Нина Хеймец

Перекрёсток пропавших без вести

Синева отовсюду

Касаются гладкие и теплые. Касаются шершавые. Сжимают, хлопают, катят, ставят, хлопают. Касаются.

– …ши, ну и уши. Из апельсиновых корок. Игаль, ну ты даешь! Ты когда-нибудь видел снеговика с такими-то ушами?

Смеются. Что-то ухает, и на дне этого звука другой – скрип. Шаги? Да, это и есть шаги. Тонкий свист, переплетение с другим свистом. Птицы. Низкий звук, будто внутри себя разрывается. Мотоцикл. Звонки, сирена, шаги, говорят. «Да, я в центре. Нет, автобусы не ходят. У нас же снег! Снег!» «Слишком сильное лекарство». «Мы увидимся?». «Надела шапку, а она – будто на другую голову».

– Глаза ему вот из этих камешков сделаем. Смотри.

Два пятна проступают на белесом фоне. Сначала почти незаметно, а потом красное, синее. Потом руки, лица. Наклоняются ко мне. Смотрят.

– А это будет рот.

Держит веточку. Ломает ее на кусочки, касается меня, надавливает пальцами.

– И нос!

Достает из кармана куртки желтый кружок. На нем буквы, я различаю надпись: Fanta.

Пахнет мокрым асфальтом, нагретым мазутом, корицей – из кондитерской слева от меня.

Отступают от меня на шаг, разглядывают, хохочут.

– Игаль, Рон, куда вы пропали? Пойдемте домой!

Теперь вижу перекресток. Снова идет снег. Прохожие кутаются в шарфы. Улицы, небо, их одежда – все становится белым. Сквозь белое медленно скользит светящийся трамвай.

Смотрю на окна, на опустевшую улицу. Далеко впереди, над крышами, серая птица борется с потоком ветра. Снежинки падают мне на глаза. Дом напротив начинается с четвертого этажа. Прохожий машет рукой, делает шаг навстречу кому-то и исчезает в непрозрачном.

Потом снег закрывает мне лицо. Наступает ночь. Очень светлая. Снеговикам веки не полагаются, но мне повезло.

Синева отовсюду. Линии сходятся под новым углом. Дома наклонились, касаются друг друга. Рельсы трамвая уходят вверх. По моей голове текут капли воды. «Мама, смотри, снеговик улыбается!» Веточки рта тоже, получается, сместились. Глаза просохли на солнце, все видно очень четко. Угол продолжает меняться. Дома срослись крышами, как сиамские близнецы. Человек в плаще с оторванными пуговицами оборачивается на звук своего имени, но за ним никого нет. Бродячая собака проходит сквозь стеклянную дверь кондитерской и стоит, оглядываясь.

Капли стекают с головы на землю. Я слышу визг тормозов и вижу, как блестящий бок автомобиля огибает закутанную в платок женщину, ее не касаясь. Вздох ужаса в толпе на остановке достанется подростку, взлетающему на маленьком акробатическом велосипеде в самое небо и исчезающему за горизонтом.

Солнце приближается, заполняет все собой. Я вижу его и вижу улицу, которая потом. Раннее утро. На перекрестке безлюдно. Я замечаю на асфальте два черных камешка, рядом желтая крышка от фанты и несколько веточек, по бокам две набухшие от воды апельсиновые корки. В этих широтах снег тает так быстро, что, кроме него, ничего не успевает исчезнуть. Я знаю, что именно в это мгновенье я могу увидеть всё: все линии, которые были мне недоступны, все события, которые уже произошли и произойдут потом, – все они случаются сейчас, перед моими глазами.

Я смотрю на желтую крышку. Через час ее подберет сумасшедшая старуха, местная достопримечательность. Старуха носит огромную соломенную шляпу, украшенную гирляндами из лопнувших воздушных шариков, и шлепанцы, как у Маленького Мука, которые ей, по доброте душевной, подарил на базаре один торговец, родом из Исфахана. Перед собой она катит тележку – фанерный ящик на каркасе от детской коляски, украшенную наклейками, птичьими перьями и такими вот пластмассовыми крышками самых разных цветов. Старуха заметит желтую кругляшку, поднимет ее, спрячет в рукаве и покатит свою тележку дальше, вдоль рельсов.

Солнце касается меня.

Массаж сердца

Так, как Павлик, не поступают. Так, как Павлик, не живут. Живут – если не так, как Павлик.

Играли в Павлика. Сколотили из фанерных листов ящик, привязали его к остову от детской коляски. Антон надел хоккейный шлем, Таня – строительную каску, дедовскую, а у меня ничего не было. Неслись в ящике с холма, будто это Павлик на своем грузовике, в тот самый вечер. В лицо нам летели кусочки щебенки, комки глины, семена сухой травы, мелкие ракушки; солнце оказалось прямо на уровне глаз, так что их было не открыть. Потом стало тихо – одна секунда абсолютной тишины, когда грузовик подскочил на колдобине – и мы упали. Когда мы с Таней выбрались из-под коляски, Антон сидел рядом. Шлем на его голове раскололся. Одно из колес докатилось до озера и исчезло в нем – точно как Павлик.

Вечерами ходили к тому дому, смотрели. В свете луны дорога была белой, уводила за поворот, прямо к нему. Таня сказала, что дальше идти так, как мы ходим, – опасно. Мы ползли по-пластунски – до калитки, за которой были ветки, затерявшаяся в траве бетонная дорожка, закрытые ставни. Однажды, добравшись до поворота, мы услышали голоса. Я приподнялся, но Таня прижала мою голову к земле: «Ты с ума сошел?» Дорога пахла дождем. Глядя снизу, я все же увидел освещенную террасу. Там были люди, они смеялись, кто-то заиграл на гитаре. Как будто не подступает к стеклам темнота, как будто не выходит на улицу Павлик, не заводит мотор, будто не летит, разогнавшись, в холодное озеро на грузовике с красными огнями. Как будто воздух, в котором больше нет Павлика, не скручивает его дом, не меняет линии, не заставляет одни предметы проступать сквозь другие – берешь в руки книгу, а видишь уходящий от станции поезд; смотришь на часы, а видишь велосипед, брошенный на дороге – переднее колесо еще вращается.

Прятались в секретном наблюдательном пункте, за водокачкой, пытались понять, что же все-таки тогда произошло. Таня говорила, что Павлик случайно узнал чью-то тайну, очень страшную, и не мог её выдать, но и жить с ней – тоже не смог. Может быть, его с кем-то перепутали. Скорее всего, так и было. Кто-то догнал его на вечерней улице, незаметно положил в карман пальто пакет. Павлик, ни о чём не подозревая, его потом открыл, а там – координаты, позывные, чертежи оружия, от которого на нашей планете вообще ничего не останется, одна пыль. Ну и вот. Или встретил незнакомцев. Они ему: «В карты не хотите ли?» Он согласился, сначала совсем немного проиграл, не обратил внимания, не расстроился даже, а потом всё больше и больше и больше, пока другого выхода не осталось.

Играли в дурака, подкидного и переводного. Антон раз за разом оставался без козырей, проиграл три кона подряд. Решили, что он на надувном плоту поплывет к тому месту, где утонул грузовик, и будет нырять. Машину, правда, давно вытащили, но какие-то предметы все же могли остаться там, на дне. Если их достать, можно будет восстановить картину случившегося. Зашли к Тане домой за плотом, накачали его велосипедным насосом, понесли к озеру. Спустили плот на воду, но Антон вдруг заплакал. Говорил, что простужен и не умеет плавать. Мы ничего ему не отвечали, потому что проиграл, значит проиграл. Но потом Таня вспомнила, что есть же другой способ всё понять про Павлика, гораздо более действенный; такой, что узнаешь самую суть. Если узнаёшь суть чего бы то ни было, проникаешь в сердце мира. «Только, – предупредила она, – после этого уже ничто не будет прежним. Надо решить, готовы ли мы». Мы были готовы, даже Антон.

– Дело в том, – сказала Таня, – что Павлик однажды всё про себя рассказал. Закопал себя в саду, как секретик. В смысле закопал коробку, а в ней – самое важное про него. Коробка точно была – Таня сама слышала разговор об этом на улице, случайно. Видимо, приятели его вспоминали. Оставалось только её найти. Мы пошли к Антону, взяли лопаты. Смеркалось, предметы вокруг нас теряли цвет. От поворота опять ползли по-пластунски. Я представлял, что лопата – моё копье. В саду было тихо. Окна террасы снова были закрыты ставнями. Правда, калитка оказалась открыта. Это нам очень помогло. Решили копать у заброшенной беседки. Мы выгребали землю из ямы руками, переворачивали комья, из которых вылезали червяки, росли белые корни. Ничего. Попробовали искать у крыльца – тоже не нашли. Уже собрались уходить ни с чем, но тут Таня посмотрела внимательно на дом и сказала: «Вот тут наверняка была его комната. В это окно он и смотрел. И коробку здесь зарыл, чтобы всегда видно было». Присмотревшись, мы увидели, что в земле под окном Павлика было небольшое углубление, заросшее редкой травой. Мы стали копать, и точно! Буквально через полминуты лопата коснулась чего-то металлического. Круглая жестяная коробка. На крышке какие-то башни, река, всадники. Мы отчистили её от земли; медленно, стараясь ничего не нарушить, передавали из рук в руки. «Ну что, открываем?» – сказала Таня. Внутри оказались три плоских камешка, большая гайка, осколок синего стекла, рыболовный крючок, две почтовые марки, кусок коры какого-то дерева и – самый странный предмет – бусы из мертвых ос и земляных шариков: мы раньше никогда таких не видели. Я держал в одной руке крышку, в другой – коробку. Невидимая субстанция, которую не мог рассеять касавшийся её воздух, соединяла все эти предметы, но никто из нас не представлял себе, как именно. Так хирург в операционной дотрагивается до открытого сердца холодными щипцами и направляет в него разряд тока. Он знает, что делает, но не знает, что будет дальше. Я нащупал в коробке бусы. «Не надо!» – крикнула Таня. Моя рука дернулась, палец пронзила боль. Я забыл, что мёртвые осы всё еще могут жалить. Я вернул в коробку сухое осиное жало. Мы закрыли её, закопали, засыпали листьями.

Что-то изменилось.

Немного плотнее воздуха

Конечно, все помнили Гершона; конечно, каждому было что о нем рассказать. Ноам так и называл эти моменты: «время Гершона» – пауза в разговоре, за окном футбольный мяч отскакивает от асфальта и врезается в металлическую сетку ограды, кто-то набирает скорость на мотоцикле, давно бы пора свет включить, и этот теряющий прозрачность воздух такой зыбкий, что лица в нем идут ночной рябью, тлеют зернистым шумом. Сидишь и смотришь, как темнота отъедает в них точку за точкой. «А дверь Гершона? Скажите, а? – И кто-то смеется, кто-то нащупывает в кармане сигареты, кто-то щелкает выключателем. – Да разве забудешь такое?»

Двери, собственно, и не было. Гершон ее кирпичами заложил и отштукатурил. Мол, друзья к нему и так придут, а остальное его не касается. Гершон жил на первом этаже: перелез через подоконник – и вот ты уже у него в гостях: среди табуреток-инвалидов, немытых сковородок, пожелтевших газет с неровно обведенными зеленой шариковой ручкой объявлениями: «срочно требуются крановщики», «уроки китайского недорого», «участки земли в дюнах, разрешение на застройку, без посредника». Ноам читал эти объявления и пытался понять, что за человек Гершон, какова его логика. Но логики в них уже не было, как не было и Гершона – все, чего он касался, все, что он о себе рассказывал, сразу же переставало иметь к нему отношение, отсыхало, лишалось внутренних связей, как муравейник, из которого один за другим ушли все муравьи. Ноаму иной раз казалось, что откровенность Гершона – способ скрыться, уйти из обстоятельств своей жизни, оставить их, слой за слоем, свестись к бесцветной точке, едва отличимой от обступившего ее воздуха. С дверью, кстати, все получилось, как Гершон и задумал. «Где тут у вас квартира номер два? – спрашивали человека в окне первого этажа почтальоны, коммивояжеры, представители газовой компании, полицейские – соседи в доме напротив жаловались на шум. – Квартира номер один есть, и номер три – вот она. А номер два куда делась?» «Нет такой квартиры», – твердо отвечал Гершон, глядя им в глаза. Они не сразу верили ему. Заглядывали в подъезд еще раз – там ровная стена, шумно переговаривались с кем-то по рации, но потом все-таки уезжали.

«А как Гершон в гости приходил? Забыли?» Не забыли мы, ничего мы не забыли.

Самый разгар вечеринки, когда все уже предоставлены сами себе, играет музыка – проигрыватель с пластинками, кстати, подарок Гершона. Сказал, что нашел их на центральной автобусной станции. Мол, полно народу, все куда-то едут, а он видит – на скамейке стоит коробка с надписью на трех языках, крупным почерком с нажимом на закруглениях: «Умоляю, позаботьтесь о них». Каким-то чудом еще не вызвали саперов обезвреживать подозрительный предмет, а может, они уже даже были в пути. Ну и вот: Chicago Pompers, New Orleans Stompers, мы и танцуем. Гершон приходит – ни стука в дверь, ни звонка, ни «здравствуйте». Тот, кто его замечает, в первый момент не понимает, что происходит: Гершон то в комбинезоне маляра, в заляпанных разноцветной краской бутсах и брезентовой панамке, то, наоборот, в белом костюме, соломенной шляпе и в парусиновых туфлях, – Ноам уверен, побеленных зубным порошком. Запах ментола разносится по всей квартире. «Где он раздобыл этот зубной порошок? – думает Ноам. – Наверное, чье-нибудь наследство вынесли на улицу, а Гершон, конечно же, шел мимо».

Однажды дошло до того, что Смадар уронила поднос с пустыми бокалами – все вдребезги. Она зашла в комнату, а там – клоун. Он стоял спиной к окну. Был закат, лучи солнца просвечивали сквозь рыжий парик, проникали сквозь широкие рукава рубахи, подчеркивали огромные помпоны на башмаках, только лица видно не было – вместо него серая, подрагивающая тень. Гершон потом извинялся, суетился, старательно собирал осколки, даже двигал мебель. Сквозь полуоткрытую деверь Ноам видел круглую рыжую шевелюру с прикрепленной к ней крошечной синей шляпкой, то выглядывающую из-за спинки дивана, то склонившуюся над полом в поисках оставшихся на нем стекляшек. Гершон отворачивал голову так, чтобы никто не увидел его лица. Плечи его мелко тряслись. Казалось, еще немного, и он лопнет от хохота.

Но в тот вечер все было иначе. Гершон пришел как все остальные гости и одет был совершенно обычно. То есть, для него как раз нехарактерно, конечно – синие джинсы, вылинявшая на солнце футболка, кроссовки. Стемнело, все вышли на балкон. С моря дул ветер, разнося в клочья застоявшуюся за несколько дней жару, срывая ее с деревьев, домов, человеческой кожи – как старую афишу. Мы смотрели на полоску темноты, еще только угадывающуюся за плоскими крышами. Скоро она расширится, захватит все небо, проглотит облака, скроет некрупные звезды, но мы останемся в ней, будто мы неуязвимы, будто наши тела слишком плотны, чтобы поддаться ей и исчезнуть. Потом мы вернулись в комнату, зажгли лампы, смотрели, как бьется в окно прозрачная ночная бабочка. Пора было расходиться по домам. И тогда Смадар спросила: «А чей это телефон тут на столе? Кто его забыл, признавайтесь». И сама же засмеялась, потому что такой телефон мог быть только у одного из нас, и мы все знали, у кого именно: допотопная черная «Нокия», размером чуть ли ни в локоть; две пластиковые клавиши сожжены, как кнопки в ненадежных лифтах нашего детства. Вдобавок, динамик телефона был перетянут ядовито-розовой изолентой, а внизу корпуса акриловой краской было надписано корявыми буквами: вкл, выкл. Телефон был, но его хозяина, как выяснилось, не было. Никто не знал, когда он успел уйти. Смадар даже распахнула окно и несколько раз крикнула во двор «Гершон! Гершон!» Но он, видимо, уже был далеко и ее не слышал.

Забеспокоились дня через четыре. У Ноама был день рождения. Гершон такого случая ни за что не упустил бы. Явился бы с подарком – купленной у старьевщика колбой с каким-нибудь несчастным заспиртованным кузнечиком, или найденной им за городом окаменелостью – застывшим миллионы лет назад моллюском, очертания которого странным образом напоминали бы лицо именинника. Но ничего такого не произошло. И через неделю, когда собирались на крыше у Гиля, он тоже не появился, хотя Ноаму даже пару раз казалось, что он видит его, там, среди нас – в тюрбане и с кальяном на посеревшем за время зимних дождей пластиковом столике или в оставшемся в наследство от прежних жильцов поролоновом кресле, в надвинутой на глаза кепке окраинного дилера. Но нет. На следующий день Ноам пошел к нему домой, стучал в окно. Никто не ответил. Ноам старался заглянуть внутрь, увидеть сквозь дневное стекло гершонову комнату. Ее содержимое при таком освещении выглядело тусклым, плоским, но, вроде, все было на месте. Обратились в полицию. «Гершон всегда в городе, всегда, вы понимаете?» – втолковывал Ноам сонному дежурному. Всегда среди нас, всегда одного и того же возраста, с одной и той же полуулыбкой. Сколько ему лет, кстати? Когда мы с ним познакомились? Мы пытались восстановить события, но ничего не выходило, и все только еще больше запутались. Как бы там ни было, полиция провела проверку – в больницы не поступал, страну не покидал, камерами наблюдения не зафиксирован. «Мне это не нравится», – повторяла Смадар, и нам нечего ей было возразить, как бы мы ни хотели.

Телефон зазвонил вечером. Сначала мы не поняли, кому из нас звонят, да еще таким рингтоном – ретро двадцатилетней давности. Потом сообразили, что звук доносится с балкона, где в тот момент никого из нас точно не было. Бросились туда, и действительно, телефон был там – в ящике старого буфета, где Смадар хранила бутылочные пробки, английские булавки, плоскогубцы, кусочки канифоли и прочую нужную в доме мелочь. Никто не мог сообразить, как он там оказался, но это было не главное. Телефон звонил все громче; на зеленом экранчике высвечивалась надпись: «абонент неизвестен». Это мог быть только Гершон. Где ты пропадал, Гершон? Скажи нам, что все с тобой в порядке, Гершон! Але, Гершон?

– Але, Гершон? – старушечий голос звучал очень четко. Где-то далеко на его фоне слышались слабые потрескивания, пощелкивания, жужжание – как будто тысячи разговоров наложились друг на друга, перестав быть различимыми.

От неожиданности Ноам отстранил трубку от уха.

– Где ты пропадаешь? – доносилось из аппарата.

– Я не… – Ноам откашлялся, – его… Гершона… его здесь нет… сейчас.

– Ничего не слышно! Але! Гершон? – фон приблизился, помехи теперь расщепляли голос, будто пожелтевшую фотографию превратили в звук, а она вся в трещинах, вся в пятнах, и ничего не разобрать.

Сели батарейки. У Гиля нашлась зарядка от «Нокии» – сохранилась каким-то чудом. Решили оставить телефон включенным. Если звонят Гершону, то и он сам, наверное, сможет выйти на связь.

Старуха перезвонила через два дня. Снова «абонент неизвестен». Ноам как чувствовал, что это она. Не хотел подходить к телефону. Что он ей скажет? Да что бы и ни сказал, та, похоже, ничего не расслышит. Но потом он подумал про длинные гудки в трубке. В тот момент он был уверен, что они достигают человека, где бы он ни находился: в разреженном воздухе, под слоями почвы, в водной толще, даже если телефон совсем в других руках, даже если он давно разобран и абонента больше не существует, даже если в номере телефона была ошибка – соединения действительно не происходит, но одна волна проходит сквозь другую. Звонок не прекращался. Ноам снял трубку и сказал: «Это не Гершон. Его здесь нет».

– А где он?

– Я не знаю.

– Говорите громче.

– Он, наверное, уехал. Я не знаю… мы не знаем куда. Не зна-ем.

– Это не опасно? Ничего не слышу.

– Не опасно! Не должно быть опасно!

Ему не отвечали, в динамике снова что-то пощелкивало. Помехи становились все более ощутимыми.

– Он уплыл, – крикнул Ноам в трубку, – уплыл в Грецию, а телефон забыл. Устроился на грузовой корабль механиком. Никогда ничем таким не занимался, но убедил капитана, что на месте разберется. Штудирует там сейчас пособия, моторы изучает, времени-то особо нет.

– Он доволен? – голос прозвучал неожиданно громко, будто из соседней комнаты. Как если бы на темную ткань положили пожелтевшую фигурку из слоновой кости – чтобы удобнее было рассматривать.

– Очень! Очень доволен!

Потом был звонок через неделю. Трубку снял Гиль. Настала его очередь.

– Гершон уже в Италии! В Италии! С кораблем покончено, кому охота в трюме сидеть. Он встретил приятеля, а у того, представляете, детективное агентство. Специализируются на запущенных случаях.

На Гиля зашикали. Мы-то знаем, что Гиль не пропускает ни одного полицейского сериала, но старую женщину зачем зря волновать?

Но Гиль, видимо, так увлекся, что уже не обращал на нас внимания.

– Он первое же порученное ему дело сумел распутать! Убийство в запертой комнате. Там оказалась целая система зеркал, и одной из стен на самом деле вообще не было, представляете?

– Это не опасно?

Гиль посмотрел на нас.

В следующий раз к телефону подошла Смадар.

– Гершон в археологической экспедиции! – кричала она в трубку, – подводная археология, очень перспективное направление. Они погружаются на батискафе, а там – статуи всадников, фасады зданий, надписи, которые пока никто не смог расшифровать.

– Это не опасно?

– Совершенно не опасно! Все продумано до мелочей!

Снова помехи на линии. Старуха тут же перезвонила, но ее слов было не разобрать. Голос растягивался, как бывает с поющими плюшевыми игрушками, когда в них садится батарейка. А потом все замолчало. Кнопки перестали реагировать на нажатие.

Смадар стояла с выключившейся трубкой в руках, а потом сказала: «Это ведь не только я слышала щелчок в самом начале разговора, правда?»

– Не только ты.

– Перед этим ее «опасно» усиливались помехи, и первый слог в слове почти исчезал. А у вас? – сказал Гиль.

– И у нас, – мы смотрели друг на друга и молчали.

«Ничего не слышно» – раздался вдруг голос, уже трудно даже было сказать чей – искаженый, без возраста и пола. Телефон опять смолк.

– Зачем ему это понадобилось, как вы считаете? – спросила, наконец, Смадар.

Ноам подумал, что знает ответ. Пока где-то там, на другом конце невидимой линии был человек, мы строили к нему мост. Каждая история была в нем звеном. А теперь оказалось, что мост упирается в черную, бархатную пустоту, за которой нет ничего, кроме нее самой; настигает ее, подступает все ближе, примыкает вплотную.

* * *

– Давайте зажжем свет, – говорит Ноам, – вечер уже, совсем ничего не видно. Он щелкает выключателем и привычно обводит взглядом комнату.

Хроника ключевых событий

Спустились по ступенькам, мимо бывшей школы, от которой сохранились только кованые ворота, а за ними – двор с тремя сонными собаками, вниз, мимо заброшенного отеля. На балкончике первого этажа, слева от крыльца, дверь покачивалась от ветра. В прошлый раз было не так: все было закрыто, за тусклым от пыли стеклом виднелась пустая комната и там, в противоположной стене, – другое окно, без стекол, а за ним – разросшийся рододендрон и ровное синее небо среди ветвей. Запишем. За отелем резко свернули, шли по сырой тропинке, вдоль стены. Не доходя трех камней до угла здания, остановились, посмотрели по сторонам – на всякий случай, хотя это, конечно, была уже излишняя предосторожность – никто тут не ходил, и никто сюда не заглядывал. На уровне наших коленей в кладке была щель. Мы вытащили оттуда маскировочный мох, за ним – пластиковые пакеты, защиту от сырости. Я просунул руку в открывшееся отверстие – внутренняя сторона камней, чужое и шершавое; каждый раз опасение, что дневник исчез, что пальцы так и не встретят это сопротивление – более мягкое, более теплое, чем то, что вокруг. Дневник был на месте.

– Записывай, – сказал Элик.

Серая кошка исчезла, рыжая появилась; на пустыре за супермаркетом забытый велосипед; на озере к вечеру три лодки, а не две; в витрине у старой Эльвиры – глиняный глаз.

* * *

В тот год взрывы за озером перестали быть слышны. На улицах появились приезжие – гуляли по набережной, фотографировали каменный театр со стертыми дождем сиденьями, уходившую в воду лестницу, крепость из булыжников. Отель – тогда еще не заброшенный, а просто закрытый – покрасили, вымыли окна, посадили цветы. Те паломники приехали ближе к осени. Сначала они вели себя как остальные – ходили босиком вдоль озера, купались в нем в длинных белых тогах, пели, глядя на солнце. Потом кто-то рассказал им про маму. Или, может быть, даже никто и не рассказывал, они сами шли мимо Эльвириной лавки и увидели – среди ракушек, электронных будильников с микки маусами и потемневших неровных монет – мамины вышивки. Закат над озером, легионеры, канарейки, портрет Элика, всегда только он. Мы вернулись из школы и увидели на столе эскиз: пологие холмы, озеро, город с башнями. Прямо на нас надвигались четыре контура. По полям рисунка, обрамляя его, вилась надпись: всадники апокалипсиса.

Я уже и не помнил, когда у мамы было такое хорошее настроение. Паломники заплатили ей задаток, и она купила нам с Эликом подарок – стеклянного человечка. Если смотреть под правильным углом, можно было увидеть все его внутренности. Мы поили его чаем, а потом пошли с ним на войну. На войне получилось неудачно – человечек выскользнул у меня из рук, упал на асфальт и разбился. Мы трубили над ним в трубы, стреляли из автоматов с разноцветными огнями, а потом похоронили со всеми почестями – собрали все его осколки и бросили в озеро.

Мы возвращались домой, шли, понурив головы. Элик спросил: «Уцелеет ли что-нибудь, когда произойдет этот, как его, апокалипсис, когда всадники промчатся, но не контурами, как сейчас, а такими, какими они будут на готовой вышивке?» Я сказал: «Ничего». Элик стал плакать. Когда мы пришли на нашу улицу, я сказал ему: «Мы что-нибудь придумаем».

Через две недели вышивка была готова. Паломники окунали ее в озеро, а потом кружились с ней на ветру, передавая из рук в руки. Когда на небе появились первые звезды, ткань высохла. Паломники сложили ее и увезли с собой.

Несколько дней спустя по телевизору показывали передачу про специальное зернохранилище. Это был огромный бункер, где-то на Северном полюсе. В него попадали по секретной тропинке, проложенной среди айсбергов и сугробов. Там хранились семена всех существующих на земле растений – от гигантских деревьев и тропических цветов, до крошечной незаметной травинки. Для всех в этом хранилище нашлось место. В передаче сказали, что, если наступит конец света, то растения точно можно будет восстановить – с помощью этих зерен, – и всё опять будет зеленеть весной, а осенью сбрасывать листья.

Я сказал: «Получается, что и придумывать ничего не надо. Они сохраняют растения, а мы будем сохранять жизнь – для этого не нужно оборудования».

– А как мы будем это делать? – спросил Элик.

Я вспомнил, как годом раньше упал с дерева и ударился головой. Мама повезла меня в больницу. Меня положили в холодную трубу и предупредили, что нельзя двигаться и что за мной обязательно вернутся. В трубе что-то стучало и пощелкивало, а тем временем, как выяснилось позже, на экране в другой комнате появлялись изображения моего мозга, в разрезе, миллиметр за миллиметром. Рассмотрев их вместе, можно было понять про мой мозг все, ничего не упустив. «То же и с жизнью, – объяснил я Элику, – если знать, что в ней меняется, шаг за шагом, слой за слоем, то кто-нибудь когда-нибудь сможет восстановить ее целиком или, во всяком случае, точно узнать, как она была устроена. Мы будем записывать эти изменения, мы будем точными, мы будем вести дневник». Решили записывать наши наблюдения раз в два дня – чтобы новая тетрадь в кожаном переплете подольше не заканчивалась.

На озере ныряльщик в маске; в парке постригли траву; на конверте марка с паровозом; у Йорама пропал голубь.

Однажды, когда мы Эликом в очередной раз шли к нашему тайнику, я заметил на земле белый прямоугольник. Я поднял его. Это была фотография – когда-то черно-белая, а теперь покрытая бурыми пятнами. Там было озеро, на его берегу – отель. Я даже разглядел невдалеке наш дом, хоть все и выглядело немного иначе: место казалось почти пустынным, домов было гораздо меньше, чем сейчас. По озерной глади на лыжах скользил небольшой самолет. Я различил иллюминаторы, мне даже показалось, что в одном из них я вижу чье-то лицо. Даже на этом изображении можно было увидеть, как пузырится вода, отскакивая от самолетных лыж. Я жил здесь, но никогда не видел ничего подобного. И мама не видела, она бы нам точно о таком рассказала. И фотографии этой здесь раньше точно не было, ни в одном из известных нам слоев, хотя она, судя по всему, существовала до начала наших измерений. Мы пошли к старой Эльвире. Она вертела снимок в сухих пальцах, потом рассматривала его в лупу – детали самолета и строений выступали наружу, как взбесившееся дрожжевое тесто. Наконец, она сказала, что сама такого не помнит, но ее отец рассказывал, что, когда он был маленьким, на нашем озере, на пути, кажется, из Лондона в Калькутту, сбившись с курса, однажды приводнился самолет: летели блестящие брызги, к растерянным пассажирам спешили разноцветные лодки, потревоженная рыба залегала на дно.

Мы вклеили снимок в тетрадь и вернули ее в тайник, тщательно его закрыв – на два дня, о которых мы пока мало что знали.

Ежи приходили пить молоко. В киоске на набережной новый продавец. У смоковницы за почтой отломилась ветка. Времена стреляют друг в друга.

Три выстрела

Три выстрела создали нашу семью.

Первый был произведен неподалеку от станции Касиновка Приднепровской железной дороги утром 12 июня 1922 года. Выстрел никому не предназначался, и палец на курке никто не держал – если не считать скелета безымянного старшины (между ребер запали остатки истлевших погон). Скелет лежал в лесополосе между станцией и поселком; в его руке – вернее, в том, что осталось от той руки – был револьвер. Оружие сдетонировало, когда рядом со скелетом рухнул сгнивший сук. Именно в этот момент вдоль лесополосы проезжал мой дед, Яков Ефимович Мельник – он направлялся на станцию, чтобы, препоручив лошадь с повозкой поджидавшему там родственнику, сесть на поезд и уехать в Кременчуг – «На заработки», как объяснял он своим родителям, а на самом деле насовсем. Пуля попала ему в локоть, раздробив сустав. От боли и неожиданности он потерял сознание и свалился на дно повозки. Лошадь какое-то время плелась в сторону станции, но после остановилась и стала щипать траву у обочины. Ближе к вечеру она развернулась и отправилась назад, домой. Так мой дед не уехал тем летом в Кременчуг, не вышел на пахнувший дегтем, дождем и жженой резиной перрон, не отправился на извозчике на Европейскую улицу, где в коммунальной квартире проживал его дядя, бывший купец второй гильдии, а в тот период истопник в ремесленном училище, не устроился работать сторожем в городскую больницу, и не погиб месяц спустя при ограблении соседней с ней аптеки, не вовремя оказавшись там с поручением купить йод и бинты.

* * *

Третий выстрел был сделан из ракетницы поздним августом 1959 года. Уже перед самой темнотой папа понял, что потерялся. Сначала ему казалось, что произошло недоразумение, что еще немного, и найдется нужная тропинка, что он сейчас на нее выйдет, нужно только еще усилие, лишь внимательней оглядеться, лучше сосредоточиться, и она окажется под ногами. Он бодрился, озирался по сторонам, прошел сквозь еловые заросли – напролом, без дороги, специально, чтобы сменить направление, чтобы не оказаться, в который раз уже, все у того же заброшенного муравейника. Маневр не помог: показавшаяся было под ногами заросшая тропинка снова привела его туда же. Папа сел на поваленное дерево. В набухших бороздках коры медленно двигалась серо-черная гусеница. Каждое существо знало свой маршрут, во всем был смысл – даже в исчезновении муравьев, и там, куда они переместились, солнце отсвечивало от тысяч их гладких телец так ярко, что наблюдатель, если бы вдруг такой оказался, вынужден был бы зажмуриться, чтобы не ослепнуть. Сумерки сгущались, папины руки и ноги теряли цвет и сливались с темнотой так же послушно, как и все, что было вокруг. Он понял, что не сможет отсюда выбраться. Родители будут его искать, но он не сказал им, что идет в лес. Папа заплакал. Становилось все холоднее. Он уснул.

* * *

Идти было непросто, но Длинный справлялся. Всего-то полбутылки вина, отмечали диплом – голова вроде ясная, но вот координация уже была не очень. К вечеру резко похолодало. Конец августа, но ветер был зимний – колючий и сухой. «Отменили осень», – подумал Длинный. Хорошо, что сообразил взять с собой куртку. Странности начались на подступах к дому. В освещенной витрине кафе «Мороженое» Длинный увидел свое отражение. Не сразу сообразил, в чем дело. Куртка была застегнута на все пуговицы, а еще вчера ведь двух не хватало, приходилось придерживать ее у ворота рукой, чтобы не продувало. Но пуговицы были на месте, факт – черные, гладкие и матово-поблескивающие в свете фонарей. «Надо лучше о себе думать», – сказал Длинный вслух. Он зашагал дальше, замечая на ходу, что плечи стали более расправленными, а походка – пружинистей. Зайдя в свой подъезд, он стал искать в кармане ключ. Это уже давно стало малоприятным ритуалом: подкладка правого кармана прохудилась; Длинный всякий раз забывал об этом и клал ключ именно туда. Потом приходилось подолгу шарить в дырке рукой – ключ вечно забивался за подкладкой в какой-нибудь скрытый, труднодоступный угол. Он каждый раз не верил, что удастся его найти. Но в этот раз все было иначе. Ключ спокойно дожидался его в правом кармане. Длинный недоверчиво ощупал подкладку: дырки не было. Длинный вставил ключ в замок и попытался его повернуть. Ключ не поддавался. Еще раз. Тот же результат. Длинный вытащил ключ и поднес к глазам. Его ключ должен быть круглый, а этот – трапециевидный, с подпиленными, очевидно, чтобы карманы не рвались, уголками. «Идиот, – Длинный застонал и ударился о дверь лбом, – ты взял чужую куртку». Теперь придется искать хозяина, извиняться. Представляю, как он пытается попасть домой. Удивляется, что карман дырявый. Когда найдет ключ, его будет ждать сюрприз. Еще было непонятно, что предпринять: не ночевать же тут, на лестнице. Мама с бабушкой уехали к тете в Калугу, до следующей недели не вернутся. Длинный сел, прислонившись спиной к двери. Ветер усилился: об оконное стекло на лестничной площадке хлестала тополиная ветка. Потом на нем появились капли дождя. Длинный смотрел, как они заполняют стекло. Потом он встал, поднял воротник куртки, съежился, стараясь уместить в него шею, и вышел из подъезда.

* * *

Успел на последнюю электричку. Фонарей по дороге со станции почти не было, но они были и не нужны – путь к Витькиному дому Длинный знал наизусть. Очертания предметов сгладились в темноте: углы стали округлыми, плавные линии растворились в глубоких тенях и стелившемся по земле белесом тумане, и получалось, что то, что он помнил, что существовало в его памяти, всё больше отступая вглубь, рассыпаясь на фрагменты, которые менялись местами, делались прозрачными, сливались с чернотой и возникали снова, теперь сделалось более осязаемым, чем все, что угадывалось вокруг. Именно там проходила дорога. С каждым шагом он все больше убеждался, что совершил ошибку. Не надо было сюда приезжать, не надо. Не зря он с тех пор ни разу тут не был. «Впрочем, и повода не было, – отвечал себе Длинный, – а теперь еще и выхода нет». В мыслях он возвращался на станцию, поднимался на пустой перрон, прыгал, стараясь согреться и обмануть подступавший сон. Ждал первую утреннюю электричку. Вот и Витькин дом. Ключа у Длинного не было, но его и не подразумевалось. Замочная скважина в двери не действовала. Чтобы открыть дом, нужно было просунуть заготовленную жесткую проволоку в специально проделанное отверстие и, ловко ее повернув, подцепить собачку замка. Проволока была на месте, под лестницей.

В доме, куда не вернется хозяин, предметы кажутся более объемными – будто свет отражается от них немного иначе, подчеркивая контуры. Это, наверное, потому, что, когда на них смотришь, не видишь за ними будущих движений их владельца. Все видно, все голо, предметы прочно занимают свои места. Длинный включил свет, выключил, включил опять.

Витька ему тогда все уши прожужжал этой пещерой, говорил, там сталактиты и сталагмиты, она одна такая в наших краях. А где пещера, там и окаменелости, там и море раньше было. «Смотри, не утони там миллионы лет назад!» – смеялся Длинный. Они собирались туда вдвоем, купили карту, и никакого полигона на ней, конечно, не было. Пещеры, правда, тоже не было – только лес, поле и снова лес. Витька уверял, что она там, куда ей деться. Говорил, что разузнал, как до нее добраться. В итоге поехал туда один. У Длинного разболелся зуб, распухла щека, пришлось срочно искать врача. Полигон не был огорожен – чтобы не привлекать внимания. Кое-где, правда, поставили предупреждающие таблички, но они проржавели, краска облезла, вот Витьке ни одна на глаза и не попалась. Один-единственный выстрел, даже толком непонятно, из какого оружия. Длинный был на похоронах, но хоронить было некого. Ходили слухи, что в тот день и учений-то не было, что-то сорвалось у них там. Несчастный случай.

Глаза слипались, но ложиться спать не хотелось. Не хотелось открывать утром глаза и узнавать этот дом и себя в нем. Длинный решил сварить себе кофе. Зерна и кофемолка хранились в крашенном бежевой масленой краской шкафчике над мойкой. Джезва стояла на плите. Длинный хотел налить в нее воды, но увидел, что изнутри она заросла густой плесенью. Он хотел, было, ее отмыть, но потом вернул на место. Сидел, смотрел перед собой. Потом вспомнил: ракетница. Настоящая сигнальная ракетница в тайнике, все под той же лестницей – Витька ее выменял у речников на самодельный мотороллер и хвастался ему – вот, мол, какая полезная штука. Они хохотали, представляя, в каких ситуациях она может пригодиться.

Длинный вышел на крыльцо. Воздух был почти морозным. Тумана больше не было, но и звезд не было. Плотная черная пустота нависала над ним, обступала, ложилась на плечи. Он отступил на шаг назад и выстрелил вверх. Светящийся шарик взмыл в высоту и, задержавшись, затормозив на лету, жег небо огненными языками. Потом он погас, и Длинный вернулся в дом. Надо было устраиваться на ночлег.

* * *

Папа проснулся оттого, что что-то изменилось. Очень не хотелось открывать глаза и вообще двигаться не хотелось. Он с трудом сел. Темноты больше не было. Вернее, была, но не вокруг, как раньше, а внизу – у его рук и ног, среди корней деревьев. То, что находилось выше, поблескивало и переливалось, даже муравейник – казалось, что он мерцает и шевелится. Высоко в небе, как казалось, не очень далеко, висел светящийся шарик. Папа попытался подняться – руки и ноги плохо слушались. Тогда он пополз, скользя по жухлой листве, отталкиваясь от веток, царапая застывшими пальцами землю. Потом папе удалось встать на ноги. Он шел, и шарик светил ему, ждал его – за лесом, над крышами домов.

* * *

Существа в их множестве множеств. Сияющие муравьи. Сухие деревья вокруг них загораются и становятся гигантским, во весь мир, шатром. Если вокруг сырая трава, то шатер бархатный и черный. Иногда всё меняется, стоит повернуть голову.

Нужен воздух

Как у нас там сегодня с дыханием, как датчики, как перышки, ребра – как?

Мы стоим на перекрестке – раз, два, три – меняется цвет светофора, к нам приближаются лица, улыбки, темные очки, ресницы, сложенные зонтики, облако шуршания плащей, разговоров, скорых шагов. Двадцать четыре, двадцать пять – мимо движутся машины, как школьные кораблики-оригами, на которых нарисовали окошки и человечков, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, минута – снова переключается светофор.

Если долго стоять на месте, можно увидеть, как все начинается, заканчивается и начинается снова. С точки зрения наблюдателя, первыми исчезают случайности – несуразности, несообразности, всякая ерунда. Я нашел на улице кусочек янтаря – он лежал у края мостовой, в сантиметре от водосточной решетки. Задержись я, и его бы смыло дождем, завертело бы в трубах, подземных трассах, гулких туннелях – сколько бы я ни пытался представить, куда они ведут, не получалось: набираешь скорость и упираешься в серый, капельный туман, в котором сначала мерцают светлячки, жужжат флуоресцентные лампы, а потом – почти сразу – ничего нет. Но я успел. Я носил этот янтарь в кармане ветровки, разглядывал разводы, пузырьки, туманности – мне казалось, достаточно лишь небольшого усилия, и я окажусь внутри; и когда это произойдет, выяснится, что там всё в движении, всё тягучее и одновременно легкое; лучи света не пронзают пространство, а текут в нем, меняют форму, распахиваются, нависают друг над другом гигантскими гребнями, а потом превращаются в равнины, утекают реками, отступают морями, и птицы парят в невесомости, потому что нет точки отсчета, посмотрев на которую можно было бы сказать: «я лечу». Я снова прятал янтарь в карман.

* * *

…Выйдя утром из подъезда и пройдя по своей улице метров пятьдесят, Томер К. вдруг останавливается и оборачивается. Окно соседнего дома украшено переливающейся гирляндой, что странно, так как там уже никто не живет: старуха Маргалит умерла почти год назад, похоже, не оставив наследников. Гирлянда, впрочем, прикреплена снаружи – приклеена скотчем. Томер подходит поближе. Снизу к гирлянде прицеплены аккуратно вырезанные из фольги рыбьи скелетики. Они чередуются со сверкающими на солнце чайками, клоунскими колпаками и вертолетом, также аккуратно вырезанным и напоминающим скелет. Томер старается заглянуть в окно, стирает с него ладонью жирную пыль – там ничего не видно. Он пожимает плечами, отряхивает руки и одежду, идет к автобусной остановке. Почему-то идиотская гирлянда не идет из головы. Он даже звонит с работы жене, просит посмотреть, на месте ли она. Гирлянда на месте. Голос жены кажется ему немного встревоженным. Вечером он спешит домой, но гирлянды уже нет – кто-то ее сорвал и унес, осталась полоска скотча с приклеившимся к нему обрывком мишуры. Томер медленно идет к своему подъезду. На обочине что-то блестит – вертолет из фольги. Томер поднимает его и несет домой.

…Офир З. вынимает из почтового ящика рекламную брошюру на китайском языке. А может, на японском или на корейском – кто их разберет. Он пожимает плечами и относит ее домой – вместе с газетой «Последние новости» и счетом за воду. На первой странице брошюры – фотография речного лайнера. Сын Офира вырежет ее ножницами и вклеит в секретную тетрадь – к другим кораблям, ракетам и летающему динозавру. Вечером Офир собирается выбросить искромсанный лист бумаги, но вместо этого зачем-то складывает из него самолетик, открывает окно и запускает самолетик в темноту. Окно он тут же захлопывает, так как оттуда веет холодом – началась зима.

… Лена Л. вытаскивает из прозрачного пластикового пакета белое перо. Держать его в руках неприятно: оно слишком гладкое, будто смазанное чем-то невидимым – тайной второй кровью, которая есть у птиц. Непонятно, как оно оказалось среди покупок из супермаркета: ветром его, что ли, туда воткнуло, или кто-то так пошутил. Специфическое, надо сказать, у этого человека чувство юмора. Лена разжимает пальцы, перо медленно опускается на пол. «Большая ведь птица», – думает Лена. Она берет салфетку, поднимает ею перо, несет к мусорному ведру, но на полпути останавливается, несколько секунд стоит, задумавшись, а затем выходит из квартиры. Лена направляется к морю. Оно совсем рядом, всего лишь в паре кварталов от ее дома. Выходишь – и соленый ветер встречает тебя, рыбы глубин светят тебе, ракушки ждут, водоросли обнимают. Зажатая в руке салфетка пропиталась Лениным потом. Она подходит к берегу, но если бросить перо отсюда, то ветер вернет его, снова вытолкнет на сушу. Лена идет вдоль морской кромки – одна щека сухая, другая мокрая – и, пройдя несколько десятков метров, сворачивает на мол. Ветер усиливается, брызги попадают ей в глаза. Она идет, зажмурившись, выставив вперед вытянутую руку с белым пером.

…Лю Вэй спешит на работу. Только что рассвело, воздух не успел прогреться – он ежится и засовывает руки глубже в карманы куртки. Лю Вэй всё больше напоминает сам себе настороженную птицу – осанка изменилась, походка и, главное, зрение. Охват приближается к 180 градусам, временами ему кажется, что даже и больше. Надо беречься полиции. Заметив на стенах синие отблески, он успевает спрятаться за дерево. Когда патрульная машина скрывается за поворотом, он позволяет себе немного расслабиться, закуривает. Стряхивая пепел, Лю Вэй замечает, что под ногами – разбухший в луже бумажный самолет. Бумага изрезана ножницами. Он различает слова: «…вдоль великой долины…».

…Михаэль Р. поднимается на холм и смотрит оттуда на побережье. На север и на юг уходят цепочки огней. Они переплетаются, притягивают к себе более тонкие светящиеся нити, вливаются в огненные пятна – круглые, квадратные или лишенные формы, – соединяют их и тянутся дальше. Михаэлю кажется, будто под ним застывший вихрь, парящий в темноте, над землей. Огни подрагивают в ды́мке.

* * *

К морю стремятся тысячи воздушных струй – сквозняки из ветхих форточек, неплотно закрытых дверей, проходных дворов, тайных ходов, незамеченных переулков, невстреченных взглядов, забытых недоразумений. Я делаю вдох. Атмосферный фронт надвигается с моря, из-за наших спин. Выдох. В наших легких пузырится кровь. Однажды, гуляя вдоль моря, я нащупал в кармане ветровки дыру, а янтаря там больше не было.

Смещение

Ничего не обошлось. Пока спускались с крыши в подъезд, пока мчались вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки, отталкиваясь ладонями от стен, холодных и влажных от вечерней росы, была надежда – три этажа, бывает и выше, бывает еще и не так, откуда только не падают люди, и ничего: ушибы, переломы, сотрясение мозга, да все что угодно. С трудом справляясь с дрожью в руках и коленях, делали Заку массаж сердца, старались задержать в нем жизнь, сдавить ее ладонями, нащупать, не пустить – словно огромное, запутавшееся в одежде насекомое. Потом появилась машина «скорой помощи», всполохи перетряхивали небо, подняли над домами пульсирующий красный купол, но Зака уже не было.

Свидетели сходились в показаниях. Следователь, пожилой полный человек с усталым лицом, зачитывал их Гаю одно за другим, ровно пять документов. Пока читал, несколько раз поправлял очки, и Гай успевал заметить на его переносице узкую зеленую полоску – след от металлической оправы. Потом солнце светило прямо в окно, слепило глаза. Черты человека перед ним постепенно исчезли, остался контур на фоне сияющего стекла. «Можете идти», – сказал следователь.

* * *

В воздухе стоял песок. Марево подступало к перилам крыши, скрывая от них другие дома и улицы. Вечернее небо казалось почти оранжевым – словно они находились внутри гигантского апельсина. Казалось, еще немного, еще несколько вдохов и выходов, и воздух кончится. Теплое облако медленно заполнит их легкие. И тогда Гай разбежался и прыгнул на перила. «Здесь ветер!» – крикнул он. То, о чем еще не знали на крыше, уже ощущалось здесь, всего лишь полутора метрами выше. Что-то менялось вдали, над морем, поднималось над невидимым им горизонтом, приближалось, касалось его лица и волос. Зак подтянулся на перилах, встал на них, балансируя. «Слезайте! – кричали им. – Возвращайтесь!»

– Тут классно! – крикнул Гай. – Правда, Зак?

Что было раньше, ветер или Зак? В протоколах все записано, заверено. В памяти полицейского компьютера тот вечер – вереница нулей и единиц, их порядок не будет нарушен. Ради этого в комнате с кодовым замком на невзрачной двери всегда немного прохладно – круглый год работают кондиционеры, обеспечивая оптимальный температурный режим; на панелях управления круглосуточно горят маленькие разноцветные лампочки. Гай возвращается к тем секундам раз за разом, восстанавливает события. Он помнит, что все произошло немного иначе, но все менее в этом уверен.

Он смеется, приплясывая на перилах. Зак стоит рядом, его руки вытянуты в стороны. Кажется, что все вокруг запаяно невесомым полупрозрачным пластиком. С крыши им кричат, зовут вернуться. Гай оборачивается к Заку, но его нет. И тогда Гай чувствует, что воздух пришел в движение.

* * *

Когда исчезает человек, ветер врывается в создавшуюся брешь. Он дует с такой силой, что там, на оборванных краях этой бреши, происходит смещение, нестыковка – детали событий перемешиваются, – машину заносит на дороге на долю секунды после того, как был сбит пешеход; все еще живы, а случайный выстрел уже был слышен. Те, кто это заметил, часто не помнят об этом.

Зак улыбается ему. Было это или нет? За ветром можно наблюдать – пока хватит зрения. Мчатся облака, обнажая небо с прозрачными звездами. Брешь не затянута, холодный воздух проникает все глубже. Смещение начинается с мелких предметов: в шкафу обнаруживается прежде не виденная чашка (видимо, забыл кто-то из гостей); на лестнице ты натыкаешься на оставленные кем-то книги; с шахматной доски в гостиной одна за другой куда-то исчезают фигуры, и приходится заменять их чем попало – пуговицами, севшими батарейками, клубками разноцветных ниток, хрустальной рюмкой с отколовшейся ножкой, камешками. Потом меняются соседи, потом вокруг тебя оказываются другие дома, другие улицы.

Дует ветер, и ты подставляешь ему лицо.

Соединение

Чак вернулся, вернулся, вернулся опять. Звук дверного звонка взрезает барабанные перепонки, резонирует с железнодорожными мостами, мчится в узкой долине флотилией жужжащих беспилотников. Я вскакиваю с кровати, нашариваю тапочки, путаю левый с правым, спешу в прихожую. Зажигается свет, мама выходит из комнаты; Бенжи уже здесь, в пижаме с иголочки; бабушка срочно вытирает в квартире пыль, сослепу смахивает со стола пустой стакан. Тот, конечно, падает и разбивается. Звонок не умолкает. Наконец, Бенжи заглядывает в дверной глазок – «Он» – и, немного помедлив, поворачивает в замке ключ.

Получалось, что Бенжи видит Чака дважды. Первый раз – когда еще никто не знает о его чудесном, всем шансам вопреки, спасении; когда никто уже и не думал, когда мысли тех, кто его знал, уже текут над ним, почти его не задевая, не возвращая, не поворачивая к нам лицом. Второй раз – когда распахивается наша дверь. Мне казалось, что если разглядеть того, первого Чака, внимательнее и суметь – мысленно – соединить его со вторым, входящим, закроется брешь, восстановится невидимый нам механизм, и Чаку больше не придется к нам приходить.

Однажды я опередил Бенжи, и заглянул в глазок первым. Чак стоял там – это был тот раз, когда их яхта перестала выходить на связь где-то в районе Огненной земли. Три месяца поисковых экспедиций, усиленного воздушного патрулирования, журналистских расследований (утверждалось, в частности, что яхта перевозила какой-то сверхсекретный прибор; что некой разведслужбой была перехвачена зашифрованная переписка между неизвестным и одним из пассажиров, с инструкциями, как вывести из строя бортовую систему навигации; и что запасов провизии изначально не могло хватить на запланированное путешествие) – и судно было обнаружено аргентинскими рыбаками, просто выплыло им навстречу ранним утром. Пустой корпус – ни парусов, ни снастей, ни бортжурнала – ничего. Только Чак у нас на лестничной клетке. «Как здорово, – говорит, – как здорово дышать полной грудью». Мы провожаем его в большую комнату. Мне кажется, будто я слышу, как с каждым шагом у него хлюпают ботинки, а на улице, меж тем, абсолютно сухо. Уже месяц как не было дождей. Но потом прислушался – это не вода, а просто подошвы такие. Скрип-скрип. Бабушка успела подмести осколки, мама достает из шкафа белую скатерть, разглаживает ее на столе ладонями. Бенжи расставляет на столе высокие чашки из полупрозрачного фарфора. Мы рассаживаемся, Чак сидит напротив меня. Он стал сутулиться, лицо осунулось. Черная водолазка подчеркивает углубившиеся складки у рта, тени под глазами. Я замечаю, что в его волосах что-то запуталось. Засохшие водоросли? Мы потом заваривали с ними чай. В смысле Чак достал такие же из кармана куртки, из полиэтиленового пакетика. Сказал, это нам гостинец. Чай, кстати, оказался вкусным – солоноватым, медленным, с перламутровым туманом на дне.

Например, после того как Чак пропал на том пожаре – обрушение балок, взрыв газовых баллонов; выжить, казалось бы, невозможно, – чай нам всем понравился гораздо меньше. В тот раз звонок разбудил меня не сразу. Я плыл на пароме, вместе с сотнями других людей, одетых в разноцветные одежды. Я мог слышать голос каждого из них. В мареве над горизонтом уходил под воду огромный солнечный диск. Когда я вышел в прихожую, Чак уже был у нас. Его лицо и руки были в черных разводах. Когда мы сели за стол, на скатерти остались отпечатки его ладоней – они так потом, кстати, и не отстирались, как Бенжи ни пытался и сколько хлорки на них ни лил. Чак распахнул куртку – запахло гарью, разрушенной черной древесиной, речным илом. Он порылся за пазухой и достал бумажный кулек – совсем маленький, скрученный из блокнотного листа. Это была сажа из самого сердца пожара, из прежде (до тушения) наиболее раскаленной его точки, самого эпицентра – эксклюзив. Чай не имел вкуса, обволакивал небо, закладывал горло прозрачным комком, проступал в уголках глаз белым едким пеплом. Мы смотрели на Чака и видели его таким, как если бы он к нам не пришел – разлетевшимся по ветру миллионами черных хлопьев, слившимся с землей, поднявшимся с травой.

Мы были всем, что от Чака осталось, если, конечно, не считать его самого. Он подходил к двери – в заляпанной глиной военной форме, в марлевой маске, в полимерном костюме ликвидатора, в ветровке с разорванными рукавами, в оранжевом скафандре, в бета-лучах, в боевом оперении. Мы открывали ему, уцелевшему. Мы встречались с ним взглядом и пили с ним чай – с сахарными леденцами, ромашкой, алоэ, океанским песком, льдом астероидов, степной пылью, полынью. Наши лица покрылись морщинами, руки напоминали снимки далеких планет, на которых ищут разум и находят замерзшую воду. В окна влетал ветер, трепал наши волосы, опрокидывал стены. Однажды он не пришел; мы поняли – все получилось.

Вертолет

Вечером опять слышал. С утра ждали шторм, по радио передали предупреждение. Ветер усиливался, гремел жестянками, трепал ворон, бился в опущенные жалюзи. Звук проступил из шума ветра, становился все отчетливей, все громче. Распахнул окно, в лицо – дождевая взвесь, песок, какие-то мошки. Инстинктивно зажмурился. Когда удалось открыть глаза, вертолет уже улетал, лопасти пересиливали ветер, пригибая к земле все, что оказывалось под ними – траву, влажные ветки. Тень скользнула по лицу и теперь удалялась, на запад, в сторону подступавших к городу пологих холмов. Сам вертолет в беззвездном небе было не различить. Конечно, никаких огней, ни даже тусклого света из кабины, и все же он видел, как будто сам был там, их спокойные спины, узкие затылки в летных шлемах, в наушниках приглушенный шум рации – шорохи, переклички, треск эфира.

* * *

Однажды, когда он был совсем маленьким, мама сказала ему: «Видишь, какое небо!» Она смотрела куда-то вверх. Он запрокинул голову и увидел тонкие черные линии, тянущиеся так далеко, что глазами было не уследить. С линий взлетали большие птицы и кружили над их головами. Мама держала его за руку. Потом он долго не мог понять, когда при нем говорили: «Небо сегодня пасмурное» или «Смотри, какие облака на небе!» Небо было линиями над его головой. Прошло много времени, пока его взгляд смог вместить то огромное, что нависало над ним – бесцветное, меняющееся каждую секунду, дышащее, касающееся его лица.

Прошло несколько лет. В тот вечер он поехал кататься на велосипеде. Он ехал знакомой дорогой, по окраине дачного поселка. Дома с палисадниками были похожи на куколки гигантских прозрачных бабочек. В это время суток он любил ездить к пруду. Ему нравилось наблюдать, как в тумане над водой продолжает сохраняться день, когда вокруг уже сгустились сумерки. Но в этот раз все было иначе. Противоположный берег пруда был ярко освещен фарами машин. По неподвижной воде, ночным окнам, шиферу крыш метались синие и красные сполохи. Казалось, что в каждом из них крутящееся зеркало и, если успеть заглянуть в него на долю секунды, можно было увидеть обратную сторону этой ночи, и там, с обратной стороны, были не день и не другая ночь, а корни длинных деревьев, спирали огней, шары шествий, взрывы океанов, парящий песок. На том берегу были люди. Нашивки на их фуражках блестели в свете фар. Чуть поодаль, у кромки пруда лежал человек в плавках. Его тело было вытянутым и застывшим.

Он стоял и смотрел на другой берег. Все, что он видел, было сочетанием теней и пятен света. Границы предметов растворялись в темноте. Только тело на берегу состояло из четких контуров, ни с чем вокруг не сочетавшихся. Он поехал домой, звеня в велосипедный звонок – просто так, чтобы был рядом какой-то звук. По дороге машины обогнали его, одна за другой. «Смерть – это несовпадение», – думал он, засыпая.

Смерть – это покачивающаяся дверца платяного шкафа в бабушкиной квартире. В зеркале отражается дверь. В двери – люди. Смерть – это блестящие под фонарем перила подземного перехода. Смерть – это три горящих окна из двенадцати. Смерть – это точка несоответствия.

Он подумал, что если вовремя заметить эту точку, то, возможно, смерть удастся отменить. Во всяком случае, там, где ты ее увидел. Один раз, когда в больнице умер его дед, он опоздал, но однажды, в школе, у него это получилось. Он учился в выпускном классе. В тот день, на перемене, он заметил, что у окна в коридоре стоит его одноклассница, Танька Виноградова. Была зима. Танька прислонилась носом к стеклу и внимательно смотрела на улицу. Он стоял у противоположной стены и пытался понять, что ее так заинтересовало, но видел только черные ветки и шар галочьего гнезда на дереве в отдалении. Потом он не мог объяснить, что именно произошло, что было в этом пересечении – веток снаружи, белой рамы, трещины в оконном стекле. Он не увидел эту точку, но почувствовал, как зародилось, завилось пружиной, стало невыносимым напряжение в ней. Толком не понимая, что делает, он бросился к окну и, схватив Таньку, отпрыгнул в сторону. В следующую секунду рядом с подоконником с потолка рухнул чугунный карниз.

Он стал подолгу гулять. Часами ходил по городу. Старался быть очень внимательным, максимально сосредоточенным, не упускать ни одной детали, ни от чего не отворачиваться. Наступил март: все растекалось, плыло, расползалось под ногами. Он уже не мог уследить за всеми этими трансформировавшимися углами, искажавшимися поверхностями. Иногда все вокруг менялось до неузнаваемости. Он понимал, что плачет. Однажды ему приснилось, что он на борту вертолета. Рядом с ним был еще один пилот. Вертолет поднимался все выше – над проводами, кронами деревьев, крышами, облаками. Потом он увидел земной шар, но вскоре уже не смог различить его в завихрениях галактик. Раздался треск – как если бы лопасти наткнулись на преграду и вспороли ее; их звук перестал быть слышен. Было непонятно, повис ли вертолет без движения или мчится с огромной скоростью. Он посмотрел в иллюминатор. В каждой точке открывшегося ему необъятного пространства он видел людей, растения, насекомых, птиц, рыб, пресмыкающихся. Их очертания были почти условными. Растения можно было перепутать с птицами, рыб – с людьми. Каждый был хрупкой оболочкой, нанизанной на теплое дыхание, на желание жить. Он обернулся ко второму пилоту, но его кресло было пусто. По иллюминаторам текли бурые подтеки. Корпус вертолета покрывался ржавчиной, потом она проникла в металл, разъедая его изнутри.

Он почувствовал, что исчезает, и открыл глаза.

К теории некоторых изменений

– Что мы имеем, – Иван Наумович дернул за тесемки; они, вместо того чтобы развязаться, затянулись гладким узлом. Иван Наумович пытался подцепить его, нащупать в нем слабую точку. Папка выскользнула из рук, спикировала на пол. От удара одна из тесемок оторвалась от картонного клапана, папка распахнулась, обнажив содержимое: мертвеца в майке и пижамных штанах в мелкий серый ромбик. Мертвец лежал на асфальте, подложив под щеку левую руку. В отдалении были различимы оштукатуренный фасад дома, шахта подвального этажа, забранная чугунной решеткой, и – в левом углу снимка – палисадник с вторгшейся сбоку в кадр всклокоченной сухой веткой и стена с тем самым прямоугольным пятном, из-за которого, собственно, на место происшествия и был отправлен патруль. Приехав, патруль обнаружил, что происшествий два.

– Как минимум два, – тихо говорил Иван Наумович. Шеф морщился и делал вид, что ничего не слышал, что не было никаких слов Ивана Наумовича – ни звука, ни волны, ни движения.

– Вызов поступил в два часа пятнадцать минут ночи. Сообщалось о краже антикварного предмета. Предметом было зеркало в покрытой светлым лаком деревянной раме с плексигласовыми инкрустациями в виде пароходов, паровозов и воздушных шаров. Владелец предмета – сонный пожилой мужчина – зачем-то вывесил его в том самом палисаднике. «Чтобы было у входа в дом что-нибудь красивое», – как он объяснил следствию. Амальгамное покрытие в нескольких местах отслоилось и осыпалось, образовав серые пятна, – Иван Наумович шелестел пергаментными страницами протокола, на которых, с обратной стороны, проступала чернильными разводами подпись потерпевшего. – Более того, нижняя половина зеркала искажала изображение. Потерпевший был уверен, что в таком состоянии оно никому не понадобится. И вот, только пятно на стене и осталось, – ухмыльнулся Иван Наумович.

– Переходите к главному. Что нам известно о погибшем?

– Тело было обнаружено выехавшим по вызову о краже зеркала патрулем. Незадолго до происшествия погибший ел варенье из абрикосов. Признаков насильственной смерти не выявлено. Документов, удостоверяющих личность, на месте преступления – если преступление было – не оказалось. Опрос соседей ничего не дал: никто ничего не слышал, с погибшим незнаком, в последние дни ничего подозрительного на улице не замечал.

«Не замечал, – повторял про себя Иван Наумович, – но должна же быть зацепка, подсказка». Он разглядывал фотографию в увеличительное стекло – мелкие детали заглатывали пространство, перерождали его в себя: трещина на асфальте, ногти погибшего, перья облаков на крупинчатом небе, оброненная кем-то медная монета, фрагмент пустого гнезда на сухой ветке. «Почему заброшенные гнезда выглядят иссохшими, – думал Иван Наумович, задерживая стекло над переплетением серых прутьев, – будто живое гнездо поливают и в нем проклевываются птицы». «Должна же быть подсказка, зацепка», – он всматривался в тусклые окна; стараясь не нарушить ни одной линии, обводил ногтем распростертое на тротуаре тело.

«Здесь что-то не так, – говорил он, вглядываясь в прямоугольник сохранившегося цвета на стене за палисадником, – и этому должно быть объяснение». Иван Наумович оборачивался, смотрел на контуры балконов, квадраты автобусов, ребристые силуэты светофоров, сгустившееся, растворявшее линии марево там, где лента дороги поднималась на гребнях холмов. Иван Наумович замечал перламутровое крыло небольшой птицы на проезжей части, рядом с тротуаром; терялся в толпе любопытных у машины «скорой помощи»; следовал ступенчатыми линиями высоковольтных проводов; видел расползшуюся спину хромой старухи, через неравное количество шагов останавливающейся, чтобы восстановить дыхание. На него вылетал велосипедист, сложившийся над рулем огромным беззвучным насекомым. Взгляд велосипедиста, устремленный в точку света где-то далеко впереди, был как натянутая струна, вибрировавшая в унисон с фасадами домов, корой деревьев, сгустившейся кровью в капиллярах. «Что-то должно здесь быть», – повторял Иван Наумович, и тревога поднималась в нем, проходила сквозь сердце черным дымом, окутывала ветром от движений тысячи крыльев, таких быстрых, что никому и не уследить – только идти, пусть ветер ведет тебя.

* * *

Неизвестного похоронили на кладбище неизвестных. Потерпевший повесил новое зеркало вместо прежнего. Иван Наумович заглядывал туда. Всё было на своих местах, даже старуха-сердечница удалялась вглубь перспективы с той же неравномерностью. Иван Наумович вспомнил одну свою давнюю поездку. Они оказались на развалинах древнего города. Им говорили, что круглой площади, на которой они стояли, не должно было быть: все остальные улицы пересекались под прямыми углами. Но именно в той точке прямой угол был невозможен из-за особенностей ландшафта. Поэтому там и построили круглую площадь: находясь на ней, почти невозможно было заметить отклонение от плана. Получалось, что Иван Наумович стоял в центре оптической уловки. То, что она скрывала, давно разрушилось и скрылось под землей. Пахло нагретыми камнями, хотелось пить. С железнодорожного вокзала невдалеке доносились объявления о прибывающих поездах. Над развалинами следовала стая диких уток – точно на север. Он вспомнил ощущение: одновременное несоответствие всех элементов друг другу и – единственно возможная их гармония. Из окна автобуса еще долго были видны мощные колонны круглой площади, когда-то подпиравшие галерею. “Зеркало, шеф, – говорил Иван Наумович. – На улице, ведущей к месту происшествия, есть сбой в ритме, незаметное глазу искажение линий. Потерпевший укрепляет напротив кривое зеркало – по наитию, природу которого следствию пока не удалось установить. Отражаясь в кривом зеркале, пространство выправляется – недоразумение, изменившее судьбу многих, кто об этом и не подозревает. Зеркало исчезает, и вот: крыло без птицы, человек без предыстории, и это только то, что нельзя было не заметить. Сколько же таких зеркал вокруг нас, – говорил Иван Наумович, – сколько поверхностей, сфер, осколков, спасительных случайных сочетаний”. Шеф угощал его коньяком из блестящей фляжки.

* * *

В палисаднике на месте происшествия Иван Наумович отражается в зеркале. Он рассматривает орнамент на раме – танцующие журавли и взлетающие самолеты. За его спиной улица уводит к горизонту. Иван Наумович разворачивается и делает шаг. Он догадался о смещении линий, он может ловить этот ритм, двигаться ему в такт, спотыкаться, замечать, что правая половина тела медленнее левой, скользить вдоль фасадов, улыбаться никуда не смотря, идти на дым, видеть лица – тени в углублениях, волна от тени к тени, внутри тени – ледяное поле, сияют звезды, у обочины ощетинились замерзшие ветки низкорослого растения, глаза выбежавшей навстречу собаки отражают свет, где-то замедляет ход электричка – оборачиваться и смотреть в спины прохожих, распадаться в кронах деревьев, рассыпаться в солнечных бликах, появляться в стеклах, идти внутри ветра. Иван Наумович замечает на стене дома маленький прямоугольник. Подойдя ближе, он видит выцветшее лицо неизвестного. Иван Наумович читает объявление – ушел, имя и фамилия, обращаться по адресу. Солнечный диск касается горизонта, ветер не утихает, он никогда не утихает.

Происшествие с Шаулем Азулаем

Шауля Азулая собрали по кусочкам. В данном случае, это, к сожалению, не было гиперболой. Мы помнили тот страшный вечер, вначале ничего особенного не предвещавший, скорее наоборот, безмятежный. Есть, если оглядываться назад, такие ровные течения, мерные потоки, где легкий бриз, где все в равновесии – и именно они подносят тебя к точке обрушения. Вот Шауль Азулай и обрушился. Облокотился на перила – четвертый этаж новооткрывшейся парковки, полумрак, фосфор линий. Перила, как выяснилось позже, строители забыли прикрепить к бетону. И привет. Поток исчез, вместо него были вспышки: далеко внизу – тускло блестящий под лампами дневного света пол, на нем черный мультипликационный контур с согнутыми в коленках, словно в беге, ногами; серая дверь пожарной лестницы с окошком-иллюминатором, от толчка ударяющаяся ручкой о кафель стены – пробежав два или три пролета, я слышу, как она захлопывается за нами; переливающийся красный полукруг вокруг головы Шауля, его волосы слиплись, лица я не помню. Красное переносится на стены и потолок мигалкой подъехавшей «скорой». Воздух тоже красный. Потом не стало и вспышек: кровать, на ней тело Шауля Азулая в трубках и отверстиях. Датчики отстукивают пульс и другие жизненные показатели. На другом конце коридора кто-то сдавленно плачет. В капельнице подрагивает капля прозрачной жидкости – никак не сорвется вниз. Шауль Азулай открывает глаза.

* * *

Свет сначала окутывает, потом ослепляет, потом отступает. Подрагивающий белесый диск опускается за горизонт и тут же возникает над ним снова, но вокруг все равно сумерки – серая завеса, словно из миллиарда мечущихся мошек. В воздухе не успевают исчезать их тени, сетка ходов-вен. Тени оборачиваются своей изнанкой, плывут мерцающими точками, сигнальными ракетами гаснут. Усилие ведет насквозь, как в классиках, когда сверкающая на солнце шайба пересекает нужную черту вместо того, чтобы остановиться на ней, и оказывается в просторном квадрате.

* * *

Когда Шауль выписывался из больницы, все – врачи, медсестры, санитарки – вышли его провожать. Шауль шел по коридору к входной двери, за которой его ждала жизнь – как волна, которая приходит на опустевшую береговую полосу и забирает с собой в море все, что там находилось. Это было чудо: с такими травмами не спасаются. А Шауль был жив. Вот он идет, вот он улыбается, немного натянуто, потому что сил пока что мало, но теперь-то они будут прибывать. «Ты жив», – это было первое, что он услышал, открыв глаза. И с тех пор это слово звучало вокруг него как эхо – жив, жив, жив. После, когда я встречал Шауля, «жив» всплывало у меня в голове раньше его имени.

* * *

В тот день я увидел Шауля в городе. Я стоял на проспекте Намира и ждал, пока сигнал светофора на пешеходном переходе сменится на зеленый. Был один из последних дней лета, когда в повисшем над улицами рыжеватом мареве вдруг ощущаются неровные нити прохлады. Я не знаю, когда Шауль вышел на дорогу. Мотоциклист объехал его на полной скорости, едва не врезавшись в белый микроавтобус. Водители сигналили Шаулю, но он, казалось, не замечал того, что происходило вокруг. Шел быстро и ровно.

В следующий раз мы увидели Шауля в новостях. Недалеко от его дома произошла перестрелка – два дилера не поделили клиентов. По телевизору показали съемку камеры наблюдения, укрепленной в нескольких метрах от места происшествия. Изображение было зернистым, мелкие движения скрадывались, и поэтому казалось, что почти всё застыло – ветки на ветру, плывшее над улицей облако, всё это остановилось. Двигались лишь человеческие фигурки и цифры хронометража внизу экрана. Двое стреляли друг в друга, один из стрелявших находился так близко к видеокамере, что в момент, когда он нажал на курок, изображение дернулось и на долю секунды исчезло – картинка стала ослепительно белой. Потом всё вернулось, но стрельба продолжалась. Застигнутые врасплох прохожие прижимались к фасадам зданий, кто-то лежал на земле, закрыв руками голову. И тогда на перекрестке появилась знакомая фигура. Кажется, мы уже что-то предчувствовали, о чем-то догадывались, потому что узнали Шауля Азулая за доли секунды до того, как подрагивающие линии и тени сложились в контур – идущего человека. Его движения были одновременно стремительны и безмятежны. От неожиданности стрелявшие опустили пистолеты, но затем перестрелка возобновилась. Шауль уходил по улице. Я смотрел на его спину, пока она не слилась с рябью экрана, не растворилась в ней, не распалась на серые пульсировавшие точки.

Тогда мне показалось, что я понимаю, что происходит. Тот поток, который принес Шауля к катастрофе, к точке обрушения на бетон, сам не срывался в эту воронку. Он возобновлялся прямо за ней, и Шаулю каким-то невероятным образом удалось снова в нем оказаться. Поток мчал его, и на это раз Шауль уже знал, чувствовал его упругость, понимал силу ветра, который толкал в спину, но с ног не сбивал и вообще, похоже, не менял своей скорости.

Шауля видели купавшимся в зимнем море. Для февраля было не так уж холодно, но волны в тот день были особенно высокими, нависали над берегом, обрушивались на него с таким звуком, как если бы на садовом дереве одновременно шелестела бы тысяча серых птиц, а затем выплескивались на набережную. В одной из таких волн на берег выплыл Шауль Азулай. Как ни в чем не бывало он надел сухую одежду, оставленную на скамейке аккуратной стопкой – пока Шауль к ней ни притронулся, никто ее и не замечал, – и, насвистывая, скрылся в одном из уводящих от моря проулков.

Я беспокоился за Шауля и однажды решился сказать ему, что понимаю про поток, который несет его прочь от воронки. С другой стороны, есть еще и удача, статистика, а он уже однажды остался жив вопреки всем шансам. Мы сидели в одной из забегаловок недалеко от промзоны, где тогда работал Шауль. День был жарким. На вылинявшей желтой футболке Шауля расползлись пятна пота. На столике перед нами стояли стеклянные стаканы с черным кофе. Кажется, это был первый хамсин той весной. Столешница была затянута песчаной пылью. Шауль время от времени проводил по ней ладонью, обнажая потемневший от времени и осадков пластик, но спустя несколько минут прореха затягивалась. Он молчал, а потом сказал мне: «Все так и есть, но наоборот – я умер. Только, – говорит, – я еще не знаю, что со всем этим делать». У меня перехватило горло. Получалось, что мы все это время принимали желаемое за действительное. Падение с высоты не прошло для Шауля даром, и теперь вот – безумие, расстройство тончайших механизмов восприятия; даже, казалось бы, не утрата связи с действительностью, а лишь изменение знака этой связи с плюса на минус. И ты уже совершенно один, тень.

– Открыл глаза, но уверенности не было, – продолжал Шауль, – как определить, умер ты или нет? Как знать наверняка? – он пожал плечами. – Но что-то определенно изменилось – соединение линий; взаимоотражение поверхностей; то, как все выглядит. Словно все ровно освещено, молочно-матовый такой свет, а его источника нигде не видно, как головой ни крути.

«Зрительный нерв пострадал», – подумал я.

– А потом я вдруг понял, в чем дело. И один из побочных эффектов – неуязвимость. Что еще со мной может случиться, сам посуди.

Поначалу я пытался переубедить его, но попробуй докажи кому-нибудь, что он не умер. Как это нередко бывает с сумасшедшими, Шауль тут же находил неоспоримые контраргументы для любых моих доводов. Получалось, что неуязвимость оставалась единственной ниточкой, которая все-таки связывала его с нашим миром. За ней тоже проходил поток. А кто стоял под парусом; кто балансировал на гребне волны; куда уводили скрытые под течением пропасти, к какому источнику света тянулись водоросли – всё это оказывалось не так уж важно. И я понял, что Шауль ни в коем случае не должен узнать о том, что остался жив.

Имя Шауля продолжало мелькать в новостях. Вот он в Центральной Африке, в пораженной чумой деревне. Радиус отчуждения – тридцать километров. Военные патрули по периметру. Умирающие тянут к нему шеи, распахивают рты, и Шауль Азулай закапывает в каждый из них исцеляющее лекарство: маслянистые янтарные капли. Вот он, не суетясь, заходит в охваченный пожаром дом и выводит оттуда целую семью: мать, дочь и задохнувшуюся одноглазую бабушку. Он даже не накинул на себя защитное одеяло. Каким-то образом ему и это сходит с рук. Вот он по поддельному паспорту едет в Дубай и, обманув бдительность охраны, забирается на шпиль Бурдж-Халифы. Любого другого разорвал бы в клочья постоянно бушующий на такой высоте ветер, но на Азулае специальный костюм из особо прочной синтетики, тайная разработка NASA. Никто не знает, куда ему пришлось проникнуть, и кем прикинуться, чтобы ее раздобыть. Шауль вытягивает руки в стороны – под мышками у него перепонки. Он летит вниз, стремительно набирая скорость, с каждой секундой все больше превращаясь в смертоносный снаряд, пока воздушное течение не подхватывает его и, крутанув как щепку, несет дальше, к кромке пустыни. Из пузырчатой ткани выстреливают тысячи сияющих парашютиков, и Шауль Азулай плавно опускается на крышу одного из приземистых каменных строений. Вот он, натренировав мышцы по специальной программе, впивается в трещины отвесной скалы подушечками пальцев и висит на ней гигантским черным пауком – еле заметной точкой, неразличимой в навалившейся на нее сверху темноте, – если смотреть из ущелья.

Однажды я подумал, что, наверное, ошибался: подвергая себя опасности, Шауль Азулай искал возможность вернуться к нам, в мир живых. Ведь у воронки – две точки выхода и, соответственно, возможны два направления движения. Так он, во всяком случае, мог рассуждать. Поэтому я почти не расстроился, когда до меня дошли известия о его смерти – нелепой, от несчастного случая, которого вполне можно было избежать. Пропасть увела Шауля, воздух подхватил его, стопами были ему звезды, глазами – долины.

Орден черной утки

Постепенно я научилась их замечать: черные наклейки – то матово поблескивавшие, совсем новые, будто кто-то из наших прилепил их за минуту до того, как я проходила мимо; то истлевшие, замытые дождями, стертые случайными прикосновениями. Часто их контуры уже, скорее, угадывались, чем были видны, но я узнавала их, мысленно дорисовывала – на бетонных столбах, на дверях подъездов, на пластиковых оконных переплетах, на цепкой штукатурке конструктивистских развалюх. И не только наклейки, кстати – были и сделанные по шаблону рисунки на асфальте, были дурацкие граффити на воротах детского сада: наша черная утка пляшет среди каких-то птичек, бабочек, офигевших медвежат, с тощим Дональдом Даком на заднем плане. Одна утка лежала на обочине и была мертвой, со свалявшимися влажными перьями над клювом и с затянутыми сетчатой поволокой глазами. Вообще-то они здесь не водятся, и я думала – это случайность, сбой в системах навигации, при котором отказывают не только способность ориентироваться на большой высоте и помнить маршрут, но и умение отличать движущиеся объекты от застывших, непроницаемые от бесплотных, дальние от надвинувшихся. Думала, совпадение – кому пришло бы в голову оставлять такой знак, в первую очередь – ненадежный, расслаивающийся и распадающийся. Таким знаком можно было отметить только очень короткое дело, а наше занятие требовало наблюдений, сопоставлений, анализа, сживания с существом, которого больше не было (т. е. с умершим). А потом я заметила на двери подъезда, буквально в паре метров от птицы, отпечатанное в типографии объявление – семья Эльдада О. сообщает о его безвременной кончине, ровная рамка. Было еще светло, но, подняв голову, я увидела на третьем этаже залитый огнями балкон. Свет ламп сливался с сумерками, растворялся в воздухе, клочьями разлетался в порывах задувшего с моря ветра. Из квартиры доносились голоса – всхлипы, пение, шепот. Я вошла в подъезд, поднялась по лестнице, толкнула незапертую дверь. В комнате толпились люди, на подушках у окна сидела вдова – неподвижная, с прямой спиной и узловатыми гладкими пальцами. В пути Эльдад всегда ждал, пока они проедут мимо виноградников. Завидев их, не переставал смотреть в окно, не отрывался, пока последний их ряд не скрывался за поворотом дороги. Странная потребность, о которой он никогда не рассказывал, только однажды ей обмолвился, но потом убедил себя, что она не расслышала его слова. Я припарковалась на обочине шоссе и несколько минут просто смотрела на виноградник в окно – взгляд Эльдада. Я открыла дверцу, вышла и поднялась на пологий холм. Дул сухой ветер, солнце было затянуто песчаной пылью. Лозы были скрюченными, ветвистыми. Мощные корни впивались в каменистую землю. Сухие листья касались моих волос. Я стояла и смотрела на шоссе. Мимо проносились серебристые машины и исчезали за поворотом.

Почему именно черная утка? Однажды она прилетела к одному из нас со страшной вестью. В смысле человек читал письмо о том, что в аварии у него погиб друг, и на его балкон обрушилась эта птица – черная с плоским клювом, перепончатыми лапами и белым лбом. Сломала крыло, ударилась об пол головой. Откуда взялась, опять же непонятно. Видимо, тоже какой-то сбой. Он тогда повез ее в больницу, куда свозят диких зверей со всей страны. В очереди вместе с ними были змеи, ящерицы, нервная гиена с гнилой лапой, кузнечики, олени, хищные рыбы. Все обошлось, и из больницы к нему потом регулярно приходили смски о том, что черная утка хорошо освоилась в новых условиях. Как бы там ни было, черная утка летит не от тебя, а к тебе. Внезапная смерть разрывает линии мира, нарушает их переплетение. Черные птицы пробиваются сквозь эту ткань. Бывает, одну из линий все еще можно восстановить. Надо только понять, какую; надо увидеть знак и настроить взгляд. Однажды мне пришлось поехать в другой город, чтобы забраться там в овраг – слава Waze, хотя бы не пришлось его долго искать – и обнаружить в нем красный резиновый мяч, уже вылинявший от дождей и полусдувшийся. Мяч надо было забросить на балкон в стоявшем над оврагом доме, что я и сделала с четвертой попытки. В другой раз я украла папку с секретными документами и утопила ее в озере. Однажды я несколько дней выжидала, пока восьмилетняя девочка выйдет одна в пустой двор и я смогу, оставшись незамеченной, запустить в нее бумажный самолетик. Однажды я совершила убийство. Когда я пришла на место преступления, оно уже успело произойти – так тоже бывает. Я скрылась, не оставив следов.

Иногда я вытягиваю руки вперед и смотрю на свои пальцы. Стаи черных птиц срываются с них и разлетаются в разные стороны света. Я пытаюсь проследить взглядом хотя бы за некоторыми из этих птиц. Сначала мне это удается, но вскоре они превращаются в черные точки и исчезают на небосводе. Потом темнеет, и там появляются звезды. Очертив невидимый мне круг, птицы снова летят к земле.

Вещи Фриды

Фриду собирали с миру по нитке. Приносили накрахмаленные носовые платки, шелковые кофточки, туфли-лодочки, кашне из Кашмира: такое всегда согреет. Вера принесла кожаную папку с клацающей застежкой, Зоя – сережки с двумя выпавшими кристалликами. Коленька тогда притащил бабушкину каракулевую шубу. Пока нёс, чувствовал, как комочки меха под его ладонями пропитываются потом и проседают. Ветхая подкладка, потрескивая, расползалась; пальцы проваливались внутрь. Всё Фридино сгрузили в чемодан. Обитая дерматином крышка не закрывалась, перекашивалась, наружу выбивалось что-то пестрое, гладкое на ощупь, сетчатое. Когда, наконец, удалось ее захлопнуть и закрыть замки, Вера предложила пока что поставить чемодан в прихожей. Так и поступили. Игра во Фриду началась. Первым оказался Коленька, и он, конечно, был великолепен во всех этих фетровых шляпах, болоньевых плащах, чешуйчатых перчатках, лисьих воротниках.

* * *

Фрида приходит в один и тот же день недели – в этом всё дело. Все наготове, у всех напряжены спины, лица вполоборота к двери. Но не тут-то было. Надо прийти так, чтобы именно тебя не ждали. Кто так пришел, тот и выиграл. Фрида звонит в дверь. «Сейчас, сейчас, – это Вера, как не узнать ее голос. – Открываем, открываем! – что-то выстреливает, наверное, это Коленька открыл шампанское, – Жека, мы знаем, кто это! Кто ходил загадочно, улыбался невпопад? Жека, это ты!» Дверь распахивается, на лестничной клетке полумрак, но, конечно же, все сразу узнают Жеку, как ее не узнать. Она заходит в прихожую, все смеются и осыпают ее конфетти, а потом, раз про нее угадали, она должна поделиться воспоминанием. То, что Жека расскажет, отдадут Фриде. На это и идет игра.

… Странная пластмассовая игрушка – сгорбленное существо с длинной улыбающейся мордой. Наверное, морской конек. «Он так улыбается, будто ему известно все на свете, – думает Жека, – а может, ничего ему неизвестно, это просто такая мимика». Она поднимает морского конька с асфальта. Пластмасса, судя по всему, раньше была красной, но сейчас она выцвела. К спине зверька прилипли мокрые потемневшие листья. Жека стряхивает их рукавом куртки и кладет игрушку в карман.

Фрида стоит на лестничной площадке. Лампочку так и не поменяли, и в желтых всполохах поля шляпы отбрасывают полукруглые тени на ее лицо. Фрида поворачивает голову и смотрит в окно. На пыльном стекле кто-то вытер ладонью круг. За ним переливаются огни. Если бы их расщепляющееся на тысячи острых лучей свечение сопровождалось звуком, то он напоминал бы плавящийся на огне плексиглас. Пыльный участок стекла остается спокойным. Фрида нажимает кнопку звонка. Дверь открывают не сразу. Кто-то возится с замком. «На самом деле нужно знать секрет. У этих старых замков секреты возникают сами собой, не давая им исчезнуть из твоей памяти. Ключ нужно сначала повернуть не до упора, а потом резким движением – еще раз». Наконец дверь открывается. «Верка, ты! Ну, ты даешь, а мы ничего не заподозрили. Вообще, были уверены, что это Антон придет, он же тогда хотел заново попробовать».

…Пластинка закончилась, иголка приблизилась к краю картонного круга – отскакивает от него и снова его касается. «Поменяй сторону, – говорит ему сестра, – там же есть продолжение». Антон не двигается, он слушает. Ему кажется, что в этом шуме растворились все звуки мира – все разговоры, шепоты, скрипы, пощелкивания, быстрые шаги среди ночи, смех, гудки пароходов, гудение мчащихся лавин, тишина вращающихся планет – всё в этом шорохе, неизменно ровном. «Это похоже на шум морской раковины, – думает Антон, – только тот звук стремится прочь, а этот нет». Иголка выскакивает на поверхность круга, раздается скрежет. Антон поднимает ее. Он оборачивается к окну, чтобы сказать сестре, что сейчас они будут слушать сказку дальше. Но сестры уже нет в комнате. На запотевшем окне оплывают нарисованные ею фигурки – птица с длинным клювом, кошка с проведенными мизинцем полосками усов и какой-то малопонятный зверь – видимо, ослик. На улице пасмурно; но, если смотреть сквозь фигурки, все равно приходится щуриться.

Фрида поднимается по лестнице. Лунный свет освещает ступени, и кажется, что стен вокруг них нет. Бывает, видишь сон, в котором никак не можешь прийти в нужную квартиру. Тут все наоборот. Ты можешь позвонить в любую квартиру, в любом городе сегодня, завтра или когда-то давно – они все одинаково доступны. Ты позвонишь, и там тебя узна́ют. Ты стоишь в дверях, за твоей спиной чернота, в прихожей горит свет. Тебя вспоминают, и в этот же момент в памяти открывшего тебе дверь гаснет маленький квадратик – история, если не рассказать которую, никто этого не заметит. Фрида приближается к двери. Ей нужно переждать одышку. Немного дрожат руки. Сюда, на площадку, лунный свет уже не попадает. Ее глаза успели привыкнуть к темноте, но переход от собственного силуэта к пространству за ним такой нерезкий, что Фриде кажется, что этой линии нет вообще. Фрида и есть пространство. Она воздух, зыбкий от тысяч невидимых сквозняков, сквозь ее глазницы летят частички пыли, выветренные с гор в тысячах километров отсюда; сквозь ее плечи проходят сполохи молний, огни дальних фар, иглы звезд. Подушечка пальца касается прохладной пластмассы звонка.

* * *

Антон, конечно, и выиграл, кто бы сомневался. Он самый азартный. Доходило до того, что он уже был в квартире, на свету, а его не сразу узнавали. Уже даже привыкли к тому, что в доме находится наша Фрида, всегда в этих своих широкополых шляпах и вуалях, всегда молчит, всегда эта ее полуулыбка – Жека все никак не могла вспомнить, кого же она ей напоминает; всегда отворачивается от света – прижившийся посторонний, чужак в наших одеждах, наша общая шутка. Закончив игру, мы разобрали чемодан. Хотели отдать вещи на благотворительный склад, но оказалось, что они успели прийти в негодность – разваливались прямо на глазах, а Коленькина шуба просто взяла и осыпалась. Это и было теперь в чемодане – ржавые Зоины сережки, в которых к тому времени вообще не осталось кристалликов, какие-то лоскутки, труха, пыль, нитки, все более тускневшие всякий раз, когда открывали чемоданную крышку. Мы решили, пока хоть что-то сохранилось, всё сжечь, а прах развеять, чтобы он смешался с ночным воздухом.

* * *

– Там никого нет, – говорит Антон, захлопывая входную дверь, – наверное, опять звонок замкнуло; и темно, хоть глаз выколи.

Вышивальщицы

Евгения уехала. Все спали, когда она выходила из квартиры, становившейся с каждым предыдущим днем все более просторной и гулкой. Теперь, когда из всех предметов в квартире оставался плафон под потолком с вклеенным в него осколком – по матовому стеклу шел темный зигзаг, – ей на долю секунды показалось, что еще есть выбор: выйти или остаться – поместить себя в эту пустоту, заполнить ее новой жизнью. Евгения захлопнула за собой дверь, спустилась по лестнице, бросила ключ в щель почтового ящика. Одно из колесиков чемодана было деформировано: оно двигалось не как другие, скрипело и постукивало. Евгения вслушивалась в этот шум, стараясь уловить в нем ритм, но никакого ритма не было. Лента шоссе вдалеке казалась подвешенной в пустом черном воздухе. Наконец там появился зеленый огонек. Он ровно приближался. Такси.

В самолете Евгения сидела рядом с иллюминатором. Она пыталась разглядеть хорошо знакомые улицы, но город опрокидывался, исчезал из виду, а затем появлялся снова – совсем не там, где она ожидала. Потом он стал размером с булавочную головку, с ниточный узелок, облака скрыли его, но Евгения продолжала видеть плоские крыши, распахнутые окна, подступающие к набережной волны, нас. Мы становились тонкими, плоскими, мы сворачивались, и за нами ничего не было. Евгения откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. За бортом самолета в вибрировавшем воздухе всходило солнце.

* * *

– Кстати, а где сейчас Евгения? – спрашивала Дафна, когда мы собирались вместе. И правильно спрашивала, потому что всякий раз выяснялось, что у кого-нибудь из нас были новости. Однажды, например, Яэль читала в газете заметку про открытие Олимпиады и узнала Евгению на фотографии – среди зрителей, конечно – наша Евгения никогда не была спортивной. Был случай, когда она побежала за автобусом, и на водителя это зрелище произвело такое впечатление, что он дал задний ход и потом даже помог Евгении зайти, а с водителями у нас такое все-таки крайне редко случается. Когда появлялась свежая информация, кто-нибудь из нас брался за пяльцы – вышивали крестиком, а кто мог – гладью. В тот раз мы изобразили море, разноцветные флаги, атлетов, бегущих сквозь ветер, мчавшихся сквозь прозрачную воду, летящих в небо, пригнувшихся к спинам вспаренных лошадей. «Разве лошади участвуют в олимпиаде? Как же они туда попадают?» – допытывалась Маргарет, внимательно, с лупой, осматривая вышивку. Она уже всех достала этой лупой, если честно – ко всему придиралась. К следующей нашей встрече Адель вышила ночной порт. В свете прожекторов были видны силуэты лошадей, вереницей заходящих по трапам на огромные корабли. Маргарет долго исследовала вышивку, чуть ли ее ни обнюхивала, но больше вопросов не задавала.

Потом Адель делала дома уборку и нашла билет на концерт духового оркестра в парке, на который Евгения ее однажды пригласила. Мы вышивали черные жерла труб, вытянутые конусы кипарисов, алую луну, которую скрывала нависшая над парком туча, и, конечно, Евгению: в первом ряду, на белом пластиковом стуле, с вазочкой мороженого в руке.

Пришло письмо, Дафна его получила по электронной почте. Она как раз легла спать, а компьютер забыла выключить. Только задремала, и вдруг – звоночек. Адрес какой-то незнакомый, но пишет определенно Евгения – мол, все у нее отлично, и она теперь доброволец в Африке, учит там детей арифметике и английскому языку. «Ваша, Е.». Утром оказалось, что Дафна по ошибке стерла письмо, поэтому мы не знали, в какой именно стране сейчас находится Евгения, и как долго она там пробудет. Яэль вышила темно-оранжевые треугольники барханов, на их фоне – окаменелые черные деревья. Прямо на песке стояли парты, за ними сидели ученики Евгении. Яэль очень старалась, но правая рука ее к тому времени уже неважно слушалась, и дети получились похожими на огромных муравьев. На первом плане была сама Евгения, в защитном дамском комбинезоне, широкополой шляпе, солнечных очках и с учебником в руке – как всегда улыбавшаяся; как всегда было непонятно, что у нее на уме.

Потом Маргарет приснилось, что Евгения танцует фокстрот в каком-то ночном клубе – вокруг нее подозрительные типы с моноклями, женщины в черных платьях, над ее ухом вьется говорящий попугай и нашептывает Евгении что-то, отчего та меняется в лице. Маргарет так и не узнала, в чем было дело: звука во сне не было, а по двигавшемуся клюву попугая восстановить его речь было невозможно. Маргарет вышила скользившую по крыше серую тень, вой сирен, красные и синие всполохи где-то внизу.

Готовые вышивки мы скрепляли друг с другом. Когда появлялись новости, мы раскладывали полотнище и прикидывали, с какого краю приладить очередной лоскут. Мы вышивали поезда, скользившие в змеистых туннелях; паутины арочных переходов – «Видите, заметен краешек чемодана Евгении; колесико она, конечно, так и не удосужилась заменить»; мы вышивали остропарусные яхты, разрезавшие сразу две глади – морскую и небесную; мы изображали тихие аллеи со смыкавшимися где-то в вышине гибкими ветвями; небоскребы, по стенам которых от земли до облаков взлетали маленькие прозрачные лифты; ярко-синие лодки, уткнувшиеся в раскаленный песок, сияющие в ночи башни подъемных кранов, устриц, кракенов, космические станции новой волны.

Себя мы тоже иногда добавляли. Яэль, например, вышила себя на фоне заката, с огромным помидором в руке – она их очень любила, и Евгения, конечно же, об этом знала. Потом Дафна изобразила наш групповой портрет, но вышло недоразумение – ткань основы оказалась ветхой и прохудилась как раз там, где была вышита голова Адель. Это, впрочем, ничему и не противоречило, потому что несколькими днями ранее Адель умерла – села пить свежий кефир, и так и не встала. Надо сказать, я как чувствовала, что к этому идет – лоскуты ее вышивок становились с каждым разом все более тонкими, нитки чуть ли ни расползались, сквозь них уже что только не проглядывало. Когда Дафна принесла наш портрет, мы по очереди в эту дырку смотрели, но видели только крупинчатый туман, жужжащее марево. С Маргарет, правда, вышло неловко: была ее очередь заглядывать в дырку, она приблизилась к ней со своей лупой, а Яэль возьми да в этот момент с изнанки загляни туда зачем-то. Маргарет увидела сизую звезду, от которой во все стороны расходились подрагивающие лучи-щупальца, от неожиданности лупу выронила, та ударилась о каменный пол и чудом не разбилась.

На следующем нашем портрете дырок не оказалось, но сами мы были не такими, как всегда – почти бесцветными, почти прозрачными. «Сколько, по-вашему, нас можно помнить?» сказала Яэль, принесшая вышивку. Неделю спустя я вышила взлет самолета Конкорд – птиц, разлетавшихся от точки пересечения скорости звука на сотни километров, землю, застывшую где-то внизу. Маргарет собиралась изобразить нас за работой – склонившимися над огромным свертком; я должна была держать в руке свою вышивку, и мы решали бы, с какой стороны ее лучше прикрепить. Но, когда мы развернули ткань Маргарет, оказалось, что там одни намеченные грифелем контуры. Мы подшили ее лоскут, а потом аккуратно свернули полотно и положили в коробку из плотного картона, на которой написали: «Для Евгении». Мы знали, что у человека должна быть такая возможность: оборачиваешься – и жизнь вот она.

Дом в пустыне

«Едем к Сиду, завтра мы едем к Сиду» – засыпаешь с этой мыслью и предвкушаешь, что и проснешься с нею тоже, и уже будет то самое завтра, и в нем мы. И так и происходит, и поначалу Сид – это выезд из города и мороженое в специальном пенопластовом ящике, каждому по три порции. Первая – мы в машине, ждем маму. Она проверяет, не забыли ли запереть входную дверь. Потом машина трогается, проплывают наши окна. Они светятся, но это солнце, нас же дома нет. Вторая – разрушенная крепость на берегу моря. Я забираюсь на башню и смотрю далеко. Небо сияет, солнце отражается от моря тысячами сверкающих лезвий; я стараюсь не жмуриться; вдоль горизонта, под нависшим небом, движется острый белый парус. На пальцы капает прохладная красная капля, потом другая – мороженое тает. Третья порция – скоро приедем, солнце уходит в песок. Сид – это дюны справа и слева от шоссе, а за ними гряды холмов, похожих на зачерствевшие хлебные горбушки. Сид – это неожиданный здесь лоскут ярко-зеленой травы, пахнет застоялой водой, чуть дальше виден остов грузовика, в бывшем двигателе копошатся муравьи. Чем старше я становлюсь, тем ближе слово «Сид» к человеку, который, завидев нашу выезжающую из-за поворота машину, приподнимается с продавленного соломенного кресла под акацией и машет нам рукой.

Мы выходим из машины, хлопают дверцы. Я пытаюсь сделать вдох, но не чувствую, как воздух проникает в легкие. Живые существа в такой ситуации погибают, но с нами этого не происходит. Горячий воздух просто заполняет нас; и мы бы взлетели, как воздушные шары, но вокруг так же горячо, поэтому мы остаемся на земле и направляемся к дому. Сид кричит нам: «С приездом!»

Дорога упирается в дом Сида, касается его палисадника языками растрескавшегося асфальта. Пустыня всюду, мы – в ней, но дорогу обступают холмы, и этого не видно. Чтобы понять, где мы, нужно обойти дом или зайти в него и выглянуть в противоположное входу окно. И тогда видишь другой горизонт, не сверкающий, а поглощающий свет в той линии, которая отделяет небо от того, что к нему подступает. Оттуда дует ветер, несет в дом пыль – она сыплется из трещин в гипсовых стенах, лежит на полу – белесая и прозрачная. На двери ванной прежние владельцы дома – кажется, какая-то разорившаяся геологическая контора – даже укрепили табличку: «Перед входом в душ вытряхните из головы песок». Я машинально провожу по волосам ладонью и слышу звук сотен песчинок, опускающихся на пол. Папа говорит, что однажды Сидово жилище доверху заполнится песком, а зимой пойдет сильный дождь, и гипсовый дом растает в нем, как кубик пожелтевшего рафинада. Сид зовет нас пить лимонад.

Рано утром мы идем за дом, смотреть, что ветер принес за ночь. Солнце только что взошло, и пространство перед нами расчерчено серо-синими тенями – от дома, от холмов, от облаков, скользящих по еще не отделившемуся от земли, светлеющему изнутри небу, от нас. Я оборачиваюсь и смотрю на дом. С этой стороны он и правда занесен песком почти до окон. Мы идем вдоль фасада и смотрим под ноги, ищем «улов» – то, что осталось лежать, когда ветер отступил к горизонту. Мы находим засохшее растение – ветками к дому. В другие утра Сид находил проржавевшие консервные банки, лопнувшие гелиевые шарики, отшлифованные песком зубы мелких животных, квадратное зеркальце, мятую почтовую открытку с башней у горной реки, камешки с отпечатавшимися в них тельцами моллюсков, фотографию мальчика на деревянной лошади, оружейные гильзы, истершиеся монеты, клочья шерсти. Однажды он обнаружил скелет средних размеров птицы – со сложенными крыльями и аккуратно лежавшей между ними головой, «компактный». Он был похож на часы в стеклянном корпусе, внутри которого виден весь их механизм. Сид вошел в дом, держа его в ладонях, и увидел, что в комнате металась птица – невзрачная, рябая, с изогнутым клювом. Через несколько секунд она вылетела в окно, обращенное к дороге, с подветренной стороны. Сид стоял в комнате со скелетом в руках, а потом размахнулся и выбросил его в противоположное окно – для симметрии. Скелет валялся там несколько дней, а потом куда-то делся. С тех пор Сид ничего найденного за домом не хранил, все возвращал в песок. «Пустой дом – точка равновесия» – так он говорил. В другой раз на образовавшемся к утру бархане за домом он обнаружил живую птицу – раненую, со сломанным крылом. Он принес ее в дом и поселил в картонной коробке. Рана постепенно затянулась; птица прожила у него несколько лет. Утром он сажал ее на подоконник, всегда на то окно, которое выходило в палисадник и на дорогу. Она проводила там долгие часы, шевелилась неохотно. Когда мы навещали Сида, подъезжали к его дому, я замечал над оконной рамой ее осторожный профиль, черный распахнутый глаз. Птица тоже стала «Сид». Когда она умерла, ее тело, которое Сид обнаружил утром в картонной коробке, было ссохшимся, тусклым – почти скелетом. Эту птицу Сид закопал в палисаднике, под акацией.

В одно из утр из пустыни вышел Джозеф. Так получилось, что я заметил его первым. Сид дал мне свой бинокль, и я как раз его настраивал. В бинокле тоже был песок, и все, что я видел – барханы, дюны, гряды холмов справа и слева от меня, – находилось под песчаным ливнем и не имело четких очертаний. Вдруг прямо передо мной показалась расплывчатая желтая точка. Я попытался разглядеть ее без бинокля, но видел лишь песчинку, более яркую, чем остальные. Я не мог определить, на каком расстоянии от меня она находилась. Наконец, мне удалось настроить бинокль. Песчаный ливень за линзами не иссякал, но я увидел, что из пустыни к нам приближается человек. Мы встречали его за домом. Человек становился все больше и больше. Он был босиком, в брезентовых походных штанах, изорвавшихся на коленях, и почему-то в желтой рубашке с какими-то мишками, паровозиками, звездочками, цветочками. Я смотрел на них, не отрываясь. Джозеф медленно приближался, я увидел спутанные выгоревшие волосы, красную кожу, черные, растрескавшиеся губы и слюдяные, неподвижные глаза. Мы устроили его в доме под вентилятором, поили водой. Через два дня Джозеф улыбался, сообщил нам, как его зовут, сказал, что скоро зима, и так оно и было, но больше мы про него ничего не выяснили. Правда, выяснять было некому, потому что мы вскоре вернулись домой, а Сид, похоже, ничего разузнавать не пытался.

Когда мы собрались в пустыню в следующий раз, была зима. Я вел машину, родители сидели на заднем сиденье. По дороге я купил им мороженое. Когда, ближе к вечеру, из-за поворота, наконец, показался знакомый дом, Джозеф приподнялся с соломенного кресла под акацией и махнул нам рукой. Он угостил нас лимонадом и рассказал, что Сид уехал – вскоре после нас: однажды утром Джозеф проснулся, а Сида нигде не было, и вещей его не было. Впрочем, вещей у него не было во всех смыслах этого слова. Мы сидели под акацией, из дома вышла серая собака на трех лапах, заковыляла к нам, тяжело улеглась у соломенного кресла, положила морду Джозефу на ботинок. Я зашел в дом и подошел к противоположному окну; песок пересыпался через подоконник.

* * *

Мы возвращаемся затемно. Мама ищет в сумке ключ, никак не находит, даже вываливает ее содержимое на ступеньки – ключа нет. «Наверное, в пустыне остался», – говорит папа. «Ничего он не остался!» – я вынимаю ключ из кармана куртки и протягиваю маме. Похолодало, но ключ теплый на ощупь.

Ваш дальний друг

Сориентировался довольно быстро. От железнодорожной станции в город уводили два перехода-рукава. Над каждым светилась табличка с названием одной и той же улицы. Рубик выбрал южный – потому что шары фонарей, тощие кошки на нагретых солнцем мусорных баках, мягкий ветер в лицо, бульвары стремятся к морю. Первое, что увидел, оказавшись снаружи, – зеркальные стены строящегося небоскреба. Запрокинул голову, стараясь разглядеть его верхние этажи. Взгляд скользнул по отразившимся изгибам улиц, вытянутым домам на бетонных сваях, круглым балконам, покачивающимся кронам акаций. Рубик сверился с блокнотом и шагнул в переулок; шел, вглядываясь в номера подъездов, выведенные краской на штукатурке.

* * *

– Тогда мы и познакомились, – говорит Рубик, – не самая подходящая погода для летнего лагеря; дождь лил, почти не переставая, но нам это как раз нравилось. Я приехал чуть позже, – у родителей поменялись планы в последний момент, – у вас уже была компания: ты, еще две девочки и мальчишка из параллельного отряда, рыжий такой – чёрт, я и сам сейчас не могу вспомнить, как их звали, – Бетти усмехается. – Однажды ночью мы сбежали и отправились гулять в лес. Спланировали это заранее, запаслись спичками и фонариками. В последний момент чуть все не сорвалось, потому что, когда Рыжий вылезал из окна корпуса, его с улицы заметил один из вожатых. Вернее, вожатому показалось, что он заметил Рыжего, и он пошел посмотреть, что происходит. Прятаться было некуда, другой бы растерялся, но Рыжий прыгнул за спину вожатого и двигался, повторяя его движения. Мы уже успели перелезть через ограду и, стоя за ней, все это видели. В какой-то момент нам стало казаться, что одного из них нет, осталась только двигающаяся оболочка, которая тоже пойдет с нами в лес, и зачем она была нам там нужна, спрашивается? Но потом вожатый зашел в здание, а Рыжий все-таки остался снаружи, встряхнулся и подмигнул нам. Мы сбежали, как и собирались. Видимость была почти нулевая, ты споткнулась, разбила до крови коленку и говорила, что это ерунда и тебе не больно. А потом мы вышли к какому-то озеру, совсем небольшому, сидели там на поваленном дереве и курили. В воде отражались не пять сигаретных огоньков, а шесть – один лишний. Мы это заметили, нам стало не по себе, и мы хохотали. Правда, на озере была рябь, и, например, луны оказалось три.

– А где все сейчас, – спрашивает Бетти, – где Рыжий?

– Не знаю, я с того лета никого из вас не встречал.

Бетти Д., потеря памяти в результате автомобильной аварии. Обратилась сестра клиентки. Сбежали, Рыжий, сигареты. Договоренность: повторный визит через полтора года. Оплата в рассрочку.

* * *

– Правая рука у меня, как видишь, почти не двигается, – Идо улыбается недоверчиво, – но, даже будь я здоров, вряд ли я стал бы так нырять.

– Это ты сейчас так говоришь! – отвечает Рубик.

– А почему мы ныряли? Напомни еще раз.

– Так кинжал же – весь покрытый патиной, был воткнут в песок по самую рукоятку. Кто бы стал просто так оставлять такую вещь, спрашивается? Мы его вытащили, и он почти сразу же развалился. Мы пришли к выводу, что кинжал финикийский и никто его тут не оставил. Видимо, где-то вблизи от берега находится затонувший корабль; кинжал оттуда вымыло волнами и выбросило на сушу. Мы решили попробовать этот корабль обнаружить. Месяц тренировались, задерживали дыхание. Я до сих пор помню это ощущение: будто на вдохе не внутри меня, а вокруг все застывает – даже шумы не звучат, а становятся объемными и неподвижными; и время останавливается тоже. И во всем этом, где-то очень глубоко, и есть человек, живая точка. Потом я попросил у отца его лодку, сказал – для рыбалки. Мы отплыли от берега и стали нырять. Нам ничего не удавалось разглядеть, мы устали, и я хотел плыть обратно. А ты сказал, что все-таки попробуешь еще раз. Пока тебя не было, я смотрел на горизонт, и мне вдруг показалось, что море перестало быть проницаемым. Солнце отражалось от него, от всей его поверхности, и резало глаза. И в эту секунду ты вынырнул. Сказал, что тут относительно мелко, и ты нашел корабль! Правда, это оказался другой корабль, вернее, катер – современный, с трубой. Тебе даже удалось заглянуть в один из иллюминаторов, но ты ничего там не увидел.

Идо Р., осколочное ранение в голову. Почти полная потеря памяти. Обратились родители клиента. Кинжал, лодка, горизонт. Договоренность: письма раз в четыре месяца.

* * *

– Что мне делать? Нужно расслабиться, да?

Горничная вносит поднос с кофе. У нее смуглая кожа, черные волосы забраны в тугой пучок. Туфли на плоской подошве приглушают звук шагов. Она расставляет на столике крошечные чашки из полупрозрачного фаянса. От ее одежды пахнет стиральным порошком и чем-то еще – улица ранним утром, когда асфальт еще не прогрелся на солнце.

– Обычно все-таки близкие обращаются.

– Начинайте, – говорит.

Рубик пытается рассмотреть его лицо, но клиент развернул коляску так, чтобы сидеть спиной к окну. Солнце спускается к морю. Контуры человека перед ним напоминают огромную замочную скважину. Далеко внизу город с белесыми крышами. Ровные линии разбиваются кронами деревьев. Рубик замечает на одной из узких улиц медленно двигающуюся темную точку – грузовик, следит за ним взглядом.

– Однажды мы с приятелями угнали автомобиль. Среди нас был один мальчик. Кстати, не знаю его имени. Потом его все стали называть «Уж», потому что как-то раз в беседке, где мы собирались, обнаружилась змея. Я, кажется, первый ее заметил, краем глаза – мне показалось, что в углу лежит скомканная магнитофонная лента. Только спустя несколько минут я спохватился – откуда ей тут взяться: еще вчера вечером ничего такого не было. Вгляделся, вскочил и все остальные тоже. «Не приближайтесь к ней!» – кричат. В одном углу змея, в другом – все мы. А тот мальчик тогда подошел к ней и взял в руки. Говорит мне – я рядом стоял: «Она безобидная. Хочешь дотронуться?» Я протянул руку и помню, что мои пальцы в паре сантиметров от нее – застыли. Будто воздух между ними и существом, которого я пытался коснуться, стал плотным и колючим. Я думал, что «потемнело в глазах» – просто такое выражение, но почувствовал именно это. Словно вокруг сумерки и все в них стало серым и зыбким. Я зажмурился и двинул руку вперед. Змея оказалась на ощупь сухой, теплой и немного шероховатой.

Так вот, Уж однажды пригласил нас поездить на машине. Сказал, к ним приехал его дядя и готов нас покатать. Раньше мы у Ужа дома никогда не бывали. Мы пришли к нему, он нас встретил у подъезда. Машина стояла у них под окнами – длинная такая, горбатая, со стальной фигуркой мчащегося зверя на капоте. Уж принес с собой ключ. Помню, мы увидели брелок и ахнули – там такой же зверь мчался. А Уж так неторопливо обошел двери, каждую открыл, говорит: «Садитесь, располагайтесь». Я его спрашиваю: «А посигналить пока можно? Или хотя бы руль покрутить». Уж мне: «С ума, что ли, сошел?» Ждем дядю. Пять минут, пятнадцать, полчаса. Кто-то предложил Ужу за дядей сходить, напомнить ему. А тот: «Нет, дядя у меня такой, что лучше его не беспокоить». Стали ждать дальше. Никто не приходит. И тогда Уж говорит: «А зачем нам этот дядя вообще сдался? Я вас сам покатаю, даже еще лучше. Меня брат в прошлом году водить научил». Нам поначалу не по себе стало. Спрашиваем: «А тебе за это ничего не будет?» Уж: «А мы быстро». Оставался нерешенным только один вопрос: Ужа за рулем могли заметить и остановить машину. Но мы нашли выход. У одного из нас отец работал в полиции. Этот наш знакомый сбегал домой и вернулся с форменной фуражкой и синей рубашкой с погонами. Рубашка была Ужу сильно велика, а фуражка съезжала на переносицу, и приходилось ее поднимать. Уж достал из кармана штанов солнцезащитные очки и надел их, потом сел за руль и сказал: «Можно ехать».

Выехать со двора удалось не сразу. Двигатель дважды глох, и один раз машина дала задний ход вместо переднего. Уж нас успокоил, объяснив, что просто немного отвык за те месяцы, что не водил машину. Наконец ему удалось вырулить на улицу, и дело действительно пошло лучше. Недалеко от нас проходило шоссе. Улица вывела прямо к нему. Близился полдень, дорога была почти пуста. Со стороны Ужа были дюны; я сидел рядом с ним, со стороны моря. Мы набрали скорость и мчались, открыв окна. Два ветра врывались в машину. В одном был сухой песок, в другом – соль.

– И вы говорите, что не знаете, как звали того мальчика, Ужа?

Рубик качает головой.

Анонимный клиент. Частичная потеря памяти. Единственное посещение.

* * *

Рубик стоит на перроне, листает блокнот, делает в нем пометки. Мимо проносится электричка. Ее освещенные окна похожи на пленку фильма, в котором пытаешься разглядеть каждый кадр, но сделать это, по определению, невозможно. Вспышки света искажают фигуру Рубика: в его груди черная пустота, выше – провал, за которым нет ничего, даже цвета. Электричка уезжает, и он снова выглядит как обычно, только волосы растрепались от ветра. Потом прибывает поезд Рубика, и он заходит в вагон.

Прохожий

Костику Наумову

Стопка одежды лежала на кровати, как его и предупредили. Уоррен разделся догола, сразу же собрал снятую с себя одежду в толстый пластиковый пакет. Надел новые трусы из стопки – с них была предусмотрительно срезана раздражавшая кожу внутренняя этикетка, потом натянул бежевую водолазку-гольф, мешковатый бежевый же пиджак – придется свыкнуться, брезентовые, цвета хаки, брюки с накладными карманами на коленях и – это он оставил напоследок – эластичные носки до верха щиколотки: черные в тонкую белую полоску. К ним прилагались синие лакированные полуботинки. Конечно же, его размер, конечно же, в правом полуботинке – супинатор, специально подобранный по рецепту: его врача, из «той» жизни рецепту, то есть, налицо упущение. Надо сказать, и у них не бывает ста процентов, хотя, конечно, очень близко. Пиджак не выглядел новым. Уоррен поднес к носу рукав, принюхался – даже запах стирального порошка, если и был, то выветрился. Стараясь не обращать внимания на поскрипывание подошв, Уоррен подошел к окну. Пока он здесь осваивался, успело стемнеть, за плоскими крышами блестела вода залива; ярко освещенные прожекторами подъемные краны портовых причалов казались руками фокусников, за мгновенье до того, как в них появятся шелковые лоскуты, белые птицы, золотые монеты.

Уоррен вспомнил про записку – пошаговая инструкция, набранная мелким кеглем. На сегодня осталось выполнить последний пункт, а потом – ждать. Уоррен взял с кровати пакет с одеждой и направился к выходу. Квартира была самой обычной – не за что зацепиться. Это специально так – «питательная среда». На журнальном столике, правда, лежал National Geographic за тот самый, 1997 год – снежную равнину на его обложке пересекали следы какого-то крупного зверя. «Наверное, пришлось ограбить муниципальную библиотеку», – Уоррен хихикнул, но тут же посерьезнел, выпрямился.

На вешалке висели темно-серый плащ и такого же цвета фетровая шляпа. Ключ был в правом кармане плаща. Уоррен вышел на улицу. Похолодало, он ежился, втягивал голову в плечи – про шарф они там забыли. Долго ждал трамвая, потом ехал до предпоследней остановки. Шел проулками, мимо темных длинных строений – то ли ангары, то ли ремонтные цеха, кто их при таком освещении разберет. Наконец, дорожка, покрытая расползшимся асфальтом, привела его к заливу. На гальке штабелями были сложены покрышки. Зажигалка нашлась в левом кармане. При свете ее пламени он обнаружил невдалеке пустой деревянный ящик, ударил по нему несколько раз ногой, собрал разломавшиеся доски в кучу. Инструкция была в пакете, в застегнутом на пуговицу кармане рубашки. Он достал ее, быстро развернул и поджег. Смотрел, как в огне занимаются деревяшки. Когда костер разгорелся, Уоррен огляделся и бросил в него одежду, сверху пакет. От костра пошел запах паленой шерсти и плавящегося полиэтилена, ветер тут же унес его вглубь, к ангарам.

* * *

«…и больше никакой информации», – говорит Брайан. Уоррен знает, что никакой тот не Брайан. На приколотом к кителю пластиковом бейджике значится лишь «майор Д.». Им нельзя разглашать свои имена. «Брайан» – это чтобы облегчить коммуникацию, установить связь. Уловка и уступка. Брайан берет со стола маленький серебристый пульт. В комнате становится полутемно; в ее дальнюю стену упирается луч света из подвешенного под потолком проектора. На экране лицо крупным планом. Правая его сторона неподвижная и гладкая. Левый уголок губ свисает вниз. В кадре появляется ложечка с йогуртом. Человек следит за ее приближением левым глазом, открывает половину рта. «Выздоровление если и возможно, то будет очень медленным, – продолжает Брайан, – а для нас необходимо восстановить картину происшествия. В конце девяностых он был нашим лучшим агентом, самым опытным и осторожным. Его направили на спецзадание в N. По нашим данным, туда должен был прибыть курьер и передать заказчику некий пакет, конверт, небольшой такой, – Уоррен вопросительно смотрит на Брайана. Тот делает вид, что не замечает его взгляда. – Что-то пошло не так. Заказчик на встречу не явился, курьера оглушили и ограбили, а он, – Брайан кивает на экран, – был обнаружен в больнице вот в таком состоянии». Кадры на экране, закончившись, возобновляются. Ложка с йогуртом возникает снова и снова. «Нам крайне важно знать, что он видел. С ним работали лучшие неврологи. Наши аналитики разработали модели возможного развития событий в тот вечер. Ему показывали короткометражки-реконструкции прямо на внутренней стороне век, параллельно проводя МРТ головы. Эксперты исследовали реакцию его мозговых центров на каждую из них – всё глухо. Единственное, что удалось из него выудить, – воспоминание: некий человек в полосатых носках, – Брайан морщится, – непонятно, кто он, в чем была его роль и была ли она вообще. Может, просто прохожий. Он помнит только эти носки, ну и вообще, во что тот был одет, походку – вот и всё. Опять же, смоделировали ситуацию. Выход один. Если нельзя восстановить происшествие в воспоминании, остается поместить воспоминание на место происшествия и посмотреть, как будут складываться события». Брайан поднимает брови, делает паузу. «Выбор пал на вас, Уоррен».

* * *

Первые дни проходят без каких-либо происшествий. Уоррена проинструктировали, что его новая жизнь должна быть максимально размеренной, если не сказать скучной. «Не привносите ничего от себя, если вы собирались. Вы – переводная картинка, образ, оболочка. Вот и будьте ими». На время спецоперации Уоррену запрещено контактировать с любыми своими знакомыми, не рекомендуется восстанавливать в памяти их лица и голоса. Даже с Брайаном – только письменное общение. Полученные от него распоряжения следует, запомнив, уничтожать. «Постарайтесь поменьше думать о своей жизни, сконцентрируйтесь на том, кем вы могли бы быть здесь, в N.».

Первая фаза спецоперации – воспроизведение. Часов в двенадцать – здесь важно избегать чрезмерной пунктуальности, так как точного времени пациент не помнит. Впрочем, скорее всего, событие произошло не раньше полудня, иначе пациент смотрел бы против солнца, а солнцезащитных очков при нем не нашли – Уоррен появляется на углу улиц Короля Георга VI и Александрийской и прогулочным шагом движется по второй из них в южном направлении, как бы удаляясь от оставшегося стоять на перекрестке наблюдателя. Скрывшись из виду, Уоррен сворачивает в проулок, черными ходами возвращается и повторяет путь. На закате он отправляется в свою квартиру. Дома он каждый раз пытается вспомнить, как выглядит дорога на объект, но в его памяти словно ничего не отложилось, хотя в транспорте он обычно смотрит в окно – видимо, делая это машинально. Так проходит неделя, потом другая. Удаляясь от перекрестка по Александрийской улице, он считает окна в домах (сходится не всегда), количество желтых машин и мотоциклов, проехавших мимо, и пытается определить закономерность в расположении облаков. Начинается весна, ему становится жарко в распахнутом плаще. Уоррен все чаще представляет себя идущим по этой улице летом – на шляпе у него растет трава, на каждом плече свило гнездо по птице, – но гонит от себя эти мысли, как может. С каждым днем ему все больше хочется отклониться от маршрута. Недалеко от перекрестка есть бар без названия. Он выглядит уютным и открыт, видимо, круглые сутки, что не само собой разумеется. Уоррену стоит все большего труда уговорить себя не свернуть в эту дверь. В один из дней, когда солнца уже почти не видно за крышами, он не выдерживает и туда заходит.

В баре длинные узкие окна. Только теперь, оказавшись внутри, Уоррен понимает, что здание очень старое, «колониальной постройки». Высокий потолок весь в ржавых разводах и подтеках. К стенам прибиты деревянные полки с пустыми бутылками, спичечными коробками, счетными палочками и пачками приколотых булавками выцветших квитанций. Пахнет сырой пылью. Барная стойка тускло освещена. Уоррен садится на табурет и понимает, что никуда не хочет отсюда уходить. Посетителей, кроме него, двое: старик в оранжевых противошумных наушниках и женщина в черном коктейльном платье и, несмотря на почти уже летнюю погоду, в лыжной шапочке, натянутой на сложенную в несколько раз пепельную косу. Уоррен подмигивает ей («теряю самоконтроль») и, наклонившись над стойкой к бармену – синяя безрукавка обнажает перекатывающиеся комки мускулов, обтянутые дряблой кожей, – говорит ему: «Два шота за мой счет».

– Не нужно, – резко перебивает его незнакомка, – я не пью с мужчинами в полосатых носках.

– Это не мои, – быстро отвечает Уоррен, подгибая ноги под табуретку.

«Что я наделал?!»

Уоррен встает и спешит к выходу.

– А чьи же они, Тед? – хохочет незнакомка ему вслед.

«Тед?»

– Умоляю вас, не шумите! – кричит старик в наушниках.

* * *

Пока он был в баре, начался дождь. Уоррен спешит в порт. Находящимся там пунктом связи можно воспользоваться только в срочном случае. Уоррен идет по пристани, вглядываясь в номера причалов. Присев на швартовочный столб, Уоррен пишет Брайану записку. Убедившись, что никого рядом нет, он свешивается через край причала № 2 и засовывает бумажку за прицепленную к бетонной стене защитную покрышку. Вода внизу черная и тяжелая. Яркий свет отражается в ней лишь редкими тусклыми бликами. Встав, Уоррен долго и тщательно отряхивает колени. Похоже, скоро он отсюда уедет, совсем скоро.

Все происходит не так, как он себе представил. Через два дня приходит сообщение-молния: сев в трамвай, Уоррен замечает на запотевшем стекле рядом с собой выведенную кем-то надпись. Буквы, причем, изображены вверх ногами и расположены у верхнего края окна. Видимо, писавший их лежал на трамвайной крыше. «Неожиданное улучшение в состоянии. Тед, продолжайте».

Назавтра, вновь следуя по Александрийской улице, Уоррен замечает на ней лоточника – скрюченного человека без возраста. Проходя мимо него, Уоррен видит на лотке деревянные фигурки – микки маусов. Каждый из них улыбается во весь рот. В пасти тщательно выточен каждый мелкий зуб. Одна из мышей как раз находится в работе. Лоточник закрепил ее в маленьких чугунных тисках. Из деревянной болванки торчат нос и верхняя челюсть.

На следующий день лоточник оказывается там же и так же сосредоточенно трудится над чугунными тисками. Еще через сутки ничего не меняется. Поравнявшись с ним, Уоррен задерживает взгляд на прилавке. В тисках все та же деревянная болванка с полувыточенными носом и челюстью. Уоррен сова спешит в порт и пишет там новую записку: «Выявлено воспоминание». Свесившись с причала вниз, он обнаруживает, что его предыдущее сообщение никто не забрал. Листок уже успел пропитаться солью и напоминает сосульку с буквами, проступающими изнутри. Тем не менее через два дня приходит ответ. Присев дома в кресло около журнального столика, Уоррен вдруг обращает внимание на обложку National Geographic. Прежде он в нее толком не всматривался. Следы зверя на снегу следуют ритму. Длинные интервалы сменяются короткими. Точки, тире, точки. «Вас понял. Идите на контакт», – расшифровывает Уоррен.

* * *

– Добрый день, – говорит Уоррен.

– Привет Тед, – отвечает лоточник. Земля вокруг него устлана свежими стружками. Уоррен замечает, что микки маусов на прилавке стало больше. Они заполняют все его пространство, стоят терракотовой армией. Пахнет свежей смолой. Уоррен раскланивается с ним и продолжает свой маршрут. Он замечает на противоположной стороне улицы – обычно тихой и не привлекающей внимания – скопление птиц и переходит дорогу. При его приближении птицы разлетаются, и он видит выложенную зернами на тротуаре надпись: «Остановилось сердце. Немедленно возвращайтесь».

Тед перечитывает запись снова и снова. Птицы снова прилетают и склевывают буквы. Тед спешит назад, по Александрийской улице. В лицо ему летят воздушные шары. Хлопают петарды. Навстречу идут люди с лицами-вертушками, он вспоминает каждое из них. Там, куда они поворачиваются, открываются улицы, лестницы, звенят провода, соединяются мостами круглые холмы. Поднимаются с ила планеты, солнца сверкают в тесных стеклах. Тед шагает, вдыхая прохладный воздух.

Живые картинки

– Мы готовы?

Зеркало было пыльным, как и все в этом доме, в котором, похоже, давно уже никто не жил, а просто люди собрались, чтобы посмотреть на нас, то есть, на тех, кем мы скоро будем. Жека провела по стеклу ладонью, на уровне наших лиц. Они теперь проступали четко – у Жеки поджаты губы, как будто она с кем-то не согласна и будет спорить до последнего, Джо глаза закрыл, сосредотачивается, а у Жирафа вокруг носа грим повело, надо бы подправить. Но времени уже не оставалось. Лестничным пролетом ниже открылась дверь – свет лег на кафельный пол, – и мы стали спускаться. Джо старался не касаться перил – это у него примета такая, он нам объяснял. Я видел впереди нашего провожатого – округлые плечи, недавно подстриженные седеющие волосы, складки кожи под ними. Мы свернули в боковой коридор. Пахло сырой штукатуркой. Где-то за нами осталась светить тусклая лампочка. В конце коридора была еще одна дверь – белая, крашенная масляной краской, причем, судя по запаху, как раз совсем недавно. Провожатый толкнул ее и тут же исчез, отступил в тень, словно его и не было. Мы заняли места: Джо на венском стуле, у открытого окна, глядя на улицу. Я и Жираф – у круглого, покрытого тяжелой скатертью стола в глубине. Жека осталась за полуоткрытой дверью. Жираф погрузился в газету, за тот самый день и год: Жека полгорода перерыла, чтобы ее отыскать, а потом пришлось пойти на небольшую кражу. Я смотрел на Джо, а тот – ни на кого из нас не смотрел. Он отвернулся к окну. Открылась дверь напротив, в нее зашли несколько человек – одна из женщин тяжело опиралась на палку, другая, помоложе, помогала ей идти. Я заметил, что один из вошедших сильно нервничает – лицо его было бледным, и он то и дело вытирал вспотевшую лысину; бумажный платок в его руке набух и расползался от влаги. Они расселись на стульях вдоль стены, лицом к нам. Пора. Жека зазвонила в медный колокольчик. На счет три: Жираф заглянул на следующую страницу газеты, отогнув предыдущую, но не перелистнув ее, я закрыл глаза, а Джо продолжал смотреть в окно. Солнечный свет заливал комнату. Засвеченный кадр. Потом, Джо повернул голову к зрителям и улыбнулся. На улице кто-то повторял: «Возьми ключи. Ты взял ключи? Возьми». «Боречка!» – женщина с палкой попыталась подняться со стула и приблизиться к Джо. «Не надо, мама, – другая схватила ее за руку, – с ними нельзя контактировать, такое условие». Женщина опустилась на стул. Снова зазвенел колокольчик. Мы с Жирафом направились к двери. «Джо, мы уходим». Джо нехотя встал и пошел за нами. Жека поджидала нас у подъезда. Мы пересчитали гонорар, а потом она вынула из кармана распечатку фотографии: трое молодых людей в старомодных костюмах и небрежно завязанных галстуках. Изображение пересветлено, но выражения лиц все-таки можно различить. Жека щелкнула зажигалкой, фотография стала чернеть и скукоживаться. Ее угол с открытым окном последним сохранял форму, но потом рассыпался и он. Пепел упал на сухой асфальт, ветер подхватил серые хлопья. Мы пошли слоняться, до поезда оставалось еще много времени.

* * *

Кем мы только не были. Началось все с ящика фотографий, который Жека приволокла с блошиного рынка. Она шла там вечером, все лавки были уже закрыты, а этот ящик стоял на тротуаре. То ли продавец его забыл, то ли специально снаружи оставил, отчаявшись продать содержимое. «Вот, например», – Жека провела пальцами по краешкам пожелтевших картонок – сначала в одну сторону, потом в другую. У некоторых края были обтрепанными – видно было, что их часто доставали из альбомов, стопок, пухлых конвертов. Другие остались прямыми и нетронутыми. Жекин палец остановился ближе к краю коробки. Это был мальчик с деревянной саблей. Он нахмурился и смотрел прямо на фотографа. За его спиной были развалины какого-то высокого здания. На заднем плане можно было различить такие же разрушенные дома и площади, заваленные камнями. Мы по очереди разглядывали снимок, потом вернули его на место. Следующим тянул Жираф: по вертикальному треку мчался мотоциклист. На нем был черный шлем, на закрывающем глаза щитке из затемненной прозрачной пластмассы застыли блики. Руки в перчатках сжимали руль. Все остальное было рябой лентой – слишком большая скорость. Джо вытащил лес без людей, по верхушкам деревьев скользила тень вертолета. А потом была моя очередь, и тут, можно сказать, все и случилось. Я не колебался долго – извлек фотографию из самой середины. На ней был человек в водолазном костюме. Двое помогали ему приладить снаряжение. Они были в белых халатах и солнцезащитных очках, закрывавших всю верхнюю половину лица. Один из них курил трубку. К морю вела каменистая тропинка. Недалеко от берега их ожидал небольшой белый катер. И тут Жираф всех удивил: «У меня, – говорит, – есть точно такой же костюм и маска к нему, специальная. Мой старший брат работал на океанографической базе, вот и забрал домой списанный. Никогда причем не нырял. Костюм так и лежит на чердаке, если, конечно, мыши его совсем не сгрызли». И все один к одному сложилось. У Джо дома оказались белые халаты, у него же мама – медсестра, очень кстати. А у меня в ящике стола хранилась дедушкина трубка – короткая, с прямой чашей и эбонитовым мундштуком – не отличить от той, что на снимке.

Мыши скафандр не сгрызли, зря Жираф волновался. Мы собрали все, что у нас было, взяли с собой фотографию и купили билеты на поезд. Через восемь часов мы спускались к морю. Солнце светлело, поднимаясь над горизонтом. Гребешки волн отражали его – миллионы маленьких восходов. «Смотрите!» – крикнул Джо. В нескольких десятках метров от нас на воде покачивался белый катер.

На подготовку ушло лишь несколько минут. Мы сверялись с фотографией, чтобы сделать все как можно более точно. Жираф натянул на себя водолазный костюм, мы с Жекой помогли ему приладить акваланг и теперь разбирались с устройством маски. Джо был в стороне. Он сказал, что сфотографирует нас с другого ракурса. «Это придаст нам всем дополнительной достоверности» – так он выразился. И медный колокольчик – это была его идея. На счет три: Жираф наклонил голову. Я попробовал сдвинуть его маску – проверка плотности крепления. Жека в этот момент должна была просто стоять рядом, но она вдруг махнула рукой в направлении катера и крикнула: «Привет, Отто!»

Дома, печатая снимок в залитой красным светом ванной, он увидит, как под слоем проявителя в окошке катера медленно проступает сгусток серой тени. Похоже на кисть руки, и лицо за ней, но знать точно, конечно, невозможно. А Жекина машущая рука превратится в вихрь из поднятых ладоней – длинная выдержка.

«И все-таки он необходим, – думал Джо ночью, засыпая, слыша сквозь сон, как где-то в доме закрывается дверь подъезда, щелкает затвор фотоаппарата, и все мы превращаемся в туманности, рассеивающиеся коконы, в которых можно различить наши черты, но линии все более расплывчаты, зыбки, случайны – один-единственный жест, которого, вероятно, и не было».

Прошло несколько дней, мы снова перебирали фотографии – акробаты под куполом, впередсмотрящие, захватчики среди пирамид, шахматисты, архивариусы, счастливые семьи. И тут Жека сказала: «Взгляд из точки, в которой сделан снимок, может оказаться совсем не лишним». Мы переглянулись. «И на море сможем ездить хоть каждые выходные», – добавил Жираф. Теперь мы смотрели на обороты фотографий и, наконец, нашли то, что искали: надпись, сделанную перьевой ручкой. Чернила поблекли, но нам ее все же удалось прочитать. Имя, фамилия, наш город. Девушка взбегает на холм. Она смотрит вверх, над ее головой, в вышине – воздушный змей. Над ними мчатся шары облаков. Узнать в справочной номер телефона труда не составило. «Я вас слушаю», – произнес старческий голос.

* * *

Сарафанное радио работало безотказно. Расставшиеся друзья, пожилые родители, одинокие старики, безутешные близкие, коллекционеры забытых пленок – работы становилось все больше. Мы стали отдавать предпочтение сложным случаям – черные пятна, передержанная экспозиция, проступающие из темноты силуэты и – наша гордость – снимки, сделанные один поверх другого. Для них мы разработали специальную систему мигающих в полумраке ламп, вращающихся зеркал, теней, скользящих одна сквозь другую. Эти задачи были самыми трудными. В таком снимке жест расслаивался, дробился, возвращался. Кивок Джо был улыбкой Жирафа был моим вдохом был смехом Жеки был разбившейся вдребезги чашкой был вспыхнувшим фонарем был плотным облаком был отражением света из невидимого источника. Все это требовало тщательной подготовки.

Однажды мы решили развеяться, устроить праздник – только для нас самих. Мы установили наши лампы и зеркала. Поставили на стол вино и угощение. Никаких специальных костюмов, мы – это мы, и только. Джо зазвенел в колокольчик. Жека дожевывала шоколадку. На счет три – она подбросила в воздух петарду, та зашипела, потом раздался сильный хлопок, и на нас, кружась, посыпались конфетти: обрывки мишуры, обрезки цветной бумаги, осколки оконных стекол, капли дождя, пепел, снег, сухие листья. При проявке оказалось, что-то пошло не так: одно белое проступало сквозь другое, никого из нас не было видно.

Мы догадываемся, что произошло.

Колесо обозрения

Никто ведь так и не узнал, когда именно он пропал. Никто и не сообщил об этом. Жизнь сомкнулась над этим его исчезновением, и не ощущалось нигде пустоты, ничто не бросалось в глаза, не нарушало ход событий. Пустота образовалась уже потом, из фрагментов – отсутствие случайных встреч, длинные гудки в телефонной трубке, и, наконец, был тот день, когда я увидел объявление – в городском парке работает новое колесо обозрения. Оно еще больше прежнего, стоявшего точно на этом месте, – такое огромное, что оттуда видно, как текущая под городскими мостами медленная река касается моря, раздвигая песок; и как изгибается линия горизонта, которую на такой высоте уже не выпрямить ни человеческим взглядом, ни навалившимся небом. Это была новость специально для нас с ним, что там ни говори. «Представляешь…» – я обернулся к нему, и, конечно, никого не увидел, но дело было не в этом. Я вдруг понял, что всегда, когда думал о нем, ощущал его присутствие – к нему словно шел прозрачный провод, скоростной туннель. Этот туннель был бесконечным и всегда приводил к нему. Но в этот раз вместо него там стояла темнота, и, когда я увидел ее, она устремилась ко мне через этот открывшийся проход, как войско, врывающееся в осажденный город через пробитую в стене брешь; как кулак, вонзающийся в живот не ожидающего атаки Гудини. Его не было.

И тогда до меня стали доходить новости. Вернее, рассказы общих приятелей, случайных знакомых – новостями это назвать уже было нельзя, прошло довольно много времени. Мол, ты же знаешь эти его чудачества: уехать в какую-нибудь тмутаракань; телефон, конечно, оставить дома в ящике стола; впрочем, жест этот чисто символический, потому что туда, куда он уезжал, дозвониться все равно было нельзя – «абонент недоступен». Вот как эти слова в трубке звучали, он и останавливался, вылезал из попутки, сходил с поезда в этой своей дурацкой панамке с пуговицами. И в этот раз он так уехал и шел себе, а там то ли лавина сошла, то ли река разлилась, то ли выстрел случайный.

* * *

Мы познакомились на высоте ровно пятидесяти метров над уровнем земли. Тем летом в городском парке установили колесо обозрения. Я прочитал об этом в газете и на следующее утро поехал туда. На отпечатанном расплывшейся фиолетовой краской билете колесо называлось «аттракцион Солнышко», но, пожалуй, это название подходило ему меньше всего. Четыре лестничных пролета приводили на деревянную платформу. В вышине что-то мерно стучало, лязгала железная цепь. Колесо было таким огромным, что его не получалось охватить взглядом. Я стоял и смотрел, как к платформе спускаются кабинки. Они были синими. Правда, краска на них была неровной, бугристой, и под ней проступали пятна ржавчины. Я понял, что колесо не было новым и где-то долго крутилось до того, как его привезли в наш город. Когда подошла моя очередь, я уже не мог сдерживаться, не мог спокойно идти к кабинкам. Я хотел побежать по платформе, вскочить в открытую для меня смотрителем дверцу, но что-то задержало меня, какое-то несоответствие. Я хотел бежать так быстро, как только смогу, оказаться в кабинке, оторваться от земли, набирать высоту. Но эта моя будущая скорость разбивалась о размеренность движения колеса – как бы ни учащалось мое дыхание, как ни представлял я себя уже там, на самом верху, синие кабинки надвигались и удалялись, не замедлив и не ускорив ход. Я зажмурился и шагнул внутрь. Не успел я осмотреться, платформа исчезла из виду. Мое тело не было к этому готово, ступни инстинктивно вжались в пол, но подо мной теперь были только подрагивающий металл и воздух.

В нашем городе почти не было многоэтажных зданий, и на такой высоте я оказался впервые. Я попытался разглядеть свой дом, мне даже показалось, что я вижу его среди крыш и печных труб, но скоро взгляд потерял его, и я уже даже не представлял себе, в какую сторону смотреть. Я мог бы жить в каждом из этих домов, в каждом окне. Я смотрел вокруг, и мне казалось, что все, что я вижу, находится в движении. Лес подо мной двигался медленно, разреженная дымка над ним двигалась очень быстро, воздух вокруг меня мчался с бешеной скоростью, небо надо мной было плотным и неподвижным. Кабинка прошла саму высокую точку колеса, начинался спуск, и я не знал, как теперь буду там. Вдруг кабинка резко дернулась вперед, стала раскачиваться. Верхушки деревьев и дома перестали приближаться. Колесо остановилось. Ветер трепал мои волосы. Кабинка раскачивалась все сильнее. Я понял, что совершенно один. Впервые в жизни я почувствовал свое сердце. Оно было словно отдельным живым существом, которое сжалось между ребер. Ветер дул так сильно, что трудно было дышать. Я вцепился в поручень кабинки и зажмурился.

– Эй! – ветер относил звук в сторону, но я все же услышал.

Я повернул голову, глаза сразу стали слезиться от ветра. В двух кабинках от меня из-за поручня выглядывал мальчик. Его кабинка как раз должна была подняться на самый верх, и теперь мы оказались друг напротив друга.

– Эй, на мачте! – крикнул он и скорчил рожу: скосил глаза к переносице, а рот сдвинул вверх, к уху.

Потом он поднял вверх кулак с двумя растопыренными пальцами – «виктори».

Я не сразу решился оторвать руку от поручня, но потом тоже показал ему этот знак. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, а потом кабинки дернулись, колесо пришло в движение. Оказавшись внизу, я не стал его дожидаться, сразу пошел домой.

Но осенью я снова его увидел. Он перешел учиться в нашу школу, на класс младше меня. Мы с ним почти не общались, только иногда разговаривали на переменах. Он был довольно странным, в школе его дразнили из-за того, что он нашивал себе на джинсовую ветровку пуговицы, самые разные: большие и маленькие. Всем пуговицам предпочитал металлические. С каждым месяцем пуговиц становилось все больше. Когда он шел, пуговицы поблескивали на солнце, как иллюминаторы в космическом корабле, если смотреть на него в мощный телескоп. Быстрым шагом, таким, что суставы не успевают пружинить, идешь; взгляд встречается с солнцем, ветер упирается в плечи, под ногами пустой асфальт.

Однажды я спросил его, для чего он это делает. Он ответил, что, когда на нем столько круглых предметов, он чувствует себя более подвижным, практически неуловимым.

И между прочим, оказался прав: буквально неделю спустя на него напали подростки из старших классов, пытались его поймать, но у них ничего не получились. В руках нападавших оставались лишь оторванные пуговицы – теплые, тусклые диски, – а он убежал и на следующий день пришел так в школу: его ветровка была вся в развороченных нитках и в дырках, словно от пуль.

* * *

Я все-таки побывал на том, новом, колесе обозрения. Я выбрался туда к вечеру, и когда кабинка стала подниматься, я видел только переливающиеся желтые и белые огоньки города, который отсюда и сам казался упавшим на голую землю колесом с блестящими спицами. Я смотрел вниз, а потом, насколько это было возможно, вокруг, в темноту, на зарева таких же городов, лежавших в отдалении. Кабинки были освещены, и, миновав самую высокую точку колеса, я посмотрел назад, на кабинку напротив. Там была семья – родители моих лет и двое маленьких детей, мальчик и девочка. Они смеялись и ели мороженое.

* * *

Прошло еще несколько лет. Однажды летом я вышел из дому, дул теплый ветер, я подставлял ему лицо и не смотрел по сторонам. Вдруг что-то коснулось моей щеки – шершавая ткань. От неожиданности я остановился. В ту же секунду, обогнав меня, передо мной зашагал человек, одетый словно для маскарада – в длинной накидке и высокой островерхой шляпе. Вся его одежда, с ног до головы, вернее, до кончика шляпы, была обшита пуговицами – самых разных размеров. «Постойте!» – крикнул я, но человек пошел еще быстрее. Я побежал за ним. Я слышал звук – словно стук десятков маленьких кастаньет в отдалении. Металлические пуговицы поблескивали в свете редких фонарей. У меня не получалось его догнать. «Постойте!» – крикнул я опять, а потом, неожиданно для себя самого: «Постой, друг!» Я споткнулся и упал, а когда поднялся, пуговичного человека уже не было видно.

* * *

Иногда я ловлю себя на том, что представляю себе, как гигантское колесо, нависшее над нашим городом, однажды сорвется с места, оставив позади разломанную деревянную платформу, пролеты ступеней и вывороченные из земли обрывки проводов. Набирая скорость, оно покатится вдоль горизонта. Это будет, как если бы над головой вдруг нависла огромная тень, заслонила бы солнце, но тут же исчезла. Или как легкое прикосновение к волосам, после которого ты тоже касаешься их, машинально, а потом продолжаешь заниматься своими делами, но может быть, замечаешь, что воздух стал чуть более подвижным, чуть менее весомым. Это именно те секунды, когда те, кого ты никогда не увидишь, улыбаются тебе.

Точка Януса

Начнем с доказательств. Во-первых, существовал корабль. Во-вторых, были собраны образцы – грунта и малопонятных явлений. В-третьих, Джек Кохави явно что-то видел. В-четвертых, жизнь тех, кто его знал, изменилась, а в чем смысл науки, как не в преображении действительности – явном или подспудном, – когда новое знание проникает в мир, будто одна из черных дыр нашей вселенной вместо того, чтобы бесследно поглощать – объекты, слова, контуры лиц, звенья историй, – стала действовать наоборот, на отдачу.

* * *

Тот чемоданчик был найден и открыт случайно – так я думала до недавнего времени, а сейчас, прокручивая в памяти события, все больше сомневаюсь в этом. Возможно, Джек Кохави все это подстроил, привел нас к нашей «находке» либо же просто не препятствовал произошедшему. Вся эта история сделала меня очень осторожной, в том смысле, что я все время смотрю назад, в сказанные мною слова, пытаясь увидеть в них незамеченную точку поворота, Януса, где случившееся оборачивается предположением, мерцающим клубком, то ли распадающимся на элементы, то ли притягивающим их к себе – из других событий. Что значит «не препятствовал» – всматривался в то, что не видели мы: вереницу наших лиц в профиль, траектории наших движений – хаотичные, расслаивающиеся, пересекающие друг друга, и, тем не менее, укладывающиеся в одну линию, полосу, уходящую в темноту, исчезающую в ней, чтобы вновь возникнуть у той самой находки (и как, кстати, узнать, что речь идет об одной и той же линии?). Джек сидит себе, улыбается, а глаза его – в той темноте, соприкасаются с ней. Что значит «прокручивать в памяти события»? – говоря так, приходится представлять их лентой, последовательностью «до» и «после», а ведь речь идет о вихрях, пересечениях, разлетающихся на ветру лоскутах, каждый из которых рассыпается на нити, исходит слепыми пятнами. Откуда-то появляется чемоданчик Джека – пузатый, из потертой коровьей кожи, похожий на те, в которых водители рейсовых автобусов носят завтрак, дневную выручку и латунные щипцы для компостирования проездных карточек. Возможно, это Коби уносит его из прихожей Джека по ошибке, приняв за свой. На работе он его открывает и обнаруживает, что произошла путаница: вместо автобусных принадлежностей какие-то картонные коробочки, бутылочки, пробирки с переливающимся, пересыпающимся, клубящимся, подрагивающим содержимым. На крышке, изнутри – вырезанная из газеты фотография Базза Олдрина, но не в зеркальном лунном шлеме, как мы все привыкли, а другая, домашняя – в тренировочном костюме, тапочках и с прильнувшим к его щеке кокер-спаниелем.

Или, может, этот чемоданчик обнаружил Томер, когда мы, по просьбе родителей Джека, освобождали от утвари выставленный на продажу дом. Чемоданчик лежал в кладовке, среди инструментов, консервных банок с гвоздями, винтами и шурупами, мотков медной проволоки и обрывков наждачной бумаги. Мы открыли его, предположив, что там тоже содержится что-то хозяйствено-инструментальное. То есть, выходит, Джека к тому времени с нами уже не было. Все произошло после того как он начал, что называется, новую жизнь, где-то вдали от нас. А кто же объяснил нам, что именно мы держим в руках? Получается, там всё было в надписях: аккуратных белых наклейках, исписанных каллиграфическим почерком, очень мелким. Нам понадобилась лупа, чтобы их прочесть. Где бы мы ее взяли, посреди переезда? По счастью, она лежала тут же, в чемоданчике, и на ней тоже была наклейка – с надписью «увеличительное стекло», выполненной тем же мелким почерком; о чем нам пришлось догадываться, т. к. прочитать надпись «увеличительное стекло» без этого самого стекла в руках было бы, конечно же, затруднительно. Помню колбу с наклейкой «забор грунта на глубине 20 см», с координатами – в ней что-то мелкосетчатое, бесцветное, расширяющееся, налипающее изнутри на стеклянные стенки, наседающее на них, наваливающееся. «Сосуд усиленной прочности», – догадались мы и не стали его открывать. Зато мы распечатали пробирку с надписью «не-воздух», передавали ее друг другу, вдыхали из нее, пока, по нашим подсчетам, ее содержимое не оказалось в том слое атмосферы, где мы все в тот момент находились. Зачем мы это сделали, мне сейчас, годы спустя, трудно объяснить. Это, видимо, был один из тех видов группового действия, про которые каждый из участников впоследствии говорит, что «не знает, что на него нашло» и «сам бы он точно так никогда не поступил», словно они (мы) на потерявшем управление корабле, который швыряет волнами, как щепку. Как я уже сказала, возможно, это только мы потеряли управление, а Джек Кохави как раз все предвидел, предусмотрел и запланировал. Впрочем, об этом остается только догадываться. Как бы там ни было, колбу с наклейкой «Mare Imbrium, не-вода», мы все же открывать не стали. Взглянули на ее содержимое: переливающееся слюдяным снаружи внутрь, со встречным вихрем, рождающимся там, где еще есть прозрачное, – и положили на место, даже не сказав ничего, будто ее и не видели.

На первый взгляд, находка этого чемоданчика никак не вязалась с тем, что мы знали о Джеке Кохави – недоучившемся студенте, а затем – водителе такси, спасателе на пляже «Гордон», автоинспекторе, безработном. Но только – на первый взгляд.

– А ведь был же корабль, – сказал Томер, и мы вспомнили, что действительно, как это могло у нас вылететь из головы? До того как Джек перестал являться на лекции и завалил сессию, он изучал физику и инженерное дело. Корабль – Джек называл его «агрегат» – он строил долго и до последнего никому не показывал. В качестве стартовой площадки он использовал крышу заброшенной школы, недалеко от угольной электростанции. В дело шло все – строительная арматура, бойлерные бочки, автозапчасти, списанный вертолетный двигатель, доставшийся Джеку какими-то неправдами. В кабине были приклеены бумажные таблицы с расчётами орбиты луны и отметкой, когда она ближе всего к нашему пересечению широты и долготы. Траектория будущего полета была обозначена мигающими белыми лампочками. С чего мы взяли, что у Джека тогда ничего не вышло? Вроде бы дело закончилось штормовым ветром, сорвавшим агрегат с крыши здания и унесшим в море. Но это лишь известная нам версия. К тому же инцидент мог случиться уже по возвращении Джека на землю.

– И все-таки это маловероятно, – возразил Коби, – ведь Джек тогда был еще практически, подростком. Но я помню другое. Телефонные звонки!

Точно, были же звонки – «неделя звонков», как мы потом называли этот период – где-то через год после того как Джек Кохави навсегда уехал от всех нас в то самое другое будущее, что бы это ни значило в свете того, что поднимается из нашей памяти сейчас, в эти секунды. Звонили в бывший дом Джека, там в то время все еще жили его родители. Голос был вроде Джека, но какой-то тусклый, да к тому же заслоненный шорохами, пощелкиваниями и потрескиваниями. В первый раз к телефону подошел его отец. Услышав голос сына, он поначалу обрадовался, но сразу понял, что-то не так. “Can you hear me? – Звучало из трубки. – Can you hear me? We’ve had a problem here. Houston, can you hear me?” От неожиданности отец Джека тоже перешел на английский. “I can hear you, son! – закричал он в трубку, – Where are you?” Но Джек не отвечал ему, продолжая взывать к Houston, который, видимо, только один и мог ему помочь. Бедный отец тогда чуть с ума не сошел.

– А что если это была не чья-то злая шутка, как мы тогда подумали, – продолжил Коби. – Получается, это Джек и звонил, ему действительно нужна была помощь. От стресса он перепутал номер и набирал наиболее въевшийся в память, а там – слышимость плохая, вот он и не понял, что звонит не туда.

– Как бы там ни было, – сказал Томер, – проблему, судя по всему, удалось решить. Во всяком случае, кожаный чемоданчик не сгорел в слоях атмосферы, а оказался в доме Джека, в кладовке с его инструментами.

– То есть, Джек был на Луне и вернулся оттуда? – я не помню, кто из нас это спросил.

* * *

Взгляд на наш мир подтверждает, что это предположение верно, или же верно какое-то другое объяснение, которое, приди оно нам в голову, показалось бы нам столь же невероятным: труднообъяснимые происшествия прорывают ткань событий – и без того сетчатую, нецельную, и за ними нередко следуют изменения меньшего масштаба. Вернее, на первый взгляд меньшего. О значимости перемен можно судить, только увидев общую картину, подобно тому как, наблюдая поверхность Луны в телескоп, видишь продырявленную астероидами пористую поверхность. Возможно, все происходит в обратном порядке – за чередой относительно незаметных перемен следует нечто, во что невозможно поверить. По большому счету этот, видимый нам, порядок вообще не важен. Я не знаю, что движет событиями. Я пытаюсь быть точной в словах, что бы за ними ни раскрывалось, ни разворачивалось, ни исчезало.

Солнце всех августов

К нам едет Хедва, и волосы ее, как раскаленный воздух, сквозь который уходит под землю солнце.

Я пишу это теперь, когда ничего уже исправить нельзя. Ничего, включая тот август 1932 года, или это был 52-й, не помню, не суть – какой-то второй из годов. Это попытка (еще одна?) зафиксировать в памяти исчезновение памяти. Что является единицей воспоминания? Случай растворения временных координат, наложения одних на другие, при сохранении изначальной дистанции между наблюдателем тогда и сейчас? Слишком много «но». Можно ли говорить о памяти как о самодостаточной системе или же необходимы ниточки, пунктирные линии исписанной шариковой ручкой – между воспоминанием и событием, к которому оно относится? Уже не говоря о том, как измерять события и вовлеченные в них объекты – когда лица плывут сквозь лица потоками то мерными, то пульсирующими; когда происшествия раскрываются из бесцветных сердцевин, изменяя траектории, заполняя пространство другими улицами в решающий момент, невстреченными взглядами, магнитами случайностей, медузами узнанных окон, последними катерами по летнему времени. Если единицы измерения пока не установлены, то об исчезновении чего может вообще идти речь?

К нам едет Хедва, и лицо ее прекрасно, как тонкий песок, тронутый следами шакалов и цапель.

Я пишу это теперь, в этом августе, пока слово «я» еще не полностью утратило свой смысл. Это попытка оболочки зафиксировать момент собственного растворения, поскольку ответ на вопрос, что именно ее заполняло, кто именно из нас был тем, про что я сейчас говорю «я», в сложившихся обстоятельствах уже представляется невозможным. От этого августа напрямик – к тому, тысяча девятьсот какого-то там второго года: компенсирующий механизм, позволяющий обойти засвеченные контуры, лица, черты которых сменяются с такой стремительной скоростью, что глаз не успевает за этими переменами и видит лишь тень движения, туман, и фигуры людей – словно космонавты в шлемах, отражающих бесконечную черноту и повторяющиеся узоры галактик в ней. Я скольжу из этого августа в тот, как олимпиец по щербатому ледяному желобу – горы, снег, голые ветви и взлетающие с них птицы закручиваются рябой лентой, обступают непроницаемым коконом, смыкаются стенами туннеля. Мы прыгаем с пирса, солнечный свет пропитывает небо и проступает наружу, отражается от морской ряби миллионами сверкающих игл, мы летим, и в сияющем пространстве нет ничего, с чем можно было бы соизмерить скорость и движение – только раскаленный ветер. Но сразу же ветер исчезает, обруч солнца повис далеко над головами, и мы стремимся к нему, мчимся вверх – потревоженная водная толща комкает тени рыб. Выдох, вдох, вода щекочет ноздри, на востоке проступает берег, на западе – горизонт, между ними – прежние – мы, но это не так, потому что одного из нас – нет.

К нам едет Хедва, и глаза ее, как расщелины в скалах над испарившимся морем.

Я пишу это теперь, в этом августе, неважно какого года, пусть это тоже будет какой-нибудь второй год. 1842-й, 2082-й, 32-й суть такие же оболочки, и, понимая это, я чувствую, что рядом – кто-то еще. Солнце всех августов нависло над головой.

К нам едет Хедва – и губы ее, как вереницы птиц, вытянувшиеся в облаках.

Думали, там будут ее записи, она же всё время писала что-то. Открыли чемодан, а в нем только камни, самые разные – базальт потухших вулканов, гранит земной лавы, папортники, исчезнувшие миллионы лет назад, камни куриные и лунные, камни стрел и возвращений, острые и отшлифованные песком, изъеденные ветром, мчавшиеся в речных потоках и застывшие на дне океана. Собрание поначалу показалось нам настолько случайным, бессистемным, что мы подумывали даже возвратить каждый из них на свое место, но в итоге отказались от этого плана и изобрели игру. Теперь, когда кто-то из нас не помнит, мы достаем один из камней и говорим «вот то, что ты не помнишь». Игрок кладет камень на стол и рассказывает дальше.

Свидетель

Иосифу Кавакису просто не повезло. Не смог уснуть не в ту ночь, вышел пройтись не в тот час, свернул не в тот переулок, на в окнах жизнь в пути не засмотрелся и вообще оказался внимательней, чем обычно. Заметил: над асфальтом больше темноты, чем в прошлые его прогулки – там, где на мостовой каждый раз блики от фонаря, появилась тень. Она не отбрасывалась объектом, а как бы из объекта исходила, его скрывая, или наоборот, крича собой, но звук переходил в прозрачное и темное и был медленным. Теоретически, еще не поздно было пройти мимо, не придав значения увиденному, не вглядевшись, мысленно отмахнувшись – невидимый жест кисти руки в сторону от переносицы отодвигает едва замеченное и будущее за ним: людей, города, траектории, случаи, оставляя ровное пространство того, что может еще произойти. Но Иосиф замедлил шаг, словно какая-то часть него уже знала, что другого пространства нет, уже настроилась на камертон нависшей над ним катастрофы, уже шла прямо на нее, уже не могла отвести от нее взгляд. Из глубины тени проступало человеческое тело. Иосиф увидел неестественно вывернутую руку – как нос корабля, за которым из тумана следует корпус, и затем – распластанного на асфальте человека средних лет. Человек лежал на спине, голова его была повернута от Иосифа к ракушечной стене жилого дома, пальцы правой руки вытянуты, а левой, поднятой ко лбу, – скрючены и ободраны у ногтей. Он был одет в вылинявшие, протертые на коленях джинсы, домашние тапочки со свалявшимися плюшевыми помпонами и – почему-то – в белую рубашку с манишкой и черный смокинг. На белой рубашечной ткани расплывалось красное пятно, из пятна торчала пластмассовая рукоятка ножа. Иосиф не мог пошевельнуться – на долю секунды детали стали нестерпимо четкими – оторванная пуговица на правой манжете накрахмаленной рубашки, аккуратно подстриженные седые волосы на застывших висках, камни стены, испещренные бороздками разной глубины – а затем расплылись, потеряли резкость. Иосифу стало трудно дышать, подкашивались ноги. Но он все-таки сфокусировал зрение, смотрел теперь прямо перед собой и видел: фигуру в нескольких шагах от мертвого тела. Даже в этой темноте – то ли подступившей к Иосифу вплотную, то ли теперь переполнившей его и проступавшей наружу, он различал лицо – взгляд всверливается в его зрачки, проникает в глазницы, заполняет их, не уходит. «Убийца!» – выдохнул Иосиф. Он набрал воздух в легкие, хотел выкрикнуть это слово что было сил, но только шевелил губами, как бесполезная глупая рыба. Он попытался вдохнуть еще раз, но не смог. В глазах у него потемнело.

Когда Иосиф пришел в себя, он сидел на асфальте. Там, где он видел убийцу, теперь был открытый проем между домами, за ним – чернота, про которую Иосиф знал, что она – море. В глубине черноты, мерцая, медленно двигался едва различимый желтый огонек. Иосиф услышал встревоженные голоса – где-то на уровне верхних этажей, в распахивающихся окнах. Потом – все громче – звук полицейской сирены. За его спиной взвизгнули тормоза.

* * *

Иосиф Кавакис таял прямо на глазах. На наших глазах, и мы не знали, как ему помочь. Из знакомого всем нам Иосифа – ценителя жизни в таких ее проявлениях, как кофе по-турецки в круглых стеклянных стаканчиках, контрабандный арак и бурекасы со шпинатом из пекарни Абулафии, – он превращался в нечто, постепенно теряющее плотность и цвет, студенистое и легкое – настолько, что даже в памяти потом не удержать.

В полицейском участке его долго допрашивал следователь, смотрел на него с подозрением, снова и снова возвращал его в злосчастный переулок, к бездыханному телу. Снова и снова требовал повторить описание убийцы. Иосиф послушно следовал за ним туда: женщина лет тридцати, может сорока. В джинсах и ветровке. Запах дешевых духов. Кроссовки и шляпка.

– Шляпка? – переспрашивал следователь недоверчиво, даже с издевкой.

– Шляпка, – повторял Иосиф едва слышно.

Иосифа отпустили под подписку о невыезде. Напоследок ему сняли отпечатки пальцев. Угольные контуры на белом листе казались окаменелостями, моллюсками миллионы лет спустя после собственного исчезновения. Иосиф вдруг почувствовал, что ему холодно. Ежась, вышел на улицу. Светало, и в проемах между домами Иосиф видел сияющую багряно-розовым морскую поверхность. У самого горизонта застыл крошечный треугольный парус.

– Я не могу забыть этот взгляд, – говорил нам Иосиф, – в воздухе от него след, в моих глазах – пепел, след ведет ко мне, куда бы я ни ушел.

– Вы же понимаете, – говорил он, не переставая ежиться: Иосифу теперь все время было зябко; он напялил на себя, кажется, все свои теплые вещи, и, приходя к кому-нибудь из нас, просил включить радиатор, а затем придвигался к нему поближе. А на дворе, меж тем, только начиналась осень, еще даже первый дождь не прошел. – Вы же понимаете, что я – свидетель. Единственный свидетель.

Мы украдкой смотрели на часы.

Иосиф подходил к окну, осматривал улицу, закрывал жалюзи – на нас падали ребристые тени.

Однажды – мы как раз собрались у Асафа, на его новом рабочем месте; Асаф тогда устроился сторожем в бывший францисканский приют: сироты переехали, и здание ждало нового хозяина – Иосиф взбежал по лестнице, запыхавшись, путаясь в своих шарфах, и сообщил нам, что его опасения оказались не напрасны – за ним следили. «Я сразу ее узнал, – повторял Иосиф. Он не мог успокоиться, метался из угла в угол, налетел на табуретку, чуть не упал вместе с ней, – поджидала меня у подъезда, с другой стороны улицы, даже не скрывалась. И все, как я помнил – вся какая-та бесцветная, бесформенная, безвозрастная, но взгляд, взгляд ни с чем не спутать». Иосифа передернуло. Он подскочил к окну и, даже не выглянув – по своему новому обыкновению – на улицу, захлопнул ставни. Что в тот раз было и кстати – на улице начинался хамсин, один из последних в том году. Все снаружи было окутано бурым туманом, хоть вообще в окно не смотри.

Как бы там ни было, дела были плохи. Иосиф совсем сдал. Говорил, что глаза у него теперь – не его. Призывал нас заглянуть в них и самим убедиться. Некоторые из нас под разными предлогами вежливо отказывались, другие заглядывали – глаза были как глаза: серые, в крапчатую пыль, в темный дым, в черный вихрь. Иосиф переехал, приклеил себе усы, сменил имя – представлялся всем Яковом: «Кавакис. Яков Кавакис». Но, как он утверждал, ничто не помогало. Куда бы он ни шел, убийца следовал за ним, ничего не опасаясь, наглея день ото дня, смеясь над ним в открытую. «Проклятая старуха, – сетовал Иосиф-Яков, – не укрыться мне».

Скинувшись и взяв в банке ссуду, мы наняли частного сыщика – думали, чем ждать, пока к тебе придет убийца, логично найти его первыми, застать врасплох, обезвредить. Однако результаты расследования оказались неутешительны: жертву опознать так и не удалось. Несмотря на домашние тапочки, он не был местным жителем, и никому в округе он не был знаком. Соответственно, было непонятно, среди кого искать убийцу. Непонятно не только нам, но и следствию – дело было негласно признано бесперспективным и сдано в архив. Надо сказать, что последнее было для Иосифа-Якова к лучшему – вызвавшие в ту ночь полицию жильцы все, как один, утверждали, что слышали шум, но на улице никого, кроме Кавакиса не видели. И отпечатки пальцев на месте преступления были только его – даже на рукоятке ножа, что, впрочем, могло иметь (и наверняка имело) вполне безобидное объяснение. В любом случае, достаточных оснований для задержания Иосифа-Якова у полиции не было. Кавакис стал нашей судьбой – вот он сидит, нахохлившись, вот он вскидывает голову, настороженно прислушиваясь к шагам на лестнице, вот он снова оседает, исходит колышущимися складками, смотрит перед собой. Если пройти мимо него, можно почувствовать его взгляд – словно тебя касается невидимая паутина, липнет на одежду, врастает в волосы, раздается легкий треск, но она не рвется. Поэтому мимо него мы лишний раз старались не ходить. Кавакис угасал, приходилось это признать. Мы нашли ему врача, но с незнакомыми людьми он старался теперь не встречаться – избегал контактов.

* * *

В тот вечер я торопился к Асафу. От сирот в здании остались ящики с елочными шарами. Асаф развесил шары на стенах и позвал нас полюбоваться. Я уже почти пришел, уже был у подъезда, как вдруг что-то заставило меня замедлить шаг. Я остановился, и не чувствовал в себе силы идти дальше. Ноги стали будто ватные; сердце колотилось, но главное было не это – я чувствовал на себе чей-то взгляд. Взгляд упирался мне в спину, между лопаток, проходил сквозь грудную клетку тяжелым угольным лучом, давил на мои ребра изнутри. Я не мог пошевелиться. Потом вдруг луч исчез, я смог вздохнуть, смог обернуться – на улице, кроме меня, никого не было – только свет фар дальней машины скользил по стене противоположного дома.

Когда я зашел к Асафу, все стояли в центре комнаты и рассматривали наши отражения в елочных шарах. Некоторые шары были надтреснуты, и каждый из нас отражался в них по нескольку раз. В других шарах было правильное количество отражений, но наши черты искажались, оставаясь при этом узнаваемыми. Мы смотрели на множество самих себя – с вытянутыми подбородками, выгнутыми лбами, ушами-котлованами, и я вдруг понял, что надо делать.

* * *

Мы посреди комнаты, увешанной разноцветными шарами. Иосиф Кавакис тоже стоит среди нас. Он в последнее время и сам стал напоминать шарик – возвышается на нами, покачиваясь на тонких конусовидных ножках. На всех нас одинаковые шляпы с короткими полями, одинаковые длинные шарфы, бесчисленные распашонки-капусты, кутаться в которые так любит Кавакис – надо сказать, в них довольно жарко, но сейчас дело не в физическом комфорте. Я замечаю, что лицо Кавакиса изменилось. Его глаза больше не выглядят застывшими. Он смотрит доверчиво и с любопытством, как ребенок, которому сейчас расскажут что-то интересное. Лиз принесла из дома театральный грим, трудилась довольно долго. Мы Кавакисы, и во множестве нас отражаемся в разноцветных стеклах. Армия Иосифов, взмахнув на прощанье шарфами, выходит на улицу. Давай, убийца, уследи за нами. Считай мы тебя перехитрили.

Увы, радость наша оказывается преждевременной. Мы разбредаемся по городу, сворачиваем в проулки, скользим в подворотни, заглядываем в лавочки блошиного рынка, идем, не оглядываясь, вдоль заколоченных портовых складов, но рано или поздно, а на самом деле – как мы установили позже, встретившись у Асафа и сверив наши наблюдения, – ровно в одно и то же время в спину каждого из нас упирается этот взгляд, который ни с чем не спутать. Упирается, держит, опустошает. А когда, наконец, оборачиваешься – пусто там, никого.

Как она, спрашивается, это делает?

Но сдаваться рано, и поэтому тем же вечером, подхватив бутылку вина, мы все спешим во двор. Как же мы смеялись, когда Лиз нас гримировала, как же мы веселились! Мы выпытали у Иосифа все подробности внешности убийцы, расспросили его о каждой маленькой детальке. Бедный Кавакис даже устал вспоминать и рассказывать. На нас короткие куртки, лосины и резиновые сапоги. На головах у нас колпаки, из-под которых выбиваются мелкие кудряшки. К колпакам привязаны снятые со стен зеркальные шары – чтобы не было нам числа. Лиз вошла в раж и приделала нам огромные квадратные уши и длинные крючковатые носы, свисающие над верхней губой – будто мы рыбы-удильщики. А мы и есть удильщики. Сосчитать нас невозможно, но я знаю, чувствую, что мы не одни. Убийца ходит среди нас, вглядывается в тысячи зеркал, открывает гнилой рот – уж Лиз расстаралась, зачернила нам зубы через один – закрыть забывает. Запуталась, закружилась, растерялась – не может себя найти, не знает, где ее нет. Мне ее даже немного жалко, хотя о чем это я? Это победа, и всё уже ясно, но с таким противником нужно закрепить успех. Мы рассыпаемся тысячами искр, летим сверкающим градом, несемся холодным дождем, и она тоже рассыпается, рассеивается, разлетается, что же ей еще остается. И всё это кстати, всё как нельзя кстати, потому что именно в эти секунды наступает зима.

Госпожа Маоз

…Эли достает часы из кармашка на жилете и выходит на балкон. Часовая стрелка вот-вот укажет на восьмерку. Эли привстает на цыпочках, опираясь на металлическую ограду. Горячий ветер касается его лица. Воздух сегодня такой упругий, такой плотный, что, кажется, что бы ни происходило – качаются конусы кедров, где-то, вне видимости, хлопает ставень, по асфальту с грохотом катится консервная банка, – в нем остаются следы: бороздки и вмятины движений, пустоты бывших звуков. Изображение расслаивается, словно сухое зерно, от которого отстают, одна за другой, полупрозрачные мотыльковые оболочки. Стрелка часов сдвигается на долю миллиметра, солнце касается горизонта, в конце улицы. На другом горизонте восходит луна. Эли вспоминает сказку о лисе, держащей в лапах две головки сыра и откусывающей от каждой из них по кусочку. Стрелка сдвигается еще на миллиметр. Ровно восемь, на улице слышны шаги. Эли отступает в глубину балкона.

– Госпожа Мао́з никогда не опаздывает, – говорит Рудди, – ровно в восемь вечера, ну, может, без одной-двух минут, она показывается на улице Альфа́сси и проходит ее насквозь, до самого спуска в долину.

…Шаги приближаются, в этот раз они звучат как-то иначе. Эли снова делает шаг к перилам, видит удаляющуюся фигуру. В этот раз на незнакомке – деревянные сабо. Раскалившийся за день, подплавленный асфальт приглушает их стук. Все остальное как прежде – льняной жакет, прямая офисная юбка, широкополая шляпа, скрывающая тускло-каштановые кудряшки. «Парик», – догадывается Эли.

– Вглядывается в номера домов, но ни в один из них так и не зашла, – продолжает Рудди, – как это объясняется? – Он смотрит на нас, ухмыляясь. Мы медлим с ответом. Рудди уже немного достал нас своими загадками. В конце концов, никто не обязан отвечать на его вопросы. Во всяком случае, прямо сейчас. Я иду в дом и возвращаюсь с подносом: чай с мятой для Мири, турецкий кофе с кардамоном для меня, темное пиво для Гилада, для Рудди – красное вино. Уже почти совсем стемнело, небо затянуто тучами, но даже без освещения – без звезд и луны, которые проступали бы в белесых прорехах и спустя секунды скрывались бы снова, чувствуется, что где-то в вышине сдвигаются воздушные пласты, мчатся громады облаков, а здесь, внизу, почти спокойно; мы подставляем лица вечернему бризу. Пахнет дымом и впитавшей влагу уличной пылью.

– У госпожи Маоз привычка складывать числа в уме, – говорит Мири, – вернее, даже не привычка, а непреодолимая потребность. Видит число, потом другое – должна их сложить, куда бы она ни направлялась. К концу прогулки речь идет о гигантских цифрах. Ей приходится выбирать – либо короткие маршруты, либо ходить одной и той же дорогой. Тогда можно немного расслабиться и даже, теоретически, жульничать, но госпожа Маоз никогда себе такого не позволяет.

Мы обдумываем слова Мири. Гилад закуривает. Когда он чиркает спичкой, я успеваю разглядеть, что вокруг его головы вьются сотни мелких мошек, целая туча. У них полукруглые прозрачно-серые крылья. Тени от их взмахов ложатся на лицо Гилада, и оно идет мелкой рябью. Но вскоре спичка гаснет, и Гилада просто становится плохо видно, как и каждого из нас.

– Вообще-то на улице Альфасси не хватает дома, – говорит, наконец, Гилад, – а всё дурацкий спор из-за наследства. В доме номер восемнадцать проживала богатая вдова, у которой было два взрослых сына. Один был военный, другой – строительный подрядчик. Отношения у них между собой были не очень: мало общих тем для разговоров. Подрядчик был голубятником, а у военного на птиц аллергия была, да и увлечениями брата он подчеркнуто не интересовался; зато он на велосипеде ездить любил, а у подрядчика всю жизнь проблемы с вестибулярным аппаратом, и что ему делать? Не на трехколесном же кататься… В общем, совсем не было взаимопонимания. Вдова переживала и, предвидя скорый конец, решила оставить им общий дом. Ей это правильным в тот момент показалось. Когда вдова писала завещание, она разнервничалась и заплакала. Слезы, значит, капнули на бумагу, туда, где имя брата-подрядчика было записано, и чернила растворились. Имя военного стоит, а вместо подрядчика – клякса. Вдова ничего не заметила и вскоре умерла. А военный – брату: «Ничего, мол, не знаю. По этому адресу в документе не значишься». Буквально на следующий день военного призвали на спецоперацию. Они мчались на джипах сквозь пустыню, им навстречу – стена песка, а в ней какие-то фигуры мелькают, фрагменты лиц, факелы, пистолетные дула. И вот идет он по своей улице, ботинки оставляют песчаные отпечатки, из ушей сыплется белая пыль, в кулаке он сжимает ключ, подходит к дому, а дома – нет. На его месте сквер, аккуратный такой, там какие-то женщины с колясками, дети играют в разведчиков, и – что его добило – надо всем этим, в вышине, кружит стая голубей. Их перья сияют на солнце так, что, глядя на них, приходится жмуриться – вы знаете, какое тут днем бывает освещение, не мне вам рассказывать. В общем, он постоял там, развернулся, ушел, и больше его не видели. Потом выяснилось, что брат-подрядчик перенес дом на соседнюю улицу. На ней тогда строительство шло полным ходом, и как раз рядом с уже готовым домом номер восемнадцать оставался пустырь. Подрядчик разобранный дом туда и перевез, и заново отстроил. Он потом еще долго через газеты к брату обращался, мол, в нашем доме все, как прежде, только адрес поменялся, но тот так больше и не появился. Говорили, в пустыню вернулся. С тех пор подрядчик всюду строил по два дома номер восемнадцать – «а» и «б», а иногда просто 18 и 18, и никто его ни о чем не расспрашивал.

– А при чем здесь госпожа Маоз? – спрашивает Рудди.

– А при том, что номера домов так никто и не исправил, – отвечает Гилад, – все привыкли, что за домом семнадцать сразу девятнадцатый идет, и никто не обращал на это внимания. А госпожа Маоз шла по той улице однажды, совершенно случайно, и увидела, что порядок нарушен. С тех пор она там и ходит, и в номера вглядывается, уже почти машинально. Будто каждый раз в глубине души надеется, что сегодня все окажется на своих местах, что, может, показалось ей.

Ветер усилился, хлопает деревянная калитка. Рудди подливает себе еще вина и говорит: «Номера домов на улице Альфасси вообще перепутаны. Все. И никому до этого дела нет – мало ли несуразицы вокруг. Местные и так знают, кто где живет, как, впрочем, и почтальоны. Причина тут в другом».

– В чем? – спрашиваем мы.

– А в том, – Рудди пытается расставить на столе опрокинутые ветром пустые стаканы, – что никакая это не путаница. Номера домов составляют специальный шифр. Что нам вообще известно про улицу Альфасси? Там же под землей сплошные гробницы и катакомбы, секретные двери, заброшенные туннели двухтысячелетней давности. В одном из туннелей – сокровища. Об этом знают во всем мире несколько человек, вот они и обмениваются посланиями: одеваются монтерами, меняют на домах таблички с номерами, на что, опять же, никто из жильцов внимания не обращает – мало ли кому что в голову пришло.

– И госпожа Маоз о чем-то догадалась?

– Да, именно так. Может, встретилась с кем-то из них взглядом, и знаете, как бывает – несколько секунд, и все становится другим.

– Она обратила внимание на смену табличек, поняла, что это неспроста, – говорит Гилад.

– И даже почти вычислила секретный код, – продолжаю я, – и теперь… о, Боже!

– Ей грозит опасность, – Мири прикрывает рот рукой.

… Восемь вечера, Эли выходит на балкон. Город окутан песчаным облаком. Все вокруг кажется желтым – даже небо. Эли даже не столько слышит, сколько угадывает на улице знакомые шаги.

…Капитан полиции в отставке Авиад Фукс кладет на обеденный стол полотенце, а на полотенце – именной револьвер и картонную коробочку с пулями. Оружие хранится в сейфе, код от которого записан на приклеенной к его дверце записке. В квартире капитана Фукса таких записок появляется все больше и больше. Сегодня к ним добавился листок бумаги с его собственными именем и фамилией – над зеркалом в ванной. Авиад Фукс встает и делает глоток воды из стоящей на столе чашки. Он берет в руки револьвер, потом кладет его на стол и встряхивает полотенце. «Столько песка, когда успело его намести?». Затем он возвращает полотенце на стол, заряжает револьвер и собирается поднести его к виску. Порыв ветра распахивает окно, оно ударяется ручкой об отштукатуренную стену. Стекло разбивается. От неожиданности у Авиада Фукса сводит руку.

… В шуме ветра Эли различает странный звук – что-то вроде хлопка. Шаги обрываются. Эли бросается к перилам, пытаясь разглядеть, что происходит. Перед балконом раскачивается крона акации. Фигура за ней то видна, то заслонена сотнями мечущихся линий и пятен. Она кажется составленной из лоскутов, теней, не связанных друг с другом фрагментов. Они заполняют собой пробелы между ветвями, потом в ветвях снова становятся видны лишь смешавшиеся с желтой пылью сумерки. Ему кажется, что под кроной появилось нечто бесформенное. Песок попадает в глаза, Эли трет их кулаками. Дерево расплывается, улица становится темным пятном, по которому плывут сероватые вихри. Изображению постепенно возвращается четкость.

Мы идем в дом. Мири, Рудди и Гилад уже внутри; на веранде горит свет. Я смотрю на раскачивающиеся силуэты деревьев. Один из стаканов все-таки падает со стола и разбивается вдребезги. На долю секунды мне кажется, предметы вокруг меня не имеют объема, и, если ветер подует еще хоть чуточку сильнее, все, что я вижу, просто схлопнется и улетит прочь. Я захожу на террасу.

…Госпожа Маоз слышит звон разбитого стекла, а затем резкий стук. Она останавливается и оглядывается. Справа от нее огромная акация, за ней ничего нельзя разглядеть. Она поворачивает голову налево. Видимо, там и разбилось окно. Она видит, как ветер кружит в комнате какие-то бумажки. У стола стоит старик. Они смотрят друг на друга. Старик выглядит растерянным. Потом он выходит из комнаты и гасит свет.

…Госпожа Маоз продолжает свой путь. Она слышит сирену «скорой помощи». Звук приближается, но мигающие красные огни рассеиваются в тумане, преломляются в повисших в воздухе водных каплях, скользят вдоль темных холмов. Машина «скорой помощи» проносится мимо, ослепив ее светом фар. Госпожа Маоз оборачивается ей вслед, покачивает головой, кутается в шарф, ускоряет шаг.

Анат и ее друзья

Анат, разумеется, объясняла мне, в чем дело – довольно редкое состояние, при котором человек не выходит из дома и даже в окна не выглядывает, держит их занавешенными. Я говорил: «Давай я тогда к тебе в гости приеду». А она смеялась и отвечала: не надо, не приезжай, давай лучше так поговорим. Мы и говорили, слышимость была прекрасная, хотя работа у меня такая, что иной раз не знаешь, где окажешься. Но голос был одним и тем же – тихим, чуть хрипловатым и очень ясным. Мне иной раз казалось, что Анат где-то совсем рядом – выгляни в окно, увидишь ее в квартире напротив. И несколько раз я ловил себя на том, что подхожу к окну гостиничного номера, отодвигаю штору – передо мной были ночные офисные здания, были долины с голубоватыми огоньками деревень, было море, над которым летели самолеты со спящими пассажирами, а Анат там, конечно, не было. Я задергивал занавеску, ложился, не сняв куртку, на кровать и говорил в телефонную трубку: «Представляешь, что я сегодня видел?»

* * *

…Сегодня была в парке. Погода, конечно, ужасная. Сама теперь не могу себе объяснить, зачем меня туда понесло. Были уже сумерки, я долго шла – там есть большой участок почти без деревьев, за рекой, я тебе, помнишь, рассказывала. Почему-то не зажглись фонари, была метель, и мне стало казаться, будто я иду внутри карандашного рисунка. Ну и я, конечно, сразу о тебе подумала, об этих твоих листках бумаги на стенах. Внутри рисунка холодало, болели пальцы, и было уже непонятно, где какая сторона света, и сколько еще предстоит идти. Я вдруг поняла, что не уверена, что смогу отсюда выбраться. Мне казалось, что с каждым моим шагом шансы на то, что я дойду до края парка, стремительно уменьшаются. Должно же быть наоборот, правда? И вдруг появилась та собака. Высокая – мне почти по пояс, белая. Я увидела ее слева, чуть поодаль. Потом она выбежала на тропинку – то есть, получается, я все это время все же шла по тропинке – приблизилась ко мне и поставила мне на плечи лапы. Даже не поставила, а так, знаешь, толкнула меня в плечи – как пловец, когда он от бортика отталкивается, чтобы развернуться. Вот и она развернулась и почти сразу исчезла из виду. Я шла, ее высматривала, но ее нигде не было видно. А потом вдруг вижу – я вышла на ту улицу, которая парк на две части разделяет. Мне при этом все время казалось, что я вообще иду в другую сторону. Вышла и как раз увидела, как к остановке автобус подъезжает, фары его.

* * *

Я часто думал о ее рисунках, об этой комнате. Обо всех наших историях, в которые она вглядывалась, которые располагала в понятном только ей порядке. То есть, я совершенно уверен, что расположение рисунков не было случайным. Я не знаю, в какой технике Анат рисовала. Скорее всего, при таком освещении это был уголь, или тушь, или карандаш.

* * *

…Вроде бы, фрагмент улицы, ничего такого, а я там минут пятнадцать стоял и не уходил, представляешь? Длинный дом, покрытый желтой штукатуркой. В метре от стены – дерево, без листьев, просто – черные мокрые ветки. Я же говорю, ничего особенного. А я стоял и смотрел.

* * *

– Анат, знаешь, я видела тебя во сне. Будто я иду по улице и с лицом у меня что-то не в порядке. Прохожие на меня смотрят и тут же отворачиваются в панике. Я захожу в твой подъезд, поднимаюсь по лестнице, навстречу какие-то люди – завидев меня, уже чуть в обморок ни падают. А потом я оказываюсь в твоей комнате. Все стены увешаны рисунками, от пола до потолка. Места не хватает, и листки бумаги выглядят как бахрома. Еще это выглядит так, будто я оказалась внутри бумажного иглу. Ты меня встречаешь, и тебя мое лицо не пугает. Наоборот, ты внимательно в него всматриваешься. Я наконец-то чувствую, что могу вздохнуть спокойно. Только вот сама ты тоже странно выглядишь. Лицо у тебя совершенно нормальное, а тело и голова словно состоят из геометрических фигур, да еще и неправильно друг к другу подогнанных, смещенных.

* * *

…Да, блин, я даже не понял, что это было. Вот, тебе рассказываю. Сижу я, значит, в патрульной будке, один. Ребята уехали на вызов, а я чай пью из термоса, да радио слушаю – там как раз наши со шведами в хоккей играли. И тут – даже не знаю, как это описать. Я почувствовал ужас. Телом почувствовал. Ужас начался в пальцах ног, и в несколько секунд всего меня охватил, до макушки. Я выключил радио, погасил свет, лег на пол. Полежал так несколько минут, успокоился немного и думаю: «Охренел, что ли?» Но встать не могу, хоть ты тресни. Только голову от пола подниму, опять ужас этот. Наконец вроде отпустило. Я встал, открыл дверь. В это время суток машин на трассе мало. Было очень тихо, как, знаешь, бывает, когда снегопад недавно закончился. Я хотел было вернуться в будку и тут заметил метрах в двадцати на снегу какую-то линию. Подошел, а там следы – шли двое. Следы вели из лесополосы, за будкой, а потом под острым углом в нее же возвращались. Что-то было не так, я знал, что должен пойти и проверить, в чем дело. И опять – не могу сдвинуться с места. Взрослый дядька, в кобуре табельный макаров. Нет, стою. Я вернулся в будку, стал ждать нашу патрульную машину. Ребята вернулись минут через двадцать, но к тому времени опять пошел сильный снег, следы полностью засыпало, и мы никого не нашли.

* * *

Однажды – это было летом – телефон перестал отвечать. Я попытался написать на электронную почту – тот же результат. Это было непохоже на Анат. Я забеспокоился. Я знал, что у нее довольно много друзей, но между собой мы знакомы не были. И все же кого-то она, бывало, в разговорах со мной упоминала. Это заняло несколько дней, но я вышел на одну ее знакомую, которая знала, где живет Анат. Назавтра знакомая пошла туда. Дверь была распахнута, ремонт был в самом разгаре. Рабочие заканчивали красить стены. Они сказали, что хозяйку квартиры похоронили неделю назад – вроде бы сердечный приступ, а что вы хотите при такой экологии? Сказали, приходили люди из полиции, рассматривали стены. Там было много рисунков, но полицию больше заинтересовали поляроидные фотографии. Они там тоже были – ей, видимо, присылали. Полиция надеялась, что на них будет изображен кто-то из ее близких, чтобы ему сообщить, что так, мол, и так. Но там оказались только какие-то рыбины, барханы, самолеты, айсберги.

* * *

Проезжая по улицам Мосула, лавируя среди воронок, груд камней, каркасов автомобилей, всматриваясь в черные остовы многоэтажек, я заметил в одном из оконных проемов яркую вспышку. Я зажмурился – точно как прежде, и пригнулся на сиденье, закрыв голову руками – рефлекс, отработанный в последний месяц. Когда я выпрямился и открыл глаза, я увидел, что в этом окне полыхало, отражаясь, солнце. Похоже, это было единственное уцелевшее стекло на всей улице. Когда мы поравнялись с этим окном, я попытался туда заглянуть, но, конечно, ничего не разглядел.

Несколькими часами позже, уже в аэропорту, я вытащил, было, из кармана телефон и только в этот момент окончательно осознал, что больше не могу поговорить с Анат.

* * *

Вряд ли я когда-нибудь вернусь в Мосул. Даже если бы так произошло, скорее всего, там уже не было бы этого дома. Но отразившаяся в том стекле вспышка остается, существует в одном из уголков моей памяти. Иногда мне хочется на нее посмотреть, и я закрываю глаза.

Перекресток пропавших без вести

Евгения Михайловна включает торшер и берет в руки пачку писем.

На улице, двенадцатью этажами ниже, дети играют в мяч. Она слышит их голоса, удары резинового мяча об асфальт и звон проезжающих мимо трамваев.

«Уже неделю, как прибыли в Н. Нас расположили в здании бывшего санатория, частично разбомбленном. В зале, который, по всей видимости, был столовой, обнаружились сложенные в штабель шахматные доски. Я взял одну, расставил фигуры…»

Евгения Михайловна смотрит в окно.

Закат охватил почти все небо. Кажется, что и ее комнату сейчас заполнит сияющий, красный воздух.

«…передовую. Где-то очень далеко слышны взрывы. Ночевать приходится на земле, укрывшись шинелью. Самое странное, что я окреп и, физически, чувствую себя лучше».

Евгения Михайловна закрывает глаза.

Она продолжает видеть строчки, местами расплывшиеся, местами почти потерявшие цвет. Эти строчки, как радиоволны, идут сквозь десятилетия, прошедшие без вестей, без голоса, без координат. И, когда удается направить взгляд навстречу этому движению, то где-то на другом конце пространства пустота сгущается в комок, и ты чувствуешь его, чувствуешь там жизнь.

А пальцы, у пальцев свое чтение – шершавость, борозды, ложбинки; изгороди, за которыми можно спрятаться, ямы, где можно укрыться ветками; мелкие реки, дощатые мосты. Земля, упав на которую осознаешь каждый сантиметр своего тела и жалеешь, что не можешь стать плоским, невидимым, исчезнуть. Леса, в которых все идет своим чередом: растет трава, скользит тень зверя, стучит по стволу дятел, день сменяет ночь, и ты вдруг понимаешь, насколько ты один.

Евгения Михайловна выключает свет. Какое-то время она сидит в темноте, а потом идет в спальню, ложится, долго не засыпает.

Ей снится, что в дверь стучат, пришел почтальон, протягивает ей конверт. Не тот, страшный, треугольный с печатью, с чужим почерком, а самый обычный, с разноцветными марками и индексом, старательно выведенным шариковой ручкой. «Это ошибка, – говорит Евгения Михайловна, – я каждое утро проверяю почтовый ящик, открываю его настежь, но я знаю, что этого письма не может быть, писать его некому, такой руки больше нет, по сухожилиям течет грунтовая вода, мышцы стали землей, кости – песком.

– Как знаете, – пожимает плечами почтальон.

– И конверт, – говорит Евгения Михайловна, – вы посмотрите, на нем дыры от пожара, из дыр сыпется зола, растет колючая трава, в нем камни, сломанные ракушки, разбитые стекла, засохшие ветки – мне не могли такое прислать.

– Тогда распишитесь, – отвечает почтальон, – здесь и здесь.

– И слова, – говорит Евгения Михайловна, – слова, как птичьи лапки, следов не оставляют, спешат, но не приближаются. Я их не знаю, языков таких не знаю, букв таких не знаю.

Но почтальон уже успел уйти, в дверях никого нет.

Евгения Михайловна садится в кровати. В висках стучит, дыхание сбивается. «Конверт, – вспоминает она, – конверт от первого письма». Она бежит в большую комнату, открывает ящик буфета, находит жестяную шкатулку с документами – там пожелтевшие счета, открытки с новогодними елками, справки, несколько фотографий, и, наконец, конверт. На нем обратный адрес, как в мирное время, городской, а не полевая почта, как стало потом. Они с мамой еще удивлялись – война, неразбериха, и вдруг приходит гражданское письмо, со штемпелем, самым обычным. Город Н., улица, номер дома. Он пропал на сотни километров восточнее, о том городе тогда никто не подумал. И потом, как может быть, что то, о чем писал человек, существует, а его самого – нет.

Она собирается, запирает квартиру, спускается на лифте. Открывая дверь подъезда, вспоминает, что забыла проверить почтовый ящик – впервые за все эти годы. Она медлит, но не возвращается, выходит на улицу.

Евгения Михайловна спешит к метро. Воздух пахнет бензином, дождем и свежесрезанной травой. На вокзале оказывается, что поезд в Н. отходит через час. И ехать всего лишь сутки. Утром уезжаешь, утром же и приезжаешь – солнце остается ровно там, где было.

Евгения Михайловна сходит с поезда в Н. Останавливается на перроне, пытается отдышаться. «Адрес», – напоминает она себе. Ведь должен же быть перекресток, где пропавшие без вести встречаются с пропавшими без вестей. У здания станции тормозит троллейбус, она заходит внутрь. Они долго едут по узким улицам с палисадниками, с бежевыми двухэтажными домами – деревья смыкают кроны над крышами. Потом троллейбус выезжает на проспект, набирает скорость. Он мчится мимо шестнадцатиэтажных башен. Над ними – высотные краны. Троллейбус сворачивает, она слышит, как объявляют ее улицу; выходит. Дома здесь еще не достроены, в окнах нет стекол. Вдоль дороги кучи гравия и песка. Она проходит чуть дальше, по правую руку видит пустырь. «Тот самый санаторий», – она каким-то образом это знает. Она замечает вдали на асфальте что-то красное, крошечную точку. Точка приближается, теперь она видит, что это – резиновый мяч. Евгения Михайловна наклоняется, берет в руки нагретый солнцем шар. Она оборачивается по сторонам, высматривая детей, которые в него играли, но вокруг никого нет.

Евгения Михайловна отпускает мяч. Пора возвращаться домой.

Там ветер

И сейчас, тридцать лет спустя, я вспоминаю ту зиму – 1984 год, мне семь лет, меня отправили к тете, в гости, пока мама выздоровеет. Тетя живет далеко от нас, к ней нужно ехать на метро, а потом на автобусе и на троллейбусе. Днем, когда тети нет дома, я выхожу на балкон. Я хочу увидеть, где находится мой дом, но не знаю, в каком направлении нужно смотреть. На балконе очень сильный ветер. Кажется, еще несколько секунд, и глаза заледенеют, и в них будет отражаться все, что происходит вокруг: в светлое время суток – летящая к горизонту птица, кроны деревьев; вечером – разноцветные окна, блестящий под фонарями снег, огоньки на высотках и заводских трубах.

Утром тетя говорит, что сегодня хорошая погода, и мы пойдем гулять. Она говорит, что к прогулке надо подготовиться, и достает из стенного шкафа картонную коробку. Вообще-то я и сама уже заглядывала в тот шкаф. Пока тетя была на работе, я читала про человека с рассеченной губой и голубой карбункул. Потом я прислушивалась, не прячется ли кто-то в квартире. А потом я решила, что сама могу спрятаться. Шкаф был подходящим местом. Там было мало вещей, только коробки и чье-то зимнее пальто. Получилось очень удачно: я забралась за пальто и сидела там, стараясь не шевелиться.

Коробка плотно закрыта крышкой, у тети не сразу получается ее открыть. Я жду, что там окажется теплая шапка или варежки или, если приготовления совсем уж серьезные, – карта и компас: тетя живет рядом с огромным парком. Но тетя достает из коробки фотоаппарат. Она говорит, что мы пойдем на фотопрогулку. Я никогда раньше не ходила на фотопрогулки. Мы одеваемся и выходим на улицу. Тетя фотографирует проезжающую мимо машину с пустой беличьей клеткой на багажнике, мальчика, мчащегося на ногах с горки, скворечник, из которого только что выглянула птица. Потом она улыбается и протягивает фотоаппарат мне. Фотоаппарат довольно тяжелый и очень холодный. Я долго кручу колесики на объективе – тетя мне показала, как это делают. Я фотографирую кошку, которая внимательно на что-то смотрит. Я пытаюсь проследить за ее взглядом, но ничего не вижу. Я это тоже фотографирую.

Мы вернулись домой, и я ждала, что тетя будет проявлять пленку и печатать фотографии – я по телевизору видела, что так делают: горит красный свет; при этом свете кажется, что все состоит только из теней и эти тени очень густые и тяжелые. Из воды, которая тоже тяжелее и медленнее обычной, проступает то, что мы увидели раньше – проявляется, чтобы быть среди нас. Но тетя сказала, что это несущественно, слишком много химии и техники. Сказала, что то, что нам удалось заметить, останется и так, а остальное пусть движется дальше. Я спросила, зачем тогда, вообще, пленка, но тетя ответила, что пленка должна быть, и самая лучшая, иначе мы увидим гораздо меньше.

Перед следующей прогулкой пленка в фотоаппарате закончилась. Тетя сказала, что нужно дождаться вечера. Вечером она принесла из шкафа пальто и фотоаппарат. Тетя была небольшого роста. Пальто рядом с ней казалось огромным. Она положила его на спинку дивана и выключила свет. Через несколько секунд мои глаза привыкли к темноте. Сначала мне показалось, что тетя обнимает пальто, но потом я разглядела, что тетя просунула руки в его рукава. Внутри пальто что-то двигалось, постукивало и шелестело. Потом раздался громкий щелчок, и тетя сказала: «Готово!»

Она включила свет. Пальто лежало на спинке дивана. Оно снова было плоским и неподвижным. Я заметила в руке у тети черную цилиндрическую коробочку. Она положила ее в шкаф, в одну из картонок. А потом вернула пальто и фотоаппарат на место.

На следующий день мы снова гуляли. Мы фотографировали тугой лед на озере в парке, ствол дерева, на котором застыла смола и проступал иней; елочные игрушки в витрине магазина, сквозь которые двигались машины и пешеходы, и мы с тетей тоже где-то там были, но не двигались, а стояли и смотрели.

Вечером тети не было дома. Я старалась думать о чем-нибудь другом, но мысли возвращались к этим черным цилиндрикам, к замеченному, которое хранится в чьей-то памяти и только там. Я долго не решалась, но потом все-таки открыла шкаф и вытащила первую коробку. Матовые пластмассовые цилиндрики лежали ровными рядами, заполняя ее всю. Я взяла один, наугад. Там были белые деревья на фоне черного неба, белые лодки на черном песке, черные дома с белыми окнами, улыбающиеся люди со светящимися волосами. Я не верила собственным глазам. Я хотела рассмотреть снимки еще раз, понять, в чем дело, но изображение на пленке делалось все менее различимым. На следующий день я заболела, и мы остались дома. А потом началась весна, и за мной приехала мама.

С тех пор я виделась с тетей несколько раз. Потом она переехала в другой город. Письма от нее приходили все реже. Иногда я пытаюсь вспомнить, где она жила. Я выхожу на балкон своей квартиры, но я не знаю, в каком направлении нужно смотреть. Прошло много лет, но, бывает, я ловлю себя на том, что восстанавливаю изображение на той пленке. Ее можно заполнять самыми разными цветами. Небо может быть пасмурным или голубым. Лодки могут быть зелеными, красными, темно-синими – какими угодно. У каждого времени есть свой оттенок. Небо всегда было синим, но люди каждого из времен жили в немного другой синеве. Я пытаюсь представить себе, какой она была. Иногда мне кажется, что, чем подробнее я вспоминаю, тем быстрее движется то, что осталось незамеченным.

Мой старший брат

Конечно, брат был. Итай всегда это знал. Был среди книжек, которые Итай обнаружил на чердаке, аккуратно сложенными в картонной коробке. Он тогда открыл коробку и вспомнил, как в новостях передавали про случайно найденную геологами пещеру, а в ней тысячи существ – десятки прежде неизвестных ученым видов ящериц, тритонов и улиток, прозрачных, медленных, не готовых к человеческому взгляду. Пыль впиталась в переплеты с парусниками, сыщиками, застывшим среди галактик космическим кораблем. Итай листал ломкие, слежавшиеся страницы – вслед за чьими-то пальцами, чужими, близкими, давным-давно касавшимися этих же букв. Книги были изданы за несколько лет до его рождения. Брат, конечно же, был, иначе чей это был пластмассовый дом с проволочными человечками, с прорезанными лезвием окнами и дверью? – Итай нашел его в отцовском ящике с инструментами, там же, на чердаке. Брат появлялся на выцветших цветных фотографиях – папа, мама и оторванный – ровно, по линии сгиба – кусок карточки. Кто еще мог там быть, спрашивается?

Это были доказательства, следы присутствия, но брат существовал и без доказательств. Однажды Итай его увидел. Это случилось в одиннадцатом классе, на школьной экскурсии. Они спустились в ущелье и шли вдоль пересохшего ручья, под отвесными скалами, на которых, то тут, то там, проступали ребристые спирали – окаменевшие моллюски. Он касался их, и там, где десятки миллионов лет назад была студенистая плоть, теперь был горячий воздух. Становилось все жарче. Небо было ярко-синим и гладким, солнце отражалось от него. Он шел, почти зажмурившись, стараясь не смотреть вверх. «Вода! Вода!» – закричал кто-то впереди, и он побежал на этот крик, потому что у самой воды в том ущелье не было ни запаха, ни звука, ни расстояния до человека. Источник возник перед ним – он оттолкнулся от тропинки, прыгнул вперед и тут же перестал дышать – холод сковал грудную клетку. Итай попытался нащупать ногами дно, но дна не было, воды тоже не было, как если бы холод сам стал субстанцией, попав в которую застываешь в последнем движении, в напряжении всех мышц, а потом становишься длинным, бесформенным, невесомым и скользишь вниз, не встречая сопротивления. Он почувствовал, как кто-то дернул его за волосы. Потом, когда холод отступал, Итай заметил сбоку, слева, на границе поля своего зрения, серое пятно. Вечером, когда он вернулся домой, у него поднялась температура – воспаление легких. Жар держался несколько дней. Итай помнил, как все, что он видел вокруг – комната, лица родителей, дерево и поворот шоссе за окном, все то же гладко-синее, сияющее небо, – раскалывалось на миллионы треугольников, разлеталось, перемешивалось. Потом температуру удалось сбить, Итай с рудом открывал глаза, по его лицу стекали капли пота. Треугольники возвращались на прежние места, их стыки плотно соединялись, не оставляя ни щелки. Всё стало как прежде, только пятно сбоку теперь сделалось объемным – почти прозрачный клубок, не имевший четкого контура, просто постепенно переходящий в невидимое, растворявшийся в комнате, и в этом растворении и оказывалась укорененность. Это был брат. Итай уснул и впервые за последние несколько суток проспал всю ночь.

О брате надо было узнать как можно больше, и Итай придумал способ. Он вглядывался в висевший в воздухе слева от него туманный клубок, а потом быстро переводил взгляд в противоположную сторону. То, что там оказывалось, было про брата, было его посланием. Он видел одноглазую кошку, крадущуюся за ящерицей, видел начищенный до блеска замок на двери заброшенного дома, видел ведро красной краски, забытое посреди мостовой, видел сверкавший на солнце белый аэростат, видел старика, плачущего у автобусной остановки, видел огни. Он пытался соединить знаки, провести линии.

Так прошло несколько месяцев. Однажды поздно вечером, возвращаясь домой, Итай, уже по привычке, увидел слева брата, а потом резко перевел взгляд вправо. Мотоциклист мчался прямо на него. В опущенном стекле шлема отражалась пустая площадь, шары фонарей. Итай успел заметить собственное растерянное лицо. Он прыгнул назад, поскользнулся, упал на запястье, вскрикнул от боли. Мотоцикл пронесся мимо, пересек площадь и врезался в витрину напротив. Итай поднялся с земли. Ноги плохо его слушались. Под подошвами ботинок хрустели осколки, выла сигнализация. Он посмотрел в сторону. Там, где раньше был брат, теперь был теплый ночной воздух. Линии и знаки оставались с ним.

Читающие в темноте

Куда уводят слова? Что в них, если закрыть глаза и сосредоточиться? Например, «человек». У меня – скрученный из проволоки каркас с бьющимся среди медных ребер сердцем, под ним черный туман земли. У Джо – смеющаяся маска, из ее глаз вырывается белый огонь; маска отдаляется, уменьшается, становится одним из светящихся ночных окон. У Кати – вихрь ультрамаринового, его края разлетаются галактиками, астероидами, солнцами. Что такое «солнце»? Слова дробятся до бесконечности, за каждым пространства, переходящие одно в другое. Должен быть способ встретиться, – решили мы, – а если такого способа нет, нужно всегда отдавать себе в этом отчет. Так родилось наше сообщество читающих.

* * *

Получил конверт от Джо. Выключил свет, изучал. Запах не распространяется, а улавливает и оставляет в себе всё. Пойманное становится острым; короткое вытягивается, глухое делается звонким. Все объемное, но нельзя попасть внутрь: нет места, остаешься снаружи. Снаружи запаха, снаружи воздуха, снаружи дерева; потом сливаешься с ними и снова оказываешься вне их. Щелкнул выключателем. В конверте какие-то щепки; пахнут смолой. Привет, Джо.

* * *

Пишу Кате. Кварцевые бусины кладу в конверт. Гладкое сталкивается с гладким, звук ударяет звук, ударяет звук. Деревья, качаясь, касаются друг друга тенями. Сонар нащупывает корабль, ушедший в дно мачтами.

* * *

Письмо от Джо. Живое уходит сквозь воронку. В осоке на берегу сидит ящерица, считавшаяся вымершей. На глобусе-голограмме вспыхивают и гаснут огоньки. Что за каждым из них? Я сосредотачиваюсь, но пока не могу разглядеть.

/пустая ракушка садовой улитки/

* * *

Джо достает из конверта кусок серого картона. Это от Кати. Джо проводит по картону пальцами. Волокна ничего не сообщают, словно дерево стало стеклом; словно рыба стала льдом. Лед вытягивает явления из самих себя, заменяет их собой. Оттаявшие рыба, или дерево, или дом возвращаются не сразу (неважно, мертвые или живые). Прежняя рыба, прозрачная и невесомая, находится где-то рядом и вплывает в себя, заполняя оставленные льдом клетки. Пахнет пеплом и сыростью. Джо вдыхает запах и вспоминает давнюю поездку на вулкан. В туристическом автобусе работал кондиционер. В салоне демонстрировали фильм про лаву и ее исследователей: люди в огнеупорных костюмах приближались к жерлу огня и вонзали в него специальные датчики. Автобус карабкался по серпантину. Ввысь уходили стволы деревьев; гигантские папоротники ластились к стеклам. Наконец, под колесами зашуршал гравий, автобус остановился на парковке. Все вышли. «Вулкан» – фонтан огня, вода огня, земля огня. Но вокруг, куда ни посмотри, была черная пустыня. Сожженные холмы перемежались черными долинами и уходили к горизонту. Над головами людей, закрыв собой все небо, нависло серое облако. Только в одной из сторон света – кажется, это был юг – между облаком и пустыней вытянулась ярко-синяя щель.

* * *

Синее неподвижное небо за полуоткрытой створкой деревянной ставни. Дует ветер, но небо не приходит в движение. Створка ставни покачивается на застывших петлях.

/Весточка от Кати: песок, оставленный ветром на подоконнике/

* * *

Мир заполняется знаками. Расщепленная ветка: резкий запах древесного сока, подрагивающие вертикальные линии – от земли до ее первого отражения. Свет фар в горах. Мокрое птичье перо, прилипшее к стеклу. Шорох среди скрежета, стрекот среди шепота. Зернышки риса на асфальте. Письма могут быть без адреса, послания – без отправителя.

Мы разговариваем друг с другом.

Ртуть

Я не знала, кто нарисовал этих кошек, да это было и неважно. Просто однажды я увидела, что они есть. Я шла в школу, обычной дорогой. Сначала по тротуару, вдоль шоссе, а потом нужно было перейти на асфальтированную тропинку, ведшую вглубь квартала – мимо гаражей, железнодорожной поликлиники, какого-то завода с кирпичной трубой и мимо дома за высоким забором. Все дома в нашем районе были кирпичными, а этот – деревянным, неизвестно как сохранившимся. Дом был двухэтажным, сколоченным из досок, покрашенных зеленой краской. Краска давно облупилась, пошла трещинами, в которых проступала темная, набухшая от дождей древесина. Иногда мне казалось, что если дождь продлится дольше – неделю или, может быть, месяц, – это темное и волокнистое выбьется на поверхность, вывернет доски наизнанку, краской внутрь. Калитка в заборе была всегда заперта на замок, но в доме все же кто-то жил – в окнах второго этажа, видных с улицы, стекла были целыми и чистыми – во всяком случае, они блестели на солнце. Однажды, когда я шла там вечером, мне показалось, что в окне горит свет. Но он был тусклым, горевшим, казалось, не в самой комнате, а где-то в коридорах – так что я не была уверена.

В тот день я шла, почти не глядя по сторонам. Было начало осени, на кустах, росших вдоль тропинки, выросли белые ягоды. Многие из них уже упали на асфальт и смешно щелкали, если попасть на них ботинком. Я смотрела под ноги. Когда я поравнялась с деревянным домом, что-то заставило меня остановиться. Сбоку, там, где, если не смотреть туда прямо, всегда было темное пятно, что-то изменилось. Я повернула голову. За растущими вдоль забора кустами было что-то нарисовано. Я подошла поближе и раздвинула ветки. Я увидела крышу, покрытую серым металлом. Над крышей горели звезды. Вдалеке светились окна многоэтажек. На крыше сидели кошки. Две из них смотрели друг на друга, а третья, маленькая, – прямо на меня. Кошки побольше были черными, а маленькая – серой, с белым пятном между ушами. Я заметила, что перед каждой черной кошкой на крыше лежала рыбина, а перед маленькой ничего не лежало, но под ее передней лапой виднелся крошечный блестящий шарик. Я отпустила ветки, вернулась на тропинку.

С тех пор, проходя мимо, я каждый раз останавливалась и, убедившись, что на тропинке никого нет и меня никто не видит, сворачивала с нее к забору. Преодолев сопротивление веток, я пробиралась сквозь кусты, а потом стояла и смотрела на кошек. Сначала я пыталась себе представить, как эти кошки оказались на крыше, откуда они пришли, и откуда принесли рыбу – или, может, кто-то им ее принес и положил? И что за шарик придерживает лапой маленькая кошка? Но однажды, стоя там, я поняла, что про них не надо думать, не надо задавать вопросы. Они просто были там, а я на них смотрела.

Так наступила зима. Сугроб подступал к краю крыши, на которой сидели кошки. Казалось, стоит только решиться, сосредоточиться чуть сильнее, чем обычно, шагнуть чуть более смело, и я окажусь там, рядом с ними. Я знала, что подойду к краю крыши – с той стороны – и посмотрю вниз. Я увидела бы город, за ним – парк с замерзшим озером. Глядя сквозь верхушки деревьев, я увидела бы скользящие тени. Наверное, это были олени. За парком начинались гряды холмов, стремившиеся к горизонту, и там, на горизонте, взгляд различал едва намеченную темную полосу – море. Я отступала от края крыши, оборачивалась к кошкам и снова оказывалась в сугробе, перед дощатым забором.

Потом наступила весна. В тот год было много дождей. Краска, которой были нарисованы кошки, выцвела, они стали почти прозрачными. Каждый раз, проведывая их, я опасалась, что они исчезли. Но кошки пока что были там. Я думала о том моменте, когда я обнаружу, что их больше не видно, но все произошло не так, как я предполагала.

Однажды – это было в начале апреля – я возвращалась из школы и, подходя к деревянному дому, сразу заметила, что что-то не так. Рядом с домом стоял экскаватор, кусты вдоль забора были поломаны, и – я почему-то увидела это не сразу, а спустя несколько секунд – самого забора не было на месте. Я побежала к дому. У экскаватора я остановилась, пытаясь восстановить дыхание. Я заглянула во двор. Теперь – при взгляде на первый этаж – стало ясно, что дом нежилой. Окна были заколочены ставнями – кроме одного, совсем маленького, с разбитыми стеклами. Входная дверь была распахнута. У меня стучало в висках, и мне казалось, что все, что я видела вокруг – дом, старая узловатая яблоня у калитки, небо над крышей, – наскакивали, наслаивались друг на друга. Я подошла к входной двери, заглянула внутрь. Когда мои глаза привыкли к темноте, я их увидела. Доски были сложены у противоположной стены. Некоторые из них – прислонены к ней вертикально. Прямо перед собой я увидела маленькую кошку с пятном между ушами. Одна из двух черных кошек была там же, но перевернута вниз головой. Доска с ее хвостом стояла чуть в стороне. В штабеле досок, сверху, я увидела одну из рыбин и вторую черную кошку. Я прислушалась: снаружи было тихо. Я не могла их так оставить. Я разобрала штабель, вытащила из него нужные доски и, прислонив их к стене, восстановила рисунок. Правда, как я ни старалась, между досками остались зазоры. Подойдя к двери, я обернулась. За зазорами была темнота. Казалось, она вот-вот прорвется оттуда, и, когда это произойдет, уже ничего нельзя будет соединить. Я закрыла за собой дверь.

Я шла домой и пыталась придумать, что предпринять. Раньше я была только наблюдателем, которому случайно стал известен секрет – даже не сам секрет, а то, что он существует. Но теперь получалось, что кошек могу спасти только я. Если бы кошки оставались на заборе, теряли бы там цвет и исчезли, это было бы в порядке вещей. Но исчезнуть вот так, распавшись на фрагменты, утонув в темноте, – нет. Дольше, чем до завтра, кошки не продержатся, это было очевидно. Надо было срочно что-то придумать.

– Завтра туда придут рабочие, – говорила я себе, – завтра уже ничего нельзя будет исправить. На чудо тут уже вряд ли можно рассчитывать. Тут нужно сильное средство, такое, чтобы наверняка. Но что это может быть? «Сильнодействующее».

И тогда я подумала про ртуть. Я вспомнила, как, когда я болела и мерила температуру, мама предупреждала меня, чтобы я осторожно обращалась с градусником. Еще я вспомнила, что годом раньше видела, как бабушка читает в «Науке и жизни» статью про опасные для здоровья вещества в нашем быту. Когда она отложила журнал и вышла из комнаты, я тоже просмотрела эту статью. Она оказалась неинтересной – написанной очень мелким шрифтом, с формулами и без картинок, поэтому читать я ее тогда не стала. Но в том абзаце, что я все-таки прочитала, как раз было написано про ртуть – что она испаряется, и если вдохнуть ее слишком много, то от этого можно заболеть и даже умереть, кажется так. «Что может быть сильнее средства, от которого можно умереть? – думала я, – Если что-то может на кошек подействовать, дотянуться до них там, куда они удаляются, там, где они растворяются, то это оно».

Дома я открыла буфет и взяла оттуда градусник. Должен был быть еще один. Я нашла его в ящике серванта. Там же была жестяная коробка со швейными принадлежностями. Я взяла оттуда три оловянных наперстка. Получилось очень удачно – два больших, а один маленький, «детский». Потом я пошла в свою комнату и разбила копилку. Я положила в карман куртки термометры, наперстки, гладкий овальный камень, который я нашла в прошлом году на море, фонарик, деньги из копилки и вышла из дома.

Пришлось обойти несколько аптек – «Для чего тебе столько градусников, девочка?» Когда я подходила к деревянному дому, уже сгущались сумерки. Рядом с домом никого не было. Я вошла внутрь и включила фонарик. Кошки были у стены, как я их и оставила. При свете фонаря казалось, что я вижу их более четкими, но одновременно и более плоскими. Надо было спешить.

Я поставила перед кошками наперстки, «детский» – перед маленькой. Потом я вынула из кармана первый градусник и разбила его острый кончик камнем. Я думала, ртуть будет жидкой и вытечет в наперсток, но оказалось, что она состоит из крошечных шариков. Они пролетели мимо наперстка и раскатились по полу. Я попыталась их подобрать, но они проскальзывали между пальцев. Я нашла в кармане конфетную обертку; с ее помощью мне удалось согнать ртуть в один из наперстков. Я вспомнила про блестящий шарик под лапой у маленькой кошки. «Может быть, это было послание, шифровка, как раз на такой случай», – подумала я. Дальше все прошло без происшествий. Я распределила ртуть по наперсткам. Села чуть поодаль, замотала нос и рот шарфом и стала ждать. Я собиралась дождаться, пока средство начнет действовать. Я не знала точно, в чем это будет выражаться, но сразу поняла бы, что что-то происходит – я не сомневалась в этом. Через какое-то время в фонарике села батарейка, в доме стало почти совсем темно. Я открыла дверь, но даже при свете луны и фонарей видела только очертания кошек, а потом и их перестала различать. Я подумала, что родители уже вернулись с работы и гадают, где я. Потом они станут беспокоиться, пойдут меня искать. Надо было возвращаться домой. Я решила зайти назавтра, по дороге в школу. Завтра все изменится, иначе не может быть. Уходя, я оставила дверь открытой – чтобы у кошек было больше возможностей.

Под утро у меня поднялась температура. Я слышала, как мама говорит папе, что я горю, но точно измерить мне температуру она не могла – оба градусника куда-то делись. Папа попросил градусник у соседей. Потом я слышала, как мама вызывает «скорую помощь».

* * *

Поднесла к глазам руки. Они были в сетке ярко-красных прожилок. Надо мной переплетались тонкие прозрачные трубки. Я смотрела на них несколько секунд – трубки стали зеркальными и теперь заполняли всю комнату. Они блестели так сильно, что смотреть на них больше не получалось. Сбоку было окно. В черном небе висели круглые блестящие звезды. Они пульсировали, подступая к стеклу.

* * *

Когда я снова открыла глаза, трубки надо мной были прозрачными. На потолке горела лампа дневного света, но я поняла, что сейчас не ночь. Я снова посмотрела вбок. На стекле были капли дождя. Я задремала и вдруг услышала за окном глухой стук – как будто о металл ударилось что-то мягкое. Я повернула голову. Дождь перестал. За стеклом была кошка, маленькая, черная, с белым пятном на лбу. Кошка смотрела прямо на меня, а потом отвернулась и стала вылизываться. Потом она исчезла. На следующий день она снова пришла. Опять посмотрела на меня, а потом села, повернувшись ко мне спиной. Мне показалось, что в отдалении, где-то на этаже, я слышу голос мамы. Другой голос, незнакомый и более громкий, говорил, что опасность миновала, но состояние все еще тяжелое. Голоса стихли; я снова посмотрела в окно. Кошки там не было, но на следующий день она появилась снова и уселась снаружи. «Она откуда-то перепрыгивает на подоконник, – поняла я, – видимо, с какого-нибудь дерева или гаража». Еще я точно знала, что никому не должна об этом говорить. Впрочем, меня никто ни о чем и не спрашивал: врачи часто подходили ко мне, считали пульс, проверяли трубки и тут же уходили. Так продолжалось еще несколько дней. Кошка появлялась примерно в одно и то же время, утром, проводила на подоконнике снаружи несколько минут, а потом резко отталкивалась и прыгала куда-то вбок – я успела это разглядеть. Я ждала ее. Однажды утром она не пришла. На следующий день меня отсоединили от трубок и разрешили попробовать встать. Я медленно села на кровати. У меня закружилась голова, но я все же встала и, едва удержавшись на ногах, шагнула к окну. Далеко внизу я увидела улицу. Деревья казались окутанными зеленоватой дымкой. За улицей начинался заводской квартал, тянулись вверх трубы, потом – крыши жилых домов. За ними начинался лес. Он уходил к горизонту, опрокидывался в него, как море. Я попыталась понять, каким образом кошка попадает на подоконник, прислонилась лицом к стеклу, попробовала посмотреть вбок, но у меня снова закружилась голова, и пришлось вернуться в кровать. На следующий день меня перевели в обычную палату, а еще через неделю мама забрала меня домой.

Прошло уже много лет, но я часто думаю о тех кошках, на крыше, и о той кошке, которая ко мне приходила. В моей памяти они почти не имеют цвета, почти прозрачны. Однажды они исчезнут, и я перестану вспоминать о них.

Дорогая Михаэла

Воздух помнит присутствие любых тел, когда-либо в нем находившихся. К тому моменту среди нас были уже не все мы: Боаз сказал, что больше не хочет иметь с нами дела, З. исчез, никак себя не объяснив, были еще не появившиеся, не перезвонившие, свернувшие на узкие лестницы к морю, остановившиеся, отстав на шаг, – поток людей на широком тротуаре напоминает шестереночные мультипликационные волны, в которых спешит в дальние страны пароходик, но удаляемся, наоборот, мы. Мы движемся змейчатым маршрутом – переулками, переходами, проходными дворами, выводящими на бульвары с гигантскими столетними фикусами, лиловой рябью жакаранд, запахом подъездной сырости, окуклившимся в жаре.

Тем летом Йоав пристрастился к охоте – так он это называл. Вставал затемно, спешил на блошиный рынок. Пока он шел, гасли фонари, каждый раз слишком рано; зазор, когда еще нет цвета, только звук шагов, первые птицы, сухие гремящие коробочки с семенами где-то в ветвях, хлопанье входных дверей, и светящиеся окна первых автобусов, как обрывки диафильмов. В эти минуты Йоав тоже становился бесцветным, двигался на юг, попадая в ритм с пульсирующей у виска жилкой, прибавлял шаг, завидев красные огни грузовиков, на которых к старьевщикам под утро свозили содержимое опустевших квартир. Йоав был среди первых, кто притрагивается к уже ничейному, уже без истории, вне памяти. Он показывал нам свою добычу – играющих на лютнях пухлых детей с потрескавшимися глазами, всадников в пробковых шлемах и твидовых пиджаках, чертежи винтовых лестниц, бадминтонный воланчик в белесом небе 1939 года, шкатулку с острыми листьями, спутанными корнями, резными цветами, вывернутыми наружу. Что связывало эти предметы, кроме выпадения из зоны гравитации чужих, неизвестных нам жизней, почему именно они привлекали внимание Йоава, – это оставалось для меня загадкой.

Однажды Йоав принес с блошиного рынка тетрадь в синей коленкоровой обложке. Был один из вечеров сразу после Нового года – он тогда пришелся на конец сентября. Мы собрались на крыше у Мирьям и Тедди. Было тепло и немного душно, но в воздухе уже чувствовалось присутствие будущей зимы, ливней, порывов ветра, летящего с моря. Стемнело, мы зажгли лампу, но никто на ее свет не летел. Помню, как приходит Йоав и кладет тетрадь на пластиковый стол – мы сдвигаем в сторону стаканы с остатками красного вина, чтобы освободить для нее место. «Подождите, подождите!» – у Йоава блестят глаза, руки дрожат от нетерпения, и ему не сразу удается открыть нужную страницу с закладкой – сегодняшним автобусным билетом маршрута № 10. «Вот! Смотрите! Она и была так открыта, когда я ее нашел». Он произносит это «нашел» чуть растягивая, и в слове будто образуется мягкий вихрь, воронка, в которую затягивает и тетрадь, и склонившихся над ней нас.

Была у Мирьям и Тедди. Шла и готовилась к разговору, но так на него и не решилась, а ведь надо им сказать. Непонятно, сколько я еще смогу приходить вот так. Вместо меня – языки бесцветного пламени, облака в безлунном небе, дождь над ночным морем. А потом фонари включают, свет отражается от капель воды, и вот – дверь.

– Ничего не понимаю, – сказала Мирьям, – кто это еще к нам приходил?

– В таком, с позволения сказать, состоянии, – добавил Тедди.

– Наверняка совпадение, – это был Боаз.

Я взяла тетрадь. Почерк был крупным и неровным. Буквы наклонялись в разные стороны. Некоторые слова были зачеркнуты – вернее, полностью зарисованы частыми штрихами. Я перелистнула страницы назад. Вверху одной из них было написано: «Ноябрь».

– И всё-таки я хотела бы знать, кто это, – сказала Мирьям.

Нам сразу же представился шанс. Несколькими страницами позднее было написано: Всё оставила в железном шкафу с дельфинами. Надо было постараться, чтобы выбрать для послания место, более нам знакомое. Расселенный одноэтажный дом, буквально в двух кварталах отсюда. Перед домом железный шкаф, в котором раньше были водопроводные счетчики, на дверце граффити: дельфины толкают перед собой кажущийся крошечным самолет с пропеллером. Мы даже не обсуждали, что делать – просто вышли из квартиры и туда отправились. Было уже за полночь, улицы опустели, только где-то вдали мчался мотоцикл. Потревоженные шумом летучие мыши вырывались из крон деревьев и метались над ними, и казалось, что это сами деревья разлетаются на части, будто отраженные в разбитом зеркале, а потом фрагменты перемешиваются, возвращаются в чужие кроны и прирастают к ним, становясь неотличимыми. Мы открыли шкаф – пустые трубы, пыль, но – внимание! – пыль на полу лежит неравномерно. Там относительно недавно находился прямоугольный предмет. Коробка? Лист бумаги? Конверт?

– Тетрадь? – предположил З.

Замкнутый круг.

Следующим вечером мы собрались, чтобы исследовать тетрадь подробно и ничего в ней не упустить. При последовательном изучении выяснилось, что записи в ней велись вразнобой: за ноябрем, например, следовал апрель, а потом – сентябрь, да и внутри месяцев, если их названия действительно соответствовали датам написания, а не были расположены так по какой-либо другой причине, события располагались в порядке, казавшемся нам произвольным – будто кто-то писал на первом попавшемся (открывшемся) чистом листе, возможно, даже не сверяясь с последующими и предыдущими страницами. Тем не менее, наши изыскания не прошли даром: мы узнали имя автора: в тетрадку оказался вложен листок, явно к ней не относившийся, меньшего формата.

Дорогая Михаэла, наконец-то

Собственно, всё. Запись обрывалась. Но: почерк был другим, не тетрадочным. Так или иначе, адресат письма имел (до нас) доступ к тетради и – напрашивался вывод – являлся ее владельцем. В тетради Михаэла навещала подругу Лизу: по косвенным признакам мы установили адрес последней и навели справки. Выяснилось, что она уехала в кругосветное путешествие и на настоящий момент – мы рассчитали время – должна была находиться где-то на Огненной земле («Летом возможны снегопады» – прочитали мы в Википедии).

Наши выводы косвенно подтвердились несколькими днями позже: в той же лавке, где им была куплена тетрадь, Йоав обнаружил фотоальбом «Огненная земля», правда, черно-белый, с посвящением М. от Л. с надеждой на скорую встречу.

Это, кстати, могло объяснять – но всё же не объясняло – отсутствие М. где-бы то ни было, куда мы приходили, стремясь обнаружить оставленные ею следы, восстановить последовательность упомянутых ею событий (если, конечно, записывала их именно она – а не вложила в тетрадь случайный листок или начатое ею же письмо к некоей Михаэле, которой, получается, она сама не являлась).

Более того, уехав к подруге на Огненную землю, попав в снегопад, Михаэла могла в любой момент оттуда вернуться – и вот жизнь возвращается к ней сохраненными нами отрывками: навсегда утерянный, увезенный на грузовике дневник – вот он, пожалуйста; и ключ, найденный нами в парке, где она любила гулять, и координаты шкафа с дельфинами, и платье в секонд-хенде, куда Михаэла ходила раз в неделю, исправно, как часы – мы так и не поняли зачем. Платье купила Д. и на этом исчезла в чужом. Возвращение Михаэлы стало почти свершившимся фактом, и каждый раз, поднимаясь на крышу к Тедди и Мирьям, мы были почти уверены, что встретим ее там, придем, включим лампы и она здесь, смотрит внимательно (а мы так волнуемся, что даже забываем ее как следует разглядеть), дождевик Михаэлы блестит от вечерней влаги или просто блестит, потому что ткань такая, легкая, развевающаяся на ветру; ей очень идет эта накидка, этот кокон, скафандр, плащ – отражает свет, отражает капли, отражает нас, водяная пыль.

Танцы вокруг

Стены крошились, пальцы оставляли в них узкие красные борозды. Кожа на суставах содралась – Эфи и сам не заметил, когда именно; рассохшаяся известь впитывала кровь как хищный цветок. Самое обидное, что колодец не был глубоким – в одну из первых попыток выбраться, подпрыгнув, Эфи дотянулся до его края, до твердых камней, но тут же соскользнул вниз. Еще несколько лет назад он бы давно уже был наверху. Ловкий и сильный, он пожимал плечами – мол, надо же было так оступиться, шел прочь, забывал об этом. Эфи сел, прислонившись спиной к стене. Солнце взошло недавно, все вообще случилось недавно, стена еще сохраняла ночную прохладу. Его будут искать, Ноа обязательно спохватится – его слишком долго нет, и воды у него с собой мало. Он попытался вспомнить, сказал ли ей, куда сегодня едет. Говорили ли они об этом? Эфи пытался сосредоточиться, но Ноа становилась прозрачной, расслаивалась, и было непонятно, в каком из дней он рассказывает ей о колодцах, спрятанных много сотен лет назад так, что чужие проходили в нескольких сантиметрах от них и ни о чем не догадывались, и умирали от жажды, и рассказывает ли, и в каком из дней она слышит его слова. По шоссе – в нескольких километрах отсюда – проносились машины. Небо было бесцветным и ровным. За шиворот тонкими струйками сыпался песок. Эфи закрыл глаза и стал ждать.

* * *

Долго звонят в дверь. Лодка мчится, ветер надувает серый парус. Арик резко садится в кровати. У него колотится сердце, он с трудом переводит дыхание. Не приснилось? Лена тоже проснулась, зажигает свет. Значит, опять. Арик нашаривает шлепанцы, идет к двери. Лена говорит: «Не иди туда, это всё то же». Арик заглядывает в глазок – снаружи никого нет, как и следовало ожидать. Он открывает дверь, спускается по лестнице и выходит из подъезда. Ему кажется, что в воздухе что-то изменилось. Он стал более упругим, словно смотришь сквозь ставшую вдруг вертикальной прозрачную водную гладь. Арик возвращается домой, тщательно запирает дверь, ложится в кровать, гасит свет. Такой ветер должно быть слышно, но лодка скользит в полной тишине. Небо затянуто тучами, лишь иногда в их прорехах мерцают звезды. Паруса на этом фоне не видно, Арик просто знает, что он есть. Ветер усиливается.

* * *

Солнце в зените, у Эфи над головой. «Будто я – его маятник. Все, кто в пустыне, – его маятники». В какой-то момент он понимает, что его могут не найти, или найти слишком поздно. Он вспоминает скелет, который видел в антропологическом музее. Когда его обнаружили, ему было десять тысяч лет, и он сжимал в кулаке ракушку.

* * *

Каждый вечер, около одиннадцати, Джейн выходит из палаты в коридор, подходит к окну и всматривается в темноту. За больничными корпусами швартуется баржа. Джейн видит, что в корабельной рубке горит крошечное окно, на нем даже можно различить какое-то комнатное растение с острыми листьями. Вернувшись в палату, она представляет себе ночной вид без баржи – небо не черное, а будто затянуто мчащимися облаками. В нем нет ни планет, ни звезд, ни света, ни теней, только движение. У Джейн замирает сердце; тогда она вспоминает про то окно, и ей становится спокойней.

* * *

Эфи просыпается от яркого света. Белый луч слепит ему глаза. Он слышит грохот, огромные лопасти переворачивают небо, перемешивают туман, расшвыривают галактики. «Вертолет, – кричит Эфи, – вертолет, я знал!»

Служба изъятия деталей

– Ничего не забыли?

Дина сражается с замком чемодана. Встала на чемодан коленом. Правый замок щелкнул, а левый так и не закрылся. Встала двумя коленями. В глубине чемодана что-то хрустнуло, но левый замок все же застегнулся, правда, щелчок был слабый – кто знает? Дина отходит от чемодана, но потом возвращается к нему, открывает левый замок и пытается закрыть его снова – «как следует». Для этого она встает обоими коленями на его левую половину и наклоняется в сторону. «Как мотоциклетный гонщик на повороте», – думает Базиль, войдя в комнату. Он несет чемодан к выходу; по дороге, свободной рукой, подхватывает две нейлоновые сумки. На одной из них желтая полустершаяся утка, подмигивая, открывает зонтик с рыбками. Дина обходит пустые комнаты, проверят, плотно ли закрыты окна. Базиль заводит машину. Отъехав от города, они сворачивают на проселочную дорогу, машина подскакивает на колдобинах. Дина замечает, как буквально из-под колес в сторону метнулся небольшой бесцветный зверь. Потом они останавливаются, выходят из машины. За их спинами – зарево над городом. Перед ними, в отдалении тлеет костер. Дина спотыкается на каменистой тропинке, но восстанавливает равновесие. Базиль раздувает огонь куском картонной коробки. Он приносит из машины чемоданы и сумки и, размахнувшись, кидает их в костер, один за другим. Дина и Базиль едут по шоссе. Оно не освещено, в свете фар вспыхивают указатели-отражатели. Базиль нажимает на акселератор.

– Стоп, – говорит Иссахар. Он щелкает кнопкой проектора, и на экране замирает кадр: крупным планом раздвижной гаечный ключ, – клиент (снова щелкает кнопка, на экране появляется фотография улыбающегося Базиля) одолжил этот ключ соседу, Давиду Нагари, за день буквально до того самого авиарейса – отказ шасси, жесткая посадка, двое погибших (фотография спасательных машин, окруживших самолет. На заднем плане что-то тушат пожарники. Щелчок. Фотография Дины и Базиля, внимательно смотрящих в объектив). Казалось бы, полезная вещь – пользуйся ею и будь доволен. Или положи ее в шкаф с инструментами, и пусть себе там забывается. Так нет ведь. Этот Давид теперь хранит гаечный ключ в ящике своего письменного стола, то и дело открывает этот ящик, берет ключ в руки, закрывает глаза. В эту секунду под веками у него становится пусто, в пустоте ничего нет, но есть движение, скорость, которую можно чувствовать, но нельзя определить. Он вздрагивает, открывает глаза. Потом снова их закрывает и вспоминает Базиля – вот он машет ему со своей веранды; вот идет вечером навстречу – на улице пахнет влажной от росы пылью; вот он протягивает ему этот ключ. Давид вздыхает, возвращает ключ в письменный стол.

– Вот что происходит, когда дело пущено на самотек, – говорит Иссахар, – когда, простите, по-дилетантски оставляют позади детали. Это якорь, – восклицает он, указывая на экран. От якоря никуда не денешься, так и будешь к нему возвращаться, пока о тебе, наконец, не перестанут вспоминать, и тут уж как повезет. Некоторым даже перерождаться приходилось; только что это за жизнь, – теперь уже вздыхает сам Иссахар.

Изображение на экране сменяется белым квадратом. Пустая бобина продолжает со стрекотом крутиться. Этот звук каждый раз напоминает мне заводную мышь – почему-то синего цвета, в которую мы играли с приятелем во втором классе. Мы запускали ее под сметенными в кучу опавшими листьями и слушали, как она жужжит и шуршит где-то там, внутри. Мы загадывали, с какой стороны она выберется наружу, и поджидали ее там. Нам удавалось угадать примерно в половине случаев. Иногда мышь не выбиралась наружу, а застревала под листьями. Нам приходилось разбрасывать их, чтобы ее найти. Однажды мы, разворошив таким образом листья, нашли рядом с мышью древнюю медную монету. Потом приятель куда-то делся. Наверное, переехал, я уже не помню. Меня беспокоит, не является ли заводная мышь деталью. С тех пор как меня приняли на эту работу, все больше предметов кажутся мне деталями, и я вынужден сосредотачиваться, перебирая и тщательно проверяя в своей памяти всех, кого я могу вспомнить, глядя на них. Я поделился этой проблемой с Зоаром – опытным коллегой, из наименее заносчивых, – он лишь похлопал меня по плечу, сказал: «Welcome to the club, man», и достал из своего шкафчика фляжку с виски и две пузатые рюмки.

* * *

Мы отправляемся на задание. Я замечаю, как, проходя мимо зеркала, Миа чуть замедляет шаг, рассматривая свое отражение. Ей очень идет наша форма – черный двубортный плащ с застегивающимся поясом, черная широкополая шляпа, надвинутая на брови. Если отвернуть лацкан – это делают быстрым движением, тут же возвращая лацкан на место – становится виден блестящий эмалевый значок с аббревиатурой «С.И.Д.» – Служба Изъятия Деталей. Это мы.

* * *

…Джек выходит из лифта на парковку, весь увешанный пакетами с покупками. Утро пятницы, в мол съехался, кажется, весь город. Он с трудом нашел место, а сейчас еще и вынужден искать машину – забыл, где припарковался. С Джеком в последнее время это все чаще бывает, с тех пор как он пересел в джип Стивена. Вспоминает, чья это была машина, и словно проваливается куда-то, только Стивен перед глазами, до болезни и во время. Он даже ловит себя на том, что сердится на Стивена за это его завещание. Подумывал продать джип, но как-то неловко все же. Ага, кажется, нашел. Справа должна быть пожарная лестница с гнутой ступенькой – ее-то он как раз запомнил. Лестница на месте, а вот машины – нет. Джек замирает, не может поверить своим глазам. Он роняет пакеты и бежит к будке охраны. Дежурный смотрит на мониторы и пьет растворимый кофе из картонного стаканчика. Пятнадцатью минутами позже, просматривая вместе с начальником смены запись камеры наблюдения, Джек видит себя в центре пустого прямоугольника, со всех сторон окруженного машинами, и – неожиданно – испытывает облегчение.

… Али провожает последних покупателей и закрывает мешки с пряностями. Сначала чабрец, потом бадьян, затем заатар, корицу и куркуму. Он замечает, что в лавке что-то изменилось. Точно. Дедушкин портрет – был, а теперь его нет. Висел под потолком, напротив входа в лавку, а теперь вместо него темное пятно на выцветшей от времени стене. Недоумевая, кому мог понадобиться дедушка, Али выскакивает из лавки на улицу. Почти все магазины уже закрылись. Улица пуста, никого подозрительного нет. Пожимая плечами, Али возвращается внутрь. Дедушку он почти и не помнит, за исключением одного случая: Али совсем маленький, они с отцом идут дедушке навстречу. Дедушка несет на голове огромный мешок с паприкой. Что-то происходит – то ли хулиганы, то ли мешок бракованный, но бумага лопается, и дедушка оказывается в эпицентре папричного облака. Он начинает чихать, из его рта и ноздрей выбиваются струи красного воздуха. «Мой дедушка – дракон», – понимает Али. Уже трудно сказать, сколько прошло лет, скоро у него самого будут внуки, но до сих пор, закрывая вечером мешок с паприкой и открывая его утром, Али вспоминает ту историю. Али снова смотрит на темное пятно на стене. Он запирает лавку и идет домой.

…Элизабет лихорадочно ощупывает карманы куртки. Не показалось: кварцевой бусины нет. Это был подарок Джекки, и она всегда носит эту бусину с собой. Она чувствует, как в груди становится еще более пусто и тяжело, чем раньше. Дома Элизабет раздевается, аккуратно складывает на стуле одежду и ложится на кровать. Она не спит, в комнате постепенно темнеет, но Элизабет не включает свет. Через несколько дней она замечает, что, закрывая глаза, не видит Джекки, как раньше. Там, куда устремлен ее взгляд, есть чернота, но Джекки там нет. Элизабет по-прежнему больно, но боль другая. Тень боли, а не сама боль. Болит сильно.

* * *

…Давид Нагари просыпается от звонка в дверь. Часы показывают половину пятого утра. Еще не начало светать. Продолжают звонить. Давид Нагари встает, скрючив ступни – пол холодный, идет к двери и спрашивает, кто там. «Дяденька, дайте попить!» – голос детский, но то ли осипший, то ли прокуренный. «И в «скорую» надо позвонить, и пожарникам», – добавляет другой голос – тоже еще мальчишеский, но с оттенком будущего баса. «Ну, я вам покажу!» – кричит Давид Нагари. Он распахивает дверь, но детей за ней нет. Есть вспышка, ослепительный вихрь. Нестерпимо яркий свет заполняет комнату, за ним идет черный дым с красными искрами. В дыму мелькают скафандры, локаторы, шлемы, кольчуги, скалятся чешуйчатые морды.

Давид Нагари приходит в себя на берегу моря. Смеркается, солнце опускается за горизонт. Небо становится багряно-розовым, Давида Нагари тошнит. Он поднимается на безлюдную набережную. Вдалеке он видит освещенный оранжевый киоск «Гослото». Давид Нагари ковыляет к нему. В его кармане оказываются несколько купюр. Он покупает лотерейный билет, садится на лавку рядом с киоском и пытается задремать. Ему зябко. От его рубашки пахнет костром. На следующий день выясняется, что Давид Нагари выиграл в лотерею целое состояние. Он покупает себе новую одежду, рубиновые запонки и отправляется в кругосветное путешествие на семимачтовом паруснике. Давид Нагари больше никогда не возвращается в свой город. Он и не вспоминает о нем, разве что о соседях, супружеской чете, разбившейся на самолете, но и их лица постепенно теряют объем и цвет, становятся как кадры фильма, если его показывать в кинотеатре при включенном свете.

* * *

Базиль и Дина набирают скорость. Вспышки светоотражателей дробятся на короткие острые лучи, проникают в кабину, заполняют ее. Лицо Базиля – сетка из пульсирующих лучей и темноты внутри. Дина знает, что и ее лицо стало таким. Базиль отпускает педаль акселератора – она больше не нужна. Перед ними нет горизонта, в каждой точке жизнь и смерть, они летят сквозь пространство миллионами мерцающих стрел, они и есть пространство.

Случай Казимира Х.

Взрывное устройство сработало преждевременно, в акваланге хватило воздуха, авиакатастрофа оказалась новогодним розыгрышем пилотов, в смертельном ДТП никто не пострадал, балкон обрушился ровно на следующий день после того, как на нем стоял Казимир Х., облокачивался на серые перила, опускал голову, разглядывал колышущиеся кроны деревьев и коробочки припаркованных под ними машин. В эти секунды его собственный взгляд был тяжелым и обременительным, как некстати захваченное с собой в теплый день шерстяное пальто. Казимир резко выпрямлялся, взгляд отрывался от земли, скользил по лестничным окнам дальних высоток, рассеивался над крышами, смешивался с воздухом, соединялся с горизонтом.

* * *

Пойдем от обратного. Казимир Х. направляется к железнодорожной станции. Он пересекает пустырь с замерзшим прудом, за пустырем приземистый гараж, из которого при свете дня иногда выскакивают разноцветные машинки с гонщиками в каплевидных шлемах, с муравьиными очками во всё лицо. Машинки носятся по пустырю, стрекочут моторы, сверкают крылья, взвиваются снежные вихри. Приближаясь к пустырю, Казимир Х. каждый раз надеется, что они там. Но сейчас темно, и пустырь пуст. Со станции доносится голос оператора: третий состав на четвертый путь, на четвертый, третий состав. Над станцией стоит красноватое зарево. Прожектора подбивают уплотнившийся воздух, как примявшуюся подушку. Дорога покрыта льдом, Казимир Х. идет, внимательно глядя под ноги. Зарево приближается и вот-вот обернется деталями – трубами, вагонами, козырьками семафоров, углами зданий. Он не замечает, что музыка в наушниках перестала играть и вместо нее там полная тишина. Казимир Х. поднимается на рельсы, не слыша, как по ним движется поезд, и не успев его увидеть. Силуэт Казимира Х. сталкивается с темной полосой локомотива – если бы они были лучами, то прошли бы сквозь друг друга.

Час спустя Виктор Д. не толкает Казимира Х. в сугроб, сорвав у него с плеча сумку. Возвращавшаяся из кинотеатра медсестра Люси не сбивает Виктора Д. с ног подсечкой, разученной в YouTube. Заметку об этом происшествии не печатают в газете, которую ежедневно покупает Ядвига З. и читает в вагоне метро. Ядвига З. не всматривается в фотографию Виктора Д., пытаясь вспомнить, где она могла его видеть или – кого он ей напоминает. Металлическая дверь выглядит запертой, но Ядвига З. пробует ее открыть, и та поддается. В белесом небе множество флажков – красных, синих, желтых. Вдалеке играет духовой оркестр. Толпа расступается, открывая акробата. Оставаясь на месте, он вращается с такой скоростью, что кажется, будто у него несколько лиц. Музыка становится все громче и громче. Акробат прокручивает сальто, приземляется на голову и вращается теперь на ней. Лица остаются в воздухе, но делаются всё прозрачнее. Не задумавшись, Ядвига З. не проезжает свою станцию и, отвлекшись от газетной страницы, не замечает, что в этом вагоне уже всё другое. Будто произошло нечто важное – непонятно, что и где именно, но здесь, хоть и не в эпицентре, всё изменено этим навсегда, и когда Ядвига вернется на свою остановку, выйдет на свои улицы, это окажутся те улицы и немного не те, и ее жизнь тоже будет не совсем та, и за этим «не совсем» – энергия тысяч атомных электростанций, подобно тому, как плиты земной коры сдвигаются на жалкий миллиметр, а на поверхности – вздыбившиеся горы, исчезнувшие города, изменившиеся русла рек. Объявляют остановку Ядвиги З. Она готовится выходить. Лица пассажиров в вагоне как латунные монеты, подрагивающие на поясе танцовщицы. За ними отражения ламп, мелькающие в темноте провода, свист ветра, вспышки черных молний, разрывы соединений, свернувшиеся ветви обстоятельств.

…Заметив надвигающуюся слева плотную тень, Казимир Х. отшатывается от нее, оступается и скатывается с насыпи. Над ним бесшумно плывет локомотив. Его передняя фара, потрескивая, мерцает и гаснет – проблемы с контактом. Казимир Х. встает, потирая ушибленную ногу; поднимает из снега упавшую сумку и, прихрамывая, переходит железнодорожные пути.

* * *

Казимир Х. смотрит с балкона на медленно темнеющее над городом небо. Переведи он взгляд, Казимир, возможно, увидел бы, как ветер расслаивается, образуя потоки, столкновения, прозрачные течения в бесцветном – так пассажиры знают маршрут по вспышкам огней в запотевших окнах, так не происходят встречи и не обнаруживаются совпадения, так получают отправленные по неправильному адресу письма, так погибают от выстрела, так идут другой улицей, так спохватываются, так не оглядываются, так разрываясь, разлетаясь салютами, сплетается эта ткань.

Павильон

Мир рухнул 24 октября 2005 года, когда мы только освоились на новом месте. Мы еще помнили предыдущую катастрофу, и особенно этот контраст между нетронутостью травы, сонной водой, в которой отражались кроны деревьев, темнеющее небо, едва начавшие появляться в нем вечерние звезды и мы, и плывшими по реке обломками – фанерными ящиками, досками, набухающей бумагой, самолетными крыльями, сиденьями от качелей, барабанами, байдарками и каноэ, скелетами из папье-маше. Все, что тогда не плыло мимо нас, ушло ко дну, и мы видели это и плакали.

В этот раз была пустыня. Ураган поднялся на закате, навалился с горизонта, снес наши шатры, опрокинул стены, схлопнул лестницы, разметал предметы. Песок все прибывал, острое и угловатое стало плавным и незаметным глазу, и наши собственные фигуры были песчаными вихрями, коконами без четких очертаний.

* * *

Главное – не слишком удаляться от населенных пунктов и чтобы ландшафт нам в принципе нравился. Оборудование помещалось в несколько арендованных фур. Демонтаж не занимал много времени, сложнее было с перевозкой и установкой: с каждым переездом деталей становилось все больше – мы ничего не могли с собой поделать. Но проходило около недели, и вот уже мы готовы принимать посетителей. «Мир» распахивает двери – так про нас писали на афишных тумбах и в местных газетах, в разделе «разное».

Мы начали с относительно небольшого ангара в холмистой местности, судя по размерам, для двухместного самолета. Когда-то к ангару вела дорога, но ее размыли дожди. Мы разделили его перегородками, и в образовавшихся комнатах разместили нашу тогдашнюю коллекцию. Разложили камни – речные, морские, выкопанные из земли, а также свалившиеся с неба в виде метеоритов, комков огненной лавы или неустановленным путем; расставили аквариумы – с пустой водой, непустой и утекающей; нарисовали на потолке радугу, облака и солнечный протуберанец, а также прикрепили поляроидный снимок лунного затмения. В крыше была дыра, и временами стало получаться, что лун две, но мы не стали ничего предпринимать. Когда все было готово, мы украсили ангар гирляндами из цветных лампочек.

Вначале посетителей было не очень много – они разглядывали экспозицию и смеялись. Дети забывали игрушки – машинки, вагончики, солдатиков, пулеметчиков, хрипящих роботов и заводных лягушек. Сквозь дыры в стенах входили мыши и лисы. Ночью они терлись о камни впалыми лоснившимися боками, а утром мы замечали на полу следы их лап. Мы пополняли нашу коллекцию – телефонные жетоны, шарики от подшипников, отражавшие наблюдателя при почти любом освещении, чайные пакетики, еловые ветки, перламутровые пуговицы, невостребованные письма до востребования. Мы использовали листы фанеры, чтобы отгородить в ангаре все новые помещения: павильон растительность на склоне, павильон красный цвет на юго-востоке, павильон скорость минералов и растений, павильон возникновение существ, павильон дороги и богомолы, павильон сила тяжести. Посетителей становилось все больше, они разглядывали экспонаты, смотрели в бинокли, вглядывались в стекла микроскопов, бродили по лабиринтам. Многих привлекал павильон пока без названия: вроде зашел туда кто-нибудь, а заглянешь – пусто и нет никого. Лисы, кстати, там тоже исчезали. Стало тесно, надо было расширяться. Однажды мы собрались и уехали.

От стоянки к стоянке экспозиция увеличивалась. Заполнялись огнями долины, пульсировали ящеричные сердца, мигали лампочки, радиосигналы улетали к краю вселенной. Появлялись все новые комнаты, анфилады, тайные ходы. Павильон замочные скважины, павильон антенны и зонтики, павильон лучше их не встречать, павильон зеркала и гусеницы, павильон деление клетки, павильон-терраса люди на пауках и верблюдах, павильон странные влюбленности, павильон танцы и пчеловодство и – наша гордость – павильон чистый воздух: стоишь снаружи комнаты – тишина, делаешь шаг внутрь и слышишь поначалу слабое жужжание – будто вдалеке парит множество шмелей. Жужжание приближается, заполняет собой пространство, его громкость постепенно нарастает и в какой-то момент достигает такой точки, что хочется убежать. Но через несколько секунд вдруг понимаешь, что жужжание – это пение, и голоса настолько ясные, настолько точные, что каждый атом в твоем теле открывается им и сам становится таким звуком. Ветер уносит эти созвучия, легкие и хаотичные, и если зайти в павильон не вовремя (многие в жаркие дни специально так делали), то в нем прохладно, сквозняки и пахнет дальней грозой.

* * *

Мы справимся, все учтем. Павильон обломки станет частью экспозиции. И конечно же, мы больше не дадим ей разлететься или уплыть по реке – мы запаслись бечевками, лесками, рейками, логарифмической линейкой и пропеллерами обратных направлений. Мы запаслись тучами, луной и молниями, рыбами в морях, кроликами в норах, чайками, сияющими на солнце, кометами и бурями на Юпитере. Открытие через неделю.

День, который мы проиграли

Это была идея Длинного – играть в карты на будущее. Он предложил, и мы согласились. Не то чтобы это сразу пришло ему в голову. Мы собрались в сторожке, как обычно. Сторожа там давно не было, и вообще ничего не было. Двери и окна на первом этаже были заколочены, и внутрь надо было проникать. Мы и проникали – поднимали из травы за сторожкой стремянку, видимо, сторож ее когда-то здесь оставил, забирались на крышу, перелезали на обитый жестью карниз и медленно, скользя ладонями по набухшим от влаги доскам, пробирались к слуховому окну. В сторожке остались стол и несколько ящиков. Мы украсили стены: Ленка развесила портреты бродячих собак и кошек с нашей улицы. Она уже несколько месяцев их рисовала и складывала листы в толстую папку. Валерик прикрепил к стене фотографию девушки в желтом купальнике. За девушкой было море, но она его заслоняла и улыбалась. А я повесил рисунок из журнала: светящийся батискаф погружается в Марианскую впадину, водолазы встречаются взглядом с существом, прежде неизвестным науке. Электричества в сторожке не было. Длинный подвешивал на оставшихся от лампочки проводах карманный фонарик. Он светил, пока хватало батареек.

В тот вечер нам играть не хотелось, не было настроения. Потом все-таки решили играть на деньги, но у каждого из нас было только по нескольку медных монет, их все выиграл Валерик и сидел довольный. Фонарик светил тускло, и я вдруг подумал, что если посмотреть на нас сейчас со стороны, то каждый будет выглядеть как темная глыба – без формы, без цвета, обернутая собственной тенью. Мне захотелось домой, и, думаю, не только мне. И тут Длинный говорит: «Давайте, на будущее сыграем, а то сидим, как эти». А как играть-то? Правил никто не знал. Длинный объяснил: «Мы разыграем этот день, но через двадцать лет – что с нами всеми тогда будет».

У Ленки был с собой лист бумаги и карандаш – для портретов. Мы разорвали лист на четыре части, и каждый написал свой вариант. Я загадал, что Ленка улетит в тропики, будет лечить там всех зверей и спасать джунгли от вырубки. Сам я стану велосипедистом-путешественником, объеду вокруг земного шара и только на его полюсах буду пересаживаться на снегоходы и в собачьи упряжки, а океаны тоже буду пересекать на специальной велолодке с парусом. Я пытался представить себе, каким будет Длинный через двадцать лет, но у меня ничего не получалось. Против его имени я поставил знак вопроса. А Валерик станет лесником-отшельником – я так написал специально, чтобы его подразнить.

Ленка написала, что заведет кошку и будет ходить с ней на работу – в библиотеку или музей. Там тихо – в громких местах Ленка работать не собиралась, чтобы кошка лучше себя чувствовала. По дороге на Ленкину работу кошка пряталась бы в специальной удобной сумке, а в Ленкином кабинете вылезала бы и ходила себе. Валерик напишет книгу стихов, но никому ее не покажет. Я буду диспетчером на железнодорожной станции, ночной воздух над проводами будет звучать моим голосом. Длинный станет космонавтом и будет выходить в открытый космос, как к себе домой, вокруг него будут распахиваться черные дыры и взрываться звезды.

Длинный написал, что через двадцать лет мы встретимся и что-то нас очень рассмешит. А Валерик – что всех нас похитят инопланетяне.

Когда все было готово, Длинный сказал, что для верности перед началом игры каждый должен свою записку проглотить. Так мы и поступили.

Игра прошла быстро. Батарейка в фонарике почти совсем села, карты были видны еле-еле, но мы все-таки их различали. Выиграл Длинный: у него с самого начала оказались все козыри.

* * *

– Пойдем отсюда, – говорит Лена и сжимает мои пальцы. Мы идем по коридорам, все быстрее и быстрее, потом мы бежим – коридоры становятся все уже. Мы можем передвигаться в них только друг за другом. Все чаще встречаются ответвления, переходы и лестницы. Каждый раз у нас есть только несколько секунд, чтобы решить, куда свернуть. Некоторые двери раскрыты настежь, в них пульсирует свет, ослепляя нас. В других дверях стоит темнота. От них нужно отворачиваться, потому что если туда попадает взгляд, то ты уже ничего не можешь сделать: ты идешь вслед за ним, и темнота проглатывает тебя. Я дергаю ручки закрытых дверей – нам нужно найти Длинного. Наконец, одна из дверей поддается. Мы стоим на белом песке. Солнца не видно, но от его света хочется зажмуриться. Море уходит к горизонту. Далеко впереди мы видим линию берега. Она прямая, будто проведена по линейке. И море ровное и застывшее. С моря дует ветер.

* * *

Я открываю глаза. Еще совсем рано, в комнате полутемно. Лена тоже не спит. Я встречаюсь с ней взглядом. «Опять этот сон?» – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, – уже десять лет как Длинный исчез, а мне, видимо, все кажется, что он вернется. Я встаю, иду на кухню варить кофе. Окно открыто настежь и слышно, как где-то вдалеке гудит поезд. «Это не так, – говорю я себе, – мне не кажется, что он вернется, мне кажется, что все может быть по-другому». Это другой день – та же дата, та же погода за окном, – но не раздается тот ночной звонок, про который следствие выяснило, что он был, но кто звонил, откуда – так и осталось неустановленным. Длинный остается дома, не собирается в спешке и не уходит в это свое неизвестно куда. Например, он уже спит, или у него грипп, или он просто валяется на диване и читает книжку. А потом наступает следующий день, и можно выдохнуть – жизнь, сделав петлю, возвращается в прежнее русло.

– Сегодня приедет Валерик, – говорит Лена, – представляешь, он тоже помнил, что сегодня – тот самый день, когда мы все должны были встретиться. Он сказал, что должен сообщить нам что-то важное.

– И смешное, – добавляю я мрачно.

Валерик приехал с опозданием. Сказал, что привезли кота в тяжелом состоянии. Пришлось срочно оперировать, но все в итоге прошло удачно. «Пойдет на поправку». Мы пьем вино, а потом выходим на балкон. Мы не включили в комнате свет, и в начинающихся сумерках фигуры Лены и Валерика постепенно становятся почти невидимыми. Только воздух, там, где они стоят, остается более плотным и темным.

– Так вот, – говорит Валерик, – я все-таки должен вам это рассказать. Длинный тогда жульничал. Фонарик почти погас, он этим воспользовался и набрал себе козырей.

Мы молчим. Будто пленка, жужжа и набирая скорость, перематывается, а потом, едва не порвавшись, останавливается. Длинный смеется и раздает карты.

– Но послушайте, – говорит Ленка, – а кто же из нас тогда все-таки выиграл?

Я слышу, как прыскает от смеха Валерик. Рядом хихикает Ленка. Мы хохочем, и налетевший откуда-то ветер треплет наши волосы, заполняет нас.

Два неба над одним домом

Вы, конечно, помните тот субботний ноябрьский вечер 1998 года, вернее, заголовки следующего утра – множество разбросанных по городу, попадающих в поле зрения под разнообразными углами, как в треснувшем зеркале, черных строчек: на фургонах газетчиков, в витринах киосков; перелистываемые ветром отсыревшие страницы на скамейках в парке; разбухшие буквы в лужах на мостовой – под отражениями ботинок и штанин, веток и солнца сквозь мчащиеся по небу тучи. Иными словами, в то утро всё вокруг было намеком, подсказкой следствию, так, впрочем, и оставшейся им незамеченной и неучтенной. «Ограбление десятилетия! Каким образом злоумышленникам удалось выкрасть из университетской библиотеки ее главное сокровище, Звездный атлас «Уранометрию» – первое издание 1603 года с пометками автора Иоганна Байера? Полиция ведет расследование».

Каким-каким? А вот таким! Начать с того, что библиотека толком не охранялась. Сторож смотрел футбол по портативному телевизору и ничего не слышал, ключ от комнаты с редкими книгами висел на гвозде в коридоре, форточка в туалете, через которую проникли взломщики, была открыта (шпингалет сломался в прошлом году), сигнализация выключена, так как в форточку запрыгивали кошки, залетали птицы и бились потом о пыльное стекло изнутри, один раз в нее ворвалась летучая мышь и бесшумно металась под потолком, пока сторож не догадался погасить во всех помещениях свет, задержать дыхание и закрыть глаза – тогда она, наконец, сориентировалась и вылетела обратно на улицу. Сигнализация реагировала на эти проникновения, будила сиренами квартал, тревожила сторожа – а он пожилой человек с давлением, – расчерчивала ночное небо узкими лучами, высвечивала улицы красно-синими огнями полицейских машин, спешащих на вызов. Поэтому ее выключили.

Отключенная сигнализация позволяла понять произошедшее в самой библиотеке, но не объясняла, как взломщикам удалось добраться до нее, оставшись незамеченными. На площади, куда выходили дверь и окна библиотеки, была установлена камера дорожного наблюдения. Библиотека находилась в кадре; трансляция шла в диспетчерскую, на один из десятков экранов, где можно было видеть кубы ночных домов с белыми проталинами горящих окон, редкие бесшумные машины, фонари у серых крон деревьев, а на одной из окраин города – лося, мелькнувшего в глубине улицы, среди кустов снежноягодника и теней от гаражей и детской горки.

В тот вечер камера не зафиксировала ничего подозрительного, более того, к библиотеке не приближался ни один человек. Загадка. Ответ на нее знали мы.

За несколько часов до ограбления мой брат Джастин возвращался домой – мы живем в том же доме, что и библиотека. Она на первом этаже, а мы на втором. Площадь затеряна в переулках, народу на ней бывает мало, особенно в это время суток. Выйдя на площадь, Джастин остановился и замотал головой, чтобы отогнать наваждение. Нашего дома не было. Вместо него стояло другое здание, выглядевшее очень знакомым. В зазоре захлопывающейся двери Джастин успел заметить человека в клетчатом плаще. После этого в здание никто не заходил и не выходил из него: всё ровно закрыто, в каждом окне – окна дома напротив и рваные серые облака. Джастину показалось, что воздух стал очень плотным, будто в нем одновременно нашлось место миллионам существ и явлений, но их не было, а было едва уловимое жужжание, дрожание пространства, в котором только намечались будущие звуки – голоса, дыхание, треск, шелест и течение, взрывы и фейерверки, звон, ветер из пустыни и рост однолетних растений. За его спиной взревел мотор. Мотоциклист в белом шлеме в дождевых разводах вырвался на площадь и теперь сворачивал в два противоположных ей переулка. Здание, возникшее на месте нашего дома, на долю секунды покачнулось. Движение закончилось, но в воздухе осталась серая линия, и теперь, заметив ее и сфокусировав на ней зрение, Джастин различил, что она – фрагмент силуэта, прямоугольника в полтора человеческих роста высотой и в несколько метров длиной. Джастин бежал к нему и видел себя бегущего, стремительно приближающегося, растрепанного, в расстегнутой, несмотря на близкие заморозки, куртке. Зеркало было огорожено белой пластиковой лентой с надписью: «Осторожно! Подготовительные работы». Зеркал оказалось несколько. Обойдя их, Джастин обнаружил наш дом, никуда, естественно, не девшийся. С обратной стороны поверхность зеркал была матовая и чуть поблескивающая. Джастин позвал нас; мы несколько раз выходили на площадь и не видели на ней наш дом, а потом раз – и видели. Был также довольно неожиданный оптический эффект: над нашим домом небо немного отличалась от того, что было над площадью с отражениями. Облаков было меньше, и они казались чуть более темными.

Мы вернулись в дом и занялись, было, своими прежними делами – Джастин паял что-то в очередном подобранном на свалке радиоприемнике – пахло канифолью и разогретым металлом, я смотрел фильм про парашютистов, десантирующихся в самых, казалось бы, невозможных условиях: в охваченных пожаром местностях, на единственную, не затронутую огнем поляну; при ураганном ветре, точно рассчитав его скорость и соответствующую траекторию своего полета, в специальных обтягивающих комбинезонах из сверхпрочной ткани; в гражданскую войну; к замерзающим среди льдов и так далее; а что делал Иосиф, я точно не знаю.

Наверное, Джастин был первым из нас, кто почувствовал, что так продолжаться не может, вернее, должно продолжаться не так. Теперь, когда наш дом – и мы в нем – оказался невидимым ни для кого, кроме нас самих, когда он не попадал ни в чье поле зрения, никому ничего не напоминал, а – если двигаться наоборот – связанные с ним воспоминания не вели ни из чьей памяти наружу к его фасаду, окнам, комнатам и освещению в них в разное время суток, мы оказались вне закономерностей, не было перепончатых сплетений обстоятельств, не было лиц прошлых и будущих, переходящих одни в другие пересечениями, расслоениями, зрачковыми нитями поколений; не было траекторий, которые приводили бы к нам, где и кем мы были.

Я нашел в песке город, покинутый жителями три тысячи лет назад по неизвестной причине, заблудился в его подземельях, выбрался на поверхность в последний момент, ветер трепал мои волосы, солнечный свет резал мне глаза, и я не мог определить, какое это из тысяч известных мне солнц. Джастин стоял на платформе поезда, мимо проносились заснеженные долины, горизонты выходов, вспышки происшествий, шары чужих жизней. А где был Иосиф, я, кстати, не знаю.

* * *

Атлас пока не нашли, а значит, возможно любое развитие событий.

История моей бабушки

Корабль затонул во вторник, тридцатого ноября, рано утром. За четыре часа до этого следовавшее в ста милях от предполагаемого места крушения грузовое судно зафиксировало сигналы SOS. Капитан принял решение изменить курс и отправиться на помощь. Спасательная операция осложнилась непогодой. Началась гроза, сопровождавшаяся встречным ветром и сильным ливнем. К тому же перехлестнувшей через палубу волной смыло в океан одного из матросов, и экипажу потребовалось время, чтобы обнаружить его, используя перекрестный свет прожекторов, а затем выловить и поднять на борт. Сигнал о бедствии, прежде слышный четко и передававшийся через строго определенные промежутки времени, теперь то смолкал, то возобновлялся, доносился словно издалека, почти не проступая из шума эфира – потрескиваний, шорохов, гудения, слов, произнесенных где-то за множество километров от судна. Когда спасатели, наконец, прибыли на место, они никого и ничего там не обнаружили. Корабль успел уйти ко дну. Позднее удалось выяснить, что он следовал под голландским флагом из Роттердама в Нью-Йорк. На борту находились восемь членов команды и тридцать пассажиров – труппа разорившегося цирка, оставшаяся без имущества: оно было арестовано за долги. Поскольку в этом квадрате зарегистрированы мощные подводные течения, затонувший корабль, скорее всего, унесло таким потоком, и шансы обнаружить тела и обломки, не говоря уже об уцелевших пассажирах, стремятся к нулю.

Я прочитал эту заметку, сидя в городской библиотеке. Я листал подшивки газет, скрепленные потемневшими фанерными рейками, и, наконец, наткнулся на то, что имело отношение к делу. Солнечный свет проникал сквозь открытые окна – библиотекарша, встав на стул, с трудом их распахнула, впервые с осени, – и даже здесь, среди стеллажей, приходилось щуриться. В конце заметки приводились биографии некоторых членов труппы, «которая, к сожалению, прекратила свое существование», а также описывался один из наиболее популярных ее номеров: свет под куполом гаснет, остается лишь лампа, освещающая небольшое зеркало. В нем отражается женщина. Освещение подчеркивает глубокие морщины на ее лице. Морщины становятся все глубже (задача для светотехника), и залегшая в них темнота постепенно распространяется на всю зеркальную поверхность. И тогда из зеркала вырывается белый вихрь – клочки бумаги, пенопластовые шарики, перья, пыль, замерзшие капли воды. Вихрь заполняет арену – от пола до самого купола, потом накрывает зрительные ряды, крошечные льдинки ударяются о лица и руки зрителей. Им приходится закрывать глаза. А потом вспыхивает яркий свет, и больше нет ни зеркала, ни белого вихря, ни, конечно, старой женщины. Гремит музыка, и по арене кружат клоуны на разноцветных велосипедах-тандемах.

* * *

Когда я спросил: «Где бабушка?» мама ответила: «Ее больше нет с нами». Я спросил: «А где же она?» Мама вздохнула и погладила меня по голове. Я растерялся. Получалось, что мы с бабушкой теперь не пойдем в парк и она не будет не замечать, как я там перелезаю через ржавый сетчатый забор, за которым асфальтовая тропинка ведет к зарослям сухих колючек. Я однажды попытался зайти в заросли, но пришлось вернуться, так как было больно. Зато рядом с тропинкой я нашел скелет какого-то небольшого зверя. Зубы зверя были маленькими и острыми; из его пасти росла трава с такими же колючками, как и вокруг. Я рассказал про скелет бабушке, но она не смогла на него посмотреть, поскольку через забор ей было не перелезть – так она объяснила. Потом я возвращался к ней, и мы шли домой.

«Куда же все-таки делась бабушка?» И тогда я вспомнил, что недавно к нам приезжал цирк с акробатами и фокусниками. На одном из городских пустырей установили огромный шатер. Ему не давали упасть натянутые металлические канаты. Приблизившись к ним, можно было увидеть, что они дрожат от нагрузки, и все сооружение казалось гигантским акробатом-силачом. Внутри играл духовой оркестр; по канату скользила одетая в чешуйчатый костюм гимнастка на моноцикле со сверкающими спицами; жонглеры делали тройное сальто, одновременно перебрасываясь горящими булавами; фокусник в черном комбинезоне собирал из консервных банок, печатных машинок и пустых аквариумов маленькую горбатую машину, а потом садился в нее и уезжал, оставляя на арене облако черного дыма, из которого сам же спустя секунду и появлялся, хотя рокот мотора еще не успевал стихнуть, еще звучал за кулисами, а потом – за брезентовой стенкой шатра, постепенно смешиваясь с другими шумами и растворяясь на городских улицах. Фокусник, меж тем, был занят уже другим номером: вдруг оказывалось, что рядом с ним стоит в такой же позе – широко расставив ноги и вытянув руки в стороны – его двойник, потом фокусников становилось четверо, потом восемь, спустя несколько секунд они заполняли арену, а потом из них образовывалась огромная, уходившая под своды купола пирамида и, качнувшись, начинала медленно опрокидываться на зрителей. Люди ахали, сжимались в креслах, некоторые забивались под сиденья. Те, кто сидел близко к выходу, вскакивали и пытались убежать, и тогда гас свет, и раздавался оглушительный хлопок. Когда свет зажигался снова, на арену и зрителей, кружась, опускались тысячи конфетти в форме человеческих фигурок. Публика переводила дух, снова устраивалась поудобнее, и представление продолжалось. Я был готов ходить туда хоть каждый день, но дома мне объяснили, что цирк пробудет в нашем городе еще совсем недолго, а потом отправится дальше: он гастролирует по всему миру.

Я понял, что у происходившего может быть только одно объяснение. Моя бабушка сбежала с цирком! Теперь она ходит на все его представления, а может быть, и сама там выступает – чтобы так вот сбежать, должна быть все-таки очень веская причина. Родители говорили, что бабушка умерла, но мне было трудно представить себе, что имеется в виду. Я решил, что «умерла» и значит, что она уехала гораздо дальше, чем обычно, и возвращаться не собирается, тем более, если вокруг такие циркачи и есть реальный шанс научиться плеваться горящими мечами.

Потом я стал старше, и мне стало понятно значение этого слова, но я часто ловил себя на том, что продолжаю думать о бабушкином побеге, о том, как она мчится в ночном поезде, а потом сходит с него на каком-то полустанке и бежит к огромному темному сооружению вдалеке. Сооружение было украшено гирляндами из разноцветных огней, изнутри доносилась музыка – гудели трубы и звенели медные тарелки. Шли годы, и я ждал от бабушки вестей. Я читал заметки в газетах – о странных происшествиях, цирке и фокусах, и иногда мне казалось, что написанное очень бы ей подошло и, скорее всего, о ней и шла речь. Однажды я даже обнаружил в своем почтовом ящике бумажный листок с клоуном. Клоун был глубоким стариком. Из-под ядовито-зеленого парика выглядывала трубка слухового аппарата – такими уже давно никто не пользовался. Он смеялся, сложив пальцы пистолетиком, и делал вид, что стреляет в фотографа. Кажется, это была реклама недавно построенного дома престарелых, но я-то понимал, кто стоит за этим посланием.

* * *

Я вернул газеты на полку. Корабль скользил в подводных потоках, вокруг него мелькали блестящие спины рыб, вспыхивали лампочки удильщиков, которые, на самом деле, легко можно было перепутать с сигнальными огнями таких же уплывающих в темноту кораблей. Я шел по вечерним улицам. «Шансы стремятся к нулю», – вертелось у меня в голове. Пока я шел, начался ливень с градом. Я зажмурился и подставил ему лицо. Градины кололи мою кожу. Мои волосы стали белыми от ледяных комочков. А потом зажглись фонари.

Наша Магда

Магда нас защищала, какие еще нужны доказательства. Начать с того злополучного дня, когда за нами увязался Кривой Михаэль со своей развеселой (в кавычках) компанией – они обступили нас, и хохотали, и круг соединялся, и шар замыкался, и я крикнула: «Магда всё видит! Вы не знаете, с кем связываетесь» – и указала на ее балкон. Они уставились наверх, и Магда смотрела на их лица, ветер взлохмачивал ее длинные волосы, и глаза ее так сверкали, что, встретившись с ней взглядом, приходилось щуриться и заслоняться ладонью – вот так они сверкали.

Или другой случай – когда к Марголит ночью пытались пробраться форточники. Они крались по карнизу, и все вокруг застыло, затихло, ни шороха, ни скрипа, ни ветерка – только скользившие по стене фигуры. Так было, пока один из них не посмотрел в сторону – отвлекся, наверное. Следующее мгновение – он летит вниз, размахивая руками. Через несколько минут – сирена «скорой помощи». Внизу неудачливые злоумышленники пытаются рассказать полицейским, что произошло. Все запрокинули головы и смотрят на Магду; Магда покачивает головой – снова поднялся ветер; и глаза ее черны, и за плечом у нее черный меч, и на лице – тени ветвей. Позже, когда все разъехались, грохот моторов стих и ветер становился все сильней, я подошла к окну и махнула Магде рукой. Перед ней была лестница, и передо мной была лестница, и я спускалась в долину. Надо сказать, что идти было все тяжелее, ветер гнал навстречу облака, песок, водоросли, и стало так темно, что я не видела даже своих рук. Потом взошло солнце и отражалось во всем прозрачном.

В то утро мы увидели рядом с Магдой какой-то новый предмет. Достали из ящика бинокль – раньше в него смотрел дедушка и видел холмы за секунду до взрывов, всадников, пламя из жерл. Теперь в него посмотрели мы и увидели клетку, в клетке был белый кролик. Было понятно, что его принес Марсель, но непонятно – зачем. Вообще, про многие вещи было неясно, зачем Марсель их делает, и поэтому с ним старались лишний раз не связываться. Но как бы там ни было, Марсель был единственным человеком, с которым у Магды была возможность общаться. Он брал ее за глиняные запястья, заглядывал ей в стеклянные глаза, проводил ладонью по ее непослушным волосам и обнимал ее, когда никто на них не смотрел. И вот теперь он принес ей кролика – не себе же он его принес, зачем ему кролик? Было лето, и у кролика в клетке не было воды – мы в бинокль всё рассмотрели. Кролик был от Магды слишком близко, чтобы она могла его спасти. Может быть, он там был как раз для того, чтобы она его не спасала, и что бы это ни значило – мы не хотели думать об этом. Получалось, что спасти кролика должны мы сами. Когда Марсель ушел на работу, мы зашли в их подъезд, поднялись по лестнице и толкнули дверь на крышу. Балкон с Магдой был прямо под нами – на последнем этаже. Мы видели сверху ее голову, а еще мы видели то, что видит она. У нас с собой была длинная веревка с железным крюком. Мы подцепили клетку с кроликом, быстро подняли ее наверх и убежали. У кролика Магды были красные глаза – почти такие же, как у самой Магды, когда солнце приближается к горизонту.

Вечером мы заметили, что Магда видна немного иначе – в полупрофиль. А утром обнаружилось ужасное: кто-то выстрелил в Магду из рогатки и попал в висок. Возможно, ей так отомстили форточники или их сообщники. Во всяком случае, это было первое, о чем мы подумали. Под балконом Магды мы наткнулись на глиняные обломки. Нам было не по себе, когда мы к ним прикасались, но мы все-таки собрали их и закопали за городом. На самом деле мало что изменилось. Магда все так же смотрела на нас со своего балкона. В образовавшемся в ее голове отверстии поселилась семья скворцов. У них вылупились птенцы, потом они выросли, выпорхнули из Магды, и вся семья улетела.

Несколько дней спустя в том доме случился пожар. Все оказались от Магды достаточно далеко, чтобы она смогла их спасти. Даже Марсель – в момент возгорания он был в булочной, вернулся – всё горит. Глина закалилась в огне, и Магда стала неуязвимой. Однажды Магды не оказалось на балконе, но мы были спокойны. Мы знаем, что, когда солнце движется от горизонта к горизонту, в какой-то момент оно отражается в ее глазах, где бы это ни происходило.

Антикладбище

Мы все проходили мимо дома Валентина Петровича, и до этой истории, и после, и во время – когда Валентина Петровича еще разыскивала полиция. Его фотография висела на доске у входа в отделение полиции, на той ее стороне, обычно пустовавшей, где прикрепляли пропавших. Иногда по дороге из школы я делала крюк, подходила к этой доске и разглядывала снимки. С другой стороны доски были изображения преступников, часто не всамделишные, а фотороботы – четкие линии без теней, лбы без морщин. Разглядывать их было интереснее всего: где-то случилось нечто ужасное – пытаешься себе это представить, и не получается: упираешься в туман и возвращаешься назад, к знакомым улицам, к людям, которых видишь на них каждый день, и к сыщикам, о которых читаешь в библиотечных книгах. Событие происходит где-то, и вот, вслед за ним, возникает человек – его описывают очевидцы, жмурясь, пытаются снова его увидеть, заметить, различить в выпадающих из памяти кадрах, захлопывающихся окнах, полосах света из приоткрытых дверей, тенях на лестнице, слепящих фарах на перекрестке. Он спешит по ночным улицам, выбирает подворотни и арки, словно надеясь снова раствориться в стоящей в них темноте; черты его лица теряют симметричность; линии – карандашный нажим, кожа приобретает цвет.

Лицо Валентина Петровича, приколотое к доске «Внимание: розыск!» металлическими кнопками, выцветало, но не уходило из моей памяти. Тумана не было: я снова и снова представляла себе его последние часы и минуты – после того как за ним случайно захлопнулась злосчастная крышка погреба и в ней щелкнул замок. Кто вообще устанавливает в такой крышке защелкивающийся замок? Кому ночью нужен компот, пусть и клубничный? В том, что всё случилось ночью, сомнений ни у кого не было. Вечером Валентина Петровича видели в автобусе. Он вчитывался в газету, в которой спустя две недели о нем опубликовали заметку – «нелепое происшествие с трагическим концом». «Вчитывался» – потому что даже остановку свою проехал. А утром Валентин Петрович уже не пришел на работу. Я поднимала голову и смотрела на светящееся квадратное отверстие надо мной. Крышка захлопывалась, и наступала темнота. Я наощупь возвращала на полку трехлитровую банку с компотом, поднималась по дощатой лестнице – под обутыми в разношенные клетчатые тапочки ногами прогибались ступени, третья и пятая. Конечно, в кармане у меня был складной ножик. Я ловко просовывала лезвие между крышкой люка и полом, сдвигала язычок замка и оказывалась на свободе. Или даже не было никакого ножика, но были же банки, целые стеклянные батареи. Я разбивала одну из них и использовала вместо ножика латунную крышку.

Однажды, подойдя к доске с фотографией Валентина Петровича – уже почти выцветшей, я огляделась, и, убедившись, что никто меня не видит, достала из ранца карандаш и провела на его лице – уже с трудом различимом – линии: брови, волосы, нос, рот, глаза. Получилось почти как у фотороботов с другой стороны доски, и, значит, у Валентина Петровича теперь был шанс. Я даже нарисовала ему тени под глазами, от переживаний – чтобы ускорить процесс.

Раз уж взялась за такое дело, надо, чтобы по-честному. В один из вечеров, когда родителей не было дома, я положила в карман фонарик и перочинный ножик и вышла на улицу. Я уже давно заметила, что в доме Валентина Петровича на первом этаже, с торца, было разбито окно. Перед смертью он его, видимо, забыл закрыть, а потом наступила плохая погода: целую неделю ливни, молнии, ветер; стекло разбилось и осыпалось. Мне повезло: фонарь около дома Валентина Петровича не горел. Когда я перебралась через палисадник, меня перестало быть видно. Пустая рама была распахнута. Я перелезла через подоконник и спрыгнула на пол. Пахло дождем и чем-то металлическим. Мои ладони стали мокрыми, ноги словно одеревенели. Глаза никак не привыкали к темноте, пришлось двигаться наощупь. Поверхности были прохладными и чужими. Они могли бы оказаться в любом доме, в любой точке земного шара, среди них могли находиться любые другие люди, но тут никого уже не было. Наконец, носки моих туфель уперлись в перекладину – люк. Я откинула крышку. Странно, что из погреба вообще ничем не пахло, даже сыростью, будто случившееся с Валентином Петровичем забрало с собой все запахи, а наверху – в комнате – оголило предметы, и они теперь не были частью ничьей жизни. В погребе можно было зажечь фонарик. Я спустилась на несколько ступенек вниз, осмотрелась, а потом подняла руку и захлопнула крышку. Щелкнул замок. Стало очень тихо. Я раскрыла ножик и попыталась просунуть его лезвие в щель между люком и полом. Крышка оказалась хорошо прилажена. Наконец, мне это удалось, но сдвинуть язычок замка не получалось, как я ни старалась – лезвие лишь упиралось в железную пластинку. Свет фонарика потускнел, а потом стал мигать. Темно-оранжевые вспышки не рассеивали темноту, а дырявили ее и вместе с ней всё, что было в подвале. Стен не было, и не было моих рук и туловища – лишь пульсировавшее пространство без начала и конца. Развернувшись к крышке люка спиной, я ударила в нее локтем, еще раз и еще. Звук был приглушенным, будто мигающие вспышки почти растворили и его тоже. Мои удары становились все слабее, и вдруг я почувствовала, что одна из досок поддается – прогибается все больше и больше, в то время как соседние доски оставались неподвижными. Может быть, в ней была трещина, а может быть, Валентин Петрович тогда расшатал ее своими ударами, и моя рука лишь повторяла движение его руки. Наконец, раздался треск: доска проломилась пополам. В образовавшемся зазоре стала видна другая темнота – в ней были воздух и выход. Я просунула в него руку, нащупала язычок замка, откинула крышку люка. Фонарик внизу почти погас, но, глядя на свои руки, я не могла проследить их очертаний. Перед моими глазами все распадалось, прыгало, закручивалось в вихри. Только прямоугольник открытого окна впереди был ровным и светлым – видимо, фонарь там все-таки загорелся. Очень болел локоть.

* * *

На черно-белых мониторах диспетчерской железнодорожно-речного терминала в Omaha, NE возникает человек. Точное время, когда его зафиксировали камеры видеонаблюдения, установить не представляется возможным: уже сутки система работает с перебоями, есть помехи в передаче сигнала. Изображение то появляется, то исчезает – по мониторам идет крупная рябь. Человек выглядит растерянным, но затем он выбирает направление: поворачивает к складам, за которыми – шоссе, и снова исчезает из поля зрения камер. Видимо, у него травмирована правая рука – он прижимает ее к животу и старается избегать лишних движений. Если бы в эти минуты за ним наблюдал диспетчер, он бы, наверное, обратил внимание на странность черт его лица: даже при таком низком качестве изображения, они кажутся преувеличенно четкими, будто прорисованными карандашом. Но диспетчер не смотрит на экран, он решает судоку – по дороге на работу ему попался новый выпуск. Видеозапись через неделю будет стерта – никаких чрезвычайных происшествий на его дежурстве не зарегистрировано.

* * *

Матрос катера береговой охраны Австралии замечает в полумиле по курсу подозрительные предметы. Когда их поднимают на борт, выясняется, что это фрагменты снаряжения средних размеров судна. Командир катера вызывает подкрепление. Поднятый по тревоге вертолет обнаруживает в зоне поисков дрейфующую яхту. Ее двигатель и радиотрансмиттер неисправны. Все вещи пассажиров оказываются на месте, на столе в кают-компании – пять тарелок с засохшим мюсли. Но самих пассажиров нет.

* * *

Я вижу гребешки на волнах, вижу песчаные вихри, несущиеся из Сахары, вижу галактики, желтых гигантов и белых карликов, вижу существ мертвых и живых. Заблудившиеся в пещерах, застигнутые лавинами, не нашедшие выхода, замершие, впавшие в отчаяние – они исчезают и появляются: рисунками на тетрадных листах, нечеткими изображениями, помехами на фотографиях, чужестранцами, прохожими, мелькнувшими тенями, залетевшими в распахнутые окна птицами, кузнечиками, мотыльками. Пространство разрывается, соединяется, пульсирует, и мы то становимся видны, то исчезаем вместе с ним.

За семьдесят километров от моря

Двигался, как учили, резкими перебежками, чтобы тенью мелькнуть, миновать боковое зрение, чтобы если что – сразу в центр взгляда, выстрел в сверло зрачка. На выдохе поворачивался всем корпусом, застывал в дверных проемах, и это было частью движения – как огромная ящерица покачивается, прежде чем сделать следующий шаг. Остановка, выдох, в объективе прицела стальные болты каютной двери, поворот, крапчатое серое марево, на стене справа газетный листок с лицом без примет, двоящийся горизонт в иллюминаторе, развороченный радиоприемник на столе слева, зеркало, не стрелять в себя, выдох, снова коридор, разбитые плафоны, пусто настолько, что можно почувствовать, как пахнет ржавчина на стыках перекрытий. Оставался последний поворот коридора, потом – трап, люк, назад на палубу, вернулись, а солнца не видно, волны бьются о борт; пунктиром в их шуме – стук лопастей вертолета за тучами, 208 оборотов в минуту.

Дж. Д. застывает перед последним рывком. Краем зрения он замечает что-то желтое – заполнившие пространство полупрозрачные пятна – и понимает, что видит их уже давно. Вопреки инструкции Дж. Д. отводит глаз от прицела – пятна сгущаются и сокращаются до желтых крапинок на его правом рукаве. Он переводит взгляд: на левом рукаве такие же. Он вспоминает, как утром они спешили к вертолету – пробирались ущельем, в свете восходящего солнца зубчатые скалы с залегшей в трещинах темнотой были похожи на гигантские языки пламени, вторгавшиеся в еще не приобретшее цвет небо. Вертолет дожидался их на плато. Пилот завел двигатели. Они бежали к нему по траве, усеянной мелкими желтыми цветами, узкие тугие стебли стелились по земле, переплетались, задерживали бегущих сетчатыми рвущимися капканами. Уже в вертолете, стараясь не представлять себе миллионы кубометров воздуха, неравномерно клубящегося под дрожащим днищем, Дж. Д. рассматривал свои ботинки – мокрые от росы, все в клейкой желтой пыльце.

«Но на рукавах-то откуда?» Дж. Д. чуть отодвигает от прицела лицо (дисциплинарное взыскание) и скользит взглядом от манжета рукава к груди – всё в желтом. Нельзя терять время. Он снова вскидывает прицел, вскакивает, в два прыжка оказывается на повороте коридора и резко поворачивается. Окуляр прицела накрывает надвинувшейся тенью; с разницей в доли секунды звучат два глухих хлопка. Дж. Д., не успев издать ни звука, обрушивается на пол. Он знает, что в образовавшееся отверстие, продолжая траекторию пули, из него уходит жизнь, гораздо более ощутимая, чем он мог бы себе представить. Он слышит, как падают гильзы – от его выстрела и та, вторая. Он наблюдает миллиарды дыханий. Некоторые из них исчезают бесследно, вместо других остаются разрывы и в них – ледяной черный ветер.

* * *

Пак Чжун вкатывает в лифт пластмассовую тележку с разноцветными щетками и моющими средствами и нажимает на кнопку. Капсула кабины с легким гудением летит по прозрачному желобу на самый верх небоскреба. Рабочий день давно закончился, на мелькающих пустых этажах горят лишь синие аварийные лампы. Пак Чжун смотрит в зеркало. Вспышки синего света делают незаметной асимметрию – ввалившуюся правую сторону грудной клетки. Там нет легкого – пришлось удалить после ранения. «Старая история, – думает Пак Чжун, – будто между раненым и мной отсутствуют звенья логической цепи». Сквозняк от лифтового вентилятора надувает ткань форменной рубашки. Пак Чжуну вдруг становится душно. Грудную клетку сжимает металлическим обручем. Мелькающие этажи объединяются в пространство, пронизанное сосудами прохладных переходов, растящее себя отражениями, раскидывающее стальные щупальца-горизонты.

* * *

Дж. Д. машинально ощупывает сквозь трикотаж футболки шрам слева под ребрами – исказивший мышцу скрученный спрут. Он доверху застегивает молнию спортивного комбинезона, поправляет шлем и очки. Боковая дверь отдвигается, Дж. Д. делает шаг вперед. Воздух оглушает его. Чуть выждав, Дж. Д. дергает за кольцо – несколько секунд падения внутрь вихря, в котором снаружи – нарастающая скорость, а внутри всё замерло, даже мысли. Вихрь распадается на невесомые клочья. Далеко внизу луна отражается от моря. Дж. Д. смотрит наверх, видит лишь черный шелк парашюта над головой. Блестящая полусфера моря отодвигается, и теперь под ногами у Дж. Д. россыпь желтых огней, вначале – не имеющая формы, но вскоре Дж. Д. видит мерцающие спицы улиц. Потом из-под ног исчезают и они, ветер несет Дж. Д. дальше, к поднявшимся травам, к песчаным кристаллам, к бесцветным холмам.

Возвращение Реувена Хацвани

Реувен Хацвани вернулся в начале июня. Я помню дни перед тем, как он появился: в каждом из них – жара и неизменно синее, сияющее небо. Кажется, что солнечный свет наполняет его изнутри, проступает из его пор, словно сок из переспелой груши. Наша акация третья от начала бульвара. На бульваре недавно провели реконструкцию – заменили рассохшиеся деревянные лавки металлическими скамейками. Скамейки нового типа рассчитаны на одного – на тех, кто сам по себе – и при этом расставлены кругами, вернее, не расставлены, а впаяны в асфальт, и их не сдвинешь. Мы рассаживаемся на этих скамейках; если каждый из нас вытянет руки в стороны, мы будем соприкасаться кончиками пальцев, как парашютисты. Мы говорим о последних новостях: растут цены на всё; молодая женщина выпала из окна, не пострадав, но, когда ее на всякий случай привезли в больницу, она стала произносить все слова наоборот, и предложения строить наоборот, и менять местами вдох и выдох, и, вроде бы ни царапинки, но никто не знает, что дальше; и к побережью движутся стаи медуз, беспрецедентное количество. В полдень, если стоять на берегу и смотреть вдаль, то создается впечатление, что у горизонта появляется еще один берег – бесцветный и поблескивающий. Но никакой это, разумеется, не берег, это солнце отсвечивает от медузьих тел; и скоро уже достроят подземный трамвай – по ночам слышно, как прокладывают туннель – под улицами что-то грохает, ухает, огромные машины вгрызаются зубьями в земную кору, на домах к утру проступают трещины.

Мы говорим и знаем, что скоро повиснет пауза – я буду пить кофе из картонного стаканчика, Янив развернет прохудившуюся на сгибах газету; Бекки заметит, что газеты для чтения на скамейке он все-таки меняет чаще, чем носки; Янив сделает вид, что не расслышал ее слова; Микки затянется сигаретой; Одед пожалуется на давление, и мы останемся с тем, что всегда перед нами, но мы до последнего стараемся туда не смотреть, не заглядываем, уходим тропинками подвернувшихся разговоров, разбрасываем конфетти происшествий, ткем чернильную завесу общих воспоминаний, шутим, держим сами себя взглядами, как вантовые мосты; но всё это действует до поры до времени, а потом открывается пространство, такое прозрачное, что о его глубине невозможно составить представление. На одной его границе мы, на другой – Реувен. Там мы неподвижны, но, отведя, наконец, глаза – снова увидев сморщенные разлапистые акации, прохожих, смешного старика в бейсболке, разгоняющегося на облезлом самокате, девушку-очкарика с двенадцатью таксами на семи поводках, лучи солнца, проникающие сквозь переплетения листьев и веток и отбрасывающие блики на асфальте у нас под ногами, – мы направляемся к Реувену, мы каждый раз это делаем. «А помните, как Реувен угнал пожарную машину, катался на ней по городу, включив сирену, а потом вернул ее на место, и выяснилось, что в пожарной части никто и не спохватился? А как мы получили от него открытки одновременно с Южного и Северного полюсов? А как он рекламировал подпольные курсы эскимосского? Помните?»

Реувен Хацвани исчез лет десять тому назад при невыясненных обстоятельствах. Никто из нас не знал, что случилось, да и случилось ли что-то – поначалу было неясно. Его исчезновение нарастало постепенно, копилось, точечно проявлялось – не был на дне рождения Янива, не пришел плавать под парусом вместе с Одедом, не встречался нам на бульварах, не звонил, не оказывался за соседним столиком в кафе, и в какой-то момент это были уже не отдельные точки, в которых пустота, чернота с тонкими прожилками эфирных помех, а целое темное облако его отсутствия, вставшее над городом, над нами, надо всем.

Мы идем к Реувену, но дистанция между нами остается прежней. Вернее, оставалась – так было до определенного момента. Может быть, все случилось из-за меня: ведь именно я держал Реувена в курсе событий. Вот Реувен возвращается, и что же он видит? Его не было в мире, когда тот менялся, и теперь, чтобы войти в него, он должен разбить собой монолит, нарушить в нем слои, разорвать переплетения и, оказавшись внутри, все равно быть отдельным, не совпадать прожилками с тем, что вокруг. Иногда я ловил себя на том, что рассказываю ему, что произошло за время его отсутствия – как если бы обстругивание дерева снять на пленку и потом прокрутить ее в обратном направлении: кончилась одна война и началась другая; на соседней улице построили небоскреб, и ветер с моря теперь ударяется об него и поворачивает обратно – там всегда сквозняк, а все, что приходит в голову, тут же из нее вылетает; в его доме, этажом выше, сгорела квартира, и там теперь новый сосед – довольно мрачного вида человек в кожаной одежде, с пирсингом в ушах и на верхней губе. Оказалось, что он арфист в симфоническом оркестре – или где-то еще. Арфу свою он носит в черном чехле, под стать одежде, играет на ней по ночам, мешает всем спать и дверь никому не открывает; Микки получил наследство, купил дом, посадил перед ним лимонное дерево и теперь ходит с полной сумкой вечно-зеленых лимонов и всем их предлагает; внук Бекки научил ее кататься на мотоцикле, но недалеко; и все остальное, чего не было в прошлый раз, а в этот – уже есть. В такие моменты я чувствовал, что расстояние между всем нами и Реувеном сохраняется, но что-то все равно меняется – наклон головы, полуоборот в нашу сторону. Мы не встречаемся взглядами, но теперь их линии пересекаются где-то в этом пространстве, масштабы которого так и остаются для нас неясными.

«На прошлой неделе ходила по блошиному рынку, – говорит Бекки, – видела в одной лавке жилетку, точно как у Реувена: вышитую павлинами, щеглами и фениксами. Не думала, что найдется еще одна такая».

«Вчера на вокзале видел человека – со спины точь-в-точь Реувен. Еле нагнал его, а у него темные очки в виде двух грампластинок, лица за ними не разглядеть. Наверное, не он. Конечно, не он. Но Реувену такие очки точно бы понравились».

«Говорят, встречают в городе Реувена. Наверное, все-таки кто-то, похожий на него».

«Помнишь Боаза, водителя такси, голубятника? Он рассказал, что подвозил Реувена и что тот какой-то сам не свой был. Молчал все время и в окно смотрел так, будто он здесь впервые».

Реувен Хацвани выходит на бульвар, останавливается и оглядывается по сторонам. Он садится на свободную лавку. На таких же лавках рядом с ним сидят люди, их фигуры неподвижны, только ветер, налетевший с моря, треплет им волосы. Реувен чувствует, как воздух касается его лица.

Несколько моментов из жизни Елизаветы Викторовны

Ничего от нее не осталось. Только воспоминания, но ведь ученые уже не раз доказали, насколько зыбка и ненадежна человеческая память. Попроси двух прохожих на улице ее описать, и возникнут два портрета, два человека, или, если выражаться точно, две героини. Сколько прохожих, столько на свете было Елизавет Викторовн, и становится всё больше, потому что увиденная или нет ЕВ за столом на террасе, прохладной даже в жаркие дни (под полом – погреб с вареньем, к которому снизу подступают грунтовые воды, просачиваясь сквозь бетон); ЕВ на людной улице, среди весенней толпы в шуршащих нейлоновых куртках, в рубашках с мокрыми от пота воротничками, в открытых, несмотря на северный ветер, платьях; ЕВ в бликах окон, когда вдруг, без всякой причины вспоминаешь о ней и одновременно резко поворачиваешь голову, потревоженный гудком автомобиля; ЕВ, когда единственное, что пока знаешь о ней, – это звук ее имени, и так далее, но тому не подобное, – это разные явления, и если даже один и тот же человек поставит перед собой цель их зафиксировать, каталогизировать – как коллекцию стеклянных фотопластин в музее, для которых уже лет сто как во всем мире не производят соответствующего оборудования, но от этого они не теряют всякий смысл, а наоборот, становятся важными сами по себе, – то методологически особую ценность его воспоминания будут представлять в первые свои доли секунды, до того, как, не успев отдать себе в этом отчет, человек наложит один на другой контуры, и в создавшейся полупрозрачной толще исчезнут различия в цвете и форме глаз, осанке и походке, в возрасте, словах, биографиях. Чем ближе к той, нулевой отметке, когда происходящее превращается в память о себе (тут тоже речь идет об условности, вынужденном допущении, ведь любое разворачивающееся событие неоднородно и изначально включает в себя очаги прошедшего времени), тем менее антропоморфными оказываются запомнившиеся черты – лестница лиц при смехе, вереница глаз до заломленного горизонта при прощании, заглатывающие серый воздух пунктирные спицы при тревоге, и это, разумеется, далеко не всё. Если бы теоретически можно было продвинуться к корню воспоминания еще ближе, то контуров там уже не было бы, а только угадывающееся движение бесцветной бездны. В каком-то смысле как раз здесь, с другой стороны воспоминания, можно было бы говорить о единстве образа, но эта близость к объекту в большинстве случаев настолько труднопереносима, что не сохраняется в нашей памяти или, по крайней мере, там недоступна.

* * *

Начало события пришлось на утро четверга. Если кратко, то Елизавета Викторовна спасла мир, заметив – по некоторым признакам, – что ему угрожает опасность: не вторжение инопланетян на матово-переливающихся шарах, поначалу неотличимых от атмосферы, затем, по мере скачкообразного приближения, обретающих необратимую четкость и рассыпающихся по всему небу такими же бледными шарами-салютами; и не галактический взрыв, который зафиксировал бы телескоп, однажды отправленный астрономами к пределам вселенной – рассчитанная на условия космической вечности конструкция из засекреченного сплава металлов. Переданные им real-time изображения сияющих вихрей диаметром в миллионы световых лет, огненных вспышек-хризантем, ультрамариновых сполохов мчались волной в новом пространстве без координат. В общем, никаких драматических внешних воздействий и добавочных катаклизмов, разрушение проступило изнутри: в деталях, их смещениях и несоответствиях. Смещения и несоответствия – проявления живого мира, как пар, который затуманивает зеркальце, поднесенное к губам замершего человека – дышит! – но здесь шла речь о другом: едва заметная разница в ритме, интенсивности, контрасте с ожидаемым, и вот уже можно говорить о необратимой трансформации, перерождении (неточное слово, т. к. появившееся новое не живет, или живет до такой степени иначе, что все элементы прежнего мира, включая вспышки-хризантемы и наблюдателя, так и не увидевшего их изображения, оказываются с этим новым настолько несоотносимы, что даже не могут из него исчезнуть).

* * *

…В четверг утром Елизавета Викторовна просыпается от нарастающего шума. Довольно быстро он становится оглушающим. Кажется, его источник – во всем пространстве, в каждой из его молекул. Первой приходит мысль о землетрясении, но Елизавета Викторовна напоминает себе, что проживает в сейсмически неактивном регионе, хотя, конечно, всё может быть. Елизавета Викторовна продолжает лежать в кровати. Одеяло натянуто до подбородка – в комнате прохладно. Перед ней окно, в котором видны еще не полностью вернувшие цвет после ночи деревья и небо – еще в дымке, еще в отсветах рассветного солнца, хотя то уже довольно высоко над горизонтом. В окне, на несколько секунд заслонив всё его собой, чуть подрагивая, движется хвост самолета. От неожиданности ЕВ не сразу понимает, что это за предмет. Ее дом находится вдали от аэропорта, а даже если бы не вдали: место самолета в небе, на взлетно-посадочной полосе или в ангаре, но никак не там, где она сейчас его видит. Не меняя скорости, самолетный хвост проплывает мимо. В окне снова деревья и небо – дымка успела исчезнуть. Елизавета Викторовна обдумывает увиденное, но ее прерывают. Шум не прекращается, а наоборот, становится еще сильнее. Мимо окна проплывает еще один самолетный хвост, потом – с тем же интервалом – следующий и еще, и еще; они разного цвета, на одних мигают мощные прожекторы, в эти секунды ее комната напоминает засвеченную фотографию, другие ничем не освещены. Елизавета Викторовна видит буквы незнакомых алфавитов, видит синие короны, черных птиц, золотых драконов. На некоторых хвостах нет изображения, от них отражается солнечный свет, и Елизавете Викторовне приходится щуриться и даже прикрывать глаза рукой. Когда их вереница, наконец, иссякает, Елизавета Викторовна спохватывается, вскакивает с кровати и, путаясь ногами в соскользнувшей вслед за ней простыне, спешит к окну. Но там уже ничего такого нет, только воет где-то поблизости аварийная сигнализация.

Вскоре в новостях передают, что в городском аэропорту вышла из строя радиосвязь. Вместо голосов диспетчеров и пилотов в наушниках раздавались пощелкивания, потрескивания, шорохи, временами почти напоминавшие человеческий шепот, но как ни прислушивались, слов было не разобрать. Ситуация шла вразрез с правилами техники безопасности, поэтому аэропорт переадресовал подлетавшие к нему самолеты в город неподалеку. Оставалось решить, что делать с вылетами. Заполненные людьми самолеты направили в ближайший аэропорт «своим ходом», проложив маршрут по наиболее широким шоссе и проспектам, благо, опять же, ехать всего ничего. За иллюминаторами бесшумно скользили городские окраины, отсвечивавшие на солнце окна, кирпичное депо в кустах рододендрона, мосты из бетона и чугуна, электрические провода, поля и рощи, в кронах которых сквозь молодую листву еще можно было разглядеть птичьи гнезда и даже заметить в них копошение, шевеление, желтые стрелки распахнутых клювов.

…Неделю спустя за городом разбивается бомбардировщик. Пилотировавший его капитан запаса Эдуард К. успевает катапультироваться, и спасатели после довольно долгих поисков обнаруживают его лежащим без сознания на просеке. В сумерках они видят мечущийся над землей оранжевый шар: надутый ветром парашют, стропы которого – кажется им в первый момент – тянутся прямо из земли. Через несколько секунд то, что казалось серыми бесформенными комьями, приходит в движение и медленно поднимается – как гигантская клеенчатая кукла с непропорционально длинными ногами и руками, которую надувают компрессором на детском празднике. Эдуард К. кажется им таким же невесомым; настолько, что, подбежав к нему, они первым делом срезают парашют – оранжевый шар тут же подхватывает ветром и уносит в сторону, он цепляется за ветки, а потом пропадает из поля зрения. В машине «скорой помощи» Эдуард К. довольно быстро приходит в себя, врач измеряет ему давление и светит фонариком в зрачки. Эдуард К. шагает по пустым ночным улицам – будто ластиком с них стерли все штрихи, все линии, без которых они все еще могут оставаться узнаваемыми, и теперь воздушные потоки наполняют их и мчатся, не встречая препятствий.

Покореженные и местами расплавившиеся от пожара обломки самолета находят на той же просеке, в километре от места обнаружения Эдуарда К. Свидетелем этому случайно становится Елизавета Викторовна. Она смотрит на повторяющийся рисунок электропроводов, с тут и там садящимися на них и взлетающими птицами, на траву, мерно пригибающуюся под порывами ветра. Возвращаясь в город, она в задумчивости чуть было не проезжает нужную ей остановку, но все же успевает выйти.

…Через три дня, присев на лавочку в парке, куда ЕВ ходит кормить уток (собранные за неделю хлебные крошки распределяются на равные порции – каждая кладется в отдельный пакетик), она замечает рядом с собой ожерелье: грубая зеленая нитка, на которую нанизаны картонные самолеты. Их хвосты раскрашены в разные цвета – пастельными мелками, явно детской рукой, старательной но неумелой. Один из самолетов отличается от других – те пассажирские, а он военный, с хвостом цвета хаки. К тому же его пытались поджечь, но потом то ли потушили, то ли он сам погас. ЕВ решает поначалу, что ребенок изобразил происшествие с самолетом Эдуарда К., но сразу же видит, что ожерелье старое: его успели покорежить дожди (возможно, именно они и потушили пожар в самолете), а последние несколько дней, меж тем, выдались сухими, без осадков. Елизавета Викторовна оставляет картонное ожерелье там, где она его нашла.

…В почтовом ящике ЕВ обнаруживает авиабилет. Пребывая в замешательстве, она собирает чемодан, выходит из дома и отправляется в аэропорт. Приятный юноша за стойкой информации сообщает ей, что аэропорт всё еще не функционирует, поэтому, чтобы улететь на самолете, ей нужно прибыть на вокзал, предъявить там билет и уехать на поезде. «Поезд – это теперь самолет, – поясняет он, – до нового распоряжения». Елизавета Викторовна уходит, но уже в вертящихся стеклянных дверях все же достает из сумочки билет и, с трудом сосредоточившись, его перечитывает. Так и есть. Не Елизавета Викторовна, а Елизавета Витальевна. ЕВ, провернувшись в дверях, бросается обратно и сразу видит того приятного юношу; он даже спешит ей навстречу. «Допущена неточность!» – говорит она ему, но юноша не отвечает. Сквозняк покачивает его, и ЕВ замечает, что по краям изображения фотобумага отслаивается от белой пластиковой основы. ЕВ опрокидывает его (тот беззвучно опускается на пол), бежит к другому сотруднику, но и тот оказывается собственной фотографией, и еще один, и следующий.

ЕВ идет по улицам. Вокруг нее вибрация линий, пульсирующие сети ритмов, воронки действий, рубцы происшествий. Она видит разъединение, зазоры в событиях, перестановки в последовательностях, возникновения без исчезновений и наоборот. Если стать проницаемым, если попасть в этот ритм, в тот самый последний момент, если войти в линии, сделаться ими всеми разом… как радист, зажимающий зубами перебитый провод.

…Елизавета Викторовна становится непроизшедшим с миром, она везде, за каждым атомом, за каждым движением, исчезающая, вечная, неразличимая.

* * *

Елизавета Викторовна нагибается и поднимает с земли мягкий глиняный шарик. Она лепит из него самолет – в нем смотрят в иллюминаторы сонные пассажиры; она сминает его и лепит город. Когда его покинут жители, сквозь улицы пробьется трава. В зданиях поселятся светляки, муравьи, жуки и мокрицы, но вскоре глину размоет дождями. Потом Елизавета Викторовна снова лепит из глины шар, подбрасывает его и подставляет ладонь.

Возвращение

На углу Киах и Агриппы есть отличная пекарня. Запах горячего хлеба вырывается из распахивающейся двери, стоит над перекрёстком – между пузырчатыми стенами каменных домов и жестяным забором вечно строящейся многоэтажки. Я захожу туда, покупаю двойной американо в картонном стаканчике со спичечным человеком, сажусь за высокий неустойчивый столик, смотрю в окно. Загорается красный, спешившие прохожие замирают у кромки тротуара. «Отпустило?» – за соседним столиком пожилая женщина дотрагивается до плеча своего спутника. Пальцы упираются в ворс рукава, под ним – пустая, неподвижная тяжесть. «Натан? Натан?. Снаружи звон тысяч медных колокольчиков. Натан движется к нему, воздух заполняет легкие, выходит из них, холод, светлее, лица, где мы? людно, Лиза. Щелкают кнопки кассы; на пороге стоит старуха – из клеенчатой сумки топорщится хвост зеленого лука; проезжает грузовик; Натан встречается со мной взглядом.

Вскоре они уходят. Лиза поддерживает Натана под руку. Я выхожу следом за ними. Стемнело. Мчащиеся мимо автобусы – как консервы со светом. Я оглядываюсь, но Лиза с Натаном уже скрылись из виду. Наверное, уехали на такси, а может, они живут тут, поблизости. Идут теперь домой по сырым переулкам, на их лица ложатся тени гигантских фикусов. Натан уже полностью пришел в себя. Вот и их дом – продуманная асимметрия окон, изогнутые линии балконов. Они заходят в подъезд, поднимаются по узкой лестнице, пахнущей мылом и старой штукатуркой. Войдя в квартиру, Лиза подходит к окну и раздвигает шторы. На темном небе плывут подсвеченные огнями облака, а самого города почти не видно в тумане.

* * *

Я просыпаюсь и сажусь на кровати. Всё как обычно, но что-то не так. В комнате всё на своих местах, за дверью – газета с новостями, в окне – я поворачиваю голову – все те же крыши, под ними на мокрых камнях блестит солнце, над ними клубятся облака, в которых то появляется, то снова исчезает желтый самолетик. Но что-то изменилось, будто все оказалось немного в стороне от самого себя, сдвинулось, образовался зазор, и стоит только сосредоточиться, настроиться, и в него можно заглянуть, увидеть то, что находится там, где ни света, ни цвета. Я встряхнулся, встал, прошелся по комнате, размял шею. Показалось, конечно, показалось.

* * *

Интересно все-таки, кто они. Здесь многие кажутся знакомыми, но этих людей я точно видел впервые. «И выглядели они странно, – вспоминал я, – слишком стильно для этого квартала на подступах к рынку. Слишком ни при чем». Приступ болезни связал Натана с точкой в пространстве, к которой он не имел отношения. Это свойство острой боли – отделять от жизни капсулой, и одновременно вонзать тебя туда, где ты находишься, оставлять тебя там полой фигурой в чужих событиях. Я представлял себе такую карту – застигнутые болью существа в прозрачных шарах, покачивающихся над домами, холмами, шоссе, перекрестками. Кем были Лиза и Натан? Я вспомнил передачу про разведчиков, которую давным-давно видел по телевизору. Там тоже была пожилая пара. Во время войны они ночью спрыгнули на парашютах во вражеский штаб, метнули боевой нож в сонную артерию дежурного офицера, взломали сейф, вычислив нужную комбинацию чисел, похитили сверхсекретные документы и скрылись, задушив двух часовых. В условленном месте их ожидал грузовик, потом он мчался к границе, а они замерли на дне кузова и не подавали признаков жизни несколько часов – чтобы их не обнаружили собаки, стрелки и все остальные, кто их преследовал. В передаче они были совсем дряхлыми. Старик шутил и смеялся, а старуха тоже смеялась, но глаза у нее были другими – остановившимися и останавливавшими. Взгляд у Лизы был совсем не такой, хотя, кто может знать. Кто может знать, они могли быть кем угодно: уникальная возможность оказаться бывшими врачами, дотрагивавшимися скальпелями до сердца и мозга, канатоходцами, чиновниками в черных мантиях, фальшивомонетчиками, рантье, трубачами, авиадиспетчерами, ведущими в небе самолеты, и всем этим быть и не быть одновременно.

* * *

Пришло письмо, фамилия была моя, а имя не совпадало. Сообщалось, что я прошел интервью на должность стюарда «специальных рейсов», на конверте было лого: лайнер среди волн, всё в грубой штриховке. Я позвонил по указанному номеру телефона, чтобы сказать, что произошла ошибка. Меня несколько раз переводили от одного абонента к другому, музыкальная шкатулка играла Jingle Bells. Наконец нагловатый женский голос сообщил мне, что меня ждут «для примерки спецодежды», и продиктовал адрес. Я возразил, что случилась путаница, ведь зовут меня иначе, и, следовательно, письмо предназначалось кому-то другому, на что голос, немного замявшись – слышался шорох быстро перелистываемых бумаг, – ответил: путаница у нас, а не у вас, прекратите морочить голову и приезжайте.

* * *

На автобусной станции они оказались прямо предо мной. Натан катил за собой чемодан с наклейкой «Не переворачивать». Они шли неспешно и непринужденно, потоки чужих событий и здесь расступались, раздвигались, не было зазубрин, зацепок, только едва уловимое бархатное касание. Я обогнал их, обернулся – и понял, что обознался. Лицо Натана, правда, было похожим, но все же не он, нет, не он.

* * *

Охранник долго сверялся со списком, потом кому-то звонил и переспрашивал. Наконец, он подвел меня к двери в глубине помещения и подставил глаз опознавательному датчику. Дверь бесшумно распахнулась. Мы шли по длинному коридору, потом ехали на лифте – в нем была только одна кнопка, но пробыли мы там довольно долго. Наконец, двери лифта раскрылись, и мы оказались в огромном помещении, залитом белым светом. Охранник подвел меня к окошку в стене. Скучающий парень лет двадцати поднял глаза от телефона, нехотя встал, снял с металлической полки картонную коробку и передал мне. В коробке оказались лакированные ботинки, серый твидовый костюм и к нему серая же рубашка и желтый галстук с разноцветными подводными лодками и корабликами-оригами. Мой рейс отправлялся завтра. Я должен был явиться по этому же адресу.

* * *

На Сионской площади антикварная ярмарка. На складных столиках выставлены покореженные чайники, лоснящиеся пластинки, застывшие будильники, лампы бывших колоний, латунные значки победителей. Мое внимание привлекает коробка с фотографиями. Купающиеся, идущие навстречу, улыбающиеся, зажмурившиеся на солнце, отправившиеся на войну – лица появляются и тут же уходят, я перелистываю карточки уже почти машинально, пока взгляд не задерживается на одной из них. Конечно, они тут на много лет моложе, но сходство очевидно. Лиза и Натан стоят, обнявшись, за ними перрон вокзала, сутолока, люди с кокардами. Я всматриваюсь, я почти уверен. Я покупаю фотографию у закутавшегося в шарф продавца. Спешу домой, зажав под мышкой пакет с униформой. По дороге траурное объявление сообщает мне, что Натан умер. Подпись: Лиза Л. Указана улица. Их дом я все-таки представил себе правильно.

* * *

Костюм точно впору, ботинки немного жмут. Галстук не сразу удается правильно завязать. Все происходит не так, как я себе представлял. Меня останавливает полиция. Говорят, что давно меня разыскивают, что приметы совпадают, «особенно одежда, сами понимаете». Полицейский хватает меня за локоть. Я ударяю его кулаком в солнечное сплетение, он сгибается, я бью его под колено носком лакированного ботинка. Вроде никогда толком не умел драться – сам не знаю, как у меня это вышло. Я бросаюсь бежать, за моей спиной раздаются выстрелы. Я ныряю в открывшуюся дверь, бегу по белому коридору, мигают распознающие датчики, мне говорят, что я чуть не опоздал на рейс.

* * *

Солнце сверкает в миллионах брызг. Мы стремимся к горизонту – на лайнерах, фрегатах, пароходах, крейсерах, джонках и каноэ. Я видел, как в лицо Натана возвращается жизнь. Дыхание пришло не из той точки, где находился он сам – там уже все сделалось неподвижным, а возникло еще глубже, еще дальше и проступало к поверхности. Я видел, как его лицо обрело цвет, а слюдяные глаза – прозрачность. Я заглянул в них именно в тот момент. Это дыхание не прерывается, не останавливается, проявляется, что бы ни происходило.

Найти Л.

Продвигались по расписанию. Утром – синие тени, залегшие в угловатых вади, распластавшиеся в ущельях, откуда выскользнут, потянутся, словно собаки, за поднимающимся к зениту солнцем. Днем – каждая песчинка оборачивается к свету кварцевым зеркалом, сияет песок, сияет воздух, солнце дрожит за напряженными веками, разлетается тысячами треугольников, утекает огненными ручьями, и наступает темнота. А вечера не было. Ближе к закату стало ясно, что что-то неладно. Марево за окном, казалось, вот-вот сольётся с оконным стеклом, внедрится в пространство между молекулами, всё больше отделяя их друг от друга, перекинется на внутренности вагона: купе с шахматной доской на прикроватном столике – подрагивающий на перламутровом квадрате белый конь изготовился к шаху еще со вчера; с портативной пишущей машинкой, отражавшей нас и предметы всегда как вечером; с телефоном на стене, установленным по секретному распоряжению – о нашем путешествии никто не должен знать, подозревать и догадываться. Дж. машинально коснулся стекла лбом и тут же отпрянул – на коже проступило красное пятно. Ожог. Поезд двигался всё медленней. Дж. ждал, что вскоре за окном появятся станционные строения: сколоченный из досок или даже, чем черт не шутит, сложенный из грубо подогнанных камней зал ожидания, чугунная водонапорная башня, верблюды с разноцветными попонами и их заспанные погонщики, но мимо продолжали плыть песчаные холмы, русла испарившихся речек, и в них acacia raddiana с плоскими, наполовину высохшими кронами, подставленными небу, слишком упругому и тяжелому – но если однажды и оно иссохнет, станет комом спутанных сухих жил, то эти кроны смогут принять его на себя. Поезд остановился, но станции не было. «И не должно было быть, – Дж. мотнул головой, словно избавляясь от мимолетного сна; на всякий случай заглянул в карту, которую и так знал уже наизусть, – до ближайшей станции три часа пути». Зазвонил телефон, Эдди снял трубку. На маршруте следования поезда аномальная жара, перегреты рельсы и тормоза. Возможно, потребуется ремонт, точных прогнозов нет. Мы решили оставить поезд – у машиниста был трехдневный запас воды и продовольствия, работала система охлаждения, – пешком добираться до шоссе, а там уж действовать по обстоятельствам. Дверца вагона распахнулась, я попытался вдохнуть, но не получилось: грудная клетка наполнилась горячим и неподвижным, это же неподвижное касалось кожи, облегало ее, как воск; я продолжал всё видеть и слышать, и сам мог двигаться, так что выходило я всё-таки дышу. Один за другим мы спрыгнули с подножки поезда на песок: каучуковые подошвы ботинок сразу же раскалились, стало ясно, что так идти невозможно.

* * *

Мы прошли вдоль рельсов около километра, а потом свернули – так быстрее. Поезд довольно быстро скрылся из виду. Нас пятеро – Дж., Ли Вэй, Эдди, К. и я. Мы идем на ходулях, привязанных ремнями к ботинкам. На наших головах скрученные из простыней тюрбаны. За нашими плечами развеваются надутые предвечерним ветром пододеяльники, к спинам прилажены канистры с водой. Сначала трудно было сохранять равновесие. К. один раз даже свалился в ущелье, но Ли Вэй поймала его за пододеяльник. Мы затащили К. обратно на тропу, и дальше он шел уже достаточно ровно. Проведя в дороге несколько часов, мы освоились и двигались длинными шагами, плавными скачками; так мы встретили ночь, скользя правым виском по лунному зареву, так вышли на шоссе и спешили дальше, на север, подхваченные поднявшимся ветром. Слышали в отдалении шум двигателя, в свете фар полыхнули накидки идущих впереди меня Дж., Ли Вэй и К., но вместо того чтобы притормозить, водитель джипа нажал на газ, и мы долго еще видели, как где-то далеко впереди ощупывает холмы осторожный свет, потом перестали. Ближе к утру вышли к брошенному грузовику: дверца распахнута, на сиденье газета двухнедельной давности. Двигатель не заводился, для Эдди – дело двух секунд. Эдди забрался в кабину, а мы в кузов. С ходулями мы так свыклись, что уже не захотели с ними расставаться. Небо светлело, растворялись звезды, на западе проступила темная полоска – море; так и мчались, белел от соли левый висок.

* * *

В город въехали рано утром, солнце еще было прозрачным. Свернули с бульвара на узкие улицы, вдоль обветренных фасадов, круглых балконов, длинных окон. Вот этот дом, пустой, у нас есть ключ, и совсем нет времени. Отсюда вышел и сюда не пришел, здесь не сходится, и это уже что-то, зацепка, зарубка для цепких пальцев скалолаза над пропастью. Вышел, и так бывает – рассеянный свет, резонанс утреннего тела с тугим воздухом, расслоение в отражениях, расщепление в памяти случайно встретившихся, и вот уже он уходит десятком переулков, скользит сотнями бликов, рассыпается тысячей обстоятельств, разлетается в чужих событиях завтра и тогда, истончается в зернистости происшествий, струится в воздушных потоках – за горизонт, за дрожь зрачка.

Тогда приходим мы, собираем исчезнувшего по крупицам – если они есть, по совпадениям, по движеньям невпопад, по смотри, какая проволока – как будто ворона в зеркало смотрит, наверняка он ее тоже заметил; по здесь его точно запомнили; по нашлась пуговица от свитера, в котором его могли видеть; по на такой закат невозможно было не заглядеться; по утро 1998 года, и мы рисуем непонятно чей (какая разница!) портрет на кирпичной стене заброшенной пожарной станции, от краски в баллончиках пахнет ацетоном, у меня кружится голова; по остановка по требованию на пустом шоссе; по лицу настолько бесприметному, что это стало особой приметой. Мы приносим найденное в портфелях и пригоршнях, в подолах одежд, в карманах, крюках и клювах. Мы замечаем, что воздух уплотнился – движение оборачивается ветром, свет в комнате преломляется иначе.

Он отворачивается к окну и видит плоские крыши, зубцы пальм, диск солнца над морем и парусник на дорожке из красных всполохов. Мы смотрим в окно сквозь его лицо, но вскоре лицо теряет прозрачность. Не всё удалось собрать, и мы будем звать его по первой букве имени – Л.

Пора, наш поезд прибыл.

Алиби

Это был цирк и трюк, маскировочный вихрь разноцветных клочков, взрыв блестящих фантиков, разлетающееся конфетти первых впечатлений – всё, чтобы рассеять внимание, сбить с толку, закружить голову, отвлечь нас от главного, от надвинувшегося, направить наш взгляд в стороны, вбок, зыбкими обочинами, тусклыми проулками, ворончатыми арками, вывернутыми рамами горизонтов.

Всё началось с рабочих в сияющих белых касках. Солнце было в зените, приходилось жмуриться, куда ни посмотри. Усиленный отражением свет становился невыносимым; всё вокруг превращалось в полупрозрачные силуэты, мутные плоские фигуры с медленно плывущими сверху вниз темными островками. Фигуры рассыпались, а затем образовали уходящую вверх цепочку, по которой, покачиваясь, над улицей поднимался серый прямоугольник. Жужжала дрель, пахло развороченной штукатуркой, потом рабочие спустились со стремянки, водрузили ее на грузовик и уехали. Солнце тем временем двинулось к западу, блики переместились в окна верхних этажей, свет стал мягче, контуры четче – так после паводка уходит вода, обнажая пересечения линий. Мы прочитали новую вывеску. «Детективное агентство Михаэля Азарии. Алиби, розыск, развлечения». Окна, впрочем, никаких развлечений не обещали – пустота за заклеенными пыльной бумагой стеклами.

Я не собиралась заходить, и даже на другую сторону улицы перешла, потому что у меня всё в порядке, и мне не надо ничего такого выяснять. Но на вывеске мигают разноцветные лампочки, подчеркивая по очереди каждое ее слово; но улицу пересекает полоса желтого света из распахнутой двери, высвечивая фасад дома напротив; но в этой полосе скользят тени гостей; но тучный привратник в цилиндре улыбается мне, как будто я тут завсегдатай. Я иду к двери, стараясь не наступать на световую дорожку, и все-таки наступаю. Внутри свет глуше, чем это выглядит снаружи. На стенах плюшевые портьеры, по радио передают фокстрот, четыре старухи танцуют, размахивая перламутровыми сумочками. За столами я вижу знакомых – Елизавету Александровну, Подводника, Дору Д. и Аарона Ни́зри. В руках у них тонкие бокалы, а лица – доверчивые, как у детей, которым рассказывают сказку, и лис в опасности. Не успеваю я войти, как освещение меняется, под потолком кружится дырчатый фонарь, мечутся тени, образуя серые провалы, темные пятна, будто комнату заполнила стая огромных ночных бабочек. Вместо фигур и лиц фрагменты, вспышки, хаос разъединений, но мне удается разглядеть, как сбоку открывается и сразу же захлопывается дверь – всполох света, и к ближайшему ко мне столу подсаживается человек. Закуривая, он чиркает зажигалкой – желтый треугольник высвечивает оспины на подбородке, затем подносит огонь Елизавете Адександровне. Вращение фонаря постепенно замедляется, старухи теперь отбивают чечетку.

* * *

– У Михаэля Азарии связи, – говорит Елизавета Александровна и многозначительно замолкает, глядя на меня. Молчание заполняется клубками мерцающих нитей, соединяющих Азарию с огоньками на карте, с тайными комнатами, подземными ходами, с мембранами и телескопами, со светом фар, скользящим по запертым на засов воротам, с падающим за кромку пустыни солнцем, с локомотивом, в сумерках пересекающим снежное поле. Подняв лицо, я вижу белесое небо, проглядывающее сквозь крону огромной акации. – Мне пора, – говорит Елизавета Александровна.

– Откуда это известно? – кричу я ей вслед, – Что мы вообще о нем знаем?

Но Елизавета Александровна уже спешит прочь по бульвару.

* * *

– Он чертовски проницателен, – говорит Аарон Низри, затягиваясь сигаретой. Береговая линия неразличима в вечернем воздухе, но шум волн очень сильный. Похоже, завтра будет гроза. Из темноты появляется белая собака, выбегает на ярко освещённую набережную и с деловитым видом скрывается в одном из проулков.

– И как вы пришли к такому выводу?

Аарон Низри усмехается и выпускает струю сигаретного дыма.

* * *

Когда вращение фонаря замедляется, я стараюсь разглядеть Михаэля Азарию получше. Вот Елизавета Александровна ему о чем-то сообщает, явно волнуясь, а он не перебивает, кивает понимающе. Вот Подводник рассказывает ему одну из своих любимых историй – про вышедшую из строя кислородную установку и отказавшую рацию. Азария выглядит потрясенным, прикрывает рот рукой (мы-то все уже привыкли). Поэтому я не удивляюсь – всё уже шло к этому, – когда Дора Д. при встрече сообщает мне, что у нее есть к Михаэлю Азарии «дело». «…одна вещь, – говорит Дора Д. – объективно особой ценности не представляет, но мне нет покоя, до сих пор». Оказывается, когда ей было – внимание! – четырнадцать лет, подружка подарила ей брошку. «Такой домик, а в нем окошко. Очень красивая. Подружкино лицо не помню, представляешь. А брошку – будто минуту назад в руках держала. Держала и потеряла, – вздыхает Дора Д. – Где-то выронила, а где – теперь уже не вспомнишь».

Этот Азария наверняка попросит ее сосредоточиться, восстановить цепочку событий, – думаю я, возвращаясь домой, – но какая может быть цепочка, когда лицо близкого человека расслаивается, рассыпается на неожиданные встречи, на улыбки невзначай, на второе окно на четвертом этаже, на шаги на лестнице, на гул проводов, песок, тени веток, комья облаков; когда латунный подарок падает, но не касается поверхности, в иллюминатор заглядывает серая рыбина, сфера лунохода отражает земной шар, давай убежим, спрячемся, я в домике, эмаль чуть потрескалась, и все это парит в пространстве, в каждой точке которого бесцветье тысяч бывших происшествий, и нет ни других предметов, ни тем более связей между ними. За что уцепиться, где искать пропажу, когда рука проходит сквозь случаи, лица, скользит вдоль обочин, отражает свет полустанков, когда пальцы упираются в сухой песок, птичьи скелеты, окаменелости, щепки, ракушки, в прелые листья? Вращается дырчатый фонарь, мы распадаемся на блики и тени, над столом плывет спичечный коробок. Дора Д. открывает его и достает оттуда латунный домик. В нем горит окно. Эмаль выглядит немного потускневшей, а так – будто вчера сделан. «Пахнет сыростью немножко, – говорит Дора Д., – и металлом». Я знаю, что в этот момент одна из бесцветных точек пространства приходит в движение: жилец давно выбыл, но в его квартире раздается звонок, ветер срывает со стены истлевшее объявление; некто, очнувшись от задумчивости, резко переводит взгляд и успевает заметить сверкающую иголку самолета, пронзающую облако. Михаэль Азария щелкает зажигалкой, и я замечаю, что он улыбается торжествующе.

Разумеется, это было только начало. И вот уже Аарон Низри подсаживается к Азарии поближе и шепчет доверительно в пульсирующее тенями ухо, что не может прийти в себя с тех пор, как узнал, что умер его товарищ. «Остановилось сердце, – говорит, – а ведь был совершенно здоров. Не верю! Он что-то знал, он места себе не находил». «Убийство!» – слово перекатывается в воздухе, шелестит над столами; старухи разбились на пары и кружатся в вальсе. Кружимся и мы – лишение жизни искажает пространство, и мы становимся песчинками, клочьями воздуха в создавшемся вихре. Рваный силуэт погибшего пронзает воздух тысячами отражений, проступает в событиях, изначально не имевших к нему отношения. Мелькают тени, взрываются световые шары, и мы не знаем, где из нас кто; мы и потерпевший, и убийца, и нет убийцы. Я вдруг понимаю, зачем здесь Азария, вернее зачем мы ему. Он скользит между нами, распадается на блики, растворяется тенями, я слышу, что он смеется. Он не должен уйти, я выбегаю на улицу, но солнце как раз поднялось в зенит, ничего нельзя разглядеть, свет отражается от белых стен, от пустых окон, и всё сияет.

Гай цалма́вет

– Не было никакой тени, – говорил мой дедушка, и бабушка, вздохнув, складывала ему с собой рубашки в хозяйственную сумку на молнии. Его отъезд застал всех врасплох, и тут-то выяснилось, что в доме уже давным-давно никто никуда не уезжал – настолько, что не нашлось даже чемодана, ни сумки приличной. Из хозяйственной, перед тем, как упаковать в нее любимый дедушкин галстук с ромбами и куропатками, вареное яйцо в фольге, аспирин, градусник и шапку лыжника, бабушка вытряхнула луковую шелуху, автобусные билеты, календарный листок с правилами поведения при пожаре за второе октября прошлого года и ссохшийся тяжелый апельсин. Шелуху и бумажки бабушка выбросила в мусор, а апельсин – машинально – пыталась положить то на столик в прихожей, вместе с ключами и счетом за электричество, то на подоконник, то на кровать, где ему уж точно было не место, ему нигде было не место, и тогда бабушка сделала то, что сразу же не смогла себе объяснить – совершенно ей было не свойственно такое поведение – она распахнула балконную дверь, сорвав уже приклеенную на зиму теплоизоляцию, размахнулась и швырнула апельсин на улицу. Не успев захлопнуть дверь, бабушка спохватилась, вернулась на балкон. Были первые заморозки, и бабушка вдруг подумала, насколько более заметным делает человека зима – объемным, слышным, и даже дыхание становится видимым и задерживается в пространстве, как упирающаяся кошка. Перегнувшись через перила, она всматривалась в заросли жимолости далеко под ногами и пыталась восстановить траекторию полета апельсина – куда он мог приземлиться, не оказалось ли там живого существа – теплокровного, и пусть даже не тепло– – просто кровного. Взгляд проникал сквозь голые ветки, упирался в землю, вернее, угадывал ее – на таком-то расстоянии. Вроде никого.

– Нет и не бывает такой долины, – раздражался дедушка, – это доверчивость комментаторов, своеволие переводчиков; не «долиной смертной тени», а «темным ущельем»[1]!

Они ехали в трамвае на вокзал. Сквозь запотевшие окна ничего было не разглядеть, в салон прорывались лишь красные отсветы светофоров и тормозных огней, блики фар и вспышки прожекторов, и лишь когда кто-то быстрыми взмахами рукава – как встреча украдкой – протирал на стекле прозрачную полоску, в ней появлялись и исчезали фрагменты фасадов, витрины перекрестков, голые кроны. На мгновенье бабушке показалось, что в прорехе мелькнуло синее – до звонкости – небо, а на нем белое, словно вырезанное из бумаги, облако. Она попыталась вглядеться получше, но прозрачное уже снова затянулось холодной влагой, в соседних прорехах теперь мелькали освещенные окна автобусов, троллейбусов, грузовиков и других транспортных средств.

– Это рекламный трюк, – смеялся дедушка, – привлечение мало того что несуществующим, так еще и возникшим по ошибке.

У дедушкиного вагона уже толпились попутчики. Бабушке запомнились старушка в потертой каракулевой шубе и в такой же шляпке с вуалью; осунувшийся юноша в бейсболке не по сезону – он всё время оглядывался, оборачивался, будто ждал кого-то; женщина с дворняжкой-поводырем. Все они собрались вокруг молодого человека в надвинутой на брови спортивной шапке, отмечались в списке. Рядом с ним на шесте-подставке покачивался плакат: «Долина смертной тени. Увидьте своими глазами» – крупными буквами и – на заднем плане – коллаж: дорога уводит к пологим холмам, а вокруг улыбающиеся люди с лопатами и фонарями, камни, кости, капители, шлемы и копья, сварщики в масках, колесницы в пламени и без пламени, тьма в подземельях, мерцанье в зарослях, черепа в пробитых гробницах, падающий пропеллерами вниз самолет, рельсы и поезд. Дедушка вскочил в вагон. Поезд почти сразу тронулся, дедушка устроился в купе поудобнее, нашел в сумке вареное яйцо, но решил сразу не съедать, оставить на потом; за окнами мелькали городские окраины, но и это стекло затуманилось, каждое постукивание колес стало маленьким металлическим шаром, и в каждом отражались сам дедушка, бабушка в окне, и она же на пути от трамвайной остановки к их дому, выпал снег, и солнце в зените.

* * *

За несколько метров до их подъезда бабушка останавливается, раздвигает руками ветки жимолости и оглядывает землю. Вчерашний апельсин должен был упасть где-то здесь. Когда они с дедушкой выходили из дома, она шла и всматривалась. Ей даже показалось, что она заметила оранжевое пятно. По счастью, худшие опасения не подтвердились – уже тогда было видно, что на земле никого нет. И сейчас перед ней только прелые листья и несколько бутылочных осколков. Апельсина тоже нигде нет, но она замечает нечто другое – выцветшая влажная трава на месте, где он, возможно, был, примята, листья разметаны, будто там лежал некий предмет. Или?

* * *

От дедушки приходят первые вести.

«…Заночевали в ущелье, но проснулись от нараставшего шума. Это мчалась вода, неся с собой булыжники с гор. Нам удалось найти тропинку, уводившую вверх, и оказаться в безопасности…»

Фотография: помолодевший – так что и не узнать его почти – дедушка верхом на верблюде; на нем военный френч, на голове что-то вроде тюрбана. Бабушка узнает его спутников: юноша теперь тоже в тюрбане, без бейсболки, на нем восточный полосатый халат, слюдяные глаза в упор смотрят на фотографа; дворняжка тоже здесь – для нее на спине верблюда устроена специальная корзинка под зонтиком

«…Лыжную шапку, кстати, я так ни разу и не надел. От ночевок на свежем воздухе я закалился и окреп, ты меня сейчас и не узнала бы. Подложил ее под голову, да и забыл. Там, где я спал, выросло дерево – кажется акация, но очень высокая, и теперь эта шапка – в ее ветвях; в ней орут птицы, день и ночь. Не успевают вылететь одни птенцы, как вылупляются другие».

* * *

Оттепель. Бабушка возвращается с работы. Подойдя к дому, она уже по привычке скользит взглядом по палисаднику и видит: там, где была примятая трава – скелет какого-то животного, довольно крупного, со сгорбленной спиной. У бабушки перехватывает дыхание, но, конечно же, среди костей не находится и намека на оранжевое – ни зерен, ни кожуры зачерствевшей.

* * *

Ей передают бобину с видеозаписью: дедушка мчится на открытом джипе по пустынной местности. Темно, но свет фар позволяет вести съемку. Вьются смерчи, взрываются звезды, в лицо дедушке летит песок, свистят стрелы и ржавеют еще в воздухе, дед проносится мимо и берет влево – так резко, что изображение какое-то время двоится: два тающих светящихся пятна удаляются, разъединившись.

* * *

Выйдя на следующее утро из дома, бабушка обнаруживает, что палисадник обнесен лентой с надписью «судмедэкспертиза». Люди в белых пластиковых комбинезонах склонились над какой-то темной грудой. Еще не до конца рассвело, и во всполохах синих мигалок всё то проступает яркими, дергающимися линиями, то наоборот, становится невидимым.

* * *

Потом наступает весна, тает снег, и дедушка возвращается.

Батискаф

Мы варим варенье из инжира, когда сезон, а когда сезона нет, собираемся просто так. Сейчас сезон: на рыночных прилавках пирамиды тускло-зеленых, словно заглотивших уличный свет плодов вытесняют красное, оранжевое и иссиня-черное остальных дней. Мейрав выходит к воротам. Солнечный диск касается горизонта – будто детские качели вверх ногами. Реувен выгружает из багажника пластиковые коробки с инжиром и относит их на террасу. Уже все в сборе, уже водружен на походную плитку синий эмалированный таз с кораблями и лунами – находка Эльдада на барахолке в старом Яффо. Дом Мейрав стоит на краю улицы, улица – на краю города, город – на краю пустыни. На ярко освещенной террасе человеческие фигуры – словно водолазы в батискафе. Все воды мира соединяются, передают друг другу усилие – от бесследно испарившейся капли росы в дюнах до нежданных ливней до гигантских водопадов до океанских течений, на тысячи километров перемещающих бесцветных рыб, – наваливаются на прошитые клепками стены и не могут смять их, свести в точку, нераспознаваемую в водной толще. Так и темнота вокруг террасы – подступает, охватывает, но не заполняет собой куб освещенного воздуха. И свет в темноту не проникает – только подсвеченные крылья мотыльков сразу за перилами, и больше ничего. То ли дело запах. Закипает в тазу варенье, Мейрав снимает с него пенку серебряной ложкой, запах просачивается сквозь темноту, струится в воздушных потоках, стелется в иссохших руслах. Звери ворочаются в тесных норах, поднимаются с песка серые бабочки, отрываются от скал птицы, хлопают крылья, на наших лицах рябь от теней. Я отдвигаю стул, звук получается слишком громким. Мейрав оборачивается на него, варенье с ложки капает на пол. На каменных плитках тут же образуется муравьиная дорожка, тянется из песков.

Дело, конечно, не только в варенье. Столько его никому из нас не нужно. Сьюзан пишет на банках «инжир», ставит дату аптекарским почерком и раздает их старухам, позвонившим по объявлениям, которые она расклеивает на бульваре Нордау и прилегающих к нему улицах. Старухи приносят банки домой, смотрят сквозь них на свет. Застывшие внутри инжирины кажутся им стеклянными./

Рано утром видно, сколько темноты пустыня вмещает в себя ночью. Мы выходим на рассвете, чтобы успеть вернуться, пока жара не стала невыносимой. Под холмами залегли синие тени, воздух еще неровный, в нем есть течения и пустоты, задержавшись в которых на долю секунды, можно было бы ощутить, что весь воздух мира тоже соединен. Но со следующим вдохом ты уже не там. Когда солнце поднимается к зениту, воздух уплотняется и отторгает живые тела. Мы пересекаем очередное русло. Видимо, вода здесь подходит близко к земной поверхности, где-то под нашими ногами стоит море, живущее без света, как Маугли – без человеческой речи. В русле ручья полусухая акация с плоской, будто стремящейся подхватить небо, кроной.

Ориентир – высохший колодец, закрытый бетонной плитой. В двадцати метрах к северу, за скалой – наш шкаф. В нем листы бумаги, фотографии, камни, карты, осколки металлические и стеклянные, ключи, а также некоторые другие предметы. Это была идея Сьюзан, когда однажды, после уроков, во втором, кажется, классе, они с Мейрав ушли гулять, сворачивали с одной улицы на другую, мимо белых домов с уже начавшими зажигаться длинными окнами, мимо гигантских фикусов, заслонявших кронами верхние этажи. В какой-то момент они поняли, что не знают, как им возвращаться. Они пошли дальше. Когда они оказались за городом, было уже темно. Мимо промчалась машина, в свете фар они увидели лежавшего на обочине шакала. Сьюзан и Мейрав надеялись, что при следующей вспышке света окажется, что он жив или – что его нет. Но он был, и ничего не менялось. Они похоронили его в дюнах, рядом с шоссе. Свет от машин здесь был гораздо менее ярким. Шакалье тело сливалось с бесцветной местностью. Они разгребли песок руками. Учебник арифметики тоже оказался очень кстати. Когда они снова вышли на шоссе, воздух взорвался синими всполохами. Рядом остановилась машина полиции.

Тот случай не выходил у Сьюзан из головы. Они шли в темноте, и мертвое тело было в каждой вспышке света. Однажды она нарисовала шоссе и шакала на нем. Он лежал на обочине, и стоял на шоссе, и исчезал в дюнах. Точки-фары светились вдали, на небе были звезды – такие же точки, Сьюзан не была хорошей рисовальщицей. На балконе у Сьюзан стоял пустой железный шкаф. На дверцах сохранились надписи «Top Secret» полустертыми готическими буквами, а внутри было заброшенное осиное гнездо. Сьюзан и Мейрав положили рисунок на одну из полок. Первое время они заглядывали туда: проведать шакала. Они смотрели на гнездо с опаской: оставившие его когда-то осы могли там оказаться. Получалось, что и шакал мог оказаться, правда, они не могли знать, в каком из изображенных на рисунке состояний он был бы. Постепенно они перестали о нем вспоминать. Следующий рисунок был, когда они поссорились. Мейрав срывалась с горящей башни, скользила вдоль мертвого дна гигантским скатом, не была, входила к ним в палисадник. Потом приехала тетя Оделия, и Сьюзан нарисовала, как тетя Оделия уже уехала, и не приезжала, и пароход плыл в другую сторону, и вместо моря была суша, а вместо суши – взвесь и пыль. Правда, когда в соседнем доме был пожар, как-то сразу стало понятно, что ничего другого не нарисуешь, и Эльдад – он тогда уже тоже знал про шкаф – положил туда раскрашенный красной гуашью листок с приклеенной к нему головешкой (и, кстати, не факт, что она была именно оттуда). Потом Реувен ушел на войну. В железном шкафу сразу стало меньше места. Однажды Сьюзан сказала, что, по ее мнению, шкаф не должен находиться у нее дома – «а где – на улице?» – и не на улице, и не в городе, и вообще ни в чем – иначе получалось, что большее находится в меньшем, а к такому повороту никто не был готов. В пустыне иначе, в ней всё – точка, песчинка, независимо от объема, который оно занимает.

* * *

Мы стараемся не наведываться к нашему шкафу без лишней необходимости, не открывать, не ворошить, не тревожить. Но бывает, что другого выхода нет. Мы никогда не застаем ту же картину, что оставили. Из пустыни наносит песок, сухие стебли, перья. Однажды в шкаф попал снаряд – на военных учениях произошла какая-то осечка. Шкаф, как ни странно, уцелел. Правда, покорежился, и в нем перестали закрываться дверцы. Часть страниц разлетелась, некоторые нам удалось собрать. Были страницы, которые мы ловили буквально на лету, открыв окно машины. Но если раньше содержимое шкафа было сложено в определенном порядке, то теперь этот порядок нарушился, пласты перемешались. Кто мчался по отвесной стене на мотоцикле, кто нырял к огромным черепахам, кто смотрел на бледный диск солнца в зените и знал, что воды хватит меньше чем на сутки, кто видел далекие огни? Любой из нас. Кстати, примерно в это же время возникла и идея с вареньем. Если всё перемешалось, почему бы не воспользоваться обстоятельствами и не добавить что-то хорошее туда, куда его уже не добавишь? Я сейчас вспоминаю, что это сказала Мейрав. Наверное, так и не забыла ту историю с шакалом. Мы оставляем в шкафу варенье из инжира, банку-другую. Варенье превращается в сахар, в кристаллы, муравьи уносят их в песок; песок поднимается ветром, возможно всё.

Однажды в Овидиополе

Марья Алексеевна вышла купить черный чай, устала и умерла. Время близилось к полудню. Солнце висело над городом, подрагивая и не двигаясь, как выскользнувший из рук зазевавшегося первоклассника гелиевый шарик. Марья Алексеевна сидела на стуле у входа в гастроном, облокотившись на спинку и вытянув вперед ноги в теплых старушечьих чулках. Каждый, кто заходил в стеклянную дверь – за солью ли, за конфетами, за сметаной или печеньем, – отражался в ее глазах, от одного уголка глаза до другого проделывал путь, ничем не потревоженный – ни движением зрачков, ни мелкими сокращениями зрительных мышц, контролировать которые обычно не в силах смотрящего. На разжавшихся пальцах правой руки Марьи Алексеевны, зацепившись, висела сетчатая авоська, а в ней две пачки чаю: желтые пухлые кубики с нарисованными на них слонами, на каждом из них ехал человек в пышной чалме, подкручивал ус и курил длинную трубку. Солнце сдвинулось с места и медленно спускалось к горизонту. Тень, отбрасываемая Марьей Алексеевной, становилась все длиннее, пока не пересекла площадь, упершись в дом напротив. На этом месте тени прежде не задерживались, и прохожие, пересекая темную прохладную полосу, чувствовали, что что-то изменилось, что-то возникло, появилось и присутствует там, где раньше его не было. Некоторые ускоряли шаг, некоторые перепрыгивали, одна только Лю Сю задержалась в этой тени, повернула голову и встретилась взглядом с Марьей Алексеевной. Вызвали полицию. Покойницу отнесли домой, прямо как была, на стуле. Авоську с желтыми кубиками кто-то положил ей на живот, чтобы не пропала. Думали ломать дверь квартиры, но потом сообразили, что Марья Алексеевна должна же быть с ключом – так и оказалось. Ключ был неожиданно теплым. Видимо, лежал в кармане с солнечной стороны.

Полиция должна была оповестить родственников, но в квартире Марьи Алексеевны не обнаружилось никаких документов, которые помогли бы установить с ними связь – ни писем, ни телеграмм, ничего. Только фотография Хемингуэя в рыбацком свитере, деревянные щипцы для орехов в форме головы Мефистофеля с алыми губами да четыре одинаковых, в твердой обложке с золотым теснением, томика Овидия на полке. Впрочем, такие томики в нашем городе есть практически у каждого. Их дарят при значимых событиях, раз такое дело. Выходило, что у Марьи Алексеевны подобных событий было минимум три, не считая рождения, но это полиции никак не помогало. Квартиру с Марьей Алексеевной внутри опечатали. Выйдя во двор, Лю Сю посмотрела в ее окна на втором этаже. Небо было затянуто облаками, стекла тускло поблескивали, отражая свет фонарей; крючковатый алоэ громоздился на подоконнике.

Нужно было решать вопрос с похоронами, и, опять же – что бы мы делали без Лю Сю? Погребение – дело накла́дное, но Лю Сю нашла выход – вычитала в объявлениях, выведала у знакомых знакомых, вызвонила в инстанциях. В общем, оказалось, что существуют бригады могильщиков-практикантов, которые всё организовывают, что называется, под ключ, от А до Я, буквально за гроши, только чтобы опыта набраться. Лю Сю такую бригаду и выписала из области.

* * *

Мы стоим у подъезда и ждем Марью Алексеевну. Ирина Павловна с пятого этажа вздыхает в накрахмаленный платок. Антонина Федоровна из третьего подъезда, как всегда с беззубой болонкой Лили на поводке. И Лю Сю, конечно, тоже здесь. На ней кимоно с фламинго, подпоясанное широкой лентой, волосы забраны в тяжелый пучок со спицами, лицо выбелено мелом, брови подведены углями. Наконец, мы слышим на лестнице стук шагов, цокают кованые каблуки. Распахивается дверь подъезда. Марья Алексеевна сидит на золотом троне; трон стоит на носилках из сандалового дерева; носилки несут шестеро человек в черных костюмах и масках.

– А маски-то для чего? – шепчет Ирина Павловна.

– Так нужно, – отвечает Антонина Федоровна, берет на руки Лили и покрепче прижимает ее к себе.

Марья Алексеевна проплывает над нами. На голове ее кружевной чепец. Лицо спокойное, торжественное и немного обиженное. Мы пристраиваемся за носилками. Процессия движется по главной улице. Окна отражают солнце красными всполохами. В комнатах плачут женщины и дети. «Мама, мама, – доносится из одного из окон, – там похороны! и оркестр!» И действительно, оркестр же! Странно, что мы на него не обратили внимания, а меж тем, уже давно ведь идем, пританцовывая. Оказывается, за нами все это время ехал грузовик, на его кузове – платформа. На ней дуют в трубы щекастые негры, извивается вокруг своего инструмента контрабасист; ударник, орудуя локтями, отстукивает ритм. Лили подвывает в такт. На барабанной установке надпись: ВИА «Долороза». В медных тромбонах отражаются заполненные людьми улицы. Крутят сальто акробаты; пляшут на канатах арлекины; из переулков присоединяются люди в маскарадных костюмах: звездочеты в расшитых мантиях, силачи с топорами и лицами, скрытыми под красными колпаками, воины на верблюдах, факиры на слонах, всадники с кривыми саблями, тигры с орлиными головами, скелеты в ржавых кольчугах, львы с золотыми клыками, лисы, птицы, стрекозы, змеи с крыльями и без крыльев.

* * *

Хаджи-бей поднимается с подушек и подходит к окну башни. В ночном небе взрываются петарды, сверкают зарницы. Вдалеке шествие; сползает к лиману, как огромный переливающийся спрут. Хаджибей усмехается, задергивает на окне парчовый занавес и возвращается на подушки. На полпути он останавливается перед небольшим столиком, на котором шахматная доска из эбенового дерева, инкрустированная перламутром. Он делает ход белым слоном. Потом, обойдя доску, съедает этого слона черным конем. Белому королю – шах. Черными изначально играл Абу Саид, однако чем ближе к власти, тем больше соблазнов для глаз и капканов для сердца. Вот и Абу Саид не избежал ловушки, затеял против него недоброе: писал доносы султану, отправлял их с голубями – все застрелены лучниками, отсылал с окунями – все бились в сетях его рыбаков. Пришлось его казнить. Голова Абу Саида покатилась по песку, и тут же на нее налетели черные птицы, подцепили острыми когтями и скрылись с ней за морем. Притаившаяся белая пешка нападает на коня. Смерть игрока – не повод прерывать партию, так считает Хаджи-бей.

* * *

Мы приближаемся к лиману. Впереди поднимается с земли огненное облако.

– Дракон! – ахает Ирина Павловна.

– Не дракон, а воздушный шар, – поправляет ее Антонина Федоровна.

Шар все ближе. Гремят барабаны. Трон с Марьей Алексеевной перемещают в его корзину, убранную коврами. На коврах вышиты шелком рептилии с перепончатыми крыльями. Белый чепец Марьи Алексеевны сияет в свете звезд. В ее глазах – снова открытых – отражается пламя. Шестеро всадников, разом взмахнув саблями, обрубают канаты. Мы успеваем – в последний раз – увидеть лицо Марьи Алексеевны, с черным провалом рта и заполненными огнем глазницами, – и шар взмывает вверх, в разреженный фейерверками воздух. Он улетает, затягивая за собой, как шлейф, разноцветные вспышки, свет факелов и фонарей, звуки музыки, шум голосов, хлопки ракетниц. Мы стоим, запрокинув головы, и провожаем его взглядом. Шар уменьшается, становится размером с далекую луну и там, в вышине, взрывается. В небе образуется огненная дыра, ее края мечутся и извиваются, как щупальца, но постепенно их движение замедляется, и дыру медленно затягивает темный воздух. Через несколько секунд наших волос и лиц касается что-то мягкое – пепел. Он опускается на песок, и на белесую воду лимана – легкий и незаметный. Из-за рябоватой глади моря медленно всплывает по небу солнце.

Примечания

1

Гай цалмáвет (иврит) – словосочетание из 23-го (в Септуагинте и Вульгате – 22-го) псалма царя Давида – принято переводить как «долина смертной тени» (см. синодальный перевод Ветхого завета, а также, например, «the valley of the shadow of death» в King James Version). Этой интерпретации придерживался и ряд выдающихся еврейских толкователей Библии, поскольку цалмáвет «раскладывается» на два слова: цель (тень) и мáвет (смерть). Сегодня эту особенность принято считать, скорее, совпадением. Слово цалмавет, по всей вероятности, происходит от ивритского цалму́т, является родственным аккадскому ṣalāmu, угаритскому ẓlmt, арабскому ẓalām и означает «тьма, темнота». Гай дословно означает «ущелье».

Content

Нина Хеймец
Перекрёсток пропавших без вести

Синева отовсюду

Массаж сердца

Немного плотнее воздуха

Хроника ключевых событий

Три выстрела

Нужен воздух

Смещение

Соединение

Вертолет

К теории некоторых изменений

Происшествие с Шаулем Азулаем

Орден черной утки

Вещи Фриды

Вышивальщицы

Дом в пустыне

Ваш дальний друг

Прохожий

Живые картинки

Колесо обозрения

Точка Януса

Солнце всех августов

Свидетель

Госпожа Маоз

Анат и ее друзья

Перекресток пропавших без вести

Там ветер

Мой старший брат

Читающие в темноте

Ртуть

Дорогая Михаэла

Танцы вокруг

Служба изъятия деталей

Случай Казимира Х.

Павильон

День, который мы проиграли

Два неба над одним домом

История моей бабушки

Наша Магда

Антикладбище

За семьдесят километров от моря

Возвращение Реувена Хацвани

Несколько моментов из жизни Елизаветы Викторовны

Возвращение

Найти Л.

Алиби

Гай цалма́вет

Батискаф

Однажды в Овидиополе

Примечания