во внимание не принималось.

Вивиан молча пожала плечами.

– Ну а дальше, – поторопил ее Патрик, – после того, как ты оказалась бы негласной хозяйкой замка?

– Я купила бы себе титул.

Соня тихо ахнула, а Патрик задумчиво поскреб подбородок.

– И у тебя есть такие деньги?

– Мы с Лео собирались их найти. В замке должен быть клад. Лео сказал, во всех замках они есть.

– Лео – это твой дружок?

Вивиан кивнула.

– И откуда он знает про клад?

– Люди говорили, что должен быть. Маркиз Антуан вон сколько денег дал семье Фаншон. Да и многим в Дежансоне он давал денег просто так. Откуда их брал? Нет, клад должен быть!

– И Лео тоже купил бы себе титул?

– Зачем? – сморщила носик Вивиан. – У него‑то в роду аристократов нет. Кесарю – кесарево.

– Ого! Похоже, наша горничная грамоте обучена.

– У меня была гувернантка, – высокомерно кивнула Вивиан. – Бабушка говорила, раз во мне течет благородная кровь, значит, я и должна… выглядеть как благородная.

То, что рассказывала Вивиан, было настолько невероятным, что сама Соня не могла ничего сказать.

Только сидела и смотрела на свою горничную, которая безо всяких угрызений совести собиралась её… убить?

Но Патрик, оказывается, думал о том же и потому произнёс вслух Сонину мысль:

– Княжну, надо понимать, вы бы убили, а труп ее спустили куда‑нибудь в подземелье?

– Зачем убивать? – удивилась Вивиан. – Мы не душегубы какие‑нибудь. Красивые женщины повсюду нужны. Лео прежде был моряком, а тут как раз встретил своего бывшего капитана – у него жена сильно захворала, ну и он привёз её на воды в Дежансон, пока корабль стоит на ремонте. Так вот Лео рассказывал, что в своё время они с этим капитаном очень порезвились на море. Не один корабль ко дну пустили, а пленниц потом на рынке продавали. За некоторых, говорят, очень хорошо платили. На юге любят женщин с золотыми волосами.

Она покосилась на Соню. Патрик тоже невольно взглянул в её сторону.

– Значит, говоришь, за княжну можно было бы хорошую цену получить?

– Да никакая она и не княжна! – выпалила Вивиан, и Соня поморщилась от её амикошонства. – Она – жена русского князя Потемкина. Значит, княгиня.

– Ты‑то откуда знаешь это?

Патрик обернулся к Соне, взглядом напоминая, что именовать ее княгиней Вивиан стала вовсе не по причине оговорки.

– Я отнесла документ нашему падре, и он сказал мне, что в нё написано.

– И падре не поинтересовался, откуда документ у тебя?

– Поинтересовался. Но я сказала, что нашла его и не знаю, кому отдать. Теперь он тоже знает, что владелица замка – замужняя женщина, и когда я скажу, что за мадам Софи приезжал муж, с которым она уехала, никто в этом не усомнится.

– Ну хорошо, – продолжал допытываться Патрик. – Титул ты, положим, купишь. А как быть с замком?

– Пока я смогу в нем просто жить, а там – посмотрим. Время покажет.

– Вот как, значит… Время покажет… – От негодования Патрик даже потемнел лицом, но Вивиан в запале ничего не замечала. – Ну а если вы с Лео никаких сокровищ не найдете? Мадам Софи ведь не нашла.

Соня понимала, что Патрик нарочно задал этот вопрос, чтобы понять, насколько Вивиан наслышана об их делах. Но та от его вопроса озадачилась.

– Должны найти! – сказала она с вызовом. – Мадам – иностранка, она не знает души француза.

Потому ничего и не нашла.

– А вы, значит, знаете душу маркиза де Баррас – Но всё же представим себе, что вы с Лео ничего не найдёте, – безжалостно продолжал Патрик. – Деньги, вырученные за мадам Софи, быстро кончатся, и у вас на руках останется огромный замок, который будет «ветшать, рушиться, ведь надо много денег, чтобы поддерживать его в приличном виде.

Вивиан на мгновение задумалась. Небольшая морщинка пересекла её лоб, но почти тут же лицо ее прояснилось:

– Мы станем сдавать замок местному курорту! Наверное, многие отдыхающие захотят жить в настоящем замке. Лео станет на карете привозить дам к источникам и отвозить обратно…

Патрик и Соня молча слушали Вивиан, не зная, плакать им или смеяться. Так она была непосредственна в своей убежденности, что имеет право на красивую, по её мнению, жизнь. И так бессовестна.

Глава восемнадцатая

Не слушая возражений Сони, Патрик всё же посадил Вивиан под замок.

– Осторожность – хорошая вещь, – веско сказал он. – Но даже черепаха не сделает ни одного шага, если не высунет голову из панциря.

Что Патрик имел в виду?

Теперь они тихо беседовали в Сониной комнате – беззаботного настроения между ними как не бывало. Княжна с некоторой грустью заметила, что начиналось всё куда как хорошо: в её жизни появился человек, на чьё плечо она могла опереться. Казалось бы, ещё немного, и в замке стала бы царить настоящая идиллия. Но судьба поторопилась напомнить, что они живут в окружении других людей и среди этих людей есть недоброжелатели.

Патрик тоже был встревожен. С некоторых пор их чувства и настроения стали совпадать, они угадывали даже мысли друг друга по одному лишь движению бровей или ресниц.

– А что, если не одна Вивиан, и её дружок думают, что в замке спрятан клад? – проговорила Соня.

– Легкая добыча всегда привлекала людей, – буркнул Патрик.

– Но если не знать механизма, с помощью которого открывается вход в подземелье, можно искать его всю жизнь.

– Об этом никто не задумывается, – сказал Патрик. – Пока что большинству любопытных жителей Дежансона дело представляется так: в замке поселилась иностранка. В случае чего полиция вряд ли будет её защищать…

– Это и в самом деле так? – испугалась Соня.

– Думаю, нет, но кое‑кому из местных может показаться, что ты беззащитна, а где‑то поблизости есть клад, о котором ты, скорее всего, не знаешь. Тогда почему бы не попытаться его поискать?

– Патрик, я боюсь!

– А я и хочу, чтобы ты боялась. Мало ли, мне придётся всё‑таки уехать. Ты должна поглядывать по сторонам и, главное, уметь себя защищать. Придётся мне поездку с капитаном отложить и заняться твоим обучением. Для начала ты поучишься стрелять из пистолета…

– Для начала я училась фехтовать, – пробурчала Соня.

– Не спорь. Кстати, твоё владение шпагой пока ещё оставляет желать лучшего… Ах да, капитана мы всё же в гости пригласим, после чего я поговорю с ним о золоте… Наверное, тебе тяжело будет одной, так что я всё‑таки съезжу к мадам Фаншон. Может, она согласится тебе помочь.

– Мадам Фаншон стала богатой женщиной. Вряд ли теперь ей нужны аристократки, от которых никакой пользы нет, а только заботы.

– Я думаю, мой ангел, ты не права. Получив богатство, она при этом осталась женщиной доброй.

– Такие женщины, как она, не меняются при виде денег.

– А что мы будем делать с Вивиан?

– Придется отпустить её. Хотя, подозреваю, лучше было бы просто свернуть ей шею.

– Патрик!

– Увы, пока никакого серьезного вреда она тебе не нанесла, потому я её просто предупрежу, чтобы больше никогда не попадалась мне на глаза.

Он раскрыл объятия.

– Иди ко мне, дорогая. Из‑за этой паршивки мы едва не отвыкли друг от друга.

Соня счастливо рассмеялась.

Наверное, после всех треволнений, а также потому, что они заснули уже под утро. Соня и Патрик проснулись лишь тогда, когда в дверь забарабанил Шарль.

– Ваше сиятельство! Мадемуазель Софи!

– Момент! – Соня как могла быстро оделась и выглянула из комнаты.

– Что случилось?

– К вам приехала мадам Фаншон. Говорит, у неё срочное дело.

– Проводи мадам в гостиную и предложи ей фруктов или ореховый ликер, который нам вчера прислал лавочник, – пусть подождёт. Я сейчас приду!

Она чуть было не сказала «мы придем», но посчитала, что, раз решила перед слугами сохранять лицо, впредь так и будет делать.

Едва Шарль ушел, Патрик перебежал к себе в комнату и вышел к мадам Фаншон почти следом за Соней.

Гостья нервно вскочила при виде княжны:

– Ах, ваше сиятельство! Хвала богородице, вы живы и здоровы!

– Садитесь, моя дорогая, – вы так бледны, сейчас я распоряжусь… Я принесу кофе. Вы не откажетесь позавтракать с нами?

– Я не уверена, что сейчас следует думать о еде.

– О еде приходится думать, если мы хотим иметь силы для борьбы с неприятностями.

Она успокаивающе улыбнулась нежданной гостье и обернулась к входящему Патрику.

– Патрик, займи беседой мадам Фаншон, а я распоряжусь насчет завтрака.

Соня поспешила на кухню, удивляясь тому, что оттуда не доносится привычных запахов и вообще никакого шума, хотя ее кухарка обычно появлялась здесь чуть свет.

Сейчас темнолицая Ода улыбнется навстречу хозяйке и скажет:

– Я приготовила для мадемуазель Софи вкусные булочки. Они сегодня получились на редкость пышными.

А Соня отзовется:

– Ах, Ода, они каждый день у вас на редкость пышные.

Но кухарки в кухне не было. Соня выбежала в коридор и позвала:

– Шарль! Шарль!

На ее крики из гостиной показался встревоженный Патрик, из‑за плеча которого выглядывала мадам Фаншон.

Тут как раз Соня увидела, как слуга, которого она призывала, идет в дом с охапкой дров.

– Шарль, вы не видели Оду?

– Недавно она была на кухне, – проговорил из‑за дров Шарль, осторожно проходя мимо нее и сбрасывая дрова у печки.

Он цепко огляделся и удивленно бормотнул:

– Да вот же она лежит!

Все вчетвером, включая подоспевших Патрика и мадам Фаншон, они склонились над лежащей кухаркой.

– Она убита!– задавленно пискнула Соня, со страхом глядя на пятно крови у головы лежащей Оды.

Мадам Фаншон, незаметно оттесняя их от лежащей, освободила достаточно места для своих действий, тронула Оду за руку.

– Нет, она жива… Как хорошо, что я взяла с собой сумку. Будто чувствовала.

Она быстро вышла и принесла из гостиной холщовый мешочек и стала в нем рыться.

– Дайте мне теплой воды, – приказала она, не оглядываясь, и Соня бросилась к плите, с трудом приподнимая тяжелый чайник.

– Позвольте мне, ваше сиятельство. – Шарль взял чайник из её рук и налил воды в какую‑то миску.

Мадам Фаншон осторожно промыла рану кухарки, а потом стала ловко бинтовать ее голову.

– Слава создателю, кость цела, – облегченно сказала она, уложив голову Оды к себе на колени. – Подайте‑ка мне вот тот пузырёк.

Соня торопливо подала, и знахарка налила в ложку несколько капель темно‑коричневой жидкости, а затем влила её в рот обеспамятевшей Оды.

Через некоторое время ресницы кухарки дрогнули, и она медленно открыла глаза. Не сообразив сразу, что она лежит на коленях сидящей на полу мадам Фаншон, первой она увидела Соню и обратилась к ней:

– О, мадемуазель Софи, что‑то ударило меня по голове, я упала… Булочки! Наверное, они подгорели… Или я так и не поставила их в духовку… Матерь божья, мне показалось, что моя голова треснула, как орех!

– Успокойся, Ода, – мадам Фаншон погладила её по руке. – По счастью, твоя голова оказалась крепче, чем ты подумала… Однако если дело зашло так далеко… Мадемуазель Софи, вы все в опасности.

Соня беспокойно поискала взглядом Патрика, который куда‑то отлучился. Именно теперь, когда он ей так нужен!

Но долго гневаться ей не пришлось, потому что Патрик опять появился в дверях и подхватил слова крестьянской лекарки.

– Наверное, вы правы, мадам Фаншон! – медленно проговорил он. – Потому что наша птичка, которую мы недавно посадили в клетку, таинственным образом исчезла.

– Думаю, здесь нет никакой тайны, – отозвалась француженка. – Скорее всего, её освободил Лео…

– Да кто он такой, этот Лео?! – возмутилась Соня. – Как он смеет расхаживать по замку и открывать запертые двери? Нам надо обратиться в полицию…

– Полиция и сама его ищет, – сказала мадам Фаншон, – но поскольку лучше Лео никто не знает здешние места и у него везде есть свои убежища, то вряд ли в ближайшее время его найдут. А если он почувствует, как говорит в таких случаях сам, запах палёного, он проберётся на какой‑нибудь корабль – Лео хороший матрос, и любой капитан возьмёт его в свою команду… Мне надо было приехать к вам раньше, но пришлось лечить одну девушку… – Она усмехнулась. – Как раз ту, что я прочила вам в горничные. А вовсе не ту, которую вы называете Вивиан.

– Значит, она внезапно заболела?

– Можно сказать и так. – Мадам Фаншон спрятала в сумку пузырек и помогла Оде подняться. – Виолетт в тот день шла к вам, но кто‑то подкрался и столкнул её в овраг… Нет‑нет, Ода, сегодня тебе придётся полежать. Не волнуйся, я допеку за тебя твои булочки. Шарль, помоги‑ка отвести Оду в комнату для прислуги.

– Ах, мадам Фаншон! – воскликнула Соня. – Вы наш добрый ангел!

– Зовите меня Аньез, – улыбнулась та, помогая кухарке подняться.

В конце концов Патрик сделал почти то же самое, что недавно и мадам Фаншон. Он отодвинул всех в сторону, легко поднял на руки Оду и понёс ее в комнатку, где кухарка хранила свои вещи и порой дремала днем часок‑другой, если выдавалось свободное время.

– А мы давайте вернёмся в гостиную, – Предложила Соня, – булочки подождут.

Мадам Фаншон согласилась, и теперь обе женщины сидели за столом, потягивали ликёр из крошечных рюмочек и неспешно беседовали.

– Думаю, могу вам рассказать, почему в доме появилась подозрительная горничная, которая, будучи раскрытой, смогла ускользнуть из запертой комнаты, – сказала Аньез Фаншон.

Патрик вернулся и тоже присел за стол, молчаливым кивком благодаря Соню, которая протянула ему налитую рюмку.

– Об этом мы и сами догадались, – пробурчал Патрик. – Потому что как раз накануне застали нашу горничную беседующей с каким‑то мужчиной. Признаться, я думал, что он убежал и больше не рискнет здесь появляться, но, видимо, этого молодца не так‑то просто напугать.

– Мы даже успели подслушать часть их разговора, – сказала Соня.

– Так вы точно знаете, что они хотели? – воскликнула Аньез.

– Ни много ни мало – захватить замок.

– Но зачем он им? То есть я хотела сказать, почему им этого захотелось? Никаких особых богатств в замке нету, а жить в нем долго самозванке всё равно бы не удалось. Да я первая забила бы тревогу, если бы в замке появились чужие люди.

– Дело в том, что Вивиан вовсе не считала себя чужой. Она объявила нам, что является внучкой покойного маркиза де Баррас.

Некоторое время мадам Фаншон смотрела на Соню, будто надеялась, что она передумает и откажется от своих слов, а потом произнесла коротко:

– Это не правда.

– Якобы ей об этом сказала её бабушка…

– Бабушка! Вся семейка Лависс – жуткие вруны. Надо же, Вивиан! Эту мошенницу звать Марсель Лависс, и она такая же сумасбродка, как её бабуля. Та всю жизнь рассказывала окружающим сказки о своём чуть ли не королевском происхождении. Всякий раз другую историю, но с одним и тем же содержанием: в деревню она попала случайно, её украли у богатых родителей цыгане и всякую другую ерунду. Сначала она своими россказнями сгубила дочь, а теперь, похоже, доведёт до каторги внучку… Кажется, с тех пор как жители нашей деревни узнали, что Антуан… что маркиз де Баррас оставил нам часть своего наследства, кое‑кто из них потерял покой, выдумывая и себе какую‑нибудь правдоподобную историю. Ту, с которой можно было бы не только грезить о богатстве, но и считать себя заслуживающим его получения… В любом случае я могу свидетельствовать, что с тех пор, как маркиз Антуан поселился в замке насовсем…

– Вы хотите сказать, что прежде он в Дежансоне не жил?

– Прежде здесь жил его дядюшка. А маркиз… занимался исследованиями – так он это называл. И был в его распоряжении небольшой домик в горах, в десяти лье от Дежансона. Мне приходилось там бывать…

Мадам Фаншон на мгновение смутилась и покраснела, но продолжила:

– По правде говоря, домик считается моей собственностью, и порой я езжу туда… Когда‑то в нем была устроена современная лаборатория. Пожалуй, на взгляд непосвящённого, слишком большая для алхимика‑любителя… Я помогала маркизу в его исследованиях и могу теперь сказать: всем своим умением врачевателя обязана его урокам… Ох, что‑то я разболталась. Мне пора на кухню, я обещала Оде. И знайте, ваше сиятельство, я всегда к вашим услугам… А ещё я подумала: отчего бы вам не завести собак?

– Собак? – удивленно переспросила Соня. Такая мысль никогда не приходила ей в голову. Дома, в Петербурге, собак они никогда не держали по причине тогдашней бедности семейства Астаховых. Чтобы содержать породистых собак, нужно было иметь довольно приличные средства и место для того, чтобы собак выгуливать. А матушка не только сдавала в аренду флигель в саду, но и большую часть сада, где с её ведома арендатор выстроил оранжерею. Но теперь‑то Соня может себе это позволить.

– Я подумаю об этом.

Она проводила француженку до двери и вернулась в гостиную.

– По‑моему, мадам Фаншон высказала очень интересную мысль, – заметил ей Патрик. – Отчего‑то я сам до этого не додумался. Вы не будете возражать против собак, мадемуазель Софи?

– Конечно же, не буду. Но, наверное, надо будет сперва укрепить изгородь и построить вольер, куда собак закрывать на день.

– Непременно займусь этим, но, если вы не возражаете, послезавтра. Свою предполагаемую поездку я решил перенести на то время, когда у нас будет всё спокойно. Назавтра же я попрошу выходной день! Ведь вы будете изредка отпускать своего дворецкого по делам?

– И я смогу узнать, что за дела ждут вас завтра?

– Вы непременно узнаете об этом, но позже.

– Ах, Патрик, вы всегда обещаете мне откровенность, когда‑нибудь потом и не всегда, кстати, своё слово держите.

– Какой я обманщик! Не обижайтесь, Софи, у нас в роду считается дурной приметой о серьёзном деле говорить заранее.

Соня всё же слегка обиделась. Она не поверила ни в какую родовую примету, а стала твердить себе, что Патрик пользуется её уступчивостью, а на самом деле охладел к своей госпоже. Наверное, у него в роду женщины недоступны и уж аристократки точно не спят со своими дворецкими.

Это что же получается? Венчанный муж её оставил и более не объявляется. Возлюбленный нашёл кое‑что поважнее своей любви к ней… Видимо, всё дело в самой Соне. Она неинтересна мужчинам как женщина, и недаром княжна засиделась в девках…

Слово за слово – она так распалила себя, так убедила в собственной ничтожности, что не только закрыла свою опочивальню на засов, но и не откликнулась на зов Патрика, когда он привычно постучал в дверь:

– Ваше сиятельство, откройте! Софи, открой! Любимая, что с тобой?

Тщетно он взывал к ней. Уткнувшись в подушку, Соня горько плакала над своей неудавшейся жизнью.

В глубине души она, конечно, понимала, что Патрик здесь вовсе ни при чём. Соня была недовольна собой, своим поведением. Разве этому её учили целых двадцать пять – скоро двадцать шесть! – лет?

Чтобы она нарушала все запреты и заповеди?

Бедная мама, должно быть, плачет на небесах, глядя на свою непутёвую дочь. Осталось совсем немного, чтобы Соня за свои деяния угодила в тюрьму.

Вот до каких дел она в конце концов додумалась!

Но, видимо, такая натура была у князей Астаховых, что непривычно им понапрасну печалиться да проливать слезы. Душа их требовала движения! Не среди ночи, понятное дело, а вообще звала к действию.

Соня вернулась мыслями к своей жизни в Петербурге. И вовсе не потому, что именно тогда она била ключом, а потому, что у Сони были планы куда серьезнее нынешних. Вроде того, как помочь своему роду стать ещё более знатным.

В Петербурге она даже начала чертить генеалогическое древо своего рода, располагать на его ветвях знаменитых и талантливых прадедов и прабабок. При том она страшно сокрушалась о том, что отличается от них заурядностью, что никаких талантов, кроме разве что привлекательной внешности, у неё нет. Она думала даже написать книгу – что‑то вроде сказаний о своих славных предках.

А во Франции она пока нашла лишь маркиза де Баррас с его золотом. И когда‑то она сможет воспользоваться богатством в полной мере!

Тут Соня вдруг встрепенулась, увлеченная пришедшей в голову новой мыслью. Для чего‑то же она появилась на свет! Не просто так проживать – день да ночь, сутки прочь, – а возможно, тоже для большого дела. Пусть она не ясновидящая и не знахарка, но вполне может послужить своему роду… Обеспечить его будущее процветание, чтобы больше никто из князей Астаховых не знал нужды!

А иначе что же получается – зря погиб дед Еремей, талантливый знахарь и алхимик. Зря хранил столько лет золото его друг‑француз. Не для того же, чтобы им могла пользоваться одна Соня! Да ей такого количества и вовек не прожить.

Итак, она явлена на свет, чтобы обогатить свой род. Не только детей и внуков, но и более далеких потомков. А как это сделать? Надо тщательно продумать и осуществить этот, казалось бы, странный план, что вдруг пришёл ей в голову.

Если на то пошло. Соня уже и так многое сделала.

Нашла золото, искать которое не пришло в голову ни её отцу, ни брату Николаю. А то, что она случайно обнаружила потайную лабораторию… Полно, да случайно ли? Нет, во всём, что с нею с той поры произошло и происходит, не иначе как перст судьбы.

Теперь надо прикинуть, сколько золота нужно Соне и, конечно, её брату Николаю для того, чтобы стать по‑настоящему богатыми людьми. Людская молва гласит, что богатства никогда не бывает чересчур, но это для людей жадных, неумеренных. И, может, Николай забрал бы себе всё, не думая о каких‑то там потомках. Впрочем, Соня тут же устыдилась своей такой мысли о брате. Почему она всегда вспоминает своего единственного кровного родственника Николя как‑то нехорошо?

Однако ближе к делу. Недавно они с Патриком спустились в подземелье и считали оставшиеся слитки. Оказалось, их там тысяча шестьсот десять штук; Иными словами, Флоримон успел вывезти меньше половины слитков – тысячу сорок четыре штуки…

Тоже немало. Вот кто‑то найдёт, порадуется!

Для ровного счета Соня заберёт шестьсот десять, а тысячу оставит впрок… Заберёт себе? А как же брат Николай? Потомкам ещё предстоит родиться на свет, а Соне, как и её брату, прожить жизнь, если господу будет угодно.

Смешно, она рассуждала, как поделить золото рода – так теперь она его называла, – совершенно не представляя себе, сколько денег можно за слитки выручить. Будет ли она достаточно богата, если разделит богатство с братом? В крайнем случае потомкам можно оставить и поменьше. Что же это им приходить на всё готовое. Ведь и Соня, и Николай не станут своё богатство только проедать, но и найдут способ приумножить… Ой, как всё это сложно!

К тому же она не представляет, как прячут клады, как охраняют их, чтобы они не достались случайному встречному.

Может, заказать четыре одинаковых крепких и хитрых замка… Нет, лучше почти одинаковых. Чтобы ключи на первый взгляд походили один на другой, но при этом хоть малой черточкой отличались.

А зачем тогда делать их похожими? Что это ей в голову приходит… Лучше просто сделать одинаковым верх ключа с монограммой и гербом рода…

Соня в мыслях своих всё больше загоралась. Словно таким образом собиралась продолжить собственную жизнь, входя в заботы потомков. Пусть вспоминают добрым словом… бабушку Соню. Она прыснула.

Ещё детей не родила, а уже про внуков думает… Значит, с учетом доли брата, семьсот пятьдесят слитков Соня разделит на пять равных частей и поместит в пяти разных местах. Нет, конечно, не только во Франции. Во Франции она оставит сто пятьдесят штук. И спрячет их… Где же? Вот, об этом надо будет поговорить с Патриком…

Соня решила поступить так: завтра она купит в магазине карту Европы, аккуратно разрежет ее на пять частей и с обратной стороны, чтобы не подглядывать и не влиять таким образом на фортуну, ткнет куда придется булавкой. В ту местность со временем она и поедет, чтобы найти очередное место для клада.

О, какие интересные дела ждут княжну: прятать клад для потомков. Неизвестно, что более увлекательно: искать или прятать!

Она видела: в кухне на гвозде висит большой красивый бронзовый ключ. Когда‑то им запирались ворота, но теперь их просто прикрывают и задвигают деревянным засовом. Надо будет его срисовать или заказать несколько замков с точно такими ключами…

Собственная выдумка стала увлекать её всё сильнее. Она нарисует на каждой части карты этот ключик, который и станет ключом клада! Ключ ключом…

Возможно, не слишком оригинально, но она ещё подумает, как лучше сделать.

Несмотря на такие будоражащие мысли, Соня быстро заснула, решив, что с завтрашнего дня займётся этим своим новым предприятием.

Поутру она не застала в замке Патрика – он, как и предупреждал, уехал по делам – и подумала, что своей глупой обидой лишила себя же возможности узнать, куда делся её дворецкий. Якобы он отыскал следы Мари – той самой звероподобной помощницы Флоримона – и, наверное, отправился её искать.

Ода уже суетилась на кухне.

– Может, вам надо было бы ещё полежать? – спросила Соня участливо.

– Ах, что вы, госпожа! Я лежать не приучена.

К тому же голова у меня почти не болит – мадам Фаншон хороший лекарь. Зато сегодня у меня получились на редкость пышные булочки. И молоко я сделала топленым, как вы любите.

– Мосье Патрик рано ушёл? – спросила Соня.

– Даже не стал ждать мои булочки. Сказал: «Не беспокойся. Ода, я перекушу солониной». Шарль приготовил ему грог, по утрам стало совсем холодно.

Ушел не прощаясь. Не захотел её будить или тоже обиделся? Что это Соня ведёт себя как маленькая девочка, а ведь они почти как муж и жена… Мужчин отправляют на каторгу за двоеженство, а интересно, женщин наказывают за двоемужество? Или такого слова в русском языке вообще нет?

Глава девятнадцатая

Вечером Соня рано ушла в свою комнату. С сегодняшнего дня в замке стала ночевать Ода. Объяснила, что её сестра вернулась из города с новым мужем и тот, кажется, неплохо относится к малышке. У него золотые руки, так что сестре не придется работать, и она станет сама заниматься дочерью. Ода теперь вроде как болтается у них под ногами, так что, если её сиятельство не возражает, она будет теперь жить в замке и только изредка ненадолго уходить, чтобы повидаться с племянницей.

Шарль, едва начало темнеть, закрыл дверь на засов, уверяя, что спит он очень чутко и, если кто постучит, сразу услышит.

Княжна за день набегалась, устала и не стала дожидаться, когда вернётся Патрик, но дверь в свою комнату на засов не закрыла, полагая, что, вернувшись, он зайдёт к ней и загладит свою вину. Тем более что Патрик сам говорил: во всех случаях ссор между мужчиной и женщиной просить прощения должен мужчина.

Но Патрик к ней не зашёл. Соня опять не заметила, как заснула, потому что накануне находилась по окрестностям замка вместе с Шарлем и наведалась к арендатору, у которого к концу года кончался срок аренды. Об этом, кстати, предупредил Соню нотариус Тюмель, которого она посетила на днях.

– Маркиз сам общался с арендатором, – вроде даже с обидой сказал ей Тюмель, – а зачем? Процент за такой контроль мы берем ничтожный, зато вам самой не придётся заниматься столь скучными делами. Вы же не хотите отнимать хлеб у бедного нотариуса?

Соня заверила молодого юриста, что не хочет.

Арендатор – в качестве его выступал глава семьи Андре Корнюэль – несколько опешил, увидев Софью на пороге своей хижины. Наверное, он не ожидал, что княжна так быстро разберётся с делами. А возможно, и надеялся, что новая владелица вообще о нём забудет. В последние годы он вообще не платил за аренду, а старый маркиз и не вспоминал об этом.

А ну как новая хозяйка заставит его оплатить все долги?

Но княжна лишь напомнила ему о том, что срок истекает и если ему ещё нужна земля…

– Нужна, еще как нужна! – воскликнул Корнюэль.

Он мысленно поминал всех святых, чтобы защитили его семейство от разорения. Но при этом старался не смотреть в глаза княжне, понимая, что ведёт себя не слишком честно.

– Теперь дела аренды будет вести мой нотариус, так что вам следует наведаться в его контору, чтобы заключить новый договор.

Вести дела с нотариусом, да еще таким молодым и хватким, как мэтр Тюмель, Корнюэлю не хотелось – этот ничего не забудет. Но уже то, что новая хозяйка не стала требовать с него возврата старых долгов, арендатора обрадовало.

Поэтому, видимо, Корнюэль начал рассказывать ей о Патрике, какой он вежливый, внимательный.

При встрече где‑нибудь непременно поприветствует.

Вот и вчера, когда скакал мимо, тоже поздоровался…

– Скакал? – удивленно переспросила Соня.

– Скакал! – подобострастно подтвердил арендатор.

Хозяйка, называется! Не знает даже, что в конюшне не хватает лошади. И Шарль не предупредил её об этом. Или он считает, что подобные мелочи женщину интересовать не могут?

Но вчера Соня ни о чем Шарля не спросила, а сегодня… Она даже не знает, возвращался домой Патрик или нет. Испытывая странную тревогу – мало ли куда мог заехать Патрик! – Соня быстро оделась и поспешила на конюшню.

Шарль чистил денник, и она некоторое время помялась, не зная, как задать ему вопрос. Прямо так, напрямую: Патрик сегодня опять уехал чуть свет? Отчего‑то даже Оду она не спросила о Патрике.

Соня приняла возможно равнодушный вид и поинтересовалась:

– А где вторая лошадь, Шарль?

Слуга выглянул из‑за перегородки и удивленно воззрился на неё.

– Но, ваше сиятельство, её взял мосье Патрик.

Ещё вчера.

– Что значит «ещё»? Со вчерашнего дня он не возвращался?

Шарль испуганно кивнул, соображая, в чём он провинился перед госпожой. И сказал тихо:

– Не возвращался. Я подумал…

Правильно говорила покойная маменька: от того, что слуги думают, ничего хорошего не происходит.

– Он говорил, что уезжает надолго?

– Нет.

От умственных усилий у Шарля даже кожа вздулась на лбу.

Соня поспешила обратно в замок. Надо порасспрашивать Оду. Она куда сообразительнее этого туповатого Шарля.

– Мадам? – вопросительно уставилась на неё кухарка, когда Соня вошла на кухню. Кажется, у Сони был очень встревоженный вид.

– Ода, скажи, пожалуйста, вчера мосье Патрик брал с собой что‑нибудь из съестного?

– Нет.

– Но, может, из кладовой…

– Ничего не тронуто, мадам, уж мне ли не знать. Что‑то случилось?

– Патрик… оказывается, наш дворецкий вчера не вернулся в замок, хотя, как говорит Шарль, вовсе не собирался где‑то задерживаться.

Всё‑таки она постеснялась сказать служанке, что это её снедает беспокойство, а Шарль и не подумал волноваться. Кухарка забеспокоилась:

– Присядьте, мадам, на вас же лица нет! Разве не может мужчина задержаться по каким‑то своим делам?

– Может, конечно, – согласилась Соня. – Но он, как ты говоришь, не взял с собой ничего из еды и меня не предупредил. Как бы не случилось с ним чего‑то плохого…

В конце концов, почему она должна стесняться своего беспокойства? Вполне может случиться так, что Патрику как раз сейчас нужна помощь, и грешно в таком случае рассуждать о том, что подумают о своей госпоже слуги.

Пусть Шарль и не очень сообразительный, но он исполнит всё в точности как она скажет. И когда Соня опять возникла в дверях конюшни, он замер со скребницей в руке, собираясь почтительно ее выслушать.

– Шарль, как ты думаешь, Клери (так звали лошадь, оставшуюся в конюшне) достаточно сильна?

– Хорошая лошадка, – расплылся в улыбке слуга, – выносливая. Мосье Патрик хорошо разбирается в лошадях. Лиз куда капризнее, но он умеет с нею управляться.

– Запрягай Клери, – распорядилась Соня, – мы поедем искать мосье Патрика, хотя, честно говоря, я совершенно не представляю, куда он мог поехать.

– Можно спросить у Корнюэля, – предложил Шарль, – он облазил здесь все окрестности, и я видел, как порой мосье Патрик расспрашивал о чём‑то его.

– Я пойду оденусь во что‑нибудь попроще, – сказала Соня, – а ты готовь повозку.

Она почти бегом вернулась в замок.

– Ода! – крикнула она с порога. – Приготовь корзинку с едой, мы с Шарлем уезжаем. Наверное, всё же с Патриком что‑то случилось. Придётся искать. Останешься одна, закрой двери на засов. Проверь, заперт ли чёрный ход.

В глазах Оды мелькнула тревога, но она ничего не стала говорить, кроме короткого:

– Приготовлю.

Соня надела мужской костюм, который обнаружила в шкафу маркиза Антуана – пришлось порыться, чтобы найти что‑то полегче и поудобнее. А возможно, это был костюм Флоримона, но он подошел ей по размеру: черные панталоны, кожаные башмаки – к счастью, у маркиза была небольшая нога. Нашла подходящий сюртук, шерстяной плащ и шляпу‑треуголку, под которую смогла упрятать свои густые волосы.

Она услышала звук тяжелых шагов Шарля и выскочила из комнаты. Ода как раз протягивала слуге накрытую белой холстиной корзинку.

– Я положила фляжку с коньяком, – сказала она Соне. – Мосье Патрик его очень любит. Оставалось полбутылки, а фляжка как раз полна.

– Спасибо, Ода, ты права, коньяк может пригодиться.

– Куда едем? – поинтересовался Шарль.

Сомневается, поняла Соня, что она его послушает.

– Сначала к Андре Корнюэлю, а потом – куда он скажет.

Шарлю явно понравилось, что его совет оказался кстати, и он добродушно прикрикнул на Клери:

– Двигай, ишь задумалась!

Арендатор выслушал просьбу княжны с непроницаемым лицом и ушёл в дом. Она даже растерялась: обиделся он на неё за что‑то? Всё‑таки надо всегда помнить, что французы – совсем другой народ, а Соня ведёт себя так же, как вела бы в России.

Не было Корнюэля довольно долго, по крайней мере, так показалось Соне. Потом он вышел, переобутый в высокие сапоги, в куртке из синей парусины и надвинутом на глаза кепи.

– Я поеду с вами, – сказал он и, не спрашивая у Сони разрешения, взгромоздился на козлы рядом с Шарлем. – Вы без меня не найдёте.

Это он прокричал уже сверху, так что Соня едва разобрала его слова – как раз в этот момент свистнул кнут Шарля, и повозка тронулась.

В маленькие мутные оконца Соня почти ничего не видела. Она хотела было открыть дверцу, но дорога пошла наверх, как видно, по разбитой колее, и придерживать дверцу, а заодно и самой стараться не упасть было трудно – повозку швыряло из стороны в сторону, так что в конце концов княжна бросила эту затею и покрепче ухватилась за сиденье.

Наконец изматывающая тряска кончилась. Повозка остановилась, и Шарль, открыв дверцу, подал Соне руку.

– Кажется, мы приехали.

– Кому кажется? – ворчливо поинтересовалась Соня.

– Андре думает, что это она, та самая хижина.

Соня взглянула в ту сторону, куда он показывал.

Повозка остановилась на небольшом пригорке, а чуть ниже, метрах в пятидесяти, прилепилась небольшая бревенчатая хижина со слегка покосившейся крышей.

В этот момент в наступившей тишине раздалось слабое лошадиное ржание.

– Это Лиз, ваше сиятельство! Вы слышите? Это голос Лиз!

Он чуть ли не со слезами взглянул на Соню, как будто она не разрешала ему немедленно броситься к жалобно ржущей лошади. Ей оставалось только кивнуть, и Шарль, почти не разбирая дороги, бросился в ту сторону через мокрые кусты.

Некоторое время спустя он воротился, ведя лошадь на поводу.

– Бедняжка. Она там стояла у дерева всю ночь без воды, без еды.

Он целовал лошадь в морду, и она радостно терлась о его плечо.

– Погоди, моя маленькая, – приговаривал, как ребенку, Шарль, – я сейчас дам тебе немного сена. Как чувствовал, прихватил охапку…

Андре стоял рядом с повозкой и понимающе поглядывал на суетящегося слугу.

– Послушайте, – сказала ему Соня, – а где же тогда Патрик? Вряд ли он просто так бросил бы лошадь привязанной у дерева.

– Может, в той хижине? – предположил вернувшийся к ним Шарль.

– Не может! – отрезал Корнюэль. – Разве ты не видишь, что дверь закрыта на засов! Не сам же он себя внутри закрыл.

– Давайте покричим, – сказала Соня, – вдруг он откликнется. – И первая же закричала:

– Патрик!

– Патрик!

– Патрик! – пронзительно повторил за нею Шарль.

– Патрик! – неожиданным басом взревел Андре.

Так они какое‑то время кричали и ревели, пока Соня не догадалась скомандовать:

– Тихо!

И они услышали, как будто из‑под земли слабый голос:

– Я здесь!

– Его забрал к себе сатана! – свистящим шепотом проговорил Шарль.

– Не говори глупости! – рассердился Корнюэль. – Мне кажется, что он просто провалился в какую‑то яму. Откуда доносился крик?

– Оттуда! – Шарль и Соня одновременно показали в разные стороны.

– Нет, так не пойдет. – Незаметно Андре взял на себя роль командира. – Давайте еще раз позовем, а потом по моему знаку сразу замолкаем.

Они крикнули, замолчали и опять услышали голос Патрика, и в самом деле доносящийся будто из‑под земли.

– Вот где это! – определил Корнюэль, к слову сказать, почти посередине между направлениями, указанными его спутниками.

Андре не торопясь направился туда, сделав знак Соне и Шарлю никуда с места не трогаться.

Вскоре он склонился над чем‑то чуть в стороне от тропинки, ведущей к запертой хижине, и махнул им рукой.

– Прихватите веревку в моём мешке на сиденье и идите сюда.

Шарль кинулся к мешку, а Соня заторопилась к Андре.

Это была замаскированная волчья яма.

– Да, приятель, угораздило тебя! – Корнюэль склонился над ямой, в которой, неловко подогнув ногу, сидел Патрик.

Вслед за ним над ямой появилось взволнованное лицо Сони, которая, не выдержав плачевного вида своего дворецкого, громко ахнула. Патрик грустно улыбнулся ей.

– Видимо, ваше сиятельство, у вас на роду написано, пусть и с помощью других, врачевать мои раны… Кажется, я сломал ногу.

– Главное, вы живы, а кость ваша срастётся.

Она успокаивала его совсем по‑матерински, пока подоспевший Шарль не принёс моток верёвки, и теперь они с Андре совещались, как лучше поднять Патрика.

– Здравствуйте, мосье Патрик! – сказал Шарль, словно они встретились на кухне.

– Здравствуй, Шарль. Как там Лиз?

– С ней всё в порядке, поест и успокоится. Я думаю, её пока не надо запрягать, пусть Клери потрудится.

– Полезай‑ка ты, парень, вниз, видишь, у мосье нога сломана, поможешь его поднять. Обвяжешь веревкой, а потом снизу поддержишь сколько можно.

– Может, лучше я спущусь? – предложила Соня. – Все‑таки, чтобы вытащить Патрика, нужна сила…

– Нога у меня, положим, сломана, но руки‑то целы, – подал голос Патрик. – И правда, пусть мадемуазель Софи поможет мне завязать веревки, а дальше уж я себе руками помогу.

Мужчины спустили Соню вниз, и она помогала Патрику сделать узел на поясе, а потом поддерживала, чтобы он смог разогнуться и подняться. Соню вытащили из ямы безо всяких трудностей.

Мужчины подставили Патрику свои плечи, чтобы довести его до повозки, но он неожиданно заупрямился:

– Погодите! Со мной уже всё в порядке. Разве что мадемуазель Софи перебинтует мне ногу, а вот Андре и Шарля я попрошу сходить к избушке и посмотреть, кто там заперт.

– Вы думаете, в хижине есть кто‑то?

– Есть. Я слышал плач – по‑моему, женский.

Ночью здесь всё так хорошо слышно.

– А может, это какой‑нибудь зверь? – боязливо сказал Шарль.

– Вряд ли зверь может молиться и призывать на подмогу господа нашего.

Шарль перекрестился и оглянулся на Андре.

– Человек в запертой хижине… А ведь… судя по всему, никого не было поблизости уже несколько дней.

– Я подумал о том же, – кивнул Патрик.

– Если этот человек сидит взаперти уже много дней, то несколько мгновений может ещё подождать, – остановила Соня мужчин, вознамерившихся идти к одинокой хижине. – Сначала вытащите из повозки попону, мой шерстяной плащ и расстелите на земле. Мы положим на них Патрика. Шарль, мы, кажется, брали с собой топор? Сруби тонкое деревце и расщепи его пополам – мне нужны две шины.

Мужчины удивленно переглянулись. Соне некогда было объяснять им, что, когда она ещё была девочкой лет четырнадцати, её покойная ныне матушка пригласила из полка её брата Николая лейб‑медика, и он два дня учил Соню, как в случае чего ухаживать за ранеными. Так что о том, как накладывать шины и делать перевязки, она успела узнать.

Патрика примостили у широкого ствола дуба, и Соня занялась его ногой, пока Шарль, прихватив топор, а Андре – нож, двинулись к хижине.

Соня вынула свой стилет, который, выходя из дома, всегда брала с собой, и распорола сапог, а потом и штанину на поврежденной ноге. Как Патрик ни храбрился, боль он испытывал нешуточную. Она смотрела на его бледное лицо, капли пота на лбу и приговаривала:

– Я осторожно, тихонечко, всё будет хорошо…

Нога распухла и посинела, и она про себя ругнула неведомого человека, запертого неизвестно кем в доме, так что им теперь приходилось ждать, когда мужчины вернутся, вместо того чтобы мчаться в Дежансон по возможности быстрее.

Холстину, которой была прикрыта корзинка с едой, она разрезала с помощью стилета на полосы и стала осторожно прибинтовывать самодельные шины к ноге. Перед процедурой она протянула Патрику фляжку с коньяком.

– Выпей, это смягчит боль.

– Ты мой любимый доктор, мой нежный ангел‑хранитель… Как я мог сомневаться в том, что ты меня найдёшь и вытащишь из этой проклятой ямы.

Надо же было мне так глупо попасться. Я даже нож оставил в седельной сумке, не говоря уже о том, что у меня во рту не было ни крошки…

– Ой, я совсем забыла! – Соня хлопнула себя по лбу. – Ода приготовила целую корзинку съестного.

– Ода сама до этого додумалась? – лукаво спросил он, глядя горящими глазами, как она выкладывает припасы на кусочек холстины.

– Я ей приказала.

Он отхлебнул из фляжки.

– Это какое‑то лекарство?

– Ода сказала, что коньяк.

– Он так странно горчит, что я подумал, лекарство. Наверное, оттого, что я слишком голоден.

Патрик жадно набросился на еду, но надолго его не хватило.

– Что‑то я совсем ослабел, – пожаловался он, бледнея на глазах.

– Ничего, скоро приедем домой, пригласим мадам Фаншон, она вылечит ногу…

Но Патрик её уже не слышал – потерял сознание.

Соня заботливо укутала его в свой плащ, подумав, что, скорее всего, он простудился, сидя в мокрой сырой яме. Ведь сегодня только первый день не шёл дождь и из‑за гор выглянуло бледное утреннее солнце. Там, на востоке. И если перевалить за одну гору, а потом за другую и идти вперед, на северо‑восток, через границу, а потом ещё через одну, можно добраться до Петербурга. Там уже холодно и, наверное, выпал снег, а ледяной ветер с Невы пробирается под одежду – сыро, промозгло… Но так тепло сердцу даже при воспоминании о холоде и сырости поздней осени на родине…

Из хижины всё еще никто не вышел. А что, если на мужчин напал кто‑то, огромный и страшный? Уж в чём Соня поднаторела, так это во всяких ужасных картинках, которые она рисует в своём воображении при любой возможности.

Она взглянула на безжизненное лицо Патрика.

Нос его заострился, а кожа на лице стала прямо мертвенно‑бледной. Неужели такое возможно? Только что он был весел, шутил. Сломанная нога приносила ему боль, а он старался этого не показывать.

Наконец из хижины показались Шарль и Андре.

Они несли какой‑то сверток. По той осторожности, с которой они с ним обращались, несли мужчины человека живого.

Значит, Патрику ничего не показалось, как она вначале подумала. Соня положила ему руку на лоб.

Лоб был вовсе не горячий, а, наоборот, какой‑то липкий и даже холодный, словно кровь его потихоньку выливалась куда‑то, пока неизвестно куда.

Если он простудился, то лоб его, скорее всего, горел бы огнем. Возможно, он бы что‑то говорил в бреду.

Но Патрик даже не шевелился.

Прежде пышные, его рыже‑каштановые волосы будто опали и повисли неровными прядями. Тонкий с горбинкой нос заострился и словно утончился.

И теперь не было видно его небольших, чуть удлиненных к вискам глаз теплого карего цвета.

Чем больше Соня смотрела на Патрика, тем отчетливее видела, как оно меняется. Словно какой‑то недобрый художник расписывает его мрачными предсмертными красками.

«Сейчас же прекрати! – прикрикнула она сама на себя. – Это же надо такое выдумать: предсмертные краски у мужчины, который всего‑навсего сломал ногу!»

Но вот Андре с Шарлем появились на тропинке, таща тяжелый сверток.

Потом они положили его на землю поодаль, а сами подошли поближе.

– Кто там?

– Женщина, – сказал Корнюэль. – Она без сознания. Страшно даже подумать, сколько времени она провела одна, без пищи и воды. Да ещё какой‑то монстр привязал ее к стене – нарочно для веревки кольцо вбил. Так она и сидела, как собака. То, что он ей из еды оставил, она давно съела. Бедняга даже стену проковыряла – дерево, что ли, жевала… А уж страшная, не приведи господь! В кошмарном сне приснится – не проснёшься!

– А что же вы её там оставили?

– Да воняет же! – выпалил Шарль.

– Боюсь, у нас с вами на руках двое больных, и оба без сознания. Хотела я вас покормить, но прошу, давайте уж в замке поедим. Сейчас надо ехать поскорее да доктора привозить. Мне одной не справиться.

С большим трудом мужчины погрузили в повозку обеспамятевшего Патрика. Потом и вовсе бесчувственную неизвестную. Запах от плаща, в который ее завернули, исходил мерзостный.

Соня наклонилась над неподвижной женщиной, стараясь не дышать, и заглянула ей в лицо. Спаси и сохрани! Может, кто‑то потому и держал её в этой хижине, чтобы она людей не пугала? Вдруг она какой‑нибудь монстр? Вот сейчас полежит, придёт в себя, а потом как вцепится в горло…

– Софи, – вдруг услышала она слабый голос Патрика, – это та женщина?

– Видимо, та, раз ее вынесли из той хижины, – не сразу поняла Соня, что он хочет узнать.

– Ну, как она?

– Без сознания, – ответила княжна и только тут поняла смысл вопроса Патрика.

– То есть ты хочешь сказать, что это Мари? Но тогда за что её держали взаперти?

Она еще раз вгляделась в лицо женщины, которую назвать таковой можно было лишь по отдельным частям тела.

– Да, это Мари, но почему тогда Флоримон так жестоко с нею обошёлся?

Но ей никто не ответил. Видимо, Патрик израсходовал все силы на два своих вопроса. Для чего‑то ему надо было, чтобы она подтвердила: нашли Мари.

Он думает, что она приведёт их к золоту? Да, свое состояние Патрик зарабатывал не за страх, а за совесть.

Соня обратилась к своему арендатору:

– Андре, не могли бы вы проехать с нами к замку и помочь выгрузить из повозки наших больных? А потом я хочу послать Шарля за лекарем в деревню – это мадам Фаншон, может, знаете. И Шарль нарочно сделает крюк, чтобы завезти вас домой… Да, а ваш плащ мы выстираем и потом пришлем его вам с Шарлем.

– Конечно, ваше сиятельство, о чём речь. Я буду помогать вам столько, сколько нужно.

– Не знаю, как и благодарить вас, – обрадовалась Соня.

– Но можете догадаться, – усмехнулся он. – Например, отсрочить очередной платеж за аренду.

– Я согласна, – коротко кивнула она. – И предупрежу мэтра Тюмеля.

Соня слышала, как Шарль и Андре усаживаются на козлы. Повозка качнулась.

– Шарль, пожалуйста, поаккуратнее! – попросила его Соня, приоткрыв дверцу.

– Да разве ж я не понимаю, – буркнул слуга, и повозка покатила к замку.

Глава двадцатая

Патрика мужчины положили на кушетку в гостиной. А сверток с Мари отнесли в бывшую спальню маркиза – из остальных незанятых сейчас комнат замка она была наиболее обжитой.

Соня поспешила на кухню, где помогла Оде поставить на огонь огромную кастрюлю с водой. А точнее, проследила, чтобы Ода поставила её полупустую, чтобы потом самой и долить её доверху.

Кухарке пришлось поторопиться, чтобы разогреть обед. Её госпожа и так продержала мужчин без еды, торопилась привезти в замок Патрика.

– Сколько человек будет обедать? – привычно спросила Ода.

– Считай: мы с тобой. – При этих словах кухарка улыбнулась: Соня не видела, чтобы Ода когда‑нибудь ела за столом. Наверное, делала это в перерыве между приготовлением пищи. – Затем Шарль, потом, возможно, в замке придётся задержаться мадам Фаншон, а ещё Корнюэль. Ой, я совсем забыла предложить ему у нас пообедать. Но, может, Шарль догадается…

– Пустое, он всё равно откажется, – хмыкнула Ода. – Его Амели с юга, а там готовят по‑другому, и Андре успел привыкнуть к её стряпне…

Шарль вернулся довольно быстро. Видно, перехватил мадам Фаншон где‑то по дороге.

– По‑моему, я к вам зачастила, – сказала она Соне и, словно они были близкими подругами, чмокнула её в щеку. Но, видя изумление княжны, чуть смущенно улыбнулась. – Простите, мадемуазель Софи, я слишком импульсивна и невоспитанна.

– Что вы! – спохватилась Соня. – Мне это было приятно. Как будто, знаете ли, в гости приехала подруга. У меня давно уже нет подруг.

– Показывайте, где ваши больные. Шарль говорит, на сегодня у вас их целых два.

– Тогда начнем с Патрика. Он лежит здесь, в гостиной.

Мадам Фаншон торопливо приблизилась к лежащему Патрику, но почему‑то не коснулась его, а несколько растерянно оглянулась на Соню.

– Скажите, ваше сиятельство, а почему вы послали за мной, а не за доктором Покленом? Он много лет лечил маркизов де Баррас, а до того – его отец, Жюльен… У меня нет патента, я лечу что‑нибудь несложное, вроде вывихов, переломов, серьезные случаи…За них я просто не имею права браться.

– Но у Патрика как раз такой случай – его нога сломана, – нарочно чуть легкомысленно проговорила Соня, внутренне холодея от нехорошего предчувствия. – Мой дворецкий угодил в волчью яму, мы его еле вытащили. Я наложила шину. Вы считаете, я сделала что‑то не правильно?

Аньез Фаншон вновь подошла к Патрику и откинула с ноги плащ.

– Нет, перевязка сделана довольно умело. Вы где‑то учились?

– Так, всего пару занятий у известного медика… Но что вас беспокоит?

– Ваш дворецкий мертв, – сказала Аньез, – и вряд ли это произошло из‑за перелома.

– Как – мертв? – громко удивилась Соня. То есть она говорила вроде нормально, но вышло у неё громко.

И вообще все звуки для неё словно обострились, так что больно били Соню по ушам, по голове, а потом ей стало не хватать воздуха, и она тщетно, будто выброшенная на берег рыба, открывала рот, но внутри что‑то никак не давало сделать полный глоток.

А потом свет в е глазах померк.

Пришла в себя Соня от того, что её хлопали по щекам и требовали:

– Очнитесь, Софи, очнитесь!

– Что со мной? – спросила Соня и от неожиданности хотела быстро подняться, но у нее закружилась голова.

– Вы потеряли сознание, – объяснила ей мадам Фаншон. – С моей стороны было опрометчиво вот так, без подготовки, сообщать вам такую удручающую весть.

Тут Соня всё вспомнила и содрогнулась от страха: как мог молодой, здоровый человек, всего два дня назад… любивший её, вдруг ни с того ни с сего уйти из жизни? Да что там два дня, два часа назад он ещё был жив и весел. И даже шутил, сидя на дне кем‑то недобрым устроенной ловушки.

Она опять сделала попытку подняться, но Аньез Фаншон ей не позволила:

– Лежите, моя дорогая. Сейчас придёт доктор Поклен и решит, достаточно ли вы для этого пришли в себя.

– Вы вызвали доктора из‑за моего обморока?

Мадам Фаншон отвела взгляд в сторону, но ответила:

– Он непременно должен посмотреть, по какой причине умер ваш дворецкий. Мне его смерть показалась подозрительной. Извините, что я вам об этом говорю, но лучше, чтобы вы знали всё как есть на самом деле.

– Вы хотите сказать, что Патрика убили? Но кто? Мы все время были на глазах друг у друга. Правда, Шарль и мосье Корнюэль ненадолго уходили, и я оставалась с ним одна… Но я могу поклясться, что вовсе не хотела смерти Патрика.

– Я и не сомневаюсь в этом! – воскликнула Аньез. – Но без врача мы не можем получить свидетельство о смерти вашего дворецкого. А вдруг кто‑то полюбопытствует, почему он умер?

– Скажите, Аньез, а Мари… Та женщина, которую мы привезли с собой, она тоже умерла?

– Но мне ничего о ней не говорили. Ну, то, что она тоже нездорова… Вы хотели, чтобы я её осмотрела?

– Судя по всему, женщина слишком много времени провела на привязи…

– Что вы сказали?

– Ну да, так, по крайней мере, рассказывали Шарль и Андре, когда они её нашли в заброшенной хижине.

К тому же женщина так грязна… Когда ее нашли, она тоже была без сознания. Может, от голода, а может, по причине какой‑то болезни.

Соня говорила эти слова и не смотрела в лицо мадам Фаншон, как будто разговаривала сама с собой.

Она боялась встретиться взглядом с Аньез, прочесть в них подтверждение тому, что пока упорно не хотело умещаться в её голове.

А когда она всё же взглянула, то увидела на лице женщины гримасу ужаса. И смотрела она вовсе не на Соню, а куда‑то поверх её головы.

Соня приподнялась на локте. Она была уже готова к тому, что картина окажется страшной, но Аньез, без подготовки, получила чувствительный удар. В дверях стояла Мари, закутанная в плащ Корнюэля.

Теперь Соня испугалась скорее за мадам Фаншон, потому невольно сказала несколько громче, чем следовало, – почти на грани истерики:

– Здравствуй, Мари! Ты меня узнаешь?

Та закивала мелко‑мелко, словно затряслась.

– А это мадам Фаншон, она лекарь. Я как раз просила её посмотреть, что с тобой. Чтобы помочь, понимаешь?

Опять подрагивание головой. А затем существо, мало похожее на женщину, хрипло произнесло:

– Есть.

– Да, да, конечно, – заторопилась Соня, – пойдём на кухню, я тебя покормлю.

Она двинулась в сторону Мари, и та опять сказала:

– Есть.

– Я поняла, ты голодна. – Соня подошла ближе и стала говорить медленнее, почти по слогам, потому что её, кажется, не понимали:

– Иди за мной. Дам еды. Хлеба. Супа. Булочек.

Мари то ли рыкнула, то ли сглотнула слюну.

«С такой внешностью только детей пугать, – смятенно подумала Соня. – Что же мне с нею делать?»

Разве что оставить в доме для устрашения таких, как Вивиан, псевдонаследников маркиза Антуана?»

– Ода, – сказала она, появляясь на кухне, – только не пугайся, у нас чужие люди. Эту женщину зовут Мари, её нужно покормить.

И она отступила в сторону, давая возможность кухарке рассмотреть чужого человека. Надо отдать должное. Ода оказалась не из пугливых. Взглянула на вошедшее существо как бы мимолетно, но цепко. Но сказала всё же:

– Помыться бы тебе сперва, девка. Её сиятельство приказала нагреть для тебя воды. Она уже закипает.

– Ничего, вымоется позже. Сначала покорми, – повторила Соня.

– Нет, сюда не иди! – прикрикнула кухарка на Мари, когда та, как сомнамбула, потащилась прямо к ней. – Там останься. А то мне в кастрюльки ещё чего насыплешь!

«Теперь они без меня разберутся, – подумала Соня. И тут в её мозг будто игла воткнулась:

– Патрик! Патрик умер!»

Мысль эта бродила в её голове, словно потерявшийся ёж, и тыкалась, колола изнутри острыми иглами, так что Соня сжала голову руками, чтобы унять боль.

– Госпожа… – услышала она сочувственный голос Оды, но сейчас Соня не была расположена ей ничего объяснять, а потому просто отправилась прочь из кухни.

Она ещё шла к гостиной, когда в двери возник Шарль и сказал ей:

– Ваше сиятельство, я привез врача!

И Соня поплелась навстречу деловитому круглолицему коротышке, который бодро как бы катился по коридору.

Тот сразу заговорил, зажурчал, и странным образом его речь успокоила Соню, словно могла вернуть с того света Патрика.

– Здравствуйте, княжна, давно пора нам было познакомиться. Маркиз Антуан моих советов не признавал, а вы, пожалуй, чересчур молоды, чтобы прибегать к моим услугам. Разве что надумаете ребеночка родить… Кха‑кха!

Он засмеялся, как закашлялся. Заметил, что Соня не разделяет его веселья, и посерьёзнел:

– Что у вас случилось?

– Ох, доктор Поклен, и не знаю, как происшедшее объяснить. Мы привезли в замок двух людей – мужчину и женщину. Обоих без сознания, но женщина уже сидит на кухне и ест, а мужчина мёртв. Причем до того, как умереть, он всего лишь сломал ногу, провалившись в волчью яму, и перед тем, как его нашли, просидел в ней около суток…

– Человеческий организм так хрупок, – вздохнул доктор. – Мне приходилось видеть случаи, когда вдруг выздоравливали смертельно больные и умирали люди, на вид здоровые… Могу я взглянуть на покойного?

– Пожалуйста, проходите в гостиную.

– Здравствуйте, мадам Фаншон, – поздоровался доктор со знахаркой. – Тяжелый случай, а?

– Мне сказали, что дворецкий сломал ногу, а когда я приехала, то увидела, что он уже не дышит.

– Вы его трогали?

– Нет, только взглянула.

– То есть вы уверены, что это не глубокий обморок?

– У меня, конечно, нет ваших знаний, – проговорила Аньез, – но мертвеца от живого я отличить могу.

– И каково ваше мнение о причинах смерти, коллега?

Доктор осклабился и выжидательно взглянул на Аньез Фаншон.

– По‑моему, мосье Патрик отравлен.

От неожиданности Соня вскрикнула и с изумлением посмотрела на знахарку: что она себе позволяет! Потому и настаивала на приезде доктора, потому ничего не стала говорить Соне. А она‑то, дура, считала Аньез чуть ли не приятельницей. Что бы сказал бедный маркиз де Баррас, случись ему вернуться с того света и взглянуть на бывшую возлюбленную?

– Вы хотите сказать, Аньез, что Патрика отравила я? – собрав всю свою волю, холодно спросила её Соня.

– Что вы, ваше сиятельство, – мягко пожурил её доктор, – врач всего лишь задает вопрос, отчего больной умер, а кому это выгодно, интересует обычно полицейского.

– Простите, – смутилась Соня, внутренне удивляясь, отчего она не бьётся в истерике, не рвет на себе волосы, а выясняет причину смерти Патрика, как будто обсуждает его легкое недомогание.

Скорее всего, она невольно отодвигала от себя осознание того, какая тяжесть на неё обрушилась, какую потерю она понесла!

Одна! Опять одна! И не на кого положиться, некому довериться. Только от этой мысли всё в ней заледенело, и Соня застыла посреди комнаты, полностью уйдя в свои мрачные мысли, пока доктор Поклен не тронул её за руку:

– Вы можете сказать, мадемуазель Софи, что покойный ел перед смертью?

– Он выпил коньяк и съел кусочек холодной телятины. Совсем маленький. Сказал, что у него вдруг пропал аппетит.

– Могу я взглянуть на этот коньяк?

– Конечно, фляжка до сих пор осталась у меня в плаще. Я сейчас принесу.

Она почти бегом выскочила в прихожую и так же быстро вернулась.

– Вот, здесь ещё есть коньяк… Да, кстати, Патрик… покойный сказал, что у него какой‑то странный вкус.

– А можно мне взглянуть на бутылку, из которой его наливали?

– Момент.

Она подошла к кухне и позвала:

– Ода, иди сюда.

– Бегу, ваше сиятельство. – Она вышла, держа на весу мокрые руки.

– Где ты взяла коньяк, который налила во фляжку? – строго спросил у нее доктор.

– Мне дала бутылку Вивиан. Сказала, что мосье Патрик забыл её где‑то. Бутылка была лишь едва початая, вот я и налила из неё коньяк во фляжку. В бутылке коньяк ещё остался.

– И где она, та бутылка? – опять спросил доктор, и Соня поняла, что его расследование не так уж далеко от полицейского.

Ода обратила вопросительный взгляд на Софью. Мол, что нужно этому человеку и почему он меня отвлекает от дел?

– Я помогаю Мари мыться, – пояснила она, – бедняжка совсем ослабела.

– Пусть немного посидит в лохани. Отмокнет, – рассеянно посоветовала Соня. – Выполняй, что говорит доктор.

Ода больше не спорила. Она нарочито тщательно вытерла о фартук мокрые руки, повернулась и вышла. А через некоторое время принесла бутылку.

– Если доктор думает, будто я отпивала из этой бутылки коньяк, то могу сказать, что я вообще не пью таких напитков. Они мне и не нравятся. Если я что и пью, так это сидр…

– И правильно делаешь, голубушка, – рассеянно проговорил Поклен, – дольше проживешь.

– Мне можно идти? – спросила Ода.

– Иди, иди, понадобишься, ещё позовём. – Доктор с некоторой жалостью посмотрел на Соню. – Ничего не поделаешь, ваше сиятельство, придётся известить полицию о столь скоропостижной смерти вашего дворецкого. Дома я сделаю анализ коньяка, но уже сейчас могу сказать, что присоединяюсь к мнению уважаемой мадам Фаншон – этот случай очень похож на отравление.

Соня услышала в коридоре тяжелые шаги Шарля – просто удивительно, как всегда вовремя появляется этот малый!

– Госпожа, я пришел узнать, не нужно ли вам чего‑нибудь, потому что мы договорились с Корнюэлем, что он даст мне…

– Потом, Шарль, потом ты сходишь к Корнюэлю, а сейчас нужно съездить в полицейский участок и привезти сюда кого‑нибудь…

– Съездить в полицию? – изумился Шарль. – Но зачем? Вы не подумайте, ваше сиятельство, но мне никогда прежде не доводилось ездить в участок, потому что я никогда не нарушал закон…

– Помолчи, Шарль! – взорвалась Соня. – Твое мнение и желание здесь ни при чём. Нам срочно нужен кто‑нибудь из слуг закона. Скажи, доктор Поклен подозревает, что у нас в замке совершено убийство.

– А кто убит? – упавшим голосом спросил Шарль.

– Мосье Патрик Йорк, мой дворецкий.

– Мосье Патрик умер?!

– А о чем я тебе толкую?

– Еду, уже еду!

Шарль затопал к выходу, оглядываясь на ходу.

Словно проверял, не шутит ли с ним кто‑нибудь.

– Вы ещё останетесь, доктор? – спросила Соня. – Ода испекла сегодня прекрасные булочки… Простите, вы, наверное, теперь побоитесь есть в замке.

– А вы уже эти булочки ели?

– Ела.

– Ну, тогда и я рискну.

– А я пока пойду взгляну на вашу Мари. Должна же быть и от меня какая‑то польза, – отозвалась долго молчавшая мадам Фаншон.

– Пожалуйста, Аньез, – с трудом улыбнулась ей Соня. – Вы меня этим очень обяжете. Столько на меня сегодня свалилось, голова кругом!

Аньез ушла, прихватив свою холщовую сумку.

И Соня отправилась за нею следом, чтобы принести доктору обещанных булочек и молока. Но его голос приостановил её в дверях.

– Мне не показалось – ваш слуга говорил, что у вас двое больных?

– Да, мы нашли в одном заброшенном домишке женщину, которая много дней провела без пищи и воды. Она была без сознания, но сейчас, кажется, пришла в себя.

– Тогда, думаю, не помешает мне взглянуть и на неё.

– Пойдёмте со мной, доктор. К сожалению, всё наиболее важное у нас происходит на кухне, но, к; счастью, она для этого достаточно велика.

Глава двадцать первая

Когда Соня и доктор Поклен появились на кухне, мадам Фаншон с помощью Оды заворачивали Мари в чистую простыню. Увидев незнакомого мужчину. Мари глухо заворчала – будто взрыкнула большая собака.

Кто воспитывал эту девушку?! Если она так ужасающе некрасива, то это вовсе не повод казаться ещё и злобной.

Соня представила, как она стала бы перевоспитывать Мари, и усмехнулась про себя. То, что с её помощью девушку спасли из заточения, ещё не говорит о том, что она захочет остаться в замке или поступить в услужение к его хозяйке.

Да и стоит вспомнить о том, как княжна обучала несчастную Агриппину. Случалось, и подзатыльник ей отвешивала, и злилась на её несообразительность.

Чего греха таить, бывало, и дурой обзывала. Что же сейчас‑то ей опять поучительствовать захотелось?

И вообще, странные вещи происходят с Сониной головой! Она будто нарочно поворачивает все её мысли совсем в другую сторону от смерти Патрика.

Значит, Соня боится тех своих прежних мыслей – что она черствый, бездушный человек, не умеющий любить.

Ей бы сейчас упасть на хладный труп Патрика и вскричать:

– О, любимый, зачем ты оставил меня? На кого покинул? Я хочу уйти в иной мир вместе с тобой, и рвать на себе волосы, и биться в рыданиях.

А вместо этого она прошмыгнула мимо остывающего тела возлюбленного, стараясь не смотреть в его сторону. Оказывается, всевышний не только не дал Соне талантов её знаменитых прабабок, но и лишил многих самых обычных человеческих качеств. Вот от этих мыслей ей хотелось плакать, и биться головой о стену, и проклинать себя, такую… такого урода в своей знатной семье! ;.

И опять вместо особых сожалений, которые так и остались не услышанными никем из других людей, она сказала только:

– Ода, ты приготовила постель для Мари?

– Приготовила, ваше сиятельство.

Кажется, кухарка у нее на все про все, потому что осталась единственной служанкой‑женщиной. Не станешь же привлекать Шарля к таким делам, как уход за Мари. Её сиятельство никак не выберет время, чтобы найти себе горничную. На всякий случай она проговорила:

– Это ненадолго. Ода, потерпи. Скоро я найду новую горничную и освобожу тебя от столь многочисленных хлопот.

– Не беспокойтесь, ваше сиятельство, – разулыбалась в ответ Ода, но потом, вспомнив про печальные обстоятельства появления в замке доктора, нахмурилась. – Всё будет хорошо, мадемуазель Софи, вот увидите!

Соня качала головой. Что хорошо‑то? Патрик воскреснет?!

Аньез Фаншон, придерживая Мари за плечи, сказала Соне:

– Разрешите мне, ваше сиятельство, немного похозяйничать. Надо подобрать вашей находке кое‑что из гардероба. Её прежнюю одежду пришлось сжечь, хотя Мари очень этому сопротивлялась.

Поклен нерешительно приблизился к женщинам, но обратился к Аньез Фаншон:

– Вы не нашли никаких серьезных болезней, мадам? Или мне стоит всё же осмотреть эту… женщину?

– Мари истощена, – ответила та, будто докладывала своему начальнику. – Похоже, была на грани нервной горячки, но теперь, слава богу, она приходит в себя. Кроме этого, на её теле имеются рубцы от кнута – видимо, девушку жестоко истязали…

Крупные слезы полились из красивых глаз Мари.

– Флоримон! Бил! Говорил, сдохни!

– О ком это она? – удивился доктор Поклен. Судя по всему, он никак не связывал это имя с именем сына маркиза Антуана.

Потому Соня ответила уклончиво:

– О своем прежнем хозяине.

А мадам Фаншон продолжала:

– Это ничего. У меня есть очень хорошая мазь – через неделю от рубцов не останется и следа. Остальное сделают сон и хорошее питание. Думаю, совсем скоро Мари встанет на ноги.

– Вот как? – заинтересовался доктор. – Вы тоже изобрели ранозаживляющую мазь?

– Да, кое‑какие травы завариваю, добавляю меда, сока алоэ, пальмовое масло – мне привозит его один знакомый моряк…

– Интересно бы посмотреть действие вашей мази.

– Она многократно опробовалась на моих сыновьях, – улыбнулась Фаншон.

Соня немного рассердилась: что‑то эти лекари всё норовят шутить и улыбаться. Но тут же укорила и себя – сама она тоже старается не думать о смерти. А уж ей‑то Патрик был куда ближе, чем им.

Доктор посмотрел вслед уходящим женщинам и сказал Соне:

– Какая способная женщина эта Фаншон! Жаль, что она не может учиться в медицинском институте. Из неё вышел бы прекрасный врач.

Он опустился на стул у стола, и Соня налила молока ему и себе тоже, раз уж мосье Поклен не побоялся вообще принимать пищу у неё в замке.

Как говорят у Сони на родине, знал бы, где упасть, соломки бы постелил. Разве могла она подумать, что от простой горничной может исходить такая опасность? Наверняка Вивиан считала, что как‑нибудь вечером княжна сядет за стол вместе с Патриком и выпьет коньячку.

Она ещё плохо знала свою госпожу – на самом деле Соня не пила коньяк. Из крепких напитков княжна пила только грог, и то только однажды – теперь не стоит вспоминать, чем её опыт кончился.

Бедный Патрик! Он пострадал там, где должна была пострадать Софья Астахова. Принял смерть за русскую женщину, не ведая, не гадая… Однажды в минуту близости он пошутил, что отдал бы за Софью жизнь, а оказалось, не в добрую минуту…

Вдруг страшная мысль кольнула княжну прямо в сердце: а что, если Вивиан отравила не только коньяк?! Она лихорадочно стала перебирать продукты, которыми пользовалась сегодня Ода. Булочки она недавно испекла, молоко тоже принесли сегодня утром.

Потом, когда Соня останется вдвоем с кухаркой, то обсудит, что из продуктов на всякий случай стоит сразу выбросить.

Но тут в её размышления ворвался голос доктора.

– Понимаю, ваше сиятельство, вам есть, о чём подумать, – проговорил он, уплетая булочки, – но лучше пока отвлечься. Ещё успеете напридумывать и то, чего не было. Давайте лучше поговорим о той «красотке», которую вы привезли в дом. Хочу сказать вам: она – любопытный экземпляр. Навскидку ей можно дать и восемнадцать, и тридцать лет. И в ней странным образом перемешались красота и безобразие.

Впрочем, последнего всё же больше. Может, ей бы характер поженственней, не так бы бросалось в глаза уродство. Помнится, в древности было такое божество с собачьей головой… Впрочем, чего это я… Про таких, как Мари, говорят: страшна, как смертный грех!

– Ей вовсе не тридцать лет, как вы предполагаете. Если бы вы могли её осмотреть, то увидели бы, как молода и упруга у неё кожа. На самом деле ей всего двадцать. Бедняжка не виновата, что такой уродилась. Наверняка она уже достаточно настрадалась от своей внешности, – сказала Соня. – К сожалению, человеку не дано исправить ошибку провидения.

Доктор потянулся к кувшину и подлил себе молока.

– А вот тут вы, дорогая, не слишком правы. Мой друг – хирург, его зовут Жан Шастейль. Советую запомнить это имя, ибо сей врач далеко пойдёт – с помощью своего хирургического ножа он творит просто чудеса. Я уже не говорю о таких недостатках, как заячья губа или волчья пасть, но при необходимости он может выкроить человеку совершенно новое лицо.

– Вы потому советуете мне запомнить его имя, что думаете, будто и мне пора исправить свою внешность? – хохотнула, но тут же осеклась Софья.

– О, нет‑нет, мадемуазель Софи, ваша красота совершенна. Как говорится, ни прибавить, ни убавить… Я потому заговорил про Жана, что посмотрел на вашу находку и подумал, как сумел бы он исправить сию ошибку природы… Не обращайте внимания на мои разглагольствования. Я тут у вас пригрелся. Молоко я люблю, булочки во рту тают, вот и разболтался…

Поклен с сожалением отодвинул от себя блюдо с булочками.

– Любовь к печенью меня погубит. Мне приходится хватать себя за руку, когда она вновь и вновь тянется к сладкому… Да‑а, я всё думаю об этой женщине. Будь она побогаче, чтобы иметь возможность оплатить услуги хирурга, ей можно было бы помочь. Впрочем, беднякам не до красы, когда есть нечего… Кстати, о еде. Если вы надумаете уволить свою кухарку, сообщите мне, я с удовольствием её возьму.

– Боюсь, вам долго придётся ждать, – сказала Соня и в тот же момент услышала, как открылась входная дверь и по коридору протопали несколько пар ног, а потом одна из них почти бегом направилась к кухне.

– Ваше сиятельство, мосье доктор, я привёл полицейских, как вы и хотели. Они в гостиной.

– Идемте, – спохватилась Софья и взглядом позвала за собой доктора.

В гостиной на углу кушетки сидел один полицейский, а второй прохаживался по комнате, бросая взгляды на мёртвого Патрика. Никто его не трогал с места, так он и лежал, словно уже покинутый всеми, хотя только обстоятельства вынуждали Соню всё время передвигаться, не имея возможности хотя бы посидеть возле почившего возлюбленного.

Увидев доктора, один из полицейских радостно воскликнул:

– Мосье Поклен, рад, что это вы.

– А кто же еще, кроме меня? – проворчал доктор. – Давненько я не видел вас. А в замке маркиза де Баррас, кажется, вы до сего дня ни разу не бывали. – Он смущенно оглянулся на Соню и поправился:

– То есть я хотел сказать, теперь здесь хозяйкой ее сиятельство, русская княжна Астахова…

– Софи Астахова, – представилась она; лейтенанту на французский манер.

И невольно задержала на нём свой взгляд: боже, да он же просто великан, этот лейтенант! Наверное, она не достает ему даже до плеча. На вид ему не больше тридцати, а на лице уже два шрама, которые, как ни странно, украшают его, придавая вид этакой очаровательной злодейскости, и в то же время законной суровости. А его чуть ли не фиолетовые глаза… Но она тут же одернула себя: Патрик! На кушетке лежит тело умершего Патрика!

– Лейтенант полиции Фредерик Блесси! – представился тот, о ком она только что размышляла.

Толстяк‑доктор продолжал рассуждать вслух:

– Насколько я успел изучить ваши привычки, Фредерик, прежде на подобные происшествия вы присылали сержанта Бежара.

Лейтенант строго взглянул на доктора – мол, какой я тебе Фредерик…

– Полноте, Фредерик, я могу позволить себе некоторую фамильярность. Ведь я живу в Дежансоне так долго, что успел принять вот этими самыми руками не одну сотню новорожденных, включая и вас.

– Вы правы, доктор, – заговорил лейтенант вполне по‑доброму. – Тот, кто дарит нам жизнь, имеет право на некоторое особое обращение. Что касается Бежара, – он бросил взгляд на своего спутника, – то он настоящая ищейка. У меня даже такое впечатление, что в прежней жизни он побывал в собачьей шкуре. У парня острый глаз и ещё более острый нюх.

Обычно он возвращается и высказывает свои соображения, стоит ли мне лично заниматься тем или иным делом. Если всюду я начну ходить сам… Впрочем, это вам неинтересно. Но кое‑что я знаю и о вас, старина Поклен. Вы ведь, так сказать, провели первичное расследование? Угадал? Я давно говорил, бросьте свои клистиры и отвары, идите в полицию… М‑да… Так вы говорите, странная смерть?

Оба склонились над трупом Патрика, в то время как сержант каким‑то крадущимся шагом выскользнул из гостиной.

– Судите сами, Блесси, молодой человек свалился в яму, сломал ногу… Нога не посинела, повязка наложена довольно умело… Кстати, кто накладывал повязку?

– Я, – смущенно отозвалась Соня. Впрочем, в тот момент как раз возмущаясь про себя, что на неё никто не обращает внимания. В конце концов, в чьем доме они все находятся!

Но сегодня ей суждено было постоянно обрывать свои мысленные стенания. Старается она хоть на время позабыть о страшном происшествии или не старается, ничего от этого не изменится. В старинном замке, который теперь принадлежит ей, произошло убийство. И, как ни крути, именно Соня дала Патрику отравленный коньяк, хотя и не подозревала об этом.

– А вот взгляни, Фредерик, на характерные пятна… Я, конечно, сделаю анализ коньяка, который пил покойный, но уже сейчас можно сказать…

– Мадемуазель! Подойдите‑ка сюда.

Ах да, это лейтенант. Он же вроде пришел не один? Наверное, его сержант допрашивает Оду и Шарля.

– Доктор Поклен говорит, что коньяк во фляжку налила ваша кухарка?

– Ее звать Ода. И она говорит, что бутылку ей дала Вивиан, моя бывшая горничная.

– Вы знали девушку прежде или взяли ее по чьей‑то рекомендации?

– Как недавно выяснилось, рекомендация относилась совсем к другой девушке…

– Интересно. – Блесси направил на неё заинтересованный взгляд. – К вам пришла служить вовсе не та девушка, которую вы ждали?

– Именно. Я думала, это её прислала мне мадам Фаншон. Даже не сразу сообразила, что ту зовут Виолетт, в то время как в замок прибыла Вивиан. К тому же её, кажется, вовсе и не Вивиан зовут.

– А как?

– Мадам Фаншон мне говорила, но я забыла… Вот и она сама, кстати.

В гостиную вошла Аньез, которую сопровождал сержант.

– Вы только послушайте, шеф, что рассказывает эта женщина! Похоже, семейка Лависс приложила руку к смерти этого парня.

– Недаром я пришёл к вам, княжна. Я нутром почувствовал, что дело это серьёзное. Скорее всего, сержант прав и в замке орудовали наши старые знакомые. Старуха Лависс убралась в деревню, и я думал, взялась за ум. Уж в Дежансоне она покуролесила! На все её гаданья, приворотные зелья мы закрывали глаза, но, когда узнали, что она ещё и фабрикантша ангелов, взялись за неё всерьез…

– Кто? – удивленно переспросила Софья.

– Занималась абортами, – пояснил лейтенант, – но поймать ее, к сожалению, никак не удавалось. Скорее всего, для виду она гадала на будущее и даже составляла гороскопы. Бедняки ходили к ней толпами, и кто знает, может, это занятие тоже приносило ей существенный доход.

– А мне всегда казалось, – смущенно призналась Соня, – что занятие гадалки зависит от многих случайностей и не слишком доходно, не каждый же день к ней приходят…

– О, княжна, – усмехнулся Блесси, – французов надо знать: нас хлебом не корми, дай только выяснить, что кому уготовила фортуна, и постараться перехитрить её. Как говорил наш великий поэт господин де Лафонтен:

Потерял ли кто тряпку, завел ли кто любовника,

Муж, по мнению жены, слишком долго живущий,

Докучливая мать, ревнивая жена ‑

Все они бегут к гадалке,

Чтобы сказать, чего им угодно.

– То есть вы хотите сказать…

– Что старуха Лависс приторговывала ещё кое‑чем, о чём предпочитают не слишком рассказывать те, кто за тем средством приходил… Так называемый «порошок наследства», не слышали? Сто с лишним лет назад наша бедная страна печально прославилась своими процессами об отравителях. В них всплывали такие имена, что даже судьи вынуждены были произносить их шёпотом…

– Кажется, я что‑то об этом читала, – наморщила лоб Соня. – Отравители были казнены, и я думала, что по их стопам больше не решатся пойти.

– Увы, – усмехнулся лейтенант, – закону никогда не удавалось очистить житейское поле от сорняков порока с помощью топора…

«Как, однако, он красиво изъясняется, – меланхолически подумала Соня, – а я всегда считала, что служители закона лишь ревностные исполнители каждой его буквы и прекрасное им неведомо».

А Блесси между тем продолжал рассказывать:

– Хотя полиция и шла по её следам, но старая проныра вовремя успела отойти от дел. Или просто сделала вид, что взялась за ум. В деревне она слывет безобидной чудачкой, и если у женщины заводится лишний су, она может отнести его Лависс, и та погадает ей на старых картах или на костях… Не верю я в раскаяние таких закоренелых грешниц. А теперь ещё и Марсель подросла. Уж бабушка своим фокусам её обучила… Это же надо такое придумать: Марсель – внучка маркиза де Баррас! Насколько я знал мосье Антуана, с такой, как Режин…

– Режин? – переспросила Соня.

– Это имя старой Лависс, хотя так е давно никто не зовет. Так вот, старый маркиз не стал бы с нею даже разговаривать… С чего вдруг старой ведьме понадобилось рассказывать внучке такие сказки? Может, пропавший куда‑то Флоримон де Баррас что‑нибудь ей пообещал? Нет, определенно, тут дело нечистое. Есть в этом деле какая‑то тайна, которая не дает мне покоя… И сдается мне, вы кое‑что знаете, а?

– Я? – вполне естественно удивилась Соня, но в душе её звякнул тревожный колокольчик. – Что я могу знать о делах тех дней, когда меня и на свете не было? Да я и во Францию приехала впервые всего полгода назад…

– И сразу окунулись в приключения, не так ли?

Фредерик вроде шутил, а сам пристально вглядывался в её лицо – как княжна на его слова откликнется?

Ну, положим, полгода назад Блесси мог бы прочесть на нём многое. Прежде, но не теперь, когда Софья всё больше училась управлять своими чувствами.

– Скажите, лейтенант, а матери у Вивиан… то есть Марсель, нет? – спросила Соня.

– Мать этой испорченной девчонки была в Марселе портовой шлюхой, потому и дочь назвала в честь любимого города. Её в припадке ревности зарезал пьяный матрос. Больше у вас вопросов нет?

– Есть, – медленно проговорила Соня и вдруг выпалила:

– Помогите мне! Я в Дежансоне никого не знаю, не представляю даже, с чего начинать… Даже, например, что надо делать, чтобы похоронить Патрика… Моего дворецкого. Обычно всеми хозяйственными вопросами занимался он.

– Этот Патрик – он тоже иностранец?

– Кажется, выходец из Шотландии.

– Кажется? Что же вы взяли на работу дворецким человека, ничего о нём не зная?

– Мы познакомились с мосье Йорком в Версале. Патрик был доверенным лицом герцогини де Полиньяк. Разве не было это достаточной рекомендацией?

Блесси присвистнул:

– Слуга самой герцогини! Ох, как бы не было у нас неприятностей. Когда умирают такие персоны, из дворца могут или прислать кого‑нибудь с проверкой, или потребовать голову виновника. Понятное дело, мы и так будем его искать, но аристократы обычно люди нетерпеливые…

– Думаю, из дворца ничего не потребуют, – сказала Соня. – Патрик числится у герцогини пропавшим без вести.

– Вот даже как… – пробормотал лейтенант. – А не позволите ли вы осмотреть его вещи? Мало ли…

– Смотрите, – безразлично разрешила она.

Блесси ушел и отсутствовал довольно долго, и всё это время Соня просидела рядом с телом Патрика, с тоской отмечая, как не похоже это неподвижное тело на мужчину, который с нею в постели был так нежен и горяч. При одном воспоминании об этом слезы брызнули у Сони из глаз.

Тем временем вернулся лейтенант и с интересом взглянул на молчаливо горюющую Соню, постоял возле неё, а потом негромко кашлянул. Княжна взглянула на него.

– Как, говорите, звали вашего дворецкого? – спросил Блесси.

– Патрик Йорк.

– Это он сам вам сказал?

– Сам. И под таким именем его знали во дворце.

– А на самом деле вашего Патрика зовут вовсе не Патрик, а Георг, и он является не кем иным, как внучатым племянником одного из последних Стюартов.

– Какое это теперь имеет значение?

– Для вас – никакого, а вот мне, боюсь, придется попотеть, отвечая на запросы… если его начнут искать… Впрочем, вам сейчас не до того, понимаю, но с похоронами я и в самом деле могу вам помочь. Кстати, и доктор Поклен со своей стороны сделает всё, что сможет… Деньги на похороны у вас есть? А то можно обратиться к герцогине де Полиньяк, если, вы говорите, она его знала.

– Знала, но, думаю, ни к кому обращаться не стоит. Денег на похороны у меня хватит.

– И какое имя напишем на могиле?

Он выжидательно посмотрел на неё своими синими глазами – казалось, в них плещется безмятежность, но Соня чувствовала, что глубоко внутри, за внешней мирной синью, таится ледяной блеск. И ответ, которого он ждёт от неё, вовсе не безразличен Фредерику Блиссе.

Что ж, она не могла его осуждать. Кто для него Патрик? Очередной иностранец, пусть и королевских кровей, от насильственной смерти которого он может ждать только неприятностей. Одно дело – просто разыскивать Вивиан, то есть Марсель Лависс, в связи с подозрительной смертью простого человека, и совсем другое, когда у него на руках оказывается неожиданно труп человека, проживавшего во Франции, по сути дела, инкогнито. И если всё обойдётся…

В общем, вслух Соня сказала:

– На могиле напишем такое же, под каким он предпочитал жить, – Патрик Йорк.

– Мудрое решение, – похвалил её лейтенант.

Глава двадцать вторая

Соне давно не снились сны, а сегодня ей приснился не просто сон – кошмар. Будучи спокойной внешне, в душе она переживала одну из самых тяжелых драм в своей жизни, так что, когда княжна осталась наедине сама с собой, тут‑то всё и началось.

Сначала она долго не могла заснуть и, глядя без сна в высокий потолок своей спальни, казалось, не думала ни о чём. Просто разглядывала на нём трещины, которые змеились в нескольких направлениях, и не без грусти признавала, что настоящая хозяйка замка прежде всего позвала бы строителей и декораторов, убрала нанесённые временем разрушения или хотя бы сменила на мебели выцветшую обивку…

Но потом Соня напомнила себе, что до сих пор у неё не было возможности даже просто расслабиться и отдохнуть, а приходилось бороться за жизнь, достойную её происхождения – отпрыска славного княжеского рода. И кто бы осудил Соню за то, что она не соглашалась быть просто щепкой в реке жизни или нераспустившейся почкой на древе рода…

Нераспустившейся не в том смысле, что юной и непорочной, а в том, что ей пока просто не от кого произвести на свет детей, чтобы, как и положено женщине, способствовать продолжению этого самого рода. Как и нечего предложить будущему отцу её детей в качестве приданого за себя…

Кажется, она запуталась в собственных словесах, каковые плела и плела, ровно кружева.

Но с другой стороны, кто мог подумать, что так всё обернется. Совсем недавно Соня радовалась, что рядом с нею мужчина, который может защитить её от многих жизненных трудностей. Да что там о сиюминутном! Княжна собиралась с помощью Патрика решить проблемы и далекого будущего, как то – превратить имеющееся золото в полновесные монеты, отчеканенные королевским казначейством.

Интересно, а если бы она – вернее, они с Патриком придумали такое приспособление, чтобы можно было чеканить монеты самим? Нет, нет, не думать об этом, выбросить преступные мысли из головы… Это же надо, до чего она дошла! Маменькина дочка, всю жизнь за печкой просидевшая… В последнее время Соня частенько себя вот так мысленно бичевала, чтобы не витать без толку в облаках.

Она же только что вспоминала о Патрике. Представляла себе, как приедет с ним в Петербург сказочно богатая, как нанесет визит брату Николаю… И не подумала, кстати, что он, будучи зол на сестру, на её непослушание и на бегство из России, может не захотеть её видеть… Нет, об этом – не стоит. Как сказала бы покойная маменька, будет день – будет пища…

Словом, она думала о смерти Патрика, такой нежданной, такой невозможной, и не заметила, как заснула. И приснилось ей, будто она не заснула, а, наоборот, спустила с кровати ноги, прихватила с собой свечу, горевшую в её спальне, и зачем‑то пошла в гостиную.

Во сне она шла медленно, тяжело, словно у неё не было сил даже на ходьбу. Ко всему прочему во сне идти ей не хотелось, но её упорно звал почему‑то голос покойного же графа Воронцова:

– Соня! Соня!

И вот она вошла и увидела стол – к вечеру Шарль по её поручению привез гроб, и Патрик лежал в гробу. Шарль привозил и католического священника, потому что Соня, к стыду своему, не успела узнать, какого её бывший возлюбленный вероисповедания.

«А в постель с ним прыгнуть успела!» – презрительно высказался её собственный внутренний голос, который прежде не был с нею так строг.

Итак, она открыла дверь в гостиную и медленно подошла к гробу. Понимала, что должна посидеть возле покойного. Она без сил опустилась на стул, но смотреть в лицо Патрику не могла, как и днём.

Однако и опущенными в пол глазами она уловила вдруг какое‑то легкое движение. Взглянула на усопшего и, холодея от ужаса, увидела, что Патрик тоже на нее смотрит. Но понимала, что такого быть не должно, ведь Патрик умер!

– Зачем ты отравила меня, Софи? – строго спросил он.

– Это не я, – с трудом выдохнула она, – не я…

– Разве не ты дала мне ту фляжку?

– Это Вивиан!

– У тебя всегда другие во всём виноваты!

Патрик выпростал из‑под накидки, которой был прикрыт, странно костлявую и длинную руку и цепко схватил её за ворот платья.

– Каждый должен нести ответ за свои деяния!

Он тянул её к себе, обдавая тошнотворным запахом тления.

Даже во сне она понимала, что со дня смерти Патрика прошло слишком мало времени, чтобы появился такой вот запах. Так не должно быть, это не правда, это не Патрик! Это какое‑то неведомое зло, поселившееся в умершем и теперь заставлявшее его пугать Соню.

За что? Что она кому сделала плохого?!

– Я не хочу уходить один.

Патрик зловеще улыбался и продолжал тянуть её к себе. Яростно трещал шелк её платья, Соня пыталась вырваться и не могла.

– Давай уйдем вместе!

Она пыталась отклониться назад, задержать дыхание, чтобы не вдыхать этот отвратительный запах, но Патрик тянул ее к себе все ближе…

– Ты умрёшь! На тебе прервётся род Астаховых!

«У меня есть ещё брат, – мысленно пыталась успокоить себя Соня. – У него родятся дети…»

– Твой брат погибнет на дуэли, а его жена родит мёртвую девочку, – мерзко улыбнулось Зло в образе Патрика.

Оно почти вплотную подтащило Соню к своему жутко оскаленному лицу.

– А‑а‑а! – голос княжны сорвался на крик.

И почти тут же в дверь ее\ё спальни застучали.

Соня проснулась от этого стука, с радостью поясняя бешено бьющемуся сердцу: сон, это был всего лишь страшный сон!

– Ваше сиятельство! Что случилось? Откройте, это я. Мари!

Наверное, никогда еще невнятная речь Мари не вызывала у кого‑нибудь такого чувства облегчения и даже радости. Соня резко вскочила с кровати и чуть не упала – у неё закружилась голова.

А когда открыла дверь и увидела на пороге Мари со свечой в руке, едва не бросилась ей на грудь.

– Вы кричали, – сказала та.

– Ты услышала мой крик в своей комнате?

– Нет, здесь слишком толстые стены. Я приложила ухо к двери.

– Почему ты не спишь?

– Я выспалась днем…

– Господи, какой страшный сон мне приснился!

– Покойник в доме, – коротко сказала Мари. – Хотите я посижу рядом с вами?

– Хочу, – не скрывая радости, кивнула Соня.

– Но сначала я принесу вам теплого молока. От него проходит стеснение в груди и сон становится легким и чистым.

Мари как‑то неуловимо изменилась с той поры, как её привезли в замок, слабую и измученную голодом. Наверное, она привыкла работать, ощущать себя нужной и сейчас чувствовала себя в своей стихии, прислуживая Соне.

– Откуда ты всё это знаешь? – подивилась княжна, как‑то отстранение подумав про себя, что Мари далеко не так проста, как кажется, и, возможно, более близкое знакомство с нею сулит исследователю её души много интересных открытий.

А пока Мари вернулась из кухни и напоила Соню молоком, поставила стул у её кровати и сказала:

– Спите, мадемуазель Софи. Я охраняю ваш сон.

Соня и вправду почти тут же заснула, и сон пришёл облегчающий, так что она слегка покачивалась на легком облаке невидимого эфира. У неё было ощущение, что у кровати сидит большой преданный пёс, рядом с которым можно ничего не бояться. Не грех ли сравнивать с собакой девушку, пусть и такую ужасную ликом, как Мари!

Наутро Соня проснулась отдохнувшей. По крайней мере, она чувствовала, что сегодняшний день сможет пережить достойно, выполнить всё, что от неё потребуется, и не свалиться с ног, чего она до этого опасалась. Удивленно воззрилась на Мари – та, кажется, во всю ночь так и не сомкнула глаз.

– Сегодня будет трудный день, а ты почти не спала, – пожалела девушку Соня.

– Ничего, я выносливая, – почти гордо сказала Мари. – Распорядитесь, что мне делать.

– Иди на кухню, помоги Оде… Она уже встала?

– Встала. Я слышала, как она гремела дровами.

– Наверное, сегодня будут приходить какие‑то люди и кого‑то надо будет покормить. В общем, побудь на кухне. Если понадобится, я тебя там найду.

– Пойду. Только помогу вашему сиятельству одеться.

Спустя час в замке появился лейтенант Блесси.

Вид он имел озабоченный, но на вопрос Сони, что его беспокоит, пробурчал:

– Ерунда, это всё моя работа.

Он и вправду проникся Сониными трудностями, этот французский полицейский. Наверняка у него было достаточно и своих дел, но он пообещал Соне помощь и сдержал слово. Сейчас, когда она посмотрела с тревогой на его нахмуренное лицо, он криво усмехнулся и проговорил:

– Смылась ваша бывшая горничная. Не можем найти. Её милая бабушка прикинулась дряхлой и немощной и целую вечность морочила головы моим парням, изображая к тому же и полную глухоту. К сожалению, девица скрылась вместе с неким Лео, которого искать – напрасно тратить время. В этом, конечно, я могу признаться только вам. Слышало бы моё начальство: лейтенант Блесси принародно признается в своей беспомощности… Ну, да ближе к делу.

Насколько я знаю, доктор Поклен выписал свидетельство о смерти вашего дворецкого, а ваш слуга Шарль с помощью моего сержанта оформил всё в похоронном бюро. Думаю, никаких трудностей с погребением у вас не будет.

– Большое спасибо, – горячо поблагодарила полицейского Соня. – Вы не приедете к нам на рюмочку коньяку?..

Она уловила насмешливый огонек в глазах Блесси и торопливо заверила:

– Не беспокойтесь, бутылку я возьму из винного погреба. Вряд ли Вивиан добралась и до него. В крайнем случае мы тщательно проверим целость пробки…

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство, даже у старухи Лависс не хватит отравы на весь погреб маркиза. Я пробовал его коньяк, а вино у мосье Антуана вообще всегда было лучшим. К сожалению, сейчас я вынужден вас покинуть. Могу лишь посоветовать перед сном тщательно проверять все запоры в замке. Пока мы не поймаем преступную сладкую парочку, вы в опасности.

Он ушёл, и Соню захлестнули связанные с похоронами дела.

Хоронили Патрика впятером: Соня, Ода, доктор Поклен, Мари и Шарль, который позвал откуда‑то троих крепких парней, чтобы помогли вытащить из дома гроб с телом. И расплачивался с ними сам – Соня выделила ему денег на хозяйственные расходы, и Шарль, наверное, удивленный её щедростью, отчитывался перед госпожой за каждое су.

После похорон, усталая и разбитая, она зашла в комнату к Мари. Отчего‑то на кладбище, глядя на худое бледное лицо девушки‑уродки. Соня почувствовала жалость к ней и досаду на себя. Лучше бы изможденной Мари лежать в постели, а вместо этого девушка всю ночь просидела без сна у её постели.

С такими мыслями она шла к Мари и теперь, но застала её довольно оживленной – та сидела у окна и штопала какую‑то салфетку.

Увидев Соню, она смутилась и даже попыталась спрятать рукоделие за спину, но потом призналась:

– В замке так много вещей пришло в негодность. Когда у вашего сиятельства заведутся деньги, надо нанять золотошвеек, чтобы заштопали занавеси и скатерти.

– Или мы попросту выбросим то, что уже отслужило свой век, – подхватила Соня. – Тебе приходилось рукодельничать?

– В приюте, – кивнула Мари. – Нам ведь не удавалось носить новые вещи, а старые, как известно, имеют обыкновение рваться.

– Пойдём, Мари, помянем хорошего человека, – позвала Соня.

– Помянем? – переспросила та.

– У меня на родине так говорят. Наверное, я не успела тебе сказать. Патрик – тот человек, которого сегодня похоронили, – слышал твой плач в хижине, где мы тебя потом нашли, и если бы не он… Пожалуй, никто бы из нас не догадался, что в закрытом снаружи на засов, на вид заброшенном домишке может быть кто‑то живой. Так что это ему ты обязана своим спасением.

– Это вам, вам я обязана спасением! – вдруг отчетливо сказала Мари, без обычной «каши» во рту. – Я знала еще тогда, когда Флоримон бросил меня умирать… я чувствовала, что есть на свете человек, который придёт на помощь, прекратит мои страдания.

И это оказались вы, моя госпожа! Ни один человек на свете, кроме вас, не вернул бы меня к жизни. А Флоримон – страшный человек, он никого не любит. Безжалостный!

– Бог наказал его. – Соня успокаивающе взяла за руку Мари. – Флоримона больше нет на свете, и умер он такой смертью, какой и врагу не пожелаешь…

Она содрогнулась.

– Впрочем, не будем больше говорить о мертвых. Пойдем в гостиную.

– А вы меня назавтра не прогоните? – спросила Мари, и её дрожащий голос так не вязался с выступающими изо рта клыками, на которые Соня старалась не смотреть.

– Ты хочешь остаться в замке?

– Я хочу остаться с вами. Рядом со мной никогда не было сестры, матери – никого, кто сказал бы мне хоть одно доброе слово. А вы даже тогда, когда должны были меня ненавидеть, не проклинали меня, а потом спасли от голодной смерти…

Соне надоело слушать бесконечные славословия в свой адрес, потому она спросила Мари о другом:

– Ты грамотна?

При некоторой невнятности речи ее нынешняя подопечная вполне правильно строила фразы и вообще казалась достаточно сообразительной, несмотря на весь свой по‑животному зловещий вид.

– Нас учили в приюте. – Мари на мгновение оживилась, как если бы воспоминание об учебе было одним из самых приятных, но тут же опустила голову и опять пробурчала:

– Мне нравилось учиться… Никто не хотел брать меня на работу, говорили – уродина! А Флоримон взял. Первый раз он заплатил мне так много… Я думала, что это очень много, у меня прежде никогда не было таких денег… Я пошла в магазин и купила себе красивое платье. И деньги сразу кончились. Права оказалась матушка Жюстина… – И она опять рыкнула.

Ну, что за манеры! При всём при том Мари Соне всё больше нравилась. Ну, подумаешь, ликом страшна… Хотя в будущем Соне придётся выезжать и бывать в хороших домах… Как посмотрят там на такую прислугу, как Мари? Господи, о чём она думает в такой печальный день!

Между прочим, девчонка всё о своем платье рассказывала.

– Хозяйка магазина не разрешила мне его примерить, и я купила без примерки.

– Бедняжка, – сказала Соня, отчетливо представляя себе картину унижения, которое испытала эта несчастная, никому не нужная девушка.

– Ах, мадам, – сказала та безо всяких там титулов, – самому распоследнему уродцу нужна хотя бы жалость.

Может, и в самом деле взять её к себе, подумала княжна. Девушку надо, лишь чуть‑чуть обогреть, приласкать. Вдруг у Сони никогда не будет детей… Что же это она, как трещотка, одну и ту же мелодию трещит! Даже разозлилась на себя за такие мысли. Кто тогда род Астаховых станет продолжать?

Ведь таланты у них в основном по материнской линии передаются. По мужской – куда реже. И вообще, при чем здесь дети, когда речь идет всего лишь о несчастной девушке.

– Мне нужна горничная, – сказала Соня. – Ты сможешь помогать мне одеваться, причесываться?

– Конечно, – оживленно подхватила Мари, – Флоримон меня учил и причесывать, и одевать, нарочно платил одной обедневшей баронессе. Ведь мы должны были делать так, чтобы товар смотрелся как можно лучше…

Она смешалась, прикусив язык и с испугом глядя на Соню: а вдруг княжна рассердится, да и прогонит её вон? Но она и не подозревала, как сильно с некоторых пор изменились взгляды ее\ё будущей госпожи и на мир вообще, и на некоторые занятия, о коих прежде, живя в России, она даже не подозревала.

– Хорошо, – медленно проговорила Соня, соображая, что если Флоримон обучал Мари нужным ему навыкам, почему то же самое не сделать и ей? – Я попробую оставить тебя при себе. Надеюсь на твою преданность.

И добавила тихо, больше для себя:

– Сдается, она мне понадобится даже быстрее, чем я думаю.

Она вздрогнула от той поспешности, с которой Мари бросилась перед нею на колени, пытаясь в падении схватить Соню за руку, чтобы припасть к ней губами.

– Княжна! Ваше сиятельство! Вы не пожалеете. Я готова отдать за вас жизнь! Сделаю всё, что смогу! Я покажу вам, где Флоримон спрятал золото, которое вывез из замка! – Тут Мари поймала её несколько озадаченный взгляд и осеклась: что не понравилось госпоже?

– Значит, ты всё знаешь? – спросила Соня. Она как раз прикидывала, стоит или нет говорить Мари о золоте, хранящемся в подземелье.

– Знаю. Ведь это я ему помогала, – девушка опустила голову, но исподлобья продолжала вглядываться в лицо Сони. Очень трудно вот так, сразу, убедить госпожу в своей честности, если до этого она всеми силами помогала её врагу. Но, по‑видимому, девчонка была по‑своему отважна и, собираясь начать новую жизнь, хотела получить отпущение грехов, совершенных в жизни прошлой. – Ведь я обычно сидела в повозке, на которой вывозили золото. Флоримон нарочно нашёл такую, наглухо закрытую. Он доставал из подземелья слитки золота, а я складывала их на полу рядами. И сквозь маленькое окошко посматривала по сторонам, не появится ли кто поблизости, чтобы вовремя поднять тревогу. И никто нас не схватил прямо на месте преступления…

– А последний раз, значит, тебя с ним не было? – медленно проговорила Соня, теперь отчетливо представляя себе, что происходило на самом деле.

– Последний раз Флоримон меня с собой не взял… Он вообще больше не пришёл.

– Он и не мог прийти, потому что сам оказался. заперт в том самом подземелье, откуда так лихо вывозил золото. Чем же ты его так разозлила?

– Я сказала, что, наверное, уже хватит, что он уже вывез свою половину. Он же всегда так говорил: хотя бы половину нужно забрать из замка. Я не знала, сколько там ещё оставалось, но зачем‑то же маркиз Антуан его хранил… Флоримон пришёл в страшную ярость и стал избивать меня. Кричал, что не дело такой грязной твари, как я, делать замечания аристократу… Когда я упала без сил, он привязал меня толстой веревкой – я потом всё время пыталась перегрызть ее зубами, но не смогла – и закрыл дверь снаружи на засов… Я так и умерла бы там, если бы не вы!

Вот и пришлись к месту мелкие кусочки прежде разрозненной картины. Флоримон залез снова в подземелье, и некому было вовремя заметить, что к его повозке спешат Эмиль и Агриппина. Как и некому было помешать Эмилю выдернуть бревно, которое придерживало крышку люка. Флоримон, наверное, услышал щелчок, с которым захлопнулась крышка, некоторое время молчал, ещё не понимая всего ужаса своего положения. А когда Агриппина и Эмиль спокойно уехали на реквизированной ими повозке, начал кричать, но было уже поздно.

Вот, значит, как всё случилось. Флоримон запер бедную девушку в хижине, а сам тоже оказался в ловушке. Только его эта самая ловушка доконала, а Мари выжила, судя по всему, без особых последствий для своего здоровья.

– А почему ты хочешь показать мне тайник Флоримона? – все же спросила у неё Соня. – Ведь ты могла бы и сама воспользоваться тем золотом.

– Не могла бы, – вздохнула та. – Матушка Жюстина всегда говорила мне: «Запомни, Мари, золото не для твоих рук. Пусть даже оно в один прекрасный день и просыплется на тебя дождём. Собери его и отдай в надежные руки, и пусть за него тот человек присмотрит за тобой, ведь сама ты ни на какую самостоятельную жизнь не годна».

– Неужели у тебя никогда не было никакой мечты, которую можно было бы осуществить с помощью денег?

– С помощью денег – нет, но мне всегда хотелось иметь добрую госпожу, которая хоть чуточку… жалела бы меня и не давала умереть с голоду… А в самых смелых мечтах я видела, как эта добрая женщина дарит мне своё платье, которое больше не носит и не любит, как она терпит меня возле себя, поручает какие‑нибудь важные дела… – Мари замолчала, как будто с удивлением прислушиваясь к себе. – Сегодня я много говорю. Мадемуазель… княжна подумает, что Мари болтушка. Матушка Жюстина говорила: «Молчи, Мари, твой голос на ангельский не похож, потому старайся как можно реже открывать рот».

– Да, кое в чём она была права, – усмехнулась Соня. – Но один из моих учителей говорил, что ежели человек захочет, он может добиться на первый взгляд невозможного. Вот, например, был в древности один оратор, который отличался не слишком внятной речью. Вернее, с такой речью он не мог быть оратором. И что, ты думаешь, он сделал? Стал учиться говорить. Он приходил на берег моря, брал в рот камешки и с ними произносил свои речи.

– Перед кем? – затаив дыхание, спросила ее Мари.

– Наверное, перед чайками, которые летали над ним. Или перед самим морем, которое молча ему внимало. Неважно. Он добивался ясных и четких звуков, и добился. Стал самым блестящим оратором современности.

– Наверное, он был красив, – тяжело вздохнула Мари.

– Почему ты так решила? – удивилась Соня.

– Кто бы тогда стал его слушать!

Глава двадцать третья

Решение пришло неожиданно. Скорее всего, бедная Сонина голова, которая усиленно работала, искала выход из положения, в котором княжна оказалась, наткнулась на него как на лежащее на поверхности.

Соне нужен был помощник – или помощница, – и судьба предложила ей Мари. Теперь, похоже, даже без участия самой Сони в её голове вершилась работа – оценивались доводы «за» и «против».

Преданна? Интуиция подсказывала: немного внимания со стороны княжны, и Мари станет служить ей не за страх, а за совесть.

Сможет ли новая служанка охранять её, оберегать от опасностей? Скорее всего, да, хотя пока Соня и не знала, какие навыки Мари помогут ей в этом. Девушка сильна, проворна, может, даже жестока несколько больше меры. Но сумеет она противостоять, например, мужчине? Сумел же Флоримон де Баррас посадить её на привязь. Мари не оказывала ему сопротивления, поскольку он был её хозяином? Это надо уточнить.

Далее. Обслуживать Софью она сможет – и вправду, руки у неё проворные, умелые. Но если понадобится отправить Мари куда‑нибудь с поручением…

Всякий скажет: что за монстра завела себе русская княжна?

Держать Мари в замке и на люди не выпускать?

Тогда придётся Соне нанимать ещё одного человека, а у неё тайна такого рода, о которой чем меньше людей знает, тем лучше.

Вот тут‑то Соня и вспомнила о хирурге – знакомце доктора Поклена по имени Жан Шастейль. Потому первое, что она сделала, – послала Шарля с запиской к доктору: не мог бы тот договориться с врачом, которому прочил мировую славу, чтобы хирург принял княжну по важному делу.

Шарль привёз ответ: «Вопрос решен. Завтра приезжайте к моему дому, после чего мы все вместе поедем к Жану». Кажется, доктор был заинтригован и тоже собирался присутствовать при встрече княжны со своим другом.

Впрочем, Соня не возражала. Вполне понятно, что доктор Поклен, прежде будучи домашним врачом маркиза де Баррас, считал теперь, что и Соня надолго, если не навсегда, станет его пациенткой.

Она нашла Мари развешивающей её платья – Вивиан, кажется, собиралась это сделать, но так и не нашла времени. У неё оказались более важные дела, чем уход за госпожой, которая, по её планам, не должна была зажиться на этом свете. Ах да, не Вивиан – Марсель Лависс. Впрочем, имеет ли нынче значение её имя? Соня отчего‑то подумала с усмешкой, что Вивиан против Мари никак бы не сдюжила – псевдо внучка маркиза куда слабее физически, чем бывшая воспитанница приюта.

Бог с нею, с отравительницей. Сейчас ею – вернее, её поисками – занимается лейтенант Блесси, и отчего‑то Соня была уверена в том, что Марсель Лависс не сможет долго от него прятаться.

Итак, княжна нашла свою новую служанку за работой и торжественно произнесла:

– Мари!

Та вздрогнула и замерла с очередным шитьем в руках.

– Мари, завтра мы с тобой пойдем к врачу.

– К врачу? – совсем неразборчиво забормотала та. – Но ведь я здорова. Зачем?

– Скажи, – вопросом на вопрос ответила Соня, – а ты хотела бы стать красивой? – И тут же поправилась:

– Пусть и не совсем красивой, а хотя бы просто хорошенькой?

– Но это невозможно! С семи лет – а может, и раньше – я не верю в сказки.

– А если бы было возможно?

– Я отдала бы за это полжизни, – твердо сказала Мари.

– Не хочу тебе ничего обещать. Просто доверься мне. Завтра мы пойдём к одному человеку, про которого говорят, что он волшебник.

– Волшебник?

Ну никак Соня не приучится говорить со слугами! Далеко не всем людям доступна иносказательность, не все понимают намеки. «Уж определились бы вы раз и навсегда, ваше сиятельство, как себя вести», – сказал Соне с упреком её внутренний голос.

– Его так зовут, потому что он своим хирургическим ножом творит чудеса.

– Он режет людей?

Соня вздохнула: ну вот, опять она неверно выразилась. О господи, ну как ей всё объяснить?

– Не режет, а всего лишь исправляет ошибки, которые порой допускает всевышний…

– Он соперничает с богом?

– Мари, если ты боишься, больше я не стану говорить с тобой об этом.

– Нет, я только хочу понять, как можно создавать красоту с помощью ножа, – жалобно проговорила Мари.

– Давай не будем заранее волноваться. Может, доктор Шастейль скажет нам с тобой, что ничего с твоим лицом сделать и нельзя, а ты будешь зря надеяться… Но тебе нужно получше одеться. Подбери для себя что‑нибудь из моих вещей.

Мари замялась.

– Ваше сиятельство, у вас у самой так мало платьев.

– Ты права. Но это ничего, съездим к доктору, потом займемся моим гардеробом.

– Тогда вы не позволите мне взять платье из сундука?

– Из какого сундука?

– Из такого большого, кованого. Он стоит в соседней с моей комнате.

– А платья в нем ещё не истлели? Они же давно вышли из моды.

– Матушка Жюстина говорила, что новое – это всего лишь забытое старое.

– Хорошо, разрешаю тебе залезть в любой сундук, который встретится тебе в этом замке.

Мари присела перед Соней в неожиданно приличном реверансе и довольная убежала.

Соня задумалась. Мари удивляет её чуть ли не каждым своим движением. То есть до сего времени княжна воспринимала её только в связи с тем первым впечатлением, когда никого, кроме тюремщицы, в ней не видела. Или со вторым, когда перед нею предстало грязное, дурно пахнущее существо, непонятно что бормочущее и взрыкивающее подобно дикому зверю. И по этим поверхностным впечатлениям Соня нарисовала для себя образ полуженщины‑полуживотного. Существа, у которого не может быть ни приличных манер, ни мозгов в голове.

Значит, недаром провидению угодно было поставить на её пути Мари – или княжну Астахову на пути бедной уродки, – чтобы они помогали друг другу…

Куда завело ее воображение! Женщина без роду‑племени, страшная, как смертный грех, станет ей помогать… Кстати, если упоминать о грехах, то как не вспомнить о грехе гордыни!

Хочется верить все же, что это последние Сонины терзания. Надо принять как данность появление в ее жизни Мари и поступить с бедняжкой так, как и положено доброй христианке: пригреть и пожалеть.

На другой день Соня проснулась от каких‑то мерных звуков за дверью. Тум‑тум‑тум в одну сторону, ненадолго перед дверью затишье, и опять тум‑тум‑тум в другую сторону.

Кто ещё может топать, как слон? Наверняка по коридору бегает Мари. Кстати, со временем надо будет позаниматься с девчонкой и этим – походкой, или как минимум научить её бесшумно ходить. А пока что топанье означает, что Мари ждёт, когда она проснётся, и от нетерпения не может устоять на месте.

Если бы она могла знать все планы своей госпожи в отношении собственной персоны, то небось и призадумалась бы. Или никому не нужной сироте всё равно, что станут с нею делать, лишь бы чувствовать, что о ней заботятся?

– Мари! – крикнула Соня, и дверь тут же открылась. Толстая дубовая дверь, между прочим, за нею вообще звуки сильно приглушены.

– Ваше сиятельство хочет одеться?

– Зови меня просто мадам Софи.

– Мадемуазель? – робко поинтересовалась служанка.

– Пожалуй, ты права, пусть так и останется: мадемуазель, – задумчиво проговорила Соня. – Отчего‑то мне кажется, что ты должна знать и это, так что позже я тебе всё расскажу. – Немного помолчав, княжна спросила строгим голосом, нарочно, чтобы приглушить сияющий свет глаз Мари и убедиться, что утро начинается без сюрпризов:

– А булочки уже готовы?

– Конечно, готовы. Чайник вскипел, а Шарль уже приготовил карету.

– Зачем? – как бы удивилась Соня, отмечая про себя, что ей все же свойственна некоторая зловредность. Ага, добилась, в глазах Мари мелькнула растерянность и даже обида.

– Ехать к врачу, – произнесла девушка вмиг задрожавшими губами.

– Но позавтракать‑то я успею?

Соня уже злилась на себя: характер у её сиятельства явно не ангельский.

– Прикажете подать в постель?

– Нет, накрой в гостиной.

– А в гостиной уже накрыто.

– Давно? Наверное, все уже остыло?

В общем, сейчас Мари имела возможность убедиться, что ей в госпожи досталась особа вздорная, капризная и жёлчная. Правда, по тому, с каким обожанием она продолжала смотреть на неё, кое‑чем, видимо, Софья Николаевна отличается от её бывшего хозяина мосье Флоримона. Например, не бьёт свою новую горничную кнутом.

Надо сказать, гардероб у Сони, как правильно подметила Мари, был не слишком обширен. Она оделась весьма легко, вовсе не по погоде – на дворе уже вовсю мела поземка. Хорошо, догадливый Шарль подал карету к самому крыльцу, так что, поддерживаемая Мари, княжна только ступила на крыльцо – и сразу шагнула в распахнутую слугой дверцу. И в очередной раз удивилась, что Мари все предусмотрела, потому что девушка сразу закутала ножки госпожи теплым пледом. И колеса тут же застучали по мостовой.

Через некоторое время карета остановилась, и Шарль прокричал в приоткрытую дверцу:

– Дом доктора Поклена. Я схожу за ним.

– Сходи, да дверцу закрой! – прикрикнула на него Мари. Соне даже рот не понадобилось открывать.

Доктор не заставил себя долго ждать. Кряхтя, залез в карету и уселся напротив Сони.

– Княжна, доктор Шастейль понадобился вам по той причине… по тому поводу, о котором мы с вами говорили? В противном случае вы должны были бы удивляться, что за нужда тащиться и мне вместе с вами.

– Вы угадали, – кивнула Соня.

Поклен с любопытством воззрился на Мари, словно видел её в первый раз.

– Ах, какой сюрприз будет для Жана!

– Сюрприз? Вы хотите сказать, что у него сейчас нет других пациентов?

Доктор несколько смутился и опять покосился на Мари.

– Отнюдь. Я всего лишь хотел сказать, что это такой уникальный случай. Тут нужно известное мужество… Вы готовы, дитя моё, пройти через ад? – спросил он Мари, забившуюся в угол кареты.

– Ну зачем вы пугаете девушку? – попеняла ему Соня. – Так уж и ад!

Поклен потер руки, словно это ему предстояло заниматься Мари, и мечтательно проговорил:

– Однажды Шастейль позволил мне присутствовать на операции, но у его пациентки оказался слишком низкий болевой порог. Она не выдержала боли и сказала, что лучше умереть уродкой, чем терпеть такую пытку.

Соня скосила глаза на Мари. Та слушала доктора Поклена, не сводя с него взгляда. И при словах о той, которая ради красоты не хотела терпеть боль, скривилась от презрения.

Это заметил и доктор. Он заговорщически подмигнул Соне левым глазом так, что Мари его подмигивания не заметила.

Между тем доктор подышал в окошко кареты, уже затянутое инеем, и вскричал:

– Куда? Я же объяснял! Этот увалень все перепутал!

Он застучал тростью в стенку кареты, а когда она остановилась, приоткрыл дверцу и закричал Шарлю:

– Поворачивай на улицу Берри! Второй особняк слева!

Затем посмотрел на Соню.

– Простите, мадемуазель Софи, сегодня я, видимо, излишне взбудоражен.

– Наверное, вы мечтали стать хирургом, но что‑то вам помешало? – пошутила Соня.

Тот удивленно взглянул на нее.

– Но кто… но как вы догадались?

– Чисто интуитивно.

– И попали в точку. Мой учитель мне отсоветовал. Сказал, что у меня слишком хрупкая нервная организация. Хирург должен обладать характером спокойным, уравновешенным, должен уметь держать себя в руках, чтобы даже в момент сильного волнения нож не дрожал у него в руках…

Карета остановилась, и доктор поспешил вылезти, не рассказав, до конца своей истории. Мари выскочила следом, и они вдвоем извлекли Соню на свет, словно необычайно ценный и хрупкий сосуд.

Тут же, впрочем, открылась парадная дверь особняка, возле которого они остановились, и из неё уже спешил им навстречу слуга в белом парике и лазоревой с золотом ливрее. Мари оробела при виде всей этой роскоши и незаметно задвинулась за спину Сони. Да и княжна была немало удивлена, так что даже оглянулась на доктора Поклена – мол, туда ли они приехали?

Однако ноги её тут же стали мерзнуть, и уже в следующее мгновение Соне стало почти всё равно, туда они приехали или не туда, лишь бы поскорее попасть в тепло.

Зато доктор Поклен чувствовал себя как рыба в воде. И даже несколько забавлялся смущением княжны. Он предложил ей руку и повёл к распахнутой двери роскошного особняка, слуга которого им низко поклонился.

Соня оглянулась. Мари следовала за нею, а Шарль…

Впрочем, он в отличие от госпожи одет достаточно тепло, чтобы посидеть на облучке и подождать.

Ещё один сюрприз ждал прибывших в огромном холле. По широкой мраморной лестнице к ним спускался модно одетый молодой человек.

Соня готова была к чему угодно. К хижине, заброшенной и убогой. К небольшому домику буржуа среднего достатка. И при этом в её воображении там должен был жить убеленный сединами учёный. Или почтенный врач среднего возраста, чьи годы подразумевали бы достаточный врачебный опыт. Но этот… красавчик никакого доверия у неё не вызвал. Более того, Соне захотелось немедленно взять Мари за руку и бежать отсюда прочь. Потому что такому щеголю она не доверила бы не только жизнь своей служанки, но и больной лапки последней приблудной кошки!

Нельзя сказать, что у Сони был какой‑то опыт физиогномики, чтобы она вот так сразу могла определить, на что годен мужчина, которого она видит впервые в жизни. Но это же любому ясно: такой франт не может быть человеком дельным. Если он уделяет столько внимания одежде… Вон как завиты его каштановые волосы, как аккуратно он выбрит. А какие у него башмаки – пряжки на них бриллиантовые! Даже огромные серые глаза в густых черных ресницах кажутся не дарованными природой, а особым образом ухоженными. И напрасно он смотрит на Соню так ласково, словно под его взглядом она должна немедленно переменить свое мнение о нем.

А Мари за её спиной, кажется, и дышать перестала.

Между тем хозяин дома, дав гостям насладиться его красотой, сбежал по лестнице и остановился перед ними, раскинув руки. Словно собирался обнять всех разом.

– Здравствуйте, гости дорогие. Счастлив принимать вас у себя дома. Доктор Поклен…

Он сделал эффектную паузу, давая возможность доктору представить тех, кто с ним прибыл.

– Познакомьтесь, граф, – обратился к нему доктор Поклен, – это русская княжна Софи Астахова. Она наслышана о чудесах, которые вы вершите своими золотыми руками, так что решилась прибегнуть к вашей помощи…

Что, граф? Но прежде Поклен ни словом не упомянул о титуле врача.  Наверное, ожидал, именно такой ответной реакции Сони. Ну вот, теперь она не может просто повернуться и уйти. Граф и хирург, замечательно!

– Собственно, графом я стал недавно, – проговорил хозяин дома, предлагая Соне руку. – Получил наследство, просто неприлично большое. Ну и подумал: а почему бы не купить себе титул? Наверное, вы наслышаны: у нас во Франции подобные сделки случаются. Чтобы стать аристократом, надо лишь иметь побольше денег…

– Я хотела бы, чтобы вы посмотрели мою служанку. Доктор Поклен уверяет, будто вам под силу изменить её внешность.

– Он знает, что говорит: мне под силу если и не всё, то очень многое, – хвастливо заявил новоявленный граф.

Ну и как можно серьёзно относиться к такому человеку?

У Сони мелькнула мысль, уж не разыграл ли её доктор Поклен? А что, если этот граф, так же, как и Флоримон де Баррас, похищает молодых женщин… Но она отбросила эту мысль, как невозможно глупую.

Этот явно всего лишь упивается нежданно свалившимся на него богатством. А для знаменитого хирурга он слишком молод!

– О делах потом, – заявил Шастейль – надо думать, теперь к его фамилии добавляется приставка «де». Он обратился к неслышно возникшему рядом слуге:

– Лион, присмотри, чтобы служанку её сиятельства покормили.

– И кучера, – подсказала Соня. А почему, собственно, она должна стесняться перед этим нуворишем? Она себе титула не покупала. Род Астаховых такой древний, что заглянешь в глубь веков – голова закружится.

Слуга молча увлёк за собой Мари, которая, уходя, оглянулась на Соню, и та едва заметно кивнула – мол, не беспокойся, я не дам тебя в обиду.

В огромной зале – язык не повернулся бы назвать её гостиной, ибо это была именно зала с натертыми до блеска штучными полами и огромным посреди неё столом, вся в зеркалах, парчовых занавесях, с расписным плафоном на потолке – почти как в Версале.

– Ну и как, ваше сиятельство, вам нравится мой домишко? – спросил граф‑хирург, усаживая Соню на один из резных стульев красного дерева.

– Если вы хотели меня поразить, вам это удалось, – сказала Соня.

Шастейль расхохотался.

– Вам тоже здесь не слишком уютно?

– Меня, признаться, устраивают более скромные жилища.

– Но ваш замок… Разве в нем всё не так же величественно?

– Увы, для того, чтобы мой замок выглядел так же, нужно состояние не меньше вашего, – усмехнулась Соня.

– И у вас его нет, – понимающе кивнул граф. – Я понимаю, что это не всегда совпадает: богатство и титул. Уж вам‑то покупать его не пришлось бы, не так ли? В ваших жилах течет кровь многих поколений князей. На одну кожу вашу стоит лишь взглянуть – такой никакими притираниями не добьёшься.

– То есть в моей знатности вы уверены.

– Породу не скроешь. – Шастейль откинулся назад и покачался на ножках стула. – Поклен, вы доставили мне удовольствие, привезя такую очаровательную гостью.

Доктор многозначительно покашлял, но ничего не сказал.

– Неужели у вас, с вашим богатством и… внешностью, есть недостаток в гостьях? – поинтересовалась Соня, пригубив из бокала восхитительного рубинового вина, которое налил ей очередной ливрейный слуга.

– Представьте себе, – нарочито тяжело вздохнул тот. – Люди не могут простить мне, что какой‑то лекаришка, который продолжает лечить больных, посмел покуситься на святая святых аристократии, на то, что отличает их от других смертных. Титулы!

Увы, одних титулов мало, и они стали торговать своими привилегиями. Чтобы ненавидеть тех, кто способен их купить. Например, я с легкостью мог бы купить себе, место при дворе, но подозреваю, что там мне будет слишком скучно…

– Жан, я тебя не узнаю, – наконец подал голос Поклен. – Ты даже не поинтересовался у княжны, что привело её к тебе, а вместо этого говоришь не переставая, так что её сиятельство может подумать, будто я привёз её не к великому хирургу, а к какому‑то титулованному шарлатану.

– А я полагал, что моё имя в особом представлении не нуждается. Или не весь Дежансон его знает? Ах да, вы же ещё не познакомились с самыми известными людьми города.

Кажется, этот Шастейль от скромности не умрёт.

– Именно так я и подумала, – созналась Соня, глядя прямо в его черные как ночь глаза, – что доктор Поклен несколько… преувеличил ваши способности.

– И вам захотелось уйти? – он ответил ей таким же прямым взглядом.

– Если бы дело касалось меня лично, я бы так и сделала.

– Потому что я купил себе титул?

– Потому что вы, как говорят у меня на родине, решили пускать пыль в глаза.

– Неплохо сказано, – расхохотался Шастейль. – Но что мне ещё остаётся, раз аристократы меня не признают? Сами‑то они постоянно… пускают эту самую пыль, хвастаются друг перед другом. А мне нельзя?

В голосе его прозвучала скрытая обида. Соне даже на миг стало его жалко: совсем как мальчишка!

– Если доктор Поклен не преувеличивает, и вы действительно выдающийся хирург…

– Ты польстил мне, дружище, – отвёл глаза в сторону Шастейль, обращаясь к Поклену. – Разве не так?

– Не так.

– Вот видите, – подхватила Соня, – титул может купить всякий… богач. А разве купишь умение, талант? Кроме того, у вас есть одно преимущество.

– Какое? – теперь Шастейль смотрел уже по‑другому, словно взял и снял некую личину, которая ему самому опротивела.

– Люди всегда болеют.

Он облегченно улыбнулся и с особой симпатией взглянул на Софью.

– И вы хотите, чтобы я…

– Я хочу, чтобы вы помогли моей служанке.

– Но зачем? Никто из моих знакомых… аристократов никогда не заботился о слугах. Если вас не устраивает её внешность, наймите другую.

– Кажется, вместо лечения вы стали давать советы? Или вы решили отказаться от врачебной практики?

Граф взглянул на неё с нарочитым удивлением, хотя в его глазах притаились смешинки. Нарочно, что ли, он выводит её из терпения?!

Но Шастейль не стал затягивать паузу, заметив, что его гостья начинает злиться.

– Да, у вас есть чему поучиться выскочке.

– И чему же?

– Вот такому высокомерному, прошу меня простить, и надменному взгляду.

– Может, хирургия вас больше не интересует?

Он хмыкнул и подергал себя за мочку уха. Казалось, Сонина злость его всё больше веселила.

– Хорошо, хорошо, мир! Вы ведь не сердитесь на меня на самом деле, нет? Я неудачно пошутил. Прошу прощения. Хотите стану перед вами на колени?

– Ради бога, не надо! Я согласна всё забыть, – воскликнула Соня. Чего, в самом деле, она так раскипятилась?

– Позвольте мне, в знак того, что я получил прощение, поцеловать вашу руку. – Шастейль встал из‑за стола и смиренно склонился перед Соней, чтобы тут же обрести серьезный тон. – Припоминаю: ваша служанка уродлива. Это пока мое первое и единственное впечатление, ибо всё своё внимание я направил на её госпожу.

– Но теперь вы готовы осмотреть Мари?

– Ещё не было случая, чтобы я отказал пациенту, – строго заметил Жан Шастейль, он больше не паясничал. Впрочем, врач тут же улыбнулся и опять стал напоминать хвастливого мальчишку. – Но вина‑то я вам могу предложить? Знаете, сколько стоит эта бутылка?

Соня нарочито шумно вздохнула, но не преминула упрекнуть:

– Ну, кто рассказывает об этом гостям? Хотите, чтобы вино застряло у них в глотке, а вы, врач, – тут как тут? Странным образом вы приобретаете себе пациентов.

Глава двадцать четвёртая

– Выпьем за здравомыслие нашей дамы, которая достаточно тверда, чтобы не поддаваться на провокации, – сказал самому себе граф и отпил изрядный глоток.

– Вы обиделись? – спросила Соня, ругая себя мысленно за то, что из неё наружу вылезла неизвестно откуда взявшаяся надменность.

– На что я могу обижаться, – понурился хозяин. – Я и сам не понимаю, что на меня нашло. Но когда я выглянул в окно и увидел, как вы выходите «из кареты, как ступаете на снег своими изящными туфельками, как грациозно держите красивую головку, я подумал: вот аристократка, которой не надо ничего покупать, за неё все уже сделали благородные предки.

– Как вы правильно заметили, мои туфельки чересчур изящны для нынешней погоды.

– Я такого не говорил…

– А знаете почему? Потому что, как выяснилось, я совершенно не умею сама о себе заботиться. Мой поспешный отъезд из Петербурга, события, которые вовлекли меня в свой бурный поток по приезде во Францию, не давали мне возможности осмотреться и подумать хотя бы о своем гардеробе. Знали бы вы, как я замерзла в своих не по сезону туфельках всего за те несколько мгновений, что шла от кареты к входной двери вашего дома! Вот тем аристократы и слабы перед другими сословиями: своей неприспособленностью, неумением устраиваться в жизни без посторонней помощи. Так что благодарите бога, что он сначала дал вам возможность научиться жизни, а уж потом дал богатство…

Граф Шастейль – так есть у него эта злосчастная приставка или нет?! – посмотрел на Соню с новым интересом.

– Надо же, я никогда прежде не рассматривал свою жизнь с такой точки зрения. Более того – тем, кто интересовался, как я сумел так разбогатеть, нахально врал, что изобрел эликсир богатства. И когда у меня спрашивали, продаю ли я его, отвечал, что продаю, только очень дорого. Чтобы его купить, надо заплатить просто несусветные деньги.

– И что же, вопрошавшие не возмущались?

– Возмущались, и ещё как. Мол, если у человека есть несусветные деньги, зачем ему эликсир. В том‑то и дело, отвечал я, что эликсир нужен для сохранения и приращения богатства. А чтобы его заиметь, надо как следует попотеть.

– Ты всегда был шутником, Жан, – заметил Поклен, – дождёшься, когда те, кого ты высмеиваешь, наконец разозлятся и всыплют тебе как следует.

– Ну, одно дело всыпать безвестному лекаришке, и совсем другое – аристократу, пусть и с купленным титулом. Кроме того, мои слуги сумеют меня защитить. Все они имеют немалый опыт уличных потасовок. А с них какой спрос? Слугу ведь не вызовешь на дуэль.

– Зато можно привлечь к суду, – опять вмешался доктор Поклен. Он уже проявлял нетерпение, только не знал, как напомнить хозяину, что они посетили его вовсе не за тем, чтобы вести за столом подобные беседы.

А Соня, казалось, увлеклась игрой.

– А какой субстанции был бы ваш эликсир, паче чаяния вам и в самом деле удалось бы его изобрести?

– Думаю, воздушной.

– То есть вы хотели сказать: понюхал, и все?

– Я хотел сказать, воздух – он и есть воздух.

– То есть… вы имеете в виду… надувательство?

Или просто то, чего быть не может? Так называемый философский камень…

– Конечно же. Ведь то, чего не может быть, должно и быть невидимо глазу…

– Боже мой, о чём вы говорите! – не выдержал Поклен. – Что подумает княжна! Наверное, она представляла себе талантливого хирурга вовсе не таким… легкомысленным.

– Главное, я не представляла его таким молодым. Я думала, Жан Шастейль – крепкий старик, у которого пока не дрожат руки, когда он берёт в руки хирургический нож.

– Всё! Ещё немного, и я разочаруюсь в себе самом.

Граф обратился к безмолвно стоявшему за его спиной лакею:

– Вот что, Лион, приведи служанку княжны в ту комнату, в которой я обычно осматриваю больных, и скажи Люсьену, чтобы он приготовил всё необходимое. – Затем он повернулся к Соне:

– Желаете осмотреть мою картинную галерею или оранжерею?

– Желаю смотреть на вашу работу, – в тон ему ответила Соня.

Хирург усмехнулся.

– Я наблюдал, как при виде крови здоровенные мужчины падали в обморок. Быть врачом может не каждый.

– К сожалению, – тяжело вздохнула Соня.

Она поднялась из‑за стола, потому что мужчины сидели и ждали, пока она встанет.

– Вы что же, хотели стать врачом? – проговорил Шастейль, словно удивляясь самому себе: глупо предположить такое.

Женщина, с её слабостями, с её мозгами, для которых латынь – слишком трудная наука… Ему доводилось встречать женщин, умеющих хорошо ухаживать за больными, но это были женщины из простонародья. Он мог бы ещё кое‑что добавить к Сониному описанию слабых сторон аристократов. Женщины благородного происхождения слишком хрупки и не готовы к трудностям. Под жизненным напором они ломаются, как сухой лист…

Но он не станет возражать. Хочет себя попробовать – пусть, её дело. В отличие от некоторых других врачей посторонние люди его не отвлекали. Он просто забывал о них, едва приступал к своей работе.

Надо будет лишь предупредить Люсьена, чтобы держал под рукой нюхательную соль, когда эта русская княжна грохнется в обморок.

Соня все поняла по улыбке графа‑медика, промелькнувшей на губах, по снисхождению в глазах. Надеется, что она опозорится, когда увидит, как он будет резать по живому… Не дождётся!

До сегодняшнего дня Соне не доводилось бывать в больницах. Сама она никогда серьезно не болела, да и матушка её болела и умерла дома. И княжна не знала, как должны выглядеть помещения, в которых хирурги делают операции. Наверное, поэтому то, что она увидела в особняке Шастейля, воспринималось ею как само собой разумеющееся. Отделанные мраморными плитками полы, белые стены, посредине огромный стол. Окно чуть ли не в полстены, начищенная до блеска медная плевательница на изогнутых ножках. Тут же, у окна, стоял небольшой, похоже, серебряный столик, на котором были разложены хирургические инструменты.

Хирург сбросил на руки Люсьену свой расшитый золотом камзол и переоделся в нечто однотонное, наглухо застегнутое, и надел на голову такого же цвета шапочку. Это одеяние сразу словно добавило ему возраста.

Шастейль усадил Мари на стул возле окна и сел напротив, вглядываясь в наверняка испуганную девушку так, словно хотел укусить. Служанка держалась мужественно, стараясь не смотреть на столик с его страшными орудиями. «Будто в пыточной камере», – подумала Соня.

– Браво! Великолепно! – неожиданно воскликнул Шастейль.

Соня вздрогнула. Что за великолепие он увидел?

– Никогда прежде я не видел, чтобы так явно ощущалось вмешательство дьявола в божественное творение. Эта женщина была задумана вседержителем как красавица, но в последний момент он будто отвлёкся или передоверил свою работу кому‑то злому и неумелому. Посмотрите, княжна, какой великолепный овал лица и тут же – настоящие клыки вместо зубов. Чтобы прикрыть их, у творца не нашлось даже лишней плоти – они полностью не закрываются губами. Присутствуй я при её рождении, это всё можно было бы легко исправить, а сейчас… Трудненько придется, милая, отвоевать у природы то, что она сама должна была тебе дать… Боишься, девочка?

– Н‑нет, – как обычно неразборчиво прошамкала Мари.

Он приподнял верхнюю тубу девушки и показал доктору Поклену на её зубы.

– Резцы придется удалять. Слишком много пришлось бы пилить. Но взгляни, что у меня есть.

Он протянул руку к столику и взял с него похожую на табакерку металлическую коробочку.

– Посмотри, какие прекрасные зубки я поставлю тебе вместо этого ужаса.

Он показал Мари два великолепных белых зуба.

– Хочешь такие зубки, милочка?

– Хочу, – прошелестела Мари.

– Но платить за это красоту придётся дорого. Болью. Сильной болью. Она не покажется тебе невыносимой?

Девушка судорожно сглотнула и отрицательно помотала головой.

– Так, а теперь открой рот.

Далее он заговорил малопонятными Соне словами, которые зато внимательно слушал доктор Поклен.

– Тут придется подрезать. Дикцию восстановить нетрудно. В уголках рта, возможно, останутся небольшие шрамики. Всё же лучше, чем этот чудовищный оскал… Вы не продадите мне, дружище Поклен, немного вашей чудо‑мази для заживления ран? Помнится, благодаря ей фурункул на щеке маркизы де Фонтанж почти не оставил следа. Кто знает, может, и у этой девчонки швы рассосутся…

– Конечно‑конечно, мне самому интересно проверить её действие, прежде чем я получу патент от наших въедливых столичных медиков.

Доктора говорили между собой так, словно ни Сони, ни Мари, ни молчаливого слуги по имени, кажется, Люсьен в комнате не было. Но пациентке хирурга, видимо, было не до того. Она вся внутренне сжалась – переживала то, что ей предстояло. А Соня решила и не напоминать о себе. В конце концов, она всего лишь зритель.

Вообще зачем ей это понадобилось – присутствовать на операции? Себя, что ли, проверить? Насколько она выдержанна, насколько может управлять собой… Или её привлекает медицина?

Нет, чего уж выдавать желаемое за действительное. Такой, как далекие прабабки, Софье не стать.

И медицина, откровенно говоря, вовсе Соне неинтересна. Ей бы что‑то повеселее. Куда‑то ехать, что‑то такое необычное делать… Участвовать в захватывающих дух приключениях…

Ах да, не женское это дело! Но кто ей может в том помешать? Общество её осудит? Но здесь, во Франции, Соня ни к какому обществу не принадлежит. За все время к ней никто не наведался с визитом. Да и она сама никуда не выезжала.

По сути дела, она – такой же изгой, как этот внезапно разбогатевший доктор. Может, им в таком случае объединиться? Но, кажется, подобная мысль не приходит ему в голову. Он совершенно перестал Соню замечать, как только вплотную занялся Мари. Теперь он рисует карандашом какие‑то линии на лице бедняжки, которая, кажется, умирает от страха, как бы она внешне ни храбрилась.

Между тем Шастейль налил в небольшой стеклянный сосудик некой темно‑коричневой жидкости и подал ее Мари:

– Выпейте, милочка. Благодаря этому боль будет переноситься не так тяжело.

Мари покорно выпила и невольно оглянулась на Соню.

– Я здесь, – ободряюще улыбнулась та. – Красота требует жертв, не так ли?

Бедняжка затравленно кивнула.

– Всё будет хорошо, – сказал граф, на глазах сбросивший расслабленно‑разнеженную маску, которую он считал обликом аристократа, и превратившийся в собранного делового врача. – Ну что ж, княжна, благословите.

Люсьен по его знаку повязал Мари на грудь салфетку и откинул её голову на спинку стула.

Соня посмотрела на металлические щипцы – как она поняла, для удаления зубов – и почувствовала, что сердце ее ухнуло куда‑то вниз, а во рту появился неприятный вкус. И это при том, что свои экзекуции хирург собирался производить вовсе не над ней! Потому Соня поспешно сказала:

– Если не возражаете, я, пожалуй, пройдусь по вашему дворцу, осмотрю его.

– С удовольствием бы сам проводил вас, – не оборачиваясь, пробормотал Шастейль, склоняясь над стулом с сидящей Мари, – но, думаю, Лион справится с этим не хуже.

Закрывая дверь. Соня услышала мычание, которое невольно издала Мари, и успокаивающий голос врача:

– Потерпите, милочка, ничего не поделаешь.

К сожалению, без боли никак не обойтись.

Соня быстро закрыла толстую дубовую дверь, ругая себя за трусость. Она так хотела посидеть рядом с Мари, чтобы успокоить ее, помочь перенести боль, но поняла, что ещё немного, и Шастейлю придётся заниматься уже ею. Она поспешила прочь от этой… пыточной камеры и едва не налетела на склонившегося в поклоне слугу по имени Лион.

– Вашему сиятельству что‑нибудь угодно?

– Покажи мне комнатку поменьше, где есть кресло и небольшой столик, и принеси бокал того прекрасного вина, что ты подавал недавно. Я поняла: врача из меня не получится, даже если я очень этого захочу. Кстати, тебе не приходилось помогать своему хозяину при операциях?

Слуга чуть заметно улыбнулся.

– Один‑единственный раз, и он же последний. Самым постыдным образом я упал в обморок.

– А я поспешила уйти до того, как это случилось, – доверительно сообщила ему Соня.

– Я могу проводить госпожу в библиотеку, – предложил Лион.

– Хорошо. Для меня это будет самым удобным местом.

Слуга принёс поднос с бутылкой вина и бокалом, сушеной дыней и засахаренной сливой, поклонился и исчез, а Соня, отпив глоток вина, стала просматривать стоявшие на полках книги. Их было много. Для любящего читать – море наслаждения, а для хозяина наверняка книги стоили целое состояние.

Она взяла наугад небольшой томик с золотым обрезом. Это оказались стихи на немецком языке. К счастью, Соня знала его чуть не в совершенстве, во всяком случае, изъяснялась на нём совершенно свободно. Однако фамилия поэта Соне ничего не говорила.

Гёте. Должно быть, она просто невежественна, если до сих пор ничего не слышала о нём. Наверняка он знаменит, и, возможно, в Германии его знает каждый. Интересно, любит ли его Шастейль?

Но книга оказалась даже неразрезанной, так что Соне пришлось воспользоваться ножом для разрезания бумаги, который она нашла здесь же, на огромном письменном столе, стоявшем слева от полок, у окна.

В самом деле, каким образом хозяин приобретал все эти книги? Подбирал по вкусу или просто закупил всё то, что считалось модным, в том числе и этого Гёте?

Соня усмехнулась. Она пытается хотя бы за глаза новоявленного графа уязвить, в то время как сама пропустила так много в своем образовании. Если представить её знания в литературе, не говоря уже о других науках; в виде некоего полотна, оно окажется всё в дырках – пробелах невежества.

Как, ты прошла? А я не поднял глаз;

Не видел я, когда ты возвратилась.

Потерянный, невозвратимый час!

Иль я ослеп? Как это приключилось?

Но я могу утешиться пока,

И ты меня охотно оправдаешь.

Ты – предо мной, когда ты далека,

Когда вблизи – от взора ускользаешь.

Время за чтением пролетело незаметно. Когда Соня пришла в себя, ей показалось, что она слышит голоса. А потом и вправду дверь в библиотеку открылась. На пороге показался всё так же, как в начале её визита, разодетый граф, словно совсем недавно он не занимался многотрудным делом хирурга.

Соня поспешно вскочила – собственно, а вскакивать‑то было зачем? – и спросила его:

– Ну, как всё прошло?

– Великолепно!

– Я могу пройти к Мари?

– Нет. Она спит. Мне пришлось дать ей двойную дозу опия – любое терпение имеет свои пределы. Хотя такой мужественной женщины я ещё не встречал. Как она к вам попала? Вы знаете, кто её родители?

– К своему стыду, я даже не знаю её фамилию. Мне известно лишь, что девушка – сирота, воспитывалась в приюте при каком‑то монастыре. Люди её не слишком любили…

– Я догадался. Что поделаешь, человек так устроен: на красоту ему нравится смотреть куда больше, чем на уродство…

Он сел в кресло напротив Сони.

– А где доктор Поклен? – спросила она.

– Он очень хотел посмотреть на то, что я буду делать, но до конца не смог остаться – ему надо было непременно поехать к своей больной. Поклен передал вам свои извинения и обещал завтра заехать…

Шастейль помолчал, глядя ей в глаза.

– Простите, – спохватилась Соня, – я должна с вами расплатиться, только вот как вы посмотрите на такую форму оплаты…

Собираясь ехать к врачу, Соня заглянула в свой кошель, где лежали деньги, оставшиеся от продажи ее последнего перстня. Денег било вовсе не так много, как она думала, и тогда Соня решила… А почему бы ей не попробовать расплатиться с доктором тем, что у нее имеется в таком изобилии?

Правда, в любом случае стоимости золотого слитка хватило бы не на одну операцию, да и рискованно было незнакомому человеку предлагать то, что законные власти уж точно бы не одобрили. Но с тех пор, как Соня увидела Жана Шастейля, как поговорила с ним, услышала, как откровенно признается он в покупке титула и своём отнюдь не высоком происхождении, она поняла: к нему с золотым слитком обращаться можно.

Соня вынула из сумки слиток и подала хирургу.

– Как вы посмотрите на это?

– Он золотой?

– Конечно. Неужели вы могли подумать, будто я предложу вам какую‑то фальшивку?

Шастейль ничего не ответил, а только покрутил слиток в руках. Соня вдруг испугалась. Сейчас он возмутится. Скажет: за кого вы меня принимаете?! Пригрозит полицией. Выгонит прочь. Пристыдит… В общем, она уже начала рисовать себе самые мрачные картины ожидающего ее будущего.

Он же вдруг сказал:

– А у вас есть еще такие слитки?

Глава двадцать пятая

Сердце Сони зачастило от волнения: слишком неожиданным был отклик хирурга. Она думала, что граф – надо всё же спросить, как величать его по титулу! – по крайней мере, удивится. Может, испугается. Но чтобы поинтересоваться, есть ли у нее ещё слитки?

От неожиданности она, наверное, промедлила дольше обычного, так что он понимающе кивнул:

– Значит, есть.

– С чего вы взяли? – слабо запротестовала Соня. – Кстати (нет, это было вовсе не кстати!), как вас теперь величать по вашему титулу?

– Если мы станем друзьями, можете звать меня просто Жаном.

– А если не станем?

– Тогда будете звать меня граф де Вассе.

– Договорились, – сказала Соня.

– Но лучше нам всё же стать друзьями.

Надо же, он продолжает настаивать… Соня с подозрением вслушалась в его слова: не звучит ли в них угроза? Но нет, граф смотрел на неё о ожиданием, и только.

– Вы еще пока не осознали, – пояснил он почти отеческим тоном, – что мы нужны друг другу. Для нашего высшего общества в вас есть недостаток – вы иностранка. Во мне – происхождение, которого не купишь. Но с другой стороны, ваш род, как я понял, настолько древний, что никто не сможет усомниться в вашей аристократичности, а я, как вы правильно заметили, буду всегда нужен, ибо умею делать то, что из моих коллег никто не умеет.

– Никто? – лукаво уточнила Соня.

– Никто, – твердо сказал он. И усмехнулся:

– А с золотом я, конечно, поторопился. То есть сразу кинулся выяснять, могу ли я рассчитывать… купить у вас еще несколько штук. Но я хорошо заплачу. Подумайте. Пока же пойдемте в мой кабинет, я верну вам часть, оставшуюся от вашего вклада в мой труд. Пока мы не друзья, будем продолжать отношения врача и… О я чуть было не сказал «пациентки»… К счастью, судя по вашему румянцу и живому блеску глаз, надобность в моих врачебных услугах возникнет у вас не скоро.

– Прикажите отнести туда же ваше чудесное вино. Увлекшись чтением стихов Гёте, я, кажется, забыла обо всём.

Граф подал ей руку и повел куда‑то длинным, но хорошо освещенным коридором.

– Вы – удивительная женщина, – сказал граф, слегка пожимая ей руку.

– Потому что умею читать? – Соня повернула к нему смеющееся лицо.

– Вы тонко шутите, у вас веселые глаза, и, главное, вы умны, хотя некоторые считают, что красивая женщина непременно должна быть глупой.

– Можно подумать, вы влюбились в меня с первого взгляда, так охотно вы расписываете мои добродетели, – проговорила Соня, всегда чувствовавшая себя не очень уютно, когда ей в глаза говорили комплименты.

– Это так и есть, – тяжело вздохнул граф и поспешно добавил:

– Но вы не волнуйтесь, я вовсе не собираюсь досаждать вам своими охами‑вздохами или знаками внимания, которые станут вас утомлять…

«Тем более что со времени смерти Патрика не прошло и девяти дней, – грустно подумала Соня. – Каково ему там, наверху, видеть, знать, что по нему не только не горюют, но и не чувствуют за собой никакой вины… Впрочем, какая вина! Смерть Патрика – всего лишь ужасный слепой случай, который почему‑то зачастую выбирает самых достойных…»

– Прошу только мне верить, – говорил между тем граф. – Потому что ваше доверие мне ох как необходимо. Откровенно говоря, я бы предпочел вообще с вас денег за лечение вашей служанки не брать.

– Об этом не может быть и речи! – запротестовала Соня. – Мое доверие к вам – дело будущего, а ваша работа – вот она. То есть в скором времени её результаты мы увидим. К тому же вы совсем не знаете меня.

Первое впечатление бывает обманчивым, и вполне может так случиться, что мы с вами характерами не сойдёмся или оба скоро поймём, что нам лучше держаться друг от друга на расстоянии.

– Я понимаю, вы хотите на досуге о моём предложении подумать.

– Вот именно. Так что давайте не будем торопить события… А насчет того, есть ли у меня ещё слитки и сколько, скажу так: есть. Если они вам нужны, то прикиньте, сколько именно, и при следующей встрече мы поговорим подробнее.

– Вот вы, оказывается, какая… – протянул Шастейль. Отчего‑то Соне хотелось называть врача так – никак не ложился ей на язык титул «де Вассе».

– Какая же?

– Не по‑женски самостоятельная.

– Вас это огорчает?

– Скорее радует. Значит, при вас нет мужчины, который может решать подобные вопросы, и вам приходится делать всё самой. Скажу больше: прежде вам это было несвойственно.

– Почему вы так решили?

– Хороший врач должен быть наблюдательным.

– А вы хороший врач?

– Самый лучший.

– Но не самый скромный.

– А какого бы вы врача для себя предпочли: скромного или лучшего? – граф лукаво взглянул на неё.

– Пожалуй, лучшего, – расхохоталась Соня.

– Да, – спохватился Шастейль, или де Вассе, хотя первая фамилия Соне больше нравилась, – я забыл вам сказать, что вашей служанке придётся задержаться у меня. На недельку. Тяжелый случай, что ни говори. Даже для лучшего хирурга.

– Не везет мне со слугами, – вздохнула Соня. – Одна стала маркизой…

– Постойте, я и забыл, ведь это ваша служанка сделалась маркизой де Баррас?

– Моя.

– Так, а что случилось с другой? Она стала фрейлиной королевы?

– Всего лишь отравила моего дворецкого и теперь скрывается от полиции.

– А вы, оказывается, страшная женщина!

– При чем же здесь я? – обиделась Соня.

– Не боитесь принимать в дом слуг без рекомендаций – я правильно понял? А если всё же её кто‑то рекомендовал, то спросить надо с того человека.

– В том‑то и дело, что тот человек – точнее, та женщина – рекомендовал мне совсем другого человека.

– О, как вы интересно живете! – Соне показалось, что в голосе графа послышалась зависть. – Рекомендовали одного, а вы приняли другого. Вашего дворецкого отравили, ваши горничные… Впрочем, вы говорили. Ну и ну! Недаром я почувствовал к вам симпатию с первого взгляда.

– И какого рода эта ваша симпатия? – несколько холодно поинтересовалась Соня. Она никак не могла понять, говорит врач серьезности или посмеивается над ней.

– Почувствовал в вас родственную душу.

– То есть вы думаете, что из меня получился бы хороший врач?

– Что вы! – Шастейль даже всплеснул руками. – Нет, эта страсть совсем другого рода. Вы – авантюристка по натуре.

– Вот так комплимент! – теперь уже всерьез обиделась Соня.

– Погодите сердиться. Разве вас не тянет к приключениям? Разве вам не хочется расцветить свою жизнь событиями неординарными?

Соня вспомнила своего учителя латыни и решила кстати процитировать его любимый афоризм:

– Bene qui latuit, bene vixit.

Но Шастейль её словами вовсе не впечатлился, а пренебрежительно взмахнул рукой:

– Понял, считаете и в самом деле, хорошо прожил тот, кто прожил незаметно? Ну, к нам это не относится. Да и человек, который так сказал, по‑моему, сам в своё суждение не верил. Честнее было бы сказать, что любой человек, даже самый незначительный, всю жизнь мечтает именно о том, чтобы его заметили. К тому же я считаю, что незаметно – значит, скучно. Неужели вы хотите жить скучно?

– По крайней мере, пусть хотя бы судьба дает нам возможность перевести дух. Нельзя же всё время бросать человека из огня да в полымя!

– Великолепно! Сегодня судьба преподнесла мне подарок. Мало того, что дала возможность употребить всё свое мастерство, дабы справиться со сложной задачей, она привела к моему порогу необычную женщину.

Соня не совсем понимала, чего граф от неё хочет.

Дружбы? Доверия?

– Боюсь вас разочаровать, но я – самая обычная иностранка, которую события заставили приехать во Францию…

– Вот видите, события! И я отчего‑то уверен, что это были захватывающие дух события.

– Вам таких я не пожелаю.

Соня не выдержала серьезности и улыбнулась.

Она представила, как старший брат выдает новоиспеченного графа замуж. Пардон, заставляет жениться, потому что одна из его поклонниц убила другую на дуэли.

– К тому же вы веселы, умеете пошутить и совершенно не кокетничаете, – продолжил Шастейль.

– Не думаю, что вы, сказав так, мне польстили. Женщина должна кокетничать. Это, если хотите, модно.

– Правильнее бы сказать, что это было модно во все века. Со времен Евы и Адама. Вначале Ева кокетничала со Змеем, потом с Адамом, но при этом она была натуральна, а современным кокеткам как раз этого и не хватает…

Граф замялся, словно соображая, говорить ей то, что он хочет сказать, или нет, но потом решился, спросил:

– Вы согласны принять мою дружбу?

– Согласна. – Соня и вправду не стала отказываться. Мужчина‑друг был ей очень нужен.

– А в знак нашей дружбы согласитесь принять от меня подарок?

– Но с какой стати! – почти возмутилась Соня.

Если у них во Франции принято дарить что‑то женщинам малознакомым, то в России принять от мужчины подарок просто так согласится далеко не каждая женщина. Но, как выяснилось, любопытство оказалось сильнее. В самом деле, стоит ли отказываться, не зная ещё, что за подарок собираются ей преподнести.

Но Шастейль произнес неожиданную фразу:

– Взгляните в окно.

Соня подошла и посмотрела на улицу. Снег теперь сыпал крупными хлопьями, словно где‑то наверху ощипывали огромную курицу, отчего её пух и перья летели почти сплошной пеленой и сугробы снега росли на глазах.

– Мамочки, но мы застрянем на пути домой!

– Хорошо, если только застрянете, а то ведь замерзнете.

Он позвал:

– Лион! – и появившемуся в дверях слуге приказал:

– Принеси княгине то, за чем я посылал тебя в магазин.

Слуга ушёл и тут же вернулся с одним большим, но, судя по всему, легким свертком и другим, поменьше.

– Вы сказали «подарок», – заметила Соня, борясь с желанием протянуть к сверткам руку, – или «подарки»?

– Чтобы не пугать, сказал – подарок, а на самом деле – подарки. Развяжете сами? – невинно поинтересовался врач, протягивая Соне первый сверток.

– Сама.

Княжна нетерпеливо раскрыла большую картонную коробку. В ней лежала… шуба!

– А в маленьком… – растерянно проговорила она.

– Меховые ботинки, – докончил он за неё.

– Но я не могу принять это! – воскликнула Соня, мысленно изругав себя за желание немедленно шубу примерить. Раздавать авансы, принимая такие подарки, человеку, которого сегодня она видела впервые в жизни?

Шастейль понял её колебания и предложил:

– Если не хотите принять от меня подарки, тогда предлагаю другое: я дам вам меньше сдачи со стоимости золотого слитка, чем собирался. Или вам купленное Лионом одеяние не нравится вообще?

– Нравится, – обрадовалась Соня и, уже не стесняясь, примерила меховое чудо. Ботинки, как ни странно, тоже оказались ей впору.

Впрочем, при расчете, принимая от хирурга деньги, она поняла, что Жан все же поступил по‑своему: уменьшил сумму, которая причиталась ему. И ведь с этим не поспоришь! Врач сам назначает гонорар за своё лечение.

– Теперь у нас есть неплохой повод выпить моего вина, которое, как я понимаю, ваше сиятельство оценили.

– Не хватит ли мне пить сегодня? – нерешительно проговорила Соня, припоминая, как однажды ослабела от непривычной дозы грога. Настолько, что перестала быть сама себе хозяйкой.

– Неужели вы хотите, чтобы мое лечение закончилось для Мари не слишком успешно? – лукаво проговорил он.

– Нет, что вы, я вовсе этого не хочу!

– Или чтобы порвалась ваша новая замечательная шуба?

– Ни в коем случае!

– Тогда мы понемногу выпьем с вами и поговорим…

– О Мари? – на всякий случай уточнила Соня.

– Отнюдь. О нас с вами.

– Но мы едва знакомы, – снова запротестовала Соня, впрочем, довольно слабо.

– Вот и давайте поближе познакомимся. Не знаю, как у вас в России, во Франции не считается зазорным, что у женщины есть друг, который наносит ей визиты. Никто не посмеет её за это осуждать.

– Вы думаете, что я долго проживу в Дежансоне? – нечаянно вырвалось у Сони. Она тут же прикусила язык, но было уже поздно.

– Так я и думал! – воскликнул Шастейль, откидываясь в кресле. – Значит, вы собираетесь куда‑то ехать. Путешествовать?

Он принимает её за легкомысленную, избалованную богачку.

– Нет, у меня есть дела.

– Блестяще! – опять воскликнул граф, и Соня не могла понять причин такого странного его оживления. При чем здесь её предполагаемая поездка? – А не скажете, куда вы думаете направиться?

– Пока не знаю, – холодно ответила Соня, но вызвала лишь новый всплеск восторга с его стороны.

– Так я и знал! У меня сегодня на редкость удачный день! – новоиспеченный граф вскочил со стула – они сидели за столом – и горячо поцеловал Сонину руку.

– Не понимаю, чему вы радуетесь? – поинтересовалась она.

– Встрече с вами. С женщиной, которая собирается в поездку по делам, но пока не знает куда. Которая бескорыстна настолько, что оплачивает лечение своей служанки у самого дорогого хирурга Дежансона!

Наверное, он хотел посмотреть, как отзовется Соня на слова «самый дорогой», но она и глазом не моргнула, и Шастейль сразу пошел на попятную. Ему вовсе не нужно с нею ссориться.

Он даже взмолился:

– Пожалуйста, мадемуазель Софи, скажите мне, когда вы будете знать, куда направитесь.

– Как только куплю в магазине карту, – нехотя ответила она.

– Карту? – изумленно переспросил де Вассе – Шастейль и ошарашенно замолчал. Впрочем, хватило его ненадолго, потому что через мгновение он встрепенулся и спросил:

– Скажите, а глобус вам подойдет?

Желание Сони купить карту и ткнуть в нее булавкой, чтобы определить место для хранения сокровищ, пока оставалось неисполненным, так захлестнули её события последних дней. К тому же она вовсе не собиралась делать это впопыхах, а хотела проделать задуманное именно не спеша, с трепетом от предвкушения своего, можно сказать, гадания. И уж тем более не в присутствии кого‑то постороннего.

А тут Соню приперли к стенке и требуют, чтобы она определилась прямо сейчас. Словно её новому знакомому это так важно. При чем вообще здесь он?!

Но если мысленно она и возмущалась, то все равно делала так, как предлагал ей граф.

А он нетерпеливо освободил место на столе, поставил на него принесённый откуда‑то глобус. Дал ей в руки грифель и крутнул глобус.

– Вы ведь хотели определить цель путешествия именно так, наудачу?

С некоторой досадой Соня кивнула и ткнула грифелем в глобус, когда он остановился.

Шастейль наклонился и взглянул на него.

– Испания! – торжественно провозгласил он.

– Испания? – робко переспросила Соня. Княжна растерялась. Одно дело, когда она хотела делать свой выбор самостоятельно – с решением можно было и не торопиться, и совсем другое дело, когда её к нему просто подталкивали.

– Теперь вы довольны? – язвительно спросила она. – Узнали, куда я поеду, и что дальше?

– Дальше? – переспросил, улыбнувшись, граф‑хирург. – А дальше я вот что скажу: у меня вдруг возникло непреодолимое желание отправиться в Испанию.

Content

Лариса Шкатула
Крепостная маркиза

Глава первая