Линор Горалик

Тайные ходы Венисаны

© Линор Горалик, 2021

© Издательство «Лайвбук», 2021

ПЕРВАЯ КНИГА ЦИКЛА

Холодная вода Венисаны

В первой книге серии девочка Агата вместе с другими детьми живет в колледжии, и за каждым их шагом назойливо, но заботливо следят мистресс. Но однажды, после падения в воду, жизнь Агаты круто меняется. Отныне ее считают опасной, зараженной, и она вынуждена скрываться. Прежний мир отталкивает Агату, а загадочная вода Венисаны, где живут утопленники, мечтающие вернуться на сушу, и крылатые габо, владеющие телепатией и ненавидящие людей, – манит. Девочка пытается понять, как же устроен этот страшный непостижимый город, и узнает про грядущую войну между обитателями Венисаны.

ВТОРАЯ КНИГА ЦИКЛА

Двойные мосты Венисаны

История о страшной войне, развернувшейся между людьми и живущими в воде ундами, и о девочке Агате, оказавшейся между двух миров. Почему Агата оказывается отвержена своими друзьями? Почему нельзя ходить по правой стороне двойных мостов Венисаны? Как так получается, что Агата узнает в предательнице Азурре самого близкого человека во всем мире? Загадок становится все больше…

Сцена 1,

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя Норманна, майстера колледжии. Его собственное имя было «Ир», он принял судьбу своего святого, был Твердостью своей команды, хорошим майстером и честным человеком. Мы помним, как он любил чистить свой ночной фонарь до серебристого блеска

Мама отпирает тяжеленную шкатулку с лекарствами, в которую Агате строго-настрого запрещено лазить (можно только выдвигать ящичек сбоку, в котором лежат длинные ленты алого пластыря, коричневые кубики сандолории и маленькие розовые – сансвельярсии, которые надо втирать папе в верхнюю десну, если он начинает закусывать губу и неподвижно смотреть в стену, – но такое на памяти Агаты случалось всего один раз, и ее быстренько отослали в другую комнату). Агате видны лишь мамины смуглые пальцы, да волосяной обручальный браслет на запястье, да край старинной шкатулки из переплетенных резных костей габо – а еще сквозь щелочку в двери детской ей виден черный силуэт на фоне кухонного окна, хотя она знает, что на самом деле этот силуэт должен быть темно-зеленым: на женщине по имени Ласка, молча стоящей сейчас перед мамой и держащей одну руку другой, огромный темно-зеленый траурный плащ, окутывающий ее с головы до ног. Даже ее лицо Агате не удается разглядеть – так низко надвинут капюшон; зато Агата видит черные капли, падающие с руки на пол, и понимает, что все дело в плохом свете: на самом деле эти капли – красные.

– Давайте руку, – говорит мама каким-то незнакомым голосом, и женщина по имени Ласка протягивает ей руку с глубокой царапиной.

– Удивительно, что мальчишки не кидают камнями в вас, Азурра, – с усмешкой говорит Ласка, и Агате становится очень не по себе. – А ведь вы лица не прячете.

– Боятся, – равнодушно говорит мама.

– Страшной королевы дезертиров Азурры? – спрашивает Ласка, словно специально старается раздразнить маму.

– Не называйте меня больше Азуррой, – раздраженно говорит мама, – хватит. Привыкните, что я Арина. И нет, – добавляет она, помолчав, – они боятся не меня. Они боятся ундов.

Больше они ничего не говорят, мама и Ласка, мама бинтует Ласкину руку, а Агата вдруг представляет себе, что кто-нибудь из ее команды – например, Джойсон или Харманн (а Торсон? – о, раньше она непременно подумала бы про Торсона, но сейчас… сейчас Агате трудно представить себе, что Торсон способен на шалость, и от этой мысли настроение ее портится окончательно) – подстерегает ненавистную «королеву дезертиров» Азурру у порога их дома и швыряет в нее камень, а унды об этом узнают. Внезапно в памяти всплывает страшный запах, и он кажется тем страшнее, что когда-то, до войны, этот запах даже нравился Агате: так – одновременно сладко, солоно и гнилостно – пах рыбный соус, который можно было попробовать только в самом дальнем крыле Агатиного этажа, в маленькой закусочной мистресс и мистресс Чой, которую очень любил Агатин папа. Сначала Агата этот запах ненавидела, но потом папа научил ее окунать в соус маленькие комочки риса с завернутым в них моченым имбирем, и от странности, которая происходила во рту, Агата не могла остановиться, все ела и ела, пока папа со смехом не утащил ее домой. Тогда папа еще смеялся по-настоящему, а не натужно и лишь в присутствии Агаты, как сейчас. Тогда мама и папа смеялись и разговаривали целыми днями, а не только когда Агата оказывалась рядом. А потом этот запах – вернее, очень похожий запах – неделями стоял на площадью са'Марко и над сорока шестью маленькими кругами из прибрежных камней, принесенных жителями Венисаны, – в центре этих кругов лежали сорок шесть разбухших тел, казненных, утопленных тел, и среди них —

тела ка'мистресс Ирены и доктресс Эджени и,

и унды десять дней запрещали забрать их на третий этаж и похоронить. Когда ты победил в войне, можно разрешать и запрещать что угодно, думает Агата. Если бы в войне победила она, она бы запретила и разрешила столько всего, что два списка, разрешенного и запрещенного, которые она в уме составляет по ночам, становится трудно помнить. Агата бы запретила женщине по имени Ласка приходить к ним в дом, это уж точно, потому что после ее визитов у мамы слезы выступают на глазах, и Агата бы тем более запретила Ласке называть маму Азуррой, потому что маме это явно не нравится, и Агата бы навсегда запретила мерзких предателей – габо, хотя они с той самой ночи, когда затопило первый этаж («Аквальта Нэра», назвал ее в одной из своих песен, которые все по секрету передают друг другу, слепой Лорио, и теперь так и принято говорить – «Аквальта Нэра»), габо снова исчезли и больше не появляются, и… И еще Агата приказала бы всем забыть войну раз и навсегда. Забыть совсем, вообще, как не было. Всем до единого, каждому человеку в Венисане – и забыть по-настоящему, а не притворяться. Всем – и особенно маме с папой.

– Люди думают, что унды покровительствуют вам, Азурра, – говорит Ласка, прищурившись, и мама морщится. – Вопрос – правда ли это.

– Люди думают, что унды покровительствуют всем бывшим дезертирам, – отвечает мама очень спокойно, но Агата неожиданно понимает, что это спокойствие – ровно такое же, как когда Торсон случайно разбил стеклянного олененка ее бабушки Алины: цена этому спокойствию – грош. – Если так, унды – идиоты: не знаю, как другие дезертиры, но я воевала не за ундов – я воевала против войны.

– Говорили бы вы потише, Арина, – Ласка понижает голос и смотрит в пол, а потом вскидывает глаза.

– Я в своем доме. – Мама смотрит на Ласку в упор и улыбается: – Всем, кому не нравится, что́ я говорю в своем доме, следует его покинуть.

Агата с тоской прислоняет лоб к двери, и дверь тихонько скрипит. Испуганная Агата отпрыгивает вглубь детской, но ни мама, ни Ласка, занятые разговором, не поворачивают головы. Они молчат и смотрят друг на друга.

– Мне действительно пора, – говорит Ласка и резко разворачивается к двери, но тут мама хватает ее за руку и говорит тепло, так тепло, как даже с Агатой она не говорила уже давным-давно.

– Ласка, – спрашивает мама, – почему вы пришли? Вы давно перестали приходить, я не видела вас месяц – почему вы пришли сегодня?

– Попрощаться, – говорит Ласка. – Полагаю, мы больше не увидимся. Я зашла попрощаться.

В дверную щель Агате по-прежнему видны мамины пальцы – они все еще держат Ласку за руку, но держат не просто так, а как-то очень крепко, словно что-то нащупывают сквозь плотную ткань траурного плаща. Агата чуть расширяет щелочку – Ласке явно неприятно, она пытается незаметно высвободить руку, потом дергает чуть сильнее, потом с силой вырывается – и на пол, вспыхивая в свете лампы, падает крошечная золотая бусина на золотой нитке.

– Нет, – стонет мама. – Нет, Ласка, нет. Скажите мне, что вы не уходите к ним. Только не к ним. Вы хорошая женщина, Ласка. Что же вы делаете?

– А что мне осталось делать? – сухо спрашивает Ласка. – Что мне делать со своей жизнью?

Ласка молчит. Агата совершенно не понимает, о чем идет речь, ей сейчас просто страшно хочется не забыть, куда покатилась золотая бусинка, – Агата бы ее надела прямо на этой золотой нитке кое-кому на ухо. А Ласка говорит так же мягко, как мама:

– Мой сын утонул в Аквальта Нэра, Арина. Моя дочь утонула в Аквальта Нэра. Мой муж утонул в Аквальта Нэра. Я буду есть, танцевать и пить черный мед до полной потери памяти и надеюсь умереть быстро.

– Они чудовища, Ласка, – говорит мама. – Ради всех святых, только не это.

Не становитесь одной из них. Вы очень богатая женщина, а теперь, после войны, стольким нужна помощь. Вы еще можете вернуть свое богатство в прежний вид, превратить его обратно в деньги…

Этой фразы Агата не понимает совсем, и разговор становится ей неинтересен. Агата уже собирается залезть на подоконник и посмотреть, не едет ли мимо тележка с желато, но Ласка очень тихо произносит:

– Может быть, унды и идиоты, да ведь и мы с вами, кажется, не намного умнее: они помиловали всех дезертиров, верно? А вернулись из Венисальта только вы да я. Это почему, а?

– Потому что любовь к своему ребенку важнее Общего Дела, – так же тихо отвечает мама.

– Любовь умирает, – говорит Ласка глухим, чужим голосом.

– Моя дочь жива, Ласка, – очень мягко, очень терпеливо говорит мама.

– А ваш муж, Азурра? – ядовито интересуется Ласка. – А ваша любовь к мужу? Вы не забыли, что он тоже жив?.. – И быстро выходит за дверь.

Сердце Агаты едва не разрывается от боли. Она прижимается спиной к стене и медленно сползает на ковер. «Не плачь, – говорит она себе, – не плачь, не плачь, не смей плакать. Это просто боль, она сейчас пройдет. Так бывает, когда кто-нибудьговорит вслух то, в чем ты боялся себе признаться». На секунду перед Агатой встают Худые ворота, и снег набивается ей под отвороты перьевой шапки, и растерянные глаза капо альто смотрят на маму пугающим Агату взглядом, а потом мамин коротко остриженный затылок заслоняет все, все, и их поцелуй… Разве можно целовать одного человека, если все еще любишь другого? Невозможно, невозможно, конечно. А что она, Агата? «Любовь к своему ребенку важнее Общего Дела» – но мама-Арина любила Агату, так любила Агату, мама-Азурра была непонятной и новой, но и она, наверное… А теперь – кто вернулся из Венисальта? Эта мысль такая страшная и сложная, что Агата вдруг не выдерживает, и слезы разъедают ей глаза, катятся по щекам, попадают в рот. И тут очень спокойный мамин голос произносит за дверью:

– Хватит шебуршать. Поди погуляй, Агата.

Сцена 2,

посвященная памяти святопреставившейся новомученицы и героини, доктресс Эджении. Ее собственное имя было «Эя», она приняла судьбу своей святой, была Разумом своей команды, хорошей доктресс и мужественным человеком. Мы помним, как она раскладывала свои скальпели по новой, ею самой изобретенной системе

Лора! Агата предпочла бы исчезнуть, лишь бы не столкнуться в этом проулке с Лорой – Агата вообще надеялась не увидеть никого из своей команды до самого конца Собачьих Дней, до того часа, когда придется волей-неволей вернуться в колледжию, и вот теперь Агата стоит в узеньком проулке, одном из всего трех, по которым ей дозволено гулять, нос к носу с Лорой, которая смотрит так, словно перед ней призрак Злоумученного Аурелия-Младенца с тремя глазами и одной ногой. Вдруг при виде испуганного Лориного личика под темными мохнатыми бровями Агате кажется, что не было никакой дурацкой войны и что просто они с Лорой валяются вечером вот такого Собачьего Дня у Лоры дома и слушают ужасные рассказы Мелиссы про Безвестных Великомучеников – и про Аурелия-Младенца, и про Обескровленную Тиссу, и про зубы Береники, и Агата про все ворчит, что это враки, а Лора в начале каждой истории шепотом умоляет: «Ой, Мелисса, не надо!..» – а в конце шепчет: «Еще! Еще одну!..» Это воспоминание кажется таким реальным, а перепуганная Лора – такой родной, что Агате вдруг нестерпимо хочется броситься Лоре на шею и рассказать все, все – про маму и капо альто, про папину улыбку, похожую на улыбки статуй в Соборе Чулочников на узкой площади cа'Марчьялло, про ужасного кота слепого Лорио и про запах рыбного соуса, и про… В следующую секунду Лора вжимается в холодную стену дома по левой стороне проулка и медленно-медленно протискивается мимо Агаты, не задев ее даже краешком куртки. Мимо «девочки, начавшей войну». «Габетиссы». «Азурритты, дочки самой главной предательницы». У Агаты в горле встает огромный костистый ком. Какую-то секунду Агата чувствует, что можно обернуться, можно крикнуть: «Лора, Лора, это же я!..» – и вдруг ей кажется, что от Лориной куртки немножко пахнет сырой рыбой. Рыбой! Семья Лоры не богата, вовсе нет, а вся рыба теперь принадлежит ундам, и позволить себе рыбу могут только богачи. Агата зажмуривается. Нет, нет, этого не может быть. Только не Лора. Кто угодно – но только не дети из ее команды, и уж Лора точно не… При мысли, что Лора могла участвовать во вчерашней выходке, Агата чувствует, что вот-вот заплачет. Папа вчера обнял ее и сказал: «Это ничего не говорит о нас, но очень многое говорит о тех, кто это сделал. Я все уберу, а ты просто забудь». Но как забудешь, что на порог твоего дома подкинули кучу рыбьих голов, а на двери синей краской написали «ундерри» – «ундерри», «пособники ундов»? Папа полночи отмывал от запаха крыльцо, а от краски – дверь, мама вообще не вышла из спальни, даже не пришла подоткнуть Агате одеяло (а когда она последний раз приходила подоткнуть Агате одеяло? То-то же), а Агата слышала из окна, как, проходя мимо, старая Мисса, вечно болтающая что попало, долго кашляла, наблюдая за папой, а потом прокаркала:

– Хоть бы тебя пожалели, Сергей. Ради своей девочки живешь с этой ужасной женщиной! Герой, одно слово – герой!

– Уходите, Мисса, – тихо сказал папа, и старая Мисса застучала своей клюкой прочь по дороге, а Агату затошнило, и она поклялась себе, что на кактусы старой Миссы, украшающие ее крылечко, вот-вот нападет загадочная болезнь, от которой выпадают все иголки.

Но запах рыбы, несмотря на все папины старания, витал над порогом и сегодня, а теперь, честное слово, сырой рыбой пахло и от Лоры. «Иди вперед, – говорит себе Агата. – Просто иди вперед, переставляй ноги».

Шаг; еще шаг; Агата выходит из узкого проулка, поворачивает налево, не видя, куда ноги ее несут, сворачивает направо и продолжает идти. Внезапно перед нею мелькает зеленый траурный плащ, и Агата, никогда не верившая в Мелиссины россказни, от неожиданности чуть не постукивает себя ногтем по зубам – знак святой Береники, защитницы скорбящих и всех, кто случайно встретит их на пути. Но фигура в плаще кажется Агате такой знакомой, что она забывает и о святой Беренике, и об опасности провести семь лет без лучшего друга, – это Ласка, и она очень спешит.

«Есть, пить черный мед и танцевать до полной потери памяти», – вспоминает Агата, и вдруг понимает, что умирает от зависти. Господи, дорого бы она дала за то, чтобы просто есть, пить и танцевать до упаду (а уж танцевать Агата умеет, ее учил папа, до войны папа с мамой танцевали на кухне так, что только ух!), а потом еще и потерять память обо всем, обо всем, обо всем! Ну почему, почему, почему Ласке можно, а ей нельзя?!

«А что до каких-то там „чудовищ” – я сама чудовище», —

вдруг думает Агата со злостью. – Габетисса. Азурритта. Та самая девочка, которой даже мама не подтыкает одеяло». Зеленый траурный плащ удаляется. Агата бросается бегом.

Счастье, что у плаща Ласки такой длинный подол, – Агата успевает замечать, куда Ласка поворачивает в лабиринте узких улиц и переулков, и при этом держится достаточно далеко, чтобы ее не выдавал стук ботинок. «Молчи, молчи, молчи», – шепчет она своему страху, который все разрастается; ни одна вылазка с Торсоном не водила ее этими путями, ни один мост она не узнаёт, и даже их со слепым Лорио «огромный секрет» ей сейчас ничем не помогает. «Молчи, молчи, молчи», – говорит Агата своему страху, но это помогает все хуже: внезапно Агата понимает, что ведать не ведает, как отсюда вернуться домой! И тогда Агата начинает петь про себя одну из песен Лорио, «Песню об утопшей луне»:

Страх мой подобен утопшей луне:

Вот он неверно мерцает на дне,

Вот он зовет меня стать глубиной,

Рыбам на радость стать черной волной,

Вместо того, чтоб сиять с вышины,

Стать лишь водой для утопшей луны;

Нет уж, мой страх: я гляжу в вышину;

Воду твою, Венисвайт, прокляну:

Нынче я – солнце, и больше во мне

Нечего делать утопшей луне.

«Нынче я – солнце, нынче я – солнце, нынче я – солнце», – повторяет Агата, и страх чуть-чуть отступает, да и улицы вдруг почему-то немножко знакомые, но от бега и от этих слов Агате так жарко, что на миг она останавливается, прикрыв глаза. Ей надо отдышаться, ей надо утереть пот со лба, ей надо хоть секундочку подержаться за разболевшийся бок… и она теряет зеленый плащ из виду. В ужасе Агата мечется из переулка в переулок, перебегает один мост, другой, ее пробивает испарина, черный уличный кот бросается ей под ноги, она отскакивает – и вдруг оказывается прямо у подножия белого постамента, на котором стоит маленькая, черная от времени статуя. Вообще-то Агате сейчас не до статуй, но две фигурки на этом постаменте так изящны, что на них нельзя не засмотреться. Это акробаты: мужчина, стоя на одной ноге, держит женщину под коленки, женщина изогнулась мостиком, у обоих на спинах крошечные крылья. Агата не помнит имен этих святых, но отлично помнит это место! Свернуть два раза направо – и будет площадь пья'Скалатто, и если бы Агату не укрывал постамент статуи, Ласка наверняка бы ее заметила: она проходит в нескольких шагах от Агаты, и та, стараясь бесшумно пристроиться за Лаской хвостиком, вдруг обращает внимание на две удивительные вещи. Во-первых, край плаща у Ласки слегка завернулся, и теперь видно, что плащ очень теплый – он плотно-плотно подбит перьями габо. «Как она не умирает от жары?» – успевает подумать Агата, но на самом деле ей не до того: из-под плаща теперь виден край Ласкиного платья, и ничего прекраснее Агате в жизни видеть не доводилось. Тонкая полоска ткани ослепительно сияет серебряной вышивкой, и какими-то красными и синими искрами, и жемчугом, право на лов которого теперь, после войны, принадлежит папе Берта, и теми самыми крошечными золотыми бусинами на золотых ниточках, одну из которых Агата успела подхватить с пола в кухне и сунуть в карман. Блеск и роскошь так захватывают Агату, что она не понимает, куда идет, пока вдруг не спотыкается о ступеньку и едва не падает. Лестница на второй этаж! Агата вдруг с ужасом вспоминает все – и толпу испуганных людей на площади, и старуху, которая совала тухлую рыбу в лицо охраняющему лестницу солдату, а потом оказалась вовсе не «старухой», и запыхавшуюся сестру Юлалию, которая пыталась удержать своих воспитанников в парах, а главное, вспомнила снег и леденящий холод второго этажа – и содрогнулась. Так вот почему на Ласке перьевой плащ! На ней, Агате, только рубашка и брюки – но, может быть, прекрасная вечеринка с чудовищами совсем близко? Может быть, до нее всего несколько шагов? Может, если Агата будет очень-очень быстро прыгать, пока Ласка идет, она сумеет выдержать мороз?..

В эту секунду колени у Агаты словно подгибаются совершенно сами собой, а сердце прыгает в горло. Кто-то сделал ей подсечку, слышится детский хохот, две пары ног стремительно удирают прочь по мостовой, два горла вовсю орут: «Ундеррита! Ундеррита!..» От боли в копчике у рухнувшей на мостовую Агаты темнеет в глазах, она не в силах даже взглянуть вслед своим обидчикам, и только когда сильные большие руки помогают ей подняться, она стонет и вскрикивает:

– Гады! Вот гады!.. – и резко оборачивается.

Перед ней стоит Торсон.

Сцена 3,

посвященная памяти святопреставившейся новомученицы и героини, портнихи Клодии. Ее собственное имя было «Ив», она приняла судьбу своей святой, была Руками своей команды, хорошей портнихой и скромным человеком. Мы помним, как крепко она прошивала двойные швы

Тут с Агатой что-то происходит. Если бы ее спросили, плачет ли она, она бы возмущенно сказала: «Вот еще!» Но по ее лицу льются и льются слезы, попадают в рот и капают с подбородка, у Агаты уже полный нос слез и соплей, и когда она наконец говорит: «Торсон!..», получается что-то вроде «Додсон». Она не видела Торсона все Собачьи Дни – ему запрещено ходить в гости, да и разговаривать с кем бы то ни было, даже из своей команды, не полагается до самого возвращения в колледжию, где за ними, и майстерами, и мистресс, и даже за новой ка'мистресс Лаиссой теперь – это уже все знают – будут присматривать унды (мысль, которая так пугает, что Агата поскорее гонит ее прочь): с точки зрения ундов Торсон был настоящий солдат, потому что он, как и все профетто, помогал милитатти выслеживать их передвижения под водой, и теперь с ним поступают так, как со всеми профетто. Два раза в неделю Торсон должен являться к ундам и дышать из огромного металлического шара пара́ми морского растения эльконопа: если на коже проступят радужные пятна – значит, он надолго погружал лицо в воду; бедные профетто теперь даже умыться как следует не могут, чтобы их не обвинили в преступной подводной слежке за ундами, и Агата слышала из взрослых разговоров, что Мелисса, которая еле дождалась своего Торсона с войны, от страха за него вообще запрещает ему мыть лицо – только вытирать влажным краем полотенца. Мелисса – вот в ком все дело: Мелисса не отпускает Торсона от себя ни на шаг, Мелисса ненавидит ундов – и ундерриту. Торсон теперь даже живет в доме у Мелиссы и ее дяди с тетей, потому что сердце его бабушки разорвалось, когда габо выдернули из земли статую ее святой. Нет, нет, Агате нельзя думать про тот день, Агате просто нельзя думать про габо, это так больно, что Агата прижимает руки к груди и тихонько стонет, а Торсон все стоит и стоит перед нею как истукан, и тогда – Агата сама не понимает, как это происходит, —

она вдруг обнимает его изо всех сил, такого родного, большого, теплого Торсона, и начинает говорить, говорить, говорить.

Она говорит о маме и папе. О том, что она уверена: когда начнутся занятия и она, Агата, переселится в колледжию, папа уйдет жить в Дом святого Жулиуса, где селятся только одинокие люди, у которых нет семьи, и где стала жить мама Наисы, когда ее папа вернулся с войны влюбленным в Шанну, Страсть своей команды. О том, что она не знает, как заставить родителей снова полюбить друг друга, но у нее есть варианты, и ей очень, очень, очень надо с Торсоном посоветоваться, и они могут встретиться ночью в замке – он-то знает, что она имеет в виду, – и, вот правда-правда, никто их там не заметит. О том, что один план – наесться толченого кровяного камня (и она даже знает, где его взять, – отколупать от задней лапы страшного зубастого муриоша в соборе са'Джорджио, только туда очень страшно пробираться одной, но вдвоем они справятся!) и почти смертельно заболеть кровянкой – тогда мама и папа забудут обо всем на свете, а когда она выздоровеет, все снова станет как раньше, вот только можно не выздороветь. Она читала про такое в одной книге из лавки слепого Лорио, и про бедного Лорио и его уплывшие книги, которые Агата теперь разыскивает тайком по всему городу, ужасно боясь заблудиться, но зато получая право их читать – даже если они совсем взрослые! – ей тоже надо все-все рассказать Торсону, и еще про жуткого мертвого кота Лорио, Марсона, – обязательно! И о том, что второй Агатин план – сбежать в синий лес Венисфайн, где ее никто теперь не станет искать, потому что после войны унды забрали Венисфайн себе, но Агата с Торсоном смогут прятаться от ундов, потому что ночью один будет сторожить, пока другой спит, и что самое страшное, конечно, не унды (вот еще!), а некоторые из Тех Сорока Шести – унды же нарочно утопили их, а не убили, чтобы они страдали от тоски по своим семьям, вот они и ходят по лесу, ищут, кто бы отвел их в город, – но вдвоем они сделают себе копья с габионовыми наконечниками – хотя, конечно… Нет, об этом думать не надо, а надо думать о том, что когда родители Агаты окончательно поймут, что их дочь пропала, они бросятся друг другу в объятия, а тут и Агата появится, и они ей рано или поздно все простят, и все трое будут счастливы. А третий ее план…

Медленно-медленно Торсон убирает руки Агаты со своей шеи и пятится. Лицо у него пунцовое, и смотрит он не на Агату, а на булыжную мостовую у себя под ногами. Агате кажется, что он сейчас тоже заплачет.

– Прости, Агата, —

говорит Торсон каким-то не своим голосом. – Мне надо… Мелисса… Я должен… Извини, Агата.

Агата понимает странное: она больше не плачет. Ей так плохо, что слез не хватает, и главное, о чем она сейчас думает, – это что у нее совсем, вообще нет сил прийти домой. Можно было бы сбежать в синий лес Венисфайн сейчас, прямо сейчас, и даже, может быть, унды приютили бы «маленькую ундерриту» – «Да только пути назад бы уже не было, детка, и Торсона ты больше не увидела бы никогда!» – говорит какой-то очень взрослый голос внутри Агаты. «И маму с папой!» – спохватывается Агата. «И маму с папой», – соглашается голос насмешливо. Агата трясет головою. Нет, нет, только не домой. Во всей Венисане есть одно-единственное место, где Агате не то чтобы все еще рады, но куда Агата заслужила право приходить. Только приходить туда надо не с пустыми руками, но Агата краем глаза приметила кое-что, пока металась как угорелая по переулкам: высоко-высоко в кружевной чугунной ограде одного особняка около церкви, совсем недалеко, застряли несколько бумажных листов – там, куда дошла вода в ужасный день Аквальта Нэра. Бегом, бегом – к счастью, в проулке около церкви никого нет; Агата карабкается по ограде, как обезьянка, и здесь ее ожидает настоящий подарок: не просто несколько разрозненных листков, а целый кусок старой-старой книжки с задней обложкой. Слепой Лорио, конечно, скуп на похвалы, но Агата отлично знает, что от такой находки он будет счастлив. Агата быстренько слезает, зажав кусок книжки в зубах, оглядывается по сторонам: никто ее не видел – ну и ладненько. От книжки во рту остается странный вкус кожи, и пыли, и очень хрупкой бумаги, и немножко металла, от чернил; только сейчас Агата замечает, как пожелтели страницы и какая это старая книга, а еще – что по крайней мере несколько листов – это картинки, прекрасные большие картинки, и от нетерпения у нее начинают зудеть ладони. Кто угодно может пройти мимо; смотреть книгу прямо здесь Агате нельзя – в Венискайле не любят, когда дети гуляют без присмотра далеко от дома (а если тебя не узнают в лицо – ты точно далеко от дома!), «опасней Венискайла только Венисвайт», но Агата уже знает, в какую сторону бежать: если оставить лестницу на второй этаж и дом Мелиссы за спиной, сначала надо добраться до пья'Марко, а оттуда до лавки слепого Лорио рукой подать.

Агата заставляет себя идти медленно, чтобы не привлекать внимания. Ноги сами несут ее, и это очень хорошо, потому что одна из мельком увиденных картинок в золотой, украшенной цветами рамке с пожелтевших хрупких страниц стоит у Агаты перед глазами: коричневые горы поднимаются из середины страницы, а слева от этих гор – белый город. Большие белые дома, такие надежные, такие спокойные, а смотреть почему-то не хочется, и над городом этим висит луна, и небо темное: ночь, и написано что-то непонятными квадратными буковками. А справа от гор – город цветной, все домики маленькие, шаткие, лезут друг на друга, того и гляди развалятся, а смотреть на них хорошо и весело, и над этим смешным городом стоит солнце и небо синее: день, и тоже квадратные буковки, непонятные. А в горах пещеры, и из пещер смотрят на Агату маленькие круглые глаза. Скорей, скорей, скорей – если бы не слепой Лорио и не их уговор, не знала бы Агата ни про «Житие святого Макария» и его зеленые от горя слезы, ни про прекрасный «Фелициум», куда мама с папой до войны так хотели съездить отдохнуть (а ведь существовали «весельчаки» – богачи, которые жили там круглый год!), ни про роскошные гигантские красные барельефы на красных внешних стенах Венискайла: огромный муриош с витыми рогами, верхом на двухголовом габо, который несет в клюве поющего человека, нравится Агате больше всего. Огромную книгу с этими барельефами Агата любит до невозможности, да вот только непонятно, что в ней правда: из Венисальта – то есть с внешних стен Венискайла – никто еще не возвращался, кроме мамы и Ласки, а книга-то старая… При этой мысли настроение у Агаты ужасно портится. «Все может быть враньем, чистым враньем, – шепчет ей противный внутренний голос. – Книгам верить – своего ума не иметь. Все может быть враньем, враньем, враньем…»

– А ну заткнись! – выпаливает Агата, и прямо у нее над ухом испуганный старческий голос вскрикивает:

– А? Что?!..

Агата подпрыгивает от изумления – и понимает, что стоит на пороге лавки слепого Лорио, а сам Лорио, очень перепуганный, держится за сердце.

– Простите! – говорит Агата поспешно. – Я… Я задумалась. Я вот! – и кладет обрывок книги слепому Лорио в ладони.

– А, – говорит слепой Лорио без особого восторга, – это ты, Агата. Сядь.

Агата медленно обходит гондолу – настоящую огромную гондолу, заваленную книгами и стоящую у слепого Лорио прямо в лавке, – но прежде чем тихонько сесть на свое любимое место (на полу, у самых дальних книжных полок), она подходит к стоящему в гондоле чучелу Марсона. На табличке на постаменте чучела неверным почерком написано: «Это чучело кота Марсона, погибшего в Аквальта Нэра. Его собственное имя было „Су”, он принял судьбу своего святого, был хорошим котом и верным другом. Мы помним, как он играл закладкой с пером голубого габо». Агата достает из кармана золотую бусинку на золотой нитке и вешает коту на ухо.

Лорио медленно водит пальцами по принесенным Агатой, поврежденным водою, но чудом выжившим страницам.

– Бедняжка, – говорит он книге, точно тяжело больному человеку, – ах, моя бедняжка… – и, протягивая книгу Агате, произносит, кривя губы: – К картинкам не прикасаться, пальцем по строчкам не водить, брать только за края, все остальное сама знаешь.

Агата могла бы обидеться – не маленькая, пальцем по строчкам водить, вот еще! – но на слепого Лорио обижаться бесполезно. Да и два города – мрачный белый и веселый цветной – так манят, что ей сейчас не до обид. Агата осторожно берет у Лорио то, что осталось от книги, и принимается за чтение.

И чем дальше она читает эти изорванные листы, тем сильнее у нее колотится сердце.

Сцена 4

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, пекаря Саломона. Его собственное имя было «Од», он принял судьбу своего святого, был Скромностью своей команды, хорошим пекарем и тревожным человеком. Мы помним, как он помогал своей жене ухаживать за сиреневыми кустами

«…иэтот пятый этаж еще называют „последним”, хотя нам отлично известно, что есть множество этажей над ним; называют же его так потому, что никто и никогда не поднимался с пятого этажа на шестой, ибо высота пятого этажа – двенадцать сосен, и ни мудрецы Мацуима, ни отщепенцы Азувима (если может путешественник верить их слову) так и не сумели найти ни лестницы, ни шеста, ни еще какого приспособления, способного поднять человека от пола пятого этажа до его неба и проделать путь, каким дано проследовать только Чадам Святого Макария».

Двенадцать сосен. Агата пытается представить себе такую высоту, но у нее начинает кружиться голова – нет, это невозможно, а главное, от такой невозможности ей уже не в первый раз становится страшно: что, если это неспроста? Что, если все это выдумка, чистая выдумка от начала до конца, – все, что написано на помятых, надорванных страницах, высвобожденных Агатой из завитков чугунной ограды? Что, если Агата совершенно зря пошла почти что на преступление – воспользовалась слепотой бедного Лорио, утащила порванную книгу к себе, читает ее сейчас в темноте (цветные прекрасные картинки кажутся почти серыми)? Пришлось потрудиться, чтобы узнать, как эта книга называется, – обложки нет, а титульный лист, как назло, сперва склеился со страницей, на которой нарисовано никогда не виданное Агатой странное дерево, похожее на воткнутую в песок кисточку: длиннющие листья торчат в разные стороны, и из-под каждого листа смотрят на Агату узкие лиловые глаза. «Честное и Подробное Повествование о Двух Городах Этажа Пятого – Города Мацуима Весьма Достойного И Приятного, И Другого Города, Именем Обладающего, Но Имени Не Заслуживающего. Изложено Путешественником И Однобратом Ордена Святого Кирра Эвриппом, Человеком Малым, Но Внимательным». От такого длинного названия у Агаты голова идет кругом, но она заставляет себя перечитывать его снова и снова – ради слова «честное», которое ее, откровенно говоря, очень успокаивает.

«…и как хорош и ладен город Мацуим с оседлыми его людьми

в черных сюртуках, живущими здесь, может быть, пять тысяч лет, и знающими историю рода своего, и народа своего, и города своего до двадцатого колена, и детям своим ее передающими как знание важное и сокровенное, так нехорош и неладен город Азувим с пришлыми людьми его, сказавшими себе: „Прошлому нет места в нашей жизни, и каждый, явившийся в наш город, который мы назовем Отринутым, может назваться любым именем и быть любым человеком, и нам это будет хорошо”. И мне это невозможно понять и принять, ибо как так? А люди эти смеются, и обнимают друг друга, и живут под новыми именами, и кто спросит другого о его прошлом – того гонят из города в пустыню Негба на съедение солнечному огню. Но только и задай кто такой вопрос – не получит на него ответа, ибо на то есть малый зверь левитан».

Вот он – малый зверь левитан: нарисована ладонь с красивым стальным кольцом, в кольце – резной алый камень, в камень вделана стальная петля, к петле прикреплена цепочка, цепочка тянется к ошейнику, а ошейник надет на зверька, сидящего на ладони. Зверек этот чуть побольше мыши, но только на мышь он совсем не похож: кожистый, глаза лиловые, зубки острые, по всему телу маленькие шипы, а за спиной два крошечных перепончатых серых крыла. Крошечный, а страшноватый.

«И спросит тебя малый зверь левитан простое, и так хорош будет его голос и ласковы глаза, что ты ответишь; и спросит еще и еще, и так участлив и ласков будет к тебе, что ты ответишь снова и снова; и спросит он тебя о жизни твоей, и о семье твоей, и о труде твоем, и о любви твоей, и обо всем твоем – и обо всем, что ты ему расскажешь, ты навсегда позабудешь, и станешь на некоторое время как малое дитя».

Вот почему люди из всего Венискайла приходят жить в странный разноцветный город Азувим, хотя там пыльно, и жарко, и домики совсем маленькие, и рядом лежит безжалостная пустыня Негба: те, кому надо забыть прошлое, ищут малого зверя левитана и все, все ужасное рассказывают ему о себе, и все становится совсем как раньше, совсем-совсем. Правда, зубы у левитана очень страшные для такого маленького зверька, и вообще он не выглядит дружелюбным, а судя по ошейнику и цепочке, еще и все время норовит улететь, но если Агата с Торсоном заранее добудут себе толстые перчатки и сделают из каких-нибудь прутьев маленькую клетку…

Торсон. Торсон никуда, никуда, никуда не пойдет. Внезапно Агату охватывает такая злость, что она впивается зубами в уголок подушки. Ну и ладно, ну и ладно: она докажет этому дурацкому Торсону, этому глупому Торсону, который теперь боится хоть на шаг отойти от своей драгоценной Мелиссы, от предательницы Мелиссы, которая была Агатиной лучшей подругой, что она, Агата, отлично справится без него, а если с ней, с Агатой, что-нибудь случится – что ж, пусть его замучает совесть. И вообще, сдался ей Торсон! Подумаешь, большое дело – пока были маленькие, сбегали из колледжии и дурачились, носясь тайком по городу, – вот и все дела! А теперь она, Агата, не маленькая, теперь ей предстоит такое, что все детские мысли пора выкинуть из головы.

Ей позарез, позарез нужен левитан: сначала она заставит его поговорить с мамой про войну, а потом – тоже про войну, но с папой, и они оба забудут все, все, что было с того самого момента, когда Агата на свое несчастье упала в воду вместе с преступником по имени Риммер, черт бы его побрал, – и вернутся в то счастливое время, когда любили друг друга и ее, Агату, больше всего на свете. А потом, пока они будут как малые дети, Агата потихонечку отведет их на пятый этаж, в веселый город Азувим, где ничего и никогда не напомнит им о прошлом. На секунду у Агаты даже мелькает блаженная мысль самой поговорить с левитаном – но нет, конечно, Агата не будет.

Кто-то должен на всякий случай помнить все.

Агата садится в кровати, поджимает ноги, натягивает одеяло до самого подбородка и прислушивается. В доме тихо-тихо, из маминой и папиной комнаты не доносится ни звука, даже часы на площади пья'Соэрре, плачущие каждую четверть часа голосом святой Вероники, сейчас молчат. В этой тишине Агате больше всего на свете хочется стать маленькой-маленькой девочкой, плюхнуться на бочок и сладко заснуть в кроватке до утра – в конце концов, ну почему, почему, почему она должна делать то, что задумано? На секунду, всего на одну секунду Агата закрывает глаза – и понимает, что проходит минута, другая, десятая, что мимо нее уже летит огромный зверь левитан на шести мохнатых крыльях, что ее тело начинает заваливаться набок, прямо в раскаленные пески страшной пустыни Негба… Одним рывком Агата выдергивает себя из кровати и начинает собираться, и когда на прощанье окидывает взглядом свою маленькую комнату, все вокруг – и даже собственная подушка – кажется ей совершенно незнакомым. «Вот и хорошо, – думает Агата. – Вот и хорошо».

Пья'Соэрре, ма'Риалле, пья'Марко, пья'Скалатто:

на этот раз Агата хорошо подготовилась, она сбивается с пути всего трижды и всякий раз довольно быстро понимает, как ей выбраться из лабиринта узких переулков. Хорошо, что сейчас почти все спят, и еще хорошо, что ночью хоть немного прохладнее, чем днем: в перьевой шубке поверх футболки и шортов и в зимних ботинках Агате так жарко, что несколько раз она вынуждена остановиться, привалиться к какой-нибудь стене и отдохнуть. Господи, еще и эта лестница! Никогда прежде лестница на второй этаж не казалась Агате такой огромной и длинной. Шаг, еще шаг, еще шаг, еще. Чтобы отвлечься, Агата считает ступеньки: сто сорок шесть, сто сорок семь, сто сорок восемь… Вот и площадка, лестница поворачивает, сверху все сильнее тянет холодом, от этого делается полегче, но у Агаты уже настолько нет сил, что она просто не понимает, как пройдет еще сто сорок восемь ступеней. И тогда она решается – рядом-то все равно никого! Мрамор лестницы холодит ладони, на четвереньках у Агаты получается не просто легко идти, а прямо-таки бежать по лестнице, она даже сбивается со счета ступенек – и со всего размаху упирается головой в чьи-то костистые колени в серых штанах.

Медленно-медленно Агата поднимает голову. Перед ней стоят два продрогших милитатти, совсем молоденьких, и смотрят на нее: один очень зло, а другой очень печально. В сторожевой будочке горит свет, оба солдата, как по команде, молча смотрят сперва на будку, потом друг на друга, потом опять на Агату. Потом злой милитатто говорит тонким голосом:

– А ну брысь отсюда. Такая маленькая, а уже мародерка. Что, тоже наслушалась о том, как по всему второму этажу драгоценности на улицах валяются? Из-за таких, как вы, мы здесь на холоде стоим. Брысь домой, к мамочке.

Кто такие мародеры, Агата очень хорошо знает – после Аквальта Нэра это знают все, – но вот о том, что мародеры орудовали и на втором этаже, она как-то не думала. А сейчас, в зыбком утреннем свете, Агата видит за спинами солдат выбитые окна в гордых дворцах второго этажа и вдруг понимает: габо! После того как тут пролетали тысячи габо, вырывая статуи святых из земли и зачастую огромными крыльями выбивая окна, люди бежали со второго этажа на первый – никто не хочет полгода жить в доме, который покинула статуя твоего святого, быть беде. А еще после Аквальта Нэра люди, напротив, бежали с первого этажа на второй, захватывали пустующие особняки и творили там бог знает что – вот про тетю Ульрика (и бедной Ульрики, хотя ее имя даже называть нельзя) взрослые шепчут такое, что даже Мелисса стыдится пересказывать, хотя Лоре-то, наверное, она давно все разболтала. Наверное, теперь второй этаж пытаются привести в порядок – вот и расставили милитатти. Но принять Агату за мародерку! Да Агата в жизни ничего не украла! Ну, кроме книги из лавки слепого Лорио…

– Да я в жизни ничего не украла! – нарочито возмущенно говорит Агата.

– Брысь! – рявкает злой милитатто.

– Девочка, – испуганно говорит второй милитатто, совсем юный, – ну зачем тебе и куда?

«Думай, – говорит себе Агата. – Думай, думай, думай». Ласка прошла наверх и не вернулась вниз; значит, мимо милитатти можно пройти; значит…

– Мне на вечеринку, – говорит Агата как можно надменнее и вздергивает подбородок.

В этот момент происходит удивительное: оба милитатто как будто становятся меньше ростом и перестают смотреть на Агату – внимательно смотрят сначала друг на друга, потом на будку, а потом опять друг на друга. Злой милитатто шепчет что-то на ухо своему напарнику, а потом наклоняется к Агате и очень тихо говорит:

– Одна нитка.

– Что?.. – растерянно спрашивает Агата.

– Одна нитка, – повторяет милитатто чуть громче.

Ничего не понимая, Агата смотрит на него, и тут вдруг злой милитатто становится пунцового цвета и рявкает изо всех сил:

– А ну брысь отсюда!..

Ну уж нет, никто не будет так кричать на Агату, будь она хоть сто раз «ундерритой»! Прижав руки к телу, Агата бросается вперед, надеясь проскочить между двумя милитатто, но печальный милитатто ловит ее и держит, а она брыкается на весу, как маленькая девочка. Сильные руки тащат ее вниз по лестнице, и вдруг чей-то голос сверху возмущенно спрашивает:

– Что здесь происходит?!

Агата поднимает голову и видит знакомое лицо – самое ненавистное лицо на свете. Последний раз Агата видела это лицо с полными губами около Худых ворот, ведущих в Венисальт, много месяцев назад – за несколько секунд до того, как к этим губам склонилась ее мама.

– Отпустите девочку, – устало говорит человек, вышедший из будки.

– Ты мне больше не капо альто, Оррен. Ты разжалован, – усмехается злой молоденький милитатто.

– Это правда, – говорит человек, вышедший из будки, – но если она продолжит воп ить, придет настоящий капо альто. Кто-нибудь жаждет встречи с капо альто?

Агата чувствует, что сжимавшие ее руки медленно разжимаются, и плюхается на ступеньки лестницы. От обиды она готова плакать и кусаться одновременно. Бывший капо альто сбегает к ней, берет ее за локоть и отводит еще на несколько ступенек вниз.

От его прикосновения Агат становится противно.

– Сию секунду пропустите меня на второй этаж! – говорит она. – Прямо сию секунду!

– Я больше не капо альто, девочка, – говорит милитатто Оррен, – я не принимаю такие решения. Но даже если бы я их принимал…

– Прямо сию секунду! – повторяет Агата.

– Куда тебе? Зачем? Ты сказала маме? Твоя мама сойдет с ума, – устало говорит милитатто Оррен и трет рукой лицо.

Чтобы не думать о маме, Агата прикрывает глаза и говорит глухо:

– Пустите меня или… Или я все расскажу папе про… Про тот день.

Милитатто Оррен смотрит на Агату очень внимательно. Это длится долго – может быть, целую минуту, – и Агата, не выдержав, отводит глаза. Тогда милитатто Оррен спрашивает:

– Куда ты идешь?

– На пятый этаж, – нехотя говорит Агата.

Внезапно милитатто Оррен смеется:

– Ты так им и сказала?

Агата очень не любит, когда над ней смеются, но сейчас ей не до гордости.

– Нет, – говорит она, помедлив, – я сказала им, что иду на вечеринку.

Вдруг милитатто Оррен становится очень серьезным.

– На какую вечеринку? – спрашивает он. – Агата, кто позвал тебя на вечеринку? Откуда эта идея?

Агата вырывается и рявкает:

– Да никто меня не звал! Я все сочинила!

Милитатто Оррен молчит.

– Куда ты идешь на самом деле, Агата? – спрашивает он.

«Осторожно, – говорит себе Агата, – очень осторожно».

– Я просто так устала от всех, – говорит она, опустив голову. – Все… Все изменились. Из-за мамы… И войны. Я… Я просто хочу погулять тут. Погулять немножко одна.

Некоторое время милитатто Оррен постукивает пальцами одной руки о ладонь другой, а потом произносит:

– Из-за мамы… Как твоя мама, Агата?

Голос у милитатто Оррена такой странный, что Агата от неожиданности вскидывает голову и вглядывается в серые глаза разжалованного капо альто. Тот быстро отводит взгляд, и Агату вдруг берет злость.

– Мама отлично, – говорит она. – Они с папой очень счастливы, прямо веселятся и радуются с утра до ночи.

Бывший капо альто сперва не отвечает, а потом говорит тихо:

– Что ж, я побыл предателем – теперь побуду самовольщиком. Я погуляю с тобой, Агата. Так и только так. Ты не понимаешь, что там теперь. Иначе я прямо сейчас поведу тебя к родителям.

Милитатто Оррен берет Агату за руку, и они вместе поднимаются по лестнице.

– Тетка девочки живет на Обводной улице, – говорит он своим напарникам. – Девочка сирота, идет к тетке отмечать день ее святой. Я провожу ее от греха подальше.

Печальный милитатто кивает, а злой вдруг спрашивает:

– Как звать тетку?

– Доротеа, – ляпает Агата.

– Вроде сегодня и правда Доротеин день, – неуверенно говорит печальный милитатто.

Злой милитатто, фыркнув, отступает в сторону. Милитатто Оррен и Агата входят под медленно падающий снег второго этажа.

Сцена 5,

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, ка'дуче ва'Поло Илларио. Его собственное имя было «Ви», он принял судьбу своего святого, был Хитростью своей команды, суровым ка'дуче и упорным человеком. Мы помним, как он играл со своими маленькими сыновьями в шин-бин и часто поддавался им на радость

Правый рукав мостика, левый рукав мостика; снизу, из расщелины, идет жар, и Агате кажется, что она видит отсюда крышу обувной мастерской, где до войны крошечная красавица Дейла, только-только получившая в своей гильдии звание мистресс и право самостоятельно тачать обувь и вести собственное дело, шила для мамы и папы танцевальные туфли перед Карнавалом святого Ульрика – каждый год нового цвета. А теперь Дейла даже не здоровается с ними – так она зазналась: за ее крошечный рост, едва до плеча Агате, и за кое-какую особо важную помощь во время войны унды назначили ее следить за новыми мраморными гротами с их икрой в лесу Венисфайн. Дейла почти не появляется в городе – разве что в свои приемные дни, когда люди приходят в надежде, что их наймут нянчить маленьких ундят и они смогут хоть что-то подзаработать, – а ее мастерская теперь полна дорогих вещей, и вход туда охраняют два милитатти. Агате кажется, что она видит, как поблескивает там, внизу, их оружие, и еще помнит, что туфельки самой Дейлы были крошечные, словно у куклы, – легко ли ей лазить в таких туфельках по темным гротам с утра до ночи? Впрочем, может быть, гроты эти просторные и светлые, ничего Агата об этом не знает, а няням запрещено рассказывать про свою работу, да и не так уж часто они возвращаются в город из синего леса Венисфайн. Агата представляет себе эти гроты, в которых висят огромные, узкие, длинные гроздья прозрачной, мерцающей, перламутровой икры ундов, и думает, похоже ли это на сосульки – на огромные, узкие, длинные сосульки, висящие на рамах выбитых окон Дома со Щипцами, мимо которого они с милитатто Орреном бредут, увязая в снегу заметенного тротуара, и огромные мраморные щипцы на крыше дома – знак главенства его хозяина в гильдии торговцев орехами – тоже обвешаны этими страшными сосульками: упадет такая – небось пронзит Агату насквозь. Может быть, милитатто Оррен знает, как выглядит икра ундов и их икорные гроты, да только уж очень не хочется Агате ничего у него спрашивать: а ну как он сразу скажет, что пора бы ей заканчивать «прогулку», а лестницы на третий этаж нигде не видно, и Агата даже не представляет себе, где ее искать. Снег медленно кружится над Агатиной головой, и у Агаты вдруг сжимается сердце от тоски – от тоски по себе прежней, по себе-год-назад, когда была война и все было так страшно, и мама с папой были так далеко, и ее, Агату, называли «габетисса», и надо было с утра до ночи таскать по этажу огромные рюкзаки со Славной Кашей. «Но все-таки, – думает Агата, – мир был таким понятным, таким понятным, и я думала, что мы победим в этой ужасной войне, а мама и папа храбро воюют против ундов, а потом мы все вернемся домой и будем счастливы, обязательно будем счастливы, мы и были бы счастливы, если бы мама не… Если бы этот человек не…»

– Зачем вы это сделали? – печально спрашивает Агата. – Это же нечестно.

– Не уверен, что я должен говорить про это с тобой, – медленно отвечает бывший капо альто.

Агата молчит.

– Я не просил ее, – продолжает он хрипло. – Я думаю, это была моя награда. Награда за пропуск в Венисальт. Ты знаешь, что мы с твоей мамой в одной команде, Агата?

Агата качает головой.

– Я Осторожность своей команды, Агата, – говорит милитатто Оррен с усмешкой. – Только, видишь, плоховато оказалось у меня с осторожностью. Я бы никогда не нарушил устав. Но твоя мама… Сколько тебе лет, Агата? – спрашивает милитатто.

– Тринадцать, – говорит Агата сухо. Ей очень не нравится этот разговор.

– Я уже любил ее, когда мне было тринадцать, – тихо говорит милитатто Оррен.

Агата чувствует, что слезы кусают ей глаза. Осторожность своей команды! Агата давно перестала раздумывать, кем будет в своей команде, – может, она будет первой в истории девочкой, которой в команде просто не найдется роли. А вот Торсон… «Торсону бы очень пошло стать Осторожностью нашей команды, – зло думает Агата. – Его попробуй поцелуй, даже и в награду – сразу побежит жаловаться своей Мелиссе…» От этой мысли глаза у Агаты щиплет еще сильнее, и она, чтобы не расплакаться, внимательно рассматривает высокое, темное, кружевное здание неподалеку – знаменитый на весь Венискайл Дом с Лицами, в котором жил дуче второго этажа. Страшные искаженные лица тянутся по всему фасаду, а крылья и клювы у них, как у габо, а вперемешку с лицами – когти, и клыки, и рыбьи хвосты страшного подводного зверя территона, о котором Мелисса рассказывала, что если растереть его зубы в порошок и смешать с женскими слезами, то этим можно вылечить разбитое сердце. Неожиданно для себя Агата думает, что бедному милитатто Оррену сейчас не помешала бы щепотка порошка из зубов территона, и тут милитатто Оррен спрашивает:

– Куда ты на самом деле идешь, Агата?

Агате больше совсем не хочется ему врать, и еще она почему-то твердо уверена, что бывший капо альто теперь не попытается силком вернуть ее домой.

– Мне надо на пятый этаж, – честно говорит она. – Но сначала мне нужна лестница на третий. Пожалуйста, покажите мне лестницу на третий этаж.

Милитатто Оррен резко останавливается.

– Агата, – говорит он, – ты не понимаешь, во что лезешь. Ты не представляешь себе, насколько…

Но Агата не слушает его: она смотрит на Дом с Лицами, а кое-кто оттуда, с другой стороны проспекта, смотрит на нее, Агату.

Трое людей – мужчина, женщина и девочка чуть постарше Агаты – одеты в перьевые шубки, и выглядит это очень странно: шубки мужчины и женщины словно бы малы им, как будто их сняли с подростков. Лиц на расстоянии не разглядеть, но Агате кажется, что девочка смотрит очень напряженно и вообще ей здесь совсем не нравится, а вот мужчина и женщина вроде как улыбаются Агате. Агата вдруг понимает, что ей давно, очень давно никто не улыбался на улице, и ей становится так тепло от этих улыбок, что она чуть не машет мужчине и женщине через пустой проспект, но вовремя спохватывается.

– Это мародеры? – осторожно спрашивает она у милитатто Оррена.

Кажется, он и сам не очень понимает, что это за люди.

– С ребенком? – растерянно говорит он. – Нет, непохоже… Скорее, местные, наверное, у них никого нет на первом этаже, поэтому они и остались. Вот только что-то…

Тут женщина совершает неожиданный поступок: сильно толкает понурую девочку вбок, и девочка, до сих пор тихо стоявшая у стены Дома с Лицами и вяло водившая пальцами по каменной чешуе территона, тоже поступает очень странно: хватает с мостовой вывороченный огромный булыжник, размахивается и изо всех сил запускает его в уцелевший глаз одного из страшных каменных лиц – то есть прямо в окно дома.

– Ты что это творишь? – возмущенно кричит милитатто Оррен. – А ну поди сюда немедленно! Ты кто такая?! А ну немедленно сюда!.. – и бросается к девочке через проспект, но девочка со всех ног припускает по проспекту прочь, и милитатто Оррен несется за ней, звеня кокардой упавшего на плечи форменного капюшона.

Агата остается одна и в растерянности крутит головой. Ей вдруг становится очень не по себе: она так злилась, когда милитатто Оррен увязался за ней, а теперь должна признаться себе, что ей страшно быть здесь без него. Пустой проспект тянется как будто до бесконечности в обе стороны; Агата помнит некоторые боковые улицы, но ни на одной она, разнося со своей Четверкой Славную Кашу, ни разу не видела лестницы на третий этаж, только лестницы особняков, пусть иногда и очень нарядные и высокие, да маленькие лесенки-выступы на фонарных столбах – по ним фонарщики ближе к ночи взбираются на фонари. Агате, побаивающейся высоты, эта профессия всегда казалась немножко героической, а теперь Агата смекает, что фонарщики наверняка знают свой второй этаж лучше всех на свете. Сейчас почти все фонари разбиты, но в наступающих сумерках кое-где сквозь тяжелый морозный воздух пробиваются огоньки; один такой огонек мерцает почти прямо над Агатой, и Агата задирает голову – ей чудится, что там, наверху, мелькнула какая-то тень; а если это фонарщик, а если он подскажет ей дорогу на третий этаж?

– Майстер фонарщик?.. – неуверенно спрашивает Агата, но тень становится гуще, и Агата понимает, что кто-то очень большой стоит у нее за спиною.

Это мужчина в перьевой шубе, тот, что смотрел на Агату через проспект, – и женщина рядом с ним. Шубы у них очень грязные, и руки тоже, во рту у женщины не хватает нескольких зубов, а мужчина как будто не умывался по меньшей мере месяц, но вот удивительное дело: Агате почему-то ужасно хочется, чтобы они никуда не уходили. Женщина внимательно заглядывает Агате в глаза – и неожиданно словно бы становится чуть выше ростом, и Агата готова поклясться, что с зубами у нее теперь все в порядке, хотя вокруг женщины возникает какая-то золотистая дымка, и Агате не очень хорошо видно, что происходит.

– Ты такая хорошая девочка, – ласково говорит мужчина, который, наоборот, всмотревшись в Агату, явно стал ниже и худее, волосы у него теперь короткие и чистые – по крайней мере, так Агате кажется в дымке, – и он ужасно напоминает кого-то Агате – кого-то такого любимого, такого нужного, такого…

– Ты замечательная девочка, Амелия… Алина?… Аманда?.. Ада?.. – повторяет-напевает женщина, держа Агату за локти и медленно кружа вправо. Волосы у женщины теперь заплетены в две косы, и золотистая пыль, вьющаяся в воздухе, пахнет невозможно знакомо – немножко хлебом, немножко стиральным порошком, немножко цветами нелюбимника перед…

– Агата, – шепчет Агата, – я же Агата…

– Конечно, Агата, – ласково напевает мужчина, – мы так боялись, Агата, мы так тебя искали, мы так боялись, что ты потерялась, я так волновался, Агата, – и все это время женщина поворачивает Агату вправо, вправо, вправо, а мужчина ходит вокруг нее влево, влево, влево, и Агате чудится, что мостовая под ней качается, качается, качается, совсем как колыбель, колыбель, колыбель.

– Слава богу, что ты нашлась, Агата, – напевает женщина, – теперь мы идем домой, Агата, домой-домой, скорей домой, с мамой и папой, с мамой и папой…

Домой, домой, скорей домой… С мамой и папой, с мамми и паппи… Вдруг с Агатой что-то происходит: ее словно становится две, и эти две Агаты не могут понять друг друга. Одной Агате, первой Агате, так хорошо, так спокойно, и она так счастлива, и руки мамы и папы касаются ее шубки и куда-то осторожно ведут ее на слабеющих ногах, подталкивают в спину, вот-вот первая Агата заснет и ей приснится дом, о, она так хочет, чтобы ей приснился дом, она так соскучилась по дому, по своему довоенному, счастливому дому, пусть мама и папа отнесут ее туда, как хорошо, что мама и папа ее нашли… А другой Агате, второй Агате, очень, очень страшно, потому что она мучительно пытается что-то вспомнить, и главные слова, которые крутятся у нее в памяти, – «мамми» и «паппи». «Мамми и паппи» – вот как называли себя эти разбойники, про них рассказывала Мелисса, что же рассказывала Мелисса?

Что-то совсем ужасное – они действовали парами, мужчина и женщина, и умели превращаться, превращаться…

«Нет, нет, – сопротивляется первая Агата, – я хочу заснуть и попасть домой, домой, не мешай мне, не смей мне мешать!» – но вторая Агата изо всех сил пытается остановиться, открыть глаза, хотя коленки у нее уже подгибаются, и мужчина, подхватив ее, взваливает себе на плечо. «Нет, нет, – в ужасе думает вторая Агата, – мне нельзя спать, я должна, я обязана вспомнить! Это было после Великой Войны за Свободу, когда дети-сироты просили подаяния на улицах и так мечтали увидеть во сне дом, и маму, и папу, что не убегали от мамми и паппи, даже зная, что их родители на самом деле умерли, а потом этих детей продавали… Продавали… Господи, мне надо проснуться! Какой ужас, я должна проснуться! Проснись, проснись, проснись, ну же, давай, проснись!..»

В следующую секунду Агата чувствует, что ее словно бы рвут на части – только не изнутри, а по-настоящему, снаружи; из ее шубки летят перья, кто-то кричит у нее над ухом:

– Проснись, проснись, проснись, ну же, давай, проснись!.. – но голова у Агаты огромная, тяжелая, и когда она валится с грязного плеча паппи в сугроб, ноги у нее подгибаются, и она остается сидеть в снегу.

– Тащи ее и беги! – орет паппи своей напарнице, а милитатто Оррен, уже успевший оставить огромный кровоподтек у паппи под глазом, теперь пытается вытащить из ножен кортик, но огромный паппи подминает его под себя.

– А ну вставай и иди! Вставай и иди, дура! – визжит мамми.

Агата с огромным трудом поднимается на ноги, ей немножко лучше, но она не может идти, хоть убей.

– Ищи фонарь, Агата, фонарь! Ищи фонарь!.. – сдавленно кричит милитатто Оррен.

– Держи ее! – орет паппи, адыхаясь. – Не пускай!

Мамми вцепляется Агате в плечи, Агате очень больно, и она пытается сбросить с себя эти грязные цепкие руки. «Фонарь, – недоумевает Агата. – Почему надо искать фонарь? Здесь же столько фонарей…»

Фонарь, под которым стоит Агата, кажется ей почти бесконечным – он уходит вверх, вверх, вверх, и от одной этой картины у Агаты до тошноты кружится голова.

– Давай, Агата! – кричит милитатто Оррен. – Ну же, давай!.. Тебе надо на вечеринку! Ты помнишь? Тебе очень надо на вечеринку! Быстрей, быстрей, быстрей!..

– Мне очень надо на вечеринку, – медленно повторяет Агата, кивая. – Мне надо на вечеринку в честь папы и мамы. Торсон встретит меня дома… На вечеринке в честь мамы и папы…

Происходит удивительное: при слове «вечеринка» мамми и паппи на миг замирают от удивления и переглядываются. Этой секунды милитатто Оррену достаточно, чтобы сбросить с себя паппи и вырвать Агату у мамми из рук. Держа Агату под мышкой лицом вверх, как сломанную куклу, как мешок, он начинает метаться от фонаря к фонарю. Все фонари кажутся Агате высоченными, они уходят почти в самое небо, но она вдруг понимает, что у одного фонаря и правда не видно верха, а боковые перекладины для фонарщика елочкой уходят высоко-высоко. Глаза у Агаты начинают слипаться, но милитатто Оррен резко ставит Агату на ноги, тормошит, тащит, поднимает, подсаживает, шубка Агаты остается у него в руках. Паппи черной тенью виснет у него на шее, руки миллитато Оррена размыкаются. «Заснешь – погибнешь! – кричит вторая Агата первой. – Слышишь? Не спи, не спи, не смей спать!» Ладони Агаты липнут к ледяным перекладинам, и, не открывая глаз, она из последних сил лезет вверх, вверх, вверх и говорит себе только одно: «Не спать. Не спать. Не спать». И даже когда нож паппи входит в спину милитатто Оррена и от его крика слезы текут у Агаты из-под век, ей хватает сил только повторять себе: «Не спать. Не спать. Не спать…»

Сцена 6,

посвященная памяти святопреставившейся новомученицы и героини, юной профетты Немии. Ее собственное имя было «Ан», она приняла судьбу своей святой, могла стать Проницательностью своей команды, была одаренной профеттой и отважной юницей. Мы помним, как она любила рисовать цветы сансангвинии

Агата спит. Спит так, будто не спала целый год, так, будто десять ночей подряд мыла волосы под присмотром монахинь ордена святой Агаты, а те только и делали, что кричали ей прямо в ухо: «Быстрей, быстрей, быстрей!..» – а потом их крики становились другими, совсем другими, потому что огромные беззубые тени убивали их ударом ножа в спину, и больше некому, совершенно некому было помочь Агате, и надо было бежать, скорее бежать, спасать папу и маму, а ужасные мокрые волосы все сильнее опутывали ей руки, и сколько Агата ни сбрасывала с запястий тугие петли, сколько ни пыталась высвободиться, становилось только хуже, а мертвый милитатто Оррен стоял у нее за спиной и повторял: «Быстрей, быстрей, быстрей!..» «Я не могу! Я не могу!..» – пытается закричать Агата, но волосы лезут ей в рот, она задыхается и мычит – и наконец просыпается.

Агата лежит на земле, и не просто на земле, а в каком-то круглом углублении, в спину ей ужасно дует, в бок упирается что-то твердое, а руки запутались в длинных, тугих, липковатых зеленых усиках смутно знакомого растения, заполонившего все вокруг, – где-то Агата такое растение уже видела, а где – не припомнит. С отвращением она выпутывает из усиков грязные руки, оборачивается – и понимает, что из большой дыры в земле прямо позади нее тянет ледяным холодом. Посмотреть в дыру очень страшно, но Агата ложится на живот и свешивает голову: так и есть, там, внизу, тускло горит, покачиваясь, длинный, длинный, длинный, длинный фонарный столб, и от одной мысли, что на него можно забраться, Агату по-настоящему сильно мутит. Вдруг ей становится смешно: если бы ее не попытались усыпить омерзительные мамми и паппи, она бы никогда… А если бы не милитатто Оррен… «Может быть, он просто ранен, – говорит себе Агата, – может быть, они просто ранили его и убежали», – но кто-то маленький и очень взрослый внутри нее знает, что это неправда. Скоро-скоро другие милитатти, патрулирующие второй этаж, найдут его, заметенного снегом, и по лестнице, по настоящей широкой лестнице принесут сюда, на третий этаж, а что такое третий этаж – каждый ребенок знает, для этого даже не надо читать книжки в лавке слепого Лорио. Правда, детей сюда не берут – мама говорит, что детям на кладбище делать нечего, а Мелисса – что святому Макарию, чей монашеский орден всем тут заправляет, могут понравиться чистые детские души и что одна девочка уговорила маму и папу взять ее в Третьи Собачьи Дни с собой на кладбище, да там на месте и умерла, а святой Макарий мог унести ее душу на шестой этаж и там сделать своей Чистой Женой (все монахи святого Макария – его Женихи и Невесты, между собой им нельзя жениться и ни с кем нельзя, и думать о таком нельзя, и даже жить мужчинам с женщинами рядом нельзя – только на разных концах огромного, длинного здания монастыря, мальчикам нельзя разговаривать с девочками, а можно только ухаживать за могилами, больше всего на свете бояться своих желаний, каждый вечер исповедоваться в них святому Макарию и молиться, чтобы эти желания никогда не исполнились).

Глупости, глупости – но Агате вдруг становится страшновато. Вот если бы рядом был милитатто Оррен… Наверное, милитатто Оррену – разжалованному, а потом еще и самовольно ушедшему с поста ради нее, Агаты (и никто же не узнает, какой он герой!), – не положены почетные военные похороны, а вовсе наоборот: монахи сочтут его совсем плохим человеком, так что каменный круг его могилы будет совсем маленьким, еще меньше того, в котором явно спала Агата: лежать ему, съежившись, подтянув колени к самой груди, как замерзшему маленькому ребенку, и при виде этого крошечного круга все будут думать: «Что за негодяя тут похоронили!» От этой мысли Агату берет злость: ну уж нет, она этого не допустит. Прежде чем искать лестницу на четвертый этаж (а ни по каким фонарным столбам она больше карабкаться не станет, хоть вы сто раз ее усыпите!), она найдет кого-нибудь из монахов и хорошенько объяснит им, каким был милитатто Оррен. Вот только ни одного монаха поблизости нет – Агата видит лишь круги могил, круги, круги, круги, и узкие тропинки между ними, и в каждом кругу – заросли этой липкой курчавой гадости. Одно хорошо (или плохо – как посмотреть): Агате постоянно чудится запах лимонных печенек, маленьких «мадленок», которые всегда пекли мистресс и майстер Саломон, и вдруг Агата понимает, что ужасно хочет есть. Сначала она решает, что запах идет от подносиков с едой, стоящих внутри самых больших, самых почетных кругов, – на одном таком подносике Агата видит и кружку с какао, и большой кусок курицы, и даже вишневый торт! Чувствуя себя воровкой и озираясь по сторонам, Агата подкрадывается к подносику – и с отвращением выясняет, что все это, даже пенка на какао, искусно сделано из дерева. От голода и обиды Агата топает ногой. Но ведь кто-то расставляет эти подносики, кто-то кладет деревянную еду на могилы, и кто-то обрезает побеги курчавого растения, чтобы они не вылезали за пре делы могил! Агата твердо решает, что будет идти по одной из кладбищенских тропинок вперед, пока не найдет монаха или монахиню, – и в конце концов не просто расскажет про милитатто Оррена, но и попросит у них поесть.

Агата думает, что будет идти очень быстро, но не тут-то было: не читать круглые деревянные надгробья, висящие на столбах над могилами, очень трудно. Почти все начинаются одинаково: «…памяти… собственное имя… приняла судьбу своей святой…», и это не очень интересно, а вот от последних фраз не оторвешься, и очень скоро Агата сбивается с пути – она уже не идет по тропинке, а просто слоняется от могилы к могиле: «Мы помним, как он свистел на манер птицы-горгунца»… «Мы помним, как она любила шоколадные эклеры с ванильной крошкой»…«Мы помним, как он делал бумажных куколок-тоти и раздавал соседским детям»…

«Мы помним»… «Мы помним»… «Мы помним»…

С каждой прочитанной надписью Агате становится все хуже и хуже – потому что она тоже помнит, она помнит майстера Норманна, и доктресс Эджению, и майстера Саломона, и пропавшую пухлую Нину, у которой даже надгробия нет, и смелую медсестру Полинну, и сейчас, сквозь тоску и боль в груди, Агата со злостью думает, что лучше бы мы ничего не помнили, ничего, лучше бы мы забыли их всех, – она просто не может больше читать все эти «мы помним», у нее разрывается сердце, вот сейчас она сделает так: выйдет обратно на одну из прямых кладбищенских дорожек и пройдет по ней не сворачивая, с закрытыми глазами, сто шагов, потом оглядится и пройдет еще сто шагов, а потом еще сто шагов, и так она обязательно…

Агата взвизгивает от неожиданности: что-то большое, мягкое, теплое врезается в нее, отскакивает и тоже взвизгивает от неожиданности. Это монах, босой монах в уродливом, огромном, плотном синем комбинезоне – длинные, до самых кистей, рукава с тугими манжетами, широченные штаны, плотно собранные резинкой на щиколотках. Он смотрит на Агату в ужасе, как будто перед ним привидение, – вернее, в ужасе переводит взгляд с голых Агатиных рук на голые Агатины ноги, и Агата вспоминает, как в день похорон тети Луэллы мама надевала траурный темно-зеленый плащ, укрывавший ее всю целиком, от горла до ступней, и говорила папе: «Я в нем изжарюсь, но они хоть не будут шарахаться от меня, как будто я больна вечерней чахоткой».

– Пожалуйста, – быстро говорит Агата, обхватив себя за плечи, – пожалуйста, мне очень надо подняться на четвертый этаж, но перед этим не могли бы вы дать мне поесть? У меня совсем нет денег, но я могу убрать пару могил или сделать еще что-нибудь…

Быстро проведя в песке черту между собой и Агатой босым пальцем правой ноги и плюнув через нее, монах поворачивается к Агате спиной и убегает. «Ну и хам! – думает Агата в ярости. – А еще монах! Будь я мертвой, он бы небось весь день ухаживал за моей могилкой!..» Ей уже не хочется идти с закрытыми глазами и читать надгробья тоже не хочется – ей хочется найти другого монаха и накричать на него как следует: пусть-ка ведет себя, как положено святому человеку, и поможет девочке, попавшей в беду! Но и второй монах только рисует в песке черту и уходит от Агаты прочь – правда, не испуганно, а надменно, отчего Агате делается еще обиднее. «Психи ненормальные, – думает разъяренная Агата, – ну я вам покажу!» – и начинает вглядываться в следы на песчаной дорожке. Одна пара следов видна очень четко, тут явно прошли совсем недавно, и Агата нетерпеливо пускается бегом; к счастью, бежать ей приходится совсем недолго: фигура в бесформенном синем комбинезоне склонилась над свежей могилой и копается в земле, руки у нее совсем черные от грязи и сока липких «макариевых кустов». Агата решает не церемониться.

– Слушайте, вы, – говорит она, подходя к монаху вплотную и топая ногой, – мне надо объяснить вам про милитатто Оррена, а еще мне надо поесть, а потом перейти на четвертый этаж, и мне плевать, что вы там думаете про мои шорты, – если вы святой человек, то и ведите себя как святой человек, а если…

Склоненная фигура в бесформенном комбинезоне медленно выпрямляется – и Агата видит, что перед ней стоит очень пожилая монахиня и с усмешкой разглядывает ее, как будто Агата – маленькая собачка из тех, с которыми актеры танцуют во время Карнавала святого Ульрика. От неожиданности Агата на секунду теряет дар речи, а женщина, покачав головой, разворачивается и явно собирается уходить.

– Ну уж нет! – возмущенно говорит Агата и вцепляется женщине в руку.

Это оказывается на удивление крепкая и мускулистая рука – Агата совсем не ожидала, что у старушки столько сил, – а женщина и не думает останавливаться, и Агата просто тащится за ней вперед, к домику в стороне от кладбищенских дорожек, чувствуя себя при этом ужасной дурой. Она уже готова отпустить руку монахини и сдаться, когда та переступает порог домика – а внутри небольшая, почти пустая келья. Растерянная Агата остается снаружи, и женщина, проковыляв к столу, перекидывает ей большой кусок остро пахнущего спеццио – черного хлеба с приправами, а потом достает из сундука и сует Агате в руки синий, плотный, затянутый на руках и ногах комбинезон.

– Надевай, – говорит она.

В комбинезоне Агата утопает, как в громадном бесформенном мешке.

– Хорошо, – удовлетворенно говорит монахиня. – Нечего людей смущать. Теперь ешь.

– Спасибо, – тихо говорит Агата, чувствуя, как рот наполняется слюной. – Простите, что я…

– А теперь слушай меня внимательно, – перебивает ее монахиня и смотрит на Агату так, что у той почти пропадает аппетит. – Уж не знаю, зачем тебя родители сюда притащили и как ты от них сбежала, да только делать тебе тут нечего. Сейчас ты обходишь мой дом, выходишь на аллею с Могилами Чемпионов, идешь по ней прямо, никуда не сворачивая, и попадаешь прямо к лестнице, ведущей на первый этаж. Старой, крутой, узкой лестнице на первый этаж, прямо сквозь второй, не останавливаясь. Что, не знала? Незачем ребенку об этом знать, спустишься – и забудь. Это для нас лестница, не для вас. Давай, уходи, – говорит монахиня, внезапно потеряв к Агате всякий интерес. – На четвертый этаж не переходят. На четвертый этаж возносятся. Да только у тебя кишка тонка.

И дверь кельи захлопывается перед самым носом Агаты.

Сцена 7,

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, зеленщика Роберра. Его собственное имя было «Со», он принял судьбу своего святого, был Весельем своей команды, мудрым дельцом и радостным человеком. Мы помним его шутку про двух голубей и майского вора в Венисальте

У Агаты горит рот – раньше она никогда не пробовала спеццио, хотя мама и папа пару раз приносили «макариев хлеб» с похорон и клали его за окно – для нищих, как и положено; вдруг Агата понимает, что теперь и она вроде как нищая, и от этой мысли ей делается жутко. «Ты можешь пойти домой, – издевательски говорит Агате внутренний голос. – Всех-то дел – явиться домой ни с чем, к родителям, которые еле терпят друг друга. И Торсон, конечно, пожмет плечами, а Мелисса будет хихикать и делать вид, что ей очень-очень тебя жалко, – зато у нее появится десять новых ужасных сказочек про Одну Девочку, которая пыталась добраться до пятого этажа и только опозорилась, а Торсон будет слушать эти сказочки и понимающе улыбаться…» При этой мысли Агату бросает в жар. Ну уж нет, нет, нет, она доберется до Азувима, даже если по дороге ей придется своими руками передушить всех мамми и паппи на свете. Вот только сил у нее совсем мало – ей бы съесть еще хоть что-нибудь. Запах «мадленок» продолжает преследовать ее и сводить с ума, но как Агата ни старается, ей не удается понять, откуда он идет, – он словно бы стоит надо всем кладбищем сразу. Агата наклоняется и старательно обнюхивает гибкий стебель «макариева куста»: нет, вроде бы пахнет не он, но нос Агаты сразу становится липким, а на земле под стеблем обнаруживается несколько крупных и тугих зеленых шариков. Вот почему куст кажется знакомым Агате – такой рос в колледжии на подоконнике у майстера Шоллера, и он часто на уроках катал в пальцах тугие зеленые шарики: кажется, такие кусты иногда сажают дома те, у кого недавно кто-то умер, – приносят с кладбища отростки, а потом из таких больших, прозрачных зеленых семян, если дать им прорасти, появляются новые усики. Агате кажется, что на вкус они должны быть ничего, приятными, но попробовать ей страшно: во-первых, уж очень у шариков ядовитый цвет, а во-вторых, она припоминает, что «макариевыми слезами», кажется, питаются души на пути вверх, к шестому этажу, и ей делается не по себе. Агата подносит одну «макариеву слезу» к глазам, прищуривается, смотрит сквозь нее на свет – и внезапно ей делается очень тревожно: сам воздух словно зеленеет, и это напоминает Агате…

Напоминает… Венисальт – вот что это напоминает. Венисальт, куда попадают только преступники. Или очень плохие люди.

По крайней мере, так было до войны. А во время войны…

Нет, Агата не будет думать про Венисальт, и смотреть в дурацкий шарик она не будет. Изо всех сил Агата швыряет шарик в кудрявые заросли – и вдруг слышит громкий возмущенный писк. Круглые злые глазки глядят на Агату, Агата вскакивает на ноги и отпрыгивает подальше от свежей могилы: крыса! И еще одна, и еще! Видимо, их привлекли крошки Агатиного спеццио, но Агате сейчас не до жалости к бедным голодным зверюшкам: Агата ужасно боится и крыс, и мышей, и даже в лавку слепого Лорио ходит с некоторой опаской теперь, когда бедный Марсон стал чучелом и из-под нижних полок время от времени доносится попискивание. А вот крысы, кажется, совсем не боятся Агаты: одна, самая бойкая, явно намерена добраться до хлебных крошек, рассыпанных там, где Агата только что сидела. Крыса делает несколько маленьких шажков вперед и настороженно смотрит на Агату. Испуганная Агата делает большой шаг назад и роняет большой кусок спеццио. Крыса делает еще несколько быстрых шажков вперед. Агата отскакивает. Крыса перебирает лапками – раз-раз, раз-раз, – вот она уже почти у Агатиных ног. Агата резко отбегает, крупная «макариева слеза» попадает прямо под каблук ее ботинка, Агата машет руками, пытаясь не упасть, и в следующую секунду с размаху плюхается лицом вниз – прямо в заросли липких кустов.

Вдруг сладкий лимонный запах становится таким сильным, что Агате кажется, будто у нее действительно полный рот «мадленок»: прямо перед ее носом из земли выбивается тонкая струйка черного воздуха с мелкими золотыми блестками – сладкого, орехового, ванильного, – такая тугая, что случайно упавшая сверху «макариева слеза» пляшет на этой струйке, как маленький зеленый мячик на струе большого фонтана. Это очень, очень странное зрелище, но голодной Агате так хочется немножко подышать вкусным лимонным воздухом, что она забывает и об осторожности, и о крысах. Агата дышит все глубже и глубже – и с каждым вдохом чувствует себя все сильнее и сильнее. Вон какие у нее, у Агаты, сильные руки – жилистые, широкие, мужские руки с темными волосками, и из-под закатанных рукавов папиной любимой рубашки, синей, расшитой маленькими белыми габо, видны два браслета: один узорчатый, обручальный, а второй простенький, сплетенный Агатой из цветных ниточек, когда она была совсем еще малышкой. Агата смотрит вниз – джинсы на ней тоже папины, и ботинки папины, большие, тяжелые, но ей совсем не тяжело быстро ходить в них из стороны в сторону по кухне их дома, ходить туда-сюда, туда-сюда, потому что стоять на месте совершенно невозможно из-за тревоги и злости, – сейчас, вот сейчас в кухню войдет мама, и можно будет сказать ей все, все: и что нельзя, нельзя, нельзя было целовать бедного милитатто Оррена, и что нечестно было скрываться и быть «королевой дезертиров», пока Агату все мучили и называли «габетиссой» и ей не с кем было даже поплакать, и что теперь, когда мама вернулась, все стало только хуже, в сто раз хуже – да хоть бы она навсегда осталась в Венисальте! Может, тогда Агата сбежала бы в удивительный город Азувим с Торсоном, смогла бы убедить Торсона бежать, может… При мысли о Торсоне Агата быстро прижимает ладонь ко рту и ощущает губами холодный укол. Она отдергивает руку и видит на пальце колечко с маленькой короной – любимое колечко Мелиссы. Пальцы у нее, Агаты, теперь тоненькие-тоненькие, розовые-розовые – не пальцы, а пальчики. И брючки на ней тоже розовые, а футболка белая, чистенькая – на Мелиссе всегда все чистенькое, Мелисса умеет из всего выходить без единой пылинки на своих белых футболочках и розовых платьицах. А Торсон – Торсон выглядит подавленным: вот он стоит, большой, полный, грустный, в своей растянутой футболке, и смотрит в землю, и выглядит так, будто совсем не рад своей Мелиссе, будто его мучает что-то другое или он думает о ком-то другом. Надо поцеловать его, и все пройдет, просто поцеловать – и у него сразу исправится настроение, Агате (или Мелиссе?) так хочется поцеловать Торсона, как никогда ничего на свете не хотелось, она встает на цыпочки, тоненькими Мелиссиными пальчиками касается его лица, наклоняется вперед… И в следующую секунду кто-то совершенно безжалостно дергает ее назад, зажав ладонью рот и нос.

Агата не понимает, что происходит, она задыхается, ладонь, которая зажимает ей лицо, пахнет кладбищенской землей, а вовсе не печеньем «мадлен», Агата пытается оторвать эту ладонь от себя и в то же время яростно лягается, у нее страшно болит голова, и она понимает, что ее ужасно тошнит. Постепенно силы оставляют ее, и она тихо, мешком оседает на круглый каменный край одной из могил. Руки, державшие Агату, разжимаются. Монахиня, давшая Агате кусок спеццио и старый синий комбинезон, присаживается перед ней на корточки и внимательно смотрит ей в глаза.

– Дыши вверх, – сухо говорит монахиня.

Агата сперва не понимает, потом понимает, задирает голову и старается вдохнуть как можно глубже.

– Дура, – сухо говорит монахиня.

Агату рвет, и монахиня, качая головой, похлопывает ее по спине.

– Дура и дура, – говорит она. – Ну, с первого-то раза всех рвет, а второго у тебя не будет, если, конечно, ты не совсем уж окончательная дура.

– Что это было? – сдавленно спрашивает Агата.

Монахиня молчит, а потом нехотя отвечает:

– Кому надо, тот знает, а тебе и знать не положено. Что, насмотрелась на свои желания? Понравилось тебе?

– Желания?.. – испуганно спрашивает Агата.

– А ты что думаешь, – усмехается монахиня, – ты сны сладкие видела?

– Я видела, как будто я папа… И еще я была Мелисса… И я… – начинает Агата, но монахиня отскакивает, точно Агата замахнулась на нее кулаком, и выставляет вперед обе руки.

– Эээээ, нет-нет-нет, – жестко говорит она, – мне этого не надо. Будь ты одна из нас – это бы тебе надо было отмаливать то, что ты узнала. Дыхание святого Макария – это тебе не игрушка, дура ты эдакая.

– Да перестаньте вы называть меня дурой! – возмущенно говорит Агата. – Объясните вы мне уже!

Монахиня немного смягчается.

– Это называется «дыхание святого Макария», девочка, – говорит она, – и знала бы ты, что оно делает, – ты бы от него бегом побежала. Мы, монахи, им дышим, чтобы перед исповедью все самое сокровенное о себе понять, чтобы ничего от святого не скрыть, даже такое, в чем самому себе признаться стыдно. Что ты там видела – это твое дело, это тебе перед своей святой теперь отмаливать, а мне рассказывать не смей, я твои грехи на себя не возьму! И вообще, – говорит монахиня и вдруг снова начинает сердиться все сильнее, – а ну ступай отсюда, – и она тащит Агату в темноте куда-то вперед, вдоль кладбищенских тропинок.

– А ну давай, чтобы я тебя больше не видела! Вот я тебя сейчас с лестницы-то спущу, хватит с тобой возиться! И комбинезон давай снимай, нечего!..

Вырвав локоть из цепкой руки монахини, Агата бросается бежать и бежит, пока не спотыкается о край одной из могил и не падает ничком. Сжавшись в клубочек, она утыкается лицом в ладони и старается отдышаться, а потом медленно выпрямляет руки и пытается разглядеть их в сгущающейся темноте. Нет, нет, с руками все в порядке, это точно ее руки, руки Агаты – вот подаренный мамой на десятилетие тоненький браслетик с ликом святой Агаты, сплетенным из маминых волос, вот маленький шрам, который остался, когда они с Торсоном прибежали в замок после ночной вылазки на пья'Соэрре и Агата порезалась кусочком витражного стекла, притащенным в нишу каким-то габо, – нет, нет, с руками все в порядке. Тайные желания… Господи, неужели она, Агата, так сердится на маму, что на самом деле больше всего на свете хотела бы никогда ее не видеть? Какая ужасная мысль… «А вот и не ужасная, – вдруг вкрадчиво говорит Агате голос изнутри. – Подумай, Агата: можно просто никогда не возвращаться домой! Уйти одной в город Азувим, назваться любым именем – совсем любым, Агата, например, Вероникой – и обмануть судьбу: ведь «твой святой – твоя судьба», верно, Агата? А святая Вероника – самая добрая святая на свете. И вместо сильной и строгой Агаты можно было бы стать беззаботной и глупенькой Вероникой, которая всем говорит то, что они хотят слышать… Ты же любишь сказки? Вот ты и стала бы сказочницей, маленькой врушкой, почти как Мелисса…» При воспоминании о Мелиссе Агата чувствует, что ее щеки начинают пылать. «А как насчет второго желания, Агата? – с насмешкой говорит тот же голос. – Неужели ты еще не поняла? Кажется, кое-кто хотел бы быть Мелиссой. Нет, не Мелиссой – на месте Мелиссы. Кажется, кое-кто хотел бы иметь возможность не идти ни в какой город Азувим, а прямо сейчас вернуться домой и сказать Торсону… Сказать Торсону, что…» Агата быстро прячет лицо в ладони, сердце ее колотится. Слышен тихий писк, Агата оглядывается. Глазки-бусинки следят за Агатой, но сейчас ей так одиноко, что она рада даже крысе.

– Чего же я хочу? Я не понимаю, чего я хочу, – шепчет Агата, но крыса, ничего не ответив, исчезает в кудрявых липких зарослях.

Сцена 8,

посвященная памяти преставившейся ундины Сыи, достойной звания новомученицы. Она была казнена солдатами своей карассы за то, что отдавала пленным рыбные объедки, оставшиеся от офицерских ужинов. Она была ундиной, и мы ничего не знаем о ней, но помним ее имя

Колени и ладони у Агаты мокрые, но ей плевать. Это роса, выпавшая ночная роса, а вокруг совершенно темно, и только бледно светятся на кустах «слезы святого Макария» – нет, не светятся, отражают лунный свет, кажутся крошечными зеленоватыми звездами, висящими над самой землей, ничем не помогают стоящей на четвереньках Агате, наоборот – только мешают ей видеть. К счастью, видеть ей особенно и не надо – Агата не всматривается, а принюхивается, как собачка, и даже закрывает глаза, чтобы тусклый мерцающий свет «слез» не отвлекал ее. Пахнет землей, и сырыми могильными камнями, и чем-то отвратительно-сладковатым; пахнет спеццио – видимо, кто-то из монахов недавно ужинал поблизости после уборки могил; остро пахнет крысиным пометом, и Агата передергивается; пахнет зелеными, липкими, горькими «макариевыми волосами» – и только «мадленками», лимонными «мадленками» не пахнет совсем.

Тогда Агата пригибает голову и на четвереньках бежит вперед, вскрикивая и тихо ругаясь, когда обломок камня врезается ей в коленку или когда ладонь больно наступает на твердую «макариеву слезу». Скоро ее комбинезон тяжелеет от кладбищенской грязи; Агата старается все время бежать вперед, но через некоторое время ей уже кажется, что она движется по кругу: ей то и дело чудится слабый аромат лимона, она бросается то вправо, то влево, перед ней вырастает очередной могильный круг, в неверном свечении «слез» она пытается прочесть хоть кусочек поминальной надписи, чтобы запомнить, где находится, но буквы расплываются, а надписи совершенно жуткие: «Мы помним, как он отгрыз себе ногу…», «Мы помним, как он ел кипящий уголь…» Агате невыносимо страшно и очень хочется бросить поиски, забиться между двумя поминальными кругами, сжаться в комочек и пролежать так хотя бы до рассвета.

«А на рассвете, – думает Агата, – все покажется не таким ужасным».

Вот только заснуть Агате вряд ли удастся – она будет лежать и медленно сходить с ума, не зная, что ей делать дальше: идти вперед или вернуться назад, идти вперед или вернуться назад, идти вперед или вернуться назад… От усталости и отчаяния Агата колотит по земле грязными исцарапанными кулачками, делает несколько глубоких вдохов – и вдруг лимонно-ванильный запах, совсем слабый, снова чудится ей. Он доносится откуда-то слева, и, боясь спугнуть наваждение, Агата сидит и дышит так глубоко, что у нее кружится голова. Нет, нет, ей не кажется: определенно слева! Не жалея ладоней и коленок, Агата бежит в сторону запаха, и запах помогает ей: он усиливается, он становится все отчетливей и слаще, «мадленками» уже пахнет так, будто Агата подходит к огромной прекрасной кондитерской, как будто она стоит у самого-самого прилавка, сплошь заваленного свежайшими «мадленками», как будто она склоняется над подносом, как будто…

Ветер почти сбивает Агату на землю, и ей приходится вцепиться в узловатый ствол санфламмация, чтобы не упасть. Это не просто ветер – это похоже на ураган, норовящий подхватить Агату и потащить вверх. Агата смотрит – и не может поверить в то, что видит: прямо перед ней из земли бьет огромный, широченный, черный с золотыми блестками столб «дыхания святого Макария». Агата поспешно прикрывает широким рукавом комбинезона нос и рот, чтобы «дыхание» не ворвалось ей в легкие прямо сейчас, и запрокидывает голову: напор черного с золотом газа то ослабевает (и тогда видно, как с корнем вырванное из земли мелкое деревце пляшет на этом столбе, точно сломанная игрушка), то вдруг взлетает ввысь – а там, в самой вышине, в потолке, зияет дыра, и если запрыгнуть на этот столб… Если попробовать взлететь на нем, совсем как сломанное деревце… «На четвертый этаж не переходят. На четвертый этаж возносятся. Да только у тебя кишка тонка». Ох, думает Агата в ужасе, кажется, монахиня права. Мысль о том, что эта черная струя воздуха поднимет Агату туда, вверх, вверх, вверх, так пугает, что в животе делается нехорошо. «А ты не думай, – вдруг издевательски говорит Агате внутренний голос. – Ступай-ка прочь, детка, потихоньку-полегоньку, поспи под кустиком, дождись утречка, спустись по лесенке и беги к мамочке и папочке – и к своему ненаглядному Торсону. Будешь при нем собачкой – вон как ты научилась на четвереньках бегать. Если, конечно, Мелисса вообще разрешит ему дружить с „ундерритой”, хе-хе. А про маму с папой забудь – ты ведь даже не знаешь, хочешь ли ты спасать маму с папой, верно, маленькая трусишка? Не знаешь – и не узнаешь, маленькая трусишка. Вот и не спасай, вот и не надо…»

И тогда Агата отпускает шершавый шипастый ствол санфламмация и делает шаг вперед. И еще шаг, и еще. Она все еще закрывает рот и нос рукавом, но теперь дышит ровно и неглубоко, ей нужна еще секунда, еще буквально секунда, ей надо просто собраться… Одним движением Агата отдергивает руку от лица, зажмуривается и вдыхает черный с золотом воздух, бьющий из-под земли, – вдыхает так глубоко, как только может.

…Кругом вода – прекрасная, прозрачная, голубоватая, теплая вода, и Агате ужасно весело. Она вытягивает руки перед собой – и одновременно узнает и не узнает их: это ее, Агатины, руки, вот только они совсем маленькие, пухлые, и маминого браслетика на них пока нет, и шрама, оставленного витражным осколком, тоже нет, но ноготь на левом мизинце растет немножко вбок – нет, это точно, точно руки Агаты. А вот появляются еще две руки: одна – слева, и на ней два браслета – узорчатый обручальный и детский цветной, а вторая справа – тонкая, изящная, мамина, и Агата хватает обе эти руки, и ее пронзает такое невозможное ощущение счастья – от того, что ей пять лет, и это ее день рождения, и она впервые в Водном парке с мамой и папой, в единственном месте, где можно не бояться воды, потому что Водный парк построил сам ка'дуче, да только все равно все боятся, поэтому они тут, считай, одни! Мама и папа выныривают с ней, с Агатой, и хохочут, и маленькая Агата тоже хохочет и дрыгает в воздухе ногами, а большая Агата неимоверным усилием отползает в сторону от черного воздушного столба, пахнущего так невозможно прекрасно и сладко, – отползает и ложится на землю, отползает и плачет, потому что теперь она знает о своих желаниях все, все, все.

Первая попытка запрыгнуть на воздушный столб заканчивается тем, что Агата больно шлепается на землю и отбивает бок об огромный шипастый корень санфламмация. Вторую попытку Агата делает с разбега, сначала подождав, чтобы столб стал пониже, – на этот раз она плашмя плюхается на черную струю, бьющую из земли, и тут же понимает, зачем монахам эти плотные бесформенные синие комбинезоны: дело тут вовсе не в защите от кладбищенской грязи! Агатин комбинезон наполняется черным воздухом, рукава и штанины раздуваются, как паруса. «Не смотреть вниз, только не смотреть вниз», – думает замершая от ужаса Агата, а струя «макариева дыхания» толкает ее вверх, вверх и вверх, и крошечные золотинки впиваются ей в кожу.

Сцена 9,

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, куафера Уирра. Его собственное имя было «Ру», он принял судьбу своего святого, был Тонкостью своей команды, ловким куафером и деликатным человеком. Мы помним, что это он придумал стричь секущиеся волосы ножницами, раскаленными на огне

Глаза Агаты медленно привыкают к свету – но, к счастью, свет этот совсем слабый, и идет он откуда-то издалека. По крайней мере, здесь чисто и сухо – и под грязными ладошками Агаты не кладбищенская земля, а что-то ровное, гладкое, очень приятное на ощупь. В тусклом свете Агате удается разглядеть отполированный деревянный пол, а на полу – изящный повторяющийся рисунок: несколько детей, мальчиков и девочек, одетые для какого-то карнавала (вроде бы не для Дня святого Ульрика – по крайней мере, таких масок Агата раньше никогда не видела), танцуют парами, а один мальчик плачет в стороне. Рисунок очень нравится Агате, она бы поразглядывала маски как следует, но кусочки дерева вытерты или выбиты, и вообще огромный бальный зал, где находится Агата, изрядно пострадал от времени: шелковые желтые обои кое-где висят клочьями, в огромных люстрах из прозрачных раковин акваритана недостает подвесок, и когда Агата, осторожно поднявшись, начинает обходить зал по кругу, пол под ее ногами заунывно скрипит на разные голоса. За ближайшей дверью оказывается еще один такой же старый зал, за ним еще и еще, но где-то недалеко играет музыка, и из-под дверей пробивается свет. Вечеринка! Та самая вечеринка, на которую шла женщина по имени Ласка, и Агате надо просто найти Ласку и узнать, как попасть с четвертого этажа на пятый, – не верит же Агата всерьез ни в каких «чудовищ»! И еще, быстро соображает Агата, где вечеринка, там и еда, а еда ей сейчас очень бы не помешала. Правда, являться на вечеринку без приглашения, да еще и грязной с ног до головы, не слишком вежливо – но она, Агата, уже избавилась от отвратительного монашеского комбинезона, а Ласка наверняка подскажет ей, где умыться. Что же до приглашения…

От внезапных тяжелых шагов Агата подскакивает. Вжимается в стену – и очень вовремя: две знакомые фигуры выступают из темноты дальнего зала, две страшные фигуры в грязных перьевых шубах: одна женская, невысокая, полная, с нечесаными кудряшками, а вторая – мужская, грубая, высокая, и шуба на ней будто снята с ребенка. Фигуры ступают тяжело, мамми пятится спиной вперед, паппи шепотом поторапливает ее, а между ними болтается спящее детское тельце: мальчик лет девяти-десяти, хорошенький и чистенький, немного похожий на Берта, ласкового хитренького Берта из Агатиной команды. Мамми и паппи останавливаются всего в нескольких шагах от Агаты и пытаются отдышаться.

– Ждем здесь, – говорит паппи, – он придет сюда.

– А интересно, – говорит мамми задумчиво, – на что сгодится этот мальчишка. Петь? Танцевать? В поварята? Воин-то из него явно никудышный.

– Может, они его самого съедят, – говорит паппи и хохочет.

– И ты туда же, – обиженно говорит мамми. – Не едят они никого!

– Да понятно, – говорит паппи примирительно, – я так, в шутку. А ты тоже о глупостях не думай. Не наше дело, кто на что сгодится. Пусть мальчишка хоть горшки им выносит – нам, к счастью, по головам платят, а не за таланты ихние.

– И то правда, – отвечает мамми со вздохом. – Хотя иногда, знаешь, мне это несправедливым кажется. Помнишь ту маленькую, беленькую? Вот за нее бы…

В этот момент одна из дверей зала приоткрывается, и Агате кажется, что в комнату вошел гигантский святой Винсент – такой, каким его проносят в День святого Винсента по всем улицам, когда жителям надо приклеивать к его штанам и пиджаку самые новые монетки, какие найдутся в кошельке. Одежда человека, вошедшего в комнату, так сияет камнями и золотым и серебряным шитьем, что мамми и паппи жмурятся и даже спящий на полу мальчик трет полуприкрытые веки.

– Вот, Веселый Майстер, вот, майстер Гобрих, доставили в лучшем виде, – говорит паппи дребезжащим от угодливости голоском. – Сильный, здоровый мальчик.

Сияющий майстер Гобрих присаживается на корточки над мальчиком, и Агата видит, что на майстере маска – поразительная маска, черная, с длинным носом, закрывающая весь верх лица. Длинными тонкими пальцами с несколькими драгоценными перстнями на каждом майстер Гобрих осторожно похлопывает мальчика по щеке.

– Нам бы получить свою плату, если вам угодно, майстер Гобрих, и бежать по своим делишкам, – дребезжит паппи, и Агата вдруг понимает: этому огромному безжалостному человеку сейчас очень страшно. И ей, Агате, тоже.

Майстер Гобрих нехотя достает из расшитого золотом кармашка своего жилета крохотные щипчики и вытягивает из левого рукава камзола длинную серебряную нитку. Эту нитку он протягивает мамми. Та аж задыхается от восторга.

– Вы так щедры, майстер Гобрих, – квакает она.

– Ступайте, пока я не отрезал от нее половину, – холодно говорит майстер Гобрих, и Агате кажется, что мамми и паппи просто растворяются в темном пыльном воздухе пустых бальных залов этого жуткого этажа.

Майстер Гобрих рывком поднимает спящего мальчика – голова у бедняги запрокидывается, – взваливает его на плечо и собирается выйти через неприметную серую дверку в конце зала.

«Они чудовища, Ласка!» – вспоминает Агата мамин голос и вдруг слышит свой собственный, дрожащий от страха – и все-таки произносящий очень громко, громко, насколько у Агаты хватает сил:

– Отпустите его немедленно! Куда вы его несете?!

Майстер Гобрих медленно поворачивается и вглядывается в темноту. На дрожащих ногах Агата делает шаг вперед, к узкой полоске света из ближайшей двери – в этом зале много-много разноцветных дверей, красных, синих, зеленых, голубых. Не говоря ни слова, майстер Гобрих быстро подходит к Агате и вцепляется длинными тонкими пальцами ей в плечо, да так крепко, что Агата взвизгивает. Быстро-быстро Гобрих тащит Агату за собой к низенькой серой дверке.

– Пустите меня! Да пустите же! – кричит Агата, чуть не плача от боли в плече, но майстер Гобрих словно вовсе не слышит ее – дверка распахивается, он проталкивает Агату внутрь, укладывает сонного, уже ворочающегося мальчика на софу, а сам садится в широкое, низкое бархатное кресло и принимается рассматривать Агату, как занятную зверушку в Зверином Доме, куда папа часто водил маленькую Агату смотреть на редких голубых габо, и на медведерров, и на крошечных ручных единорогов, жевавших мох в маленьких стеклянных клетках.

– Маленькая грязнуля, – говорит с усмешкой майстер Гобрих, – как же ты сюда попала? Первый раз вижу ребенка, который пришел сюда своим ходом. Откуда ты взялась, а, маленькая грязнуля?

На секунду Агате становится стыдно за то, что вся она и правда перемазана кладбищенской грязью с ног до головы – того и гляди, испачкает что-нибудь в этом удивительном кабинете с прекрасными картинами, резными столами, бархатной мебелью и подранными обоями, но миг – и Агатин стыд сменяется злостью: вот еще, будет она стесняться какого-то похитителя детей, пусть и разряженного, как святой Винсент! Она уже готова выпалить в лицо майстеру Гобриху, что ей надо попасть на пятый этаж, в город Азувим, готова потребовать, чтобы он показал ей, как туда подняться, но в последний момент что-то подсказывает ей, что откровенничать с этим человеком – плохая идея. «Сама разберусь», – думает Агата, а вслух говорит:

– Я… Я заблудилась.

Майстер Гобрих смотрит на нее и кривит губы.

– Ах, значит, заблуди-и-и-илась, – говорит он. – Интересно. Ну что ж, считай, что теперь ты пришла, куда следует. Тут тебе будет… нет, не хорошо и не плохо, а ровно так, как надо. Как тебя зовут, девочка?

– Агата, – говорит Агата.

– Нет, девочка, – терпеливо говорит майстер Гобрих. – Так зовут твою святую, верно? Мы здесь не очень-то верим в святых, у них слишком много правил, а мы не любители правил – если, конечно, не мы их устанавливаем. Каждый человек должен называться собственным именем и гордиться тем, кто он есть. Мы здесь гордимся тем, кто мы есть, – и если ты будешь очень хорошо себя вести, ты, может быть, даже узнаешь мое имя, хотя я в этом очень сомневаюсь. А у тебя, девочка, есть, мне кажется, кое-какие поводы гордиться собой. Давай попробуем еще раз: как тебя зовут, девочка?

Агата чувствует, что у нее в животе медленно разрастается большой холодный шар, словно кто-то катает там снежок, и этот снежок все растет, и растет, и растет. Она отлично знает, о чем говорит этот человек, вот только имя, коротенькое имя, о котором он спрашивает, – нет, это никому не называют, это для самых родных, самых любимых, тех, кому ты готов доверить свою жизнь и смерть, это имя папа шепчет Агате иногда, целуя ее на ночь, это имя из всех Агатиных друзей знает только Торсон – Агата помнит, как они с Торсоном назвали друг другу собственные имена, сидя в замке в тот ледяной день, когда бабушка Торсона заболела, и потом долго молча глядели в ледяную воду… Но тогда – тогда все было иначе, тогда Торсон был рядом, а в колледжии у Агаты была команда, которой Агата доверяла, как самой себе (и даже гладенькому Берту немножко доверяла!), и мама с папой… А сейчас Агате страшно, очень страшно – и она одна, совсем одна. Если назвать этому человеку свое собственное имя, он наверняка поверит, что Агата готова быть хорошей послушной девочкой, и будет легче выяснить, что это за место и как поскорее отсюда выбраться, – но в эту секунду сонный полный мальчик, принесенный сюда мамми и паппи, привстает на диване, трет кулаками глаза, смотрит на Агату в недоумении – и Агате вдруг мерещится, что это Торсон, Торсон недоуменно смотрит на нее, Торсон не понимает, как она вообще…

– Агата, – твердо говорит Агата. – Меня зовут Агата.

Майстер Гобрих смеется, и смех этот очень не нравится Агате.

– Так-так-так, маленькая грязнуля. Характер у тебя есть. Что же мы будем с тобой делать? Для балерины ты слишком неуклюжа, петь тебя не заставишь, о том, чтобы пустить такую грязнулю на кухню, мне и подумать страшно… Шить… Ты умеешь шить?

– Я не собираюсь шить, – раздраженно говорит Агата. – Послушайте, мне надо…

– Молча-а-а-ать! – внезапно страшным голосом кричит майстер Гобрих, и лицо его под маской делается совершенно багровым.

Что-то мелькает у него в руке, и Агата понимает, что золотая рукоятка, которая до сих пор была пристегнута к роскошному поясу майстера, – это рукоятка хлыста. Хлыст с грохотом ударяет в хрупкие половицы прямо у ног Агаты. С визгом Агата отскакивает, а полный мальчик на софе начинает рыдать взахлеб. В ту же секунду майстер Гобрих опять улыбается и щурится на Агату.

– Я как раз говорил, что вряд ли ты умеешь шить, верно? – произносит он совершенно спокойно. – А вот характер у тебя есть. Выправка и выучка – тебе не хватает выправки и выучки. Две-три недели хорошей муштры и сидения на хлебе и воде – и из тебя получится отличный воин, Агата.

«Молчи, – говорит себе дрожащая Агата, – молчи и кивай, или он своим хлыстом перерубит тебя пополам. Как только он выпустит тебя из этой комнаты, ты побежишь и… О господи, спрячешься где-нибудь в темных залах и будешь искать выход на пятый этаж. Или… Или найдешь ту дыру в полу и спустишься обратно на третий. Нет, нет, я должна доказать Торсону… И мама с папой… Но здесь так страшно… Нет, не сейчас, не думай об этом сейчас, просто молчи и кивай… Молчи и кивай… Ну же!»

Но происходит очень странное: голова Агаты как будто отказывается кивать. Агата стоит и смотрит на Веселого Майстера Гобриха, а тот смотрит на нее, и лицо его под маской становится все багровее.

– Я не буду никаким воином, – говорит Агата слабым голосом. – И вообще, война кончилась. Я должна попасть на пятый этаж. Скажите мне, как это сделать, и я никому не расскажу про… про мамми и паппи.

Хлыст взвивается в воздух, Агата закрывает глаза, и тут женский голос, очень знакомый голос быстро говорит откуда-то из двери:

– Прекратите, Гобрих. У меня есть идея.

Сцена 10,

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, брата ордена святого Макария Федора. Его собственное имя было «Зи», он принял судьбу своего святого, был тихим братом своего ордена, хорошим садовником и строгим человеком. Мы помним, что во время войны он отказался исполнять запрет ундов хоронить милитатти по полному обряду

Агата уже не идет, а бежит из залы в залу, из залы в залу, мимо десятков цветных дверей – светлые залы давно закончились, пошли темные, еще обшарпаннее, пахнущие мышами и старым деревом, но даже сюда доносятся музыка и смех, а Ласка все шагает впереди и не оглядывается, и Агата уже не знает, что думать. Ей хочется поблагодарить Ласку за спасение от майстера Гобриха, но Ласкина идея так ей не нравится, что слова благодарности застревают в горле. Ей бы поговорить с Лаской хоть минуту, но Ласка явно ужасно сердится на нее, и Агате страшновато.

– Пожалуйста, остановитесь! – кричит Агата Ласке в спину. – Ну пожалуйста!

Ласка резко оборачивается и быстро-быстро идет к Агате, ее маска с пышными перьями и огромными, ярко подведенными вырезами для глаз блестит серебряным шелком. Агата невольно пятится.

– Твои родители, наверное, с ума сходят! – яростно говорит Ласка. – И я боюсь себе представить, как ты сюда добиралась! Я бы отправила тебя домой, если бы… Если бы не…

– Вы их боитесь, да? – тихо спрашивает Агата.

Ласка подносит руку ко лбу и молчит.

– Вы можете пойти со мной на пятый этаж! – вдохновенно говорит Агата. – Мы придем в город Азувим, и найдем там левитана – то есть тогда нам понадобятся два левитана, потому что один мне нужен для родителей, а второй будет для вас, но вы тогда забудете все плохое и останетесь там, а потом я схожу за папой и мамой, только я уже не знаю, как я их, таких растерянных, проведу через… Через все это… Но я не могу не… Потому что Торсон… Я не могу остаться дома…

Вот странное дело – Агате надо убедить Ласку пойти с ней, но чем дальше, тем менее убедительны слова: что-то очень сильно скребется у нее в горле, а в глаза кто-то словно песка насыпал.

Агата запрокидывает голову и глотает слезы, но они текут по лицу все быстрее и быстрее – и вдруг, к своему огромному стыду, Агата заходится рыданиями, настоящими рыданиями, и начинает говорить, и говорит Ласке про все, про все: и про маму с папой, и про бедного бывшего капо альто и его последний крик, и про ужасные песенки мамми и паппи, и про сладкий запах «макариевого дыхания», и про страшные видения, которые оно несет, но главное – про Торсона, про Торсона, про Торсона, Агата говорит про Торсона и не может остановиться. Агату так давно никто не обнимал, а Ласка обнимает ее так крепко, что золотые бусины с ее роскошных рукавов впиваются Агате в щеку, и, потихоньку успокаиваясь, Агата с изумлением замечает, что некоторые бусины срезаны, и на их месте торчат короткие ниточки. Не удержавшись, Агата тянет за одну ниточку. Ласка отдергивает руку.

– Послушай, детка, – говорит Ласка нежно, – ты поняла, что я пообещала Гобриху?

– Не очень, – честно говорит Агата.

– Я пообещала ему, что сделаю тебя маской, – говорит Ласка печально. – Ребенок-маска! Такого у нас еще не было. Это всем понравится, мы любим новое. Мы – «весельчаки», Агата, нам надо веселиться день и ночь, чтобы ни о чем не думать, у нас тут вечный карнавал. А веселиться, когда каждый день происходит одно и то же, очень тяжело. Нас всего сто человек, Агата, и тех, кто умеет придумать новое, очень ценят, так что мне выйдет польза, а тебе не придется становиться прислугой, как всем детям.

– Но мне же надо на пятый этаж! – возмущается Агата.

– Да послушай ты меня, дурочка! – раздраженно говорит Ласка. – Ты что, хочешь быть швеей? Или поварихой? Или воином – охранять «весельчаков», пока они отлично проводят время? Или балериной – развлекать их танцами? Бояться хлыста и палки, жить на хлебе и воде, называться собственным именем?

От этой мысли Агату передергивает.

– Нет, – говорит Ласка решительно. – Я тебя одену, мы придумаем тебе карнавальную роль… Ты будешь… Вот что: ты будешь Изапунта, Крошка с Разбитым Сердцем. Мы тебе сделаем белую шелковую маску и наклеим под глаза драгоценные камни, как будто это катятся слезы. Ты будешь слоняться по залам, оплакивая своего возлюбленного, а на каждого, кто посмеет заговорить с тобой или пригласить тебя на танец, будешь бросаться с кулаками. Им это понравится, ничего подобного они раньше не видели. И так ты сможешь…

– Что смогу? – жадно спрашивает Агата.

Ласка смотрит на нее с недоверием и оглядывается на двух маленьких мальчиков в черном, с ножами у поясов и хлыстами в руках, охраняющих дверь в залу.

– Ничего, – говорит Ласка, – ничего.

Сцена 11,

посвященная памяти святопреставившейся новомученицы, чье имя мы не можем называть, потому что она так просила. Она приняла судьбу своей святой, достойно делала то, что делала, с честью несла свою роль в команде и была праведным человеком. Мы помним, что обещали ей молиться всем святым за ее великий грех, о котором ничего не знаем

Маленькие, тоненькие ручки темноволосого мальчика лет тринадцати осторожно, но ловко и быстро подгибают подол надетого на Агату бархатного пунцового платья и втыкают в него одну булавку за другой. Еще одни детские ручки, дрожа от страха случайно уколоть Агату, крепят вокруг ее шеи роскошный широченный воротник, расшитый срезанными с рукавов Ласкиного платья золотыми бусинками. Девочка с пышными вьющимися волосами – младше Агаты на год или два, но такая худенькая, что на вид совсем малышка, – в испачканной клеем старой блузке и широких выцветших штанах, робко приближается к Агате с маской, обтянутой белым шелком. Агата стоит на высокой табуретке, и малышке приходится задрать голову, чтобы взглянуть Агате в глаза; от этого взгляда у Агаты сжимается сердце.

– Не будет ли Веселой Мистресс угодно примерить маску? Ради всех святых, простите, что от нее все еще пахнет клеем, но ее очень-очень надо примерить, чтобы я могла переделать ее, если Веселой Мистресс будет не совсем удобно…

Агате кажется, что она сейчас сгорит со стыда. Ей хочется закричать, что она никакая не «Веселая Мистресс», а просто Агата, такой же ребенок, как двадцать или даже больше детей, набитых, как селедки, в эту костюмерную, и что им совсем не надо лебезить перед ней, и что ей от этого очень плохо, и что это Ласка придумала для нее дурацкую роль, а ей только и надо, что подняться на пятый этаж. Но Агата закрывает глаза и делает глубокий вдох.

«Молчи, – говорит она себе. – Молчи. Ласка делает тебе одолжение, Ласка пытается спасти себя и тебя. Ты не можешь ее подвести. Молчи, молчи, молчи. Думай о маме и папе. И о том, что ты должна доказать Торсону, как отлично можешь справиться без него. Если они поймают тебя, если они и тебя засунут в какую-нибудь ужасную комнату с тридцатью детьми, ты останешься здесь навеки, ты пропадешь, пропадешь. Молчи, молчи, молчи».

Внезапно девочка с пышными волосами визжит так, что Агата в ужасе вскрикивает и чуть не падает с табуретки. Огромный пузатый человек в закрывающей пол-лица маске с длиннющим нависающим носом, в черном бархатном камзоле, продернутом толстыми золотыми цепями, и в торчащей сквозь разрезы камзола парчовой плотной рубашке, держит малышку за ухо, впившись в него длинными полированными ногтями.

– Отпустите ее! – кричит Агата, – Немедленно пустите ее!..

– Я ничего не сделала, Веселый Майстер Деррен! Я ничего не сделала! – рыдает малышка.

Внимательно посмотрев на Агату сквозь раскосые прорези маски, толстяк нехотя выпускает девочкино ухо. Ласка, успевшая вскочить со своего кресла в углу костюмерной и подбежать к Агате, теперь крепко держит ее за локоть и шепчет ей в ухо:

– Дыши. Просто дыши.

– Простите, мистресс Агата, – медленно и преувеличенно сладко говорит толстяк неожиданно высоким голоском, – я решил, что эта маленькая мерзавка вас расстроила.

– Вовсе… Вовсе нет, – говорит Агата как можно надменнее, – просто от здешней духоты у меня разболелась голова. Дай сюда маску! – велит она маленькой девочке и с ужасом понимает, что этот приказной тон дается ей очень легко.

Трясущаяся ручка протягивает ей маску. Завязок у маски пока нет, но она, обшитая изнутри белым сафьяном, мягкая и нежная, прекрасно прилегает к Агатиному лицу.

– Зеркало! – требует Агата.

Тоненькая ручка подает ей зеркало, и Агата в маске с каменными слезами очень нравится себе: она похожа на бедную святую Беренику после того, как у той разболелись все зубы.

– Как тебя зовут? – надменно спрашивает Агата маленькую девочку.

– Ни, – отвечает та.

Вся наигранная спесь тут же слетает с Агаты, и ей приходится сделать над собой огромное усилие, чтобы не передернуться: никогда еще человек не представлялся ей сразу же собственным именем. Ей так жалко малышку, как если бы та оказалась голой в целой толпе чужих людей. «Господи, – думает Агата, – что же с ними тут делают». Ласка крепко сжимает Агатин локоть. Тогда Агата глубоко вдыхает и спокойно говорит:

– Меня устраивает эта маска, Н… Ни. Ты можешь доделать ее, и поскорее.

С благодарностью Ни принимает маску у Агаты из рук.

– Две минуты, Веселая Мистресс, – говорит она с огромным облегчением. – Я только сделаю завязки и отдам ее вам.

Агата понимает, что если ее еще раз назовут «Веселой Мистресс», она взвоет.

– Долго вы еще будете возиться? – холодно спрашивает она темноволосого мальчика, подшивающего подол ее платья.

– Несколько минут, Веселая Мистресс, – говорит мальчик испуганно.

Тогда Агата быстро расстегивает платье и остается в шортах и футболке.

– Заканчивайте так, – говорит она, вырывает локоть из рук Ласки и начинает пробираться к Ни. Та в испуге шарахается, но Агата быстро оглядывается – старший костюмер Деррен далеко, крутит уши кому-то другому под вопли и визги, – и тихо спрашивает девочку:

– Как тебя зовут на самом деле?

– Ни, – удивленно отвечает та.

– Ох, – говорит Агата, – а как тебя звали раньше?

Личико девочки покрывается пятнистым румянцем.

– Не было никакого раньше, – чеканно отвечает она очень взрослым голосом.

– Послушай, – шепчет Агата, – их совсем мало, понимаешь? Я все знаю, у старого Лорио… Неважно, вас так много, и воины, и дети-танцоры, и вы тут, и у вас есть ножницы, и шила, а у детей-воинов полно оружия, и я не понимаю… Может, вы не знаете, как спуститься? Но я знаю! Я поднялась, и там можно спуститься, понимаешь? Я приду сюда… ну, например, когда все заснут. Ты просто скажи всем – там можно спуститься, когда напор ослабевает, – я, правда, не знаю, как без комбинезонов, но вы тут можете заранее сшить комбинезоны, и главное – не вдыхать, я потом объясню, – но можно спуститься! Ты же училась в колледжии, да? И тебя ждут мама и папа, они, наверное, с ума сходят, и…

– Мама и папа меня больше не любят, – говорит девочка все тем же чеканным голосом.

От этой поразительной фразы у Агаты перехватывает дух.

– Что?

– Наши родители нас больше не любят, – заученно говорит девочка. – Если бы они нас любили, они бы не дали нам потеряться. Если бы они нас любили, они бы нас искали. Если бы они нас любили, они бы нас нашли. Если мы здесь – значит, они нас больше не любят. Нас любит только Веселый Майстер Деррен. Он заботится о нас. Нам хорошо.

– Что за чушь, – сдавленно говорит Агата. – Я не верю. Родители не могут разлюбить. Мама не может… Мне надо… Но потом я вернусь, я обещаю. И тогда мы…

– Наши родители нас больше не любят, – говорит девочка, как будто повторяет заученную молитву, как делали Ульрик и Ульрика перед тем, как ложиться спать. —

Если бы они нас любили, они бы не дали нам потеряться. Если бы они нас любили, они бы нас искали. Если бы они нас любили, они бы нас нашли. Если мы здесь…

– Но почему, почему вы так думаете? – спрашивает Агата очень тихо.

– Веселый Майстер Деррен объясняет нам это каждое утро и каждый вечер, – говорит девочка, опустив голову. – Мы понимаем не сразу. Но мы понимаем. Рано или поздно мы понимаем. Если бы они нас любили, они бы не дали нам потеряться. Если бы они нас любили, они бы нас искали. Если бы они нас любили, они бы нас нашли. Если…

– Агата! Веселая Мистресс Агата!

Агата резко оборачивается на громкий оклик Ласки. За спиной у Ласки стоит, расплывшись в неестественной улыбке, майстер Деррен.

– Ваше платье готово, и ваша маска тоже. Вы ведь ждете не дождетесь возможности пойти повеселиться, правда?

– Конечно, – уверенно говорит Агата, но когда она влезает в платье с огромной юбкой и гигантским воротником, а лицо закрывает белой маской, она уже не кажется себе юной святой Береникой (тем более что та носила строгий серый костюм, а не этот странный ужас) – она кажется себе какой-то вычурной куклой, которая и ходит-то с большим трудом.

– Нам бы расплатиться, Веселая Мистресс Ласка, уж простите, что я беспокою вас такими низменными вещами, – деликатно говорит майстер Деррен и низко кланяется.

Тонким пинцетом, прицепленным к поясу на длинной серебряной цепочке, Ласка вынимает маленький синий камень из одного из своих многочисленных перстней и отдает его майстеру Деррену. Тот быстро прячет камень за толстую щеку. Взяв Агату за руку, Ласка быстро идет из зала в зал, мимо цветных дверей, охраняемых вооруженными детьми.

Сцена 12,

посвященная памяти преставившегося человека, капо альто Оррена. Его собственное имя было «Эл», он принял судьбу своего святого, был Осторожностью своей команды, умелым милитатто и последовательным человеком. Мы помним, что он совершил большую ошибку, но искупил ее впоследствии

– Помни, – шепчет Ласка, – ты Изапунта. Запомнила? Изапунта. У тебя разбито сердце, сама придумай, как и почему. И на всех, кто пригласит тебя танцевать или задаст лишние вопросы, бросайся с кулаками и тверди: «Ах, разве вы не видите, что сердце мое разбито!» И все это время ищи…

– Ради всех святых, кто это прелестное дитя? – произносит изумленный голос прямо у Агаты над головой.

– Это моя племянница Изапунта, – жеманно говорит Ласка и приседает в реверансе перед майстером Гобрихом. – У бедной крошки разбито сердце.

Майстер Гобрих обходит вокруг Агаты и рассматривает ее, как породистую собачку.

– Я начинаю думать, что это была очень милая идея, – говорит он, растягивая слова. – Так что же с вами случилось, милая Изапунта?

– Ах, – говорит Агата и делает вид, что трет глаза кулачками, – у меня совершенно разбито сердце! Мой…

Агата совершенно не знает, что говорить дальше, но слова вдруг приходят на ум сами собой.

– Мой возлюбленный влюблен в мою лучшую подругу, —

говорит она и чувствует, как сердце ее сжимается, словно вот-вот и правда разорвется. – Они не расстаются ни на секунду. А я… Ко мне он относится, как если бы я была его сестрою.

Майстер Гобрих молчит, а затем поворачивается к Ласке.

– Прелестно, – удовлетворенно говорит он. – У девочки талант. Поздравляю вас, Ласка.

У Агаты болит в груди, она чувствует, что под маской у нее уже текут слезы, а майстер Гобрих подходит к группе нарядных мужчин и женщин в алых масках со вздернутыми носиками и с алыми перьями в волосах и что-то говорит им, показывая на Агату. Восторженно ахая, группа направляется к «маленькой Изапунте».

– Золотую дверь, Агата. За ней лестница наверх, на пятый этаж. Только золотую, именно золотую, понимаешь? – быстро шепчет Ласка, но ее уже оттирают.

Агату теребят, берут за руки, называют Изапунтой, просят рассказать про ее возлюбленного, про ее «маленькое разбитое сердце», просят станцевать, «как она танцевала бы для своего любимого», просят спеть про него песенку.

– Очень внимательно! – кричит Ласка издалека. – Будь очень внимательна!.. – но Агата уже не слышит, голова у нее кружится, от толпы вокруг волнами исходит тяжелый запах духов, и тогда Агата бросается на первую попавшуюся женщину и со всего размаха лупит кулачками по ее расшитому корсажу.

– Оставьте меня в покое! Да оставьте же меня в покое! – кричит она. – Мне и так плохо!..

В зале повисает тишина. Агате делается очень-очень страшно. Она видит, что даже балетная труппа из трех десятков детей, одетых в черные комбинезончики и белые маски и танцевавших в центре, сбивается с такта и в недоумении замирает, когда маленький детский оркестр перестает играть на середине такта.

«Это конец, – думает Агата, – мне конец. Я останусь здесь навсегда,

и если меня не убьют прямо сейчас или не посадят на цепь, я буду вечно мыть отхожие места или делать еще что похуже. А когда вырасту… Господи, что они делают с теми, кто вырастает, хотела бы я знать?» – и почему-то от этой мысли Агате становится еще страшнее. «Мама и папа никогда не узнают, где я, – вдруг понимает она. – Но я ни за что, ни за что не поверю, что они меня разлюбили. И называть меня… Называть меня будут только Агатой. И…»

И тут женщина, на которую Агата набросилась с кулаками, восторженно аплодирует.

– Какая прелесть! – восхищенно восклицает она.

И вдруг целый хор голосов начинает виться вокруг Агаты: «Потанцуй со мной, маленькая Изапунта», «Расскажи мне свою историю, маленькая Изапунта», «Тебе очень больно, маленькая Изапунта?» – и Агата, прекрасно понимая, что от нее требуется, бросается лупить кулачками направо и налево, только и думая о том, как выбраться из этой отвратительной разряженной толпы. Рывок, еще рывок, удар, еще удар – и под несущиеся ей в спину хлопки Агата выбегает в соседнюю залу, темную и пустую, вжимается в стену, пытается отдышаться, сдирает с себя маску и пунцовым бархатным подолом утирает льющиеся по лицу слезы. Она не может больше находиться здесь, не может находиться здесь ни минуты. Агата озирается: узкая красная дверь, низкая и широкая синяя в серую полоску дверь, трехстворчатая темно-зеленая дверь, еще одна красная дверь, расписанная маленькими розовыми шарами… Высоченная золотая дверь!

Агата бросается к этой золотой двери, хватается за ручку, упирается в дверь ладонью… и разочарованно отступает: покрашенная золотой краской, эта дверь выглядит очень убедительно – но она деревянная. Агата трет лицо ладонью, сердце колотится у нее в груди. Столько залов и столько дверей, и Агата совершенно не понимает, как искать и что делать. Сначала она решает, что будет обходить все залы справа налево, но в некоторых залах танцуют или болтают весельчаки, и Агате приходится быть ужасно осторожной (одному длинному и тощему господину пришлось даже изо всех сил наступить на ногу в длинной, узкой, расшитой листьями туфле – так упорно он требовал от нее «потанцевать немножко»; правда, этот дылда остался в полном восторге от «бедной Изапунты»). Черная дверь с золотыми звездами, очень маленькая лиловая дверь, серая дверь, заколоченная крест-накрест, желтая квадратная дверь, широкая низкая бордовая дверь… Агата мечется из зала в зал, постепенно ее охватывает отчаяние – дверей десятки, сотни, и среди них нет ни одной подходящей! Возле некоторых дверей стоят маленькие охранники в черном, Агата спрашивает у них, не видели ли они золотую дверь, но те, кажется, действительно не понимают, чего Агата от них хочет. Наконец, Агата видит золотые двери и бросается к ним, – они кажутся выпуклыми, как бочонок, и возле них стоят четверо маленьких охранников – но и эти двери оказываются просто деревянными.

– Пропустите меня! – требовательно говорит Агата одетому в черное мальчику, стоящему первым слева.

Мальчик бледнеет.

– Веселая Мистресс шутит, – растерянно говорит он. – В эту дверь можно проходить только Веселому Майстеру Гобриху.

– Что там? – спрашивает Агата, напуская на себя надменность.

– Там кухня, Веселая Мистресс, – покорно говорит мальчик.

– Разве весель… Разве не всем можно ходить на кухню? – удивляется Агата.

– Веселые Майстеры и Мистресс едят очень мало, говорит мальчик. – Мы охраняем кухню не от них, – и шумно сглатывает.

Агате становится не по себе.

– Почему они едят мало? – спрашивает она, отводя глаза.

– Боятся, что их потянет в сон, Веселая Мистресс, – услужливо говорит мальчик, – а во сне они кричат.

Внезапно Агата понимает, как она страшно, страшно, ужасно голодна, – вот только она что-то совсем не уверена, что не будет кричать во сне.

– Идемте за мной, – говорит Агата очень тихо. – Никто не увидит, а я дам вам поесть.

– Веселая Мистресс шутит, – в ужасе говорит мальчик, и стоящая рядом с ним в карауле высокая девочка повторяет:

– Веселая Мистресс шутит.

– Да перестаньте вы, – говорит Агата. – Нет, стойте, не идите все сразу, идем вот ты, ты принесешь остальным, – и тыкает в мальчика пальцем. – Ну же, не тормози, пошли. Как тебя зовут?

– Ио, – отвечает он.

Агата морщится, но молчит.

На маленькой кухне орудуют всего восемь или десять детей. На Агату с Ио осторожно оборачиваются, но никто не говорит ни слова – мало ли что нужно на кухне Веселой Мистресс и ее сопровождающему. Кухмайстер, длинноносый маленький человечек, дремлет на скамье в углу, и Агата движется тихо-тихо. Запах, знакомый запах, самый лучший запах на свете после запаха старых книг окутывает ее: лимонный, ванильный… Огромное блюдо с «мадленками», теплыми, явно только-только из плиты, стоит прямо в центре кухонного стола, под свисающими с потолка связками бобыльника и клеменции. Рот Агаты наполняется слюной. Забыв об осторожности, она хватает с блюда несколько «мадленок» и немедленно их съедает, едва не постанывая от удовольствия. Нет, она, конечно, помнит, что надо идти искать золотую дверь, а еще – что рядом стоит ужасно голодный Ио, куда голоднее, чем она сама, но «мадленки»… Еще одна, буквально одна… Нет, две… Агата с трудом отрывается от блюда и говорит с набитым ртом:

– Хватай и неси своим, – давай, давай, пока я не…

– Отличная работа, Ио, – издевательски произносит голос от самых дверей кухни, – ты прекрасно сыграл свою роль. Я знал, что рано или поздно она придет сюда. Я мог попросить тебя арестовать ее и привести ко мне, но так интереснее, правда? Теперь ступай на место, Ио, и знай, что вечером ты получишь лишнюю чашку каши за верную службу.

– Спасибо, Веселый Майстер Гобрих, – выпаливает Ио и убегает.

Агата смотрит на Гобриха и пятится к стене, а Гобрих смотрит на нее и поигрывает хлыстом.

– Послушайте, – сглотнув, говорит Агата, – мне просто нужно попасть на пятый этаж. Покажите мне золотую дверь – и я уберусь отсюда.

– А потом вернешься – и будешь подбивать наших детей к бунту, верно? – с усмешкой говорит майстер Гобрих. – Ну уж нет, Агата, ты отсюда не выйдешь. Ко мне!!! – внезапно кричит он страшным голосом, и кончик хлыста ударяется в стену кухни, разнося в осколки стоявшие на полке чашки и тарелки.

С воплем Агата вжимается в стену – и вдруг чувствует спиной странный, неприятный холод.

– Я сказал – ко мне!!! – кричит майстер Гобрих.

Кухня наполняется детским визгом; поварята, роняя подносы, забиваются под столы и стулья, а Агата, боясь хоть на секунду отвести глаза от жуткого хлыста, дрожащими руками ощупывает стену у себя за спиной.

– Что здесь творится? – раздается вдруг испуганный бас проснувшегося кухмайстера. – Что здесь творится?

В тот же миг Агата хватает с пола упавший поварской нож и швыряет его в Гобриха. Нож попадает Гобриху в ногу, и пока тот со стонами и ругательствами выдергивает его из раны, Агата поворачивается – и видит очень узкую, очень высокую, достающую почти до потолка металлическую дверь. Дверь блестит, и у Агаты екает сердце. Правда, блестит дверь как-то странно – очень тускло, – и цвет у нее темноватый, но Агата видела в своей жизни не так уж много золота, а когда на дверь падает свет раскачивающейся под потолком лампы, она точно-точно кажется Агате золотой! Изо всех сил Агата дергает за длинную массивную ручку в виде собачьего хвоста, но дверь, тяжеленная металлическая дверь, не поддается.

– Нет! – вдруг кричит кто-то из поварят. – Нет, нет! – И вдруг целый хор детских голосов окружает Агату, вся кухня кричит: «Нет, нет, нет!» – и в этот хор вплетается даже бас кухмайстера.

– Помогайте мне! – кричит Агата. – Да помогайте же мне! Это дверь на пятый этаж! Хватайте ножи и бежим! Я не знаю, что они вам наговорили, но мы можем бежать, а потом приведем на помощь взрослых, нормальных взрослых, наших родителей, и спасем остальных, ну же, давайте, ну! Помогайте же мне!

– Нет! Нет! Нет!!! —

Голоса становятся все громче, все испуганней, и до Агаты доносится голос Гобриха, который вдруг кричит:

– Всем молчать! – а в наступившей тишине говорит: – Нет, Агата. Это слишком. Не надо. Остановись. Остановись, Агата. Только не это, не надо. Я отпущу тебя, я тебе обещаю. Только не…

В следующую секунду Агата всем телом повисает на ручке двери, и та внезапно поддается. Обдирая кожу на голых руках и застревая в открывшейся щели из-за слишком пышного платья, Агата в одну секунду протискивается туда – и мгновенно металлическая дверь с грохотом за ней захлопывается, но от страха Агата все равно не может остановиться. Белая маска сползает ей на глаза, она ничего не видит и просто бежит вперед, бежит, прижимаясь правым боком к шершавой стене и чувствуя, что слева происходит что-то очень опасное, бежит, пока у нее хватает сил.

Когда Агата наконец останавливается и сдирает с себя маску, ей чудится, будто что-то случилось у нее с глазами. На секунду ей кажется, что вместо глаз у нее «слезы святого Макария», потому что воздух вокруг Агаты зеленый, и вкус у него – как у свежесорванной травы. Агата смотрит себе под ноги – и понимает, что стоит на широком выступе, слева нет ничего, вообще ничего, только белые крылья габо видны в небе, и габо здесь много, очень много, а справа ее ладонь лежит на стене и упирается в какие-то плавные округлые изгибы. Витые рога, вот что это за изгибы: Агата держится за огромный барельеф, и ладонь ее легла как раз на витые рога муриоша.

«Нет, – думает Агата, – нет, этого не может быть, нет, нет».

«Да, – говорит Агате внутренний голос, – да, да. Ты отлично понимаешь, где очутилась».

Зеленый ветер дует в лицо Агате. Прекрасный молодой габо пролетает мимо нее, и красная точка на его клюве вдруг напоминает ей, что она выбиралась и не из таких переделок.

«Все это не конец еще, – думает Агата. – Не конец».

Хотите знать, что было дальше?

Читайте об этом в следующей книге «Черный огонь Венисаны»

ЧЕТВЕРТАЯ КНИГА ЦИКЛА

Черный огонь Венисаны …

Об авторе

Линор Горалик – поэт, писатель, эссеист, художник, автор ряда поэтических и прозаических сборников, романов, комикса «Заяц ПЦ» и книг для детей. Ведет авторскую колонку в газете «Ведомости», является постоянным автором журналов «Новое литературное обозрение», «Теория моды» и проекта «Сноб». Преподает курс по теории моды в Высшей школе экономики.

Фото Анны Козловой

Content

Линор Горалик
Тайные ходы Венисаны

Сцена 1, посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя Норманна, майстера колледжии. Его собственное имя было «Ир», он принял судьбу своего святого, был Твердостью своей команды, хорошим майстером и честным человеком. Мы помним, как он любил чистить свой ночной фонарь до серебристого блеска

Сцена 2, посвященная памяти святопреставившейся новомученицы и героини, доктресс Эджении. Ее собственное имя было «Эя», она приняла судьбу своей святой, была Разумом своей команды, хорошей доктресс и мужественным человеком. Мы помним, как она раскладывала свои скальпели по новой, ею самой изобретенной системе

Сцена 3, посвященная памяти святопреставившейся новомученицы и героини, портнихи Клодии. Ее собственное имя было «Ив», она приняла судьбу своей святой, была Руками своей команды, хорошей портнихой и скромным человеком. Мы помним, как крепко она прошивала двойные швы

Сцена 4 посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, пекаря Саломона. Его собственное имя было «Од», он принял судьбу своего святого, был Скромностью своей команды, хорошим пекарем и тревожным человеком. Мы помним, как он помогал своей жене ухаживать за сиреневыми кустами

Сцена 5, посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, ка'дуче ва'Поло Илларио. Его собственное имя было «Ви», он принял судьбу своего святого, был Хитростью своей команды, суровым ка'дуче и упорным человеком. Мы помним, как он играл со своими маленькими сыновьями в шин-бин и часто поддавался им на радость

Сцена 6, посвященная памяти святопреставившейся новомученицы и героини, юной профетты Немии. Ее собственное имя было «Ан», она приняла судьбу своей святой, могла стать Проницательностью своей команды, была одаренной профеттой и отважной юницей. Мы помним, как она любила рисовать цветы сансангвинии

Сцена 7, посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, зеленщика Роберра. Его собственное имя было «Со», он принял судьбу своего святого, был Весельем своей команды, мудрым дельцом и радостным человеком. Мы помним его шутку про двух голубей и майского вора в Венисальте

Сцена 8, посвященная памяти преставившейся ундины Сыи, достойной звания новомученицы. Она была казнена солдатами своей карассы за то, что отдавала пленным рыбные объедки, оставшиеся от офицерских ужинов. Она была ундиной, и мы ничего не знаем о ней, но помним ее имя

Сцена 9, посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, куафера Уирра. Его собственное имя было «Ру», он принял судьбу своего святого, был Тонкостью своей команды, ловким куафером и деликатным человеком. Мы помним, что это он придумал стричь секущиеся волосы ножницами, раскаленными на огне

Сцена 10, посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, брата ордена святого Макария Федора. Его собственное имя было «Зи», он принял судьбу своего святого, был тихим братом своего ордена, хорошим садовником и строгим человеком. Мы помним, что во время войны он отказался исполнять запрет ундов хоронить милитатти по полному обряду

Сцена 11, посвященная памяти святопреставившейся новомученицы, чье имя мы не можем называть, потому что она так просила. Она приняла судьбу своей святой, достойно делала то, что делала, с честью несла свою роль в команде и была праведным человеком. Мы помним, что обещали ей молиться всем святым за ее великий грех, о котором ничего не знаем

Сцена 12, посвященная памяти преставившегося человека, капо альто Оррена. Его собственное имя было «Эл», он принял судьбу своего святого, был Осторожностью своей команды, умелым милитатто и последовательным человеком. Мы помним, что он совершил большую ошибку, но искупил ее впоследствии

Об авторе