Истории Ворона

© Авторы, текст, 2021

© Парфенов М. С., Руслан Покровский, составление, 2021

© Валерий Петелин, обложка, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Ворон говорит (предисловие)

Не помню, когда я впервые услышал Ворона, но его голос как-то сразу запал мне в душу. Наверное, так и должно быть – все-таки ворон считается едва ли не магической птицей, это вам не попугай какой-нибудь.

Мы живем в такое время, когда литература ищет новые формы и форматы, а читатели все чаще превращаются в слушателей. «Вконтакте» и на YouTube засияла целая плеяда «звезд» местного розлива. Они – те, кто читает свои или (чаще) чужие истории, – называют себя рассказчиками. Обычно они читают – рассказывают! – страшные, жуткие истории, и далеко не все из этих историй достаточно хороши и могли бы быть изданы на бумаге. Но надо отдать должное Ворону, в миру известному как Руслан Покровский, – у него есть вкус к хорошим рассказам. Когда я задумался о том, чтобы попробовать сделать такую антологию, которая вышла бы сразу в печати и в аудиоверсии, при участии какого-нибудь чтеца-рассказчика, то в первую очередь подумал о Вороне – хотя на тот момент мы с ним даже не были лично знакомы.

Я увидел Ворона пару лет назад в Санкт-Петербурге, куда и он, и я прибыли вместе с семьями для участия в «Самом страшном фестивале». Это пока еще очень небольшой, но приятный конвент, одно из таких мероприятий, во время которых вы можете развиртуализироваться, то есть встретиться вживую с кем-то из своих знакомых и друзей, с которыми ранее общались только в Сети.

Такие конвенты, как правило, делятся на две части: «официальную», когда приходится толкать речи, участвовать в круглых столах и тому подобное; и «неофициальную» – посиделки в компании с обязательным распитием энного количества алкогольных напитков. И ни я, ни, думаю, кто-то другой не сможет вам точно и со стопроцентной уверенностью ответить на вопрос, какая из частей лучше, приятнее, важнее.

Ворон достойно выступил и там и там.

Например, в ходе круглого стола о литературе ужасов он сделал, на мой взгляд, очень точное и правильное замечание о том, что чтец-рассказчик выступает не только ретранслятором, но и едва ли не соавтором историй. Потому что от манеры, умений, таланта чтеца во многом зависит то, как будет принята история публикой. В устах хорошего рассказчика многие литературные недостатки, свойственные большинству крипипаст, сглаживаются, а достоинства, наоборот, становятся более выпуклыми, в буквальном смысле более звучными. И наоборот – не очень хороший чтец может испортить впечатление даже от неплохого, в общем-то, рассказа, написанного вполне себе профессиональным автором.

В советское время люди слушали радиоспектакли – нынче они слушают аудиорассказы на YouTube и в специализированных сервисах… или скачивая полноценные аудиокниги. И как в радиопостановке важно мастерство задействованных актеров, так и в современных подобиях таких спектаклей громадная роль отводится фигуре рассказчика.

По сути, мы говорим о синкретизме, если вы понимаете, о чем я.

Если не понимаете – ничего страшного, так как словечко это в большей мере относится к сферам науки и философии и не часто встречается в быту. Далеко не так часто, как «лол», «братан» или по-настоящему пугающее «здравствуйте, у нас есть для вас уникальное предложение в сфере кредитов».

Синкретизм – это «сочетание несочетаемого», слияние принципиально разных подходов из разных сфер в рамках некоего единого целого. Прелесть синкретизма я вижу еще и в том, что он зачастую обращается к чему-то стародавнему, создавая новые формы того, что когда-то давным-давно уже имело место. В глубокой древности для наших первобытных предков частью ритуала охоты были танцы, песни и рисунки на скалах – чистой воды синкретизм. Отличным примером синкретичности в искусстве конца двадцатого столетия стали музыкальные видеоклипы – сочетание визуального ряда с песнями, танцами и музыкой.

Так и аудиокниги, аудиорассказы по сути своей синкретичны. И – возвращают нас к исконной сущности литературы как сочинения и рассказывания историй. Просто когда-то эти истории рассказывали у костра, а сейчас – в Интернете. Связь времен – наверное, это тоже элемент синкретизма.

И вот что еще важно. Когда люди где-то собираются поздним вечером и травят жуткие байки – они делают это не ради денег, они делают это из любви к пугающему. И современные чтецы-рассказчики – лучшие из них, такие, как Ворон, – принадлежат к той же породе. Они – фанаты. Разница лишь в том, что читают они страшные истории не у костра, а где-то в своих домах, квартирах, сидя перед мерцающим во мгле монитором.

Во время неофициальных посиделок на «Самом страшном фестивале», когда мы все (а там были и Олег Кожин, и Анатолий Уманский, и Александр Подольский, и Дарья Бобылёва, и много кто еще из нашей пишущей братии) уже были достаточно навеселе, Руслан вспомнил забавный случай из своей практики. Записывая очередную историю для своего канала на YouTube, он как-то наговаривал текст на микрофон. Надев, разумеется, наушники, чтобы лучше слышать собственный голос – и больше ничего, никаких посторонних звуков. А потом, уже прослушивая запись, уловил приглушенный детский голосок – видимо, соседская девочка через тонкую стену докричалась. Представляете – рассказчик, играя тембром, варьируя интонации, нагнетает жути, и вдруг раздается радостный девчачий крик: «Мама, я ПОКАКАЛА!»

Поскольку участники тех посиделок, повторюсь, уже выпили довольно много пива, вина и виски, немедленно стали поступать предложения: создать антологию под названием «Мама, я покакала!» или использовать эту фразу как слоган или же цитату-блерб, вынесенную на обложку в рекламных целях. Классный читательский отзыв и отличная рекомендация для сборника страшных рассказов – «мама, я покакала».

Так вот. Я, конечно, не знаю, поможет ли эта книга вашему ребенку справиться с запором. Но мне кажется, что она будет вам интересна. А еще вы можете ее не только прочитать, но и послушать в исполнении одного из лучших чтецов страшных историй в Рунете – Ворона. Очень может быть, что в его исполнении эти рассказы заиграют совершенно новыми красками и вызовут у вас новые сильные эмоции. Не этого ли нам всем и надо в конечном счете, не этого ли мы и ждем от рассказов ужасов?..

Лишь бы не случилось того, что случилось с той девочкой из соседней квартиры.

А теперь всё – теперь я умолкаю. А дальше наконец-то говорит Ворон.

Парфенов М. С.,

писатель и составитель антологий

Евгений Шиков

Цап-цап

1. Остановка

Асфальт на подъезде к Жданово заменили, а вот остановка осталась прежней – вся в дырах и проплешинах, через которые была видна застрявшая в цементе арматура. Изнутри темнели какие-то агитационные плакаты – то ли зовущие на давно прошедшие выборы, то ли на какие-то бесполезные собрания. Рядом с остановкой торчал огромный цементный пшеничный колос с надписью «Колхоз „Пламя“». Он тоже не изменился за прошедшие годы – лишь еще больше потемнел да рельеф на самой его верхушке уже начал осыпаться.

Семен подтащил свою сумку к остановке, присмотрелся было к лавочке, но та, грязная и обшарпанная, не вызвала в нем доверия. Тогда Семен поставил сумку на асфальт, где почище, достал сигарету – и закурил. Обернувшись на дорогу, он проводил взглядом исчезающий за поворотом автобус. Когда тот скрылся окончательно, Семен стал смотреть по сторонам.

Сверху палило солнце. Пахло разогретым асфальтом. По обочине дороги, по направлению к городу, топала совсем молодая, лет двадцати, девчонка в ярко-желтых шортах и розовых шлепках. Поравнявшись с остановкой, она заметила Семена и сбавила шаг.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Добрый день. – Семен улыбнулся. Он никак не мог привыкнуть к тому, что в деревнях все друг с другом здороваются. – А вы местная?

– А что? – поинтересовалась девушка. В ее голосе послышалось праздное любопытство.

– Я здесь в детстве когда-то жил. – Семен улыбался, щурясь на солнце. – Лет в шесть сюда приехал, почти на полтора года. Когда родители переезжали в Москву и ремонт там делали, а старую квартиру уже другим людям продали. У меня тут тетка жила, Маргарита Павловна, вон там, за речкой…

– Так она померла уже давно, – безразлично произнесла девушка, но вдруг спохватилась. – Ну, то есть вы же знаете?

– Да, знаю. – Семен кинул окурок в урну, но промахнулся. – Родственники ее из Калининграда письмо присылали, настоящее.

– В смысле – настоящее?

– Бумажное. На бумаге то есть.

Девушка непонимающе смотрела на Семена. Тот рассмеялся и пошел в сторону урны, рядом с которой продолжал дымиться бычок.

– Я к тому, что в наше время письма все шлют электронные. А тут – настоящее, бумажное письмо. Оно, правда, пришло, когда уже похоронили ее, поэтому я и не приехал. Только вот сейчас собрался.

– Так и дома ведь ее уже нет. – Девушка вытащила одну ногу из сланца и, вытянувшись, словно цапля, с наслаждением почесала пяткой у колена другой ноги. Затем сложила руки на груди и зевнула. – Сгорел год назад. Там алкаши летом жили. С ними и сгорел.

– Как с ними? – Семен, выпрямившись с дымящимся в пальцах бычком, обернулся к девушке. – Прямо с людьми?

– Говорю же – с алкашами.

– А много?

– Четверо.

– Ужас. – Семен посмотрел на дымящийся окурок, аккуратно потушил его и кинул в урну. – Но я так-то не в дом приехал. Я за грибами.

– За грибами? – протянула девушка. – Это за какими такими грибами?

– За вашими грибами. – Семен вернулся к своей сумке и легонько ее пнул. Сумка отозвалась металлическим звяканьем. – Вот и ведро с собой взял. В Смоленске, на вокзале, купил. Четыреста рублей. Оцинкованное.

– Так какие сейчас грибы? – удивилась девушка. Она уже опустила ногу, но обратно в сланец засовывать ее не спешила. – Это в августе надо приезжать или даже в сентябре. Сейчас сушь. Сыроежки только если, ну и лисички, да они с червями сейчас будут.

– Да нет. – Семен посмотрел в сторону леса. – Я помню, тут грибов полно, все лето можно собирать. Где-то вон там, несколько километров если в ту сторону, там после плотины дорога такая была…

– Это на болото, что ли? – Девушка нахмурилась.

– Ну да. Там же грибы сейчас есть? На опушках, в смысле.

– Ну да, наверное. Так то ж болото.

– Ну и чего, что болото? Грибы-то везде грибы.

Девушка с интересом разглядывала Семена, затем улыбнулась и покачала головой.

– Ну вы даете. На болото в одиночку, не зная дороги?

– И что? Опасно там, что ли?

– Бывает, – просто кивнула девушка. – Там же топь. И кочки все одинаковые да деревья. Заплутаете – до ночи не выберетесь. А ночью – все.

– Что – все? – Семен вытащил из сумки бутылку «Селивановской», открутил крышку, приложил к губам и поморщился. Минералка на жаре стала теплой и невкусной. – Русалки, что ли, в болото утащат?

– Да черт его знает. – Девушка пожала плечами. – Люди так-то пропадают, а отчего – не знает никто. Может, и русалки.

– Серьезно? – Семен убрал бутылку воды обратно в сумку. – Прямо вот так и говорят? Что русалки утащили?

– Говорят, что без вести пропали. В болотах пропадешь – тебя быстро оприходуют. Подъедят до костей, а потом мхом порастешь – и не найдет никто. Или в трясину ступишь – а ряска через несколько минут сойдется – как будто и не было тебя.

– И много пропадают?

– Ну – так… В прошлом году – один всего…

– Пьющий? – уточнил с улыбкой Семен.

– Пьющий, да трезвый. – Девушка нахмурилась и наконец убрала ногу в шлепок. – А вообще – застоялась я. Мне пора к дому идти. А вы ступайте – куда хотите, хоть на болото. Я отговаривать не буду.

– Погодите. – Семен шагнул навстречу к ней. – Я не хотел грубить, честно. Просто я в места дурные не верю. Пропадают-то люди везде. Знаете, сколько в Москве пропадает? Там каждый день – по нескольку человек без вести пропадает, и не всех потом находят. Поэтому – ну болото и болото. У меня в августе и времени не будет. А тетя моя круглый год на этом болоте грибы ведь собирала. И ничего.

– Ну так она ж здесь жила, знала, где можно… – Девушка неопределенно махнула рукой. – У нее, может, свои способы были.

– Способы?

– Она у леса жила, много чего знала. Где пройти, куда не соваться. Поэтому и одна могла на болота. А обычный человек и пропасть может.

– Так я ж не дурак, знаю все. – Семен наклонился и расстегнул сумку. – Вот, у меня и компас, и вода, и брикеты протеиновые – если заблужусь. Но самое важное, – он вытащил ведро с пожитками, поставил на асфальт и хлопнул рукой по опустевшей сумке, в которой осталась лежать одежда, – вот эта вот сумка.

– А что в ней? – девушка попыталась заглянуть. – Одежда какая?

– Ага.

– И что за одежда?

– Обычная моя, городская одежда. – Семен застегнул сумку. – В обычной дорожной сумке. Кроссовки новые. Я их позавчера прикупил, гляди – разноцветные. Не надевал еще их ни разу. И брюки синие.

– И как она тебе на болоте поможет-то? Сумка твоя?

– А так, что я ее с собой и не возьму. – Семен выпрямился. – Я ее здесь оставлю, словно якорь. И этот якорь меня держать будет – чтобы, значит, не унесло…

Девушка посмотрела ему в лицо, затем нахмурилась.

– Издеваешься? – спросила она.

– Нет. – Семен рассмеялся и покачал головой. – Это я просто болтаю много. Я сумку здесь собираюсь оставить. Я всегда так делаю. Я же много где был, и все – один. Оставлю сумку свою хорошим людям – а если не вернусь, – они уж и тревогу поднимут.

– И кому ты здесь сумку оставишь? – с интересом спросила девушка. – Ты ж не знаешь никого.

– Кое-кого знаю…

Девушка посмотрела вниз, на сумку. Затем – снова на Семена.

– Это ты чего, на меня намекаешь?

– Ну да.

– Ты совсем дурной? – беззлобно спросила она. – Ты меня только что встретил.

– Ну и что?

– Я вот оттуда шла, – она махнула рукой за спину. – А ты здесь стоял. Две минуты назад это было. Помнишь?

– Я знаю, я же здесь был.

– И сумку мне свою вот так просто отдашь? – Она сощурилась. – А если я убегу с ней?

– В шлепках-то? Далеко? – Семен посмотрел ей в лицо и перестал улыбаться. – Ну то есть – а чего с ней бежать? Там ни денег, ни документов. Одежда только, пара книг в дорогу – и зарядка от телефона.

– Ну и зачем это мне? Что я с сумкой твоей буду делать?

– Пускай у тебя полежит, а вечером я вернусь – и заберу. А если не вернусь…

– А если не вернешься – мне, значит, в милицию звонить и потом объяснять, что я тебя нигде не закапывала?

– Ну – вроде того. Скажешь, куда пошел, откуда приехал, во что был одет.

– Ну и зачем?

– Чтобы они знали, где искать, да и…

– Не – мне-то это все зачем? – Она вновь вытащила ступню из шлепанца и стояла перед ним, будто девушка из рекламы йоги – только обгоревшая, чумазая и без белоснежной улыбки. – Еще и сумку твою тащить…

– Я тебе, как вернусь, пять сотен дам. За то, что вещи у себя подержала.

– Пять сотен? Этим вечером? – Она задумалась.

– Ага. А я на последнем автобусе вместе с грибами поеду обратно в Смоленск.

– С грибами… – протянула девушка. – Ну ладно. Сумка твоя у меня до вечера полежит. Но – на ночь не оставлю. Пропустишь автобус свой – ночуй где хошь, а к себе не пущу. Напускалась уже.

– Я и не думал…

– Вот и правильно. – Она на ходу втиснулась в скинутый шлепок, шаркая ногами, подошла к Семену и протянула ему руку. – Марина.

– Семен. – Он пожал ее ладошку.

– Я Никитина. Живу за кладбищем, ближе к бывшей общаге. Желтое крыльцо.

– Это хорошо.

– Что хорошо? Крыльцо желтое?

– Да нет же. Что живешь близко. От остановки недалеко совсем.

– Недалеко, да что в этом толку? Все равно хрен отсюда уеду. – Она выпустила ладонь Семена и, отвернувшись, зашагала по асфальту. – Пойдем уже, грибник. Сумку свою сам тащить будешь, я по жаре ленивая.

Семен рассмеялся, подхватил одной рукой ведро, другой – расстегнутую сумку и побежал вслед за Мариной.

2. Жданово

Идти и правда было недалеко – каких-то десять минут. Марина шла молча, сложив руки на груди и изредка поглядывая через плечо на Семена, который всю дорогу смотрел по сторонам, примечая знакомые детали в изменившейся за двадцать лет местности. Вот расколотая молнией ветла у дороги, на которой они крепили тарзанку. Тарзанки уже не было, но вокруг ветлы желтела вытоптанная трава – видать, дети все еще лазают. Вот – виднеется вдалеке водокачка с гнездом аиста на ней – точно такая же, как в детстве, разве что аисты, должно быть, уже другие. Промелькнул по левую сторону кирпичный магазин, на скамейке у которого несколько детей поедали мороженое. Дети, продолжая жевать, проводили их внимательными глазками.

– Мы в детстве тоже в этот магазин бегали за мороженым, – сказал Семен.

– Не в этот, – бросила через плечо Марина. – Тот сгорел четыре года назад, один кирпич только остался. Потом перестраивали.

– Что же у вас тут горит-то все подряд? – удивился Семен.

– Не нравится – уезжай. – Марина покосилась в сторону магазина. – А вообще – это бывший владелец сжег. Колька Рогов. Не пошло у него – вот он и решил сжечь. Теперь сидит. Скоро выйти уже должен.

– Понятно. – Семен ускорил шаг и поравнялся с Мариной. – А ты тетку мою знала?

– Знала. Ну так – здоровалась, когда в магазине видала. Но в гости не ходила.

– Я у нее тут полтора года провел, когда…

– Ты рассказывал, – перебила его девушка. Они поравнялись с кладбищенской оградой, и Марина ускорила шаг. – Почти пришли. Сейчас кладбище закончится – и дом мой уже видно.

– А не страшно?

– Чего?

– Рядом с кладбищем жить?

– А чего его бояться? – Марина пожала плечами. – Я кладбище люблю. Там тихо. Лучше, если б скотный двор под боком был? Вон, Лупихины живут у скотников – постоянно дерьмом воняет, да коровы весь огород в прошлом году потоптали после дождя. Тут хотя б знаешь, что с кладбища никто не придет.

– Это да, – кивнул Семен. – Но все равно как-то неуютно…

– Кому как. – Марина свернула на тропинку. – Теперь уже близко. Вон мое крыльцо.

Когда они подходили к дому, с желтого крыльца сбежал мальчик лет трех-четырех и вцепился в ноги Марины. За ним, переваливаясь, выбежал из дома толстый щенок, но, остановившись перед ступеньками крыльца, жалобно запищал, вращая хвостиком и смотря на своих хозяев.

– Это Руслан. Брат мой мелкий, – сказала Марина. – Сумку свою на терраску заноси. Внутрь не пущу.

– Я помню, да. – Семен улыбнулся мальчику, но тот спрятал лицо. – Я тогда на пол прямо поставлю, хорошо?

– Хорошо.

Он поднялся на крыльцо, и щенок мгновенно бросился к нему, заполз на ботинок и стал жевать шнурки. Семен, смеясь, нагнулся и, поставив звякнувшее ручкой ведро на доски крыльца, поднял щенка на руки.

– Какой у вас песик красивый, – сказал он.

– Какой есть. – Марина достала из кармана шорт яркую конфету и протянула мальчику. Тот сразу начал ее разворачивать, оторвавшись наконец от сестры. – Там еще кошка где-то бегает, но она, наверное, не вылезет – она чужих боится.

Со щенком в одной руке и сумкой в другой Семен зашел в терраску. Внутри было довольно грязно, пахло котами. На полу в беспорядке валялись игрушки – почти все старые и со следами зубов на них – то ли щенок баловался, то ли мальчишка. Семен поставил сумку поближе к окну, еще раз обернулся, посмотрел на столик с маленькой плиткой – готовили, видимо, тоже здесь, и пошел обратно на крыльцо. Щенок, прижатый к груди, теперь легонько покусывал его за пальцы.

– Я у окна поставил. – Семен опустил щенка на пол, и тот сразу же уцепился за его штанину. – Сумку свою в смысле.

– Понятно. – Марина махнула рукой на неухоженный двор. – Ну вот, теперь знаешь, где я живу. Вечером приходи за своей сумкой.

– Обязательно. – Семен аккуратно отодвинул щенка в сторону, подхватил ведро и спустился с крыльца. – Мне тогда прямо ведь быстрее, да? По дороге – а затем налево?

Марина вздохнула, закатывая глаза.

– Ладно уж, пойдем, провожу. Мелкий, будь у дома, понял? – Мелкий уже жевал конфету и потому просто кивнул. – Я сейчас дядю до леса провожу – и вернусь. Пойдем, – махнула она рукой Семену. – Я тебя тогда через деревню проведу, там быстрее.

Щенок за их спинами все-таки осмелился и нырнул со ступенек вниз головой, заворочался в пыли и, поднявшись на лапки, бросился к мальчику. Тот смотрел вслед взрослым с очень серьезным лицом, продолжая жевать свою конфету.

– Марина. – Семен поравнялся с девушкой, размахивая ведром из стороны в сторону. – Я тут подумал – а возьми еще двести рублей!

– Зачем это? – подозрительно спросила она и посмотрела по сторонам. На улице никого не было – видимо, в жару все уходили на озеро либо сидели по домам.

– Ну, брату своему купишь чего-нибудь. А то мне неудобно – зашел без гостинцев…

– На ночь все равно не пущу. – Марина посмотрела на две сотенных купюры, которые протягивал Семен. – И не тяни так деньги, а то вдруг кто увидит, еще чего подумают.

– Чего подумают? – Семен посмотрел на деньги в руке. – А-а-а… так здесь же мало совсем для этого?

– Мало для этого? – повторила Марина, сделав упор на «этого». – Серьезно? А сколько ты обычно «для этого» даешь?

– Да нет, я просто… – Семен, смутившись, опустил руку. – Я обычно ничего не даю. В смысле – и так все как-то получается…

– Очень, наверное, хорошо, что как-то так все получается. Без двух сотен-то. Только все равно – нет.

– Да нет же. – Семен попытался засунуть деньги ей в карман шорт, но, коснувшись джинсовой ткани на ягодице, вдруг понял, что делает что-то неправильно, и отдернул руку. – Я тут просто…

– Да давай уже сюда. – Марина выхватила двести рублей и засунула в карман шорт. Вновь осмотревшись, она сложила руки на груди и ускорила шаг. – Спасибо. Куплю ему чего-нибудь. Хотя ему сегодня больше не надо, а то еще не заснет.

– Понятно, – кивнул Семен, хотя мало что понял. – А родители ваши где?

– Мама померла лет семь назад, а отца и не было, – равнодушно бросила Марина, а затем вдруг осеклась и осторожно взглянула на Семена. Тот шагал рядом, разглядывая деревенские разноцветные дома, и по его лицу ничего нельзя было понять.

«Двадцать лет, – думал Семен. – Двадцать лет прошло, а деревня не поменялась. Все так же стоит на том же месте, и живут здесь такие же люди. Мать умирает, а спустя несколько лет у молодой девчонки рождается „младший брат”. И взять деньги у незнакомца у всех на виду – практически проституция… Деревня не меняется. – Семен грустно улыбнулся. – Сколько бы лет ни прошло – она все подметит и все припомнит».

Они свернули с наезженной пыльной дороги и зашагали по заросшей колее в сторону леса. Марина как будто вся расслабилась, сложенные на груди руки наконец опустились вниз, пальцы вытянули сочную травинку и засунули меж зубов – и вот она уже заулыбалась, разглядывая Семена.

– А чего это ты решил сейчас, по жаре, за грибами приехать? Почему не позже?

– Да что-то вспомнилось вдруг, – пожал Семен плечами. – Тетка всегда грибов нам присылала, в посылках таких. И сушеных, и в банках. Ну – до того, как в армию пошел. Потом уже она, видимо, болела, а я весь в делах был – и не заметил даже, что посылки больше не приходят. А потом умерла. Я все хотел как-нибудь приехать, посмотреть, что здесь да как, но все некогда… А недавно приснилось что-то такое, знаешь, детское и счастливое – и как раз с работой как-то застопорилось. Я подумал – а чего откладывать? Поеду прямо сейчас, возьму на три дня отгул, наберу грибов – и обратно. Ехать, правда, через Смоленск своим ходом долго, но зато – поезд, автобус, потом пешком – прямо туризм! Я раньше так часто ездил, по командировкам всяким… Сейчас уже реже.

– А как по мне – нечего здесь делать, хоть и грибы. – Марина смотрела вдаль и выглядела сейчас даже моложе своих лет. – Ничего здесь нет. И не будет. Потому что нового сюда ничего не попадает, а то, что есть, – то только стареет.

– Или растет, – сказал Семен, смотря на лес. – Я в детстве когда здесь был – лес только за плотиной начинался, а теперь уже и здесь все заросло…

– Поля не пашет никто, вот они и зарастают. – Марина выплюнула изжеванную травинку. – Значит, теперь понял, где плотина? Дойдешь теперь сам?

– Ну – вроде дойду…

– Ну вот и хорошо. – Она остановилась. – Обратно так же иди. И сразу же – ко мне шуруй, понял? Мы спать рано сейчас ложимся, Руслана я укладываю еще засветло, а встречать тебя не пойду и ждать не стану. Опоздаешь – костер тебе в ночи жечь не буду – двери запру да спать лягу, и не открою потом, сколько ни стучи. Наоткрывалась уже.

– Хорошо, – улыбнулся Семен. – Тогда я пойду?

– Иди. – Марина отвернулась и зашагала в сторону видневшейся вдалеке деревни, но вдруг сбавила шаг, а затем и вовсе остановилась и посмотрела на Семена через плечо. – Это не брат мой. Ты уже догадался, наверное, да?

Семен осторожно кивнул.

– Ну вот. Сын это мой. А мужа у меня нет и не было никогда. И всем это известно вокруг. Я просто так про брата ляпнула, не подумав. Не хотела на вопросы твои дурацкие отвечать. И сейчас на них отвечать не намерена, понял?

– Понял, – повторил за ней Семен. – Тяжело, наверное?

– Что – тяжело?

– Одной здесь жить?

– Я не одна, – сказала Марина и направилась к деревне. – Я с сыном.

Семен смотрел, как маленькая фигурка исчезла за густой некошеной травой, и, вздохнув, зашагал в сторону плотины.

3. Плотина

– Эй, ребятня! – заорал Семен, и три мокрых головы повернулись в его сторону. – Как там, не холодно?

– С чего бы это? – Один из купающихся мальчишек схватился за кривую арматурину, торчащую из плотины, подтянулся – и вылез из воды. Вниз весело побежали ручейки. – Вода вообще парная!

– Верю на слово! – рассмеялся Семен. – А что, где тут лучше всего в лес заходить?

Мальчишка обернулся к своим товарищам. Те не спеша подплывали к плотине, чтобы получше рассмотреть незнакомца.

– А зачем вам в лес? – Мальчишка, стоящий на цементном краю плотины, громко кричал, чтобы перекрыть звук падающей воды, и его голос, звонкий и глубокий, разлетался над гладью водохранилища. – Там проходу нет, деревня в другой стороне.

– А я из деревни и иду!

– Из Жданово? – недоверчиво крикнул паренек и, перебирая ногами по железной решетке, заспешил к берегу, спрыгнул с плотины и затряс черной шевелюрой, роняя в пыль крупные капли. Остальные мальчишки уже выбирались из воды – все как один тощие и дочерна загорелые. – А где вы там живете?

– Я из Смоленска приехал. На автобусе.

– А зачем? – продолжал допытываться пацан. – Чего здесь искать?

– Грибы искать. За ними и приехал.

– Какие сейчас грибы? Сыроежки только да лисички. Да и те червивые. Жара.

– Я на болото хочу сходить.

– На боло-о-ото? – Второй из мальчишек, с выгоревшими добела волосами и бровями, уже спрыгнул с плотины и теперь, открыв рот, смотрел на Семена. – Так там же смерть бродит!

– Какая смерть? – улыбнулся Семен.

– Не смерть, – первый пацан махнул рукой. – Это они городят вовсю. Нет там никакой смерти, россказни.

– Я тоже так считаю. – Семен подумал, что и в деревне встречаются рациональные ребята, но радость его была недолгой.

– Дьявол там бродит – это да, – продолжил говорить пацан. – А смерти нет никакой.

– Ого. А дьявол этот как выглядит?

– А не знает никто. Кто видел – тот уже не расскажет. Но хватает он людей – и затаскивает в ад. В прошлом году человека одного утащил. Он тоже на болото пошел. Только не за грибами, а так – по дурости.

– Нет там Дьявола, – внезапным тонким голосом заговорил еще один «пацан», и Семен, присмотревшись, понял, что это совсем еще маленькая девчонка, в одних трусах – и такая же загорелая, как и остальные. Смутившись, он отвел взгляд, а девчонка продолжала: – Там ведьмы живут, целых шестьсот шестьдесят шесть. Они друг друга за волосы хватают, и в круг становятся, и бегают так друг за другом, а как разгонятся – взмывают к луне и алкают там крови.

– Не неси, Машка, без тебе нанесут, – поморщился чернявый. – Ведьм не существует, а Дьявол существует. В книгах почитай.

– В книгах и про вампиров пишут тоже, и в кино я их глядела. А где эти вампиры? Нету их нигде, они только в Америке в школу ходят, у нас не дождешься, – недовольно сказала девчонка.

– В общем, не волнуйтесь, – сказал чернявый пацан уверенно. – Никаких ведьм тама нету. И смерти. Только Дьявол.

– А что, Дьявол вас уже не пугает? – рассмеялся Семен. – Или средство какое знаете? Подéлитесь?

– А средство-то простое. – Пацан сложил руки на груди, как и Марина совсем недавно. – Дьявол – он только грешников мучает да в болото утягивает. Вот Пашка Румянцев, который в прошлом году пропал, – тот пьяница был и самодур. Корову убил на Паску, прямо в пузо ей влетел на мотоцикле своем. И мотоцикл сломал, и корову. Вот Дьявол его и утащил. Мы – дети, мы безгрешные совсем, он на нас и не посмотрит. А взрослым – тем только светлым можно на болота ходить. Если какой грех за душой есть – не отвертится никак, точно сгинет!

– Это откуда у тебя такие познания? – удивился Семен.

– Я книжки читаю, – сурово ответил пацан, но сзади раздались смешки.

– Бабка у него в церкви в Ярцево свечками торгует, вот оттудова и знает все! – закричала девчонка. – А дьявола никакого нет. Иначе бы он Вольку не тронул.

– Волька сам дурак, – махнул рукой первый пацан, который, видимо, не хотел уступать место лидера какой-то девчонке. – Он из дому сбежал, а это грех.

– И ничего не грех, если потом возвращаешься, – сказал осторожно пацан с выгоревшими бровями и сплюнул на гальку. – Не должен за такое дьявол ребятенка хватать.

– А кто такой Волька? – заинтересованно спросил Семен.

– Да это наша звезда местная, – крикнула девчонка и, рассмеявшись, обернулась куда-то за дамбу. – Волька! Иди сюда скорее, тут тебя ищут! Хватит там каменюки перебирать!

От дамбы отделилась незаметная раньше фигура мальчишки и двинулась к ним. Семен, прищурившись, наблюдал за нелепой походкой, рыхлым лицом с отсутствующим взглядом и свалявшимися от пота и грязи волосами. Мальчик был явно не в порядке.

– Привет, Волька! – сказал Семен, когда мальчик остановился рядом с другими ребятами.

Мальчик не посмотрел ему в лицо, ничего не ответил, а остался стоять за спинами товарищей. Те, улыбаясь, поглядывали то на него, то на Семена.

– Он обычно поразговорчивее будет, – сказал выгоревший. – Только, видать, стесняется чего-то… Ну-ка, Володька, расскажи, кто тебя в болото увел?

– Цапа, – пробормотал Волька, а затем поднял пухлую ладошку, всю в маленьких бородавках, и несколько раз схватил воздух перед своим лицом.

– Вот и все, что говорит об этом. Только цапу какую-то помнит, – сказала девчонка.

– А он что, на болоте потерялся?

– А то ж! Два дня искали! Это в позапрошлом году было, в июне. Ему мама крапивой наподдала за то, что коров не встретил, – а он в лес бросился. А там уже темнеет. Собак привозили вынюхивать, да только не нашли.

– Потому что Дьявол следы путает, – сказал чернявый пацан.

– Или потому, что ведьмы по воздуху летают. – Девчонка показала ему язык. – Или потому, что смерть следов не оставляет.

– Так что же? – спросил Семен, не отрывая взгляда от Вольки. – Как же ты вышел?

– Цапа… – сказал он опять. Ладошка опять сжала воздух перед лицом, а потом медленно раскрылась в ладонь. – Отпустила…

– Мама его пошла в лес да душу Дьяволу продала, – просто сказал чернявый. – Так и спасся.

– Не говори глупостей. – Девчонка вдруг стала очень серьезной. – Не говори, чего не знаешь. Никакую душу она не продавала.

– Погодите. – Семен понял, что запутался. – Мама его тоже пропала?

– На второй день, как Волька пропал, мама его тоже в лес ушла, – кивнул выгоревший. – Одна совсем. Вечером, поздно, когда эмчеэсовцы с собаками вернулись уже. Никому ничего не сказала – а просто в лес пошла, к болоту. А утром Волька вышел. Вот такой вот. Ниче никому не рассказал, только повторяет, что его кто-то сцапал. Я так думаю – смерть его сцапала, а потом сжалилась и отпустила…

– Какая печальная история, – сказал Семен. Мальчика и вправду было жалко. Он стоял, поминутно теребя свой покрасневший нос пальчиками с россыпью бородавок, и, казалось, вообще не интересовался происходящим вокруг него. – А что, его не определили никуда?

– Куда? – не понял чернявый.

– Ну – в интернат какой…

– Куда там, – махнул рукой мальчишка. – Отец у него пьет с тех пор, а Волька у бабки живет своей. В интернат ярцевский его возили, да он там ссаться и кусаться начал, его обратно бабке привезли. Здесь ему хорошо, бегает с нами везде, камнями в воду кидается да сопли на кулаки наматывает. Только у него после болота бородавки начались, йодом лечили – не проходят. Поэтому он вроде как на карантине немного. Хотя они не передаются, даже если расчешешь. Мы пробовали.

– Понятно, – сказал Семен. – Так все же – где мне лучше в лес войти, чтобы к болоту выйти?

Ребята переглянулись друг с другом, девчонка закатила глаза.

– Да зачем вам туда идти? Грибов и на трассе купить можно.

– Лисичек? – улыбнулся Семен. – Червивых?

– Ну хоть и их. – Пацан вздохнул и обернулся лицом в сторону леса. – Короче, если по вот этой дороге, то это в сад колхозный бывший выйдете. Там грибов нет, там только яблоки, но они сейчас кислые. Вам надо двинуть вверх, по склону, там сначала по полю, но потом на колею выйдете. Направо дойдете к асфальту, и по нему можно будет обратно в Жданово прийти, только это долго. А если налево двинете – то там к просеке выйдете, по которой провода идут. На ту сторону перейдете – там бор уже будет, там малина даже есть. Можно по просеке этот бор обойти, а можно прямо через него пролезть, там километр где-то, а прямо уже за этим бором, там уже…

– Цапа, – сказал Волька, и все повернулись к нему.

– Болото? – уточнил Семен.

Ребята кивнули.

– Ну да, там уже болото начинается.

– А откуда вы знаете это, если туда не ходите? – спросил Семен.

– Так мы ходим, – сказала девчонка, и остальные закивали. – Только с народом ходим, человек по восемь, когда голубика пойдет или черника. Когда много народу – не заблудишься ведь.

– Ну понятно. – Семен поднял ведро, накинул дужку на руку и двинулся в сторону леса. – Спасибо, ребят! Пойду и я погляжу на вашего Дьявола, или там смерть, или, если повезет, – на ведьмочек…

– Цапа. – Волька вдруг поднял голову и посмотрел прямо на него. – Цап-цап. – Его ладошка вытянулась в сторону лица Семена, пальцы зашлепали друг по другу. – Цап-цап!

– Ого! – Девчонка подошла к Вольке, но тот уже вновь опустил глаза. – Эк его на жаре двигать начало! Волька! Ау! Ты бошку окунуть в воду не хочешь, а то напекло небось!

– Не-е-е, – твердо сказал Волька и замотал головой. – Не надо в воду. Не пойду.

– Брось, гиблое дело, его в воду силком не затянешь. – Чернявый полез обратно на дамбу. – Прощевай, дядька! Берегись дьяволов!

И они втроем, хохоча и толкаясь, побежали к краю дамбы и бухнулись в темную парную воду.

Семен, сбивая дыхание, тяжело шагал вверх по склону, переступая через кротовьи рытвины и улыбаясь звучащим позади него ребячьим выкрикам. Остановившись на самом верху, он кинул взгляд на плотину – и вздрогнул.

Волька стоял, подняв голову в его сторону, – и смотрел прямо на Семена. Его поднятая рука шевелилась в воздухе, раз за разом сжимаясь в пустоте; губы дурачка шевелились.

Семен был слишком далеко, чтобы разобрать слова, но он и так догадался, что именно говорил ему вслед Волька.

– Цап-цап, – пробормотал Семен и снова вздрогнул. Слова эти показались теперь угрожающими. Семен помотал головой, отвернулся от плотины и быстрым шагом направился по указанному ребятами пути.

За его спиной Волька опустил руки, сел на землю и, обхватив колени руками в бородавках, стал смотреть в сторону леса.

4. Болото

До просеки Семен дошагал довольно быстро, а вот в начавшемся за ней сосновом бору темп ему пришлось сбавить. Места здесь были ненахоженные, а обещанный ребятами малинник оказался скорее проблемой, чем подспорьем. На сухих колючих зарослях кустов, встречающихся на каждом шагу, краснели старые пожухлые ягоды. Семен съел парочку – и, выплюнув какую-то мошку, прятавшуюся внутри, решил больше не рисковать. Подняв руки, чтобы не обстрекаться о крапиву, которой, казалось, жара была нипочем, он стал пробираться через малинник, направляясь вглубь бора и не обращая больше внимания на плохонькую малину. Он пришел за грибами и на горсть пожухлых ягод размениваться не хотел.

Как бы ни было сложно шагать, но один явный плюс у леса все-таки был – внутри него было гораздо свежее и прохладнее, чем под жарким летним солнцем. Семен достал из ведра старую бейсболку «Квиксильвер» и натянул ее на стриженую голову. В лицо мягко ткнулась паутина, невидимой рваной тканью защекотала шею. Семен смахнул ее с лица, достал компас и отметил направление пути. Затем глянул на солнце, видневшееся меж ветвей. До заката оставалось еще примерно часа четыре. Семен засек время, убрал компас обратно в карман, где шелестели протеиновые батончики, – и стал углубляться в сосновый лес, стараясь двигаться прямо перпендикулярно оставшейся за спиной просеке.

Первые признаки болота обнаружились уже минут через сорок. Земля под ногами стала заметно мягче, а огромные сосны уступили место более приземистому, но на удивление густому ельнику. Чуть позже земля под ногами перестала быть ровной, то тут, то там темнели холмики серой пожухлой травы и ямки, в которых уже ощутимо хлюпало. Ботинки у Семена были туристические, непромокаемые, но он все равно старался переступать через влажные участки – ему не хотелось, чтобы на подошвы налипла грязь и затем тормозила шаг. Где-то через час ходьбы от просеки ельник тоже практически исчез и началось уже настоящее болото, в котором росло сразу все и повсюду. Кустарник цеплялся ветвями за кривые березы, что клонились на дикую чахлую яблоню, нависавшую над поваленной елью, которая, однако, не спешила умирать, а до сих пор тянулась к небу зелеными лапами. Все это было покрыто болотной травой, выглядящей как будто немного заточенной по краям и скрывающей в себе вездесущий мох с рассыпанными то тут, то там зелеными еще ягодами голубики.

Первую грибную полянку Семен отыскал почти что сразу. В одном месте болото, видимо, уходило глубже, оставляя наверху крупный, с футбольное поле, участок сухой и почти что ровной земли. Из деревьев здесь росли преимущественно тонкие, пропускающие достаточно света осинки, а раскинувшееся вокруг болото давало достаточно влаги для роста грибов. Их тут и правда было много – но в основном уже переростки, червивые и влажные, ломающиеся от любого касания, будто размокшее в чае печенье. На всей полянке Семен нашел всего четыре нормальных подосиновика – крепеньких и прямых, составивших его первый «улов». Все найденные подберезовики, а их нашлось больше десятка, были отбракованы, и Семен, вздохнув, двинулся дальше.

За следующие полтора часа, двигаясь по краю болота в сторону солнца, Семен обнаружил еще четыре подобные полянки, но грибов, как ему и говорили ждановские жители, было и вправду негусто. Подберезовики, казалось, лезли из земли уже с червями внутри, белый гриб ему попался только однажды, а большую часть «улова» составили молодые подосиновики и совсем уж небольшая кучка свинушек. Тем не менее полведра грибов у Семена уже набралось – можно было и собираться обратно. Солнце тем временем опустилось до нижних ветвей, изредка простреливая лучами все болото насквозь, и теперь опять слепило глаза – но уже мягким, красноватым светом, от которого Семен с удовольствием щурился, подставляя теплу искусанные комарами щеки.

Достав компас, он на всякий случай уточнил направление, хотя солнце и так вполне определенно указывало обратный путь. Повернувшись к его лучам правым плечом, Семен зашагал к выходу из болота, размахивая ведром с грибами. Настроение было отличное. Вспомнилось, как приходила домой по утрам тетка, несущая забитую до самого верха корзину грибов. Как подшучивала над маленьким Семой и обещала взять его в следующий раз с собой, когда подрастет, – да так и не взяла. Как на вопрос, где растут такие грибы, хватала его за нос и, смеясь, рассказывала про любопытную Варвару.

«Надо было на пару дней раньше приехать, – думал Семен. – Тогда, может быть, успел бы немного и подберезовиков зацепить. Хотя, если лето такое, – они бы и тогда уже червивыми были…»

Хруст ветки позади него заставил Семена остановиться. Он обернулся и, моргая от бьющего в глаза света, посмотрел в болото, которое ответило ему странной, застывшей тишиной.

– Наговорили всякого дети, теперь уже и сам болота боюсь, – пробормотал Семен и, вновь повернувшись, шагнул вперед – да так и застыл на месте, уцепившись взглядом за исчезающую между деревьями спину идущего впереди человека. Сердце дернулось и понеслось вскачь прежде, чем глаза рассмотрели тщедушную фигурку, белый платок и уловили неспешный шаг старого человека.

– Тьфу ты! – Семен с облегчением выдохнул и тут же рассмеялся. – Старушка какая-то… А говорили – не ходит никто грибы собирать… врали небось.

Семен ускорил шаг и пошел вслед за старушкой, стараясь побыстрее ее догнать, благо двигались они в одном направлении. Однако та как будто растворилась среди деревьев – вот только что ее спина в серой рваненькой куртке маячила впереди, а вот уже там остались лишь стволы болотных деревьев, сливающиеся в однообразную мутную паутину. Семен остановился, выругался и достал компас. Преследуя старушку, он сместился немного в сторону, но не так чтобы сильно. Убрав компас в карман и еще раз посмотрев по сторонам, Семен пожал плечами и двинулся к выходу, однако уже через сотню шагов сбавил темп, а потом и вовсе остановился.

Впереди был маленький лесной прудик, образовавшийся на месте глубокой ямы, оставшейся то ли от снаряда, упавшего на болото во время войны, то ли от обвалившейся землянки, коих по местным лесам было нарыто в свое время достаточно. Прошедшие годы смягчили очертания ямы и наполнили водой, превратив в подобие лесного пруда – пахучего и затянутого тиной, с торчащими из воды темно-влажными стволами упавших деревьев. Поверхность пруда покрывала густая ряска, полностью скрывавшая его холодное нутро, и лишь у берега ее мозаичный узор был потревожен, будто кто-то неосторожный, оступившись, ухнул в воду обеими ногами. В зелени ряски белел приметный платок, медленно и почти торжественно погружаясь в воду.

– Ч-черт! – выругался Семен и, бросив ведро на землю, подбежал к пруду. Платок уже ушел под воду, но больше никакого движения не наблюдалось – ни пузырей, ни каких-либо волн, означающих, что там, под водой, борется за жизнь человек. Лишь потревоженная ряска – да следы калош на влажной земле у берега.

Следы, которые вели из пруда, а не в него.

Семен несколько раз сморгнул, затем нагнулся и провел пальцем по самому глубокому следу. На пальце осталась тина.

– Живучая старушка – выбралась, – ухмыльнулся Семен. – А я переживал…

Сзади еле слышно лязгнуло, и Семен обернулся на звук. Он увидел свое ведро, стоящее там, где он его и бросил, и человека, склонившегося над ним, но что именно тот делал – различить не смог.

– Здравствуйте! – как можно громче сказал Семен и, выпрямившись, направился к ведру. – Я тут тоже грибы собираю, по болоту, я вас еще раньше заметил, только вот не пойму, как…

Семен замер, проглотив остаток фразы и даже перестав дышать. То, что он увидел, было настолько необычно, что некоторое время он просто наблюдал за происходящим, не понимая, что ему теперь делать и как поступать. Он растерянно посмотрел по сторонам, будто ища у кого-то совета, а затем – вновь перевел взгляд обратно – туда, где старуха, встав на четвереньки и засунув голову в его ведро, судя по всему, жрала собранные им грибы. Ее руки, сжатые в кулачки, уперлись в землю, а сама она, приподняв зад и выгнув спину, все глубже опускала голову в ведро, из которого доносились чавкающие жадные звуки.

– Простите, вы что… – Семен сделал несколько шагов, затем вновь замер. Зачем-то достал телефон и посмотрел на время. Было почти восемь. Убрал телефон, вновь огляделся. – Да что за черт! Вы меня слышите?

Старуха не отвечала, продолжая возиться внутри ведра. Тогда Семен, чувствуя нарастающую злобу, уверенным шагом подошел к ней и, наклонившись, взялся за плечо, испачканное тиной.

– Вытаскивай башку оттуда, слышишь? Это мое вед…

Руки старухи взметнулись вверх и в следующее мгновение опустились точно на оба запястья Семена, вцепившись в них с нечеловеческой силой. Семен, вздрогнув, сделал шаг назад – и потянул за собой старуху, голова которой неохотно выскользнула из ведра, и Семен наконец увидел ее лицо. Все перепачканное тиной, с вымазанным в чем-то сером ртом, оно выглядело злобным и отталкивающим, но еще отвратительнее смотрелся абсолютно лысый череп, через тонкую старческую кожу которого просвечивали голубые тонкие вены.

– Тсап-тсап, – прошамкала старуха и внезапно улыбнулась, показав желтые и крупные, словно у зайца, резцы.

Семен, заорав, бросился назад, стараясь вырвать руки, – но лишь потянул за собой старуху, ноги которой волочились по болотной земле. Тогда он, остановившись, постарался отодрать ее пальцы от левой руки и даже смог справиться с одним, но, как только взялся за второй, первый палец тут же выскользнул и вновь опустился на его кожу.

– Черт, черт, черт. – Семен начинал задыхаться – от старухи шел мерзкий тяжелый запах гнилой картошки. – Что за… что это за такое… – Он обернулся и посмотрел за спину, надеясь увидеть хоть что-то, что бы его выручило, – и в этот же момент пальцы старухи разжались. Прежде чем Семен повернул к ней лицо, старуха ловким, почти неуловимым движением перехватилась чуть повыше.

– Тсап-тсап, – сказала она ошарашенному Семену и засмеялась. – Тсап-тсап.

– Цап-цап, – повторил Семен и посмотрел на свои руки. Теперь, когда старуха перехватилась повыше, он увидел кожу своих запястий, где ее пальцы были секундами ранее, – покрасневшую, взмокшую, всю в мелких, только начинающих проявляться беленьких бородавках, прямо как у…

– Ах ты ж, – Семен посмотрел на старуху. – Это ты… Это ведь…

– Тсап-тсап, – старуха все так же бездумно улыбалась ему в лицо. – Тсап-тса… – Она кашлянула и скрючилась, не успев договорить.

Семен выдохнул, а затем шагнул вперед и еще раз пнул старуху в живот. Она хрюкнула, но на ногах устояла. Забыв обо всем, Семен несколько минут пинал ее везде, где мог дотянуться, но старуха только кряхтела и стонала – а ее пальцы все так же стальными обручами держали его руки. Тогда Семен, уже успевший запыхаться, начал бить ее по ногам, стараясь попасть по коленям, но карга проявила недюжинную прыть и убирала их назад, вынуждая его вновь и вновь шагать в ее сторону и бессильно пинать коленом старческий мягкий живот. После особенно сильного удара старуха выгнулась вперед и вытошнила ему под ноги съеденные недавно грибы, в которых копошились белые крупные личинки.

– Сволочь, – закричал Семен. – Какая же ты сволочь! – После очередного удара старуха вновь скорчилась, но уже через секунду подняла свое лицо вверх и улыбнулась.

– Тсап-тсап…

Семен попятился, таща за собой старуху, и, почувствовав за собой дерево, навалился на него спиной, стараясь отдышаться. Плечи у него ломило, по лицу тек пот, а руки под старушечьими пальцами начинали чесаться.

– Что же ты за тварь такая, а? – спросил он, стараясь восстановить дыхание. – Может, ведьма? Ты ведьма, а?

– Тсап-тсап, – ответила старуха и вдруг задрала голову к небу, будто что-то там разглядев.

Семен тоже посмотрел наверх – и тут же почувствовал, как разжались на его руках пальцы. Осознав это, он приготовился выдернуть руки – но старуха успела раньше и уже схватила его опять – на несколько сантиметров выше.

– Тсап-тсап, – рассмеялась она, довольная собой.

– Ах ты! – Семен почувствовал даже не страх, а горькую обиду и стыд за то, что так легко попался на уловку старой ведьмы. Он откинулся назад, на дерево, и, подняв правую ногу, уперся ею старухе в грудь. Затем повозился, устраиваясь поудобнее, взглянул ей в лицо. – Ну что, карга? Готова?

Карга не ответила, разглядывая ботинок Семена на своей груди. Тогда он изо всех сил надавил на нее, а сам всем телом подался назад, склонив к земле стоящее позади деревце. Старуха тяжело выдохнула и раззявила рот, словно рыбина на берегу, а Семен, коснувшись затылком коры дерева за собой, стал вырывать руки к себе, продолжая вжимать подошву все глубже в старческую грудь. После парочки таких рывков старухины плечи выпрыгнули из суставов, и Семен удвоил усилия. Заломило руки, мышцы спины стало сводить – но он все рвался из старушечьей хватки. Пальцы на его предплечьях сжимались так же крепко – несмотря на чудовищное, нечеловеческое положение ее рук – они теперь стали совершенно прямые и будто бы вырастали из ее груди. Наконец Семен обессиленно опустил затекшую ногу и глубоко, прерывисто задышал. Старуха повела всем телом – и ее руки с отвратительным влажным хрустом вернулись в плечевые суставы.

– Тсап-тсап, – сказала она почти примирительно. Семен оскалился.

– Не оторвешь тебя силой, да? Намертво вцепилась? Хоть на весь лес тебя растяни – не отпустишь. Хорошо, тварь, хорошо… я понял правила. – Он плечом вытер с лица набежавший пот. – Я же у тебя не первый, верно? Много, наверное, до меня сцапала? – Внезапно ему в голову пришла свежая, прохладная мысль. – А купаться тебя водили? Нет? Ну – так я первый буду…

Семен оторвался от дерева и поволок старуху за собой, в сторону затянутого тиной пруда. Старуха, видимо, о чем-то догадалась, потому как стала упираться в землю ногами, оставляя за собой две неровные и неглубокие колеи.

– Сейчас посмотрим, насколько ты живая. – Семен подтянул к себе старуху и шагнул в воду, сразу же провалившись в мягкий ил. – Давай, дорогуша, залезай, здесь неглубоко, но тебе…

Старуха, которая все это время упиралась, вдруг прыгнула вперед, на глубину, разом ушла под воду по грудь – и с неожиданной силой потянула Семена за собой. Тот, не ожидав от старухи такой прыти, шагнул вперед, провалившись почти по пояс.

– Ах ты. – Он обернулся к берегу, который был теперь не так уж и близко. – Тварь хитрая!

Старуха, оказавшись в воде, будто взбесилась. Вращая задом, она погружалась все глубже. Семен скользил по илу, вода уже залила его пояс, холодной ладонью тронула низ живота. Это его отрезвило – взревев, Семен сделал крупный шаг назад, а затем, подавшись вперед, одним сильным ударом ноги опустил старуху под воду, на самое дно, и надавил что было мочи. Из воды теперь торчали только две тощие руки в пигментных пятнах, держащие Семена ниже локтей.

– Нравится? – закричал Семен. – Хлебни из болота, тварь! Пей, сколько хочешь!

Он выгнулся, занимая позицию поудобнее и, задрав голову к небу, начал считать про себя. Нижняя челюсть его дрожала, глаза лихорадочно шарили по разрезанному ветвями небу, грудь раз за разом вздымалась, стараясь набрать в себя как можно больше влажного, прохладного лесного воздуха.

Он досчитал до ста. Потом – до ста пятидесяти.

Пальцы на его руках оставались такими же крепкими.

Он продолжал считать. Двести, потом двести пятьдесят. Пробудившаяся к вечеру мошкара садилась на уши и лицо, пряталась в волосах. Только сейчас Семен понял, что потерял свою кепку. Подумалось о клещах, но как-то отстраненно, будто бы о чем-то уже давно решенном.

Досчитав до трехсот, Семен начал плакать. Сначала еле слышно, подрагивая лишь плечами, а затем будто прорвалась плотина – громко, навзрыд, изо всех сил. Он завращал головой с открытым ртом и громко, по-животному завыл на окружающий его лес, на болото, на деревья и мошкару, на небо и уходящее солнце – на весь мир и на всех, кто в нем обитал. Он кричал исступленно, не чувствуя слюны, которая вылетала ему на грудь, не в силах утереть слезы, и мир вокруг него расплывался в мутное пятно. Он орал до тех пор, пока хватало воздуха, а потом, всхлипывая, набирал полную грудь – и ревел вновь, хрипло и оглушающе громко, словно лось с перебитою спиной. Вскоре его рев перешел в хрип, дрожь в последний раз прокатилась по его телу – и Семен застыл в пруду, с закрытыми глазами и опущенной головой. Лишь его грудь все так же часто вздымалась и опускалась, как будто гроза уходила куда-то вдаль, оставляя за собой вывернутые с корнем деревья и тишину. Повернув голову, он вытер нос о плечо, затем – о второе, сглотнул слюну и открыл глаза.

– Значит – все, – сказал он сиплым голосом. – Значит, пропал… Тебя не убьешь. Ты не живая…

Пальцы на его руках шевельнулись, будто поглаживая кожу. Семен кивнул и посмотрел в сторону берега.

– Не-е-ет уж, если помирать – то в лесу, а не в этой луже… – сказал он и, убрав ногу со старухи, потянул ее к берегу. Она начала сопротивляться, но Семен почти не обратил на это внимания. – Тебе здесь, видать, нравится – значит, пойдем куда подальше…

Лицо старухи наконец вынырнуло на поверхность, глаза, покрытые ряской, моргнули, рот раскрылся – и из ее носа потекла черная вода с зелеными проблесками тины, вниз по щекам и подбородку, иногда затекая и в открытую пасть с торчащими в ней желтыми зубами. Когда поток из носа ослаб, старуха хрипло и глубоко вздохнула, а ее рот привычно расплылся в усмешке.

– Тсап-тсап, – сказала она тихонько, выплевывая на грудь остатки болота.

– И тебе не хворать, – просто ответил Семен. После своей недавней истерики он чувствовал странное спокойствие. Эмоции перегорели, ушли на задний план, оставив его разбираться с неведомой угрозой самостоятельно. – Пойдем, пока еще светло, посмотрим на тебя…

В ботинках хлюпала вода, со штанов текло по ногам, но это все было не важно. Семен вытащил старуху на берег, развернул к себе и долгое время разглядывал. Выглядела она точно так же, как и прежде, разве что мокрая. Никаких повреждений от ударов или нахождения под водой в течение минут двадцати. Та же улыбка на старческих губах, тот же лысый просвечивающий череп и, конечно же, те же крепкие, стальные пальцы на его, Семена, запястьях.

– Так чего именно ты хочешь? – спросил ее Семен. Старуха, казалось, прислушалась к его голосу, перестав улыбаться. – Можешь уже сказать, ведь ничего не изменится… Ты ведь это уже много раз делала, да? Ну вот. А для меня ведь такая дрянь впервые. Хотелось бы узнать, что меня в итоге ждет? Будешь ждать, пока я отвлекусь – и подбираться по рукам все ближе? Это я понял, да. А что потом? К чему все идет, милая?

– Тсап-тсап, – сказала старуха и, щелкнув зубами, вновь заулыбалась.

«Любопытной Варваре…» – вспомнилось Семену. По спине побежали мурашки.

– Понятно. – Он кивнул. – Жрать, значит, будешь. За лицо. Так я и думал. Только вот я не мальчик какой безгрешный. Говна навидался за жизнь, честно тебе скажу. И я не мамка этого пацана, перепуганная. И не алкаш старый. Ты со мной, получается, немного выше головы прыгнула, падаль чертова. – Семен улыбнулся как можно шире. – Запомни, что я сейчас скажу, падла. Когда ты ко мне подберешься, когда окажешься достаточно близко, чтобы мне в харю вцепиться, вот когда ты свои зубки уже на меня наточишь – я тебя ждать-то не буду, слышишь? Я тебе первый в харю вцеплюсь. Я тебя сам живьем жрать буду. У меня зубы крепкие, видишь? – Он несколько раз клацнул зубами. – Я тебе харю первее объем, поняла? Сначала нос отгрызу, а потом буду жрать везде, где дотянусь. Ты – меня, а я – тебя. Пока не сдохну – буду зубами работать, я тебе обещаю. Будем с тобой лежать и жрать друг друга, как тебе такое? У тебя ведь такого еще не было? Вот и помни об этом, сука, когда рожу свою ко мне тянуть надумаешь. Я помирать буду – а нос тебе, падла, отгрызу, поняла?

Старуха не отвечала, но улыбка с ее губ почти пропала. Теперь она смотрела на Семена с легкой насмешкой, будто говоря «ну-ну, а еще что расскажешь?».

– Не веришь? Да мне и плевать. – Семен плюнул ей в лицо, но старуха даже не дернулась. – Я просто тебе сообщить решил. Чтобы кайф тебе обломать от этой твоей игрушки. Как дотянешься до меня – тут и начнем друг друга глодать. Не ты одна здесь зубастая, поняла?

– Тсап-тсап. – Старуха посмотрела вниз, куда-то на ногу Семена, и тот чуть было не последовал за ней взглядом, но вовремя опомнился и уставился ей в лицо.

– Думала, два раза один фокус пройдет? – Семен осклабился и с удовольствием пнул старуху в живот. – Я тоже могу старые свои фокусы вспомнить. Нравится? Ну так вот – будешь глазенки свои куда по сторонам отводить – я тебя в пузо пинать буду. Знаю, что не поможет, но мне хоть не так скучно помирать будет.

Не отворачивая головы от старухи, Семен осторожно, одними глазами, осмотрелся.

– Значит, так, милая, – сказал он. – Думаю, нечего нам тут стоять. Наговорились – и ладно. Предлагаю двинуть к выходу и посмотреть, что получится. Чего улыбаешься? Ну – понимаю. Небось, не я один такой умный, верно? Что-то здесь, видимо, опять не получится? Ишь, хитрая какая… Ну – посмотрим, что ты на этот раз придумала. – Семен вздохнул и поводил затекшими плечами. – Только давай на этот раз ты впереди меня шуруй, дорогу прокладывай. Договорились?

Он уперся пятками в землю – и двинулся вперед, толкая старуху перед собой. Та засеменила ногами, удивительно проворно перепрыгивая через корни деревьев и болотные кочки, и тогда Семен двинул напрямик через кусты. Старуха, спиной почувствовав приближающиеся заросли, попыталась обернуться, но Семен, не сбавляя ходу, пнул ее в бедро, вынудив согнуться, – и, расталкивая ее телом ветки, направился через чащобу.

– Напрямик пойдем, милая… – бухтел он, перебираясь через ветки. – Чего мне за одежду бояться? Порвется – и хрен с ним. Тебе, думаю, тоже не на свадьбу, потерпишь. Куда ты, не отворачивайся. – Он вновь ее пнул. – У нас тут интимный момент, а ты по сторонам смотришь. Давай перебирай ножками, мне еще сегодня сумку забирать, – он истерично рассмеялся. – Интересно, с меня в автобусе за два места возьмут, если я с тобой поеду, а? Чего молчишь?

Солнце за деревьями коснулось земли – и лес сразу же окрасился в мягкую, успокоительную красноту. Только сейчас Семен почувствовал, насколько он устал. Старуха теперь уже не старалась обернуться, но ветки, стегающие ее по черепу и спине, казалось, не доставляли никакого неудобства.

– Чего лыбишься? – спросил Семен. – Думаешь, все? А вот ничего и не все. У меня еще идей всяких – выше крыши. Буду тебя по всему лесу таскать, пока медведя не встречу или волков. Пускай сам потом сдохну, но посмотрю, как ты на медведе свое «цап-цап» опробуешь, тварь старая. – Он вгляделся в старое, огрубевшее от времени лицо. – А ты вообще давно здесь? Не кивай, сам понял, что давно… А я вот наоборот – недавно. Тетка у меня тут жила. В болота ходила – а тебя не боялась. Сейчас вот думаю – что она такого знала, чего ты ее не трогала? Или ты по одному в год жрешь, а? А потом спишь где-то? Так? Или круглый год тут бегаешь, грибников за руки хватаешь?

Он протащил ее через особенно густые заросли – и потопал дальше. На лице осталась паутина, но он даже не стал ее убирать плечом, как раньше. Так и шел, не отводя взгляда от мелких злобных старушечьих глаз.

– Или ты здесь прямо совсем давно? Жрала людей еще при царе каком, а? Холопами кормилась? Признавайся, жрала смердов или нет? – Семену показалось, что старуха слушает его невнимательно, и он на всякий случай ее пнул. – Или еще раньше? Поедала каких-нибудь неандертальцев, или… – Под ногой звякнуло железо, и Семен опустил глаза вниз.

Это было ведро. Его, Семена, ведро, лежащее прямо под ногами.

Старуха разжала пальцы – и вцепилась ему в руки прямо под локтями.

– Тсап-тсап, – сказала она добродушно.

Семен посмотрел ей за спину и увидел тот же самый пруд, в котором он когда-то давным-давно пытался ее утопить. Они вернулись на ту же самую поляну.

– Вот оно что, значит, – сказал Семен глухо. – Кругами меня водить будешь, да? Куда ни пойду – всё здесь окажемся?

Старуха улыбалась. Тогда Семен опять ее пнул.

– Ну ладно, – сказал он. – Стоять здесь точно без толку. Давай лучше посмотрим, каждый ли раз такое будет.

Дальше они шли молча. Семен, сберегая силы, не разговаривал, а лишь косил глазами по сторонам, стараясь заметить тот самый момент, когда свернет с дороги, но все равно проморгал. Не больше чем через двадцать минут под ногами вновь звякнуло ведро.

– Петлю, значит, крутим, – кивнул Семен, который уже ничему не удивлялся. – Примерно в двадцать минут. Значит – где-то километр. Полкилометра – удаляемся, полкилометра – приближаемся. Так? – Старуха не отвечала, но он и не ждал ответа. – Ну что ж. Попробуем по-другому.

Он вновь направился вперед – сосредоточенно, молча, практически не моргая. Сквозь кусты старуху больше не тащил – берег силы. Через десять минут он резко сменил направление и пошел вправо, а еще через минут пять – вновь вернулся к прежнему направлению.

На этот раз он заметил ведро раньше, чем на него наступил.

Остановившись, Семен понял, что усталость берет свое. Он уже очень давно ничего не ел и не пил. В лесу наступили сумерки, небо теперь стало высоким и удивительно прозрачным, тогда как на земле под деревьями уже собиралась ночная тьма.

– Выматываешь, – понял Семен. – Ночи ждешь. Пока усталость не сморит, а там и кушать пора? Но ты же помнишь наш уговор? Мы с тобой ночи ждать не будем, еще по свету друг друга жрать начнем.

Семен вновь побрел вперед, уже не разбирая дороги. Вошел в кусты, оцарапался – и двинул дальше, чувствуя, как по рукам, разодранным колючками малины, течет кровь. Потом вдруг замер. Обернулся.

Руки старухи тут же разжались, но Семен успел вцепиться в нее сам, и старуха, зашипев, вновь схватила его под локтями.

– Не спеши-ка, – сказал Семен, о чем-то размышляя. – Успеешь еще перехватиться, будет время. А только скажи мне вот что – а откуда здесь малина, а? – Семен вновь повернулся к старухе. – Все не было, а тут вдруг – целые заросли. И под ногами… не хлюпает ведь больше, нет? – Он несколько раз ударил ногой по сухой земле, покрытой сосновыми иголками. – Смотри-ка! И правда – сухо! Когда ж мы с тобой с болота выбрались, милая? Мы же вроде кругами ходим?

Старуха со злостью смотрела ему в лицо. Семен хмыкнул.

– Видать, это не ты меня кругами водишь, а лужу свою проклятую за нами таскаешь, так? Что же это за лужа такая? Могила твоя? Уж надеюсь… – Он покачал головой, с ненавистью смотря на старуху. – Да, я надеюсь, что тебя в этом говне похоронили когда-то, а перед этим еще и потоптались на лице твоем гнусном… Но чего это мы все о тебе да о тебе. Давай-ка подумаем, что это значит для меня? – Семен облизнул дрожащие губы. – А то, что мы уже в сосновом бору, и, видимо, уже давно… Так что – как бы там ни было, а все-таки мы с тобой выбираемся из леса, так?

В этот раз старуха упиралась, но Семен с силой оторвал ее от земли и практически понес перед собой. Теперь он уже везде видел признаки уходящего болота. Исчезли вездесущие заросли, уступив место поваленным соснам и елям, а под ногами захрустели шишки.

– Неправильно мы идем, – пробурчал Семен, но на заходящее за спиной солнце оборачиваться побоялся. – Просеку, видать, пропустили где-то… Ну да ничего, через лес пройдем. Оно ведь как – если идти все время вниз, то и к воде выйдешь, так?

Старуха не ответила, но через некоторое время они вновь вышли к тому же самому пруду. Тот казался неправильным, даже инородным среди сухого хвойного леса. Семеновского ведра на этот раз видно не было.

– Что, потеряла ведерко-то? – спросил ее Семен. – Четыреста рублей в Смоленске. Теперь должна будешь. Ну да бог с ними, с деньгами. Ты лучше скажи – что у тебя с этими бородавками-то за фетиш такой? Что мне их теперь, сводить – или сразу руки себе резать, а? – Семен хрипло рассмеялся. Он чувствовал, что сходит с ума. – У меня вообще с кожей проблем не было, даже в детстве. Потому и не спрашиваю. Ты ж, наверное, с самого детства таким уродом была, небось знаешь побольше моего…

Семен покачнулся и, чуть не упав, привалился плечом к дереву. Руки старухи сноровисто перебрались выше локтей, почти нежно поглаживая дряблыми пальцами его кожу. Семен устало пнул ее в ногу.

– Все не успокоишься. – Он старался отдышаться. Круги перед глазами начали наконец пропадать. – А я вот что-то притомился… Видимо, следующий прудик последним для нас будет. Дотащу тебя, передохну немного – и буду нос тебе, сука такая, отгрызать… Только погоди, дай продышаться.

Старуха молча наблюдала за ним. В свете уходящего солнца ее глаза сияли голодным блеском.

Семен вдруг подумал о маме, уехавшей с отчимом несколько лет назад в Краснодар. Он ведь после этого так их и не навестил. Потом подумал о сводной сестре и о том, что обещал ей прислать фотки грибов по ватсапу. Подумал о телефоне в своем кармане, который, наверное, после купания в пруду уже никогда не будет работать. И о том, что, чтоб его вытащить – нужны руки. Подумал о работе, о своем взятом со скандалом отпуске и что возвращаться он туда, видимо, уже не будет. И домой тоже возвращаться не было смысла – в Москве его все это время держала только работа. Вспомнил про девушку, которая уехала в Питер на лето, а оказалось – навсегда. Вспомнил еще девчонку из чата, с которой иногда виделись. Подумал о друзьях – но как-то отстраненно. Он ведь даже не сообщал им, что уехал в деревню на несколько дней, – как-то руки не дошли.

Подумал он, что не так уж и сильно его ждут из леса.

Старуха подалась вперед, оскалилась и будто бы начала принюхиваться.

– Что? – спросил Семен. – Учуяла мои мысли, да? Ничего, скоро и зубы мои учуешь. – Он с трудом отвалился от дерева. – Пошли, нечего стоять. Выберемся куда посветлее.

Шагать было тяжело. Старуха чем ближе подбиралась к плечам – тем тяжелее становилась, перекладывая вес своего тела на руки Семена. Нещадно болели мышцы живота. Глаза в лесных сумерках перестали различать землю, и Семен несколько раз спотыкался, каждый раз с силой вцепляясь в руки старухи, чтобы она не успела перехватиться. Наконец они вновь вышли к пруду.

– Ну вот, – сказал Семен и, снова вцепившись в старушечьи руки, осторожно осмотрелся. – Вот здесь, видимо, и умирать теперь буду. Надеюсь, недалеко уже до людей… Может, найдет кто потом…

– Тсап-тсап, – подала голос старуха. Зубы ее желтели в темноте.

– Ну да… Как там бишь тебя пацан звал? Цапа? Подходящее имечко. – Семен сплюнул на землю тягучую, густую слюну. – Ну что, Цапа, сейчас передохну – и жрать друг друга будем. Ты уж тоже подготовься там. Только без языка, хорошо? Мы ж не малолетки какие. Язык мне в рот не просовывай – отгрызу к херам, под самый корень, поняла? Я больно брезгливый…

Семен вновь привалился спиной к дереву, поднял ногу на грудь старухи и, оттолкнув ее от себя как можно дальше, откинулся на спину и закрыл глаза. В ушах шумела кровь, а когда наконец успокоилась – стали слышны звуки леса. Пищали комары, потрескивали на высоте деревья да пели приглушенно птицы. Пахло хвоей и дымом, на разгоряченном лице ощущалась вечерняя прохлада, а над головой…

Семен открыл глаза и оторвал от дерева затылок. Затем с усилием вобрал в себя лесной воздух.

– Дым, – сказал он уверенно. – Это же дымом пахнет!

Старуха зашевелилась, закряхтела в темноте.

– Где-то что-то горит, – сказал Семен и, не обращая внимания на потуги старухи, потащил ее на запах дыма. – Слава богу, что в этой чертовой деревне постоянно что-то горит!

Старуха продолжала упираться, но Семен, собрав все свои силы, потащился напрямик через заросли, обдирая шею о невидимые в темноте ветви. Потом начал орать.

– Э-э-эй! – Голос сорвался, но Семен прочистил горло и вновь закричал, на этот раз громче. – Э-э-эй! Я здесь! Помогите!

За деревьями мелькнул свет, затем – еще раз. Всхлипнув, Семен ускорил шаг, перетаскивая старуху через поваленные деревья и с силой вырывая ее из кустов, за которые она стремилась уцепиться ногами. Запах дыма теперь ощущался сильнее.

– Э-э-эй! – орал Семен. – Сюда-а-а! Помогите!

Вдалеке появилась фигура с фонариком, которая почти бегом приближалась к Семену. Тот почувствовал, что готов разрыдаться.

– Помогите мне, – сказал он уже совсем тихо. – Пожалуйста…

– Что, все-таки заплутал? – раздался знакомый женский голос. – Я так и подумала, когда ты за сумкой не пришел. Пришлось вот из-за тебя шуровать к самому лесу, костер жечь, думала – увидишь. Что, нагулялся? – Марина подошла достаточно близко к Семену, чтобы осветить его фонариком, – и резко остановилась.

– Марина, – хрипло сказал Семен.

– Это что? – Фонарик в Марининой руке задрожал. – Это с кем это ты?

– Это Цапа, – Семен подтащил ее ближе к свету, и Марина вскрикнула. – Слушай меня. Надо взять какую-то палку и отцепить ее от меня. Я сам не могу. Она не отпускает.

– Где ты…

– Не важно. Она просто есть, и ее нужно оторвать. Я ее бил и даже топил – не отстает. Марина, – он посмотрел ей прямо в лицо, стараясь, чтобы она услышала и поняла то, что он скажет. – Это ведь она людей на болоте жрала. Если не поможешь – и меня сожрет…

Марина отступила на два шага назад, затем повернулась – и побежала обратно на свет.

– Марина! – заорал Семен. – Подожди! Не бросай меня с ней одного!

Луч фонаря бился о стволы деревьев, дробился в ветвях – а затем исчез полностью.

Старуха перехватилась повыше. Ее пальцы теперь щекотали его прямо под мышками.

– Тсап-тсап, – сказала она и рванулась вперед.

Семен повалился на спину, коленями стараясь оттолкнуть от себя старуху, лицо которой щелкало зубами совсем рядом с его глазами. Она хрипела и извивалась, продолжая щекотать его подмышки и стараясь схватиться зубами за нос. Семен постарался встать – и чуть не поплатился за это, когда старуха уцепилась за щеку под глазом – и разом вырвала кусочек кожи и мяса. Рядом захрустели ветки.

– Я здесь! – Марина теперь была без фонарика. В руках она держала дымящийся сапог. – Держи ее! Держи крепче!

Семен, сжав старуху за руки, уперся коленями ей в грудь – и попытался зафиксировать вертящуюся на нем тварь. Сверху Марина аккуратно оттянула воротник старухиной куртки – и разом высыпала горящие во тьме угли ей за шиворот.

Визг Цапы, нечеловеческий, дребезжащий и почти что детский, ударил его по ушам. Марина, отшатнувшись, упала на землю. Цапа выгнулась, и ее плечи вновь выскользнули из суставов, а морда, вывернувшись на захрустевшей шее, уставилась на собственную спину, разглядывая дымящуюся одежду. Семен изо всех сил вдавил ноги ей в грудь – и в следующий момент с дрожью в сердце почувствовал, как пальцы на его руках разжимаются.

Цапа отпала, отвалилась от него, словно огромная пиявка, и сразу же стала кататься по земле, визжа и царапая вывернутыми в обратную сторону руками собственную спину. По траве рассыпались красноватые угольки, в воздухе запахло паленой шерстью.

– Гори, тварина! – прохрипел Семен, поднимаясь на ноги. Глаза его искали какую-нибудь палку, тяжелую и желательно с острыми сучьями. – Сейчас и не так у меня взвоешь!

Цапа, будто услышав его слова, вскочила на ноги и, с хрустом вправив руки обратно в плечи, уставилась на него горящим немигающим взглядом. Семен вытянул одну руку вперед, другую – отвел назад, сжав в тяжелый, подрагивающий от ярости кулак.

– Ну давай, грымза, подползай, – прошептал он. – Теперь не получится за обе-то схватиться…

И тогда старуха бросилась вперед – но не к Семену, а к лежащей на земле Марине. Одним махом схватив ее за руки, она, по-паучьи перебирая ногами, потащила визжащую от ужаса девушку во тьму.

– Стой! – Семен бросился за ними. Запнувшись, повалился на землю, тут же вскочил на ноги – и вновь побежал. – Марина, не дай ей…

Впереди послышался всплеск, и его сердце дернулось в груди холодной мерзкой судорогой.

Старуха утаскивала кричащую Марину прямо в свое переносное болото.

– Сто-ой! – Семен, подбежав к воде, остановился. Над тиной мелькнули дергающиеся от ужаса ноги Марины – одна в сапоге, другая в грязном носке с прилипшими к ступне иголками – и в следующий миг они обе скрылись в темной глубине.

Стало тихо.

– Не-ет, – пробормотал Семен. – Так же нельзя…

Вспомнился день, солнце, кладбище и желтое крыльцо. Мальчишка с конфетой и толстый щенок, слюнявящий его шнурки.

– Дебил, – сказал сам Семен, вылезая из ботинок. – Какой же ты дебил, Сема… ты же сдохнешь, ты же там точно сдохнешь…

Темная терраска, грязная плитка и запущенный двор. Ноги в одном шлепке и загорелые дочерна плечи.

Это все сейчас погибало на его, Семена, глазах. Тонуло прямо здесь, в вонючей, мутной воде.

Семен шагнул вперед и, зачерпывая освободившимися теперь руками грязную воду, нырнул.

Под водой было темно и глухо. Он сразу же поплыл вниз, дальше и дальше, удивляясь, как же здесь глубоко, а потом – ударился лицом о что-то мягкое и скользкое. Протянув руки, нащупал перед собой сапог на едва шевелящейся ноге и, вцепившись в нее, рванулся к воздуху. Тут же ногу в сапоге рвануло обратно – Цапа пыталась уйти вглубь, но ей, видимо, тяжело было тащить сразу двоих. Семен стал водить руками из стороны в сторону, стараясь подтягивать ногу девушки к своей груди, а затем резко распрямляться, отвоевывая у Цапы сантиметр за сантиметром. Наконец его ноги в носках заскользили по мягкому илу. Лицо Семена на мгновение вынырнуло на поверхность, и он, жадно вдохнув, стал тянуть Марину к берегу. Из воды показался сапог, из которого хлынула грязная вода, затем и вся нога Марины целиком. Семен хрипел и рычал, его мышцы напряглись, шея пошла венами. В этот момент он уже не думал – а только тащил. Зацепившись ногтями за траву, сжав зубы и выпучив глаза, весь перемазанный в тине, он выполз на берег. Повернувшись к пруду, ухватился обеими руками за Маринины ноги – и потащил к себе, надрывая спину. Над тиной появилась спина, затем и плечи, но голова Марины все еще оставалась под водой. Затем на поверхность, медленно и тяжело, выплыла Цапа. Видимо, ей удалось за что-то уцепиться ногами, потому что дальше вытащить Марину не получалось – она повисла между ними, хрипящими и грязными, ненавидящими друг друга и не желающими расцеплять пальцы.

– Сука. – Семен понял, что Марина умирает, прямо сейчас, в этот момент захлебывается вонючей водой, и он, перебирая руками по уже дрожащему в судорогах телу, пополз к Цапе. – Не хочешь по-хорошему, да, тварь? – Он дотянулся рукой до безвольного плеча Марины и, уцепившись за него, вновь зашел в воду. – Думаешь, я тогда шутки шутил? Думаешь, я, сука, шучу с тобой? – Он почти лег на спину Марине и, подтянувшись на руках, заглянул в круглые белесые глаза чудовища, нависшего над девушкой. – Помнишь, что я тебе обещал?

Цапа оскалилась, раззявив пасть и показав перепачканные в тине зубы.

Семен резко, почти прыжком, подался вперед, схватился за Цапины руки, показавшиеся над водой, и, подтянув ее к себе так, чтобы их лица оказались совсем рядом, вцепился зубами ей в нос, а затем стал рвать и жевать, захлебываясь слюной и кровью, выплеснувшейся ему в рот. Цапа завизжала и, отпустив девушку, попыталась оттолкнуть Семена, но тот крепко вцепился в ее запястья и лишь мотал головой, словно пес, чувствуя, как надрываются от нечеловеческого усилия мышцы его шеи. Все человеческое, разумное и рациональное в нем исчезло, а из глубин сознания выплыло что-то древнее, сильное и безгранично яростное, заставляющее рвать и кусать, хрипеть и давить, и с помощью зубов отвоевать жизнь у тварей, чьи глаза светятся в темноте нечеловеческой злобой. Старухины запястья щелкнули под руками Семена, выламываясь в обратную сторону, и он, распрямляя спину, на одних зубах вытянул визжащую тварь из болота, продолжая вгрызаться в ее нос, а затем рванул головой в сторону, чувствуя, как горькая плоть лопается и разламывается под его зубами. Безносая Цапа рухнула в пруд, визжа и скуля, она загребала по воде сломанными ручками, пытаясь отплыть подальше, а из рваной дыры на ее лице хлестала темная вязкая кровь. Семен разжал сведенные судорогой челюсти, и из его рта потекла кровь – на грудь, живот и на вонючую болотную воду. Затем вывалился и кусок носа, который он подхватил ладонью, сжал до хруста в пальцах – и, нагнувшись к воде, яростно заорал на уплывающую Цапу и на весь ее пруд, открывая всему миру крепкие, испачканные кровью зубы.

Цапа, мелькнув над водой кровавой дырой на лице, окончательно пропала из виду. Ряска неторопливо затягивала черные глазницы пруда, вновь собираясь в нетронутую мозаику. На берегу закашлялась, выташнивая болотную воду, Марина.

Семен неторопливо, тяжело ступая по илу, направился к берегу, затем, помогая себе руками, вылез на траву и замер, не зная, что делать дальше. Мыслей в голове не осталось, а былая ярость отхлынула назад, оставляя ему боль в мышцах, усталость и холод. Марина села на землю, обхватила руками колени и заплакала. Семен хотел ей что-то сказать – но не мог. Слова не складывались в предложения, адреналин оставил его сознание пустым и темным, будто древние пещеры первых из людей.

– Марина, – хрипло выговорил он, а затем сглотнул. Она подняла на него заплаканное лицо. Семен еще раз сглотнул, а затем нашел в своем сознании два слова, простых и знакомых всем с самого детства – таких обычных и таких бесконечно знакомых.

– Марина, – сказал он. – Пойдем… домой…

5. Дорога

Перед деревней она снова расплакалась, и Семену пришлось остановиться. Мокрые, грязные и усталые, они стояли на дороге и обнимались. Марина что-то говорила, но из-за ее рыданий разобрать ничего было нельзя.

– Подожди. – Семен взял Марину за плечи. – Скажи еще раз. Кто там смотрит?

– Да все. – Марина не смотрела ему в глаза. – Ты посмотри на нас. Как мы в таком виде вдвоем пойдем? Обо мне и так…

Семен несколько раз сморгнул, потом посмотрел на себя. Отстраненно понял, что забыл у пруда снятые впопыхах ботинки.

– Марина, – сказал он. – Ты что, все еще кого-то боишься? Теперь?

Марина замолчала. Тогда Семен вытащил пальцами мокрую травинку из ее волос и отбросил прочь.

– Можно я переночую у тебя? – спросил он. – Положишь хоть на терраске своей.

– Нет, – покачала головой Марина. – На терраске нельзя. Страшно будет. – Она подняла к нему свое лицо. – Надо вместе. И я тебя держать буду, можно?

– Можно, – сказал Семен. – Только мне надо… сейчас… – Он разжал кулак, и Марина вскрикнула. – Сейчас только уберу…

– Зачем тебе это? Выкинь!

– Не могу. – Семен убрал руку во влажный карман. – Это подарок. Вот, пускай пока здесь полежит.

– Вытри руку, – брезгливо сказала Марина. – Я за нее не возьмусь, пока не вытрешь!

Семен вытер руку о мокрые штаны, развернул ладонь и показал ее Марине. Та осмотрела ее и, помешкав, кивнула.

– Хорошо. Все в порядке, давай сюда.

Она взяла его за ладонь и, повернувшись, повела на свет.

Эпилог

Волька сидел на берегу и бросал в воду камни. Солнце жарило макушку, но он не жаловался. Солнце – это не страшно. Страшно, когда его нет. Он любил бросать в воду камни. Они тогда падают на дно, и дно немного поднимается. Когда дно поднимется совсем – и воды больше не будет. Это называлось – наука. А без воды и утянуть никого не получится.

– Привет, Володька, – сказал хриплый, будто надорванный голос позади него. – Ты меня помнишь?

Волька помнил, но оборачиваться не стал. Оборачиваться было опасно. Лучше не оборачиваться, когда зовут, – тогда никто и не тронет.

Скрипнула галька – человек присел рядом с ним на корточки.

– Я там кое-кого встретил, – сказал он и протянул к Вольке руку, покрытую мелкими белыми бородавками. Волька, вздрогнув, отстранился – и наконец посмотрел человеку в лицо. Лицо было усталым и все в царапинах, правый глаз заплыл, а губы чернели полузатянувшимися ранами. – На болоте. Кое-кого, кого ты знаешь.

Человек раскрыл ладонь. Волька посмотрел туда – и ничего не понял. Тогда человек легонько пошевелил пальцами, непонятное «что-то» перевернулось – и вдруг стало понятным. Волька открыл от удивления рот и вновь посмотрел человеку в лицо. Теперь тот улыбался.

– Я хочу, чтобы ты знал, – сказал он. – Она визжала, как крыса под каблуком.

Володя протянул руку и поднял пальцами желтоватый старушечий нос. Его глаза заблестели.

– Цап-цап! – сказал он носу. – Вот так… цап-цап тебя, Цапа…

А затем Волька развернулся и уверенным, сильным движением забросил оторванный нос на самую середину озера. Булькнула вода, разошлись круги по глади – и пропали, даже не дойдя до берега.

И стало очень спокойно.

Дмитрий Тихонов

Варина Вера

Вечером, пробираясь в темноте сквозь заросли, стуча зубами от холода и чувствуя, как сходит с ума, Варя решила, что ей стоило умереть раньше, еще днем, по дороге в Ветлынов. Например, когда пошел снег. Вряд ли это могло отвести дальнейшие несчастья, но ее бы уже не было здесь, чтобы кричать, и вдыхать запах крови, и вздрагивать от каждого шороха. Да только разве сбежишь от грехов?

Варя обрадовалась, когда пошел снег. Крупные невесомые хлопья врезались в лобовое стекло, расплываясь мутными пятнами. Мир снаружи тоже мутнел, искажался. Она тянула до последнего, прежде чем врубить дворники. Оказалось, что обочины уже укрыло белым, и еловый лес за ними, еще недавно мрачный и угрюмый, смотрелся теперь светлее серого неба.

– Зашибись, – сказала Ксюха на заднем сиденье. – Выехали осенью, а приедем зимой.

– Скоро стает, – махнула рукой Ленка. – Успеешь в грязи до самой жопы измазаться.

– Ох, все успеем! – сказала Варя. Вряд ли в крохотном рабочем поселке в доброй сотне километров от областного центра найдутся чистые асфальтированные тротуары. Там асфальта может не оказаться вовсе. Ксюха утром на всякий случай предупредила мужа, чтобы был готов мчаться на дедовском УАЗе на выручку. Тот обещал целый день оставаться на связи.

– Если что, я из машины не вылезу, – сказала Ленка. – Мне и тут хорошо. Посижу, музло послушаю.

– Бросишь нас на съедение бабулькам?

– Брошу. Да и должен же кто-то такую красоту охранять. Я деревенским не доверяю.

Это верно. За машину Варя волновалась больше, чем за себя. Ни царапины, ни вмятинки. Кредит только что выплачен. Катайся по городу в свое удовольствие, на зависть подругам и коллегам – нет же, понесло к черту на рога, разыскивать внезапно нашедшуюся бабушку. Ее единственную родственницу.

Варя выросла в детском доме и за всю жизнь не встретила ни одного человека, который бы приходился ей кем-либо по крови. Ни родителей, ни двоюродных братьев, ни малейшего намека на седьмую воду на киселе. Ее семьей стали вот эти девчонки, которых она знала столько, сколько себя помнила. Покинув прохладные объятия казенной воспитательной системы, они остались вместе – уже много лет жили неподалеку друг от друга, регулярно встречались, круглыми сутками болтали в соцсетях. Чем не сестры? Да, жизнь повела их разными тропами: Ксюха выскочила замуж, родила ребенка и подумывала о втором, Варя, получив образование, утонула в работе, любимой и хорошо оплачиваемой, и только Ленка, казалось, до сих пор не могла понять, чего хочет, металась между мужиками и занятиями, но эти три тропы пролегали рядом, и в любой момент можно было остановиться, окликнуть друг друга, подставить в трудную минуту жилетку или плечо.

На сей раз поддержка потребовалась Варе. В последние годы ей наконец удалось смириться с обидой на мать и позволить себе быть обычным человеком. Когда-то ее нашли грибники на опушке леса, привязанную к дереву, изможденную трехлетнюю девочку в грязной курточке не по погоде, с запиской в кармане. В записке – только имя, нацарапанное грубым почерком. Но это было очень, очень давно, целую жизнь назад. Она не помнила ничего, лишь иногда в полусне являлась ей огромная злая чаща. И голос – мягкий женский голос, поющий песню, слов которой не осталось в памяти.

Разумеется, было расследование, были поиски, были статьи во всех областных и даже одной центральной газете. И никаких результатов. Выяснилось, что трехлетняя Варя, возникшая словно бы из ниоткуда, нигде прежде не числилась. Она стала местной сенсацией, но ненадолго – к тому времени как девочка подросла настолько, чтобы понимать всю странность своего положения, о ней позабыли. Варя спокойно жила в детдоме, ничем не отличаясь от остальных воспитанниц. Разве что у тех все-таки имелись семьи – пусть неполные, пусть неблагополучные, пусть даже опасные для жизни. Ленкина мать, к примеру, приторговывала героином, а когда поставщики запаздывали – собой. Ксюхин отец обычно не задерживался на свободе дольше нескольких месяцев и ничуть не смущался таким положением вещей. Они пили, скандалили, пытались убить друг друга, пытались забрать детей домой, мерли как мухи. Но – были. У Вари на их месте зияла черная яма, в глубине которой загадочная женщина пела в лесу песню без слов.

С холодом, ползущим из этой ямы, она справлялась как умела. Сначала – мечтами, учебой, живописью, картинами великих мастеров, запахом масляных красок, которые не могла себе позволить; потом – работой, смелыми проектами, грантами и премиями, запахом масляных красок, которые приносила из магазина домой, в квартиру-студию в центре города. Казалось, настало время склониться над черной ямой и сказать ждущей внизу тьме:

– Ты не нужна мне больше. Я сама по себе.

Но иллюзии развеялись позапрошлым вечером, стоило Варе получить письмо из Ветлыновского дома-интерната для престарелых и инвалидов. Большой ослепительно-белый конверт. Внутри лист бумаги с напечатанным на плохом принтере текстом, из которого следовало, что одна из обитательниц интерната указала ее, Варю, в качестве своей единственной родственницы. Внучки. Ей предлагалось приехать, чтобы заполнить и подписать некие документы. В любое удобное время.

Варя не спала всю ночь. Загуглила Ветлыновский дом-интернат, нашла его ИНН, ОГРН, ОКПО и юридический адрес, отыскала местоположение на карте, просмотрела немногочисленные фотографии, наизусть запомнила имя руководителя, а потом до утра провалялась на диване, прижимая к груди телефон. Ровно в восемь она позвонила.

После первого же гудка трубку взяла женщина, назвавшаяся администратором. Голос был молодой и приятный, хотя и заметно уставший.

– Все верно, – сказала женщина, когда Варя объяснила, в чем дело. – Серафима Никитична сама сообщила и ваше имя, и ваш адрес. Она поступила к нам совсем недавно, и я, честно говоря, пока еще мало о ней знаю. Тут в деревнях сплошь староверы, документов никогда не признавали, поэтому вся информация только с их слов. Сведений о другой родне, кроме вас, нет.

– Понятно, – сказала Варя, чувствуя, что вот-вот или разрыдается, или зайдется в хохоте. – Это точно недоразумение, но я приеду. В ближайшие дни.

Одна бы она, конечно, не поехала ни за что. Не решилась бы. Нет-нет, ни в коем случае. Но девчонки поддержали. Тем же вечером они встретились в маленьком кафе возле Ксюхиного дома. Было уютно и тихо, только на экране над баром мельтешили беззвучно танцоры в пестрых футболках. Варя сразу вывалила все, почти слово в слово пересказав письмо и телефонный разговор.

– На хер, – проворчала Ленка. – Даже не суйся.

– Я с тобой, – сказала Ксюха. – Макс в отпуске, без проблем с Ильей посидит. В любой день.

– Э! – Ленка в притворном возмущении всплеснула руками. – Мы пока не решили ничего!

– А толку зря болтать? Если сейчас не поедет, потом будет жалеть. Неизвестно, сколько бабушка протянет. Староверы от хорошей жизни в дом престарелых не сдаются.

– Скорее всего, это просто ошибка, – сказала Варя. – Откуда у меня взяться родственнице? После стольких-то лет.

– Вот именно! И чего неймется? – сказала Ленка. – Живи спокойно. Я бы вот матушку свою забыла с огромной радостью.

– Но ты с нами? – спросила Ксюха.

– Само собой. – Ленка проводила взглядом симпатичного официанта. – Вас же вдвоем отпускать нельзя. Заедете в болото и машину утопите или маньяка на трассе подберете. Без меня край вам, короче.

– Спасибо, девчонки, – сказала Варя, едва сдерживая слезы.

Сейчас, двадцать часов спустя, она все еще чувствовала эту благодарность. Иногда у нее даже получалось – пусть на минуту, на пару минут – забыть о том, куда и зачем они едут, и просто наслаждаться путешествием, ползущей навстречу мокрой дорогой и обществом подруг. Хотелось верить, будто именно об этом она мечтала в детстве – везти их на машине сквозь наступающую зиму, слушать музыку и болтать о пустяках. Но это, разумеется, была неправда. В детстве у нее имелась лишь одна сокровенная мечта. Разобрать слова песни. Различить среди густых лесных теней лицо. И, может быть, плюнуть в него.

– Я все-таки не понимаю, – сказала Ленка, вертя в пальцах пачку сигарет, – каким образом бабуля выяснила, где ты живешь.

Они уже обсуждали это. И вчера, и сегодня. Варя не хотела заходить на третий круг.

– Вот у нее и спросим, – сказала она. – Пусть поделится старушечьими секретами.

– Ей бы стоило еще чем-нибудь поделиться. Переписать на тебя дом, например.

– Если он есть.

– Как не быть? Стопудово есть. Большой бревенчатый деревенский дом, с печкой и огородом. Красота ведь, нет? Теплицы там, грядочки, сортир покосившийся. Коза, опять же. – Ленка говорила совершенно серьезно, с деланой задумчивостью. – Молоко свое будет. Что еще нужно? Займешься хозяйством, встретишь мужичка непьющего, рукастого, он тебя на тракторе станет катать, яблоню прививать научит. Крыжовник посадите. А потом, глядишь, и корову заве…

Ксюха не выдержала первой, рассмеялась тонко и заливисто. Тотчас прыснула и сама Ленка, сбросив маску невозмутимости. Варя улыбалась, несмотря на ком в горле. Только что мимо промелькнул дорожный указатель, сообщающий, что до поворота на рабочий поселок Ветлынов остался километр. Путешествие заняло меньше полутора часов. Считай, пригород.

Ленка с Ксюхой все еще острили про крыжовник и трактор, когда машина свернула с трассы. Проселочная дорога оказалась асфальтированной и на удивление ровной. За прозрачными березовыми посадками чернели пустые поля, перемежаемые вдалеке грязно-серыми рощами. Снег больше не падал.

Ветлынов был невелик: с десяток трехэтажных многоквартирных домов на берегу реки да рассыпанный по окружающим холмам частный сектор.

Несмотря на то что навигатор на Варином смартфоне впал в ступор и отказался показывать дальнейший маршрут, отыскать нужную улицу не составило труда – она ползла по самой окраине поселка и упиралась как раз в дом-интернат для престарелых. Сразу за ним начинался лес.

– Приехали, – сказала Варя, припарковавшись на квадратном пятачке в сотне метров от входа. Ее машина была здесь единственной. – Идем?

– Я на стреме, – сказала Ленка. – Серьезно, на хрена нам всем туда переться? Лучше покурю тут спокойно, занюхаю свежим воздухом. Если похотливые стариканы припрут к стенке, зовите – примчусь на помощь.

– Договорились. – Ксюха уже выбиралась из машины. – Только не усни на посту.

– Серьезно, – сказала Варя. – Это может быть надолго.

– Да мне не привыкать пялиться в пустоту, – криво усмехнулась Ленка. – Уж лучше здесь, чем на смене.

– Как скажешь.

Снаружи бесновался ледяной ветер. Варя с Ксюхой, втянув головы в плечи, направились к интернату. Через газоны, превращенные непогодой в болото, к крыльцу вела широкая тропа, выложенная тщательно пригнанными друг к другу досками. Варя сразу узнала длинное приземистое одноэтажное здание с фотографий в Интернете. Правда, сделаны те были не меньше десяти лет назад: краска давно сползла со стен, а крытая шифером крыша успела обильно порасти мхом. Зато все окна теперь были пластиковые.

Сразу за дверью, тоже пластиковой, их ждал крохотный темный вестибюль. И запах. В первую очередь – запах. Пахло разваренной лапшой, лекарствами, прокисшим хозяйственным мылом, хлоркой, потом и дерьмом. Ксюха наморщила нос, Варя, взглянув на нее, виновато пожала плечами.

Стойки администратора здесь не было. В одном углу стоял потертый диван, в другом – тумбочка с телевизором. На стенах – распорядок дня, календарь, несколько групповых снимков в рамках да пара дешевых картин типа «Вечерний звон». Часы, висевшие над телевизором, отставали почти на сорок минут.

– А Ленка молодец, – сказала Ксюха. – Я ей завидую.

– Угу. – Варя скользнула взглядом по фотографиям. – Это же почти…

– Почти детдом, – сказала Ксюха. – Точно.

– Только отсюда уже не выбраться в большую жизнь.

Варя заглянула в коридор левого крыла. Пол, облепленный блестящим в свете тусклых ламп линолеумом, бугрился инопланетным ландшафтом. Тишина. Ряды деревянных дверей. Она постучала в ближайшую, подергала ручку – заперто.

– Идут! – окликнула громким шепотом Ксюха. Варя вернулась в вестибюль. Из правого крыла возникла невысокая плотная женщина в белом халате поверх вязаной кофты и шерстяной юбки в пол. Сквозь некрашеные, зачесанные назад волосы даже в полумраке просвечивала кожа головы.

– Здравствуйте, – сказала она. – Приемные часы уже закончились.

– Здравствуйте! Я к… – Варя вдруг поняла, что забыла имя той, что назвалась ее бабушкой. – Я вчера звонила. По поводу документов.

– А, внучка Серафимы Никитичны? Вы со мной и разговаривали.

Варя в этом сомневалась. Голос женщины, стоящей перед ней, низкий и осиплый, ничуть не походил на молодой голос, который она слышала в трубке прошлым утром. Разве что его обладательница внезапно заболела. Или состарилась.

– Пойдемте, – сказала администратор. – Сейчас все решим.

Она провела их в кабинет в правом крыле, усадила в большие пыльные кресла, достала из шкафа тонкую папку с бумагами.

– Смотрите, – говорила она, перелистывая содержимое папки. – Вам беспокоиться не о чем. Серафима Никитична всю жизнь проработала в колхозе, получает пенсию. Из этой пенсии и оплачивается ее содержание у нас. Но по староверческим традициям брак она нигде не регистрировала, и детей тоже. Там, в этих деревнях, вообще не разобраться, кто чей родственник. Не будем же мы проводить экспертизу ДНК для каждой поступающей…

– А давайте проведем, – сказала Варя. – Расходы я готова взять на себя. Просто, видите ли, я сильно сомневаюсь, что Серафима… Никитична на самом деле приходится мне бабушкой. Это все очень странно. Я никогда раньше о ней не слышала.

– Но ведь вы же сирота?

– Да, – Варя похолодела. – Откуда вы знаете?

– Навели справки, – поджала губы женщина. – Входит в наши обязанности.

– Допустим, сирота. Это же не значит, что любая старуха имеет право называться моей бабушкой! То есть она, конечно, может ею быть, но это надо проверить. И, повторю еще раз, я готова оплатить анализ ДНК.

– Серафима Никитична вряд ли согласится. Вера у нее такая, понимаете? Она за всю жизнь ни разу даже зеленкой, наверное, не пользовалась.

– Замечательно. – Варя вздохнула, пытаясь подавить раздражение. – Серафима Никитична не согласится на анализ, но я должна поверить на слово, что она моя бабушка. Так? Абсурд!

– Можно попытаться ее уговорить, – задумчиво сказала женщина. – Тем более что процедура, насколько мне известно, безболезненная. Однако до тех пор, пока у нас нет результатов, будем полагаться на ее слова. Вы же, надеюсь, повидаетесь с ней? Может, удастся что-то прояснить?

– Повидаюсь, – сказала Варя. – Я для этого и приехала.

– Сейчас у нас завершается тихий час, так что придется чуть подождать.

– Хорошо. Мы выйдем на крыльцо.

На свежем воздухе Варе стало легче. Она с наслаждением подставила лицо ветру. Убогое убранство дома-интерната, пропахшее нищетой и безнадегой, затягивало, словно жадная трясина. Если признать Серафиму Как-ее-тамошну бабушкой, нужно будет приезжать сюда снова. Если настоять на проведении экспертизы, тоже. Куда ни кинь, всюду клин – так, кажется, положено говорить в подобных ситуациях?

Ленка, курившая у машины, помахала им рукой. Варя с Ксюхой помахали в ответ. Короткий ноябрьский день заканчивался, небо стремительно темнело. Если они задержатся здесь, уезжать придется уже в полной темноте.

– Может, я в машине подожду? – сказала Ксюха. – Толку от меня нет.

– Останься со мной, – попросила Варя. – Пожалуйста.

– Ладно. Но на обратном пути ты разрешишь мне курить в салоне.

– Договорились.

– И не расскажешь Максу.

– Никогда! – рассмеялась Варя. – Честное пионерское.

Ксюха натянуто улыбнулась в ответ. Больше они не сказали друг другу ни слова. Через несколько минут женщина в белом халате выглянула на крыльцо:

– Пойдемте.

Она снова повела их в правое крыло – теперь до самого конца коридора. Из-за дверей доносились приглушенные голоса. Варя на ходу прислушалась. Мешал скрип половиц под линолеумом, но показалось, будто в одной из комнат читали молитву. Разобрать слов она не успела, потому что Ксюха спросила администратора:

– Сколько у вас здесь человек?

– Рассчитано на сорок койко-мест, – сказала та, доставая из кармана ключи. – Но сейчас занято меньше половины.

Она остановилась у последней двери, с щелчком повернула ключ в замке:

– Прошу.

В узкой тесной комнате не горел свет. В сумраке можно было различить только силуэт старухи, сидевшей, сгорбившись, на табуретке возле плотно закрытого окна. Подойдя ближе, Варя сумела рассмотреть засаленную кофту, белый платок, завязанный узлом под подбородком, и руки, сложенные на коленях: широкие ладони, костлявые пальцы, ребристые обломанные ногти, очерченные полосами намертво въевшейся грязи. От этих рук веяло нескончаемым, неизмеримым трудом. От этих рук пахло землей.

В комнате были две кровати, застеленные пестрыми покрывалами. На одну из них, ближе к старухе, села Варя. Ксюха осталась стоять у стены.

– А вот Варюшка, – сказала Серафима Никитична, не поднимая головы. – Варюшка моя.

– Откуда вы меня знаете?

– Варюшка моя-то. Варюшенька. Тварюшенька.

– Простите?

– Долго же ты искала дорогу. Несладко, небось, дома-то. Все по людям да по людям.

– Извините, пожалуйста. – Первая растерянность прошла, Варя начинала злиться. – Мне нужно понять, как вы узнали мое имя и мой адрес.

– Грехи говорят. – Старуха подняла лицо, но во мраке его нельзя было разглядеть. – Им ведомо. Им тебя хочется. В тебя хочется. Я-то уж все, не гожусь больше. Удави меня.

Гневная отповедь, которой Варя хотела прервать старухино бормотание, завязла в зубах. Вместо нее переспросила Ксюха:

– Что?

– Удави меня, – повторила старуха, не сводя с Вари взгляда невидимых глаз. – Я на койку лягу, а ты вот эдак подушечку к лицу моему прижми да подержи чуток. Красная смерть, хорошая.

– Бред какой-то…

– Эти вот, – старуха кивнула на дверь. – Всё просят не торопить. Дескать, исподволь надо, тишком. А неколи уж тишить-то, недолго мне осталось. Вот-вот приберут. Давай уж, внученька, не подведи. Я вот лягу, а ты эдак подушечкой придави…

– Понятно. – Варя встала. – До свидания, Серафима Никитична.

Ксюха, бросив взгляд на вход, изменилась в лице. Варя не успела обернуться. Дверь за ее спиной захлопнулась, щелкнул в замке ключ.

– Погоди прощаться, Варюшка, – сказала старуха, поднимаясь. Она оказалась гротескно высокой, несмотря даже на сутулость, минимум на голову выше их обеих. – Не можно тебе уезжать. Уедешь, и ищи-свищи. А времени больше не будет, внученька. Чую, скоро кончаться мне.

Рука ее метнулась в сторону, впилась в Ксюхино горло. Ксюха, захваченная врасплох, прижатая к стене, захрипела, попыталась оторвать узловатые пальцы от своей шеи, но те держали крепко.

– Удави меня, – повторила Серафима Никитична, все так же не сводя немигающих глаз с Вари. – Или не жить ей. Знаешь, сколько я задавила, скольким подарила красную смерть? Что цыпленку башку свернуть – что подруженьке твоей.

Варя стряхнула с себя оцепенение, сунула руки в карманы куртки, нащупала в одном из них ключи от машины с брелоком сигнализации. Надавила на кнопку, закрывая в автомобиле двери. Понимая, что нужно отвлечь безумную старуху, сказала:

– Хорошо, Серафима Никитична. Вижу, шутить вы не настроены. Договорились. Отпустите ее, и я сделаю, как просите. Только объясните подробнее и покажите, потому что никогда раньше ничем подобным мне заниматься не приходилось.

Ужас, обжигающий ужас клокотал в ней. Неожиданное внешнее спокойствие покрывало его тонкой пленкой, и та в любой момент могла не выдержать, разорваться, выпуская наружу кипящую панику. Чтобы не допустить этого, Варя постаралась сосредоточиться на произносимых словах и на кнопке, которую нажимала в кармане – надавить, подождать несколько секунд, надавить снова. Запереть двери, отпереть двери. Только бы Ленка сообразила, что к чему!

– Дело нехитрое. – Старуха разжала пальцы, освободив Ксюхино горло, и осклабилась, демонстрируя голые десны. Только из нижней торчали два желтых обломанных пенька. – Я прилягу, а ты, знать, вот эдак подушечку мне на лицо положи да прижми покрепче. Стану супротивляться, стану сбрасывать, не поддавайся, держи. Вот и вся наука.

– А почему этого не могут сделать они? – Варя указала на запертую дверь, за которой ждала и наверняка подслушивала женщина, притворявшаяся администратором.

– Им нельзя, мила моя. Никому нельзя, окромя тебя. От матери к дочери эта епитимья передается, и, стало быть, от бабушки к внучке.

– Понятно. – Варя не вслушивалась в объяснения старухи, просто стараясь выиграть больше времени, но следующий вопрос задала искренне: – А где же моя мать? Почему вы не передали это ей?

– Дак она гнида лживая, – сказала старуха спокойно. – Воровка, на геенну огненную обреченная во веки веков. Украла тебя у нас, никонианам да безбожникам отдала, слугам Антихристовым. Я ж ей потом самолично своротила шею-то. Почитай, четверть века как в земле она. Черви, поди, уж дочиста обглодали всю.

– Ладно. Тогда давайте…

В коридоре что-то упало, со звоном разбилось, следом послышались крики и шум. Варя узнала голос Ленки. Ксюха тоже – мгновенно сообразив, что происходит, она бросилась к двери, забарабанила в нее:

– Мы здесь! Нас заперли!

Старуха ринулась следом. Варя встала у нее на пути, но Серафима Никитична одним движением отбросила ее в сторону, на кровать, а сама схватила Ксюху за волосы и со страшной силой рванула на себя, уронив навзничь. От удара об пол девушка, похоже, потеряла сознание, потому что не сопротивлялась и даже не шевелилась, когда старуха взгромоздилась на нее сверху.

Варя хотела столкнуть Серафиму Никитичну с подруги, но с тем же успехом могла попытаться сдвинуть с места гранитную статую – чертова карга оказалась на удивление тяжелой, и плоть ее под шерстяной кофтой на ощупь была как камень.

– Тоже в землю ляжете, отродья, – сказала ей бабушка. – Всем вам постелю постельки из червей, всех с собой в геенну заберу, ежели не покоришься.

Дверь распахнулась. На пороге стояла Ленка с перцовым баллончиком в правой руке. Левой она прижимала к лицу шарф. Старуха обернулась и, увидев ее, зашипела, словно огромная кошка. Черные костлявые пальцы стиснули шею Ксюхи, а потому Ленка, шагнувшая было вперед, осталась на пороге. Варя подошла к ней, чувствуя, что вот-вот разрыдается. Аэрозоль, распыленный в коридоре, наполнял горло сухой шершавой болью. С каждым вдохом становилось хуже. Она закрыла нос рукавом.

Серафима Никитична, не сводя с них глаз и не выпуская из рук Ксюху, медленно отползала в дальний угол комнаты. В плавных движениях ее было что-то нечеловеческое, примитивное – так двигаются игуаны или хамелеоны, древние холоднокровные ящерицы. Так ползают сытые змеи. Добычу свою она волокла без всякого труда. Варе померещилось, будто в темноте глаза ее мутно поблескивали.

– Скажи ей, чтоб не артачилась, – прошипела старуха. На сей раз она обращалась к Ленке. – Заставь сделать, что должно. Или Ксюшенька пойдет со мной.

Находиться в коридоре стало невозможно. Слезы текли ручьем, горела кожа, каждый вдох причинял мучения. Ленка схватила Варю за рукав и потянула в сторону вестибюля. Сделав несколько шагов, они едва не споткнулись об администратора, сидящую у стены и мучительно хрипящую. Ленка пнула ее в ребра, потащила за собой. Женщина не сопротивлялась.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они выбрались на крыльцо. Варя зашлась в кашле. Ноги едва держали ее, глаза резало. Ленка же была полна сил и злости. Она встряхнула лжеадминистратора, хлестнула по щекам, заорала прямо в лицо:

– Вы что творите, суки?!

В ответ донеслось неразборчивое, слюнявое бормотание. Ленка ударила ее еще пару раз, вцепилась в редкие волосы:

– Отвечай, сучара! Грабануть нас задумали? Убить?!

Женщина тихо запричитала, не поднимая век, из-под которых до сих пор катились слезы:

– Нет… Серафиму Никитичну надо убить… удавить. Это должна сделать внучка.

– Да, – сказала Варя. – Она просила о том же. Удавить ее. Подушкой.

– Совсем края потеряли, – рычала, беснуясь, Ленка. – Что за чушь?!

– Мы ревнители… древлего благочестия… у нас с самого раскола, считай, попов-то и не было. Некому отпускать грехи… – Женщина говорила быстро, словно боясь не успеть, боясь, что вот-вот ей в лицо снова ударит жгучая струя ирританта. – Вот и стали умирающих давить. Так-то они ж наверняка на небеса попадут… Это из поколения в поколение передается. Душила тебя душит и грехи твои на себя берет. Понимаете? Но грехи ж не отпущены, они все здесь остаются, копятся и копятся как снежный ком… – Она закашлялась, выплюнула густой комок бесцветной слизи. – Душилу тоже потом задушить надо, иначе грехи накопленные освободятся – за все поколения сразу… а никому другому нельзя, кроме дочери или внучки, к другому не уйдут грехи. Их кровь ведет…

Она вырвалась из Ленкиных рук, шагнула вслепую к ошарашенной Варе, бухнулась перед ней на колени:

– Виноваты мы, девонька! И в обмане, и в том, что так долго отыскать тебя не могли! Вижу, жизнь среди никониан не прошла даром, душу твою исцарапала. Нет в тебе веры, ну так это поправимо Божией милостью. Она вернется, вера-то, только сделай, о чем просим…

– Я не собираюсь никого душить, – сказала Варя, вытирая краем рукава слезы. – Не собираюсь никого убивать.

– Надо! – Женщина вцепилась ей в джинсы. – Надо, милая, иначе беда будет.

– Нет-нет-нет. Беда будет, если вы не отдадите нам нашу подругу. Я звоню в полицию.

– Звони! Куда хочешь звони, но сперва удави Серафиму. Христом Богом прошу, умоляю, удави ее! А потом звони, и я им совру, что сама задушила. Так мы и собирались сделать – сказать слугам Антихристовым, мол, моя вина. Клянусь, мы…

За дверью раздались шаги. И всхлипывания. Ленка, успевшая сунуть баллончик в карман, снова выхватила его.

– Беда, – прошептала администратор и, выпустив Варины джинсы, прижалась лбом к мокрым доскам пола.

Дверь открылась. На крыльцо вышла Ксюха. Обе руки были испачканы красным. Даже в сгустившемся мраке Варя сразу поняла, что красным. Красное пахло медью.

– Господи, – сказала Ленка.

– Я ее зеркальцем, – сказала Ксюха, глядя на них широко распахнутыми глазами. – Из кармана выпало у меня. Треснуло пополам. Я взяла и вот сюда ее, – она ткнула окровавленным пальцем себя под подбородок. – А потом в сторону.

Первой, спустя несколько очень долгих секунд, очнулась Ленка. Она обняла подругу, прижала к себе, пригладила растрепанные волосы, сказала:

– Ты все сделала правильно. Сейчас мы тебя отсюда увезем, – и остановила Варю, подавшуюся было к дверям интерната. – Давай к машине. Уезжаем.

Варя покачала головой. Больше всего на свете ей сейчас хотелось оказаться в машине, мчащейся прочь, но, несмотря на шок, она не утратила способности просчитывать последствия. Секрет ее успеха как дизайнера заключался именно в этом – понимать, какое впечатление производит на людей увиденное.

– Нельзя уезжать. Это место преступления. Нужно вызвать полицию и все объяснить.

– Какую полицию? – зашипела Ленка. – Что ты им объяснишь? Что мы ворвались в дом престарелых, одну старушку избили, а вторую зарезали? Надо сваливать, пока не поздно.

– Куда вам, – сказала лжеадминистратор, не поднимая головы от пола. – Разве сбежишь от грехов-то?

– Заткнись! – Ленка пнула ее опять. Варя, воспользовавшись тем, что подруга отвлеклась, прошмыгнула в дверь. Большая часть аэрозоля в коридоре успела осесть, и, хотя дышалось по-прежнему с трудом, теперь здесь хотя бы можно было находиться с открытыми глазами. На пороге последней комнаты Варя замерла, собираясь с духом.

Серафима Никитична лежала в густых тенях, на спине, раскинув руки. Платок развязался, густые седые волосы рассыпались по полу. На запрокинутом лице застыла гневная гримаса. Из уголка рта по морщинистой щеке к уху стекала тонкая струйка крови. Увидев девушку, Серафима Никитична дернула головой. Варя взвизгнула, отступила, крикнула в сторону вестибюля:

– Она еще жива! – И снова попыталась приблизиться к старухе. Та дернула головой снова – из стороны в сторону, будто запрещая внучке подходить. Желтое лицо ее при этом оставалось неподвижным. Варя нащупала выключатель, щелкнула им. Зажглась одинокая лампочка в мутном, засиженном мухами плафоне.

Серафима Никитична была мертва. Из длинной раны на шее, разрывая края, выползало нечто уродливое, бесформенное, похожее на пучок переплетенных корней. Выбираясь, оно судорожно извивалось, заставляя голову старухи двигаться. Варя прикусила губу, попятилась. Существо скатилось на ковер – просто окровавленный комок грязи размером с трехмесячного котенка. Оно вздрогнуло и открыло глаза.

Варя не помнила, как снова очутилась на крыльце. Вдохнула холодную темноту, резко бросила подругам:

– Поехали, – и направилась к машине. Ленка с Ксюхой без вопросов последовали за ней, умостились на заднем сиденье. Ксюха молчала, глядя перед собой, а Ленка утешала ее как умела. Теплый, почти домашний свет в салоне отрезал их от внешнего мира, сделал тьму за окнами непроницаемой. Очень хотелось забыться, расслабиться на минутку, сдаться на милость этого уютного света. Очень хотелось подобрать разумное, логичное объяснение тому, что явилось ей в дальней комнате Ветлыновского дома-интерната для престарелых и инвалидов, будь он трижды проклят. Очень хотелось отменить к чертовой матери все события последнего дня, выкинуть письмо в корзину, не распечатывая. Но таких возможностей у Вари в запасе не имелось. Все, что она могла предпринять, это вывести машину со стоянки и поехать прочь сквозь недвижный, мертвецки-тихий Ветлынов, постоянно удерживая себя от того, чтобы вдавить педаль газа в пол до упора, – не хватало еще влететь в кого-нибудь на здешних узких неосвещенных улицах.

Когда рабочий поселок остался позади, Варя прибавила скорости и немедленно почувствовала себя лучше. Но ненадолго.

– Так старуха жива? – спросила Ксюха через пару минут. – Или все-таки сдохла?

– Сдохла, – сказала Варя. – Мертвее не бывает. Даже не сомневайся.

– У тебя не было выбора, – мягко сказала Ленка. – Я бы сделала то же самое.

– Вы бросили меня, – сказала Ксюха, не слушая. – Вы бросили меня и ушли.

– Неправда, – Ленка продолжала говорить ласково, будто утешая поранившегося ребенка. – Мы собирались вернуться, как только…

– Все верно, – прервала ее Варя. – Я испугалась, Ксюш. Я очень испугалась и сбежала. Извини! Извини за то, что притащила вас обеих в эту дыру. Мне очень жаль. Обещаю, что все возьму на себя.

– В смысле?

– В смысле, в полиции. Я сознаюсь, что сама перерезала горло той чокнутой бабке. Вы обе тут ни при чем. Сейчас вернемся в город, развезу вас по домам, а потом поеду в отделение и напишу заявление. Надо только сочинить общую версию событий, чтобы потом друг другу не противоречить.

– Ты же могла просто согласиться на ее предложение, – сказала Ксюха. – Ты могла просто согласиться и задушить ее подушкой. Никто бы не задавал вопросов, правда? Очередная бабка откинулась в доме престарелых – да всем насрать!

– Ксюх, послушай…

– Но нет! Тебе нужно повыпендриваться! Ты, мол, не такая, и мысли об убийстве не допустишь. А сейчас вы уговариваете меня, что я все сделала правильно. Да посмотрите на мои руки – как теперь брать на них Илюшку? Как? Я не смогу прикоснуться к нему! Никогда больше не смогу!

Она разрыдалась. Ленка попыталась было снова обнять ее, но Ксюха отодвинулась, уронила лицо в покрытые запекшейся кровью ладони.

– Ты не отпустила меня, – хрипло выла она сквозь пальцы. – Я же боялась, я просила, но ты не отпустила меня. А потом отдала ей! Принесла в жертву, лживая ты гнида…

Варя закусила губу. Лживая гнида. Мертвая старуха, лежащая на вытертом ковре, и тварь, рожденная из разорванного горла. Затряслись руки, сердце замерло. Понимая, что сейчас разревется, Варя свернула на обочину и остановилась.

– Не могу, – сказала она в ответ на вопросительный взгляд Ленки. – Погоди минутку.

– Зря тебя нашли тогда, – выпрямившись, отчетливо произнесла Ксюха неожиданно спокойным голосом. – Лучше бы ты скопытилась в лесу.

Она открыла дверь и выскочила в темноту. Ленка, выматерившись, последовала за ней. Варя откинулась на спинку кресла и заплакала. Слезы не приносили облегчения. Жизнь рассыпалась на клочки, распалась на отдельные кусочки пазла, и из этих кусочков теперь собирался сам собой совсем иной, чудовищный рисунок. И с него злобно смотрели бесчисленные звериные глаза.

– Стой, дурочка! Куда ты? Давай дома во всем разберемся! – Ленкины крики, доносившиеся снаружи, становились все тише. Через минуту они стихли окончательно. По шоссе мчались автомобили, один за другим проносились всего в паре метров от Вари, убаюкивая ее, словно морской прибой. Она утонула в этом море, начала клевать носом, задумалась о том, какое зеркальце подарит Ксюхе взамен потерянного. Завтра же закажет что-нибудь крутое в интернет-магазине. Они соберутся в том уютном кафе возле ее дома, и снег уже будет лежать, и все вокруг будет уже другое, зимнее, чистое. Симпатичный официант принесет бутылку самого дорогого вина, и Варя попросит у подруг прощения и пообещает никогда, никогда больше не знакомить их со своими родственниками, и они засмеются, и…

Что-то промелькнуло перед машиной в свете фар. Что-то большое, но бесшумное. Варя вжалась в спинку сиденья. Погруженная в мечты, она не успела разглядеть существо – человек? медведь? лось? кто еще водится в этих местах? – и даже не была уверена, что оно не привиделось ей.

Варя вытащила из кармана телефон, набрала номер Ленки. Долгие гудки. Чуть подождав, набрала номер Ксюхи. Модный смартфон в пестром чехле, последний подарок Макса, зажужжал на заднем сиденье. Варя, с трудом поборов вдруг возникший порыв просто уехать, вышла из машины, включила на телефоне фонарь.

Ночной ноябрьский лес встретил ее полной тишиной. Лишь влажно хрустели ветки под ногами. Было холодно, воздух вырывался изо рта белесым паром. Отойдя на порядочное расстояние от обочины, Варя обернулась, убедилась, что видит фары автомобиля, и принялась звать подруг. Никто не откликался. Она прошла вперед вдоль дороги, потом вернулась назад, постоянно останавливаясь и прислушиваясь, надеясь на шум шагов или голоса, но лес оставался молчалив. Углубляться в него Варя не решалась.

Ленку она нашла случайно, решив сделать еще один круг. Девушка лежала в канаве, почти полностью скрытая пожухлой травой, – скорее всего, поэтому Варя и не заметила ее, когда проходила рядом в первый раз. Шея Ленки была истерзана так, что виднелись шейные позвонки, куртка насквозь пропиталась кровью. Пальцы обеих рук оставались стиснутыми в кулаки.

Глядя в лицо мертвой подруги, кажущееся снежно-белым в свете телефонного фонаря, Варя перестала чувствовать страх. Он просто выключился где-то внутри нее. Предохранитель полетел. От грехов не сбежать, да? Не сбежать, как бы ты ни боялся, как бы ни старался уцелеть, обмануть судьбу.

Грехи – вернее любой собаки. Слышали про псов, которые преодолевают сотни километров, чтобы вернуться к хозяину? Грехи так делают всегда. Сотни, тысячи, сотни тысяч километров. Расстояние не имеет для них значения.

Варя побрела через лес, оступаясь, крича во весь голос, отчетливо осознавая, что повредилась рассудком из-за потрясений этого чересчур длинного, но еще не успевшего закончиться дня. Лишившись страха и разума, она наконец поняла, что звериные глаза, горящие в темной яме прошлого, следят за ней не со злобой, но с надеждой. Что Серафима Никитична, сошедшая в преисподнюю, в адском пламени молится за нее. Что кошмар, рожденный сегодня, не остановится, пока не пожрет все, что дорого его родителям. И когда Ксюха, ошарашенная, слепая от ужаса, выбежала навстречу из чащи, она возрадовалась. И когда следом за Ксюхой из мрака возникли грехи, – тоже.

За какой-то час, прошедший с тех пор, как Варя видела их в доме престарелых, грехи успели вырасти и напоминали теперь огромного, вставшего на дыбы медведя – если бы медведь этот состоял из непрерывно шевелящейся массы черных корней, среди которых тут и там сверкали круглые водянистые глаза. Забитые до смерти жены, погубленные младенцы, отравленные старики – все были здесь. Сожженные избы, погнившие посевы, изведенная скотина – все было здесь. Дымные кабаки, укромные углы, треснувшие от боли зубы, сгнившие от мучений души – все двигалось, жило, переплеталось в этом большом, вечно голодном, вечно страдающем ненастоящем теле.

– Постойте! – крикнула Варя грехам, заключив в объятия Ксюху. – Я ваша племянница. Я верую!

Грехи остановились в нескольких шагах, обвили конечностями стволы деревьев. Взгляды десятков глаз обратились к ней. Варя поцеловала дрожащую Ксюху.

– Прости, – сказала она. Не дрожащей, обезумевшей от страха женщине, а смелой девчонке, с которой когда-то убегала по коридорам детдома от разъяренных воспитателей. Ленке, с которой много лет назад выкурила первую свою сигарету. Матери, которую, не зная, всю жизнь презирала отчаянно и справедливо.

Поняв, что происходит, Ксюха попыталась оттолкнуть подругу, но в измотанном теле уже не оставалось сил. Варя с легкостью удержала ее, повалила на сырую траву, обхватила руками горло, синее от пальцев Серафимы Никитичны. Да, днем она внимательно смотрела. Она усвоила урок.

– Я верую!

Усевшись на Ксюху, Варя душила ее, дарила ей красную смерть, а грехи нависали сверху, принимая экзамен. И когда агония прекратилась, когда Варя поднялась с трупа, растирая уставшие пальцы, грехи обняли потерянную, но вновь обретенную племянницу и стали с ней одним целым. Поколения и поколения преступлений, страстей и пороков, всего рожденного в земле и не способного подняться к небу, облепили сердце черной глиной.

Когда Варя вышла к машине и села за руль, в ее душе царил покой. Впервые за долгие годы она не хотела вспомнить слова песни, что мать – лживая гнида, на геенну огненную обреченная, – пела ей перед расставанием. Впервые она была сама по себе.

Оксана Ветловская

Дела семейные

Отец не любил рассказывать, что случилось с его вторым братом. Но еще в детстве из разговоров взрослых Николай узнал, что Гриша («другой папин брат») пропал без вести.

«Второй, другой» – так говорилось, потому что было их трое мальчишек-близнецов, не было среди них младших и старших. В объемистом семейном архиве обкомовца Язова почему-то сохранилась лишь пара фотографий, где все его три сына были вместе: будто клонированные в фоторедакторе, которого ждать еще полвека. Одинаковые улыбки, одинаковые проборы, даже складки на мешковатых шортах по моде пятидесятых – и то одинаковые. Надо было как следует присмотреться, чтобы заметить разницу между мальчиками. Гриша был самым тощеньким и на обеих фотографиях стоял несколько на отшибе.

Снимки Николай обнаружил, когда занялся расхламлением квартиры. Квартира ему досталась в наследство – бабушка, перед смертью в свои девяносто с лишним лет, оставаясь, впрочем, до самых последних дней в сознании до жути ясном, записала квартиру на единственного внука. Не на отца, так и жившего с матерью в однушке-малометражке, которую им когда-то сообща организовала материна родня и где прошло Николаево детство. Не на дядю Глеба, мотавшегося по общежитиям, а может, в очередной раз «присевшего». Именно на Николая.

На своей памяти Николай был вообще единственным, кого бабушка признавала из всей малочисленной родни. Николашечка – эту карамельную вариацию собственного имени он не выносил до сих пор. Лет аж до двадцати, хочешь не хочешь, Николай в обязательном порядке должен был провести у бабушки выходные. Он, вроде важной посылки, доставлялся отцом до порога (мать к бабушке не ходила никогда) и всю бесконечно длинную субботу и такое же длинное и тоскливое воскресенье обретался в громадной, как череда залов правительственных заседаний, и загроможденной, как мебельный склад, четырехкомнатной квартире на последнем, двенадцатом, этаже неприступной, похожей на донжон, серой «сталинки» с могучим черным цоколем, не растерявшей своей внушительности даже на фоне новых многоэтажек по соседству.

Дом был архитектурным памятником федерального значения и композиционным центром «жилкомбината», комплекса жилых зданий, построенных в тридцатые специально для чиновников областного правительства. При взгляде на чугунные ворота, перегородившие по-царски монументальную арку, легко можно было представить выезжающие со двора зловещие «воронки». А они-то сюда точно приезжали, причем именно за арестованными: комплект здешних советских царей не раз менялся и вычищался самыми радикальными мерами. Деду Николая, Климу Язову, второму секретарю обкома КПСС, невероятно повезло: его не коснулись никакие чистки.

Бабушка (судя по фотографиям, в молодости очень красивая – яркой, но несколько тяжеловесной, бровастой казацкой красотой) была младше мужа лет на двадцать. Тем не менее в семье заправляла именно она. Сыновья перед ней трепетали. Отец, передавая Николая бабушке, ни разу не переступил порог квартиры. Дело было в том, что отец находился у бабушки в немилости с тех пор, как женился «на этой лахудре драной, твоей, Николашечка, матери». А женился он очень поздно, ему уж за сорок было. До того тихо жил в угловой комнате наверху сталинского донжона, бывшей своей детской, писал научные статьи про советских литературных классиков, получил кандидата, потом доктора филологических наук и был «хорошим мальчиком», покуда не влюбился в одну свою студентку – мать Николая. Брат отца, Глеб, к тому времени из семьи выбыл давным-давно, вроде как сам сбежал еще в студенчестве, бросив заодно с родными пенатами и вуз, в котором тогда учился. Бабушка про дядю Глеба вовсе не хотела слышать, только плевалась.

У бабушки маленький Николай изнемогал от скуки: дома был видеомагнитофон, игривый рыжий кот, музыкальный CD-проигрыватель и нормальные книги, а в бабушкиных хоромах имелась лишь радиоточка, иногда вещающая насморочным голосом что-то неразборчивое, напоминавшее отголоски заблудившихся передач полувековой давности, со снотворными радиоспектаклями и унылым бренчанием рояля, да черно-белый телевизор, показывавший лишь два канала с новостями, перемежающимися рекламой. Был еще никогда не включавшийся проигрыватель грампластинок, у которого Николай иногда тайком от бабушки вращал пальцем диск, приподнимая тяжелую прозрачную крышку.

И, конечно, всюду, даже в коридоре и на кухне, стояли громадные шкафы с центнерами книг. Книги эти были нечитабельны. Недаром на корешках многих из них, в черных липких обложках, было написано лаконичное предупреждение: «Горький». Было еще много чахоточно-зеленых книг с кашляющей надписью «Чехов», толстенные серые тома закономерно назывались «Толстой», полно было разнокалиберного «Пушкина» – в общем, профессору литературы, автору многих монографий Людмиле Язовой так и не удалось привить внуку любовь к классике, а отец, тоже литературовед и профессор, даже не пытался.

Самым интересным для маленького Николая оказались многочисленные шкафы с одеждой. Все они были заперты, и открывать их строго-настрого запрещалось, но однажды Николай подсмотрел, в каком ящике комода бабушка держит ключи, принес из дома игрушечный фонарик на слабенькой батарейке и стал играть в исследователя пещер, он даже знал, как эта профессия называется: спелеолог. Под коленками хрустели и проминались залежи картонных коробок с обувью, что не носилась уже десятки лет, лицо шершаво трогали полы тесно развешенных пальто. В шкафах было таинственно и чуть страшновато.

Наиболее привлекательным для игры был встроенный, выкрашенный масляной краской в тон серым косякам шкаф в конце коридора, трехстворчатый и высоченный, переходивший в недосягаемые антресоли. Николай долго не мог подобрать к нему ключ, а когда наконец удалось, перед ним открылась почти настоящая пещера, глубокая, с тремя рядами многослойной одежды на плечиках и какими-то дремучими сундуками внизу. Николай шагнул внутрь и прикрыл за собой дверцу, чтобы бабушка ничего не заметила. Замок тихо щелкнул, но Николай не обратил на это внимания – ключ-то был у него – и полез в недра шкафа. Фонарик светил очень тускло: садилась батарейка. Казалось, прошло много времени, прежде чем Николай добрался до задней стенки. Воняло здесь так, что слезы на глаза наворачивались: вездесущим нафталином от моли. У бабушки никогда не водилось ни моли, ни тараканов, ни клопов, любая живность избегала этой сумрачной, невзирая на огромные окна, квартиры, но бабушка все равно регулярно раскладывала свежие нафталиновые брикеты из своих запасов и ловушки для тараканов, брызгала дихлофосом в вентиляцию, забираясь по стремянке, так что в ванную и на кухню потом невозможно было зайти. Николай расчихался от шкафной вони, и тут фонарик погас: батарейка окончательно издохла.

В кромешной темноте, путаясь в свисающей одежде, оступаясь на коробках, Николай полез в сторону выхода. Стукнулся об окованный угол сундука, заскулил: очень больно. К тому же захотелось в туалет. А дверь шкафа все не находилась. Кругом лишь топорщились жесткие полы старого шмотья, припасенного будто на целую роту, да ноги путались в сваленных как попало заскорузлых сапогах и калошах. Хныкая, Николай рванулся вперед и уперся в стену. Пошел вдоль нее, чудовищно долго перелезая через коробки и сундуки (мочевой пузырь уже едва не лопался), и тут выяснилось, что дверь шкафа заперта и ключ не вставляется: с обратной стороны скважины в замке не было. Наказывала бабушка сурово – могла и в угол поставить, и обеда лишить, и дедовым офицерским ремнем всыпать, но делать-то нечего. Николай стал со всей силы колотить в дверцы шкафа и кричать. Никто не отзывался. Время шло. Сначала он отбил кулаки и пятки, затем охрип от воплей и плача и в конце концов обмочился.

Сколько он тогда просидел в шкафу, осталось неясным. От духоты и вони начала кружиться голова. Именно тогда Николаю почудилось, будто он тут не один – тьма словно зашевелилась, повеяло затхлостью и плесенью, что-то отчетливо зашуршало в глубине, закачались, задевая макушку, бесчисленные пальто, хотя Николай давно сидел замерев, сжавшись в комок, привалившись плечом к злополучной двери. Кажется, что-то прохладное дотронулось до его лодыжки. Николай почти потерял сознание от страха. Таким его и обнаружила бабушка, когда отперла шкаф. Грубо выволокла за шиворот и коротко, как взрослого, ударила кулаком в лицо, аж зубы лязгнули. Она была бледно-серой, с дикими глазами.

– Ты что, совсем сдурел?!

А затем в первый и последний раз Николай услышал от нее, филологини, мат.

С тех пор к шкафам в бабушкиной квартире Николай не подходил. И отчаянно протестовал каждое субботнее утро – ненавистное утро очередной «ссылки». «Я туда не хочу! Сам туда иди!» Отец вздыхал: «Семейные дела – это долг. Твой долг – навещать бабушку. Ее сердить нельзя». Мать не вмешивалась.

Николай часами сидел в углу дивана, на равном удалении от всех шкафов в гостиной, и пытался читать иллюстрированную энциклопедию про космос, но книга, такая увлекательная дома, здесь не затягивала. Подходил к окну, смотрел поверх высокого подоконника на улицу – в основном там было видно лишь небо, забранное решеткой. Решетки на окна бабушка заказала еще в самом начале девяностых – тогда ограбили соседей со второго этажа, залезли через окно, вынесли золото и документы. Едва ли какой-то сумасшедший акробат проник бы в квартиру через окна на двенадцатом этаже, но бабушка с тех пор боялась грабителей. Так появились эти толстые, частые, под стать тюремным, решетки и в придачу относительно новая входная дверь, тяжеленная, сварная, хоть на сейф ставь, запиравшаяся на три хитрых замка длинными ключами.

В этом жилище, способном выдержать осаду, Николаю всегда очень плохо спалось. До происшествия со шкафом его лишь донимала бессонница, а темнота, такая простая и уютная дома, здесь казалась враждебной, с непонятными поскрипываниями паркета и мебели. Ну а после происшествия ночь с субботы на воскресенье вовсе превратилась в пытку. Постоянно мерещились шорохи. Оба окна (спал Николай в бывшей отцовской комнате) не были зашторены: когда бабушка уходила, он тут же отдергивал портьеры. С озаряющим потолок йодисто-рыжим светом близкого проспекта темнота не была настолько нестерпимой. Но все равно в углах – особенно заметно было боковым зрением – что-то явственно шевелилось. Николай пялился туда до сухости в глазах, почему-то уверенный: пока смотришь, то, что там копошится, не нападет. Засыпал он под утро, когда с проспекта доносились трамвайные трели, а тьма в окнах истончалась до предрассветного сумрака. И каждое воскресенье проходило в отупении от недосыпа.

В первые недели после случая со шкафом Николай умолял бабушку, чтобы та завела котенка или щенка, да хоть морскую свинку – отчего-то казалось, будто в присутствии беззаботного пушистого существа ночи перестанут быть такими тягостными. Однако бабушка терпеть не могла животных. «Ни за что! Грязи от них! Мебель попортят! Не вздумай притащить кого – в окно выброшу!» С неясным, но очень взрослым чувством, в котором восьмилетке не под силу было распознать раздражение напополам с ненавистью, Николай оставил эту тему. Но однажды принес из дома отводок фикуса в горшке: бабушкины необитаемые подоконники с некрополями из громоздких статуэток, стопок пропылившихся «Октябрей» и мертвых настольных ламп нагоняли тоску. Через неделю Николай обнаружил растение засохшим и почерневшим, будто его специально выставили на мороз. Возможно, бабушка просто не закрыла на ночь окно, а к выходным здорово похолодало.

– Ты вообще что-нибудь любишь, кроме вещей? – спросил тогда Николай.

– Какой же ты неблагодарный! – оскорбилась бабушка. – В точности как твой отец! Я же все, все для тебя делаю!

Для единственного наследника семьи Язовых она делала и впрямь немало: поспособствовала тому, чтобы троечника Николая перевели из затрапезной школы в элитную гимназию, к старшим классам нашла отличных репетиторов для поступления в вуз.

Во времена студенчества стало проще: днем Николай учился, вечерами подрабатывал и на выходные приходил к бабушке отсыпаться. Детские страхи теперь казались глупостью. Впрочем, бабушкины шкафы Николай по-прежнему трогать остерегался. Он притаскивал ноутбук с играми и наушники – с таким оснащением «ссылка» сделалась вполне терпимой. Бабушка со своими причудами и горами старого барахла теперь выглядела скорее смешной, чем грозной. Ночами Николай спал и не видел никаких снов. До поры до времени.

– Может, тебе разменять этот ангар на что-нибудь более компактное? – как-то раз вечером сказал он бабушке, сетовавшей на пенсию и дороговизну лекарств. – Тут же одна коммуналка жрет прорву денег. А еще гнилые трубы. И потолок вон сыпется. Купили бы две нормальные двухкомнатные квартиры, одну тебе, другую родителям, а я б в однушке остался – пока самое то.

– Да ты сдурел?! – вскинулась бабушка. – Никогда я не продам эту квартиру, никогда! И ты не вздумай продавать! Это же наш дом! А дома, как говорится, и стены помогают…

Той ночью Николаю приснился жуткий многослойный сон. Будто кто-то тянет его за руку с кровати, он открывает глаза и видит: его кисть обхватывают две маленькие ладошки. Детские руки. С косо отрубленными запястьями, сросшимися местами срезов. Николай судорожно стряхивает пакость, резко просыпается, садится на кровати. И слышит дробный мелкий топот, будто по коридору бежит что-то маленькое и многоногое. Появляются на пороге эти сросшиеся детские ручки, шустро перебирают по паркету бескровными пальчиками… Николай вздрагивает, мучительно просыпается, потирает глаза. И снова слышит в коридоре легкий проворный топоток. Он вскакивает, матерясь, выбегает в коридор – совсем рядом дверь кладовки, а в ней, помимо прочего хлама, есть большой строительный лом, валяется возле самого порога. Тяжелым стальным прутом с загнутым наконечником Николай что было силы бьет мелкую нечисть, отчетливо слышит хруст тонких пястных косточек – а что потом, выбросить в мусорку?! Однако дрянь не хочет умирать и вдруг прыгает ему на грудь. Николай просыпается в липком холоднющем поту, от ужаса и омерзения его подташнивает.

Тем утром он сразу запихал ноутбук в сумку, вежливо сказал ошарашенной бабушке «до свидания» («Да ты что, Николашечка, да ты куда?!») и вышел из квартиры. И не появлялся в ней больше десятка лет. Почему ему раньше не пришло в голову просто взять и уйти? Почему у него так поздно дало трещину это чертово гипнотическое повиновение взрослым? Конечно, отец негодовал, а бабушка без конца названивала по городскому телефону. Мать молчала. Двадцатилетний Николай усмехался, поводил раздавшимися плечами: «С меня хватит этих ваших семейных игр. Сами играйте. А у меня других дел полно».

На этом все вроде бы закончилось. Скоро Николай съехал в съемную квартиру, в которой не было городского телефона, из родни общался только с родителями и полагал, что тоже, как отец, попал у бабушки в немилость (ну и наплевать, детских ночных бдений во имя родственной любви ему хватило на всю жизнь вперед). Годы шли, здоровье бабушки ухудшалось. Отец неоднократно передавал Николаю ее просьбу навестить. «Бабушка хочет сказать тебе что-то очень важное». Николай вежливо уверял, что непременно навестит, но даже не думал выполнять обещание. Объявился пропадавший где-то много лет дядя Глеб, принялся обхаживать отца на случай, если бабушка завещает тому свою огромную квартиру (у обоих братьев были подозрения, что их непримиримая мать отпишет квартиру государству). Николай во все это не вникал и даже на бабушкины похороны не пришел: как раз тогда, по счастью, улетел в длительную командировку.

Тем удивительнее было, что по бабушкиному завещанию квартира со всем добром отошла именно Николаю. Сначала он предложил родителям переехать из однушки, пожить, наконец, с размахом, но те, вполне ожидаемо, отказались наотрез. Не отцу же с матерью горбатиться, делая в этой дыре ремонт, рассудил Николай, и выставил квартиру на продажу. Прошла уже пара лет, но, удивительное дело, охотников на жилье в самом центре не находилось – ни покупать, ни снимать. Возможно, потенциальных покупателей или съемщиков приводил в ужас потолок, с которого отваливались глыбины штукатурки. Возможно, пугал статус памятника архитектуры, из-за чего, даже чтобы поменять старые окна на современные пластиковые, нужно было пройти череду сложных согласований.

В квартиру Николай пришел перекантоваться, когда крупно поссорился со своей женой Иркой. Они долго жили вместе, мирно и вполне счастливо, и тут Ирку угораздило начать пилить его на тему «давай родим ребенка». Никаких детей Николай не хотел.

– Слушай, ну тебе действительно так охота этот гемор? Двух котов недостаточно?

– Не то чтобы охота… но пора ведь. Время-то идет.

– И что?

– В старости жалеть будем.

– Да прямо уж. Тебе вот в самом деле хочется всей этой возни, таскать его в садик, в школу, воспитывать?

– А что такого?

– Ну вот он скажет: «Я не хочу в садик, там игры дурацкие. И в школу не хочу, сидеть пять уроков, свихнуться можно». А я ему скажу: «Ну и не ходи – ни в садик, ни в школу. Я и сам в детстве от всего этого говна чуть не спятил». И кто из него вырастет? Чтобы воспитывать, надо заставлять, понимаешь? А я даже котов заставить обрабатывать когтеточку вместо дивана не могу. Вопли, наказания. Не для меня вся эта тряхомудина.

– Не думала, что ты такой инфантил.

В общем, поссорились они всерьез. Ирка сказала, что пока хочет пожить одна, подумать, что делать дальше. Николай оставил ее в их съемной квартире, а сам пошел пожить в бабушкиной – может, хоть порядок там наведет, косметический ремонт сделает, глядишь, и найдутся на чертовы монументальные хоромы охотники.

Не то чтобы он совсем не переносил детей, просто действительно терпеть не мог на кого-то давить. А еще при одном слове «детство» в его сознании раскрывалась череда загроможденных мебелью сумрачных помещений, и вонь нафталина с дихлофосом, и бесконечные ночи с вглядыванием в шевелящуюся тьму.

Первым делом Николай потратил несколько вечеров на то, чтобы вынести на помойку фантастическое количество старой одежды и обуви. Рассортировал книги, статуэтки и прочее барахло – что-то пойдет в антиквариат и букинистику, что-то на свалку. Вооружившись тем самым ломом из сна, с мстительным удовольствием разнес выгоревшие на солнце, просевшие шкафы во всех комнатах и отнес доски к мусорным бакам. Встроенный шкаф в коридоре пока оставил – на десерт. Расправляясь с жупелами своего детства, он, изумляясь самому себе, ощущал некое освобождение.

Вот тогда-то к нему и пришел дядя Глеб. Видимо, узнал от родителей, что Николай сейчас живет в бабушкиной квартире. Телефон в хоромах давным-давно был отключен, как и домофон, даже дверной звонок Николай не включал в розетку (на площадке, кроме бабушкиной, было только две квартиры, и обе необитаемые: жильцы-старики давно умерли, наследников не объявилось, а кровля там была в аварийном состоянии и все не решался вопрос с реставрацией).

Так что Николай очень удивился, когда кто-то принялся барабанить в дверь. Дядя Глеб в свои семьдесят с лишним выглядел куда хуже отца – тощий, весь какой-то желтый. Хотя до сих пор они были похожи. Оба смахивали на актера Тихонова. Потому-то мать в отца когда-то и влюбилась: по стародевическим коридорам филфака курсировали лишь тетки, а тут вдруг такой Штирлиц. Тихоновская внешность досталась и Николаю.

– Хлам выкидываешь? – первым делом кивнул дядя Глеб на сваленные у порога туго набитые мусорные мешки. – Поверь, все дерьмо из этой квартиры вовек не выгребешь.

– Зачем пришел? – не слишком дружелюбно спросил Николай.

Дядю Глеба он видел редко и знал плохо. Судя по скупым рассказам родителей, тот время от времени сидел за что-то в тюрьме. Видимо, в тюрьме же его ударили в горло заточкой: в артерию не попали, но повредили голосовые связки, из-за чего дядя Глеб не столько говорил, сколько сипел. Если честно, Николаю хотелось просто вытолкать его за порог.

– По делам семейным пришел, – ответил дядя Глеб, щербато улыбаясь. – Нехорошо, видишь, получилось. Тебе целая квартира досталась…

– Деньги, что ли, нужны? – скучно спросил Николай. – Вот продам я эту долбаную квартиру, отсчитаю тебе треть. Треть будет родителям, треть мне. Все честно.

– С ума сошел – продавать?

– Ну а чего тебе еще надо-то?

– Отпиши мне квартиру, а? Все равно тебе эти деньги счастья не принесут.

Вот теперь желание вытолкать наглого родственничка прочь подавить было очень трудно. Николай рефлекторно сжал кулаки.

– Прям всю квартиру тебе одному? Рожа-то не треснет? С какой радости вообще?

– Я хочу умереть здесь.

– Так я тебе и поверил. Давай-ка уходи по-хорошему, а то выпровожу.

Конечно, Николай был выше и сильнее тощего старика, но на миг у него мелькнуло опасение, что, может, дядя Глеб в тюрьме тоже навострился пользоваться заточкой и выхватит ее откуда-нибудь из-за пояса в нужный момент. Бред, конечно…

– Давай-ка я тебе кое-что расскажу. – Дядя Глеб тем временем стащил башмаки и, скрипя паркетом, направился в сторону кухни. – Сам поймешь, нельзя продавать эту квартиру.

– Расскажи хоть, за что тебя бабушка так ненавидела. – Николай пошел следом. – За то, что из дому сбежал? И учти, халабудину эту я все равно продам. Соглашайся на треть, пока предлагаю. Потом вообще хер получишь.

Кухню Николай разобрать еще не успел. Дядя Глеб открыл угловую тумбочку возле отключенного допотопного холодильника «ЗИЛ Москва», безошибочно выудил из глубины бутылку водки с пожелтевшей от времени этикеткой. Николай заглянул внутрь и присвистнул: в тумбочке стоял солидный запас спиртного еще с советских времен.

– И ты это будешь пить? Она ж древняя как говно мамонта.

– А чего ей сделается? – хмыкнул дядя Глеб. – Ты садись и слушай.

В сорок пятом году Людмила – тогда никакая не Язова, не филолог, а дочь раскулаченных, робкое зашуганное существо – устроилась работать уборщицей в ДК при жилкомбинате. В ДК был небольшой самодеятельный театр, одна из актрис разглядела своеобразную красоту девушки. Так Людмила стала появляться на сцене в эпизодических ролях и заодно начала знакомство с классической литературой. На сцене ее увидел высокопоставленный партиец Язов.

Мужа, годившегося ей в отцы, скучного, с жирными отвислыми телесами, Людмила, конечно же, не любила, едва терпела. Но она без памяти влюбилась в квартиру, куда муж ее привел. Влюбилась в огромные комнаты, в красивую мебель и посуду, в центральное отопление и горячее водоснабжение, в роскошную ванную, в послушание домработницы, в сытость, надежность и безопасность. Здесь она наконец распрямилась, осмелела, почувствовала вкус к жизни. Детство ее прошло на Колыме, откуда она, осиротев, уехала на товарном поезде. Четырехкомнатная квартира наверху великолепной высотки стала любовью всей ее жизни, ради этой любви можно было перетерпеть ночи, когда на нее наваливался брюхом неприятный чужой мужик.

Своих детей она не любила тоже – тройню было тяжело носить, тяжело рожать, дети гадили на красивое чистое белье, позже портили прекрасные обои и ломали подаренные отцом чудесные дорогие игрушки, о которых Людмила в детстве даже мечтать не смела.

Смешанные чувства у Людмилы вызывал приятель мужа – один из начальников местных органов безопасности, довольно молодой, весьма привлекательный, с приветливой, свойской улыбкой. Глядя на него, Людмила смутно подозревала, что где-то в мире бывают совсем другие отношения – где мужчину можно любить и даже желать. Офицеру Людмила, видать, тоже нравилась, потому что однажды он предупредил ее о том, что против ее мужа ведется расследование. Вроде как, прежде чем войти в обком, Язов тоже служил в органах и там фабриковал дела, чтобы арестовывать состоятельных людей. На дворе были пятидесятые, еще сталинские, и расстрелять по таким обвинениям могли запросто. Что станется с семьей расстрелянного, можно было не гадать, все это Людмила видела в детстве. С квартирой точно придется распрощаться, и от страха потерять любимый дом хотелось плакать. Друг семьи сказал, что повлиять на ход расследования уже не сможет, распоряжение спущено из самой Москвы, но, выдержав странную долгую паузу, понизив голос, добавил, что может подсказать надежный способ защититься от надвигающейся напасти. Если Людмила готова чем-нибудь пожертвовать. Так и сказал.

Потом он долго вез ее куда-то на своей машине. Людмила предполагала, что придется с ним переспать, и даже смешно было – ну какая жертва, уж это-то она с удовольствием. Однако офицер привез ее на самые зады частного сектора с покосившимися серыми заборами. В последнем доме (дальше дорога уходила к убранным черным полям и сизо-зеленому мрачному сосняку) жила бабка. Людмила и раньше про нее слышала – к ней ездили жены партийцев выводить плод или решать еще какие-то женские дела.

– Вы мне, наверное, ничем не сможете помочь, – обреченно сказала Людмила. Она зашла в избу, скорее чтобы не обижать друга семьи, отвезшего ее в такую даль, а не надеясь на что-то.

– Совсем не любишь ты никого, – по-доброму улыбнулась бабка, вся круглая, румяная, как пирожок с луком – тарелку этих пирожков она сразу сунула Людмиле. – Это хорошо, что не любишь. Тебе будет проще.

– Я дом свой очень люблю, – призналась Людмила.

– Вот и славно. Дом тебе и будет помогать.

Вышла Людмила от бабки тихая и очень спокойная. Офицер ни о чем не стал ее спрашивать, молча довез до дома.

Спустя несколько дней пропал Гриша, самый задумчивый и незаметный из троицы язовских сыновей. Как это случилось, уму непостижимо: мальчики не покидали огороженного со всех сторон и охраняемого двора. Язов не сразу заметил исчезновение сына – он впал в немилость у высокого начальства, назревали воистину смертельные проблемы, и поэтому, когда жена сообщила ему ровным голосом, что обратилась в милицию по поводу исчезновения Гриши, обкомовец лишь наполовину осознал ее слова. Пропажа сына (самого тихого из троих, на которого он и внимания-то особого не обращал) была далеко не худшим из того, что могло произойти в ближайшее время.

В квартиру приходили милиционеры, задавали испуганным мальчикам разные вопросы. Прислугу Людмила рассчитала еще в тот день, когда приехала от бабки. Нечего посторонним в делах семейных путаться.

Геннадий, уже в ту пору зачитывавшийся книжками, конечно, ничего подозрительного не заметил. А вот Глеб, еще только учившийся с большой неохотой читать, был зато наблюдательным, сметливым и к тому же в последние ночи стал почему-то очень плохо спать. Он и заметил, что мать каждую ночь проходит по коридору туда и обратно. Каждый раз чуть слышно поскрипывали петли шкафа. Ловкому Глебу оказалось нетрудно проследить, что мать, возвращаясь, прячет ключ под отломанную паркетину возле кровати. Выждав, Глеб прокрался в самый конец коридора, к огромному встроенному шкафу с антресолями и услышал что-то вроде тихого сдавленного поскуливания, словно в шкафу заперли маленького щенка. Семилетний Глеб подумал, что там действительно щенок. Промаявшись весь день, он решил спасти зверька и следующей ночью, уже под утро, прокрался в родительскую спальню, чтобы взять ключ. Мать спала крепким сном человека с непробудно спящей совестью.

Глеб забрал из детской припрятанные от родителей спички и свечку для игр во дворе и пошел отпирать шкаф. Медленно и осторожно вставил ключ, повернул в замке. Внутри уже никто не скулил. В предрассветном сумраке, закравшемся в коридор, открытая дверь шкафа дышала жуткой бездонной чернотой и концентрированной вонью – разило брикетами от моли, почему-то туалетом и еще чем-то тухлым, тошнотворным. Глеб достал из кармана коробок, начал чиркать спичкой. Руки сильно дрожали. Наконец он зажег свечу.

– Песик, ты где?

Глеб шагнул в шкаф, вытягивая вперед руки, отводя полы пальто от свечи – еще не хватало пожар устроить. Золотистый свет выхватил на дне шкафа тощие детские ноги, связанные в лодыжках. Глеб шагнул дальше, наклонился. На него смотрел брат Гриша. Страшный, с невменяемыми глазами и плотно завязанным ртом – а самое дикое, кисти рук у брата были отрублены и аккуратно лежали рядом. Культи были тщательно забинтованы.

Глеб заорал и выпрыгнул, да что там, просто выпал назад из шкафа, ударившись копчиком. Свечка упала рядом, брызнув парафином, огонек вытянулся к потолку. Тут же появилась мать, лицо у нее было незнакомое, похожее на маску.

– Если хоть слово кому вякнешь, – прошептала она, – я тебя тоже убью.

И Глеб ей сразу поверил. Безоговорочно. Мать подняла свечу, задула ее, сковырнула уже подсохшую лужицу парафина.

– Ключ.

Глеб отдал ей ключ, не чувствуя собственной руки.

– Марш к себе.

Тут Глеб наконец потерял сознание.

Очнулся он утром, в детской, и первой мыслью было, что ему просто приснился кошмар. Глеб подошел к шкафу в коридоре, подергал дверь. Заперто, как всегда, впрочем. Когда Глеб был помладше, то иногда путал сон и явь, и сейчас почти успокоился. Приснилось, конечно. И тут взгляд его упал на крохотную лунно-белую капельку парафина на паркете, которую ночью не заметила мать. Тяжелый ком страха набух в солнечном сплетении, распустив по телу ледяные щупальца.

«Папа, а ведь Гриша у нас в шкафу лежит», – хотел сказать Глеб за завтраком. Но мать, поджав губы, смотрела на него, ее рот был похож на узкую щель, прорезанную ножом. Язов-старший поглощал бутерброды с колбасой. Глеб промолчал.

«Я правду говорю! Поди посмотри! У него рот вот так завязан, и рук нет, ему очень больно!» – хотел крикнуть Глеб отцу, но все жевали, будничное яркое солнце светило в огромное белое окно, и Глеб снова струсил.

Может, все-таки померещилось? Может, там никого нет?

Так и жил Глеб дальше, не понимая толком – впрямь было или почудилось?.. Действительно ли он тогда струсил или просто не стал пороть чепуху? В пользу того, что брат Гриша на самом деле долго и мучительно умирал в шкафу связанный, с отрубленными руками, свидетельствовала особенная, неизбывная холодность матери. А еще Глебу стали сниться кошмары, в которых отрубленные руки брата бегали на пальчиках по дому, будто диковинные насекомые.

Расследование относительно прошлого Язова прекратилось – двух главных его недоброжелателей нашли задушенными, с загадочными маленькими следами на шее, будто душил ребенок, но со зверской недетской силой. Так дело затухло, и больше Язова не трогали. Людмиле обычно не припоминали кулацкое происхождение, даже когда перерывали ее биографию перед тем, как присвоить очередную ученую степень, а те немногие, кто припоминал, долго потом не жили.

Так бы и осталось все это чередой случайных совпадений, если бы Глеб не оказался единственным из родственников, кто навестил Людмилу Язову перед ее смертью. Ему-то она все и рассказала. Ведь шестьдесят с лишним лет тому назад бабка строго предупредила ее, что обязательно надо будет кому-нибудь из родни поведать тайну дома, иначе после смерти случится нечто куда хуже, чем сама смерть.

– Мать говорила, он до скончания веков будет теперь защищать домашних. А если захочется его спровадить, ну, совсем, чтобы не защищал и не приходил больше, то надо, мол, принести жертву. Запереть кого-нибудь из родичей надолго наедине с ним. Тогда он насытится родственной кровью и оставит семью. Чужая кровь его досыта не накормит…

Дядя Глеб выглядел уже основательно пьяным и заплетающимся языком нес околесицу.

– Так, ладно, – сказал Николай. – Семейное предание просто зашибись, всегда подозревал, что у бабушки крыша не только в прямом смысле протекает, но и в переносном. Мне хлама еще до фига отсюда вытаскивать, дел по горло. Собирайся и уходи.

– Отпишешь мне квартиру? – снова спросил дядя Глеб.

– Щас, разбежался. Все, разговор окончен. Иди проветрись.

Дядя Глеб, сгорбившись, пошел к выходу.

– Ты, это, подумай. У тебя еще есть время.

Николай с силой захлопнул за ним дверь. Тишина огромной старой квартиры обрушилась как лезвие топора, отсекая все звуки. Шумоизоляция здесь всегда была что надо, не говоря уж о том, что нижние этажи, возможно, тоже пустовали. Невольно вспомнился кошмар времен студенчества, после которого Николай навсегда прекратил вынужденные походы в гости к бабушке, – что там было-то?.. Отрубленные детские руки, бегающие на пальцах по полу?.. Николаю сделалось жутко.

И тут он услышал, как с глухим клацаньем поворачивается ключ в замке. В первом, затем во втором, в третьем. Второй и третий можно было открыть только снаружи. У дяди Глеба оказался комплект ключей. Похоже, получил от умирающей бабушки…

Николай, криво усмехаясь – вот так шутку устроил поганый родственничек, за такую выходку не грех и морду как следует набить, – принялся искать смартфон. Сейчас позвонит родителям. В крайнем случае можно им ключи из окна кинуть, на асфальте найдут, или в службу спасения позвонить, или… Смартфона нигде не было. Николай точно помнил, что оставил его на кухонной тумбочке. Дядя Глеб унес смартфон с собой.

Приступ паники был оглушающим. Николай и не помнил, когда в последний раз так пугался. Разве что во время треклятых ночевок у бабушки.

– Так…

Николай сел на продавленную кушетку, потер ладони. Он в самом центре большого города, пусть и запертый в квартире. Родители его точно начнут искать, если не дозвонятся. Но прежде пройдет несколько дней. Вода в доступе, а вот еды мало. Должен быть какой-то способ выбраться отсюда побыстрее.

Стучать в дверь, орать бесполезно – этаж нежилой, никто не услышит. Поколотить по трубам, по батареям? Вот это вариант. Может, кто-нибудь снизу всполошится… а может, всем будет наплевать. Окна забраны прочными решетками, балкона нет. Открыть окно и поорать? Услышит ли кто, двенадцатый этаж… Фантазия Николая дошла уже до того, чтобы повыдергивать страницы из книг, написать на каждой «Я заперт в квартире №…, помогите!» и сбросить эти листовки вниз. Но начать он решил с попытки раздолбать стену возле дверной коробки. Дом ветхий, штукатурка пластами отваливается, на десятом этаже пару лет назад выпала оконная рама, даже по местным новостям передавали, – может, и дверь выпадет из проема?

Николай вооружился ломом, покрепче перехватил толстый железный прут и как следует шарахнул по относительно новой штукатурке возле двери. Та быстро поотваливалась, обнажились темно-бордовые, будто на крови замешанные, кирпичи и бетон. Последний, родом из девяностых, оказался, зараза, на удивление прочным, а сталинские кирпичи и вовсе были как камень. Скоро Николай выдохся. За окном темнело. Он распахнул рамы в гостиной и принялся орать, вцепившись в решетку, пока не охрип и не выстудил комнату. Гудел поблизости проспект. Редкие прохожие в переулке даже не поднимали головы.

Вот тут Николаю стало уже по-настоящему страшно. Спокойно, приговаривал он про себя, бродя по комнатам и потирая плечи, – дремучие батареи все никак не справлялись с затекшим с улицы холодом. Надо проделать номер с листовками из книжных страниц. Если листовки будут сыпаться постоянно и в большом количестве, кто-нибудь наверняка заинтересуется. Но сначала надо поесть…

Вдруг Николай понял, что боится выключать свет в комнатах и особенно – в коридоре. Окна уже налились темной морозной синью. Ругаясь во весь голос, чтобы заглушить нестерпимую жуткую тишину, оставив включенными везде лампы, он пошел на кухню. Подумав, включил и старое проводное радио – к счастью, оно еще работало, даже вещала радиостанция с каким-то политологическим бухтежом.

Николай жевал крекер, запивая водой, когда радио вдруг умолкло. Тишина стала чудовищной.

– Сука, ну взрослый мужик же, – громко сказал себе Николай. – Ну какого хера так ссаться?

Схватил прислоненный к ножке стола лом. С ним Николай, как начало темнеть, не расставался: потребность хоть чем-то вооружиться оказалась инстинктивной, на ней сбоил здравый смысл. Выйдя с кухни в коридор, Николай первым делом увидел на стене оборванный провод, что питал радиоприемник. И через миг услышал тихий дробный топоток в ближайшей комнате.

От ужаса ноги ослабели.

Николай уставился на двери встроенного шкафа. Они были закрыты. Да и вряд ли дрянь вылезла оттуда – судя по способности достать чиновников в Москве, перемещается она не столько перебежками, сколько это… телепортацией. И если переместится к счетчику и вырубит свет…

У щитка Николай простоял всю ночь. Переминался с ноги на ногу, перехватывал лом и прислушивался. В комнатах шла некая загадочная деятельность – там тихонько, быстро топотали, скрипели мебелью. Несколько раз Николай был почти уверен, что увидел высунувшиеся из-за косяка маленькие бледные пальчики – будто щупальца или зрительные органы неведомого существа. Один раз что-то холодное отчетливо коснулось шеи, будто проверяя пульс. – Николай подпрыгнул и закружился на месте. Чуть сам щиток не зацепил.

К утру, когда побледнели окна, Николай был совершенно мокрый, всклокоченный и выдохшийся, никогда в жизни он так не уставал. Должно быть, именно так ощущал себя Хома Брут после первой ночи в запертой церкви. Только у Николая не было защитного круга, да и поможет ли здесь начерченный на полу круг и молитвы?

– Наверняка все это развод для лохов, – истерически хохотнул Николай. – И круг, и молитвы. Ну что, дрянь, утро настало, посмотрим, как ты устроилась?

Он направил лом загнутым концом вниз и со всего маху саданул по двери шкафа. Доски проломились, лом прошел насквозь. С воплями Николай разнес шкаф и антресоли заодно, повышвыривал пальто, вешалки, старые башмаки, вдребезги расколотил сундуки – у тех только края были окованы железом, а так – картон с клеенкой. Больше в шкафу ничего не обнаружилось.

На минуту Николаю показалось, что он просто слетел с катушек от страха, когда оказался запертым, и все ночные ужасы ему примерещились. Но взгляд его упал на доски на дне шкафа – грубые, неровно уложенные. Он снова замахнулся ломом.

Труп лежал в нише под толстым дощатым настилом. Маленький, высохший, в сандалетках, матроске и синих штанишках. Личико – череп, копна светлых волос. Вот волосы были как живые, будто и не прошло более полувека. Кисти рук у мертвого мальчишки были отрублены. И рядом их не обнаружилось.

– Так-так, – пробормотал Николай, таращась на мертвеца как загипнотизированный. Читал он о подобных обрядах. Человеческая жертва дому бытовала во многих культурах мира, и у европейцев тоже: те как раз замуровывали в стенах замков маленьких детей, чтобы замки стали неприступными для врагов. До сих пор в стенах старинных построек в разных концах земли то и дело находят людей, некогда замурованных заживо. Еще не столь давно считалось, что душа замурованного становится духом-хранителем дома.

Перезахоронить его, что ли, подумал Николай, может, отвяжется?

В этот миг заскрежетал ключ в замке. В первом, втором, третьем. Николай бросил лом в нишу с трупом, спешно надел куртку, шапку. В кармане куртки лежали его собственные ключи.

– Ну что, надумал переписать на меня квартиру? – просипел в приотворившуюся дверь дядя Глеб.

– Надумал, – громко сказал Николай. – Перепишу.

– Я так и знал, мы уладим наши дела тихо, по-семейному, – обрадовался дядя Глеб. Дверь он открыл, но стоял поодаль. Опасался приближаться.

– Вижу, ты уже одет. Молодец, Коля. Выходи давай, прямо сейчас пойдем к нотариусу. Всю жизнь, почитай, у меня дома своего не было. Хоть на старости лет поживу как человек…

– Телефон верни, – сказал Николай.

– Ты выйди сначала.

– Пожалуйста, отдай телефон, мне жене позвонить надо, она волнуется.

Волновалась ли Ирка? Вряд ли. Наверняка даже не думала звонить. Крупно они поссорились… Об этом думал Николай в то долгое-долгое мгновение, пока дядя Глеб доставал из кармана смартфон и протягивал ему.

И вот тут-то Николай крепко схватил старика за запястье двумя руками – в точности как детские ладошки обхватили его собственную руку в памятном сне. Телефон, конечно, выскользнул из пальцев дяди Глеба, упал на советскую плитку, выложенную затейливым охристо-багряным узором. Сразу отлетела крышка и кусок корпуса. Николаю было плевать. Он рванул дядю Глеба на себя и толкнул в квартиру. Тот свалился на пол, дико оглянулся. Николай уже захлопнул тяжелую дверь, навалился на нее, прыгающими пальцами достал из кармана ключи. Первый замок. Второй. Третий. Последние два можно отпереть только снаружи. Интересно, хватит ли у дяди Глеба фантазии сделать листовки из книжных страниц? Или, прежде чем он сообразит сделать нечто подобное, тварь с ним расправится? Насытится, чтобы уйти, наконец, в свое замирье, или небытие, или где подобная дрянь обитает…

– Ты вроде трепался, что хотел бы умереть в этой квартире? – тихо спросил Николай у запертой двери, прежде чем развернуться и уйти. – Давай, вперед. Разбирайтесь там между собой. Тихо, по-семейному.

Максим Кабир

Море, полное звезд

Юра подумал: «Ого! Она голая» – глупая мысль, ведь на девушке было платье. Сквозь ткань, как лампочка, просвечивала розовая плоть, создавая эффект совершенной наготы. Сними с нее легкий ситец – ничего не изменится. В какой-то степени она была более обнаженной, чем Юрина бабушка, загорающая в купальнике, и даже чем те люди за маяком, бултыхающиеся вовсе без всего, нудисты. Девушка спускалась с поросшего тамариском пригорка, а Юра прикрыл глаза ладонью, будто смотрел на солнце, сходящее за горизонт. Настоящее солнце – позади незнакомки – окрашивало в багровый ее волосы (белые на самом деле) и превращало в прозрачный кокон подол платья, чтобы Юра увидел стройные бедра.

– Привет, – сказала девушка, приближаясь.

Бабушка поднялась на локте и отогнула широкие поля соломенной шляпы. Море шумело, кричали чайки, сражаясь за еду. Пахло йодом и илом.

Незнакомка улыбнулась Юре красивыми губами и огромными светлыми глазами.

– Мы с вами соседи, – сказала она, указывая большим пальцем за бархан. – Я живу в кемпинге.

– Приятно, – сказала бабушка.

Юра догадывался, что бабушке скучно одной – с внуком скучно, ведь и ему было невыносимо скучно с ней, – бабушка выискивала собеседниц, хватаясь за всякую даму, которую угораздило прилечь рядышком. Она так ловко завязывала разговоры, что Юра дивился. Но блондинка из кемпинга не годилась бабушке в курортные подруги, потому что была слишком хорошенькой для болтовни о ценах на кукурузу, болячках и разводах. Потому что под бежевым платьем очерчивалась маленькая безупречная грудь, а щиколотку окольцовывал браслетик из ракушек. Потому что она была олицетворением независимости и, как дикарка из девственных джунглей, возможно, вообще не понимала смысла слов «коррупция» и «субсидия».

Юрина мама в тридцать восемь была глубокой старухой по сравнению с этим – припорхнувшим, померещившимся чудом. А уж бабушка была просто ископаемым мамонтом. Юра поймал себя на том, что, разинув рот, любуется тонкими руками блондинки, шеей, складками платья, собравшимися в районе живота, когда девушка наклонилась, уперев ладошки в колени. И все в ней – от босых пяток, облепленных песком, до выгоревшего пушка на предплечьях – волновало его и покалывало тайным электричеством. Она была бабочкой-однодневкой, всегда, навечно восемнадцатилетней, прилетевшей на мгновение, чтобы попросить о чем-то пустяковом, озарить его бытие и подарить образ, который он будет перекатывать галькой. Она жила в палаточном городке, наверняка с шумными, веселыми, ничего не боящимися друзьями, с широкогрудым парнем без прыщей, несущимся, хохоча, к морю, умеющим все и имеющим право на все. А Юра, опекаемый бабушкой семиклассник, ютился в тесной и душной съемной комнатке. Стыдоба.

– …разменять деньги, – закончила девушка фразу, начало которой Юра прозевал, очарованный.

– Давайте попробуем. – Бабушка потянулась за сумкой, а блондинка подмигнула Юре – грани драгоценного камня сверкнули в закатном свете. Юра растаял мороженым и потек на полотенце с изображением долларов и Скруджа МакДака.

– Меня зовут Снежана, – сказала блондинка.

Какое странное имя для раскаленного пляжа! Зимнее, швыряющее снежками, обжигающее морозцем.

Юра представился. Он был вежливым мальчиком, воспитанным двумя поколениями женщин-педагогов.

– Не хочешь поиграть в мяч, Юра?

– Может быть, завтра, – сказала бабушка, вручая Снежане купюры. – Сегодня у нас еще грязи.

– О, тогда хороших вам грязей.

И Снежана ушла.

– Упаси бог, – изрекла бабушка, отпивая из пластикового стаканчика теплое пиво, – ты когда-нибудь приведешь домой такую барышню.

Юра промолчал, впившись пальцами в песок.

Приморский поселок был крошечным, даже бабушке с ее больной ногой ничего не стоило обойти пешком территорию, от целебного источника до окраинных коровников, от заброшенных санаториев до косы. Лиман зарос осокой, гудел комарьем. Мошкара лезла в рот. За междугородней трассой простиралась бескрайняя степь. Ветер трепал ленты венка у подножия статуи Безымянного солдата, отковыривал чешуйки краски с могил сельского кладбища, приносил из степи пыль и сор. Памятник, и заборчик, и фасад продуктового выцвели и потускнели.

Черный как смоль татарин колдовал у мангала, орудовал острыми шампурами. Из уголка его губ торчала козья ножка, пепел падал на мясо. В первый день бабушка сунулась в шашлычную, но цены ее не устроили. Бабушка закатила скандал, а Юра сгорал от стыда. Ему казалось, татарин их запомнил и мстительно щурился сквозь табачный дым, когда они проходили мимо.

В передвижном зоопарке грыз прутья клетки полудохлый волк. Павлины изнывали от зноя. Простуженно хрипел верблюд. В сувенирных палатках по пути к морю продавали пепельницы и надувные круги, очки и кепки, магниты и бусы. Бабушка купила Юре футболку со львом, а себе – сандаловый подстаканник, веер и набитую ароматными травами подушку.

Все нехитрые развлечения сосредоточились на пляже: тир, горка, квадроциклы, массаж. Юра слушал, как верещат оседлавшие банан подростки, но бабушка запретила кататься: сперва научись плавать, сказала она. Бабушка плавала отлично и кричала Юре из воды: «Это просто, ну иди сюда, я покажу».

Ровесники озирались, Юра краснел. Он попытался бы, будь побережье пустым, но стеснялся при посторонних и просто сидел на мели, ловил руками мальков или закапывал ступни в песок.

На третий день он отчаянно хотел домой: к друзьям, к телевизору, к маме. И никогда больше не есть пахлаву.

Жилье они снимали на первой линии, пять минут до моря. За штакетником на немаленькой территории стояло несколько глинобитных домов и разные хозяйственные постройки. По огородам ошивались кошки и куры, пожилой пес облаивал курортников. На рассвете хрипло пел петух. Городского мальчика Юру изводила вонь из сараев, а бабушка вдыхала полной грудью и смаковала воздух. Говорила:

– Не жил ты в деревне, дурачок.

«И слава богу», – думал Юра.

Особенно мерзко пахло в общей кухне: прогоркшим салом, застаревшим жиром, скисшим молоком. Входя туда, Юра задерживал дыхание.

В большом хозяйском доме жила целая династия. Главным был невысокий крепко сбитый старик – это он приманил бабушку картонкой с ценами на жилье. По утрам старик, дядя Коля, ходил к трассе завлекать новоприбывших туристов, но, судя по тому, что, кроме бабушки и Юры, жильцов у него не наблюдалось, завлекал плохо. Дом старик делил с двумя взрослыми сыновьями. Сыновья, возможно, были двойняшками. Оба плечистые, кряжистые, с развитой мускулатурой и пивными животами. Оба угрюмые и немногословные. Уже через час после знакомства бабушка называла их Вовочка и Сашенька.

– Вовочка, а как тут вообще зимой? Сашенька, а где слив дешевых взять?

Мужчины бурчали под нос – бабушку это почему-то не смущало. У мужчин были одинаково невзрачные супруги. Рыхлая толстуха – у Сашеньки. Тощая вобла – у Вовочки. Мужчины ходили в спортивных штанах, с голыми торсами, жены – в засаленных халатах. У них были дети, Юра не разобрался, где чьи. Девочки-близняшки лет десяти, угловатые, с волосами цвета крылышек моли, и пузатенький, как отец и дядька, мальчонка-дошкольник, вечно испачканный шелковицей.

Бабушка сказала: будет тебе компания, но за три дня Юра ни словом не перекинулся с малолетками. Предоставленные сами себе, дети носились по двору, грубо тискали кроликов и котов, потрошили яблоню… В чем-то Юра им завидовал.

Дядя Коля был и радушнее, и разговорчивее сыновей. Спрашивал квартирантов, как поплавали, советовал средства от солнечных ожогов. По вечерам приглашал Юрину бабушку в хозяйский дом смотреть телевизор. Юра от телевизора отказывался – хоть какая-то возможность побыть одному. Обычно он валялся на узкой койке, пришлепывал комаров и слушал, как снаружи гремят бутылки. Сашенька и Вовочка пили водку, а опьянев, ссорились между собой и ругались матом.

Мама ни за что не осталась бы в этом доме, но бабушку все устраивало. Бабушка за десять лет первый раз выбралась на юг.

– Человечество, – философствовала бабушка, щелкая семечки и сплевывая лузгу в стакан, – было рождено, чтобы жить у моря.

Они сидели в беседке. Юра мучил тетрис, расставляя фигуры. На крыльце толстая жена перебирала черешню. Залаял пес, взвизгнула несмазанными петлями калитка. Бабушка многозначительно выпучила глаза и пихнула внука ногой. Он обернулся и обомлел.

Бежевое платье до колен, белые волосы, прямые росчерки бровей… Откуда она здесь? Перепутала скопище вонючих хибар с кемпингом? Забежала разменять деньги?

Снежана вошла во двор, не удивившись, помахала Юре. Юре и его бабушке, конечно, но этот дружеский жест Юра принял на свой счет.

– Привет, хозяева.

Толстая жена поглядела филином, вытерла ладони о халат.

– Че приперлась?

– Мимо шла. – Хамство Снежану не расстроило. Она очаровательно улыбалась и покачивала бедрами, словно танцуя под неслышную музыку.

«Они знакомы», – понял Юра и поразился такому совпадению. Поселок был маленьким, но отпускников – пруд пруди.

– Ну и шагай себе мимо, – сказала толстая жена.

– Какие вы милые. – Снежана повернулась к беседке и вдруг подмигнула Юре. Он замешкался, не успел подмигнуть в ответ, а она уже дефилировала по плитке.

– Я к деду Коле. Важный разговор.

– Спит он, – набычилась толстая жена.

– Ничего страшного. – Снежана нагнулась, сгребла в жменю ягоды из ведра и юркнула в дом. От возмущения толстая жена побагровела. Схватила ведро и потопала к калитке.

– Прошмандовка, – шикнула она.

– А сейчас молодежь такая, – подключилась бабушка. – Это все фильмы. Создают, понимаешь, модель поведения. – Бабушка потрепала Юру по волосам. – Что наших деток ждет?

В комнатушке с двумя панцирными кроватями и драной марлей на окне Юра листал журнал «Муха». Рассматривал комикс и видел в каждом квадратике ослепительную улыбку блондинки. Ее радужки светло-светло-голубого цвета. И маленькие груди, и топорщащиеся под платьем соски. У него самого начало топорщиться, но вернулась бабушка. Она промачивала платочком глаза – растрогали бразильские страсти из телевизора. Пересказывая сюжет серии, бабушка разделась до белья, намазала ноги пахучей мазью, встала спиной к внуку и расстегнула лифчик.

Юра отвернулся к стене. Свет погас, заскрипели пружины. Через минуту бабушка громко захрапела. Юра сунул в плавки пятерню и прикрыл глаза.

После обеда бабушка потащила его за продуктами. Юра терпеть не мог столпотворение, а людей у трассы хватало. Громыхали грузовики. Отдыхающие текли к пляжу, навьюченные матрасами и кругами, заклеенные пластырями, в слое жирного крема, в сланцах, без штанов. Пока карабкались в горку, на уровне глаз маячила огромная задница. Ниточка трусов утопла меж целлюлитных ягодиц.

Из кассетного ларька пел «Балаган Лимитед». Продавцы гоняли газетами мух. Копченые лещи вывернулись наизнанку. Бабушка брала на пробу креветки и предлагала Юре, тот мычал отрицательно. На третьем витке по рынку он сбавил шаг, отстав от бабушки. Она не заметила, выбирая домашнее вино. Юра присел на корточки в тени и снял бейсболку.

– Сынок. – Сгорбленная старушка подковыляла к Юре. Покрасневшие глаза слезились, артритные пальцы аккуратно, как сокровище, держали жвачку в пестрой упаковке. – Сынок, гляди, что у меня есть.

– Ага, – искусственно улыбнулся Юра.

– Там картинка внутри, – доверительно сказала старушка. – Давай посмотрим?

Юра не знал, что ответить. Ему не хотелось обижать женщину, он был воспитанным мальчиком, и молил, чтобы та сама ушла, перекинулась на кого-то еще.

– Сейчас посмотрим, что за картинка. – Старушка принялась снимать фантик. Юра поискал бабушку в толпе. – Машина! – охнула старушка. Она расправляла желтыми ногтями вкладыш. – Какая красивая машина! Ой, западная!

– «Тойота», – подсказал Юра, выпрямляясь. – До свиданья.

– Куда ты. – Старушка выпростала руку в крапинках и морщинах. На ладони лежал вкладыш и распакованная ребристая жвачка. – Я же для тебя ее открыла. Ты купить ее должен. Кто ее теперь купит?

– У меня денег нет. – Щеки Юры запылали. Он охлопал карманы шорт, полные красивых ракушек. – Простите.

– Но я же открыла. – Старушка едва не плакала.

– Я у бабушки возьму, – осенило Юру. – Погодите.

Он посеменил к торговым рядам. Бабушка вдоволь надегустировалась вином, на ее губах плавала мечтательная улыбка.

– Ба, дай денег, я жвачку куплю.

– Какая жвачка? Сдурел? Фрукты кушай.

– Ну, ба…

– Пошли, пошли… – тон не терпел возражений. Он поплелся, ссутулившись, боясь обернуться и встретиться взором с обвиняющими глазами старушки.

Выпив на пляже стакан рубиновой жидкости, бабушка подобрела. Отпустила его прогуляться по округе, велела не ходить за маяк. Маяк и хиппи-нудисты сегодня не прельщали Юру. Он двинул по кромке пляжа. Волны смывали следы, атаковали песчаные замки. Дети прыгали на батуте как блохи. Девочкам рисовали татуировки хной и заплетали афрокосички. Дородная тетка загорала, приспустив купальник, положив на соски плоские камушки. За ней жадно наблюдали женатые мужчины.

Юра миновал огромный шатер дискотеки. Дальше выстроились в ряд палатки и припаркованные автомобили. «Дикари» разогревали еду на газовых горелках, резвились собаки, ребятишки перестреливались из водяных пистолетов.

Юра чуть не сверзился в море. Снежана принимала солнечные ванны, стоя у кромки воды. Волны омывали ее стопы. Ветерок играл с мокрыми кудрями, платье облепило грудь и живот. Юра собрал волю в кулак.

– Привет. – Снежана плеснула голубизной из-под пушистых ресниц. Она не нуждалась в косметике, в золоте, в напускном лоске. – Ты – Юра. Сбежал от бабушки?

Она насмехается? Юра на всякий случай промолчал.

– Сколько тебе лет?

– Будет четырнадцать осенью. А тебе?

– Почти триста, – сказала Снежана.

Все понятно. Издевается.

– Выглядишь на сто.

Снежана засмеялась, и мелодичный смех взбодрил Юру.

– Откуда ты?

– Да отовсюду понемногу. В данный момент – отсюда. Люблю проводить лето у моря.

– Все лето?

– До капли.

– Клево.

Чтобы занять себя чем-то, он принялся швырять в воду ракушки. Чувствовал периферийным зрением, что Снежана смотрит на него.

– Ты здесь с родителями? – спросил он.

– С друзьями.

Юра покосился на загорелых парней, бросающих друг другу тарелку-фрисби. Таких взяли бы сниматься в сериал про спасателей Малибу. Громкий смех оглашал пляж, парни демонстрировали дельтовидные, большие грудные и все прочие виды мышц, как в учебниках.

«Естественно», – приуныл Юра.

– А дядю Колю ты откуда знаешь?

– Снег! – окликнул высокий длинноволосый парень. – Ну где ты?

Снежана убрала за ухо волнистую прядь.

– Мы родственники. О-о-очень дальние. – Она игриво пихнула Юру плечом. – Погнали, покидаем тарелку.

– Но…

– Погнали!

Он сдался. Снежана отчаянно прыгала за фрисби, плюхалась на живот и звонко смеялась, и Юра смеялся до боли в животе. Парни оказались приветливыми, веселыми, с Юрой общались на равных. Когда он уходил, дали пять и похлопали по спине, а Снежана послала воздушный поцелуй.

– Классная футболка, Юра!

– Спасибо! Пока!

Бабушка не заметила, как долго отсутствовал внук. Она выхлестала вино и обсуждала с соседкой по пляжу землетрясение в Турции. Юра сел на полотенце, надкусил остывший чебурек и загадочно улыбнулся.

По пути в душ Юра поздоровался с Вовочкой. Мужчина поглядел сквозь квартиранта и продолжил точить нож.

Душевая кабина с нахлобученным резервуаром находилась за хозяйским домом, окруженная лопухами. Солнце нагревало воду в баке. У курятника возилась тощая жена.

Юра наскоро помылся, балансируя на деревянном поддоне. Мыльная вода винтом утекала в слив. Надтреснутое зеркало отразило хилого узкоплечего мальчишку. Юра показал отражению язык. Вышел из кабинки и обернулся, привлеченный клекотом.

Тощая жена придавила трепещущую курицу к колоде, замахнулась тесаком. Юра съежился. Лезвие опустилось по дуге, рассекая птичий позвоночник, и встряло в колоду. Обезглавленная птица забилась в жилистой женской руке. Тощая жена посмотрела на Юру. Ее щеки были усеяны красными точками, капельками крови. Она ухмыльнулась хищно.

Юра сымитировал безразличие. Ему было жалко кур, но не тогда, когда он уплетал из них суп или лакомился почками и хрустящей кожицей. Он свернул за угол и напоролся на Вовочку, механически поздоровался снова. Вовочка преградил дорогу. Нагнулся к Юре и прокаркал, гримасничая:

– Драсьте! Драсьте! Драсьте! Драсьте!

Юра неуверенно улыбнулся. Улыбка вышла жалкой.

Вовочка склонился так близко, что Юра видел поры на его мясистом неоднократно сломанном носу, чувствовал запах чеснока и сивухи. Зубы у Вовочки были крупными и коричневыми, как жженый сахар.

– Оставь в покое мальца. – Это полуголый дядя Коля прошагал к сараям. Вовочка усмехнулся – красными губами, но не холодными жестокими зенками – и удалился.

Юра подумал о красивых и культурных друзьях Снежаны, об их белых зубах и ровных носах.

Захмелевшая бабушка уснула в десять, раньше обычного. Юра слушал ее храп, слушал, как звенит цепью пес и пререкаются сыновья дяди Коли. В голове созревал план, от волнения ладони взмокли. Около одиннадцати Юра выскользнул из комнатушки, осторожно приотворил калитку и поспешил на шум волн.

«Я только пройдусь вдоль кемпинга, – успокаивал он бешено колотящееся сердце. – Если не встречу ее – сразу назад».

Он подумал о Снежане, спящей в палатке, в одном мешке с загорелым красавцем. Под ребрами неприятно закололо.

«Она не такая», – твердил Юра.

Ночь была теплой, небо усыпали звезды: до черта звезд. Выла бродячая собака, а может, волк из зоопарка. Дискотека пульсировала рейвом и судорожными вспышками стробоскопа. Выход к побережью преграждал продолговатый заболоченный лиман. Пересекали его по широкому земляному валу или по перешейкам поменьше. Юра выбрал перешеек и тут же пожалел. Здесь было темно, насыпь вихляла, норовя скинуть беглеца в осоку. Голые участки тела облепили прожорливые комары.

Юра представил татарина-шашлычника, крадущегося по пятам, сжимающего в лапе шампур. Представил сгорбленную старушку, караулящую во мраке. Ему стало так страшно, что голова закружилась и скулы свело. А когда в осоке кто-то захихикал, Юра не выдержал и рванул обратно к поселку.

Позже он грустил на насесте в деревянном сортире, выдавливал из себя дерьмо и воображал, что таки дошел до берега, встретил Снежану, и они гуляли по пляжу, смеясь.

Снаружи гудели цикады. Вовочка и Сашенька покинули беседку, оставив на столе пустые бутылки и консервные банки. В тенетах под потолком дремали пауки. По дощатой стене проползла сколопендра.

Юра подумал о родном туалете, чистеньком, пахнущем альпийской свежестью, об удобном белом унитазе. Деревянная хибара вдруг легонько завибрировала.

– Занято, – сказал Юра так тихо, что не услышал сам себя.

Быстро подтерся, механически потянулся к бачку и, не найдя такового, вышел из сортира.

Он уже собирался свернуть по аллее к хозяйскому дому, как что-то похожее на сверлящий взгляд в спину заставило обернуться. Над поселком сиял серебряный месяц, а на кровле сортира восседала одна из близняшек-молей.

Юра нахмурился.

Девочка сидела на корточках, не шевелясь, задрав к луне бледное лицо. В зубах она держала плюшевую игрушку. Так кошки держат за холку котят. Глаза странной девочки сверкали зеркальцами, отражающими лунный свет.

«Это не игрушка, – сообразил Юра, каменея. – Это кролик».

Дохлый кролик чуть покачивался, свисая наподобие бороды.

«Идиотка», – подумал Юра и побежал к мирно похрапывающей бабушке.

Бабушку ели рыбы. Сновали вокруг ее ступней, лакомясь отмершей кожей. Бабушка погрузила венозные ноги в аквариум и обмахивала себя веером. Процедура называлась модно: «пилинг». Сплошная польза: например, Юра мог побыть наедине с собой.

Он лежал на полотенце, пересыпая между пальцев песок. Мелькали ноги в сандалиях, пела группа «Дюна», рыжая девочка фотографировалась с обезьянкой.

Хотелось домой.

Не хотелось домой.

Никак не удавалось определиться, и ему помогла Снежана.

Она бесцеремонно плюхнулась на бабушкино полотенце. В неизменном бежевом платье, смуглая, восхитительная.

– О чем задумался?

– О разном. – Юра приподнялся на локтях. – Я вчера ночью на пляж ходил.

– Чего же в гости не зашел?

– Да ты спала, наверное.

Глаза Снежаны были океаном, и Юра тонул. Он не знал, что тонуть так приятно.

– Я никогда не сплю, – сказала Снежана. – Ночами я плаваю в темных водах. А днем загораю. – Она накрутила влажный локон на палец. – Твоя бабуля не против нашего общения?

– Чего бы ей быть против?

– Мамы и бабушки мальчиков обычно чувствуют, кто я. На генном уровне.

– А кто ты? – Юрин пульс участился.

Снежана озвучила очевидное:

– Вампир.

– О. – Он улыбнулся шутке.

– Не боишься?

– Я… не верю в вампиров. А еще, – он вспомнил «Дракулу» с Киану Ривзом, – вампиры боятся солнца.

– Это глупые вампиры, – парировала Снежана. – Надо приучать организм. После зимы солнце жжет как крапива. Но постепенно привыкаешь. Из года в год… – Она провела ногтем по Юриному плечу. Стало безумно хорошо. В безоблачном небе полыхало солнце. Пенились волны. На пригорке обезьяна завизжала, вцепилась в кудри рыжей девушки, и девушка завизжала в унисон. Фотограф бросился разнимать их, выкрикивая:

– Плохой Серж, плохой!

– Поплаваем? – предложила Снежана.

– Я… – В горле запершило. – Не хочется сейчас.

– Ты что, не умеешь? – Снежана искренне удивилась.

– Умею, конечно.

– Ну… как знаешь.

Снежана поднялась, ее тень накрыла Юру. Ветер облепил ситцем девичьи бедра. В груди Юры защемило.

– Вечером увидимся, – бросила Снежана.

– Где?

Снежана не удостоила его ответом. Обезьянка успокоилась, выдрав из скальпа туристки клок волос.

Бабушка сказала: сегодня у дяди Коли день рождения и они приглашены. На рынке бабушка полтора часа выбирала подарок, торговалась за каждую копейку, в итоге купила набор ножей. Юра прятал лицо под козырьком бейсболки, опасался встретить давнишнюю старуху. У обочины тетки с картонками расхваливали приезжим жилье.

– Похороните меня тут, – мечтательно произнесла бабушка. – Можно прямо в море.

Цепной пес лениво гавкнул из будки. Толстая и тощая жены сервировали стол. Их дети охотились на медведок, совали мерзких насекомых в пакет. Бабушка заплатила дяде Коле за междугородний звонок, и Юра впервые попал в хозяйский дом. Пока бабушка описывала в трубку прелести морского отдыха, Юра разглядывал прихожую и смежную комнату. Слои пыльных ковров, накрытый крахмальной салфеткой телевизор, трюмо, самодельная лежанка – груда одеял на поддонах и ящиках. В доме пахло потом и перегаром, и едва слышно чем-то еще: сыростью, черноземом, разрытой ямой.

Бабушка вручила трубку.

– Как ты, зайчик? – Мамин голос прорывался сквозь помехи, напоминающие шум волн. Словно море текло в проводах.

«Ужасно, – подумал Юра. – Мы живем в клоповнике у конченых алкашей, меня даже их дети пугают».

– Все хорошо, – сказал он вслух.

– Научился плавать?

– Ну… немного.

– Я очень соскучилась.

– И я.

– Привезешь маме чурчхелу?

– Ага.

Блуждающий взгляд Юры запнулся о трюмо. В зеркале отражался дверной проем, комната, окно. За окном маячила Снежана. Она прижалась к стеклу так, что носик расплющился, а верхняя губа задралась, обнажая зубки. Это должно было выглядеть комично, но на деле выглядело… жутковато? Снежана не мигая смотрела в дом.

– Я тоже, – выговорил Юра. – Целую.

Он отдал бабушке трубку и повернулся. Окно опустело. Ветка пихты царапала по стеклу.

Снежану Юра обнаружил в беседке: она клевала малину и насмешливо наблюдала за стараниями дядь-Колиных невесток. Толстая и тощая жены загружали тарелками стол, зыркали на родственницу негодующе. Радушие проявил дядя Коля.

– Спасибо, что пришла.

– Как иначе? Мы же семья.

Юра, гуляющий по двору, подумал, что Снежана прикалывается над стариком. Как это? Иронизирует, вот.

– Семья, – раздраженно аукнулась толстая жена.

«Толстые и тощие жены, – понял Юра, – презирают молодость, независимость и красоту».

Стемнело, в беседке зажгли лампочки. Дядя Коля, надевший к празднику рубашку, сидел во главе стола. Другой край стола достался Юре – он просил бабушку поменяться местами, но та сослалась на больную ногу: сиди, где сидишь. Юре было дискомфортно: чужой на чужом пиру, сбоку припека. Утешало лишь присутствие Снежаны. Зажатая между Юриной бабушкой и толстой женой, Снежана чувствовала себя отлично, улыбалась и открыто, в упор, но без наглости, рассматривала родню. Как неведомых зверушек рассматривала и умилялась.

На столе стояли вареная картошка, овощной салат, кабачковая икра, жареное мясо. Мужчины пили водку, женщины – коньяк, дети – компот. Юрина бабушка забрасывала в себя рюмку за рюмкой, она разрумянилась и все заводила разговоры: о политике, о пенсии, о каких-то унылых вещах. По большей части это были монологи; семья дяди Коли ела в гробовой тишине, даже близняшки и пузатый карапуз. Только вилки цокали о фаянс, стучали стопки, чавкали мокрые рты, Вовочка вонзал пальцы в арбуз, вынимал красную мякоть и жрал – именно жрал, – капая соком на штаны.

Юра прожевал мясо, жесткое и волокнистое, сглотнул, перехватил взгляд Снежаны. Она, тайком от родичей, вывалила язык и закатила глаза. Юра хихикнул.

– Дорогие мои! – Бабушка попыталась встать, но уперлась в столешницу и села обратно. – Пью за вас! За хозяев.

– За хозяев! – хором прошелестели Вовочка, Сашенька, их супруги. Близняшка (та ли, с кроликом, или вторая?) вынула из кармана медведку и пустила ее гулять по клеенке.

– Мы будем петь, – пробасил дядя Коля.

Родня оживилась, заерзала, бабушка захлопала в ладоши:

– Обожаю петь.

Снежана нырнула под стол и вылезла возле Юры. Положила ладонь ему на темечко.

– Мы посмотрим телевизор, – объявила она.

– Ба?

– Ступайте. – Бабушка пригубила коньяк. Ее глаза горели. Вокруг жужжала мошкара, порхали мотыльки.

– Малышня! – позвала Снежана.

Близняшки и младшенький послушно выбежали из беседки.

В гостиной хозяйского дома Снежана включила телевизор и рухнула плашмя на лежанку, укутанную пледами и овчиной. Дети последовали ее примеру. Юра замешкался, но Снежана поманила пальчиком, и он втиснулся между Снежаной и внучкой дяди Коли. Овчина пахла мокрой собачьей шерстью. Запах сырой земли струился откуда-то снизу, из-под лежанки. Юре было плевать. Его плечо касалось плеча Снежаны, рассыпавшиеся локоны щекотали шею, он втягивал ноздрями аромат ее волос…

На лобастом экране Зена, королева воинов, сражалась с врагами. Снежана закинула за голову руку и потрепала Юру по шевелюре, скользнула пальцами по его мочке. Он повернулся, внутренне захлебываясь от переизбытка эмоций. Под боком завозились близняшки. Снежана улыбнулась игриво.

– Смотри кино, – шепнула она.

Но он смотрел на ее профиль, на ее загадочную улыбку, и было так хорошо лежать в вонючем гнезде, что хотелось умереть от счастья.

В комнату он вернулся один – бабушка еще праздновала. Упал на койку и моментально вырубился. Ему приснилось, что он отодвигает занавески в этой же душной каморке, а за окном, в свете луны, танцуют люди: Сашенька и Вовочка, толстая и тощая жены. И бабушка танцует с ними, и все почему-то голые. Бабушка извивается, судорожно выплясывая, раскорячивается и трясет отвислыми грудями. За грязным столом восседает дядя Коля, он ухмыляется. Рот его весь в крови.

Впервые Юра проснулся раньше бабушки. Сел в постели, протер глаза. Часы показывали начало двенадцатого.

– Ба?

Бабушка заворочалась на койке.

– Ба, мы проспали. Полдень почти.

Невнятное бормотание в ответ. Юра натянул шорты и футболку и вышел на крыльцо.

Погода испортилась, небо заволокли тучи. Сильный ветер дул с побережья. Юра насупился, заметив красные потеки на асфальте. Потопал к умывальнику, смочил обмылок под струей.

– Эй ты!

Звали из летней кухни. Юра надеялся, не его.

– Ты, ты. Поди сюда.

Мысленно чертыхаясь, Юра двинулся к кухне. Его учили слушаться взрослых.

– Доброе утро, – выговорил он. Желудок совершил опасный кульбит.

Вовочка сидел в полумраке, страшный как смерть, с восковым одутловатым лицом. На коленях его лежала куча окровавленного меха, некогда бывшая кроликом. Кишки свисали из прорехи в кроличьем животе. Вовочка монотонно тыкал ножом в тушку. Юра не знал, как разделывают кролей, но был уверен: не так. В свободной руке Вовочка держал опустошенную на треть бутылку водки.

– Как тебе у нас? – хрипло спросил Вовочка.

– Хорошо. – Юра таращился на тушку.

– У тебя батя есть?

– Нету… – Юра молил, чтобы бабушка вышла во двор и забрала его от этого психопата.

– Безотцовщина. – Вовочка припал к горлышку. Водка забулькала, проваливаясь в его бездонную глотку. Вовочка вытер губы о предплечье.

– Потому ты такой?

– Какой? – робко спросил Юра.

– Хлюпик. Слюнтяй.

– Я не хлюпик. – Его слова прозвучали так, будто он король хлюпиков.

– Я не хлюпик, – передразнил Вовочка. Лезвие ткнулось в черепок бедного кролика. – Не хлю-ю-юпик. – Он резко выбросил руку вперед. Юра отпрянул. – Выпей.

– Не хочу.

– Иди сюда и выпей со мной.

– Мне нельзя.

– Нельзя или не хочешь? – Лезвие потрошило зверька. Розовые кроличьи глаза Вовочки ковыряли в мальчике дыры. – Помню, тут в прошлом году пацан был, Артур. Кремень. Мать до последнего защищал. А ты… – Он харкнул на пол. – Что надулся? Выпей со мной, сучонок! Сраный выпердыш!

– Заткнись! – Снежана загородила собой Юру. Вместо облегчения тот почувствовал стыд, жгущий как крапива, как солнце – вампиров.

– Кто пожаловал! – осклабился Вовочка. – Наша вольная пташка! Чистюля, гля.

– Посмотри на себя, – презрительно процедила Снежана. – Бухаешь целыми днями, не моешься, оскотинился в край. Да от вашей халупы на километр дохлятиной несет. Вот почему к вам никто не селится.

– А нам часто не надо, – просипел Вовочка. – Нам бы раз в год. Бог и так и эдак даст.

– Какой бог? – фыркнула Снежана.

– Черный! – Вовочка закашлялся, направил в потолок окровавленный нож. – Шторм будет. Как в прошлом году. Как в позапрошлом.

Снежана крутнулась на носках, схватила Юру за руку и потащила прочь от кухни и хохочущего Вовочки. Мимо зашторенных окон съемной комнатушки, мимо стола, заваленного объедками вчерашнего пиршества, на улицу и вниз, к лиману.

– Не испугался? – спросила Снежана, заботливо оглядывая Юру.

– Нет, – соврал он. – Чего пугаться? Просто пьяный мужик. Что он мне сделает?

– Совсем они одичали, – зло произнесла Снежана. – Жрут всякую дрянь.

Ветер гнул камыш, трепал брезент сувенирных ларьков, по лиману разбегалась рябь. Море бурлило и обрушивало на берег пенные гребни. Купальщики со смехом подставляли спины волнам. Подросток гнался за улетевшим зонтиком.

– А кто такой Артур? – поинтересовался Юра.

– Какой Артур? – рассеянно спросила Снежана.

Они шли по кромке полупустого пляжа. Как пара. Как в кино.

– Ну этот сказал. В прошлом году был какой-то Артур.

– А. – Снежана встряхнула волосами. – Эта семья отдыхала здесь прошлым летом. Начался шторм, мальчик пошел купаться и утонул.

– Артур?

– Да. Мама хотела его спасти и тоже утонула.

– Они жили у дяди Коли?

Снежана помолчала, убирая пряди с лица. Ветер окроплял солеными брызгами. Море приносило людям радость, но это же море умело убивать. Затягивать в свое темное нутро.

– Давай о чем-то другом? – предложила Снежана.

– Мы уезжаем завтра, – сказал Юра.

– А тебе хочется домой?

– Не знаю. Наверное, нет. Хочется съехать оттуда. Снять дом поприкольнее.

– Зачем дом? Переезжай к нам в кемпинг.

– Бабушка повесится.

– Бабушки не всегда знают, что лучше для внуков.

– Снежана…

– Чего? – Как ему нравился этот ее взгляд через плечо, сквозь разметавшиеся волосы!

– А мы друзья?

– Конечно.

– А можно я буду называть тебя Снег?

– Тебе можно все.

Он вернулся к обеду, предчувствуя хорошую взбучку, но выяснилось, что бабушка не покидала комнаты. Лежала, укрытая легким пододеяльником, лицом к стене.

– Ты не заболела?

– Знобит… – Голос был каким-то чужим, словно звучал из железной трубы, из канализации.

Бабушка водила пальцем по обоям, очерчивая узор виноградных усиков.

– Сходить в аптеку?

– Не надо. Пройдет.

Он помялся в дверях, размышляя, стоит ли рассказать бабушке о выходках дяди-Колина сынка. Решил не тревожить ее в таком состоянии.

– Приготовить тебе что-нибудь? – сказал, и вспомнил про кухню, и похолодел. Вдруг Вовочка еще там? Потрошит кролика…

– Я не голодная. Себе приготовь. Или купи чего. Кошелек в сумке.

Это было неожиданно.

– Ну… я тогда посижу во дворе.

Бабушка скоблила ногтем обои. Юра захватил деньги и тетрис, вышел за калитку и устроился под шиповником. В голове прокручивалась одна и та же фраза, сказанная Снежаной напоследок: «Я приду ночью».

«Ночью».

Непогода разогнала бабок с пирожками. Пораньше закрылись палатки. Мелкий тоскливый дождь поливал лиман. Прыгал по насыпи бесхозный надувной шар, парили салфетки, сметенные со столиков летнего кафе. Юра неприкаянно шатался по поселку. Вот кладбище, набитое крестами и кенотафами, взрыхленная почва, примотанные проволокой венки. Вот степь, перекати-поле гоняются за ползучими облаками пыли. Вот остановка и автобус, идущий к Юриной маме.

И море. И стремительно сгущающиеся сумерки.

Голод привел Юру в шашлычную, где прятались от дождя отдыхающие. Он встал в очередь. Впереди лысый тип тискал подгулявшую пассию, ворковал: «Ты прелесть», но из-за акцента слышалось «прелость». Позади кудахтали тетки:

– Это оно кажется мелким. Ежегодно кто-нибудь да утонет. И трупы не находят.

– Тебе чего, мальчик?

Юра не заметил, как пришла его очередь.

– Три чебурека.

– Это твоя бабушка тут права качала?

– Нет. – Юра посмотрел продавщице в глаза. – У меня нет бабушки.

Он поел на террасе, придерживая кепку, чтобы не улетела, и к концу трапезы промок до нитки. Один чебурек оставил: бабушка покушает, когда очухается.

А если не очухается? Если умрет, и ему придется в пассажирском автобусе везти труп домой?

Обуреваемый тревогой, он семенил по грязи. Чуть не спутал калитки, ломанулся к соседям. По всей улице дома погрузились в темноту. Фонари не горели. Не лаяли псы. Во дворе дяди Коли было подозрительно тихо. В беседке успели убрать.

Юра сунулся в комнатушку, выдохнул, услышав бабушкин храп. Вытерся полотенцем и переоделся, листал комикс, пока мочевой пузырь не убедил выйти под дождь. На цыпочках, чтобы не выдать себя, он сбегал по-маленькому, предварительно изучив кровлю сортира. Казалось, из темных окон хозяйского дома за ним внимательно следят.

Выходя на улицу, Юра погасил свет. Вернувшись, снова клацнул выключателем, взъерошил волосы… и ахнул.

Бабушка сидела на койке в одних рейтузах. Ее грудь испещрили глубокие царапины. Кто-то писал ножом на дряблой коже. Скругленные буквы чужого алфавита, диковинные символы…

Посетила дикая абсурдная мысль: бабушку распаковали, как жвачку, теперь ее или съесть, или выкинуть.

Глаза бабушки слиплись от желтого гноя. В уголках рта скопилась слизь. Ноздри выдували что-то похожее на белесые икринки.

– Ба-а-а…

Бабушка исторгла из чрева поток бурой рвоты. Подняла к слепым глазам дрожащую кисть.

– Внучек… – проскрежетала она. – Беги!

Юра побежал. Рванул к хозяйскому дому, заколотил в дверь. Дверь открылась, он влетел в неосвещенную прихожую.

– Дядя Коля! Бабушке плохо! Дядя Коля!

В гостиной беззвучно работал телевизор. Показывали репортаж о перезахоронении царской семьи.

– Бабушке пло…

Заскрипели половицы. Из темноты, воняющей погребом, подвалом, могилой, вышел дядя Коля.

Юра сразу понял, что ему не помогут. Дядя Коля двигался по комнате плавно, словно змея, словно Майкл Джексон, словно по льду скользил. В пятерне он сжимал тесак из подаренного бабушкой набора. Круглые глаза мерцали.

– Мне жаль, пацан. Ты не виноват. Мы не можем хлебать помои весь год. Надо детей кормить.

При упоминании о детях из-под лежака выползли по-пластунски близняшки-моли. В дверном проеме справа возникла тощая жена с карапузом на руках. Карапуз тер о пухлые щечки кроличью голову, посасывал ушко.

Контуженный ужасом, Юра все же выдавил слабое:

– Мама знает, где мы.

– Вы утонули, – печально сказал старик. – Купались в шторм и утонули.

– Нет-нет-нет-нет.

Юра попятился в коридор. Спиной отворил дверь и едва не свалился с порога. Заштрихованный нитями дождя, у калитки караулил Вовочка. Со стороны курятника крались, ссутулившись, Сашенька и толстая жена. Перекрывали пути к отступлению.

«Что с их глазами? – ужаснулся Юра. – Что с их зубами?»

Тени роились за деревьями. Шуршали кроны на ветру.

– Хлюпик мой! – зарычал Вовочка.

– Старуху жри! – рявкнул Сашенька.

– Цыц, щенки! Поделим поровну!

Сыновья почтительно склонили головы. Дядя Коля шел к ошеломленному Юре, и его рот распахивался… распахивался… распахивался… Челюсть скособочилась. Рот стал пастью, зевом, ощетинившимся кривыми собачьими клыками. Полыхнувшая молния отразилась в лезвии тесака. В промежутке между небесной вспышкой и небесным грохотом что-то темное приземлилось сверху на дядю Колю, сбило с ног.

– Агрх!

Юра сел задницей в лужу. Он увидел, как черный сгусток с немыслимой скоростью пронесся мимо Сашеньки. Тень юркнула в дом. Истошно завизжал ребенок. Толстая жена отползала на четвереньках. Вовочка пытался запихнуть кишки обратно в живот.

Юра сдавил ладонями виски и закричал.

Ветвистая молния ударила, озарив двор. Белокурый парень в обрезанных джинсах оседлал дядю Колю. Юра узнал одного из приятелей Снежаны. Парень присосался к горлу поверженного психа. Дядя Коля булькал и сучил ногами.

– Вставай. – Снежана будто бы с крыши спорхнула. Или соткалась из дождя. Юра потянулся навстречу ее тонким рукам, зажмурился… земля ушла из-под подошв.

Ощущение полета длилось несколько секунд. Юра открыл глаза и обнаружил, что стоит на пустынном пляже, и море колышется у ног.

«Я сплю? – поразился он. – Или я умер?»

Небесный купол инкрустировали звезды, мириады звезд. Это было удивительно, ведь шел дождь. Море фосфоресцировало. Юра не видел ничего подобного. Казалось, в воду высыпали гроздья созвездий, перемешав их ковшом Большой Медведицы. Горящие точки барахтались на волнах.

– Ты не умер, – сказала Снежана спокойно. – И не спишь.

Она стояла рядом – она всегда стояла рядом. Мокрая ткань облепила тело, выставив напоказ каждый укромный уголок. Не было ни стыда, ни бесстыдства в позе Снежаны.

– Спасибо.

– Мы же друзья.

– Почему они хотели убить меня?

– Это их суть. Нести смерть. А моя суть – даровать бессмертие.

Смешное словечко: «даровать»…

Дождь стелился косо, переиначивая пляж. Юра обернулся, но позади тьма вздымалась стеной.

– Моя бабушка…

– Твоя бабушка танцевала с ними. Ей уже не помочь.

Снежана шагнула к Юре.

– Забудь про бабушку. Теперь у тебя есть я.

И он забыл.

– Хочешь жить со мной в кемпинге?

Глаза Снежаны сменили цвет – с голубого на серебряный. Они сияли и манили.

«Но мама…»

«Забудь про маму».

– Да… – выдохнул Юра.

– Хочешь жить вечно?

– Да.

– Хочешь, я поцелую тебя?

Он открыл ей объятия и почувствовал, как мягкие губы коснулись шеи. Было очень больно и очень хорошо.

– Пойдем.

Снежана взяла Юру за руку, и они вошли в воду. Он немного испугался, когда волна накрыла с головой, но Снежана – Снег – крепче сжала его пальцы, и страх испарился. Молнии раздирали на части горизонт, небо роняло хвостатые метеориты. Снег объяснила Юре как, и они поплыли.

По морю, полному шипящих звезд.

Дмитрий Костюкевич

Снегири

Казалось, на улице взлетает что-то большое и упрямое. Воздух комнаты дрожал от громкого мерного гула.

– Да задолбали уже!

Артем отложил книгу, вскочил с дивана и захлопнул окно.

Под окнами лежала стройка. За ней, через дорогу, стояла ТЭЦ. Белая густая струя шумно била в грязно-серое небо – что там они делают? Артем хорошо помнил, как однажды проснулся от непонятного грохота за окном и долго лежал в липкой темноте, гадая: война? авария? прибытие пришельцев?

О концертах ТЭЦ писали на новостных порталах: бла-бла-бла, заменили котел на более мощный, сбрасывают давление, что-то в этом духе. Привыкайте, новоселы! Родовые схватки микрорайона были в самом разгаре: полгода назад они вытолкнули пятый по счету дом, из окна которого сейчас смотрел Артем, и принялись за шестой.

ТЭЦ голосила. Рев авиационных двигателей – вот на что это было похоже, только гадские самолеты не улетали, а висели над станцией.

А сыну шум нравился. Маугли залезал на подоконник и гудел, передразнивая. Сына он увидит послезавтра, в субботу. Артем попытался разобраться в том, что чувствует, думая о предстоящем дне с сыном. Любовь и нежность были какими-то сонными, придавленными житейским хламом.

Небо темнело, загорались фонари. Москитная сетка лоснилась от пыли – проклятие строек. Копируя повадки Маугли, он залез на подоконник с ногами и положил руки на колени. Детям все интересно: и круглые плафоны, наполненные желтым светом, и лампочки в решетчатых клетушках на строительных лесах… Взгляд Артема остановился на двух рабочих.

Строители сидели на досках третьего яруса, светильник висел на диагональной стяжке. К рамам конструкции вертикально крепились лестницы. Артем вспомнил старую компьютерную игру, в которой человечек бегал по уровням и собирал кирпичики золота. Человечек умел выкапывать ямы, в которых застревали противники… Рабочие на строительных лесах не двигались, будто угодили в одну из таких ям. Артем прищурился – они что, сидят лицом к фасаду? Он не мог разглядеть лиц, хотя бы светлых пятен, которыми кажутся лица на таком расстоянии.

И что они все-таки там строят? Строительные леса опоясывали не типовую жилую десятиэтажку, а четырехэтажное здание без окон с внешней стороны. Окна смотрели только во внутренний дворик. На них были решетки. Артем собирался узнать у отца о назначении слепого здания, но постоянно забывал.

Рабочие не шевелились. Коконы из роб, красные с черным. Словно огромные нахохлившиеся снегири. Снегири… хм, а что, забавно. Вот только ничего забавного в двух шарообразных фигурах не было. Когда кто-то, по твоему разумению, должен двигаться, но не двигается… Жутковато.

Он по-прежнему не мог различить ни голов, ни рук, ни ног. Работяги что, спят, надвинув на лица каски?

ТЭЦ смолкла: протяжный звук оборвался, словно дыхание мертвеца, – и тогда «снегири» покатились. Зрелище было настолько сюрреалистичным, что Артем даже не пытался его осмыслить. Открыв рот, он смотрел, как большие красно-черные шары катятся по доскам, перепрыгивают через металлические перекладины, исчезают за углом здания. Смотрел, словно окно было экраном, внутри которого жила по своим законам реальность компьютерной игры или фантастического фильма.

Артем вернулся на диван и взял книгу. Сумерки сгустились до черноты. По страницам ползли красноватые тени. В непривычно глухой тишине, в сумерках сознания, горела мысль: что, к чертям собачьим, я видел?

Что-то…

Что-то прокатилось по доскам. Может быть, комья старой одежды, строительное перекати-поле… Объяснение наверняка было до банальности смешно.

Артем прислушивался к звукам улицы. Потом снова стал читать, упорно перелистывая страницы и изумляясь тому, что еще вчера ему казалась совершенно нестрашной, в чем-то даже смешной история о зубастых созданиях, поедающих прошлое.

После работы Артем заехал в магазин игрушек. Долго ходил вдоль стеллажей, высматривал, а потом, довольный, подошел к кассе с затянутой в полиэтилен большой коробкой.

Со стороны пустыря налетали злые порывы ветра. Над узкой полосой тротуара дребезжали листы оцинкованной стали. Артем вел взглядом по деревянному забору: ладные строганые доски идеально прилегали друг к другу. Слева, в промежутках между занозистыми подкосами, плыла ТЭЦ. Из раздвоенных на конце труб валил белый дым. Артем свернул за угол.

На запертых воротах висел огрызок таблички: «…АСПОРТ ОБЪЕК…». Артем достал телефон и долго листал журнал вызовов. Давно отцу не звонил, давно. Интересно, как часто будет звонить ему Маугли, когда вырастет?

– Привет, пап.

– Привет. Все хорошо?

«Относительно чего?» – подумал Артем.

– Порядок.

– Как Маугли?

Отец сразу подхватил прозвище внука: «А что, похож». Мама не приняла: «Клички только у животных. У моего единственного внука имя есть». Но ведь Маугли, Маугли! Тот, что из советского мультика: длинноволосый, смуглый, разговорчивый только с животными.

– Хорошо, – сказал Артем и поспешил перевести тему: не хотел про Маугли – слишком близко к разводу и одиночеству. – Пап, ты не в курсе, что на Охотничьей такое хитрое достраивают?

Улочка клонилась к новостройкам. Навес закончился, ступенчатый забор – нет. Над слепым зданием темнело небо, затхлое и отечное.

– А подробнее? – спросил отец.

– Ну, здание подковой, без окон. На пустыре напротив ТЭЦ.

– Понял. – В голосе отца появился профессиональный интерес: как-никак, больше сорока лет в архитектуре. – Там областной суд новое здание планировал, но в итоге не срослось. Много построили?

– Уже стены утепляют. А кто планировку района делал?

– Столица. Институт градостроительства.

– Ясно. Можешь узнать, что по итогу построили?

– Конечно. В понедельник спрошу у Романыча. Только напомни.

– Добро… – Ветер раздул ветровку, будто под ней пряталось еще одно тело; Артем застегнулся под горло. – Подожди…

– Что такое? – спросил отец – видимо, что-то почувствовал в его голосе.

Действительно – что?

Артем резко остановился. Рука с телефоном опустилась к бедру. Он прислушался к тому, что происходило за временным ограждением.

Этот звук…

Артем не мог его опознать. Быть может, звуков было несколько, из разных источников – привычные шумы стройки на сильном ветру, шелест мусора, теньканье кровельной стали, скрипы строительных лесов, и вместе они звучали по-новому, как-то тревожно… имитируя жизнь. Преследование.

За воротами кто-то стоял. Он, этот кто-то, еще минуту назад двигался за забором параллельно Артему… судя по звуку, не шел, не крался, а именно перемещался неведомым способом, для которого меньше всего подходят ноги.

Зажглись фонари. Один на углу стройки, парочка за спиной, остальные через дорогу – вдоль жилой многоэтажки, мимо которой Артему предстояло пройти: нырнуть в арку за окнами парикмахерской, пересечь детскую площадку, у Департамента охраны свернуть налево, и вот – дом, новый дом.

Он смотрел на ворота, ведущие на странный строительный участок, и ощущал за ними черное напряжение.

Когда не хватает информации, мозг домысливает увиденное или услышанное. Опираясь на визуальный опыт, тысячи образов из прошлого, достраивает картинку. Включает режим испуганного художника. Так в темноте часто мерещатся чудовища, а в шуме ветра – голодное завывание…

Что он увидит, если ворота распахнутся?

Кто там может стоять в это время?

Кто-то из рабочих?

«Снегирь».

Артем хмыкнул, подался к воротам, протянул руку, и тут понял, что в ней зажат телефон.

В это мгновение раздался сыпучий звук – с таким звуком щебень, вылетев из форсунки машины-ремонтера, встречается с дорожной выбоиной, – накатил и жахнул в ворота с той стороны.

От удара створки ворот металлически брякнули, но замок удержал их вместе. В вертикальную щель на мгновение проник мерцающий серебристый свет – лишь на мгновение. Сыпучий звук откатился.

Ворота вздрогнули от повторного удара. Артем тоже вздрогнул, слабо, стыдливо; мышцы натянулись от напряжения. Он открыл рот, будто собирался обратиться к тому, кто с разгона бился в ворота. Сказать: «Хватит».

Он ждал третьего удара, но его не последовало.

Ощущение скованности прошло. В темноте шелестел тихий голос, низко, у самых ног. Артем медленно опустил взгляд и увидел оброненный телефон.

Голос шел из динамика. Его звал – из другого мира – отец.

Артем присел и поднял телефон.

– Да, пап… да, нормально… просто показалось.

– Точно все нормально? – переспросил отец, скорее всего, под нажимом мамы. Артем слышал ее голос.

– Ага.

За воротами было тихо.

Он развернулся и пошел. Почти побежал. Отец спрашивал о чем-то неважном – он отвечал. Сворачивая в арку, Артем обернулся.

Неработающие фонари на территории стройки напоминали неподвижные черные пальцы, которые вылезли из земли и окаменели, чтобы вечно указывать в незнакомое небо. Ветер стих, район затаил дыхание – задыхался.

Артем зашел в мини-маркет на первом этаже соседнего дома. Внутри было душно, едва уловимо пахло гнилыми овощами. Артем выбрал вишневый сок и шоколадное печенье. У стеллажей достал телефон. Экран треснул, но показывал.

– Привет, молодежь!

У холодильников с пивом стоял мужчина в безрукавке на голое тело, лысый череп глянцево блестел. Мужчина протягивал руку.

– Здравствуйте, – сказал Артем; знакомые черты и фигура сложились в имя.

Дядя Сережа – отец одного из старых дворовых товарищей. Правда, «дядей Сережей» он был для Артема лет двадцать назад. Артем пожал протянутую руку. Кисть и предплечье дяди Сережи покрывали бледно-синие наколки.

– Какими судьбами? – спросил дядя Сережа, не отпуская кисть Артема.

– Квартиру здесь купил.

– О! В каком?

– В пятом.

– А я в третьем. И Димка мой в четвертом.

– Знаю. Встретил недавно.

– Ну что, оценил прелести нового района? – Дядя Сережа наконец отпустил руку Артема и теперь стоял, глядя снизу вверх, прижимая к бедру пятилитровый бочонок пива. – Молодых много, семейных, новую жизнь начинают, спокойно, чинно. Не то что в нашем старом дворе, а? Нет этих краснолицых, старости этой маразматичной.

Артем кивнул.

К молодым дядю Сережу отнести уже не получалось. К семейным тоже – Димка рассказал, что брак родителей рухнул, отец оставил квартиру маме и перебрался поближе к сыну. Облысел дядя Сережа после химиотерапии.

– То-то, – одобрил дядя Сережа. Лысый, пожелтевший, усохший «авторитет». – Хорошо тут. Парк, лес недалеко, речка. («Пыль, шум», – подумал Артем.) Я места знаю за «железкой»… Сидишь, рыбачишь, дышишь – лепота. Если хочешь, как-нибудь вместе сходим.

«Рыбалка, – подумал Артем, – выбор двух поколений разведенных мужчин».

– Можно, – сказал он. – Как-нибудь.

– Мелочь мою случайно не видел? Черненький, мохнатенький. – Дядя Сережа отмерил ладонью от пола не очень серьезный для животного рост.

– Собаку? – на всякий случай уточнил Артем.

– Ага.

Артем покачал головой.

– Убежал утром. Труба затрубила – а Гиря как рванет.

Артем подумал о ТЭЦ. Молчит, паскуда, выжидает.

– Ладно, пойду, – сказал он извиняющимся тоном.

– Бывай!

Артем расплатился и вышел, пропустив в дверях молодого полицейского, скорее всего, из Департамента охраны.

Объявление на подъездной двери сообщало, что с завтрашнего дня на неделю отключат горячую воду. Плановые работы. Ага, как же. Дошумелись, доспускали пар, идиоты. Он ткнул таблеткой в домофон, потянул за ручку, и тогда ТЭЦ нанесла ответный удар.

Шибанула по ушам, прибила ревом. Артем вздрогнул. Небо будто проткнули огромным прутом, и в дыру оглушительно засасывало воздух.

– Сука, – процедил Артем, ныряя в подъезд, и услышал в ушах эхо собственного голоса.

Сергей Давыдович осмотрелся и достал из-за пазухи арматурные кусачки.

Ха, а ведь когда-то его звали Кусач. Глупое, но опасное прозвище. Раз уж на то пошло, оно ему нравилось до сих пор.

Сергей Давыдович по прозвищу Кусач просунул в щель массивные губки болтореза, сжал длинные рукоятки и перекусил дужку навесного замка. Прозвище надо оправдывать хоть изредка. Раньше он пользовался зубами – чтобы объяснить нехорошим людям последствия их нехороших поступков. Один раз вырвал мясистый кусок из щеки, в другой – отхватил мочку. Уважения и понимания резко прибавлялось. Нехорошие люди перестали соваться во двор. Погоняло прижилось.

Был ли он сам хорошим? Не его забота. Для своих он хотел быть правильным, четким. Кажется, ему удавалось – все эти долбаные годы, даже когда «своих» рядом не осталось.

Замок упал на подсохшую грязь, Кусач толкнул калитку. Дверь не открылась до конца, уперлась в деревянный кабельный барабан. Кусач протиснулся на территорию стройки.

Он часто вздыхал по девяностым. В девяностые перло: вывезти то, привезти это. Поднялся. Зажил. После кризиса едва хватило, чтобы помочь приженившемуся Димке, сыну, с новой квартирой. А вот чтобы разбежаться с бывшей по своим углам, пришлось продать ордена отца и вычищать остатки со вкладов.

С женой все перекосилось, когда съехал Димка. Или косо-криво было сразу? Он ведь знал, на что шел, отхватив себе самую симпотную шалаву в районе. Знал до того, как пропал окончательно. Потом была страсть и упрямая поза – исправлю, только моей будет! На время сработало, лет на тридцать (хотя он догадывался, что жена иногда подгуливает; сам тоже не был ангелом). Но к разводу привели не только эти терки. Сексом там пахло слабо. Потому что любая самая симпотная шалава, даже родившая и воспитавшая твоего сына, со временем превращается в склочную бабу с утяжелившейся кормой. Иногда он еще видел в ней двадцатилетнюю блондинистую соблазнялку, но чаще – шестнадцатилетнюю, голой сракой на грязном подоконнике, с раздвинутой рогаткой, к которой выстроилась очередь из трех членов (он стоял последним). А еще – сорокапятилетнюю, криво размалеванную и пьяную в дым, в машине какого-то чурбана, откуда он вытащил ее за волосы в грязный снег…

Кусач пошел вперед, ступая по следам от протекторов самосвала. Спрятал кусачки и включил фонарик. Кучи песка отливали красным. Длинные ряды бытовок образовывали коридор. Мутные оконца слепо поглядывали на Кусача.

Кусач жил прошлым (после пятидесяти это нормально, ведь так?). Но он не соврал тому пареньку, с которым когда-то водился сын, когда сказал, что ему нравится новый район. Здесь действительно было спокойно и умиротворенно. Ему казалось, что он это заслужил. Видеться с сыном, с внуком. Болтать с продавщицами. Гулять по лесу за «железкой», сидеть с удочкой.

Да, заслужил. За то, что жил честно и прямо и смог привить это сыну. За то, что не раскроил (не покусал, ха) личико своей «благоверной», когда она попросила его что-нибудь решить с совместным сосуществованием, а сделал все чинно и быстро. За то, что дал под сраку онкологическому грызуну, который намеревался закусать его до смерти…

– Гиря! – позвал Кусач. – Где ты, братишка?

ТЭЦ трубила во все трубы. Ничего не слышно, кроме этого гадского гула.

Теперь, сворачивая к зданию, Кусач усомнился, что слышал лай Гири – полчаса назад, за забором. Именно поэтому он отнес пиво домой и вернулся к калитке с болторезом и фонариком.

Приютить раненую шавку было правильным решением. Как и сейчас – найти (спасти) ее.

Он поднял глаза на недострой, опутанный строительными лесами. Какой ушлепок решил строить дом без окон? Кусачу давно не нравилось это здание. Серое пятно. Опухоль. Разомкнутое колодезное кольцо – разрыв вел во внутренний дворик. Окна выходили только туда, и иногда Кусач смотрел с балкона своей однушки на круги бледного света. Круглые окна, мать их, иллюминаторы – архитектор точно злоупотреблял чем-то тяжелым.

Кусач выключил фонарик. Хватало сияния полной луны и света прожекторов, запутавшихся в строительных лесах.

Внезапно – когда нутро свыклось с этим звуком – заткнулась ТЭЦ.

– Братишка! Гиря! – Кусач посвистел.

Гиря не отзывался.

Зато кто-то шуршал во дворике.

Кусач пошел на звук. Подошвы остроносых ботинок ступали по гладким большим плитам с идеально ровными тонкими швами. Хрустел песок, но дворик был избавлен от мусора и остатков стройматериалов. Только на строительных лесах по правую руку лежали растерзанные упаковки теплоизоляции.

На уровне второго этажа горели красные огоньки. Видеокамеры.

В кармане у Кусача была обычная черная балаклава. Если ее натянуть и поднять воротник… Кусач криво усмехнулся. Он просто ищет свою собаку. А за сломанный замок, если придется, ответит. Всё по чесноку.

Во дворике было темно. Лунный свет лениво стекал по левой стороне внутреннего кольца и будто впитывался в армированный бетон.

Кусач поднял фонарик и поводил по стенам. Он все больше хмурился.

Не окна. Больше похоже на огромные прожекторы. Ага, на вмурованные в стену прожекторы. Кусач был уверен, что если их все разом зажечь, то лучи сойдутся в центре дворика.

Хрень какая-то…

Гиря выскочил из густой темноты под строительными лесами. Радостно, с нотками пережитого испуга тявкая, понесся на хозяина.

– А я за тобой, братишка. – Кусач подхватил пса на руки и дал облизать лицо. – Жрать хочешь?

Гиря заскулил. За спиной, отрезая путь, прокатилась тень.

Кусач развернулся.

– Это от них ты прятался? – спросил он пса. – Ну же, не дрейфь.

В проходе, которым Кусач попал во внутренний дворик, появился громадный шар, мелкобугристый, словно ком шелухи от семечек, черного и красного цветов. Красное пятно скользнуло вниз, через несколько секунд выплыло сверху – ком катился к нему.

Кусач прикинул размеры существа: метра полтора в диаметре, плюс-минус.

Ком приближался.

«Что за долбаная хрень?» – подумал Кусач. Гиря бился на груди, царапая и подвывая. Рукоятки болтореза сползли за резинку куртки.

Кусач попытался найти у существа глаза, но, кроме красного пятна, ничего не видел. Красное пятно казалось складчатым, с грубым рисунком, как у шершавой кожи. Остальное тело было черным, неровности напоминали кровяные корочки. Уродливый ком заметно раздувался и сдувался, как кузнечные меха.

Луч фонарика задрожал. Мышцы Гири вибрировали.

Существо сократило расстояние между ними до жалких двух метров.

Что бы это ни было, оно напугало пса. Кусач ухмыльнулся узкой хищной улыбкой.

– Подганиваешь? – спросил он. То ли у существа, то ли у самого себя.

Ком ринулся на него, и Кусач перебросил через него тонко скулящего Гирю, надеясь, что шавка вырвется из ловушки.

Существо замерло, подрагивая, будто в замешательстве.

Кусач уронил фонарик, выдернул болторез и поднял к плечу.

– На меня смотри! – приказал он.

Скулеж Гири удалялся. Во дворике остались только человек и круглая хрень.

– Ну?

Уродливый ком откатился назад и медленно закружил вокруг Кусача, с каждым кругом уменьшая радиус. Казалось, он пританцовывает. Красное пятно смотрело на человека.

А затем распахнулось. Кусач увидел холодное мерцание зубов: зубы располагались в два ряда и были правильной треугольной формы, как египетские пирамиды.

Кусач швырнул в существо болторез и побежал к строительным подмостьям.

Подпрыгнул, вцепился руками в стальную горизонталь, нашарил ногой диагональную стяжку, оттолкнулся и забрался на дощатый настил. Ком прокатился под ним, подскочил и укусил воздух там, где мгновение назад висели ноги Кусача.

Кусач стал карабкаться выше.

Конструкция содрогнулась от удара. Заскрипели рамы, раскосы и ограждения.

Он удержался. Подтянулся, забросил ногу на подмостки второго яруса, перевалился всем телом. Лестница была в трех пролетах, Кусач бросился к ней. Надо попасть на крышу, а там – будет видно.

Сверху упало чудовище.

Проломило доски перед отскочившим назад Кусачом и полетело в темноту. Кусач схватился рукой за стойку и подался вперед, силясь рассмотреть существо внизу.

И увидел, что охотников стало двое. Два уродливых кома метались у металлических башмаков, вдавленных в опорные доски. Сколько их всего?

Одно существо откатилось от лесов, разогналось по дворику и врезалось в раму. Другой ком прыгнул на вертикальную лестницу, вращаясь так быстро, что смог заскочить на настил. Он понесся по краю, ломая ребра конструкции.

Подмостки затряслись.

Кусач слышал и видел, как рушатся леса; как из стены здания дымными пулями вылетают анкеры; как нетерпеливо ворчат существа; как он теряет опору и падает в колодец луны.

Он перевернулся в воздухе, однако умудрился схватиться обеими руками за трубу – конструкция заваливалась, тряслась и стонала, – повиснуть, тем самым немного замедлив падение. Он поджал ноги, чтобы смягчить удар.

Левый ботинок угодил во что-то мягкое и горячее. Правое колено взорвалось болью. От удара перехватило дух. В позвоночнике щелкнуло. Кусача вдавило грудью в трубу. Остаток ограждения удержал его в полувертикальном положении. Он почувствовал острую боль в ребрах. На голову сыпалась бетонная крошка.

Кусач посмотрел вниз, откуда разило гнилостным смрадом, и увидел ком и свою ногу в открывающейся и закрывающейся пасти, и закричал. Существо не волновал крик. Существо поедало его, делало зубами – мерцающими треугольными зубами – «клац-клац-клац», и человека становилось меньше. Чудовище перекусило его правую ногу – ступня скользнула по кожистой губе-складке и упала на плитку.

Кусач перестал кричать, подбородок ткнулся в грудь, плечи сломались – будто кто-то затаскивал его останки в чашу мясорубки. Он исчез по пояс, по грудь, и наконец в прожорливую дыру засосало его мертвую лысую голову.

Существо чавкнуло, провернулось пастью вниз и сжевало оброненную ступню. Оно издавало низкий сыпучий гул.

Второе существо перемахнуло через обломки рухнувших лесов и понеслось к выходу из дворика.

Гиря юркнул в щель под забором, перебежал через дорогу, развернулся и слезливо залаял.

– В рюкзаке сменная одежда, если что, – сказала Нелли. – Влажные салфетки.

Рюкзак был красно-синим, с нашивками из «Рика и Морти». Артем его не помнил. Вещь пробралась в жизнь сына после того, как он ушел.

– Зайдешь? – спросил он у бывшей жены, глядя мимо нее на сваленные в тамбуре мешки с плиточным клеем и думая о разочаровании. Ты разочаровываешься в этом дне, затем в следующем, затем… В определенный момент разочарование начинает даже доставлять некое странное удовольствие, как вид чего-то огромного и неуправляемого, например, карабкающегося на небоскреб Кинг-Конга.

– Нет, побегу, – сказала Нелли, оставаясь в тамбуре, будто переступить порог означало вернуться. – До вечера.

– До вечера.

Артем закрыл дверь и вернулся в зал.

Маугли сидел на ковре и лениво водил пальцем по узору. Затем вскинул голову.

– Па, а хорошо нам было в Египте? – спросил он, будто это по-прежнему имело смысл.

Артем напрягся.

«Человек в синей футболке по-волчьи взбирается на бархан…» Мысль уже не работала, не бодрила. Инъекции не помогали – выдохлось лекарство. Где найти новое?

– Хорошо, – ответил он и упал на диван. – А у меня для тебя сюрприз.

Артем нащупал за диваном коробку и протянул Маугли.

– Конструктор! Электронный!

Глаза сына горели. Оно того стоило. Каждый раз оно того стоило. Даже если огонек истлевал через час или день.

В течение следующих двух часов они собрали светодиодный фонарик, радио, тестер проводимости, цветомузыку и с десяток вариантов звуковых схем и сигнализаций. Маугли был счастлив. Артем тоже.

Когда он последний раз был счастлив с Нелли? Он знал, с точностью до дня.

Последние пять дней отдыха в Египте, два года назад. После сафари по пустыне, в завершение которого они так сильно перепугались друг за друга, что остаток отпуска жадно глотали каждую минуту, наслаждались жизнью. Встряска перед окончательным затуханием.

Они поиграли еще немного, затем почаевничали. Маугли потушил свет и молча танцевал под музыкальный канал – черный силуэт на фоне экрана. Артем наблюдал с дивана, и в сердце разворачивалось что-то теплое, крылатое. Он закрыл глаза, но тут же открыл. Ни секунды не упустить, впитать все до капли. Он не помнил, когда видел что-то более красивое и правильное.

И так ему было хорошо.

Они развелись тихо, почти без сцен. Накопили мелочовку упреков, безразличия и усталости, и обнаружили себя по разные стороны этого завала. На вершине стоял Маугли и смотрел на них большими непонимающими глазами – напоминал, укорял.

Заголосила ТЭЦ. Маугли оторвался от конструктора, к которому вернулся после танцев, и с интересом глянул на окно.

Моргнув, погас телевизор. Запищал бесперебойник.

– Это надолго? – спросил Маугли.

– Не знаю.

Прошлый раз отключили почти на всю ночь. Именно тогда у ТЭЦ прорезался голос.

Артем взял телефон и спросил у поисковика, почему в его городе шумит ТЭЦ и как это связано с перебоями в электроснабжении. Стал читать:

«ТЭЦ пугает горожан: странный гул и авария на подстанции

В ночь с 10 на 11 апреля произошло короткое замыкание на Южной подстанции, а следом аварийное отключение линии электропередачи. У жителей нескольких микрорайонов свет пропал на 3–4 часа. В Южном слышался неизвестный шум.

Шум и энергопроблемы оказались связаны. Авария привела к изолированной работе ТЭЦ. Чтобы сбросить нагрузку, на станции стравили излишний пар из тепломеханического оборудования в атмосферу, что сопровождалось сильным гулом».

«…была опубликована официальная версия случившегося. Оказалось, что ни перепады в энергосети, ни гул ТЭЦ не были плановыми. Но все защитные системы сработали штатно, а снабжение потребителей возобновилось…»

Артем стал читать комментарии:

Aleks: Да, это аварийный сброс пара. Наверное, турбина как-то заглючила, и сработала защита.

ЕЕ_гость: у меня молоко в холодильнике скисло. Кому жаловаться?

you1981: Живу в Южном. Сначала погасли фонари, потом появился гул. Конкретно шумело. Будто бомбардировщики летели, в Европу. Что это было? Если все просто объясняется, пар спускали, как говорят, почему тогда власти не объяснят людям официально? Грустно все это.

Boss: Хорош ныть, ушлепки!

Гость_гость: Муж, когда шум услышал, сказал: «Ленин на площади сдвигается, и оттуда ракета взлетает»))) А мне страшно было, реально. Не спала до утра. В окно смотрела. А когда закат был, показалось, что ТЭЦ горит! Потом заснула, и там ТЭЦ в огне. У меня бабушка была ведунья, так что…

Местный: Меня одного волнует что за мутотень построили напротив ТЭЦ? И почему там свет горел когда весь район свечи жег? Это ведь там урановую руду когда-то складировали?

Demon85: Да они там попрежнему химичают. Уран они просто складировали – какже! Лаборатория там военная у них была и есть! И тэц под нее работает!

Артем покачал головой и закрыл страничку.

– Пошли, прогуляемся! – сказал он Маугли.

Внутри мини-маркета было непривычно темно – неподсвеченные холодильники, мертвые лампы. У кассы стоял молодой полицейский, вчерашний, с жиденькими усиками над оперированной заячьей губой.

– У вас новая обстановка? – шутливо спросил полицейский у кассирши.

– Интимная полутьма, – устало улыбнулась та, молодая, рыжеволосая, миловидная, – этим легко объяснялись частые визиты полицейского в магазин. – У вас карточка или наличка? По карточке не получится, электричества нет.

Артем дождался своей очереди, расплатился за упаковку желейных конфет, и они с Маугли вышли на улицу.

– А что это строят? – спросил Маугли, проходя мимо стройки.

– Секретный объект, – улыбнулся Артем.

– Ух ты! Па, а давай зайдем? Как шпионы!

– По стройкам опасно лазить. Да и закрыто все.

– Не все! – Маугли показал на приоткрытую калитку. – Можно мы просто заглянем?

Артем с сомнением посмотрел на калитку. Подошел, толкнул.

– Дверь заблокирована сломанным боевым роботом, – сказал Артем, – но проход достаточен для проникновения.

– Проникаем на объект, – подхватил обрадованный Маугли. – На кого охотимся?

– Ищем упавшую инопланетную капсулу. Далеко не заходим.

Маугли почти сразу наткнулся на строительную каску.

– Я нашел шлем! Ой… много шлемов!

Справа от бытовки, на углу которой лежала каска, была яма, заполненная строительными касками, оранжевыми и желтыми скорлупками. Некоторые каски были треснувшими, виднелись и просто осколки, подбородочные ремни и амортизационные ленты. Артем вспомнил легенду о мастерах, убитых после окончания строительства какого-то старого храма… или их ослепили?

– Па, а можно мне взять одну?

– Нет, Маугли, не трогай!

Артем осмотрелся. Покосившаяся будка, деревянные поддоны и ящики, обрезки труб, кабелей, кирпичный бой; между этими завалами и зданием пролегала широкая колея.

– А ты знаешь, что зрачки наших глаз постоянно колеблются? – спросил Артем.

– Что значит «колеблются»? – спросил Маугли.

– Двигаются туда-сюда.

– А зачем?

– Если бы они не двигались, то мы бы не видели неподвижные предметы. Вот эту беседку. Вот эти трансформаторные щиты. Вот эти мусорные контейнеры.

– А других людей мы бы видели?

– Только если бы они двигались.

Внимание Артема привлекли борозды, продавленные в песке, как наметки будущего защитного рва. Здесь проехал не самосвал или трактор…

– Все, поиграли и хватит, – сказал Артем, беря сына за руку. – Идем.

– Ну, пап…

– Идем-идем.

Артему все больше становилось не по себе. Как тогда, два года назад.

В Аравийской пустыне.

– Возвращаемся, – сказал он.

Солнце село час назад, пустыня умещалась в свете фар, дальше – ничего. Артем держался за красными огнями едущего впереди квадроцикла. Двигались цепью. Выезжая из бедуинской деревни, Артем заглох – долго искал в темноте ключ, затем кнопку стартера – и теперь плелся в хвосте.

Камни. Каменный грунт. Каменные гребни. На особо тряских участках начинали ныть ребра. Время от времени он привставал над сиденьем, чтобы разгрузить позвоночник. Пальцы затекали и потели, он периодически их разжимал, оставляя большой палец на курке газа. Шлем Маугли бился ему в кадык.

Держать дистанцию. Не заглохнуть, когда змейка машин притормаживает. Пыль. Красные огни. Белые огни – далеко, там город – почему не приближаются? Когда удавалось поймать скорость колонны, он впадал в странную дрему наяву – мир в очках переставал казаться реальным, он будто плыл в пыли на красные и белые огни, спал.

– Па, тебе должны права сразу выдать! – крикнул Маугли. Сын упирался руками в бензобак.

– Думаешь?!

– Да!

Так и перекрикивались шлем к шлему, на ходу.

Камни. Красные огни. Белые огни.

Слева на бархан взлетел квадроцикл. Инструктор бросил машину и перемахнул через гребень на четвереньках, словно пес. Нет, волк. Нет, оборотень. Оттолкнулся руками от песка, бросил тело вперед – и исчез.

Что случилось?

Кто-то из группы не справился с квадроциклом? Или инструктор? Эти любили показать класс: носились туда-сюда, подрезали, моргали фарами. С инструктором ехала Нелли… Где она сейчас?.. а вдруг… а если…

– Ты маму видел?

– Нет!

Внутри сделалось пусто и холодно, нехорошо сделалось. И мысли разные дурные. «Не думай, рули, довези сына. Даже если что-то случилось – чем поможешь?.. Да ничего не случилось! Не с Нелли!»

Змейка остановилась. Постояли, прокатились по кругу, снова поехали.

Артем не мог избавиться от мысли, что надо развернуться, вернуться к бархану, проверить. Похоже, там все инструкторы. Мир сузился до движущихся красных огней, до мути в потертом стекле очков.

Почему останавливались? Что случилось на бархане? Каковы шансы поломать руки-ноги, если на тебя упадет почти полтонны металла? Сломать шею?

«Пускай это будет не Нелли, – думал Артем. – Боже, я знаю, нельзя так думать, это гнусно, подло, там же другие люди, но… пускай это будет не Нелли!»

Справа промчался квадроцикл – инструктор в синей футболке и толстая тетка в рыжей кофте. Внутренности Артема все больше скукоживались, усыхали, тянули.

Он обернулся на рык мотора и увидел мелькнувшее белое парео, повязанное вместо платка, цветастую кофточку… Нелли! Вжалась в спину инструктора, помахала… Всё в порядке!

Предательски отлегло, отпустило. Даже глаза подернулись влагой.

Но не покидало ощущение угрозы – гид говорила про змей, которые выползают ночью. Теперь, когда пустыня показала свои зубы, поездка перестала быть просто развлечением. Артема страшили темнота, камни и песок, пугала эта дикая желтая страна и люди.

«Человек в синей футболке по-волчьи взбирается на бархан…» – подумал он, вспомнив о ползущем на бархан инструкторе.

Цепочка городских огней стала приближаться. Вскоре показались темные абрисы строений. Змейка квадроциклов замедлилась, разбилась на три. Въехали в гаражи.

Артем припарковался и заглушил мотор.

Подбежала Нелли, схватила за руку, словно проверяя – реален или нет, прижалась губами к щеке Маугли.

– Как я за вас испугалась! Там квадроцикл через горку перелетел. Инструкторы полезли спасать. Меня не пускали, отгоняли. Но я все равно залезла… Господи, чего только я себе не надумала. Вчетвером машину переворачивали, а я глаза закрыла – боялась увидеть, кто под ней… Но не смотреть было еще страшнее – и я посмотрела.

– Кто перевернулся?

– Муж с женой, из нашего отеля.

– И что с ними?

– Не знаю.

Подошли к гиду. Та отводила глаза: «Все хорошо…» Люди перешептывались: «Замять хотят – кому нужна такая реклама?»

Всех рассадили по микроавтобусам. Выехали за ворота, через несколько минут свернули на трассу и остановились у обочины. Водитель и гид вышли в ночь. Погас свет.

Артем едва не закричал.

Не самый лучший пример для Маугли, который прятался за его спиной и повторял:

– Па, может, пойдем? Па, давай пойдем?

Артему очень хотелось послушать Маугли, даже несмотря на то, что он узнал того, кто испугал сына. Тот, кто поднялся из подвала слепого здания и приближался к ним.

Лицо дяди Сережи уродовали лиловые бугорки и кровяные язвы. Из-за вздутия, отпочковавшегося от правой ноздри, казалось, что нос разросся на щеку. На лысом темени сидел шишак, скрученный венозный узел. Из глаз дяди Сережи текли гнойные слезы. А руки, его черные руки…

Это выглядело очень скверно. Как те ужасные картинки, если забить в строку поиска «раковые опухоли». Но ведь вчера голова и руки дяди Сережи были чистыми (не считая татуировок).

Дядя Сережа что-то промычал, протянул руку к Маугли, но Артем отстранил сына. Попятился вместе с ним.

– С вами все в порядке?

Ответом был бессмысленный взгляд. Дядя Сережа направился к калитке – Артему пришлось снова отступить, чтобы избежать столкновения. Маугли прижался к его ноге.

Что дядя Сережа делал на стройке? Почему на нем строительная роба?

– Вам помочь? – спросил Артем.

Дядя Сережа снова никак не отреагировал. Медленно, но без характерных шатаний, пошел вдоль забора. Кажется, он не был пьян или обдолбан, до дома дойдет, но врачебная помощь ему определенно требовалась.

Артем достал телефон и нашел номер Димки. Они обменялись телефонами во время случайной встречи, когда Димка выложил ему все про ремиссию и развод отца.

Дядя Сережа пропустил поворот к дому, но через несколько метров остановился, постоял неподвижно и сдал назад.

У Артема отвисла челюсть.

Дядя Сережа двигался спиной вперед, вытянув шею влево и повернув голову, – будто парковал машину, выглядывая в открытое окно. Напротив пешеходного перехода он остановился, развернулся и перешел дорогу.

– Але! – На заднем фоне голосил младенец. – Да?

Артем понял, что прижимает телефон к уху, а в динамике звучит голос Димки.

– Димон, тут такое дело… Твой отец…

Артем рассказал, в общих чертах. У Димки было свое объяснение. «Надрался опять, и рылом в грязь, – хихикнул он. – Спасибо, выбегу и встречу».

Было похоже, что Димка испытывает облегчение от возможности покинуть квартиру, где надрывается его сын или дочь. Но вряд ли это облегчение продлится долго – потому, что на лице дяди Сережи была не грязь.

Артем спрятал телефон и взял Маугли за руку.

– Па, это кто?

– Один знакомый.

– Ему плохо.

– Похоже на то. Ладно, пойдем домой.

Автобус свернул на трассу и остановился у обочины. Гид, сидящий рядом с водителем, недолго разговаривал по телефону по-арабски, потом кивнул водителю и открыл дверцу. Водитель тоже вышел. В салоне погас свет.

Прошла минута, пять минут, больше.

За это время по трассе не проехал ни один автомобиль.

А потом на крышу и лобовое стекло начал сыпаться песок.

«Человек в синей футболке по-волчьи взбирается на бархан…» Артем на секунду зажмурился, отгоняя образ. Открыл глаза – в темноте салона горели только зеленые и красные огоньки на приборной панели трансферного автобуса. Не освещали – угрожали, как глаза неведомых тварей в кромешной тьме.

Песок полностью застлал окна и продолжал сыпаться, но пассажиров это как будто не беспокоило… Был ли кто-то еще в этой тьме с зелеными и красными глазами? Артем боялся протянуть руку, чтобы найти руку сына или Нелли, потому что был уверен, что не найдет ничего, кроме пустоты.

Или песка.

Или…

Он очень любил сына, но в этой темноте не было места любви. Она высасывала все, оставляя лишь страх.

«Человек в синей футболке по-волчьи…»

А потом на крышу автобуса кто-то упал… запрыгнул – сначала передние лапы, затем задние – и закричал…

Артем дернулся во сне и открыл глаза.

Нечеловеческий крик той твари, что запрыгнула на крышу автобуса, оказался гулом ТЭЦ.

Сквозь гул пытался пробиться звонок телефона. Артем нашарил телефон на тумбочке. Звонила Нелли. Бывшая жена спросила, может ли он сегодня вечером забрать Маугли. «На ночь?» – «Да, на ночь». – «Что-то случилось?» – «Нет, просто приезжает подруга». – «Понял. Хорошо».

Не вылезая из постели, Артем стал копаться в Сети. Что там писали про радиацию? При чем здесь радиация?

«…общественность уверяют, что радиации в новом микрорайоне, строительство которого ведет компания „Криттерс-Херек“, нет.

Перевалкой радиоактивной урановой руды более полувека назад занимались военнослужащие. Тогда это место называлось „Объект 603“. Урановую руду везли через Польшу с чехословацких рудников. На „Объекте 603“ ее перегружали (из-за разной ширины колеи) и отправляли на советские обогатительные заводы. С открытых платформ уран сыпался на землю, платформы обмывали.

В 2002 году лакомый кусочек земли решили вернуть под застройку. В 2005 году была выполнена дезактивация объекта: загрязненный грунт (содержание радона превышало фоновый уровень в сотни раз) и опасный мусор вывезли. На этом процедура санации завершилась. Однако главный санитарный врач области уверяет, что сейчас фон нормальный, ссылаясь на точки замера по строительной площадке».

Артем прошел по другой ссылке:

«Независимые экологи бьют тревогу. Несмотря на то что „Объект 603“ по-прежнему опасен для города, на пустырях возводятся офисные и жилые здания. Здесь живут, гуляют с детьми. По мнению экологов, радиоактивная пыль могла разноситься ветром. Карта замеров, сделанная Институтом радиологии, показала аномальные зоны повышенного радиационного фона, самое большое пятно расположено…»

Артем прошел на кухню и, пока вскипал чайник, стоял у окна и смотрел на слепое здание. Потом на ТЭЦ. Потом снова на слепое здание.

Снова зазвонил телефон.

– Привет, пап, – сказал Артем.

– Привет. Я тут Романыча в городе встретил. По твоей просьбе… Сейчас трубку дам, он сам расскажет.

– Артем, приветствую! – раздался в трубке голос Романыча, главного инженера проектной организации, в которой работал отец.

– Здравствуйте, Валентин Романович. Я отца про здание странное пытал…

– Да-да, в курсе. Темное дело с этим зданием.

Артема это не удивило.

– Проект детальной планировки микрорайона столица разрабатывала, по всем сооружениям ясность была, а по этому – пустой контур. Первый раз такое от «градостроителей» вижу.

– Хм.

– Дальше – больше. Архитектуру другая контора делала, а нам на подряде отопление и автоматику скинули, все, кроме техподполья. Сплошные вытяжки и кондеры мультизональные, как в хирургии. А на экспликациях половина помещений без названий, одни номера. Какой-то военный – выправку под пиджаком не спрячешь – через день в институт хаживал, техзадания менял, нервничал… Такие пироги.

– Понял. Спасибо большое за информацию.

– Не за что.

Засвистел чайник.

Дима не хотел возвращаться в комнату к отцу. Коридор, дверь, едва уловимый запах разложения. Нет, не хотел – и не только из-за того, что покрывало кожу отца, что было у него под кожей.

В коридоре лежал большой мусорный мешок с грязной строительной робой, в которой отец вернулся домой. Вернулся таким. Дима выставил мешок в тамбур.

Он не знал, кому позвонить, с кем разделить страх и непонимание. Санитаров отец даже не пустил на порог (тогда он еще не научился говорить, только размахивал руками и мычал). Мать не брала трубку, зато каждые полчаса звонила Маша – не осталось чистых пеленок, Даник кричит… Как будто у него недостаточно болела голова.

Дима заглянул в комнату. Отец лежал поперек разложенного дивана, лицом к потолку, глаза открыты, правый наполовину скрылся под черным наростом.

Дима прикрыл дверь и прошел на кухню. Уронил лицо в ладони и заплакал.

Часы над угловым диванчиком показывали два часа ночи.

Отец заговорил поздним вечером. Словно до этого вспоминал, как это делать – наблюдал за сыном, учился у телевизора. «Скорая» уехала ни с чем.

Как случилось так, что болезнь вернулась? В один день, миг… Как такое возможно?

– Что-то пошло не так… – были «первые» слова отца. – Но они научатся, исправят… так, Димка?

А потом:

– Собрали неправильно.

Позже:

– Они так знакомятся. Познают нас…

Дима устроился в кресле в углу и закрыл глаза.

Ему удалось. За закрытыми веками прошло четыре часа.

Он проснулся оттого, что отец стоял на разложенном диване и скреб ногтями под потолочным плинтусом.

– Они не только там перемешали… они здесь перемешали… – бормотал отец. – И что-то от себя добавили… свои воспоминания, мысли… Этого ведь не было со мной, так, Димка? Димка… – шептал он, сцарапывая обои. Кожа на затылке растрескалась, шею покрывали кровяные язвы. – Зачем я это вижу?.. Они постоянно идут через миры… осматриваются и идут… Они заразили меня этим движением… Черная слизь, след из черной слизи… Димка, Димка, зачем?

И бился головой – фиолетовыми шишками и узелками – о стену.

– Папа, не надо. Ну сядь же!

– Они идут… идут к ядру… черная слизь… Ты поползешь за мной… Если сорвусь я, доползешь ты…

Отец говорил и говорил – точнее, бредил и бредил. Дима пытался его успокоить. Когда терпение иссякло, он закричал, просто закричал в потолок комнаты и, выбежав в коридор, схватил телефонную трубку.

Набрал номер скорой с твердым намерением в этот раз помочь санитарам сопроводить отца в машину… а потом – куда? В больницу? В дурку? Пока шли гудки, в голову пробрались кадры из научно-познавательной программы, которую он смотрел вчера вечером.

Времени было за полночь, в спальне стояла хрупкая тишина, Дима лежал перед телевизором, готовый в любой момент среагировать на плач сына. На экране вдоль длинной струны плыл, будто наполненный гелием, бугристый шар. Его тянули за собой две гадкие ножки, поделки из мясного фарша. Ножки ступали по струне, третья болталась сзади, она вступала в работу, когда шар натыкался на препятствие – отступал, проворачивался относительно струны и продолжал путь.

Вирус. Настырный бездушный вирус.

Единственная цель которого – проникнуть в ядро человеческой клетки и изменить ее. Превратить клетку в пустыню, уже ничем не напоминающую гармоничный мир.

Сделать мертвой и заразной.

Артем спустился к двери в подвал, надеясь, что та окажется заперта и эта затянувшаяся бравада закончится аргументом: «Я попытался».

Дверь была открыта, причем без следов взлома. Этим путем поднялся на поверхность дядя Сережа.

Этим путем сошел вниз Димка.

Сын дяди Сережи позвонил рано утром и попросил помочь. Голос старого дворового товарища испугал Артема. «Отец ушел, – сказал Димка. – Думаю, вернулся туда… на стройку». Димка спросил, может ли Артем пойти с ним на поиски. Артем не смог отказать. Оделся, захватил фонарик и спустился во двор, прошел через арку и увидел спину Димки, исчезающую за калиткой. Артем окликнул, но Димка не отозвался. До Артема долетел звук бьющегося стекла.

За дверью протянулся узкий пустой коридор. Артем уперся фонариком в гладкую стену, чиркнул по скобам металлической лестницы, которая спускалась вниз. Он сглотнул, уши заложило.

Он поискал выключатель.

Посередине потолка вспыхнул пунктир белых огней.

– Дима! – сказал Артем. – Эй, ты здесь?

Никто не ответил.

– Дежурка кричит! – позвал сидящий за рулем младший сержант Вазов.

Сержант Кульчий застегнул ремень, сплюнул бычок и выбрался из-за высоких сорняков, окруживших трансформаторную будку.

– Так ответь!

– Ты старший.

«Вот упырь», – незлобно подумал Кульчий, сунулся в открытое окно, взял передатчик и нажал тангенту.

Оперативный дежурный повторял позывной.

– Три-шесть-пять на связи, – сказал Кульчий. Вазов баловался с липучкой бронежилета, его длинное лицо имело скучающее выражение.

– Подскочи на… – Дежурный назвал адрес. – Там окна бьют.

– Понял.

Совсем рядом. Хотя чего удивляться. Будь иначе – их бы не дернули с места отстоя. Полицейские из Департамента охраны не входили в состав районных отделов. Их забота – срабатывание сигнализации вверенных департаменту объектов и вдавленные в панель кнопки экстренного вызова. Места, где автомобили охраны мариновались в ожидании вызова, располагались по углам и в центре условного квадрата-района. Кто-то сообщил о побитых стеклах, оперативный дежурный глянул на расстановку сил и средств и крикнул в рацию ближайшему к месту происшествия наряду. Группа задержания № 5, решайте ситуацию.

Кульчий забрался в машину, захлопнул дверь и потянулся на заднее сиденье за шлемом и бронежилетом. Вазов завел мотор и выехал с парковки.

На другом берегу замусоренной речушки высилась наполовину красная, наполовину красно-белая громадина ТЭЦ. Автомобиль вырулил на мост.

– Какой он сказал адрес? – спросил Вазов. – Это же стройка.

– Ну.

– Ты видел это здание? Где там окна бить?

– Может, внутри, – пожал плечами Кульчий.

Рация ожила оперативкой:

– Внимание нарядам! Ушел из дома Боровский Сергей Давыдович. Возраст пятьдесят пять лет. Проживает по адресу…

– Кучно сегодня бьет, – присвистнул Вазов. – Всё в районе ТЭЦ.

«Дом с мини-маркетом, – подумал Кульчий, – в котором работает Таня».

– …Местоположение неизвестно.

– Что у тебя с малой? – будто прочитав его мысли, спросил Вазов.

– С какой? – притворился сержант Кульчий.

– С рыжей.

– Ничего. Болтаем.

– Блин, мужик, у тебя автомат есть и шлем вон какой большой, а ты все только болтаешь, – Вазов хохотнул.

Говорить о Тане не хотелось. Вчера вечером Таню встретил после работы какой-то субтильный типчик: чмокнул в щеку, взял за руку. А Кульчий, прячась в тени трансформаторной будки, медленно отрывал белые лепестки и бросал под ноги. На душе сержанта было пусто и гулко.

Вазов затормозил перед воротами с огрызком таблички «…АСПОРТ ОБЪЕК…» и распахнул дверцу.

– Автомат не забудь.

Кульчий не ответил. Почти привык к шуткам Вазова.

Ворота оказались закрыты.

Как и другие, в конце забора.

– Ответственного, как я понимаю, искать бесполезно. – Кульчий задрал голову на здание. – Ну что, вскрываем?

– Погодь, тут еще одна дверь есть.

Они объехали стройку по восточной стороне и остановились в тени приземистых ветхих, еще совковых складов. На обшарпанной стене висел новенький рекламный щит – жителей микрорайона заманивали в парикмахерский салон.

– Усики не надо подровнять? – спросил Вазов.

Кульчий подошел к калитке.

– Открыто. – Старший сержант опустил щиток шлема и разложил приклад автомата. За калиткой, скорее всего, ничего серьезного (подростки пошалили да сделали ноги), но правила никто не отменял. Автомат он, впрочем, оставил висеть в походном положении.

Солнце было высоко, но почти не грело. Полицейские пошли по периметру, заглянули во внутренний дворик.

– Это что за окна такие? – задрав голову, спросил Вазов.

– По ходу, не окна, а прожекторы.

– Чудны дела твои…

– Кажется, я знаю, где звенело, – перебил Кульчий.

Заканчивая обход, они вышли к шеренгам бытовок. Стекла были разбиты как минимум в двух.

– Давай с той стороны, а я внутри посмотрю.

Вазов кивнул. Щиток он так и не опустил.

В группу задержания Вазов попал полгода назад, до этого патрулировал мемориальный комплекс. Нормальный мужик, несмотря на бескостный язык. Дома у него подрастали близняшки. Жена работала в городской больнице и вечно сватала Кульчию подруг. «Главное, не пациенток», – предупреждал Кульчий.

Бытовка стояла впритык к зданию, за спуском в подвал. Кульчий заметил, что дверь в подвал приоткрыта, но решил сначала проверить бытовку.

Не заперта.

Он вошел. Стол, стул, стеллажи с инструментами и груда заскорузлого тряпья под окошком, присыпанная битым стеклом.

Кульчий не к месту вспомнил, как, работая на маршруте, искал с кинологом пропавшую учительницу. Собака привела к кромке воды. В речке нашли человеческие пальцы. Прочесали кустарник – обнаружили тело. Лицо учительницы…

Груда шевельнулась.

Кульчий перехватил автомат за рукоять. Табельным оружием ему приходилось пользоваться только в тире. Медленно подошел, чтобы проверить.

Если это и была сваленная в кучу одежда, то он не видел отдельных предметов – только бугристую корку и глубокие трещины, как в высохшей грязи.

От накатившей смрадной волны – резкий тухлый запах – его качнуло назад. Он задел носком ботинка груду (только сейчас осознав, что она напоминает шар), и груда провернулась.

На Кульчия смотрело красное пятно.

Секунду или две, а потом прыгнуло вперед, заглатывая автомат и руки полицейского. Левую огромный шар откусил по локоть, у правой оттяпал кисть.

От неожиданной, безбожной боли Кульчий закричал. Ему показалось, что руки облили бензином и подожгли. Из обрубков хлынула кровь. Вместе с этим болевой шок перехватил горло – крик оборвался.

Тварь поглотила его руки.

Кровь попала на щиток, потекла жирными струями. Кульчий затряс головой и повалился на спину. Его била крупная судорога.

Он уже ничего не видел из-за крови – собственной крови, которая била в шлем из обрубка его руки, – но оставался в сознании, когда что-то почувствовал… что-то, кроме выжигающей боли… новую боль. Шар поедал его ноги. Как будто твари было мало его рук, его рук, которыми он мечтал гладить Танины волосы…

За этой мыслью была темнота.

Вазов снял автомат с предохранителя и разрядил магазин в «зубастика», который с чавканьем пожирал то, что осталось от сержанта Кульчия. Старый сериал ужасов, который он смотрел в юности, всплыл в голове почти сразу. Нажимая на спусковой крючок, Вазов – какая-то его часть – видел катящийся шар из злобных голодных созданий: шар прокатился по человеку, оставив одни косточки.

Цевье автомата скользнуло в ладони. Магазин опустел.

Верхняя половина Кульчия выпала из алой, широко распахнутой пасти. Бронежилет был пожеван, будто картон. «Зубастик» одеревенел. Из пулевых отверстий сочилась черная жижа. В голове Вазова все еще стоял отвратительный сухой хруст, с которым акульи зубы твари перемалывали человеческие кости. Он отступил, когда лужа крови коснулась его ботинок.

И ужаснулся тому, что его мозг по-прежнему был способен искать и находить эти неуместные сравнения.

«Как в той древней игре, – подумал Вазов. – В сучьем пакмане…»

Железная дверь валялась у колонны, на осколках плитки. Петли были сломаны, а сама дверь выглядела точно лист жести, по которому приложились молотом.

Артем задумался. Сколько этажей он оставил над головой? Огромная подземная парковка с внедорожником цвета хаки – раз; колоссальный коридор-пандус с зубчатыми рейками вдоль стен – два; коридоры, пронумерованные римскими цифрами, со встроенными снежащими мониторами и дверями без ручек – три; и вот теперь – круглый тамбур, который ведет в…

Его пустыню.

Вывернутую наизнанку пустыню, в которую он закапывается с головой. Быть может, только так он сможет вернуться… куда? к кому?

Вопросы не имели смысла. Как и цифры вместо названий в экспликации помещений. Какую функцию выполняло это здание? Что напоминало? Почти ничего… какие-то обрывки… стены больниц и офисных зданий… подземные парковки и камеры для временного пребывания заключенных… технологические помещения и перевернутые лифтовые шахты… Сколько он спроектировал таких, пустил по штрабам ручейки кабелей, расставил щиты и агрегаты, развел и подключил датчики…

Восприятие размылось, только одно чувство было четким – в припорошенных песком, штукатуркой и битым стеклом подвальных ярусах чувствовалась выборочная уборка. Кто-то или что-то убрал… следы человека. Живого или мертвого.

Артем услышал звук, слабый и скользкий. Звук доносился из помещения, куда некогда вела продавленная, сорванная с петель дверь. Ступая по песку и темным засохшим пятнам, он двинулся вперед. Бетонный пол был исцарапан. Он шагнул в проем.

Помещение было больным.

В дальнем верхнем углу квадратной комнаты висела огромная морщинистая опухоль, отмеченная крестом воспаленных шрамов. От опухоли по стенам и потолку разбегались бурые корни, покрытые красными волдырями и горчичными полосами. В липких полостях шевелились белесые усики.

Опухоль дышала. Артем не понимал, как нечто столь уродливое может быть живым, как может существовать, сокращаться и расширяться. Врастать в здание – ведь чудовищная аномалия именно это и делала: множила свои безумные клетки, гнездилась сгустками ткани в полостях стен, труб и вентиляционных каналов.

Сквозь армированную плитку из пола торчали согнутые костяные пальцы, словно ребра рептилии, сгинувшей миллионы лет назад. Участки стен, до которых не добралась зараза, темнели от влажных потеков. По всему потолку светили мощные лампы, некоторые не только через решетчатые кожухи, но и сквозь бурые уплотнения. В углу, по левую руку от Артема, стояли пластиковые коробки с каким-то тряпьем. Ответ нашелся быстро: строительные робы.

– Ты ведь меня слышишь? – спросил Артем, преодолевая отвращение.

Разумная опухоль. Мать «снегирей».

Его бархан.

Решится ли он перебраться через гребень, чтобы расплакаться от облегчения или изорвать лицо о зазубренные клыки боли?

Он повел взглядом и увидел красный огонек видеокамеры. Камера повернулась в чашечке из гниющей массы; несколько белесых нитей, опутывающих корпус, лопнуло.

Здесь есть люди, работники? Но ведь наблюдать можно и удаленно. Что-то ему подсказывало, что никто в здравом уме не будет сидеть в слепом здании, по соседству с этим.

Артем представил обесточенные городские микрорайоны, и свет в круглых окнах странного здания, и еще больше света, нет, поток чистой энергии, который вливается в сложные установки, намертво прикрученные к бетонному полу подвала, очень глубоко – люди в халатах спускаются на лифте, и наэлектризованное, искрящее поле, как пленка натянутое на, скажем, вращающийся металлический обруч, и неведомое создание, возможно, шар или принявшее форму шара, которое рвет «пленку» с другой стороны этой реальности, незримого мира…

(Или проще представить отравленную радиацией землю, в которой зреет черное уплотнение?)

Лоб вспотел. Футболка прилипла к телу. Куртка казалась тяжелой, очень тяжелой.

Артем оглянулся на тамбур. Он уже был готов повернуть назад, как вдруг опухоль издала хлюпающий звук. Воспаленное перекрестье раскрылось. Из брюха опухоли вывалилось человеческое тело.

Артем ошибся. Опухоль не рожала «снегирей».

Опухоль выблевывала людей.

Мужчина был голый, покрытый жирной бледно-зеленой слизью. Он казался мертвым. Артем не мог долго смотреть на его лицо. Его верхняя губа делилась пополам: расщелина поднималась к носовой полости – и не останавливалась. Красная трещина пробегала между неподвижными мутными глазами. Лицо мужчины словно рассекли мачете.

Охваченный ужасом, Артем понял, кто лежит на полу в луже слизи.

Молодой полицейский из «охранки». Опухоль что-то сделала с его заячьей губой…

Артему показалось, что глаза полицейского шевельнулись. Он не смог этого вынести.

Бросился в тамбур, оттуда по лестнице наверх. В щелях между металлическими ступенями он различил большое круглое пятно. Услышал чавканье.

«Снегирь» доел (кого? Димку?) и укатился в темноту.

Артем преодолел два пролета, остановился, и его вырвало.

В конце коридора прокатился – то сморщиваясь, то расширяясь – другой «снегирь».

Артем устремился в противоположную сторону. Этих созданий надо уничтожить; но – как? Он представил, как «снегири» набираются смелости и расползаются по городу, пожирают прохожих, а разумная опухоль в подвале… что?.. выблевывает переваренное «снегирями»? Как это работает – как гребаный телепорт? В мозгу мелькали хаотичные образы. Покрытое шишками и язвами лицо дяди Сережи. Разорванное пополам лицо молодого полицейского… Телепорт, который еще не разобрался с параметрами передаваемых объектов… который размешивает по телу тлеющие очаги раковых клеток… который…

Но ведь так не бывает. Из военных лабораторий и чего-то в этом роде не сбегают чуждые этому миру существа. Не лакомятся аборигенами. Не воссоздают их копии.

Почему нет?

На этот вопрос у него не было ответа.

Не останавливайся, не останавливайся!

В затенении слева, за внедорожником, шевельнулась какая-то фигура. Выкатилась, стала приближаться. Раскрылась огромной зубастой пастью.

Артем привалился к колонне.

Закрыл глаза, воскрешая в памяти предпоследнюю прогулку с сыном. Маугли познакомился в парке с белобрысым мальчиком, а Артем ходит с папой мальчика следом – чужие и в то же время не совсем незнакомые люди, скрепленные этим приступом дружбы их детей. Больше всего на свете ему нравилось смотреть, как сын играет с другими детьми, радуется, смеется. Маленький акт волшебства, горячего сердца.

– Ну, давай… – прошептал Артем.

«Снегирь» остановился.

– Передумал?

Артем махнул рукой и пошел к выходу.

На стройке суетились люди в военной форме. Многие были в противогазах. Один возился с матово-черным чемоданчиком, из которого тянулись разноцветные провода. Часть забора отсутствовала, Артем не нашел пролета с калиткой. В воздухе висел запах гари. У бытовок стоял странный грузовик с закрытым пирамидальным кузовом – темно-зеленый, угрюмый, с решетками на окнах; на желто-красном опознавательном знаке было замазано слово «ЛЮДИ».

Высокий человек в противогазе схватил Артема за рукав и толкнул к грузовику. Но тот, что стоял у кабины, сутулый и горбоносый, был занят прибором, похожим на телевизор. Он выругался в балаклаву и постучал по прибору ребром ладони.

Остальные просто не обращали на Артема внимания.

Он вывалился в распахнутые настежь ворота, едва не попал под колеса маленького черного танка, который почему-то направлял орудие на ТЭЦ, вжал голову в плечи, когда станция грянула испуганным гулом, и побежал.

Его не окликнули, не попытались остановить. Артем испытал облегчение, что не надо никуда звонить, никого вызывать – военные уже на месте, разберутся.

Начался дождь. На парковке супермаркета скучали таксисты.

Уже в машине, на полпути к Маугли, ему внезапно стало страшно – он медленно опустил глаза и осмотрел себя, ожидая увидеть черно-красную строительную робу.

Джинсы, ветровка, мокрая от пота футболка. Он ощупал все это – для верности. Закрыл глаза и тяжело вздохнул. Затем опустил стекло, чтобы капли дождя падали на лицо.

Маугли бросился ему на шею. Волосы сына пахли яблоком.

– Оставайся здесь, я наготовила, – сказала Нелли, уже нарядная, с прической.

Он согласился. Согласиться было легко.

Горела ТЭЦ – на другом конце города, в его воображении. Он видел это.

Несмотря на пережитый кошмар – или, скорее, благодаря пережитому кошмару – он чувствовал эйфорию. Жизнь чувствовал! Да, был и страх, липкий и комковатый, но Артем использовал этот сгусток как батарейку.

Горела ТЭЦ. Это было не только видение, но и мысль. Мысль-заноза.

Что она значит?!

Он неожиданно понял. «Потом заснула, и там ТЭЦ в огне. У меня бабушка была ведунья…» Комментарий в Интернете. Надо найти ту девушку или женщину… может, она…

«Глупость, какая глупость».

«Снегирь» не тронул его на подземной парковке, потому что на какое-то время пустота внутри него отступила, изгнанная воспоминаниями о сыне или уродливым азартом выживания, – и «снегирю» это не понравилось. Они хотели другого. Они питались другим.

Одиночеством? Безразличием? Покорностью?

За окном поднималось, наползало что-то огромное, шарообразное, черное; катилось, проворачиваясь красным.

«Радиация, эксперименты, как же… Мы сами их приманили… Новый район, молодые, отстраненные, потерянные… пузырьки газа в мутной жидкости, и хорошо, если внутри семьи, а то ведь и по отдельности пузыримся…»

– Не отдам, – сказал Артем, – больше ни капли.

– Что? – спросил Маугли.

– Ничего. Танцуй, пожалуйста, танцуй.

Маугли выключил свет. В темной комнате горел экран телевизора. За окном, на другом конце города, горела ТЭЦ, горело слепое здание, пламя проворачивалось, шуршало, росло, но Артем смотрел на Маугли, только на танцующего Маугли, на него одного, отвлекаясь лишь на мысль (они не увидят, если мы будем счастливы, нас не увидят), которую тут же растоптал, размазал, а может, мысль ушла сама, потому что была правильной и кроткой, и ничего не осталось, кроме танцующего в мерцающей темноте сына, – и так это было хорошо.

Дмитрий Лазарев, Кирилл Малеев

Сверлящие

Денис корпел над сайтом интернет-магазина сантехники, когда впервые услышал этот звук.

Сначала он походил на шуршание жука в картонной коробке, но быстро набрал силу, превратившись в дребезжащий визг. Кто-то из соседей целеустремленно вгрызался в стену с помощью дрели или перфоратора.

Денис поморщился. Только этого не хватало – на часах начало девятого, у него горит важный заказ, а соседи затеяли ремонт. Ни раньше, ни позже!

Обычно он работал под музыку, если нужно было интегрировать шаблон сайта, дорабатывать публичные страницы или программировать какой-нибудь простой скрипт, но сегодня судьба подкинула ему подарочек в виде неочевидного бага в чужом коде, из-за которого у клиента в самый разгар рекламной кампании намертво падал сайт. Все это означало, что работа была сверхсрочная, сложная и требующая крайней сосредоточенности.

Квартира, которую арендовал Денис, находилась в недавно сданном доме-муравейнике на окраине Питера. Этажи, словно пчелиные соты, состояли из крошечных студий, отчего шум ремонта в квартирах у въезжающих жильцов постоянно тревожил соседей – особенно в первые месяцы. Постепенно все расселились, обустроились и перестали буравить дыры в стенах, однако то и дело тому или иному требовалось повесить новую полку, картину или телевизор, и тогда в дело шел перфоратор. Звуки отлично разносились по зданию, без труда проникая сквозь тонкие бетонные перекрытия и хилую шумоизоляцию. Обычно Денис относился к этому с пониманием, но именно сейчас он предпочел бы посидеть в тишине. И надо же так совпасть, что как раз сегодня среди полутора тысяч квартир посверлить задумали именно его соседи. Закон подлости, не иначе!

Незримая дрель за стеной продолжала надрываться. Денис уткнулся в монитор, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на задаче.

Сайт, симпатичный на первый взгляд, под капотом представлял собой помойку. Предыдущий разработчик, явно не самого высокого класса (а может, фатально ленивый), оставил после себя мешанину спагетти-кода, сваленные в кучу куски пхп-скриптов, разметки и стилей, а также несколько серьезных уязвимостей. Вместо привычного апи для обращения к базе Денис обнаружил самописные функции, в которых зияли такие дыры, что он буквально схватился за голову. Системы контроля версий не было и в помине.

Строчки с кодом, синтаксически подсвеченные средой разработки, начинали сливаться перед глазами. Он работал уже четвертый час, полностью переписав за это время запрос, из-за которого переполнялась память и падал сервер, однако с функционалом акции, по которой посетители сайта покупали наборы товаров со скидкой, до сих пор оставались проблемы. Денис в который раз запускал скрипт покупки, внимательно отсматривая данные в отладчике, но жужжание дрели за стеной здорово отвлекало.

Прошло полчаса. Он сделал перерыв на кофе в надежде, что соседский ремонт скоро завершится, но этого не случилось – напротив, шум только усилился. Отвратительное «вррррррврррррржжж», повторяющееся с небольшими перерывами, действовало на нервы. Кажется, за стеной жила молодая пара – пару раз Денис сталкивался с ними в лифте, но лиц не помнил. Помянув соседей недобрым словом, он вновь сел за компьютер.

Обеспокоенный заказчик бомбил в мессенджер: свежеоплаченная реклама, по его мнению, гнала покупателей на сайт косяками, будто рыбу на нерест, и разобраться с проблемой требовалось незамедлительно. Атакуемый пуш-уведомлениями, очередью всплывающими в углу экрана, с одной стороны, и ревом перфоратора – с другой, Денис почувствовал, что звереет. Заткнув уши пальцами, он бормотал себе под нос, проговаривая выданную отладчиком информацию, – трюк, раньше помогавший ему готовиться к экзаменам.

– Функция проверяет принадлежность пользователя к группе… если да, то лезем в категории товаров и делаем допзапрос к БД, получая признак акции… здесь свитчер – попадаем на второе условие, скидка восемь процентов… выражение возвращает ноль, и…

Визг дрели продолжал ввинчиваться в мозг. Денис злобно посмотрел на часы – время подходило к десяти. Еще немного, и он сможет на законном основании потребовать тишины. Какого хрена они там копаются? Этой пары часов с лихвой хватило бы, чтобы просверлить стену насквозь.

Поднявшись, он приложил ухо к стене в надежде разобрать, что происходит по ту сторону. В этот момент перфоратор умолк. Выждав несколько секунд, он вернулся за компьютер. Тишина стояла оглушительная.

Облегченно вздохнув, Денис вновь занялся отладкой и почти сразу наткнулся на ошибку. Сравнение переменных в условии оказалось без приведения к одному типу! Банальность, неуловимый характер которой мог объяснить лишь замыленный взгляд. Он быстро исправил код, и скидка наконец оформилась.

ВВВРРРРРЖЖЖЖЖЖ!

– Да твою мать! – чертыхнулся он.

Это было уже за гранью. Не в одиннадцатом же часу! Горя праведным гневом, он поспешно обулся и вышел в подъезд. Ему пришлось стучать несколько раз, прежде чем соседская дверь приоткрылась.

– Здравствуйте! – сказал Денис, когда в проеме показалась мужская фигура. – Я из двести тридцатой квартиры.

– Здравствуйте.

Сосед, высокий парень с усталым лицом, выглядел на два-три года старше него. Одет по-домашнему – в мягкие тапочки, шорты и линялую футболку.

– У вас ремонт? – чувствуя, что теряет уверенность, спросил Денис. – Можно попросить не сверлить до завтра?

На физиономии соседа появилось удивленное выражение:

– Мы ничего не сверлим.

– Как – не сверлите? – Денис ошарашенно посмотрел на него. – Кто же тогда…

– Так – не сверлим. Ремонт мы уже месяц как закончили. Все, что надо, давно просверлено.

– Но…

– Артем, ты скоро? – позвал женский голос из глубин соседской квартиры.

– Сейчас иду! – не поворачивая головы, ответил парень.

– Кто там у тебя?

– Да сосед из двести тридцатой. Спрашивает, кто сверлит.

– Никто не сверлит!

– Вот и я о том же.

Денис прислушался, пытаясь расслышать звук работающего перфоратора и доказать соседям свою правоту. Но, как на зло, ничего не услышал.

– Может, это другая квартира? – иронично улыбаясь, предположил парень. – Выше или ниже. Хотя тут такая слышимость, что мы бы заметили.

– Может быть. Ладно, извините.

Когда дверь закрылась, Денис поплелся к себе, но остановился на полпути. Поразмыслив, он действительно не смог припомнить, с какой стороны доносился противный сверлящий звук. Казалось, сверлили со всех сторон сразу. Но в квартире справа, двести двадцать девятой, никто не жил, как и в квартире сверху. Оставалась квартира снизу. Кто там поселился, Денис не знал. Если молодая пара ни при чем, то, возможно, виноват сосед этажом ниже.

Денис спустился по лестнице, нашел нужную квартиру. С той стороны двери до него донеслись приглушенные звуки, похожие на взрывы и стрекот автоматных очередей.

Денис позвонил в звонок. Подождал. Затем позвонил снова.

Ответа не было.

Почувствовав, что теряет терпение, он постучал в дверь – сначала костяшками пальцев, потом кулаком.

– Да иду, иду! – раздалось за дверью.

Звуки взрывов стали тише; с той стороны послышались торопливые шаги.

– Чего долбишься? – открыв дверь, спросил хозяин квартиры. – Мешаю?

Перед Денисом стоял фриковатый юноша лет двадцати в майке с дурацким принтом и зауженных джинсах, давно не знавших стирки. Обе руки парня были забиты аляповатыми татуировками, а в украшавшие мочки его ушей «тоннели» Денис без труда смог бы просунуть палец.

– Привет. Я твой сосед сверху. Ты ничего не сверлишь?

– Чего? – опешив, переспросил фрик.

– Сверлит кто-то, говорю, – теряя терпение, повторил Денис. – Я уже спать собирался, а тут кому-то посверлить приспичило. Не тебе, случайно?

– А-а-а… Не-е-е, чувак. Это мне мозги каждый день сверлят: сначала преподы, потом родаки… А я тут в «контру» по Сети херачусь. Я думал, тебе шум мешает, и ты разбираться пришел. Тут у меня на этаже соседи пожилые, так они тоже всю плешь проели: музыку громко не включай, матом не ругайся…

Денис слушал его вполуха. Соседская студия была погружена в темноту, светился лишь экран ноутбука, на котором проходила сетевая баталия. Похоже, этот чудик тоже не сверлил. Но тогда кто?

– Ты глянь, если не веришь, – сказал геймер, включая свет. – Проходи, не стесняйся.

Денис переступил порог. При включенном свете жилище любителя «контры» напоминало бомжатник или наркопритон – парень явно не парился с уборкой. Обои на стенах были подраны и залиты непонятной гадостью; на полу валялись окурки и грязное тряпье. Просто удивительно, насколько быстро парень успел засрать новую квартиру… Но ничего похожего на бетонную пыль или свежие дырки в стенах Денис не обнаружил, а их должно было быть немало. За два часа работы неведомый сверлильщик изгваздал бы стены вдоль и поперек.

– Да, меня Леха зовут.

– Денис.

– Будем знакомы, в общем.

Кивнув, Денис еще раз внимательно осмотрелся. Никаких следов ремонта. Да и сам Леха не походил на человека, знающего, с какой стороны браться за перфоратор.

– Не играешь? – Не дожидаясь ответа, Леха взял со стола недоеденный бутерброд и принялся жевать, роняя крошки на клавиатуру.

– Нет, не играю, – брезгливо отворачиваясь, ответил Денис.

– Жаль. А то покатали бы – у меня ноут старый, если че, на ходу, «контру» потянет… Я вообще на заочке учусь, вставать рано не надо. Вот и рубимся с пацанами до утра.

– Ладно, спасибо. Извини, что потревожил.

– Да без базара. Заходи, если че.

Денис поднялся на свой этаж и уже собирался открыть дверь, когда в голову пришла неожиданная мысль. Чувствуя себя злоумышленником, он подкрался к двери двести двадцать девятой квартиры, в которой, по его сведениям, никто не жил, и приник ухом к холодному железу. По ту сторону ничего не происходило. Выждав для гарантии пару минут, он сдался.

Очевидно, сверлили в двести тридцать первой, та парочка – больше некому. Но зачем скрывать это от него? Извинений бы вполне хватило…

Дома стояла благословенная тишина. Денис поужинал, с подозрением поглядывая на стену – а ну как вновь завизжит сверло? – потом принял душ и отправился на боковую. Измученный за день, он уснул почти сразу после того, как опустил голову на подушку.

ВВВРРРРРЖЖЖЖЖЖ!!!

Денис подскочил от неожиданности. Резкий, пронзительный звук раздавался, казалось, над самым ухом. Кто-то неистово работал перфоратором – так громко, будто сверло уже продырявило стену насквозь и вращалось у лица. Темнота вокруг скрипела и скрежетала.

Он потянулся за телефоном и возмущенно крякнул. Часы показывали три ночи.

Сомнений не оставалось – точно, двести тридцать первая! Стена вибрировала, и даже стоящая вплотную к ней кровать почти ходила ходуном. Денис почувствовал, как внутри него все закипело от злости. Ему едва хватило терпения натянуть штаны – не бежать же на разборки в одних трусах!

«Совсем охренели, суки!» – подумал он, выскакивая в коридор.

Охваченный праведным гневом, Денис колотил кулаком и пинал соседскую дверь, наверное, минут пять, прежде чем замок торопливо защелкал. Перфоратор уже затих, но в этот раз он не собирался отступать. Когда силуэт соседа появился в проеме, Денис оттолкнул его и ввалился в квартиру.

– Эй, какого хрена…

Сосед попытался схватить его за руку, но Денис успел проскользнуть в комнату. В полумраке проступали контуры мебели, подсвеченные светом луны. Пальцы почти сразу нашарили выключатель, и Денис не раздумывая щелкнул им.

Кто-то пронзительно завизжал.

Он был настолько готов увидеть развороченную стену, пыльный пол, брезент и прочие следы ремонта, что застыл с глупым видом, когда мягкий белый свет залил уютную квартирку. Нигде не было ни одного высверленного отверстия. На широкой кровати прямо перед ним, не умолкая, визжала полуобнаженная симпатичная девушка, силящаяся прикрыться одеялом.

Но ведь кто-то же сверлил, черт побери!

– Это… я…

Тяжелая рука впилась в плечо. Мелькнуло перекошенное от ярости лицо соседа, а потом в правом глазу взорвалась граната и сзади что-то пребольно ударило по затылку В голове на миг помутилось.

Придя в себя, Денис обнаружил, что лежит на полу. Лицо горело огнем, а под глазом явно набухал синяк. Кажется, он отключился на пару секунд, потому что девушка с кровати куда-то исчезла. Над его головой возвышался сосед, длинный как фонарный столб. Он сжимал внушительные кулаки, явно намереваясь пустить их в дело. Денис примирительно поднял руки.

– Всё, всё… спокойно…

– Ты торкнутый? Ты под чем вообще?

Говорить с пола было неудобно, но сосед не опускал кулаки, и Денис счел за лучшее оставаться на месте.

– Нет, я… нет, – он поднял взгляд на собеседника. – Я спал, проснулся оттого, что опять начали сверлить, ужасно громко… а кроме вас, понимаешь, вроде бы и некому. Вот я и… ну, завелся.

Из дверного проема опасливо выглянула девушка. На ней была розовая пижама с мультяшными котятами.

– Меня за день этот визг и так замучил, а я сложный проект пилил… короче, полный фарш…

Сосед отступил на шаг, скрестив руки на груди.

– Никто ничего не сверлил, ни сейчас, ни раньше, – заявил он раздраженно. – Я еще тогда тебе сказал. Мы бы услышали – не знаешь, что ли, какой у нас дом? Кто-то чихнет в ванной, и через три квартиры желают «будь здоров!»

Денис непонимающе смотрел на него. О чем он, черт побери, говорит? Как можно было не услышать всю эту какофонию?

– Но я отчетливо слышал…

– Тебе, может, к врачу сходить? Или того, отдыхать побольше. А то с переутомления чего только не бывает.

Денис осторожно поднялся на ноги. В голове гулко бухала кровь. Как бы не было сотрясения – тут действительно что-нибудь слышать начнешь…

– Может, и надо, – неуверенно согласился он.

Если сосед не врал, а скорее всего, так оно и было – кто стал бы терпеть этот ночной сверлеж? – картина вырисовывалась пугающая. Получается, его уже сутки преследовали навязчивые и ужасно реалистичные галлюцинации…

– Ну, я пойду…

– Давай, друг, топай.

Сосед положил руку ему на плечо, увлекая к выходу. Они прошли мимо девушки, исподлобья наблюдающей за Денисом, и хозяин квартиры открыл перед ним дверь.

– Надеюсь, больше не будешь долбиться? – с иронией спросил он. – А то смотри, полицию вызовем.

– Нет, и вообще… извини, если что. Не подумайте, что я какой-то там псих… просто, наверное, был тяжелый день. Меня вообще Денис зовут, кстати.

– Артем. – Сосед усмехнулся. – Вот и познакомились!

Когда сосед захлопнул дверь, Денис вернулся к себе. Оказавшись в квартире, он на минуту замер, прислушиваясь к ночной тишине, потом тряхнул головой, чувствуя себя полным кретином. Ничего. Тихо и спокойно, как и должно быть в это время суток.

В ванне он взглянул в зеркало, потрогал набухающий на скуле фиолетовый синяк. «Ну и видок!» – подумал он, скривившись. С синяком, красными от недосыпа глазами и отросшей щетиной Денис стал похож на алкаша, недавно вышедшего из глубокого запоя. Оставалось только порадоваться, что ему не надо ходить на «нормальную» работу, где коллеги наверняка стали бы задавать неудобные вопросы и упражняться в петросянстве. Впрочем, помятая физиономия беспокоила куда меньше, чем та непонятная хрень, что происходила в голове. Ведь если никто не занимается ночным ремонтом, то с ним явно что-то не в порядке – паранойя или галлюцинации, а то и чего посерьезнее.

«Перетрудился или реально крыша едет?» – испуганно подумал Денис.

Мысль о том, что он сошел с ума, встревожила не на шутку. Отправляться в заведение для скорбных разумом совсем не хотелось.

Вязкая ночная тишина казалась почти осязаемой. Денис бродил по студии, поглядывая на висящие над столом часы. Большая стрелка вплотную приблизилась к цифре «четыре», но спать не хотелось. Каждую минуту он ждал, что томительное безмолвие внезапно нарушит знакомый металлический стрекот, но ничего не происходило. Тишина действовала на нервы едва ли не сильнее, чем звук перфоратора. Чтобы отвлечься, Денис зашел на сайт фрилансеров, полистал список заказов. Некоторые из них представляли интерес, но откликаться не хотелось. Мысли путались в голове, не давая сосредоточиться. Непонятные события этой ночи выбили его из привычной колеи. Возможно, все вернется в норму, если сделать перерыв на два-три дня: отвлечься от работы, съездить за город, встретиться с университетскими друзьями, которых не видел много лет…

«Да, пожалуй, это должно помочь», – решил он.

Посидев в Интернете еще час, Денис наконец сдался: выключил комп, рухнул на кровать и уснул не раздеваясь.

Утром он вновь проснулся от звука работающего сверла. Невидимый инструмент яростно жужжал и скрежетал, отдаваясь противным звоном в ушах. Выдернутый из сна, Денис прикрыл голову подушкой, но это не помогло – звук легко проходил сквозь жалкую синтепоновую преграду и вонзался прямо в мозг.

ВВВРРРРРЖЖЖЖЖЖ!!! – надрывался перфоратор, буравя стену. – ВВВРРРРРЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖЖ!!!

«Да что же это такое?!» – мысленно взмолился он.

На сей раз звук показался Денису громче и отчетливее вчерашнего. Металлический лязг отдавался в висках барабанной дробью, потом боль перетекла на затылок. Ему показалось, что еще две-три минуты, и черепная коробка взорвется изнутри, как перезрелый грейпфрут.

– Прекратите! – заорал он невесть кому. – Хватит!!!

– ВВВВРРРРРЖЖЖЖЖЖ!!! – тут же отозвалось в голове. Неведомый мучитель словно издевался над ним.

Трясущимися от волнения руками Денис схватился за голову, отшвырнув бесполезную подушку. Указательный палец внезапно нащупал крупную шишку, которой – он был в этом уверен – вчера вечером не было. Казалось, вибрация исходила как раз из этого места, волнами растекаясь по всей голове.

Перфоратор внезапно замолк, словно владелец инструмента сделал перерыв. Воспользовавшись передышкой, Денис панически ощупал шишку. Странный нарост размером с перепелиное яйцо был скрыт волосами, но легко обнаруживался, если коснуться затылка. Еще от него исходило тепло, словно эта часть головы нагрелась на солнце. Денис прокрутил в голове события вчерашней ночи. Кажется, он приложился затылком об стену, когда сосед двинул ему кулаком. Это могло объяснить появление шишки, но тогда она отозвалась бы болью на малейшее прикосновение.

Подгоняемый паникой, Денис рывком поднялся на ноги и подбежал к компьютеру. Торопливо нажал кнопку питания. Череп едва заметно вибрировал, в ушах стоял странный гул, словно внутри головы завелся пчелиный улей.

Когда система загрузилась, Денис открыл браузер и торопливо вбил в поисковую строку несколько слов. Всезнающий «Гугл» выплюнул кучу материалов и ссылок на статьи разной степени научности. Открыв первую вкладку, он углубился в чтение. Затем открыл другую, третью, пятую, десятую… Прочитанное не прибавило оптимизма. В ответ на поисковый запрос сайты выдавали примерно одинаковую информацию – с такими симптомами у него могло быть что угодно: от банальной мигрени и эффектов, сопровождающих травмы головы до опухоли мозга. Прогноз тоже отличался, варьируясь в широком диапазоне от «ерунда, само пройдет» до «готовь место на кладбище». На кладбище Денис пока не собирался, но было ясно, что без квалифицированной помощи не обойтись.

Чертыхнувшись, он ввел другой запрос. Поисковик выдал перечень клиник Петербурга, предоставляющих медицинские услуги – только плати денежку. Вот только он не очень-то представлял, к какому именно специалисту ему стоило обратиться – хирургу, психиатру или…

Следующий «ВРРЖЖЖЖ» был коротким и резким, словно боксерский хук. В затылке кольнуло, а потом Денис услышал, как что-то с мягким стуком упало на пол позади него.

Он повернулся и сфокусировал взгляд на круглом белом предмете размером с пятирублевую монету. Предмет был в потеках чего-то густого и красного, а с одной стороны у него росло нечто похожее на волосы.

Ему потребовалось время, чтобы осознать, что именно лежало на полу. Денис машинально коснулся головы и с ужасом понял – шишка исчезла. На ее месте в голове зияла дыра, размеры которой в точности соответствовали валяющемуся на полу кусочку черепа. Пальцы легко соскальзывали внутрь, погружались в глубину, не встречая сопротивления.

Ему сделалось дурно, к горлу подкатил ком тошноты. Пальцы, исследующие затылок, пронзила дрожь.

«Я сплю, – в ужасе подумал он. – Пожалуйста, пусть это будет сон!»

Указательный палец прошелся по идеально ровному краю дыры, опасливо нырнул внутрь, коснулся чего-то теплого, податливого, влажного. В следующую секунду Денис заорал, отдернув руку, с колотящимся сердцем осмотрел пальцы, блестящие от влаги. Стараясь не думать о том, что только что пощупал.

Боли не было. На самом деле он вообще ничего не почувствовал, будто погрузил фалангу пальца в желе или тыквенный суп.

Он сорвался и опрометью бросился в ванную. На туалетном столике лежала расческа, с тыльной стороны которой имелось небольшое зеркальце. Схватив расческу, Денис встал напротив висящего над умывальником зеркала, пытаясь рассмотреть затылок. Руки дрожали, поймать отражение удалось не сразу. Но когда удалось…

Он не ошибся. В затылке зияло чернотой глубокое отверстие, по краям которого застывали коричневатые сгустки крови.

Денис ухватился за край раковины. Дальняя стена ванной комнаты странно плыла, сердце бешено колотилось где-то под кадыком. Только сейчас он наконец понял, почему оглушительный визг сверла не мешал соседям. Сверлили внутри его головы – как бы дико это ни звучало.

На висках вздулась паутина вен, глаза лихорадочно блестели. «Бред, ну что за бред, человек не может жить с дырой в черепушке… и уж конечно изнутри не будет сверлить перфоратор!»

Медленно подняв руки, он снова навел зеркальце на невозможное отверстие. Идеально ровный круг с заляпанными кровью краями (натекло куда меньше, чем следовало бы при такой ране), слой черепа толщиной в несколько миллиметров, что-то серое за краями дыры и кромешная тьма в глубине. Денис провел пальцем по краю, убирая слипшиеся волосы, скосил глаза изо всех сил, стараясь рассмотреть что-нибудь внутри, но не смог – стоило повернуть зеркало перпендикулярно отверстию, и заглянуть в отражение мешала собственная голова.

Направив зеркальце так, чтобы видеть все как можно подробнее, он осторожно ощупал указательным пальцем края черепа, прислушиваясь к ощущениям. Погрузил кончик пальца внутрь, на длину фаланги. Потом засунул в дыру весь палец целиком.

Неожиданно желудок взбунтовался, и Денис, согнувшись, выплеснул остатки ужина в раковину. Пошатываясь от головокружения, он открыл кран и припал к струйке холодной воды; потом вернулся в комнату и рухнул в кресло.

«Я засунул в голову палец! Целиком!»

Голова кружилась, пальцы дрожали, но в целом он чувствовал себя нормально – для человека, который только что трогал собственные мозги.

Экран монитора все еще горел. Свернув браузер, Денис запустил скайп и с рабочего аккаунта позвонил на личный, авторизованный на телефоне. Принял вызов, включил фонарик – и, заведя руку за голову, заглянул в дыру на затылке.

Изображение с камеры телефона оставляло желать лучшего. Денис подался вперед, всматриваясь в режущие глаза пиксели на экране.

Там, в глубине отвратительно ровной, круглой дыры, облепленной мокрыми от сукровицы волосами, в наплывах серого, влажновато блестящего мозга, угнездилось что-то черное.

Он вертел телефон так и эдак, и никак не мог понять, что там бликует в глубине – то ли это шум от низкого разрешения видео, то ли спинномозговая жидкость, то ли десяток крошечных глазок, пялящихся на него…

Черное нечто слабо пульсировало. Или это дрожали взмокшие пальцы, сжимающие гаджет?

Взяв со стола карандаш, он осторожно погрузил его в дыру и, подсвечивая фонариком, поднес к поблескивающим капелькам глазков – там, на черном. Легонько ткнул.

В следующий момент Денис увидел перед собой ножку кровати. Комната встала набок, впечатавшись в левую щеку, голова вибрировала, словно электромассажер, включенный в розетку. Он пошевелился, и затекшие мышцы шеи отозвались тянущей болью.

Он грохнулся в обморок, после того, как…

Денис сел на полу, подобрав ноги. Рядом обнаружился телефон с безнадежно разбитым экраном. Он поднял гаджет, попытался разблокировать – без толку.

Что произошло?

Сознание балансировало на грани черноты, то соскальзывая в нее, то вновь появляясь на поверхности. Он упал… когда разглядывал дыру. Точно, дыру…

На полу чернел знакомый кругляш. Наклонившись, Денис поднял его, ухватив двумя пальцами за клок волос.

Изнутри его череп был грязно-белым, с неглубокими бороздками. Несколько миллиметров кости, прослойка кожи с крошечными волосяными луковицами…

Некоторое время Денис рассматривал находку, а потом безотчетным движением поднес к голове и аккуратно приложил к дыре. Вдавил, будто пробку в бутылку.

Будто фрагмент пазла в мозаику.

Будто затычку в бочку.

«Хватит!» – оборвал он сам себя, на ощупь проверяя результат. Кругляш встал на место как влитой.

С трудом поднявшись, он вытащил бинт из комода и перемотал голову. Сойдет на время, а потом… Потом…

Мысли путались. Денис выключил компьютер и направился в постель. Наверное, следовало вызвать «скорую» – но этим он займется позже, сначала нужно прилечь… Да, прилечь. Немного отдохнуть.

Тут его взгляд упал на капельки крови, образующие пунктирный след на полу. В том месте, где след обрывался, Денис обнаружил собственную электродрель, валяющуюся в углу за столом. На сверло была надета самая тонкая насадка для сверления труб. Снизу натекла кровавая лужица. Он наклонился, чтобы разглядеть инструмент поближе. Дрель он купил перед заселением, чтобы просверлить дырки для карниза, и с тех пор больше к ней не притрагивался. После ремонта Денис закинул ее на балкон в коробку от системного блока, где она должна была лежать и поныне.

Должна была, но не лежала.

Как она здесь оказалась?

– Долго ты еще будешь отрицать очевидное?

Голос звучал отовсюду и ниоткуда. Денис не удивился, словно только этого и ждал. Бестелесный голос казался логическим продолжением того, что происходило с его головой, а потому занимал Дениса гораздо меньше, чем валяющаяся на полу электродрель.

Какого черта она делала в комнате? Почему в крови?

– Они лишь прикидывались невинными ягнятками, ты же знаешь. Ты же знаешь, как все было. Они доводили тебя днем и ночью, не давали спать. Хотели забраться в твою голову. И добились своего.

Денис поднял дрель и коснулся пальцем режущей кромки сверла. На подушечке осталась тонкая кровавая полоса. Почувствовав головокружение, он схватился за край стола свободной рукой и крепко зажмурился, ожидая, когда приступ отступит. Под марлей отчаянно зачесалось. Когда дурнота прошла, Денис машинально коснулся затылка. В том месте, где в голове зиял провал, марля намокла и прогнулась внутрь.

– Да, они тебя сделали, – издевался Голос. – Посмотри, во что ты превратился!

Гудение в голове нарастало. Денис сдавил виски пальцами – ему казалось, что лоб вибрирует, будто колокол, по которому коротко, но хлестко приложили металлическим языком. Невидимый Голос вливался в уши потоком ледяной воды:

– ПОСМОТРИ!

Он увидел отражение в оконном стекле. На него смотрел осунувшийся растрепанный человек с глазами древнего старика. Лицо казалось незнакомым – глубокие тени залегли вокруг глаз, лоб изрезали морщины, уголки губ опущены в недовольной, горькой гримасе. Отражение слегка подрагивало, как на плохо настроенном телевизоре. Порой в пробегающей ряби Денису казалось, что он видит себя прежнего – будто две картинки наслаивались одна на другую. Голос был неумолим:

– Убедился? От тебя практически ничего не осталось. Они выпили тебя.

Выпили!

Выпили!

Выпили!!!

Гул в черепной коробке превратился в набат. Марля на затылке пропиталась насквозь; вязкая теплая капля поползла по шее, потом скатилась по спине между лопаток.

– Забыл, что они сделали? Ты забыл?!

Силуэт в отражении исчез, на стекле появилась другая картинка. Похоже, была ночь, но он различал каждую деталь. Денис увидел свою комнату и самого себя, распластанного на кровати лицом вниз. У изголовья стояла знакомая фигура – сосед из двести тридцать первой. Он усмехался. Черты лица, вытянувшиеся и острые, мало походили на человеческие. За ним во тьме прихожей что-то зашевелилось – обнаженная девушка, вползшая в дверной проем на четырех конечностях, по-крабьи забралась на кровать и придавила тело своим весом. Ее вьющиеся волосы ниспадали спереди, полностью закрывая лицо.

Сосед, подняв электродрель, приставил сверло к его затылку и нажал на кнопку.

Голову Дениса пронзила такая острая боль, что сознание на миг помутилось. Когда черные хлопья, плавающие в глазах, медленно истаяли, он увидел в отражении, как девушка, склонившись над его двойником, сдвигает в сторону свои локоны. Вместо лица обнаружилась зияющая воронка, из которой наружу выползал, влажно блестя и извиваясь, длинный слюнявый язык. Жуткая голова подалась вперед, и язык жирным червем скользнул в дыру в черепе, погружаясь все глубже, а потом начал сокращаться, словно содержимое черепной коробки высасывали через соломинку.

Он вскрикнул и взмахнул руками, прогоняя кошмарное видение. Тюль шевельнулся, комната пошла рябью, и через секунду на Дениса вновь смотрело его перепуганное отражение.

– Они выпили твои воспоминания, – сказал Голос. – Твои жизненные соки. Скоро от тебя вообще ничего не останется… Если только мы этого не исправим.

Денис тяжело задышал, прислушиваясь. Голос обволакивал, Голос понукал. Голос рассказывал, что ему делать…

– Не забывай – они лишь притворяются людьми.

Денис склонился и поднял электродрель. Приятная тяжесть инструмента укрепила чувство, что он поступает правильно. Он отыскал в шкафу сумку и положил туда дрель. Затем прошел на балкон, взял из ящика молоток и моток бельевой веревки.

Из темноты прилетел хедшот, заставивший Леху вздрогнуть. Появившийся из-за ящика «кемпер» издевательски тегнул смайлик на стене над его поверженным трупом и, дропнув оружие, подхватил Лехину оброненную «мухобойку».

– Пацаны, я двухсотый, – сообщил он в микрофон. – На сегодня все, офф. Всем пока!

Скайп-конференция наполнилась разочарованными возгласами. Впрочем, тиммейты давно должны были заметить, что сегодня главный «тащер» команды не на высоте.

Отключившись, Леха отодвинул мышку и положил на стол «битсы». Пальцы мелко дрожали, и дело было вовсе не в поганой катке. Дело было в чертовом соседе. Теперь любимая «контра», видимо, будет вызывать у него устойчивые ассоциации с тем, что произошло этажом выше. Этак скоро он станет фанатом игры «Веселая ферма».

Пошарив под столом, Леха выудил на свет грязный самодельный бульбулятор, придирчиво осмотрел. В скомканной фольге на горлышке оставалось немного плохо очищенной травки. То, что нужно… запаса в тайнике под плинтусом оставалось совсем мало, но ему необходимо расслабиться. Прямо сейчас.

Он чиркнул зажигалкой, поднес огонек к смеси в фольге и глубоко затянулся. Выдохнул две дымные струйки через ноздри. Пережитый стресс требовал разрядки, и травка заканчивалась чертовски быстро.

Это случилось двое суток назад, среди ночи, когда Леха, как обычно, катал в «контру». В какой-то момент сквозь привычную какофонию выстрелов пробились посторонние звуки. Сначала он не мог понять, что именно доносится из-за стены, откуда-то сверху-сбоку, смешиваясь с голосами тиммейтов и стандартными звуками «контры». А потом нахлынуло осознание и острое чувство животного страха.

Наверху кто-то исступленно вопил от дикой нестерпимой боли. Крики разносились по всему дому, но их источник был где-то совсем рядом. Леха не мог точно определить, мужчина кричит или женщина. Он отъехал от стола, не обращая внимания на продолжающуюся катку, и тревожно прислушался. Пронзительные вопли не утихали – казалось невероятным, что кому-то под силу орать так громко, напряжение должно было повредить гортань, порвать связки… Сквозь крики Леха разобрал и другой звук, похожий на жужжание мощного электрического моторчика. Как будто дьявольский стоматолог сверлил зубы без всякой анестезии. Крик был наполнен адской болью, и Леха вздрогнул, вцепившись в подлокотники, чувствуя, как шевелятся волосы на голове. Там, совсем близко, за тонкой бетонной перегородкой, убивали человека.

Воспоминания заставили Леху снова жадно затянуться. Крики длились около получаса. Той ночью он долго ворочался, пытаясь провалиться в сон, но почти сразу проснулся от безумного кошмара: ему приснилось, что некто подкрался к его постели с электродрелью в руках, чтобы просверлить коленную чашечку…

Позже выяснилось, что мутный парень, заходивший к Лехе за день до этого, свихнулся и навестил соседей, прихватив с собой веревку и электродрель. Событие во всех подробностях обсудили в групповом чатике дома в «Вайбере». Вопли не слышал разве что глухой. Кто-то вызвал ментов, но, когда наряд прибыл на место и вскрыл дверь двести тридцать первой квартиры, все было кончено. Посреди кровавой бойни обнаружился безумец, продолжающий с остервенением пронзать вращающимся сверлом перфоратора бездыханные тела двух связанных жертв. Какой-то идиот, вызвавшийся понятым, кинул в чат снятые исподтишка фотографии… и Леха, конечно же, посмотрел. Знал, что не стоит, но все равно посмотрел.

Дебил…

Теперь он изо всех сил пытался отвлечься, но получалось слабо. Ни «контра», ни даже травка не помогали.

От курева першило в глотке. Леха закашлялся, выпил немного противного холодного чая, который остался на дне одной из стоящих на столе кружек. Снова подкатило к горлу, как тогда, когда он открыл фотки…

…множественные истекающие кровью раны на шее, груди, бедрах, лица – уродливые хеллоуинские маски с высверленными дырами во лбу, сочащимися вперемешку чем-то алым и серым, с разорванными лоскутами щек, с провалами глазниц, полными белесой жижи в тонкой сетке воздушных пузырьков…

Он сталкивался пару раз с этой парочкой, кивал в лифте парню, придерживал дверь девушке… Но на фотографиях из чатика узнать их было почти невозможно. Невозможно было опознать в этих истерзанных кусках окровавленного мяса миловидную кудрявую девчонку и ее высокого бойфренда.

У жизни в большом доме были свои плюсы. Жильцы, друзья друзей которых работали в нужных учреждениях, сообщили, что у свихнувшегося убийцы, ныне заточенного в психушку, обнаружилась огромная опухоль в голове. Говорили также, будто сначала он пытался просверлить собственную черепушку и лишь потом принялся за соседей.

У Лехи холодела спина при мысли, что всего за несколько часов до случившейся бойни он запускал этого психа к себе домой. Нет уж, больше он дверь никому открывать не станет. Дудки!

Выкурив оставшуюся травку, он прошел к холодильнику и соорудил себе бутерброд из засохшего сыра и черствого хлеба. Потом откинулся в кресле, запрокинув голову. Наверное, виной всему был дурман, стоящий в голове после десятка затяжек, но Лехе казалось, что по потолку ползет насекомое, похожее на большую черную сороконожку. Он осоловело наблюдал за ней, погружаясь в дрему, – сказывались две бессонные ночи. Что-то невесомое коснулось верхней губы, защекотало в носу. Леха чихнул, просыпаясь.

Никакой сороконожки не было.

От неудобной позы затекла спина. Зевая, он перебрался на диван и почти сразу уснул, не раздеваясь.

Среди ночи вновь приснился кошмар – он сидел в кресле, уставившись мертвыми глазами в горящий монитор, а неведомое черное существо за его спиной столовой ложкой поедало мозги из распахнутой Лехиной черепушки.

Леха вскочил. Огляделся по сторонам, задыхаясь от ужаса.

В комнате было темно и тихо. А потом он уловил краем уха странный шорох, словно жук, посаженный в спичечную коробку шаловливым ребенком, шевелил лапками, пытаясь выбраться на свободу. Звук медленно набирал обороты, и вскоре Леха услышал громкий металлический визг, будто кто-то яростно вгрызался в стену сверлом перфоратора.

Вадим Громов

Шестиэтажка

– …сделал-то, у-урод?!

– Да идите вы…

– Ах ты, паскудыш, еще и огрызается! Ты у меня свои каракули языком вылизывать будешь, я тебе обещаю!

– Нет, парняга, ты совсем дебил? В квартире у себя что хошь малюй, а здесь-то на кой хрен?

– Да идите вы…

– Две недели, как ремонт в подъезде сделан! Я этого так не оставлю! Я и в управляющую пойду, и в полицию! Ты у меня горюшка вдоволь нахлебаешься, я тебе обещаю! Думаешь, раз сиротой стал, так теперь можно пакостить, где вздумается? Ну, не-е-ет…

– Может, т-тебя в рыло о-отоварить?

– Да идите вы…

Не самая вялая из когда-либо слышанных Каркáем перебранка бурлила, самое дальнее, на площадке второго этажа. Но скорее всего – между первым и вторым, там, где почтовые ящики.

Виктор придержал закрывающуюся дверь подъезда. Замер, ловя каждое слово.

Ругающихся было как минимум четверо. Три голоса он узнал без труда. Воинственный многословный бас принадлежал Галине Филипповне с третьего этажа, слегка заикающийся тенор – ее сыну Арсению. С баритоном, предложившим рисовать в квартире, Каркай затруднился, а вот с глуховатым, неприязненно и однообразно отругивающимся баском – проблем не возникло.

Миша Чистков из двадцать третьей. Сосед.

Каркай мысленно чертыхнулся, поморщился. Первым порывом было вернуться в прохладные октябрьские сумерки и выждать, пока бурление страстей не утихнет.

Снова помянул черта. Нет, не выйдет. Кровь из носу – надо домой за паспортом, без него заказ не получить, а через час с хвостиком будет поздно. Завтра он уже уедет обратно, и винить-то некого, сам до последнего затянул…

«Да что ж я не на первом живу? – Виктор отпустил дверь. – Зашел бы сейчас без проблем».

Он сделал шаг и остановился, недоуменно глядя на ближнюю стену. Она была, пусть и не сплошь, однако густо и, судя по качеству, наспех изрисована пентаграммами, тремя шестерками в круге, надписями «Ave Satan», перевернутыми распятиями и еще чем-то непонятным, но, вне всякого сомнения, тянущимся корнями к той же чернокнижной грядке. Рисунки, похоже сделанные черным маркером, были и на других стенах первого этажа, убегали дальше, на второй… Каркай скупо матюгнулся сквозь зубы и похромал вверх по лестнице.

Так и есть, Галина Филипповна и остальные толпились возле почтовых ящиков. Обладателем неопознанного баритона был коренастый мужичок лет пятидесяти, с заячьей губой, ушами борца и туповато-мрачной физиономией санитара психушки. Кажется, они с женой недавно въехали, с Бегликовыми с третьего этажа поменялись.

Каркай рассчитывал проскочить мимо сборища, но массивная мужеподобная Галина проворно загородила дорогу и возмущенно дернула подбородком в сторону зажатого в углу Чисткова.

– Нет, вы поглядите на эту сволочь! Почти весь подъезд паскудством своим испоганил!

Последние слова были явным преувеличением, сатанинские рисунки заканчивались на стене второго этажа. Чисткова зажали в углу у окна, и он стоял спокойно, не делая попыток вырваться. Руки, правда, поднял на уровень лица, как будто выставляя напоказ колпачок черного маркера, торчащий из правого кулака.

Виктор никак не выразил своего осуждения. Соседские художества, тем более в таком месте и на такую тему, он не одобрял, но влезать в свару ему совершенно не хотелось. А вот Галина Филипповна всем видом демонстрировала желание собрать на площадке как можно больше жильцов точечной шестиэтажки, раздув скандал до предела.

– Мы спускаемся, а он малюет! – загремела она с отчетливым разочарованием в голосе, равнодушие Каркая ей явно не понравилось. – И как на пустое место посмотрел, хоть бы постеснялся! Мамаша его шизанутая хоть всех ненавидела, но до такого не опускалась…

– К-козел, охренел в-вообще, – поддержал мать худой, длинноногий и носатый, похожий на журавля Арсений. – И еще п-посылает…

– Да идите вы… – в очередной раз подтвердил его слова Чистков.

– Хрен тебе, не пойдем! – неожиданно взъярился «баритон», его узловатая пятерня сгребла рукав черной кожанки Чисткова. – А ты – побежишь! Но в первую очередь свои каракули сотрешь, до блеска! Хошь языком, хошь чем!

Сосед Каркая принялся освобождать руку, Арсений поспешил на помощь «баритону». Вслед за ним всунулась Галина Филипповна, на площадке началась агрессивная толчея, приправленная совсем уж озлобленной руганью.

Внизу запиликал домофон, в подъезд кто-то вошел. Секундой позже на третьем или четвертом этаже звучно хлопнула дверь: «спектакль» на площадке вот-вот должен был прирасти как минимум зрителями, а то и участниками…

Виктор поспешно захромал дальше. Пусть кто хочет, тот на Чисткова свое время и тратит, только не он. Называйте это как хотите: сволочизмом, гражданской несознательностью, мизантропией… но Каркаю хотелось оказаться подальше от набирающей обороты и не сулящей ничего доброго возни, нырнуть в спасительный покой своей однушки…

– Да куда ж ты?!

Каркай не стал разбираться, кому адресован возмущенный вопль Галины Филипповны, ему или Чисткову. Напротив, прибавил шагу, стараясь не глядеть вниз. Навстречу шли две пожилые сестры-близняшки, кажется из одиннадцатой квартиры. Сухопарые, чопорные, безупречно одетые – вылитые леди с берегов Темзы, но серые глаза сужены в нехорошем предвкушении. Да, не повезло Чисткову, эти мимо такой возможности себя показать точно не пройдут…

Внизу раздался вязкий, звучный шлепок, словно кому-то перепало ладонью по физиономии, а следом – короткий матерный вскрик Арсения, к которому почти без паузы приплелись такие же возгласы его матери и «баритона».

Каркай проскочил мимо сестер, скользнувших по нему мимолетным взглядом, и пожалел, что в шестиэтажках нет лифтов. Ладно, еще немного, и он дома…

Ключ угодил в скважину с первого раза. Виктор лихорадочно сделал четыре оборота, повернул ручку вниз, толкая дверь от себя. Заскочил в квартиру, захлопнул дверь, крутанул головку замка.

Все, теперь пусть хоть расчленят и сожрут друг друга. Хотя желательно – побыстрее.

Взять паспорт было минутным делом, но Каркай выждал еще десять, надеясь, что за это время Чистков либо огребет сполна и все разбегутся, либо рисовальщика на стенах вытащат из подъезда.

Виктор подошел к двери, прислушался. Вроде тихо.

Он отпер дверь, приоткрыл ее, прислушался снова.

Точно, тишина.

Он зашагал вниз, надеясь, что если соседа и вытащили на улицу, то сразу куда-нибудь повели, а не продолжили собачиться около подъезда.

Надежда оправдалась лишь отчасти.

Чистков был на площадке. Он расслабленно – Каркаю почему-то пришло на ум «сломанно» – сидел в углу, привалившись спиной к стене, во всю длину вытянув кривоватые ноги в облегающих черных кожаных штанах. И часто, болезненно морщился, трогая сильно разбитые губы. Левая скула соседа ощутимо припухла, на лбу чуть кровоточила длинная неровная ссадина. Растоптанный маркер лежал в шаге от рифленых подошв его берцев. Ближе к перилам валялась скомканная, грязная, словно по ней топтались, куртка.

Каркай замер, ожидая, что сделает Чистков при его появлении. Тот остался безучастным, как будто стоящий в нескольких метрах сосед был ничуть не интереснее почтовых ящиков или обклеенного пестрой рекламой стенда.

Виктор медленно пошел вниз, на всякий случай готовясь к чему угодно. Но зря. Чистков спокойно пропустил его, продолжая касаться губ кончиками коротких пальцев с грязноватыми и изрядно отросшими ногтями.

Каркай одолел треть лестничного пролета, вдруг ощутив затылком, спиной – Чистков смотрит на него. Виктор размеренно качнулся вперед, показывая – «иду дальше», и резко повернулся, заглядывая соседу в глаза.

Неудачливый сатанист попался врасплох всего на секунду, но Каркаю ее хватило.

Взгляд у Чисткова был… сложный. По мнению Виктора, лучше всего подошло бы именно это слово.

В глазах соседа жутковато переплелись злость, упрямство, боль и еще кое-что… Это «кое-что» сыпануло на затылок Виктора щепотку фантомного ледяного бисера, мгновенно проникшего за шиворот, лизнувшего холодом позвоночник.

Во взгляде Чисткова была жажда. Жажда мелкого хищника, который исступленно, безумно хочет рвать клыками свежее мясо и лакать горячую кровь, причем добычи более крупной, чем он сам. Он еще не знает, как это можно сделать, но проснувшееся чувство уже ведет его к безрассудству, не ослабляя хватки…

– Ты чего? – сипло произнес Виктор.

Сосед не ответил. Закрыл глаза и убрал руку от губ, оставшись сидеть в прежней позе. Каркай стоял и смотрел, не зная, что делать дальше. Чистков не шевелился, только худая грудь под мятым черным бадлоном с изображением черепов, змей и ворона двигалась в такт неровному дыханию.

– Я же тебя не трогал, – сказал Каркай еще через несколько секунд. – Не трогал, слышишь…

Сосед сидел неподвижно.

– Не делай ничего, – безо всякого убеждения добавил Виктор. – Жизнь и так говно, зачем еще хуже делать?

Ответом стало все то же молчание. Каркай чуть помедлил и пошел вниз, боком, не выпуская Чисткова из виду. Дикого, сметающего все и вся страха перед ним не было, силой природа Каркая, в отличие от молодого, но тщедушного соседа, не обделила, справился бы в случае чего. Но пережитый испуг еще теплился, не желал пропадать бесследно.

«Что-то будет, – обреченно решил Виктор. – Вот не было печали…»

Домой он вернулся ближе к полуночи. Всерьез опасаясь, что застанет в подъезде суматоху с участием полиции и узнает, что Чистков сменил маркер на нож или топор и наведался в гости к Галине Филипповне и всем остальным. Как вариант – встретит самого соседа, шастающего по этажам со все тем же «другом» Раскольникова.

Но пронесло. В подъезде царило спокойствие, никаких следов крови возле квартир или на ступеньках не наблюдалось. Без изменений, правда, не обошлось – рисунков Чисткова простыл и след. Каркай не исключал, что их отмыла не уборщица из ЖЭКа (так она и побежала в субботу вечером), а посланный матерью Арсений. За десять лет жизни в одном доме с этой семейкой Каркай время от времени сталкивался с прецедентами… Девяносто из ста – Арсений драил, в лучшем случае с чьей-то помощью.

Последняя опаска ворохнулась в душе Виктора на его этаже: вдруг Чистков сторожит за дверью и вот-вот выпрыгнет на площадку.

Опять же, ничего не случилось. Каркай зашел в квартиру, запер дверь и облегченно выдохнул. Достался же соседушка… Сиротка хренов. Тихий омут, в котором баржа номер «666» с чертями на борту судьбу «Титаника» разделила.

Виктор разделся, чуть подумал и притащил в прихожую большую кастрюлю и две трехлитровые банки с водой. Вдруг с Чисткова станется ночью дверь подпалить? Может, и нет, но лучше подстраховаться.

Он наскоро поужинал и лег спать, завтра с утра надо было на работу. Но сон заартачился, отказавшись приходить сразу, и мысли Каркая предсказуемо свернули в сторону соседской квартиры, восстанавливая в памяти то немногое, что он знает о Михаиле Чисткове…

Двадцать три или двадцать четыре года, единственный ребенок. Рос безотцовщиной, недавно умерла мать. Семьи нет, подруги, кажется, тоже. Во всяком случае, за последние три месяца, прошедшие со смерти его матери, Виктор ни разу не слышал за стенкой женских голосов, доказывающих обратное. Хотя сосед один в двухкомнатной квартире: тут, как говорится, зеленый свет, и – полный вперед.

Работает вроде бы установщиком стеклопакетов. Или автомойщиком? Впрочем, не суть важно. Интереса к дьяволопоклонничеству или других тревожных странностей Каркай за ним раньше не замечал, но, если честно, не особо и стремился замечать. Жить не мешал, и ладно. Некоторые десятилетиями не знают, как соседей зовут, а что уж говорить о чужих привычках.

По характеру – ближе к меланхолику. Курит, алкоголя не чурается, как минимум с пивом Каркай его встречал, но не запойный, точно. Проще говоря, с виду Чистков был насквозь обычным, ничем не примечательным. Среднестатистическим…

Больше про соседа Виктор ничего не знал. Он не стал гадать, по какой причине Чистков вдруг приблудился в стан почитателей Сатаны. Скорее всего, не без помощи матери, которая была не совсем в себе и порой при встрече норовила придержать за рукав, бормоча что-то про Страшный суд, пришествие дьявола и прочие ужасы. А может, что-нибудь другое Чисткова к росписи стен привело. Неважно, что именно было причиной. Важно, насколько паршиво это аукнется обитателям остальных двадцати трех квартир.

Потом Каркай все-таки задремал – чутко, беспокойно, но постепенно погружаясь в нормальный сон. Перед этим он пытался успокоиться заезженным: «Зря себя накручиваю, мало ли что показалось, на нервах был», и у него почти получилось…

Он проснулся за минуту до жизнерадостного сообщения: «Мы не кони, а посему – просыпайтесь! Думаешь, товарищу Стаханову было легко?!», заменявшего стандартный звонок будильника. Такое пробуждение обычно приводило его в хороший настрой, и нынешнее утро не стало исключением. Жив, цел, что еще надо?

Каркай полежал, дожидаясь, когда экран смартфона оживет, чтобы выключить будильник, и решительно встал с дивана. Дальше врубался автопилот: туалет, ванная, кухня…

Не врубился.

Щелчок выключателем неожиданно прошел вхолостую. Света не было. Виктор щелкнул еще раз – никаких изменений.

– А так хорошо все начиналось…

Каркай мысленно сплюнул и пошел к окну, чтобы раздвинуть шторы. Все посветлее будет. Интересно, это сосед таки душу отвел или просто авария-совпадение, оставившая без электричества весь дом?

Он отодвинул правую штору и невольно отступил на шаг. Замер.

За окном вихрилось-клубилось что-то похожее на рой красно-серой мошкары. Он целиком закрывал собой обзор, в мельтешении не просматривалось даже ветвей растущего правее окна тополя, до которых было всего ничего – метра три с половиной. Странно, но он почти не мешал свету: в комнате было лишь чуть темнее, чем вчера в это же время.

Следующая мысль заставила Виктора невольно поежиться.

Или – за роем ничего не было видно, потому что там больше ничего не было.

Только рой. Или… пустота.

Каркай заставил себя подойти к окну и осмотреться. Везде была та же картина: рой казался даже не гигантским – безграничным, заполонившим собой все.

Через секунду Виктор охнул и метнулся в сторону кухни, окно которой выходило на противоположную сторону. У закрытой двери он остановился и прислушался.

Тишина.

Каркай осторожно потянул дверь на себя, открывая по миллиметру, готовый в любой миг захлопнуть ее. Он прекрасно помнил, что оставлял стеклопакет приоткрытым для проветривания и сейчас ждал худшего.

Рой так же клубился за стеклами, но на кухне не было ни единой «мошки». Каркай подскочил к окну, с силой вдавил створку в положение «закрыто», машинально отметив, что снаружи стоит мертвая тишина, рой не издает звуков, ни малейших…

Виктор резко повернул ручку, запирая створку. Случившееся имело только два объяснения: или повезло, или рой попросту не собирался проникать на кухню.

– Да что творится-то…

Каркай растерянно огляделся. Потом подскочил к газовой плите, повернул ручку, вдавил кнопку электроподжига.

Чертыхнулся, вспомнив про отсутствие света. Нашел в «пенале» коробок спичек. Поднесенный к конфорке огонек остался неподвижным, запаха газа тоже не ощущалось. Виктор повернул ручку обратно, шагнул к раковине. Зачем-то задержал дыхание и открыл оба крана разом.

Воды не было.

– Да что творится-то… – повторил он, переведя взгляд с сухой раковины на мельтешение за окном и обратно. – Сплю еще, что ли…

Старательно ущипнул себя за кончик носа, поморщился от боли. Вернулся в комнату и сел на диван, приводя мысли и нервы в порядок. Рой выглядел абсурдом, галлюцинацией, непостижимым… или же – самым гармоничным? – образом уживающейся с исчезновением воды, газа и света. Не хотелось в это верить, но по всему – корни случившегося росли из соседней квартиры.

«И неизвестно, что будет дальше…» – Каркай посмотрел на стену, примыкающую к жилищу Чисткова, а потом торопливо принялся натягивать джинсы.

Смартфон был заряжен на девять десятых: связь, как и ожидал Каркай, отсутствовала. Он сжал его в руке, готовый в любой миг включить фонарик, и осторожно открыл входную дверь. Двери, отсекающей их с Чистковым секцию от лестничной площадки, не было, и он сразу услышал, что с нижних этажей, скорее всего с первого, долетают голоса. Виктор облегченно выдохнул сквозь зубы. По крайней мере, он здесь не в одиночестве.

Каркай вышел на площадку. Дверь соседской квартиры была заперта. Он несильно подергал за черную, изрядно облезлую ручку-скобу, даже не зная, будет ли рад, если дверь откроется…

Она не открылась.

Звонка у Чисткова не было, Виктор поднял кулак, раздумывая, стучать или нет. Потом снова выдохнул, опустил руку и замер, глядя на пол.

Уже подсохшие капли крови на бетоне пугающе частой строчкой тянулись от соседской двери к лестничному пролету. Каркай шагнул к перилам, бросил угрюмый взгляд на ступени внизу. Кровавый след на них не окончился, сбегал дальше. Каркай покусал губы, раздумывая, что делать. А потом захромал вниз, неспешно, держась настороже.

За подъездными окнами стояло то же самое красно-серое мельтешение. Одно было приоткрыто, на подоконнике стояла баночка для окурков. У Виктора неожиданно появилось желание бросить ее в рой, посмотреть, что произойдет, но после краткого размышления он передумал. Неизвестно, чем аукнется такая затея… Вместо этого Каркай закрыл створку, лишним точно не будет.

Продолговатое темное пятно примерно на том месте, где обрывались вчерашние художества Чисткова, он заметил краем глаза, спускаясь с третьего этажа на второй. Каркай остановился, вгляделся, чувствуя, как сдавливает горло и делается непослушным тело.

Потом он заставил себя спуститься ниже, туда, где обрывался кровавый след. Пятно состояло из множества небольших мазков, с наметившимися потеками внизу. Кровь закрасила одиннадцать крупных, угловатых, глубоко процарапанных в штукатурке букв.

Два слова.

«Сдохните все».

Первым желанием было вернуться на шестой этаж, выломать соседскую дверь. А дальше… Что он увидит и тем более сделает дальше, Каркай представлял очень смутно.

«Так, спокойно… – Он отвел взгляд от надписи, осторожно помассировал виски, в которых проснулась тягучая, пульсирующая боль. – Живой пока, и не только я. Придумаем что-нибудь».

Внизу раздалась отчаянная смачная мужская ругань, неожиданно взбодрившая его. Он тоже выругался – мысленно, но так же забористо – и поспешил вниз.

Возле подъездной двери стояло двое, и третий – «баритон» – на площадке первого этажа. Такое малолюдство ничуть не удивило Каркая: час ранний, да и воскресенье все-таки.

Троица была одета похожим образом – домашние тапочки, тренировочные штаны. Немного отличался верх – на «баритоне» была рубашка с короткими рукавами, пестрая, почти «гавайка». Пара у двери предпочитала футболки: один – синюю, второй – песочного цвета, с изображением египетских пирамид.

При виде Каркая «баритон» встрепенулся так, словно к ним пришел спаситель.

– Здорово! Что за хрень творится, знаешь?!

Стоящие около двери оглянулись и пошли наверх. Обладателю футболки с пирамидами было лет тридцать пять: кряжистый, изрядно заплывший жирком, щекастый, стриженный ежиком, с колючим взглядом светло-карих глаз. Второй смахивал на молодого Хабенского, только с тонким шрамом от переносицы к левой скуле и косого на правый глаз. Щекастый был с третьего или четвертого этажа, а «Хабенский» жил на пятом, под Каркаем. В руках у первого была бейсбольная бита, второй вооружился охотничьим ножом.

Виктор скупо кивнул на приветствие и ткнул пальцем в потолок:

– Надпись видели? С кровью?

Щекастый мрачно посмотрел туда, куда показывал Каркай. Поскреб пальцами скулу и буркнул:

– Ну… И че?

– Это Чистков, – уверенно сказал Виктор, скользя взглядом по лицам троицы. – Не знаю, как и что, но явно за вчерашнее…

На лицах «Хабенского» и щекастого он увидел только недоумение, посмотрел на «баритона».

– Вы им ничего не рассказали?

– Ты о чем? – озадаченно моргнул тот. – Вчерашнее… Про этого паскудника, что ли? Да я и забыл почти. Каждого урода помнить…

– Стоп, е! – решительно встрял щекастый. – Мы вчера домой под ночь приплыли, вообще не в курсах, че почем… Грузи по порядку.

Каркай вкратце поведал ему про выходку Чисткова, про избиение.

– Сатанинские, говоришь? – растерянно протянул «Хабенский». – На улицах всякое говно где попало пишут и рисуют, но ничего ж такого не случается. Даже если кровь в расчет брать… Не, ну реально же чушь выходит. Не верится. В конце концов, там написано, а ведь никто же не сдох?

– Точняк… – буркнул щекастый. – Полная фигня.

– А дверь вы открывали? – Каркай указал подбородком в сторону выхода из подъезда.

– Хрен там, – удрученно сообщил щекастый. – Типа, навалилось что-то, не дает…

– И вам этого мало? – терпеливо проговорил Виктор. – Ни света, ни воды… Связи тоже нет. За окнами не пойми что творится.

– Но ведь живы же все? – бросил «Хабенский» с видом человека, цепляющегося за последнюю соломинку. Каркай бесстрастно уточнил:

– Уверен, что все?

Ответом была тишина. Первым ее нарушил «баритон».

– Короче, мужики… Думаю, надо до этого урода подняться. А там дальше прикинем, куда плясать, нужны ли эти пляски…

– Ну, в натуре! – энергично кивнул щекастый. – Че да как прошарить – в тему будет.

Каркай сказал, почему-то чувствуя себя виноватым:

– У него закрыто, я дверь дергал. Стучать не стал…

– Очканул? – язвительно хмыкнул щекастый и тут же махнул свободной рукой. – Ладно, я без наездов, тема-то реально стремная, е… Че, двинули?

Виктор кивнул и первым пошел наверх.

Хруст – многослойный, омерзительный, насквозь пробивший Каркая зазубренным штырем испуга – раздался, когда он занес ногу над первой ступенькой пролета, ведущего на третий этаж. Кроме хруста, ухо уловило прерывистое неприятное жужжание, будто кто-то забавлялся с бормашиной, включая и тут же выключая ее.

Каркай мгновенно обернулся. Звуки шли справа, из седьмой или восьмой квартиры, эта секция, в отличие от противоположной, двери не имела.

– Это че? – щекастый настороженно застыл, его вытянувшаяся физиономия быстро бледнела. «Хабенский» нервно сглотнул и вытянул руку с ножом в сторону секции.

– Чертовщина какая-то, – «баритон» перекрестился – проворно, размашисто. – Мужики, что ж там делается-то?

Он обвел всех взглядом, в котором наконец-то проявилось полное осознание серьезности происходящего.

«Почему не кричат? – Каркай беззвучно шевельнул губами. – Должны же…»

Хруст повторился: уже тише, короче. А за ним последовала череда других звуков. Сначала – незнакомый, протяжный, с еле заметной примесью треска, как будто что-то от чего-то отрывали. За ним обязательно раздавался влажный, звучный шлепок: полное впечатление, что оторванное со всей силы бросали об пол и стены совсем рядом с дверью…

«Почему не кричат? – Мысль засела занозой. – Почему?!»

«Хабенский» вдруг звучно лязгнул зубами и ткнул подрагивающим ножом в ту же сторону.

– К-кровь… Внизу…

Он еще не договорил, а Каркай уже видел, что край голубого коврика у седьмой квартиры становится темнее, а узкий зазор между ним и дверью сплошь залит красным, растекающимся еще больше, шире…

Раздался новый звук – глуховатый, смазанный перестук-клацанье.

«Как собака кость обгладывает». – Каркая передернуло. А потом он сорвался с места и побежал наверх, так быстро, насколько позволяла хромая нога. Троица отстала несильно.

Пятый, шестой…

Перед дверью Чисткова Виктор замешкался. Оглянулся назад. Через секунду щекастый встал плечом к плечу, не без испуга выдохнул:

– Че там? Тихарится, кажись?

Вместо ответа Каркай сжал зубы, несколько раз ударил ногой в низ двери и обратился в слух. В квартире стояла тишина.

– Ломать надо, – заявил «баритон» спустя полминуты тревожного ожидания. – Долбиться до следующего утра можно. Внутрь открывается, на раз вынесем…

– Точняк, – немного оживился щекастый. – Если че, могу я. Бодался с такими, снесу как два пальца об фуфло…

– Тихо! – неожиданно шикнул на них «Хабенский». – Вроде что-то…

Каркай прислушался. За дверью и в самом деле послышалось подобие шелеста или шуршания. А потом голос Чисткова произнес – внятно и безжизненно:

– Восьмая.

– Что – восьмая? – растерянно пробормотал щекастый, и тут же, словно вспомнив, зачем они здесь, шагнул к двери. Долбанул торцом биты чуть пониже глазка, раз, другой…

– Эй! Открывай, урод! Ну?!

Каркай ожидал хоть какой-нибудь ответ, шаги Чисткова, любой звук, но в квартире снова было тихо. Щекастый отступил к стенке, чуть присел. Зло и возбужденно, но, как показалось Каркаю – глуша страх, проговорил:

– Че, на характер берет? Счас, будет ему характер, и бита в очко до упора… Мужики, вы это… начеку, сейчас выносить буду.

Виктор почему-то решил, что он даст слабину, передумает. Но щекастый коротко рыкнул и грузно метнулся вперед, тараня дверь правым плечом.

Удар, треск.

Дверь устояла, но между ней и косяком появилась заметная щель.

– Счас, сука… – Щекастый отступил на шаг. – Н-на!

От удара ногой дверь широко распахнулась. Каркай прикипел взглядом к открывшемуся проему.

– Твою мать… – выдохнул «Хабенский».

Прихожую и коридор на кухню – с пола до потолка, включая старенькую мебель, сплошь покрывали черные рисунки. Число Зверя, перевернутые распятия, надписи «Ave Satan» и другая незнакомая Каркаю, но явно имеющая отношение к темной стороне бытия символика. Рисунки, похоже, были выполнены маркером, таким же, каким Чистков вчера орудовал на нижних этажах. Местами были заметны брызги и мазки крови, пусть не такие крупные, как внизу.

Зрелище было не самое приятное. Щекастый обернулся, глядя на Виктора и остальных. Злость в его взгляде снова потеснили растерянность и страх.

– Че это, а?

Каркаю стало страшнее, чем за минуту до этого, на втором этаже. Он поежился, превозмогая желание уйти и запереться дома. Останавливали только память о двух словах в кровавом пятне и звуках за дверью седьмой квартиры.

– У него крышняк на хрен сорвало, а? – хрипло пробормотал щекастый. Каркай сжал зубы, молча протиснулся мимо него, перешагнул порог.

Двери в обе комнаты были закрыты. Каркай сделал еще шаг и толкнул ближнюю – в большую.

Чистков оказался в ней.

Босые ступни соседа висели в нескольких сантиметрах от вытертого, давно не чищенного паласа. Втекший через открытые окна и заполнивший половину комнаты рой удерживал совершенно обнаженного Чисткова в воздухе.

Сосед был похож на марионетку – безвольно висящие руки, упавшая на грудь голова. Но сходство с куклой усиливало другое. Ноги, живот, грудь, руки Чисткова покрывали порезы – беспорядочные, частые, вовсе не поверхностные с виду. Рой проник в них множеством отростков-ниточек, сделав «марионетку» частью театра, в котором режиссируют кошмар и безумие. Часть не скрытой роем комнаты, как и прихожая, была изрисована и забрызгана кровью.

Кого-то из троицы вытошнило, раз, другой… Влажные шлепки падающей на линолеум прихожей рвоты звучали совсем рядом с Каркаем, но тот не пошевелился.

– Че за херня… – На плечо Виктора легла тяжелая ладонь. – Дай-ка я…

Каркай послушно отступил в сторону. Щекастый коротко размахнулся и швырнул биту в Чисткова. Рой втянул соседа в себя, как ноздря втягивает соплю: летящая в лицо «марионетки» бита беззвучно канула в красно-серой массе, не успев поразить цель.

Внутри роя раздался недолгий влажный треск. А потом он исторг, как сплюнул, из себя что-то похожее на деревянный сгусток. Это выглядело так, словно биту быстро, но тщательно разжевали в кашу. Спустя секунду рой вернул Чисткова на прежнее место.

– Сука… – с дрожью в голосе выдохнул щекастый. – Что с тобой делать-то?

– Или святой водой можно… – неуверенно предложил «баритон». – У меня дома есть. Со святых источников жена много навезла…

Согнувшийся над лужицей блевотины «Хабенский» с трудом проскулил:

– Сдохнем все, как и написано.

«Баритон» вздрогнул, потом сжал кулаки, шагнул к нему:

– Хренов тебе, понял?! Если хочешь, можешь себе прямо сейчас нож в горло воткнуть, а я еще попробую что-нибудь. Может, и сдохну, но до последнего буду цепляться…

В комнате неожиданно раздался недавно слышанный Каркаем то ли шорох, то ли шелест. Виктор обернулся, готовясь к чему угодно.

Удерживающие Чисткова отростки начали пульсировать, а потом сосед проговорил, не поднимая головы:

– Девять.

Нависший над «Хабенским» «баритон» вдруг застонал, как от невыносимой зубной боли. Стон длился секунды две, не дольше, а потом «баритон» начал ощупывать нижнюю часть лица. Прикосновения пальцев были дергаными, короткими, словно он трогал горячий утюг.

– Э, ты че? – испуганно вскинулся щекастый.

Вместо ответа «баритон» крепко закрыл глаза, как будто переживая новый приступ боли, сдавил виски ладонями. Каркая передернуло: рта у «баритона» больше не было. На его месте появилась неровная и широкая – сантиметра три-четыре – красно-коричневая полоса с нечастыми трещинками. Губы как будто спеклись, сплавились…

«Хабенский» неуклюже попятился от него, забыв разогнуться. В широко раскрытых глазах стремительно набухал уже не страх – ужас. Каркай и щекастый не двигались, неотрывно глядя на «баритона».

Тот неожиданно встал на цыпочки, вытянувшись в струнку, словно его шею захлестнули невидимой петлей и начали натягивать веревку, которую он почему-то не пытался снять. Полоса на месте рта стала еще немного шире. «Баритон» отчаянно замычал через нос, ему явно хотелось орать от боли, но он не мог.

Вдруг сбоку раздался срывающийся голос «Хабенского»:

– Стекает… Рука…

Каркай мазнул взглядом по одной руке «баритона», по другой…

И – увидел.

Кожа правого предплечья медленно текла вниз, напоминая плавящийся воск. Ближе к локтю обозначился узкий разрыв, тут же скрывшийся под складкой, плывущей из рукава. Кончики пальцев болтались не до конца надетой перчаткой, на которую приклеили сероватые чешуйки ногтей. Крови почему-то не было, словно живого человека и в самом деле подменили восковой фигурой.

Виктор посмотрел выше. Лицо «баритона» так же неторопливо теряло привычные черты, жутко багровело лишившееся скальпа темя. Кожа со лба полностью закрыла глаза, по-бульдожьи обвисли щеки, тускло белели оголившиеся ушные хрящи. Коричневая полоска на месте рта осталась той же самой, нетронутой.

Правую скулу неожиданно перекосило-потянуло вверх. Через секунду Каркай понял, что это не так. Отделился лишь лоскут плоти – узкий, слегка завернувшийся стружкой, как будто его смахнули невидимым рубанком. За ним последовала «стружка» с левой скулы, с верхней губы…

«Хабенский» внезапно метнулся из квартиры, и Каркай последовал за ним. Почти сразу же за спиной раздались шаги и сдавленный жуткий мат щекастого.

Они остановились этажом ниже, возле двери «Хабенского».

– А?! Убедились?! – Тот несколько раз ткнул пальцем в потолок, совершенно дикий взгляд прыгал с Каркая на щекастого. – Сдохнем! Все!

Щекастый саданул его кулаком в грудь, как показалось Виктору, без особой злости, скорее растерянно.

– Тихо, еп…

«Хабенский» сдавленно охнул, широко оскалился от боли. Потом резко схватился за дверную ручку, словно опасаясь, что Каркай с щекастым будут его удерживать, повернул ее и скрылся в квартире. Негромко стукнул засов.

– Сдриснул, ссыкло… – раздраженно процедил щекастый. – Блин, а че делать-то, в натуре? Может, запалить хату на хрен? Счетоводу этому…

Каркай неуверенно пожал плечами:

– Боюсь, не загорится. Не знаю, что тут можно сделать… Если только святой водой, как этот предлагал.

– Вариант, че. Слышь, а если надпись соскоблить? Ну, ты понял…

Виктор кивнул, соглашаясь.

– Да, еще это… – протянул щекастый. – А че он там считал – восемь, девять? Я не догнал малехо.

– Это же просто. Номера квартир, в которых…

Он осекся не договорив. Лицо щекастого стало цвета побелки, от появившегося в его глазах ужаса Каркая пробрал озноб.

– Моя же дес…

Договорить он не смог. Отпрянувший к стене Виктор смотрел, как щекастый один в один повторяет действия «баритона»: стонет, трогает губы, закрывает глаза, встает на цыпочки…

Каркай ждал, что он тоже начнет оплывать, но вместо этого веки щекастого медленно вспухли, словно их надули изнутри. Под ними что-то ерзало, перекручивалось, а через несколько секунд раздался глухой негромкий хлопок. Глазницы выстрелили дуплетом – кровавая жижа и ошметки кожи.

Ноздри щекастого быстро потянуло в стороны, на разрыв. Кожа на кончике носа лопнула первой, красная щель быстро превращалась в ромб, и это словно послужило сигналом. Раздался короткий хруст, невидимый удар превратил нос щекастого в месиво.

Вслед за этим с его макушки начала неспешно змеиться ленточка шириной с указательный палец, темно-красная с одной стороны, а на другой топорщилась дорожка коротких темно-русых волос. Висок и скулу щекастого перечеркнула струйка крови, быстро набирающая силу. Ленточка подрагивала, делаясь все длиннее, коснулась уха, достигла плеча. Каркай опрометью побежал вниз по лестнице, точно так же, как несколько минут назад из квартиры Чисткова, чтобы не видеть, как с щекастого снимают кожу – витками, без пропусков, как педант срезает кожуру с яблока.

Миновал три пролета – и остановился.

«А что дальше?»

В голове и в душе был дичайший сумбур. Единственное, что Каркай понимал четко, – ему осталось не больше получаса. Еще двенадцать квартир, не считая соседской, примерно по две минуты на каждую… да, так и есть.

«Что делать?»

Бежать к «баритону» на поиски святой воды?

Все-таки попытаться поджечь квартиру Чисткова?

Предупредить всех, кто еще жив, и искать выход вместе? Что?!

«Соскоблить надпись». Слова щекастого, умирающего двумя этажами выше, всплыли в памяти сами собой. «Бред, нет?» – Каркай беспомощно огляделся по сторонам, как будто хотел найти подтверждение своей мысли. Потом отчаянно махнул рукой и побежал к себе.

Спустя несколько минут он замер возле надписи, успокаивая дыхание, сжимая в кулаке широкую стамеску. Наискось приставил ее к верхней части буквы «с», надавил посильнее…

Острие легко скользнуло вперед, ничуть не повредив штукатурку, словно пыталось скоблить не ее, а ровный отполированный кусок мрамора.

– Ах ты ж… – жалобно пробормотал Виктор. – Ну, давай…

Вторая попытка только укрепила ощущение собственного бессилия. Каркай поменял хват и ударил как ножом – раз, второй, третий, целясь в разные места, но надпись осталась невредима.

– Сволочь…

Последний, нанесенный без всякой надежды удар угодил совсем рядом с кровавым пятном, и острие стамески вдруг оставило на стене царапину, напоминающую хвостик огромной запятой.

Виктор уставился на нее, озадаченно моргая и пытаясь сообразить, можно ли извлечь из этого какой-нибудь толк…

Возникшая через несколько секунд идея выглядела настолько сумасбродной, что Каркай без раздумий отбросил ее. Но минуты шли, а других мыслей, не выходящих за грань абсурда, не приходило. Да и вообще – никаких не было.

Наконец он взвыл в голос и подобрал единственную «соломинку», лихорадочно прикидывая, как лучше воплотить ее в жизнь. Идея по-прежнему продолжала выглядеть законченной шизофренией, и Каркай с неожиданным облегчением подумал, что она великолепно дополняет инфернальное дерьмо с кровью, неумолимо затапливающее их дом. Скорее всего, это не сработает, может быть, даже сделает хуже, но безропотно ждать мучений и смерти Каркай не собирался.

Назад он шел как можно быстрее, стараясь не смотреть на фрагменты кошмара, которые смогли выйти за пределы квартир. Щекастый превратился в гуляш с костями, разбросанный по площадке, среди которого абстрактным узором петляла снятая кожа.

Жалости к тем, кто угодил в сатанинский переплет, у Каркая не было. За десять лет жизни в этом доме он так и не наладил приятельских отношений ни с кем из соседей. Отчасти причиной этому была его нелюдимость, но и живущие рядом люди тоже не пробовали завязать общение. Равнодушие было крепче бетонных стен шестиэтажки. И сейчас Виктор думал только о себе.

Поднявшись на шестой этаж, он помедлил и зашел в квартиру Чисткова. Сел у стены, напротив соседа, и закрыл глаза. Глубоко порезанная стамеской ладонь саднила. Тратить время на перевязку Каркай не хотел и сжал кулак, чтобы ослабить кровотечение.

– Двадцать два, – раздался голос Чисткова.

Виктор приставил острие стамески к нижнему веку, физически чувствуя, как убегают секунды. Если «соломинка» не поможет, у него будет чуть-чуть времени, чтобы сбежать от жуткой участи другим способом.

– Двадцать че-е-е…

Чистков надсадно захрипел, что-то мешало ему выговорить «четыре» до конца.

Каркай открыл один глаз. Рой – полное впечатление – бился в конвульсиях, и проникшие в раны соседа отростки трясли его в подобии эпилептического припадка. Иногда на поверхности роя то тут, то там на миг-другой проступали человеческие, смутно узнаваемые черты.

«Ну?!» – напрягся Каркай.

Мир стал болью, без остатка сожравшей тело и рассудок. Она заставила Виктора разжать пальцы, стамеска скользнула по бедру, глухо стукнулась об пол. Каркай заорал, срывая связки. Завалился на бок, вытянулся струной, потом скорчился – пространство попеременно было струей напалма, дыбой, кислотой, электротоком, тисками и сотней бритв, кромсающих его плоть изнутри и снаружи…

Время встало на паузу. В глазах темнело, раздиралось в клочья и заново сшивалось раскаленными иглами. Катающийся по полу Виктор понимал только одно – если он до сих пор кричит, значит, с ним происходит не то, что с остальными.

Боль исчезла: сразу, вся. Каркай замер, обессиленно лежа на животе, глядя в стену и со страхом гадая, что это – полное избавление или – краткое затишье, после которого все повторится. И, что еще хуже, теперь это станет бесконечной и единственной его реальностью.

– Ма-а-а…

Стон звучал не сверху, а совсем рядом – с пола. Каркай приподнял голову.

Чистков валялся на спине, в шаге от него. Изрядно поредевший рой торопливо выдергивал отростки из его ран, и они мгновенно набухали красным. Сосед истекал кровью.

– Ма-а… – его губы слабо шевельнулись. – Ма-а…

Он с усилием оторвал правую руку от пола, чуть приподнял ее и потянулся к рою, словно хотел прекратить его распад.

– Мама-а-а…

И Каркай вспомнил, чье лицо мелькало на поверхности «роя»: недавно умершей матери соседа. Рука Чисткова бессильно опала, лужа крови под его телом росла даже быстрее, чем редел «рой». У Виктора не было никакого желания спасать соседу жизнь и допытываться, зачем тот все это устроил. Рассчитывал ли Чистков вернуть мать к жизни, или его замысел преследовал иную цель, Каркаю было все равно.

Главным для него стало другое.

Собраться с силами, взять стамеску и дойти на площадку между первым и вторым этажами, прежде чем «рой» потеряет свою власть над шестиэтажкой и в подъезде окажутся посторонние. Которые обязательно захотят узнать, что же здесь произошло…

Дойти и тщательно соскоблить надпись Чисткова вместе со своей припиской, нацарапанной после случайно получившейся «запятой» и закрашенной кровью из пореза на ладони.

«Кроме квартиры 24».

Иван Белов

Голос мертвого леса

Едва за окном забрезжил хмурый рассвет, Катерина откинула одеяло. За соседскими крышами, на фоне серого неба, притаилась неровная линия еловых вершин. Мертвый Лес. По позвоночнику пробежала неприятная дрожь. Лес все дал Катерине и в два раза больше отнял, Лес всегда собирает кровавую дань. Старенький мобильник показывал четыре ноль две. Месяц, число, год, век сейчас не важны. Главное – время, а его осталось с гулькин хренок. Ночь прошла в бессонной, злой маете. Катерина сомневалась и прикидывала варианты, изредка проваливаясь в тревожную дремоту. Чуть свет решилась – надо идти. Шутка ли, одиннадцать человеческих душ. Лес сглотнет, не подавится.

В доме царила зыбкая полутьма, пахнущая сыростью и подгнившей древесной трухой. Беленой глыбой высилась нетопленая печь, плыл во мраке круглый, с витыми ножками, стол. На кухне уютно тикали ходики. Тик-так, тик-так, торопись, Катерина, а то будет…

Кровать скрипнула провисшей панцирной сеткой, и Катерина затаилась, ловя мерное дыхание спящих детей. Господи, лишь бы не разбудить, проблем будет огогошечки-ой. Вроде тихо.

Катерина осторожно выскользнула на кухню. За печкой, в закутке у рукомойника, стянула ночную рубашку и осталась нагой. В мутном зеркале отразилось усталое лицо женщины, порядком растерявшей молодость и красоту. Нет, ну мужики еще, конечно, клюют, но разве это комплимент в деревне с пятью старыми бабками? Катерина сняла с полки литровую банку, открутила крышку и сморщилась. В нос ударил запах дегтя, сажи, болотной тины, плесневелых грибов и сосновой смолы. Снадобье, отбивающее людской дух и ароматы человеческого жилья. Так проще всего остаться в Лесу незамеченным и не выдать себя. Катерина принялась втирать вонючую, густую мазь от плеча до кончиков пальцев, в шею, опускаясь ниже, массируя тяжелые, отвисшие груди и плоский, начинающий зарастать валиками жира живот. Руки скользнули по внутренним сторонам бедер и ягодицам, оставляя на коже противную липкую пелену.

Она подождала, пока мазь немного подсохнет, и бесшумно оделась: нижнее белье, рубашка, вязаный свитер, камуфляжный костюм, носки, сапоги. Убрала волосы под платок. Вещи разношенные, чистые, приятные телу: хлопок, кожа и шерсть. Никакой новомодной синтетики. Лес ненавидит ненатуральное, если ему перечить, выйдет дороже себе. Затянула и проверила пояс: охотничий нож, доставшийся от отца, зеркальце в отдельном кармашке и две склянки, одна с вонючей мазью, вторая со смесью перца и соли. В латаный-перелатаный рюкзак сложила запасное белье, носки, тонкое одеяло, хлеб, сало в тряпице, консервы и сахар. Еды принято брать на три дня, а почему – не знает никто, даже самые древние старики, ведь неизвестно, когда из Лесу выйдешь: может, через неделю, может, через месяц, а может, и вовсе не выйдешь, подвесишь на ветках кровавые потроха. В передний карман рюкзака сунула топор, сбоку подвязала четырехзубую кошку с десятью метрами бечевы, накинула брезентовый дождевик и опустилась на шаткий табурет, присесть на дорожку. Сборы в Лес – ритуал последовательный и отработанный, у каждого свой. Отец Катеринин перед уходом преклонял колено и детей целовал от младшего к старшему, она до сих пор, спустя столько лет, помнила колючую, желтую от табака щетку отцовских усов. Помнила добрые, с хитрым прищуром глаза. Глаза обещали – я вернусь. Но однажды соврали, и отец навеки сгинул в Лесу.

Катерина выбила пальцами нервную дробь по крышке кухонного стола. Она смотрела в комнату на спящих детей. Может, не надо, а? Забыть к чертовой матери, плюнуть на незнакомых людей, взять самогонки, залить совесть и жуткие мысли, а там, глядишь, минует три дня, и не надо никуда будет идти. Лес сам отдаст, если захочет, – живых или мертвых, здоровых и искалеченных, просветленных и обезумевших, кому какой выпадет фарт.

Катерина встала, забросив за спину плоский рюкзак. Приоткрыла дверь и по наитию обернулась. Смылась по-тихому? Старшие, Аленка с Мишкой, стояли за спиной, нахмуренные и злые.

– Куда намылилась? – Аленка уперла руки в бока, худенькая, остроглазая, очень сердитая.

– Да к Клавке, за молоком, – брякнула Катерина, невольно залюбовавшись дочерью. Совсем взрослая, четырнадцать лет, что случись, будет на кого оставить детей… Ну вот откуда мысли такие паскудные лезут?

– Не стыдно врать-то? – насупился Мишка, коренастый, загорелый, на год младше сестры.

– А кто врет? – Катерина отступала к порогу.

– Мам!

– Надо так, – Катерина посуровела. – Дело решенное.

– Ты обещала! – вспыхнула Аленка.

– Люди там.

– Сами виноваты, говорили им не ходить! – загорячился Мишка.

– Нельзя так. Себя не прощу, – Катерина виновато улыбнулась. – Я быстренько, туда и сюда.

– А я предупреждала! – Алена толкнула брата локтем.

– Да любой дурак знал! – огрызнулся он.

– Караулить договаривались? Договаривались. А кто под утро заснул, а, ворона?

– Кто ворона?

– Ну не я же.

Дело катилось к ругани и потасовке, а будить еще и младших Катерине не хотелось. Расплачутся, повиснут на шее, им чужое горе не объяснишь.

– Ну все, караульщики хреновы, – пресекла она свару. – Поймали разнесчастную мать, гордитесь собой, молодцы. Сопли подобрали и марш по кроваткам, в печке картошка и щи, лавка приедет – хлеба докупите, чай не совсем дураков родила, деньги знаете где. Малым скажете – в город уехала. Провожать не надо, покойников на кладбище провожают, как…

– …как дедушка Митяй говорил, – хором закончили дети. Еще одна часть ритуала, заведенного многие лета назад.

Катерина раскрыла объятия, Мишка с Аленкой прильнули.

– Мам, ты подумай… – начала дочь, полосуя мокрыми глазами сердце в мелкие лоскуты.

– Все, я сказала. Аленка за главную.

– А чего она? – взвился Мишка.

– Я так решила. И по старшинству. Рождался бы первый, кто тебе не давал?

– Я бабу малолетнюю слушать не буду. – Мишка надулся. Аленка украдкой показала брату язык.

– Мамунь?

Катерина с трудом сдержала горестный стон. На пороге комнаты нарисовались младшенькие: трехлетняя Наталка и пятилетний Кирилл. Оба сонные, квелые, протирающие кулачками глаза.

– Мамунь, ты в ес? – спросила Наталка.

– В ес, в ес, – машинально откликнулась Катерина, проклиная себя.

– Меня возьми, ты обещала, – робко напомнил Кирилл.

– А я быстренько. В другой раз надолго пойду, тебя и возьму.

– Смотри, я запомню.

Наталка подошла, подергала за рукав и протянула на раскрытой ладони осколок коричневого бутылочного стекла.

– Оно волсебное, мам. Я его на помойке насла. Если заблудисься в есу, посмотри через него и домой дорогу найдес.

– Спасибо, дочка, спасибо. – Катерина сгребла в охапку всех четверых, резко отстранилась и вышла за дверь. В сенях привалилась к стене. Рюкзак налился свинцом, ноги ослабли. Соберись, тряпка.

Хотела выбросить осколок, но передумала, сунув в карман. Глубоко задышала, прогоняя мутную пелену, и вышла во двор. Навстречу, звякнув цепью, выскочил здоровенный дымчатый кобель приблудной породы. Аленка, добрая душа, притащила в позапрошлом году найденного в сугробе умирающего щенка. Катерина хотела утопить, все равно не жилец, но дети встали за скотинку горой. Щенок не умер, а уже на следующий день бодро хромал по избе и нассал Катерине под валенки. В доме завелся очередной живоглот. Назвали Волчком.

Пес, не приученный пустолаять, ткнулся холодным мокрым носом в ладонь.

– Ну привет, привет. – Катерина погладила лобастую голову.

Волчок хватанул хвостом по бокам и запрыгал из стороны в сторону.

– Дома сиди, гулять не идем. – Катерина потрепала зверя по холке и выскользнула в калитку. Пес тихонечко заскулил.

Тушинская спала. От некогда большой деревни осталось полтора десятка дворов. Молодежь разъехалась, старики доживали свой век. Колхоз загнулся в девяносто втором, от телятника остались развалины, густо заросшие пронырливой лебедой. Сколько таких деревень исчезло на Новгородчине и по всей Руси на переломе тысячелетий? Никто не считал. Тушинская выжила, потому что рядом сплел паутину зловещий и таинственный Лес. Лес-обманщик, Лес-искуситель, Лес-обольститель, полный мертвецов, призраков и разбитых надежд. Веками люди уходили в черные чащи, уплачивая кровавую цену. Лес, затерявшийся среди смрадных болот со времен потопа и Ноя, умел быть щедрым, порой отдавая накопленное за тысячи лет: золото и серебро, драгоценные камни и ажурную скань. Старое, позеленелое, проклятое. И было неважно, откуда это в Лесу, ведь кроме ценностей Лес менял и судьбу – исцелял болезни, возвращал зрение, будил скрытый в человеке талант, посылал невиданную удачу в делах. У Леса ничего не надо было просить, он сам решал, что тебе дать. Дурацкая и опасная игра, ведь с одинаковой вероятностью Лес дарил мучительную лютую смерть.

На соседском заборе сидела кошка-трехцветка, посматривая желтыми глазищами словно на идиотку.

– А я идиотка и есть, – с вызовом сказала Катерина кошке, проходя мимо. – Она самая! Долбаная Лара, мать ее, Крофт!

Брошенные избы провожали мрачными взглядами выбитых окон, осколки стекла ловили первые лучи восходящего солнца. У крайнего к Лесу дома, скособоченного и вросшего в землю, оперся на калитку дядька Николай, пыхтя неизменной беломориной как паровоз. Всегда в одной позе, сгорбившись и наклонившись вперед, уставя выцветшие глаза вроде бы в никуда, но всегда на тебя. Никто не знал, сколько Николаю лет, на Катерининой памяти он никогда не менялся: всегда старый, морщинистый, с потемневшей от загара кожей и седой неопрятной щетиной. Отец, пока был живой, с Николаем здоровался уважительно и вел долгие беседы обо всех делах в мире большом и мире малом. Когда-то давно Николай был проводником из первейших и знал о Лесе больше, чем кто бы то ни было. Катерина в детстве боялась его до дрожи в коленках. С тех пор мало что изменилось.

– Собралась? – насмешливо спросил Николай.

– Собралась, – вздохнула Катерина, приваливаясь на палисадник.

– Зря.

– Может, и зря.

– Этот мудозвон, который за главного у них, и раньше в Лесу бывал.

– Откуда знаешь? – не поверила Катерина.

– Знаю и все. Как собака чую всякую гниль. Был он в Лесу и живой остался, а теперь снова пришел и людишек привел. Пускай они Лесу достанутся. Нажрется и поутихнет, как в семьдесят первом, когда три десятка разом схарчил. Месяц в Лес как на прогулку ходили. Если кто и гиб, то по собственной дурости. Васька Хромый аж по краю Чертовой топи прошел, мешок червонцев царских насобирал. А после войны с Гитлером траханым Лес и вовсе на год в спячку ушел, бои тут страшные были, напузырился кровью до самых краев.

– Нельзя так, – без всякой уверенности мотнула головой Катерина.

– Тогда иди, раз нельзя, – согласился дядька Николай. – Только неспокойно нынче в Лесу.

– А иначе бывало когда?

– Мертвые ночью всякое шепчут, душу имают, – обронил в пустоту Николай. – Что-то надвигается, а что – не знает никто. Вдруг тебе Лес и скажет. Вдруг затем и идешь? Ни пуха тебе, ни пера, Катерина Петровна.

– К черту. – Катерина с трудом оторвалась от заборчика. Слова Николая казались насмешкой. Лес скажет… Чтобы говорить с Лесом, нужен особый талант. Отец разговаривал с Лесом, но дочери дара не передал.

С каждым метром ноги наливались тяжестью, будто отказывались идти. Тянуло прилечь в жухлую траву у дороги и отдохнуть. На виске тревожно затюкала жилка. От околицы до Леса шестьсот сорок восемь шагов. Идешь и считаешь, меряешь песчинки в часах.

Под каблуками загрохотал шаткий мостик через речку Лешовку. Одно название, а не река – сажень в ширину, глубиной по колено коту. В темной воде космами утопленниц вилась гнилая трава. Здесь никогда не поили скотину, не купались и не полоскали белья. Лешовка вытекала из Леса, огибала Тушинскую и терялась среди бескрайних Ускольских болот. По поверьям, торфяная вода несла болезни и смерть.

Солнце за спиной отлипло от горизонта, туман пополз рваными тряпками, утягивая мокрые лапы в нахмуренный Лес. Редкий березняк на опушке шумел листвой на ветру, а высящаяся дальше стена грязно-зеленых елей оставалась недвижна, внушая трепетный страх. Лес затаился хищным зверем. Лес ждал. На опушке метались холодные, мрачные тени.

Катерина вдохнула поглубже, будто собираясь нырнуть в стылую глубину, и переступила черту, из рассветной свежести погрузившись в ледяной полумрак, пропитанный запахами гнили, разложения и вскрытых могил. Навалилась вязкая, цепенящая тишина. В Лесу умирали звуки, надежды и солнечный свет. Здесь царили вечные сумерки, зловещие отражения и плотоядный туман.

Компания городских завалилась в Тушинскую вчера после обеда. Шикарный заграничный микроавтобус, не чета раздолбанному пазику, приезжающему из райцентра два раза в неделю, высадил одиннадцать человек обоего пола, считая бледненькую девочку лет десяти, в модных туристических куртках и трекинговых ботинках. Расцветки кричащие, чтобы, ни дай божечки, офисный планктон не потерялся в лесу. Главный из пришлых, толстый, лысый и жутко потеющий тип сразу поперся к Катерине в сопровождении двух молодчиков, пахнущих оружейным маслом и сталью. С охраной, надо же как. Один из мордоворотов, смазливый блондинчик, не преминул подмигнуть. Ага, конечно, так сорокалетняя баба с четырьмя детьми тебе и дала, идиот.

Главный представился Павлом Сергеевичем Лазаревым и потребовал немедленно отвести кодлу в Лес. И очень удивился, получив вежливый и твердый отказ. Аж рожа багровыми пятнами налилась. Причин для отказа Катерина насчитала три. Первая – ненависть к напыщенным мудакам. Вторая – слишком много людей. Катерина всегда водила в Лес одного, редко двух. Больше нельзя, за всеми не уследишь, кто-нибудь обязательно отбросит коньки. А это удар по репутации проводника. Третья – толстяк подозрительно точно назвал цель вылазки. Обычно как – приходит человек, просит отвести его в Лес. Чем глубже, тем дороже и меньше шансов вернуться назад. А этот принялся весьма путано описывать конкретное место – оплывшие курганы, гнилой ручей, круглые камни, высотой в человеческий рост. Катерина сразу опознала древнее капище – круг из утопающих во мху валунов рядом с Изорским урочищем. В затылок клюнуло мерзкое предчувствие. Откуда недоносок место узнал? Темное дело и дурно пахнущее, так что иди с богом на хер, добрый человек. А теперь еще и дядька Николай опасения подтвердил.

Мужик принялся было орать, но Катерина захлопнула дверь. Сладкая троица потопталась на крыльце, грозя связями едва ли не с Иисусом Христом, и убралась. Есть спрос, будет и предложение. Через час пришлые сторговались с Семкой Куликовым, проводником из самых пустяшных, крепенько пьющим и в Лес, дальше краешка, нос отродясь не совавшим, и пешим порядком отбыли навстречу судьбе. А теперь и Катерина, значица, отбыла… А за каким чертом, она толком не определилась сама. Людей стало жалко, Семка ведь погубит зазря. Это вчера, пока пол-литру поставили, он смелый да куражистый был. Если удастся спасти хоть кого-то, уже будет хлеб. Испокон веку так повелось – Лесу нельзя отдавать ни живых, ни мертвецов, иначе надругается и превратит в такое, что страшно сказать. Кому с этого прок? Чем больше в Лесу разведется тварей, тем опасней ходить. Ну и финансовый интерес, куда без него. Забор надо новый поставить, детей в школу собрать. Обычная Катеринина такса – десять тысяч рублей. Одиннадцать на десять, хорошие деньги по нынешним непростым временам.

Жуткая тишина нарушалась далеким скрипом трущихся друг об дружку мертвых стволов. Ноги мягко ступали по ковру из пожелтелой опавшей хвои. Серебряный крестик неприятно холодил меж грудей. Катерина не то чтобы верила в Бога, просто было приятно думать о сильном и могущественном покровителе. Лесу на такие штуки плевать, Лес дивно веротерпим: ему все равно, кого убивать, христианина, мусульманина, буддиста или свидетеля Иеговы. Катеринина бабушка Марья почитала Лес богом. Днем заседала в правлении колхоза, а вечером ползла на карачках к опушке мазать кору старого дуба куриной кровью и зарывать хлебные крошки возле корней.

Катерина на ходу прикинула кратчайшую дорогу до капища. Надо поставить себя на место Семки Куликова. Но при этом не пить… Через лесорубов он не пойдет, не такой дурак, каким кажется, двинет мимо Вранова урочища и Ржавой топи на Святое озеро. Там должны переночевать. Если сейчас поднажать, то можно группу на берегу перехватить, городские рано не просыпаются, дай бог снимутся с места часам к девяти. Можно успеть. Не будь такой спешки, и Катерина бы мимо лагеря лесорубов ни в жизнь не пошла. Люди там пропадали с завидным постоянством, и слухи ходили самые жуткие, но человек скотина такая – всегда надеждой живет.

Она свернула в заросли густого, затянутого паутиной малинника, бескрайним морем раскинувшегося на месте пожара, отбушевавшего три года назад. К небу торчали редкие, сплавленные в камень стволы. Катерина шла, раздвигая руками длинные цепкие ветки и стараясь как можно меньше шуметь. Будет глупо вляпаться в передрягу на самом краю. Малинник, как и всё здесь, был странный: липкий, кривой, битый паразитами, с неряшливыми клубками корней, выпирающих из земли. Почерневшие, сморщенные ягоды источали гнилостный аромат.

На пути вырос громадный, изрытый трухлявыми дырами пень, увенчанный буро-зеленой пузырчатой массой. В нос ударила тухлая вонь. Куча дышала, попеременно открывая десятки пор, сочащихся розовой склизкой бурдой. С надсадным гудением кружила стая откормившихся к осени мух.

Катерина предусмотрительно обошла странную хреновину по широкой дуге. Изо дня в день Лес порождал тварей, от чьего внешнего вида тянуло вскрыться в тот же миг. Насмешка над эволюцией, глумливый вызов законам природы, в Бога плевок. Все это кипело и варилось в огромном котле, спариваясь, разлагаясь, умирая и пожирая друг друга и всякого посмевшего перешагнуть за черту. Нормальная живность избегала мрачных, пропитанных злобой и ненавистью чащоб.

Малиновый океан сменился подлеском из густого рябинника и соснами с облетающей, полупрозрачной корой. Стволы деревьев полопались, истекая слизью и ядовитыми соками. Катерина взяла на сотню шагов вправо и вышла к приметному ориентиру, гигантскому остову гусеничного трактора. Увитая лохмотьями ржавчины машина осела в землю до середины катков, на крыше поселились кривые березы, железо истончилось до толщины папиросной бумаги, пропуская ветер и разбавленный свет. Из кабины, укрытой занавесью влажного мха, щерил редкие зубы костлявый, туго обтянутый коричневой кожей мертвец. Пустые глазницы пристально следили за Катериной. Она зябко передернулась и нырнула в кусты. Этого Лес пощадил, подарив легкую смерть. Других – нет.

За деревьями проглядывались крыши бытовок, заросшие сорной травой. Стояла гулкая тишина. Катерина сбавила шаг, тщательно выбирая, куда наступить. Вроде никого.

– Тук.

Глухой стук, раздавшийся совсем рядом, заставил Катерину присесть на корточки и замереть. Только бы не выдать себя. Так лось замирает при малейшей опасности, теряясь в мешанине ветвей. В лесу выдает движение или звук. Окаменей – и будешь спасен, дернешься – тут тебе и конец.

– Тук-тук-тук. Тук.

Стук приближался, временами обрываясь умопомрачительной тишиной. Со лба на бровь заползла капелька пота. Катерина не шевелилась, одними глазами выбирая путь для возможного бегства.

– Тук.

За разлапистой елкой мелькнула черная тень. Сердце трепыхнулось, забившись в бешеном ритме. Катерина протянула руку назад, взмокшей ладонью нащупав гладкое топорище. Страх отступил, сменившись привычной хладнокровной уверенностью. Мысли бежали быстрые-быстрые. Затрещали сухие ветки, и из зарослей, всего в двух шагах от нее, на просвет вывалился лесоруб. Катерину накрыл гнилой смрад, к горлу подступил плотный рвотный комок. Господи, лишь бы не проблеваться сейчас! Человек давно умер, чудом уцелевшие обрывки одежды присохли к пожелтелым костям с остатками зеленого мяса. Жидкие волосы липли к черепу с вырванной челюстью. Из страшной раны сочилась гнойная слизь, насыхая на лишенных плоти, сломанных ребрах.

Мертвец нетвердо проковылял пару шагов и замер, едва заметно покачиваясь. При желании Катерина могла дотянуться до гниющей твари рукой. Желания, естественно, не было.

Лесорубы появились в Лесу в начале семидесятых. Какой-то партийной шишке тюкнуло в дурную башку перекрыть план по лесоповалу. Пятилетка за три года, больше дров в топку мировой революции и всякое такое. Через Тушинскую прокатила бригада молодых, здоровых, пышущих силой и энтузиазмом парней, начав прокладывать дорогу для лесовозов. Больше никто их не видел. Ну как не видел… Местные, кто в Лес ходит, до сих пор видят – мертвых, сгнивших, набитых опарышем и прошлогодним листом. Лесорубы бродят возле прежней делянки, обреченные вечно сторожить то, что пытались убить, колотят палками по деревьям, воют с тоски. Потерянную бригаду, конечно, искали, но Лес, если схватил, уже не отдаст. Больше сорока лет работяги мыкались, и ни время, ни разложение их не брало.

Мертвяк захрипел, дернулся и принялся лупить сучковатой палкой по ближайшему дереву.

– Тук-тук, тук-тук. Тук.

Дятел гнилой. У Катерины закружилась голова, в затылке словно набух и лопнул громадный нарыв. Ветки и кусты закружили размытый, скачущий хоровод.

– Тук-тук.

Монотонный звук опьянял, наливая разум мутным свинцом. Тянуло прилечь и больше никогда не вставать. Катерина, теряя сознание, поползла на четвереньках вбок и назад. Дьявол! Правой рукой напоролась на острый сучок и сдавленно зашипела. Стук на мгновение пропал и тут же возобновился. Тягучая капля сорвалась с ладони и упала на мох. Скотство! Катерина вырвала из кармана кожаную перчатку и натянула на раненую ладонь, не отрывая глаз от крохотной багровой точки.

В сердце Леса, в гнилой яме, зашевелилась груда листвы, исторгнув костлявую тварь. Застоявшийся воздух разорвал долгий пронзительный вой.

Катерина взгромоздилась на ватные ноги и нырнула в заросли, подальше от опасного места и ожившего мертвеца. Лагерь лесорубов остался за спиной. Надо же, проскочила! Кто у нас молодец? Катюша молодец, хорошая девочка. Все портила кровь. Вот угораздило! За Лесом водилась крайне мерзостная привычка: если человек проливал в Лесу кровь и каким-то чудом оставался в живых, Лес порождал из крови подменку – уродливую копию, одержимую жаждой убить и выпить досуха оригинал. В случае успеха подменка выходила из Леса, прикинувшись человеком, и возвращалась в семью. То, что случалось потом, изредка мелькало в газетах вспышками безумия и необъяснимой жестокости. Катерина оставила в Лесу немало крови и точно знала, что прилипчивая тварь скоро сядет на хвост.

Она спустилась в овраг, заросший папоротником и пушистым хвощом. Овраг ветвился, выпуская узкие темные щупальца, пропахшие влагой и трупным гнильем. Катерина дважды обильно сыпала за собой смесью махорки и жгучего перца. Выбравшись из оврага, вытряхнула остатки едкого порошка и заложила широкую заячью петлю, надеясь пустить тварь по бесконечному кругу. Сердце птицей билось в груди. Нет ничего волнительней игры в кошки-мышки, если на кону твоя жизнь. Может быть, за этим чувством Катерина и ходила в Лес все эти годы.

Чемодан стоял под елкой. Обыкновенный, потертый, исцарапанный чемодан, из тех, что пылятся на чердаках, коричневое чудище из фанеры и дерматина с металлическими плашками на углах. В таких хранят старинные елочные игрушки, черно-белые фотографии, никому не нужные книжки и прочую дребедень. Внутри непременно оклеено обоями или наклейками от спичечных коробков. И пахнут особенно – пылью, пожелтевшими газетами, Новым годом, чем-то близким и невыносимо родным. Появление чемодана Катерину не удивило. За жизнь всякого насмотрелась, Лес забирает и отдает по собственной прихоти. Придет время, кто-то и Катеринино нехитрое барахлишко найдет: обручальное колечко, серебряный крестик и нож. Разбогатеть не получится.

Катерина секунду поколебалась. Времени в обрез, но ведь интересно, черт побери. Хозяина вроде не видно… Любопытство пересилило, Катерина сняла с пояса кошку и с третьей попытки зацепила находку железным крюком. Предосторожность не лишняя: если лапать без разбора странные вещи в Лесу, можно остаться без рук. Или отрастить пару клешней, тут уж как повезет. Чемодан покачнулся и нехотя, словно через силу, упал. Катерина сосчитала про себя до десяти и медленно подтащила антиквариат к себе. Взвесила на руке – ого, килограммов десять – и сладко зажмурилась, представив чьи-то фамильные драгоценности. Ну или пару гантелей, которые придется пилить. Ключа, естественно, не было. Она подергала намертво заржавленные замки. Ясно, без вариантов. Ну ничего, попозже с тобой разберусь. Катерина оттащила добычу в кусты и закидала листвой. Место приметное, от Гнилого дола метров сто пятьдесят.

Спустя полчаса хорошего хода потянуло свежестью с привкусом тины и болотной травы, впереди засинела водная гладь. Святое озеро. В годы царствования Петра Первого пришел в Лес священник, притащил волоком медный колокол, спасая от переплавки. И то ли Бог помог, то ли дьявол, но нечисть не тронула попа, допер он ношу до лесного озера и на серединочке утопил. С тех пор в полнолуние при большой удаче можно услышать из-под воды призрачный колокольный звон. Красивая сказка, но не стало с тех пор места безопасней в Лесу. Чурались озера и твари лесные, и ожившие мертвецы. Поговаривали и иное: дескать, дело не в святости вовсе, а боится нечисть того, кто таится на дне. Спит сотни лет, выпускает из-под воды пузыри, пробивает зимою дыры во льду, а как проснется, так и миру конец.

Сердце екнуло, Катерина заторопилась, увидев разноцветные палатки у среза воды. Неужели успела? Радость сменилась тревогой. Туристический лагерь после рассвета должен кипеть. Сборы, суматоха, опухшие страдальцы в очереди на опохмел. А здесь тишина. Катерина сунулась в первую попавшуюся палатку. Внутри – смятые спальники, синяя куртка, расческа, открытая косметичка. И в следующих пусто, ни единой души. Разбросанная одежда, консервные банки, пачки лапши, разворошенные рюкзаки. Люди уходили в дикой спешке, бросая самые необходимые вещи. Мертвых тел и кровавых пятен не наблюдалось, а потому оставались призрачные шансы на счастливый финал. Катерина подошла к старой расщепленной иве, макающей в озеро плетки гибких ветвей. В буграх узловатых корней чернело свежее пепелище. М-да, полудурки сами подписали себе приговор. Каждому, идущему в Лес, растолковывают – боже упаси, никакого огня. Лес может вытерпеть многое, но не огонь. На щелчок зажигалки или сигарету не среагирует, но при виде большого пламени в настоящую ярость впадет. Идиоты, долбаные идиоты. Раньше люди были другие, умели слушать и понимать, но теперь все самые умные, как на подбор. Что хотят, то и творят. А Семка Куликов всегда был мягкотел, вот и не смог запретить. Хотя, может, недоглядел. Городским захотелось походной романтики. Что бы после этого ни случилось, оно заставило пироманов кинуть пожитки и убежать. Теперь ищи…

В озеро упала капля, пустив легкую рябь по воде. Угу, только дождя не хватало. Дождь в Лесу может идти по нескольку суток, превращая чащу в размокшую, зловонную хлябь. А где дождь, там и туман, а в густом тумане прячется самое страшное. Лесной туман несет только смерть.

Катерина машинально подняла глаза и почувствовала, как земля ушла из-под ног. Капало не с неба, капало с ивы. В кроне, раскинув руки, висел Семка Куликов: изорванный, выпотрошенный, вспоротый от паха до середины груди. Внутри ни органов, ни кишок, лишь скобленая кожа и покрытый запекшейся кровавой слизью хребет. Заготовка для чучела. Катерина инстинктивно сделала два шага назад. Эх, Семка, Семка, бедовая голова. Леса никогда толком не знал, боялся всего, по краешку всякий хлам собирал, а тут погнался за длинным рублем и пропал.

Катерина с трудом оторвала взгляд от распятого мертвеца. Что тут случилось – гадать смысла нет. Ее лихорадило. Если Семка погиб, группа где? Без проводника, без опыта, без знаний в Лесу верная смерть. Она заметалась по лагерю, остро ощущая ужас и боль пропавших людей. Проводники с сотней выходов за плечами, и те гибли здесь пачками или сходили с ума, а тут кучка пижонов, и обычный-то лес видевших только в детстве, а может, и вовсе в кино.

В прибрежной грязи наполнялись мутной влагой отпечатки подошв, уходящие вдоль узкого ручейка. Их оказалось неожиданно много. А это странно. Перепуганные гибелью Семки люди должны были разбежаться в разные стороны, а эти кучно ушли. Тут варианта два – или это законспирированная группа спецназа ФСБ, что маловероятно до крайности, или нашелся пастух, сумевший удержать всех в узде. И удержать силой, уговоры тут помочь не могли. Становилось все интересней. Заваруха произошла вчера вечером, итого часов восемь назад. За ночь мышки далеко уйти не могли, Лес не самое подходящее место для романтических прогулок при полной луне. Ночью в Лесу прячутся или охотятся, третьего не дано.

Катерина двинулась по ручью, сосредоточенно глядя под ноги. Начался темный ельник, пахнущий прелью и свежей смолой. На ковре из порыжелой хвои расплывались круги из бледных, сочащихся черной слизью грибов. Попался затоптанный окурок и две обертки от шоколадных батончиков. Свиньи. А свиней легче искать.

Голоса она услышала, отмахав километра три по захламленной буреломом и валежником чаще.

– Заблудились! – сказал мужской голос с нотками паники.

– Эмчеэсников надо вызывать, – вторил заплаканный женский.

– Сидеть, – резко ответил другой мужчина, и по властным манерам Катерина опознала толстомордого наглеца Лазарева.

– Но Павел Сергеич…

– Я сказал нет!

Нашла! Обрадованная и крайне довольная собой, Катерина выбралась из зарослей и тут же пожалела, угодив под прицел. Давешний белобрысый ухажер развернулся на звук, приложил к плечу помповый дробовик и резко скомандовал:

– Стой, где стоишь!

– Стою. – Катерина миролюбиво подняла руки.

Толсторожий Павел Сергеич замер на полуслове. Второй охранник, быковатый и лысый, сидел на корточках, держа оружие между ног. Под деревьями вповалку лежали уставшие люди. От городского лоска не осталось следа: одежда порвана и измызгана грязью, осунувшиеся лица, пустые глаза. Их уже начало охватывать тупое, вязкое безразличие. Лес вытягивал силы, ломал волю и исподволь, незаметно, подтачивал разум. Она быстро пересчитала по головам: один, два, три, одиннадцать. И оторопела. Этого попросту не должно было быть. Без проводника за ночь должна была погибнуть минимум половина. А эти живые. Перепуганные, растерянные, но живые. Препоганейший знак. Лес затеял игру.

– Ты? – Белобрысый расслабился.

– Я, – улыбнулась Катерина.

Белобрысый опустил ствол, совершив самую фатальную ошибку из всех возможных в Лесу. Здесь все не то, каким кажется. На счастье этого идиота Катерина была Катериной.

– Подъем! – скомандовала она. – Погуляли и хватит, пора по домам.

Горе-туристы обрадованно загомонили.

– Никто никуда не пойдет, – сказал Лазарев, растягивая слова.

– Поспорим?

– Нам надо к капищу.

– Так иди, – кивнула Катерина.

Она подошла к людям, сбившимся в кучу, и протянула руку худенькой девочке с черными подглазинами на половину лица. Ребенок шмыгнул простуженным носом и подал дрожащие пальцы.

– Не трогай! – Лазарев коршуном вцепился Катерине в плечо.

– Папа. – Девочка была слабой и вялой.

– Тихо, доченька, тихо, – заворковал Лазарев. – Я с тобой.

– О ребенке подумай, придурок, – попыталась образумить Катерина горе-отца.

– Я здесь ради нее! Убери эту бабу, Олег!

Белобрысый послушно шагнул и оттер Катерину плечом, буркнув:

– Отойди.

– А то что?

– Рот закрой, сука. – Лазарев, не выпуская дочь из объятий, ударил наотмашь.

У Катерины сверкнуло в глазах, голова дернулась, щека полыхнула огнем. Туристы притихли. Сраное стадо. Она выпрямилась и веско сказала:

– А вот это ты, гнида, зря.

– Ну зачем так, Павел Сергеич? – несмело вступился Олег.

– Пусть свое место знает, и ты свое знай, – ощерился Лазарев и ткнул Катерине пальцем в лицо. – Будешь делать, что я прикажу. Вовремя подоспела, нечего сказать. У нас как раз проводники кончились.

– Что с Семеном? – напряглась Катерина.

– Не знаю, – помрачнел Лазарев. – Мы костер развели, он потушить пытался и вдруг пропал в темноте. От криков до сих пор кровь в жилах стынет. Мы всё побросали и убежали, еле удалось людей удержать.

– Да прикололся он, – хмыкнул лысый охранник. – А потом ночью вокруг шастал и выл. Шутки у них тут такие деревенские.

– Не похоже на шутку, Валер, – отозвался Лазарев.

Имя Валера шло лысому как корове седло. По манерам и внешности чувствовалось, что ему привычнее уголовная кличка.

– Зачем тебе капище? – напрямую спросила Катерина.

– Там ответы на все вопросы.

– Ты уже был в Лесу.

– Был. – Лазарев скривился. – Очень давно.

– И хочешь вернуться?

– Я должен, тебе не понять, – Лазарев отмахнулся и приказал охране: – Все, поднимайте людей. Олег, отвечаешь за бабу, попробует выкинуть фокус – накажи.

– Эт я могу. – Блондинчик рывком развернул Катерину. – Не дергайся.

Мужская рука бесцеремонно зашарила по бокам, сжала левую грудь, больно прищемила сосок и скользнула к паху. Катерина напряглась и закусила губу.

– Тихо, тихо, кобылка, – прошептал Олег в ухо, лапая ягодицы. – Твои железки побудут у меня, верну, если будешь вести себя хорошо.

Катерина выдохнула. Господи, какой же козел! Олег отобрал нож с топором, по-хозяйски засунул вещи за пояс и приказал:

– Веди, и без глупостей.

Катерина возражать не стала. К капищу, значит, к капищу, благо отсюда недалеко. Она шла первой, выбирая дорогу сквозь сырые черные заросли. Сзади дышал в спину Олег. За ним Лазарев и остальные. Уркообразный Валера замыкающим. В принципе можно было улучить момент, нырнуть в чащу – и поминай, как звали. Даже если Олежек будет стрелять, попасть не сможет, тут не на стрельбище, два шага – и цель уже не видна. Но бежать Катерина не собиралась. Смысл переться спасать людей, если сейчас бросить все и уйти? Легче было херней не страдать и дома на диване сидеть. Лазарев задумал безумное. Нормальные люди так себя не ведут – оружие, навязчивые идеи, мутные личности, темные цели. Дядька Николай оказался прав, впрочем, как и всегда. Лазарев в Лесу не впервые, а тех, кто возвращался в Лес, Катерина могла на пальцах пересчитать. Все они погубили себя и погубили других. Зачем Лазарев вернулся, ответы на какие вопросы искал? Почему поставил на карту жизни людей и собственной дочери? Катерину пронзила зябкая дрожь. Она вдруг отчетливо поняла – живой ее не отпустят. Глупые фантазии? Возможно. Но лучше такая вот паранойя, чем никогда не увидеть детей…

Она лихорадочно перебирала варианты. Справиться одной с тремя мужиками? Ага, тут тебе не кино, живо угомонят. Пока ты им нужна, надо действовать. А часики тикают, тик-так, тик-так, и сигналом будильника будет выстрел в висок… До капища минут тридцать ходьбы. Острое и опасное отобрали, теперь даже глаза нечем выцарапать, ногти подстрижены коротко. И тут она вспомнила Наташкин подарок. «Мама, если заблудишься, смотри через него и домой тропинку найдешь». Катерина сунула левую руку в карман дождевика. Кусок бутылочного стекла был гладким и холодным на ощупь, бритвенный, зубчатый край колол пальцы, грозя рассечь кожу малейшим прикосновением. «Вернусь – Натке задницу напорю», – разозлилась Катерина. Надо же, игрушку нашла!

Катерина сжала осколок в ладони. Боли почти не было, она просто почувствовала разрез. Между пальцев потекли теплые струйки, кровь заполняла карман. Катерина вытащила руку, роняя багровые капли на мох и ломкую, сухую траву. Она улыбалась. Лес взволнованно зашумел. В километре к северу тощая, изломанная, перевитая гнилыми жилами тварь замерла в болотном распадке, задрала к небу уродливую башку и шумно потянула воздух чернеющей на месте носа дырой.

Кривые, паршивые елки с затянутой седой паутиной хвоей нехотя расступились, открывая древнее капище. На поляне, не зарастающей сотни, а может, и тысячи лет, из склизкого мха торчали окатанные ледником или руками человека круглые валуны. Желтый, зеленый и серый лишайник чертил на боках узоры, напоминавшие ощеренные звериные пасти. Место вселяло беспричинный навязчивый страх. Лес подступал вплотную туманной стеной, смердящей болотом и падалью.

Катерина остановилась. Рана запеклась, карман дождевика пропитался насквозь и прилип к бедру. Голова немного кружилась, порез ощутимо пекло. Ничего, бывало и хуже, а главное, еще будет, когда подменка объявится. Тварь придет только за ней, другие ей не нужны, и это открывало простор для фантазии.

Сзади послышался глухой стон, мимо дерганым манекеном проследовал Лазарев. Его колотило, рожа пошла красными пятнами.

– Это оно, оно… – он коснулся камня рукой. – Вон там стояла палатка.

Лазарев охрип:

– Они были внутри, мама и папа.

– Родители привели тебя? – спросила Катерина, затягивая время. Ответа не ждала, но Лазарев неожиданно пошел на контакт.

– Я сильно болел, врачи оказались бессильны, а утопающий хватается за любую соломинку, тем более убитая горем мать. Она узнала про Лес, думала, он сможет помочь.

– Помог?

– Как видишь. Я жив и здоров. И сверх того Лес подарил мне удачу, мой отец был простым инженером с копеечной зарплатой и мечтой о подержанном «жигуле», а у меня бизнес, связи, деньги, депутатский мандат.

– А цена? – затаила дыхание Катерина. Она как никто знала – Лес всегда забирает вдвое больше, чем отдает.

Лазарев скривился и прошептал:

– Родители погибли, лежали, страшно истерзанные, рядом со мной в спальных мешках. Из Леса я вышел один, долго плутал, дни, недели, может быть, месяцы. Водитель молоковоза заметил на обочине полумертвого мальчика. Потом детский дом, девяностые, я добился всего, чего только желал. А три года назад все рухнуло. Леночке поставили страшный диагноз, – он привлек дочку к себе. – Израиль, Германия, все впустую, и тогда Лес позвал меня, обещая еще одно чудо, я слышу это в шорохе листвы за окном, в порывах ветра и шуме дождя. Он говорит со мной. Он требует. Я ему обещал…

Смертельно больные слетались в Лес как пчелы на мед. Пройдя круги врачебного ада, отдав последние крохи ублюдочным народным целителям, они приходили сюда. Отец говорил, Лес питается болью, страхом и робкой надеждой, последними крохами истомленной души. Катерина видела, как Лес высасывал недуг и люди выздоравливали. Видела, как Лес оставался глух. И видела, что вытворял Лес, если ему было скучно. Весной она водила онкобольного мужика: высохшего, лысого, похожего на мертвеца. Ему вроде стало получше, а потом он упал, и Катерине пришлось два километра переть его на себе. Можно было бросить, но кто в следующий раз пойдет с проводником, который возвращается из Леса один? Мужика увезли на скорой в райцентр, где он сгорел за пару часов. Знакомая санитарка, бледная, осипшая, рассказывала, как он распух и метастазы веточками черной плесени расползлись по палате, пожирая кровать, стены и пол.

– Лес обманет, – тихо сказала она.

– Нет.

– Он всегда врет.

– Ты ничего не знаешь! – Лазарев снова ударил ее по лицу.

– Папа, не надо! – Девочка слабо затрепыхалась у него на руках.

– Тетя плохая, тетю нужно проучить, – неуверенно улыбнулся дочери Лазарев.

– Ты еще не знаешь, насколько тетя плохая, – процедила Катерина сквозь зубы. – Неужели, дурак, не уловил, что к чему? Лес всегда выигрывает, никому и никогда не удавалось его обмануть. Впусти его в свою душу, доверься, и он отнимет у тебя все. Говоришь, излечился? Ну молодец. Твоя никчемная жизнь в обмен на жизни матери, дочери и отца. Вот уплаченная цена.

Лазарев пошатнулся, с налитых кровью глаз на миг упала безумная пелена. Он разевал рот, словно не мог надышаться, блуждая взглядом с Катерины на дочь и на Лес. Но Лазарев не прозрел. Лес сожрал его целиком. Катерина прочитала в его глазах все: обреченность, сумасшествие, дикий ужас и застарелую боль.

Она поняла. Сплюнула кровь и сказала:

– Родители. Ты убил их.

Лазарева затрясло, он ссутулился и поник, голос дрожал:

– Мне было девять, кто-то вложил в мою руку окровавленный нож.

– Ты убил, – обвинила Катерина. – Лес нашептал, а ты выполнил и стер из памяти, постарался забыть. Ничего, не ты первый, не ты последний. Одного не пойму, если хочешь вылечить дочь, зачем привел столько людей? Почему не ты и она, а там куда бес заведет?

– Корпоративный тренинг у нас, – ощерился Лазарев. – Турпоход для сплоченности коллектива. Лесу нужно дать что-то взамен.

– Ты ему жизни, он тебе дочь? – Катерина все поняла. – Одумайся, время есть.

– Леночка умрет, – затравленно проблеял Лазарев.

– Это предопределено, – безжалостно отрезала Катерина. Внутри ее всю трясло. «А на что ты готова ради детей?» – всплыл из темных уголков подсознания рвущий сердце вопрос. – Лес никогда не насытится, будет просить еще и еще. Прекрати это безумие, иначе кровавая карусель не остановится никогда. Дай девочке умереть.

– Заткнись! – Лазарев замахнулся, но не ударил, потеряв интерес, и повелительно кивнул охране. – Вяжите стадо, будем начинать. Эту не трогать.

– Он привел вас на смерть! – крикнула Катерина и резко сжала ладонь, вскрывая подсохший разрез.

Люди испуганно загомонили, кто-то закричал, дернулся в сторону и упал, сбитый с ног. Олег заскрипел рулоном скотча, перехватывая запястья, щиколотки и вопящие рты. Высокий парень с побелевшим лицом попытался вырваться и рухнул на колени, схаркивая зубное крошево и багровые сгустки.

– Стоять, суки! – гаркнул Валера.

– Остановись! – Катерина смотрела Лазареву в глаза.

– Не тебе решать! Я отдам их Лесу. Я обещал. – Лазарев шатался как пьяный.

– Олег, это убийство. – Катерина дотронулась раненой рукой до спины блондинчика.

– Мне плевать, – огрызнулся Олег. – Деньги не пахнут.

– Как знаешь, – Катерина не стала настаивать. Она не испытывала иллюзий и сделала три шага назад, оставив на куртке Олега свежий кровавый мазок.

На земле корчились и мычали связанные, Катерина отвернулась, лишь бы не видеть полные страха и надежды глаза. Она сделала еще два шага назад, держа Олега по направлению ветра. Давай, сука, поторопись. В густых пепельных зарослях царило безмолвие и плясали зыбкие тени. Катерина ждала.

– Начинай, – приказал Лазарев.

Выстрел стеганул по ушам и призрачным эхом заметался в лесу. Запахло кровью и порохом. Валера снес мужчине в очках половину лысеющей головы. Перемолотые мозги и черепное крошево разлетелись алым дождем. Валера убил человека спокойно, без нервов, явно не в первый раз: лицо окаменело, глаза сосредоточены, руки не дрогнули. Щелкнуло цевье, в траву, курясь легким дымком, улетела красная гильза.

– Папа, папа! – Леночка перепуганной птицей рвалась у Лазарева из рук.

От грохота второго выстрела Лес одобрительно загудел. Женщина лет сорока умерла без мучений. Шикарная темная грива, надутые ботексом губы и идеальный нос смешались в багровую кашу. Жертвы не видели ничего вокруг, ослепнув от ужаса; палачи увлеклись казнью, и поэтому только Катерина заметила проявившуюся на краю поляны неясную тень. В моментально пересохшем рту появился отвратительный, гнилостный вкус. Катерина медленно, стараясь не делать резких движений, выстроила идеально ровную линию из ветра, дувшего в спину, себя, Олега и подменки. Тварь бесшумно выступила из полумрака – похожая на человека худая, сгорбленная фигура из желтых костей, грязи, сизого мяса и пучков сгнившей травы, с запахом хищного зверя. Руки плетями свисали до самой земли, перебирая длинными черными когтями. Уродливая голова на тонкой длинной шее конвульсивно подергивалась. На месте глаз морщились складки дряблой, пористой кожи, из круглой зубастой пасти сочилась зеленая слизь.

«И ни чуточку на меня не похожа», – обиделась про себя Катерина, обуздав первый, самый отчаянный страх. Давай, мразь, бери меня. Тварь сорвалась с места, учуяв совсем рядом желанную кровь. Олег увидел угрозу в последний момент, открыл рот, но закричать не успел. Загнутые когти вспороли куртку и плоть. Лазарев с жутко перекошенным лицом рвал из набедренной кобуры пистолет, не видя, что Леночка пятится в Лес.

– Твою мать! – Валера среагировал молниеносно и пальнул почти что в упор. Тяжелая пуля отшвырнула тварь кучей смрадной трухи. Она тут же вскочила на костлявые ноги, рана в груди хлюпала мерзостной жижей, внутри вились и сплетались тонкие липкие корешки. Валера успел дослать патрон, прежде чем чудище подмяло его под себя. Истошный крик перешел в стон, утонув в жутком треске рвущейся кожи. Над изуродованным телом мелькали когти и висел багровый туман.

– Леночка! Родная! – Лазарев, потеряв голову от горя и забыв обо всем, метался по поляне.

Катерина бросилась к Олегу. Блондинчик был еще жив, кишки вывалились из дырищи в боку, усеянной торчащими осколками ребер. При каждом судорожном вдохе легкое, похожее на сдувшийся шарик, едва заметно пульсировало. Он попытался вытянуть руку, но сил не хватило.

– Все будет хорошо, дорогой, – соврала Катерина, забирая отцовский клинок и пряча оружие в рукаве. Нужно было смываться, пока подменка не прочухала куриными мозгами, что не все пахнущее Катерининой кровью одинаково полезно на вкус. Спасибо Олежке, из него вышла отличнейшая наживка. За связанных Катерина не переживала, повадки твари известны: ей нужна Катерина, на других она нападет, только почувствовав угрозу своей ублюдочной жизни. Ну как с Валерочкой, например.

Катерина дернулась в сторону зарослей и замерла. В висок ткнулся холодный металл.

– Куда собралась, сука? – Лазарев больно вцепился в запястье и потащил Катерину прочь от капища, воплей и смерти, механически твердя на ходу: – Ленку, Ленку надо найти! Доченька…

Они бежали напролом через чащу, спотыкаясь и не обращая внимания на ветки, хлеставшие по лицу. За спиной раздался плаксивый жалобный вой, исполненный боли и разочарования. Подменка раскусила Катеринину шалость с несчастным Олежкой. Счет пошел на секунды.

– Сюда! – Катерина свернула направо, одолела поваленное, влажное от грибной слизи дерево и рванулась на обозначившийся впереди мутный просвет. Чахлый ельник резко закончился, чавкнуло, правая нога по щиколотку провалилась в тухлую грязь. Впереди, насколько хватало глаз, раскинулось огромное болото, затянутое ряской и плесенью.

– Ты… ты куда меня завела?! – завизжал Лазарев.

– Ты сам сказал – тетя плохая. – Катерина хищно усмехнулась и вонзила нож ему в грудь, раз, другой, третий, вкладывая силу и вес тела в последний момент. Лезвие входило с противным хлюпаньем, Лазарев дернулся, выронил ствол и упал в болотную грязь. Так-то, сука. Катерина выпрямилась и сдула со лба упрямую прядь. Остались только она и мерзкая тварь. И серое безразличное небо над головой.

Подменка нерешительно выплыла на берег трясины и шумно принюхалась. Тварь боялась тех, кто обитал в черной торфяной глубине. Подменка заскулила, но жажда обрести вторую половинку и переродиться оказалась сильней. Манящий аромат практически растворился. Пахло свежей кровью и содержимым кишечника. Тварь была практически слепа и ориентировалась, полагаясь на обоняние и острый слух. Она осторожно подкралась к лежащему в грязном месиве трупу, потянула воздух и отпрянула, издав обиженный вопль. Хитрая жертва снова исчезла. В болоте надулся и лопнул смрадный пузырь. Подменка неуклюже отскочила и, перебирая тощими лапами, растворилась в лесу.

Шло время, тело Лазарева, медленно погружавшееся в трясину, неожиданно дернулось, казалось, мертвец пытается встать. Труп отвалился на бок, и из-под него с противным чавканьем выбралась Катерина, напоминавшая лесное чудовище: грязная, мокрая, облепленная тиной, водорослями и болотным гнильем. Черная вонючая вода потоками стекала с волос. Воздуха в выпотрошенном животе Лазарева надолго не хватило. Катерина нащупала на шее мягкий пульсирующий комок и сорвала мясистую двухголовую пиявку. Мерзость какая. Она стояла с ножом в руке и улыбалась. Катерина слушала. Лес говорил с ней. Обещал всякое. Ей было плевать. Дома ждали дети. В Лесу потерялась смертельно больная девочка. И надо было проверить найденный чемодан. А на поляне с обомшелыми валунами остались люди, которых нужно было спасти: живых или мертвых, здоровых и искалеченных, просветленных и обезумевших, кому какой выпадет фарт.

Дмитрий Тихонов, Богдан Гонтарь

Гнилые

Несколько жарких дней высушили грунтовку добела. Ровная узкая колея вела «Победу» сама, Матвею оставалось только придерживать руль и смотреть по сторонам. Старшой, привыкший по лагерному обычаю использовать любой перерыв для отдыха, храпел, раскинувшись на заднем сиденье. Да, это тебе не ГАЗ, пся крев, это, считай, царские хоромы на колесах – просторные, удобные, чистые. Это всем машинам машина.

Матвей чуть слышно насвистывал песенку, название и слова которой давно выветрились из его памяти. Наверняка что-нибудь про любовь, войну или разлуку. О чем же еще петь? Настроение впервые за последнюю неделю ползло в гору, и хотелось думать о будущем.

Околицу деревни Смолово, примеченной ими на карте, он увидел издалека, перегнулся через сиденье, ткнул Злотого в плечо.

– Подъем, боец! Родина зовет.

Злотый, мгновенно открыв глаза, хмуро уставился ему в лицо.

– За метлой следи, – голос его, истерзанный махрой, походил на скрежет заржавевшего станка. – Приехали?

– Уже, – подтвердил Матвей. – Долетели как птицы.

– Хороша? – ощерился зэк, стукнул кулаком по спинке переднего сиденья. – Хороша? А, курва?!

– Не то слово. Ласточка.

– Может, раздумаешь еще ее взад отдавать?

Матвей отвел взгляд:

– Не. Надо вернуть. Рискованно.

– Как скажешь, Мотька. Как скажешь.

«Победу» они увели в колхозе «Искра» двумя днями ранее и почти двумя сотнями километров южнее. Темной влажной ночью Злотый перепрыгнул через забор председательского дома, распахнул изнутри ворота, и они попросту выкатили машину на проселок, оттянули подальше и завели с толкача с пригорка – ключ нашли уже утром в перчаточном ящике. Никто не проснулся, не выглянул в окно, не поднял крик – то ли хозяев не оказалось дома, то ли наглость действительно второе счастье. После пахнущих солярой тесных грузовиков, в которых всем телом постигаешь каждую попавшуюся навстречу выбоину, управлять «Победой» было словно лететь в космическом корабле. Наверное, Гагарин чувствовал то же, сравнивая «Восток-1» с обычными самолетами, привязанными к земле силой тяжести.

Про Гагарина Матвей читать любил. Ему казалось, будто они похожи. Почти ровесники, почти земляки, с одинаковым цветом волос. Три года назад полетел «Восток», три года назад Матвей начал крутить баранку на северах. Да, с тех пор многое пошло наперекосяк, и сейчас он колесил по глухомани в угнанной машине с недавно откинувшимся зэком, скупая по дешевке иконы в серых одиноких деревнях, но ведь в жизни бывает всякое, правда? Авось получится выползти из болота – может, как раз иконы и помогут, если хитрожопому поляку удастся их сбыть подороже – а нового шанса уж он не упустит. Нет, матушка, не на таковского напали.

– Что-то тихо, да? – проворчал за спиной Злотый, и Матвей вынужден был выбросить мечты из головы. «Победа» уже въехала в деревню, дома с обеих сторон дороги угрюмо наблюдали за машиной, словно пытаясь понять, что за неведомый зверь вломился в их хрустальное, недвижное безмолвие. Распахнутые калитки висели на ржавых петлях, в серых стеклах окон отражалась трава. На одной из завалинок лежала полупустая бутыль с мутным самогоном. Возле другой протянулась ржавая собачья цепь с расстегнутым поводком на конце.

– Тормози, – буркнул поляк. – Надо разведать.

Матвей послушался. Он всегда слушался Злотого – и не только потому, что тот был старше или мог в пылу спора всадить финку под ребра, руководствуясь загадочными арестантскими понятиями. Поджарый, жилистый, обсыпанный наколками поляк обладал нюхом, безошибочным чутьем на опасность и наживу. Лагерь превратил его в волка, привыкшего доверять не рассудку, но инстинктам. И Матвей успел убедиться в том, что инстинкты эти сбоев не дают.

Он заглушил двигатель. Злотый вылез наружу, сунул в зубы папиросину, размял затекшие ноги и, не оглядываясь, направился к ближайшему дому. Шел неспешно, расслабленно, походкой человека, которому не о чем переживать и нечего бояться. Когда он скрылся за калиткой, Матвей тоже выбрался из машины, протер ветошью запылившуюся лобовуху, взглянул на часы «Луч», доставшиеся ему вместе с «Победой». Половина четвертого. Достаточно времени, чтобы доехать до следующей деревни – изрядно потрепанная карта области лежала на переднем сиденье, и в ней карандашом был проведен вполне определенный маршрут. Через двое суток они должны были вернуться почти туда же, откуда начали, и, оставив автомобиль в каком-нибудь овраге неподалеку от колхоза «Искра», двинуть в Соликамск, а затем в Пермь, где у Злотого имелись знакомства. На досках – то бишь иконах – можно прилично заработать, если обратиться к правильным людям.

На свою долю Матвей мечтал рвануть в Москву. Прогуляться по Красной площади, поглазеть на Кремль, а может, даже попасть на какую-нибудь встречу с первым космонавтом. Придумать вопрос похитрей, задать его из зала. Если, конечно, хватит мозгов на нормальный вопрос.

Еще раз пройдясь ветошью по стеклу, он сунул ее в карман, удовлетворенно оглядел результаты своего труда. С другой стороны, на приборной панели, лежала пачка папирос, оставленная Злотым. Матвей сунул руку в окно, вытащил папироску, достал из перчаточника спички. Бог с ним, с вопросом, лучше всего будет попросить у Гагарина закурить. Вот так, просто, будто у какого-нибудь колхозника, попавшегося навстречу. Не откажет ведь. Матвей затянулся и уставился в небо. Гагарин Гагариным, а к ним оно, похоже, особой симпатии не питало – с востока, с холмов, наползала сизая распухшая туча. Вот и кончились ясные деньки.

– Эй, Мотька! – позвал Злотый, возникнув в калитке. – Давай-ка сюда.

Его голос и интонация насторожили Матвея. Почему-то подумалось, что стоит сунуться за забор, как поляк набросится с ножом. Тем не менее он подошел и последовал за старшим, когда тот повел его через двор к приземистому, покосившемуся хлеву.

– Ты ж деревенский, – сказал Злотый. – Глянь, что это за беда?

Матвей, пригнув голову, шагнул в пахнущий палой листвой полумрак. В двух дощатых загонах лежали мертвые козы. Помутневшие глаза их просели внутрь, а вывалившиеся из оскаленных, окоченевших пастей языки были сухи, словно готовая к употреблению махра. Деревянную стену над одной из туш покрывали темные пятна. Приглядываться, чтобы различить оттенок, Матвей не стал. Вынырнул на свежий воздух, покачал головой:

– Хрен их знает. Может, мор напал какой.

– Потому и людей нет? – задумчиво спросил Злотый.

– А их нет?

– Слышь, как тихо? Ни людей, ни собак. Двигай за мной, в хате еще кое-что покажу.

Поднимаясь по ступеням, Матвей заглянул в собачью будку возле крыльца и убедился, что та пуста. В доме он сразу, едва переступив порог жилой комнаты, понял, что хотел показать ему старшой: юго-восточный, красный угол был пуст и выжжен. Полочка для икон обуглилась, стена за ней тоже. Копоть расплывалась по потолку неприглядной кляксой, на полу валялись обгоревшие клочья ткани. Там же, на полу, Матвей заметил следы – грязные отпечатки мужских ботинок. Грязь была давно засохшей и абсолютно черной.

– Встречал такое? – спросил Злотый после пары минут молчания. – Хоть раз?

– Нет. Думаешь, это что-то значит?

– Думаю, – старшой сплюнул себе под ноги, – мы здесь ни хера не найдем.

– Они спалили доски и свалили?

Злотый осторожно приблизился к бывшему красному, а теперь черному углу, провел пальцами по опаленному дереву, поскреб уголь ногтем, пошарил на полке, потом покачал головой.

– Доски не жгли, – сказал он, отряхивая ладони от сажи. – Их прихватили с собой.

Матвей недоуменно осмотрелся. Комната казалась вполне обычной: простенькие половики, давно выцветшие обои, самовар на подоконнике. Несколько фотографий в самодельных рамках. Аккуратно свернутая шерстяная шаль, перекинутая через спинку стула. Возле печи сложены были дрова, а на столе, на скатерти одного с обоями цвета, стоял стакан с чаем. За исключением обезображенного красного угла и черных следов возле, ничто здесь не указывало на случившуюся беду. Казалось, хозяева вот-вот проступят сквозь прозрачный свет, льющийся из окон, соткутся из плавающих в нем пылинок и займутся обычными своими делами. В деревенском доме дела завсегда найдутся.

– Видал, в сенях ни бушлатов, ни фуфаек нет? – сказал Злотый. – Ни валенок, ни галош.

– Ну и что? Тепло же.

– Тепло, едрена мать! – фыркнул старшой. – Кто из нас деревенский: ты или я? Это днем тепло. А на рассвете? А? Когда баба скотину встает доить? Хер там, а не тепло. В том и дело. Должны висеть верха, а их нет. Сейчас запаришься в таком ходить, значит – взяли с собой, чтобы ночью кони не двинуть с холодрыги. Утекли они.

– Ну, значит, и нам пора. – Матвей попытался улыбнуться, но ничего не вышло.

Улица встретила их влажным сумраком. Туча, еще совсем недавно маячившая на горизонте, теперь нависала над деревней тяжелым бесформенным трупом. Воздух пах илом.

– Надо ехать, – сказал Матвей. – Как бы не застрять тут.

– Погодь, – одернул Злотый. – Давай уж наверняк.

Сложив ладони рупором у рта, он принялся орать во всю глотку, требуя у жителей выйти и помочь двум заплутавшим сотрудникам этнографической экспедиции. Никто не отозвался, никто не появился, лишь мертвые серые окна смотрели на крикуна. Смолово молчало и словно бы ежилось под порывами прохладного ветра, притащившего с гор тучу.

– Курва, – поморщился Злотый, выждав пару минут. – Дохлый номер. Давай еще пару хат глянем. Не доски, так хоть мелочишку какую наторгуем.

Матвей только плечами пожал. Спорить не собирался, но, по его мнению, в багажнике «Победы» в брезентовом рюкзаке лежало уже достаточно добычи, чтобы признать их маленькое предприятие удачным. Деревенские не слишком охотно меняли доставшиеся от прадедов потемневшие, потрескавшиеся иконы на качественный и красочный, но откровенно дешевый новодел, однако находились такие, кто подобному бартеру был очень даже рад. А некоторым хватало и бутылки «Охотничьей». Будь Матвей главным, прямо сейчас отправился бы в обратный путь, тоже менять раскрашенные доски на раскрашенные бумажки – только на те, которые действительно помогут начать новую жизнь.

Вместо этого он осмотрел еще четыре двора. Дохлые свиньи, дохлые козы. Незапертые двери, аккуратно застеленные постели, посуда на столах, в печах кастрюли и чугуны с не успевшим скиснуть супом – везде одно и то же. И обгоревшие, опустевшие красные углы. И черные следы на полу. То ли от сапог, то ли от ботинок. Такое ощущение, что кто-то методично обходил покинутую жителями деревню, проверяя, все ли ушли. Может, этот кто-то и иконы забрал.

Когда Матвей, чертыхаясь про себя, вышел из четвертого проверенного дома, Злотый ждал его у машины.

– По хер, – сказал он, махнув рукой. – Сваливаем.

– Куда? – с надеждой спросил Матвей.

– Дальше по карте, – осклабился старшой. – Там севернее еще пара мест. Может, заодно узнаем, что тут стряслось.

Матвей кивнул и сел за руль. Потер пальцами уставшие глаза, наливающиеся тупой пульсирующей болью. Чертово Смолово сломало его хорошее настроение об колено.

– Заводись, – просипел сзади Злотый. – Не тяни.

Матвей подчинился. Когда они выезжали из деревни, пошел дождь.

Тусклый свет фар выхватывал свисавшие над проселком крючковатые лапы ветвей. Матвей сосредоточенно крутил баранку, пытаясь вывести «Победу» из колеи, по которой машину тащило уже полчаса, но его то и дело стягивало обратно. Матерясь вполголоса, он налегал на руль, с хрустом переключал передачи под неодобрительным взглядом Злотого, высматривал сухие участки, но казалось, будто впереди до самого края ночи будут тянуться склизкие оплывшие стенки накатанной тракторами канавы.

Злотый не выдержал первым.

– Хорош фрикцион дрочить, – буркнул он. – Катись, как идет. Сама закончится.

Старшой включил фонарик и уткнулся в карту.

– Два километра вперед, и налево уходим. Там в сторонке еще село. На ночлег попросимся. Может, и найдем чего нужного. Не грусти, Мотька. Все впереди.

Но Мотька видел впереди лишь бесконечный лес, чернильную мглу и узкую петляющую колею.

Когда нога, давившая на газ, затекла окончательно, Матвей резко дал по тормозам. Машину потянуло вперед по грязи, подкинуло на ухабе, и двигатель, поклокотав напоследок, заглох. Матвей выключил фары и всмотрелся в темноту впереди.

Злотый пыхнул папиросой ему в лицо:

– Чего ты? Выдохся?

Матвей мотнул головой:

– Не. Глянь-ка, вон там, прямо по курсу.

Старшой сощурил глаза:

– Костер вроде. На дороге, что ль?

– Похоже, ну.

– Баранки гну. Пойдем-ка пробздимся.

Костер горел на перекрестке – как раз там, где им нужно было сворачивать. Злотый бесшумно крался впереди, поглядывая по сторонам, прислушиваясь к шорохам, но в конце концов расслабился – видать, не услышал ничего подозрительного, – расправил плечи, пошел вразвалочку, не таясь. Матвей еле поспевал за ним. Ноги разъезжались в грязи, он то и дело поскальзывался, махал руками в попытках поймать равновесие и вовсю шлепал тяжелыми сапогами, стараясь догнать Злотого.

Зэк кашлянул, привлекая внимание сидевших у огня, и выкрикнул гнусаво:

– Приветствую, уважаемые! Пустите к огоньку погреться!

Ответом ему был резкий металлический лязг и хриплый окрик:

– А ну стой! Кто таков?

Старшой замер как вкопанный. Матвей в темноте налетел на него, и оба они чуть не повалились в грязь. Злотый схватил его за ворот, притянул к себе и прошипел:

– У него ствол. Шмалять начнет – ломись в лес!

Он сделал еще пару шагов к костру.

– Не стреляй! Мы без оружия!

Матвей подкрался к краю дороги и приготовился броситься в кусты.

Человек у костра вскинул ружье, прицеливаясь:

– Стой, где стоишь! Читай молитву!

Злотый медленно поднял руки над головой:

– Уважаемый, ты вальтов-то не гони! Какую тебе молитву? Я только гимн Союза знаю и песню про Ванинский порт…

Сначала Матвей увидел вспышку, и лишь потом до него донесся хлопок выстрела. Земля в метре от Злотого вспучилась и разлетелась во все стороны брызгами слякоти и сырыми комками.

Злотый отскочил назад, а человек у костра споро переломил ружье. Матвей увидел, как метнулась рука, меняя отстреленный патрон, и ствол вернулся в прежнее положение. Бежать было поздно. Раздался крик:

– Пошуткуй мне еще, сучий потрох! «Отче наш» читай!

Злотый молчал. Человек повел плечами, склонил голову к прикладу. И тогда заговорил Матвей.

Давным-давно в детстве бабушка водила его по воскресеньям в церковь. Матвей помнил темный деревянный крест на куполе, высившийся над яблонями церковного сада. Помнил красную кирпичную кладку стен. Помнил узкую прихожую, где неизменно сидела на крохотной скамеечке иссушенная старуха, торговавшая свечками. Помнил священника, молодого, с жидкой бородкой и добрым отеческим взглядом. Лучше всего помнил, как каждый раз изворачивался и прикидывался больным и уставшим, чтобы вместо службы сбежать втихаря с пацанами на пруд. Но никогда до этого дня он не вспоминал молитв. Слова их будто утонули в его памяти, а теперь, сырой холодной ночью, всплыли на поверхность. Матвей и сам не заметил, как прочел молитву, а когда дрожащим голосом выдавил «Аминь!», лихорадочно осеняя себя знамением, человек у костра сказал:

– Можете подойти.

Кряжистый старик в потертой телогрейке недобро глядел на гостей, сжимая в крепких заскорузлых пальцах двустволку. Седые космы наползали на густые низкие брови, а обвислые усы нервно подергивались. Слева от старика лежали сваленные кучей походные мешки, а справа, прижавшись друг к другу под ветхим тканым одеялом, испуганно таращились дети. Мальчик и девочка, лет десяти, похожие друг на друга, почти близнецы. Матвей подмигнул им, улыбнулся, но дети лишь отодвинулись от него подальше, и только тут он увидел, что схожесть им придали, похоже, голод и бессонница: худенькие осунувшиеся лица, заострившиеся скулы, запавшие глаза, окаймленные синими кругами. Девочка что-то шепнула на ухо мальчишке, и тот нахмурился, приобнял ее и подался вперед, загораживая собой.

Злотый, радушно улыбаясь от уха до уха, будто никто и не стрелял в него, присел на корточки у огня, протянул руки к теплу.

– Ну что, – сказал он, – меня Алексеем звать. А это, – мотнул головой в сторону Матвея, – Юрка, племянник мой. Вы таким хлебом с солью всех встречаете?

Старик хмыкнул, кривя губы в усмешке:

– Тут, знаешь, кого угодно можно встретить. Остерегаемся. Я – Кондрат. А это – Петро и Аленка. Сироты.

– Понятно, – сказал Матвей. Хотя понятного было мало. – Осторожность – дело нужное. Только вы, если стережетесь, отошли бы в лес подальше. Чего ж прям на дороге сели?

Старик посмотрел на него странным сочувствующим взглядом:

– Ты ведь, Юрка, не знаешь, что там – в лесу. А не знаешь, так и не советуй.

– А что там? В лесу-то? – все так же улыбаясь, спросил Злотый.

Вместо старика ответила Аленка. Тихим тоненьким голоском она сказала одно-единственное слово:

– Смерть.

И где-то вдалеке завыли собаки.

Петро сердито шикнул на девчонку, а Кондрат перекрестился. Матвей втянул голову в плечи – на секунду его словно обдало порывом морозного ветра.

Улыбка на губах у Злотого осталась такой же широкой, но глаза сузились, ноздри хищно затрепетали. Матвей увидел, как он покосился на ружье.

– Ну ладно вам жути нагонять на ночь глядя, – сказал Злотый, и в голосе его сквозило еле заметное напряжение. – Вы куда путь держите? Мы на автомобиле, можем подкинуть, если надо.

– Идем на север, – отрезал старик. – А подкинуть – это спасибо, не откажемся.

Матвей ощутил неприятный зуд в горле.

«Нет, пожалуйста. Только не оттуда».

Он не хотел спрашивать. Отчаянно и иррационально не хотел задавать простой вопрос. Но задал.

– На север – это, стало быть, с юга. Не из Смолова?

Ему никто не ответил, и молчание было яснее любого ответа. Матвею нестерпимо захотелось броситься назад к машине, завести мотор и гнать отсюда подальше.

Злотый нервно глянул на «племянника», повернулся к Кондрату:

– Быстро же вы собирались. Всё побросали. Мы ходили там, гадали, что за напасть случилась. Думали, пожар, да больно странный. Одни красные углы повыжжены. Еды хоть нормально запасли с собой? – он невзначай кивнул на мешки.

Кондрат покачал головой:

– Еды не брали, все запасы пропали, урожай погиб. Скотину и сами видели, раз ходили там. Иконы забрали и ушли. Все остальное плесень пожрала.

– Какая плесень? – спросил Матвей.

Старик закашлялся, харкнул в темноту.

– Черная плесень, – сказал он, и дети задрожали, сбились поплотнее возле огня. – Во всех углах. Оттого и повыжигали.

– Втроем? А где все остальные? – спросил Злотый.

Старик криво усмехнулся:

– Ушли. В лес. Там же безопасно.

Повисла хрупкая нервная тишина. Треск огня. Шорох одеял.

В лесу снова завыли собаки.

«Ближе».

Злотый заерзал на месте, глядя на чадящие ветки в костре.

– Дровишки у вас сыроватые. Пойдем-ка, Юрка, в машину, керосину плеснем в бутылку добрым людям. Да консервов возьмем. Перекусим да поедем.

Возле машины Злотый подошел к Матвею вплотную, воровато оглядываясь. В темноте блеснули фиксы.

– Давай, курва, быстро переливай. Я одну доску у них дернул. Сейчас глянем, что там за иконки.

Матвей шарахнулся в сторону:

– Зачем? Дед, если заметит, завалит нас! Они ж малахольные!

Злотый лишь сморщился:

– Вальтов не гони. Не заметят. Там полные мешки досок, одной не хватятся. Шевелись давай, фурман, едрена мать!

Матвей нашарил на заднем сиденье канистру, с пола взял пустую бутылку из-под кефира. Пролил на землю, выматерился и покосился на Злотого. Тот достал из-за пазухи икону и рассматривал ее в свете фонаря. Лицо его, с рублеными морщинами и глубоко врезавшимися тенями, дрожало, оплывало, словно восковая свеча. На лбу гроздьями скопились бисерины пота.

– Курва! – прохрипел Злотый. – Ей-богу, ну на хер.

– Что там? – шепотом спросил Матвей.

Но старшой не ответил. Губы его трепетали, а глаза расширились и нервно бегали по иконе, словно обжигались и не могли задерживаться в одной точке.

– Ну на хер, – снова выдавил он.

Матвей подошел и заглянул через плечо.

Господи.

Позвоночник заледенел. Кожа на затылке стянулась, и волосы встали дыбом.

Господи, чтоб тебя! Где ты?

Рот наполнился кислой слюной, и Матвей издал слабый стон.

Тварь смотрела ему прямо в глаза. Прямо в глаза – и глубже, глубже, туда, куда сам он не заглядывал никогда. И от этой невыносимой глубины колени размякли, как смоченный хлеб, Матвей пошатнулся. Желудок предательски съежился.

Она смотрела из-под плата, рассеченного узкой трещиной. Она ухмылялась, обещая верующим в нее вечное пламя и погибель вечную. Вечную гниль.

В лесу завыли псы.

Вой этот, тоскливый и злой, разнесся среди деревьев и оборвался, резко и неожиданно.

Злотый завернул икону в ветошь, обернулся к Матвею.

– Видел такое когда-нибудь?

Матвей покачал головой.

– Адопись. Это адопись, Мотька! – в голосе его восторг переплетался с диким животным страхом. – Мы богаты! Если остальные в мешках – такие же, мы с тобой так заживем – охренеешь! В Америку свалим. Будем там загнивать и миллионами разбрасываться. Ну спасибо тебе, Господи!

– Злотый. Послушай, может, ну их к черту, эти доски? – Матвей знал, что услышит в ответ, но не мог не попытаться.

Злотый яростно ощерился, дыхнул кислой гнильцой:

– Ты мне тут, едрена мать, не крути! Мы сюда за этим и ехали. И я такой шанс не упущу. Ссышь – сиди в машине. Без тебя управлюсь. Мешать вздумаешь – порежу к херам. Я дядьке твоему обещал на Колыме в люди тебя вытащить, так что дай мне это обещание выполнить.

Он не стал дожидаться ответа, просто подхватил бутылку с керосином, выудил из-под сиденья пару банок с консервами, развернулся и направился к костру. В этот раз он шел по-другому. С деланой ленцой, вроде расслабленно, но чувствовалась в его пружинящей походке хищная сосредоточенность, словно он для себя уже пересек черту, из-за которой возврата нет.

Матвей смотрел ему вслед, пока Злотый не скрылся во мраке за границей света фонаря, а потом бросился догонять.

Старик вскинул ружье, едва различив их силуэты. Только дослушав молитву до конца, махнул рукой, подзывая к огню.

– Ну-ка, Юрка, подкинь дровишек, а я пока тушеночку открою! – Злотый подмигнул Матвею. В руке у него сверкнула финка.

«Сейчас начнется».

Злотый ловко вогнал нож в банку, крякнул и вскрыл крышку.

«Надо забрать нож. Нужен предлог».

Матвей онемевшими от волнения пальцами брал ветки, ломал их и укладывал в фыркающие угли.

Заскрежетала вторая банка.

– Тушеночку-то будете? Голодные, поди? – Злотый широко улыбался, глядя пустыми звериными глазами на детей. Те молчали, сверля зэка в ответ темными буркалами.

Ветки, нарубленные для костра, были как одна гнилыми и склизкими. Они скользили в пальцах, нехотя ломались с влажным треском и хрустом. Над кострищем заклубился тяжелый удушливый дым.

– Я, дед, человек глубоко верующий. – Зрачки Злотого мерцали в отблесках слабого пламени. – Без веры – без нее ж как без воздуха. В вождя, знаешь, не наверишься. Особенно на северах. Там ведь только чахотничаешь да мерзлоту вечную ломом долбишь. А ночью спишь вполглаза, чтобы суки глотку не вспороли. Я когда в лагерь прибыл – там как раз блатные бунт подняли. Комендант разговоры говорить не стал. Лагерь весь – под замок, никто не входит, никто не выходит. Вокруг доты с пулеметами. Лекарства нам через забор кидали. Ни жратвы, ни хера. Неделю мы так прокуковали. Каждую ночь двое-трое в каждом бараке коньки отбрасывали с голодухи да холоду – мы все нары за первые два дня пожгли, дров не было. А когда мы подослабли, нагнали этапом отряд сук. Такая резня началась, скажу я тебе. Коли бы не вера, ей-богу, остался бы там. Закопали б меня с остальными, закатали бы в трассу. Без таблички и надгробия.

Злотый говорил, небрежно играя финкой, и речь его нарушалась только треском веток. Кондрат настороженно слушал его, втянув голову в плечи, глядел исподлобья. Коричневые пальцы нервно гладили приклад ружья.

– Так я к чему это. Икон там у нас не было. И я искренне считаю, что вера – она не в иконах и образах. Не в церквях и храмах. Вера, она в сердце. А все остальное – напускное. Пыль. Картинки. – Злотый пренебрежительно скривился. – Если нет веры тут, – он стукнул себя кулаком в грудь, – то нет смысла и толку от икон и прочих побрякушек.

Старик кашлянул и спросил, холодно и резко:

– При чем тут иконы, мил человек? – Большой палец его правой руки лег на предохранитель.

«Сейчас».

Матвей бросил последнюю охапку веток в огонь и потянулся за керосином.

«Бросится, когда плесну. Старик отвлечется, и Злотый кинется».

Он взял бутылку, но та выскользнула из рук. Матвей посмотрел на ладони. Они были сплошь покрыты черной слизью.

– Что у вас тут с дровами вообще? – недоуменно спросил он и встретил полный бездонного ужаса взгляд Кондрата.

– Добралась, – прошептал старик. – И досюда добралась.

– Добралась? – спросил Злотый, пружинисто поднимаясь на ноги.

Кондрат перевел безумный взор на старшого:

– Плесень. Она уже здесь.

– Ну-ка, старичок, завязывай с этой херней! – Злотый шагнул к Кондрату, держа финку лезвием к себе. Старик поднялся ему навстречу.

Собачий вой раздался со стороны машины, и Злотый замер, настороженно вслушался.

По дороге кто-то шел. Шарканье ног, хруст веток, шорох листвы, а минутой позже – и хриплое влажное дыхание донеслось до Матвея.

Кондрат опомнился, оттолкнул Злотого и вскинул ружье.

– А ну стой! Кто идет? – рявкнул старик.

На границе света и тьмы смутно угадывались очертания человеческой фигуры. Изломанной, неестественно скособоченной, словно из особо податливого сгустка тьмы наскоро слепили подобие человека. Отчетливо были видны лишь руки незнакомца. Сложенные на груди узкие ладони его были бледны настолько, что казалось, будто они мерцают во тьме мертвенным светом.

– Кто такой? – прорычал Кондрат. Большой палец щелкнул предохранителем, а указательный лег на спусковую скобу.

Голова над скрещенными руками дернулась, склонилась набок, и темнота ответила.

Голосом Злотого.

– Приветствую, уважаемые! Пустите к огоньку погреться! – Оно говорило с паузами, будто вспоминало заученную фразу на незнакомом языке.

Матвей почувствовал, как в желудке у него разливается ледяная пустота.

Злотый растерянно переводил взгляд со старика на незнакомца во тьме. Лезвие финки едва заметно подрагивало, а пальцы, сжимавшие рукоять, побелели.

– Кондрат, опусти ствол, не дай бог палец сорвется. Пусть человек подойдет.

Дети в унисон зашептали молитву.

Тень дернулась, будто от укола, отпрянула было во мрак, но тут же подалась вперед, сделала неуловимый короткий пасс бледной кистью. Склонилась вперед и тот же голос…

Злотого. Голос Злотого, мать его!

…вкрадчиво и с нажимом повторил:

– Кондрат, опусти ствол, не дай бог палец сорвется. Пусть человек подойдет.

Старик лишь ощерился:

– Да какой это к чертям человек? Ты голос не узнал?

– А откуда я тебе… – но Злотый не успел договорить.

Выстрел ударил по ушам, ствол ружья дернулся вверх, и Кондрат не устоял на ногах от отдачи. Финка упала на землю. Злотый тут же метнулся к старику, принялся вырывать ружье, отводя стволы рукой, выкручивая их из намертво вцепившихся пальцев. Кондрат шипел, лежа на спине, скалил зубы, силился удержать двустволку. Злотый рыкнул, коротко замахнулся и ударил, раз, другой, третий. Шипение сменилось булькающим хрипом, и старшой вырвал ружье из ослабевших рук.

Матвей наблюдал за этой борьбой, оцепенев от ужаса, и не заметил, как мимо него проскользнула юркая тень и бросилась Злотому в ноги. Тот не глядя рубанул прикладом, и на земле растянулся пацаненок. На бледной скуле медленно наливался огромный синяк.

Кондрат на четвереньках пополз к ребенку, причитая и роняя слезы.

– Ты что сделал, тварина! Ты ж на хера так с дитем! Ирод! – Старик приподнял голову Петро и нежно, по-отечески уложил себе на колени.

– Ничего, – хмыкнул Злотый. – Очухается.

Старик оскалил красные от крови зубы:

– Мудак ты сивоглазый. Не очухается он. Плесень теперь его заберет. Ты его погубил.

– Нельзя спать, нельзя закрывать глаз, – раздалось за спиной. Матвей обернулся и увидел, как Аленка отползает подальше от мальчишки, кутаясь в одеяло. По чумазым щекам ее катились крупные слезы.

Злотый перезарядил ружье. Подхватил один мешок и закинул его за спину.

– Ты присмотри за ними, – бросил он Матвею. – Я сейчас машину подгоню.

Он исчез в темноте, а Матвей так и остался стоять у костра.

Старик утер рот рукавом. Поглядел на его руки:

– Жить хочешь – плесни керосином на ладони и сунь в костер. Пусть эта погань обгорит.

Матвей не стал спорить и спрашивать. Просто выдернул пробку, полил на руки, растер и протянул к костру. Пламя взвилось вверх над ладонями, и черная слизь зашипела, сворачиваясь комочками. Он отдернул руки и захлопал об штаны, сбивая огонь.

– Друг твой не придет, – сказал старик.

Матвей лишь пожал плечами.

– А вот тот, в темноте, – он придет, – продолжал Кондрат. – За всеми нами придет.

Тянулись долгие минуты, но не тарахтел двигатель «Победы», не загорался вдалеке свет фар. Костер все сильнее чадил и давал все меньше света. Старик сидел, опустив голову и качая на руках Петро. Аленка выскользнула из-под одеяла, прижалась к Кондратову плечу и глядела в пламя. Губы ее бесшумно шевелились, и она все чаще зевала. Собаки перелаивались в кустах буквально в нескольких метрах от них.

Раздался топот сапог по грязи и возбужденный крик Злотого:

– Мотька! Айда сюда! Не заводится твоя ласточка!

Матвей подорвался было, но старик вцепился ему в рукав.

– Это не он. Ты же сам слышал! – И Матвей остановился, вглядываясь во мрак.

– Мотька! – звал Злотый. – Чего встал? Пошли быстрее!

Матвей с трудом разлепил пересохшие губы:

– Прочитай молитву!

Злотый рассмеялся в ответ. Звонко и заливисто, так, что неуверенная улыбка начала расползаться и по лицу Матвея. Заразительный смех звучал настолько знакомо и близко, что Матвей на секунду представил, как старшой согнулся там, в темноте, и хлопает себя по колену ладонью, другой рукой утирая слезы. От звуков этого смеха притихли собаки и даже костер как будто загорелся с новой силой.

А потом наступила тишина, и в этой тишине снова раздался голос Злотого, громкий и торжественный.

– Нима! – проревел он. – Огавакул то сан ивабзи он, еинешукси ов сан идевв ен и! Достаточно? Иди сюда, пидор дырявый!

Хором взвыли псы.

Матвей почувствовал, как по ноге бежит позорная горячая струйка. В глазах помутилось, мир покачнулся, но, борясь с обмороком, он наклонился, поднял бутылку с керосином и плеснул в костер.

Яркая вспышка озарила на миг сгорбленную тень и протянувшиеся к Матвею длинные руки с бледными ладонями. Тень метнулась назад, подальше от света, и вой вокруг поутих.

– Я подожду, – в голосе старшого слышалась мрачная уверенность. – Пожалеешь, что не пришел сам. Вот так вот, Мотька.

– Оно света боится? – шепотом спросил Матвей у Кондрата. Тот угрюмо кивнул. – Тогда нам что, рассвета дождаться – и все?

Старик досадливо сплюнул:

– Какого рассвета? На часы посмотри.

«Командирские» показывали семь. Рассвести должно было уже час назад. Ирреальность, неправильность происходящего ударила под колени, забила уши влажной ватой, и сквозь эту вату откуда-то издалека доносился голос Кондрата:

– Плесень уже здесь. Все деревья вокруг в ней. Она в земле. Для нас рассвета не будет. Так что молись, Матвей. Или Юрка. Или как тебя вообще звать.

– Погоди молиться, старый. – Матвей встрепенулся, задумался на секунду. – Если мы до машины доберемся, сможем свалить, как думаешь?

Кондрат пожал плечами:

– Может, и свалим. Добраться надо.

– Доведу, не ссыте.

Матвей подобрал отброшенное в сторону одеяло, рванул от него длинную полосу. Из кучи возле костра вытянул ветку покрепче, сухую на вид. Из горловины ближайшего мешка вытянул бечевку.

Старик безучастно наблюдал, как он наматывает ткань на ветку и накрепко перехватывает ее бечевкой. Лишь когда Матвей полил получившийся факел керосином, старик бодро крякнул и ринулся делать то же самое, подгоняя и Аленку.

Кондрат закинул один мешок за спину, другой вручил Матвею, третий помог надеть Аленке. Мальчишку он осторожно взвалил на плечо. Три факела, поднесенные к костру, вспыхнули и нехотя разгорелись.

– Ну, с Богом! – сказал старик, и они побежали.

Мир, сумеречный и бескрайний, плясал перед глазами. Вокруг заливались лаем собаки, бежали по сторонам, ломились сквозь густые кусты – Матвей видел огоньки глаз, поводя факелом по сторонам. Голые, искореженные деревья протягивали к бегущим ветки, покрытые черной слизью. Грязь чавкала под ногами, норовя стянуть сапоги, а мешок с иконами ударял по спине, сбивая тяжелое дыхание.

Оно было рядом. Перебегало дорогу перед ними, кричало то слева, то справа голосом Злотого, но Матвей не слышал, что именно. В ушах молотом ухало сердце. В груди саднило. Позади сопела Аленка под тяжестью своего мешка да молился скороговоркой Кондрат.

Свет пламени выхватил впереди темный силуэт кузова. Матвей подбежал к машине, распахнул заднюю дверь, глянул внутрь – пусто! – и пропустил назад побросавших факелы старика и девчонку. Свой факел он кинул у водительской двери, и тот зашипел в грязи, потихоньку затухая.

Мотор заурчал сразу, как только Матвей провернул ключ. Вспыхнули фары, и машина рванулась вперед.

Они проскочили погасший костер и поехали прямо. Вскоре колея сошла на нет, и дорога стала суше. Матвей сбавил скорость, потянулся за картой. По карте выходило, что ехать им еще километров сорок, а там уже выезд на трассу. Где трасса, там и люди. Там спасение.

Когда Матвей уже с трудом держал глаза открытыми, сморенный усталостью и пережитым страхом, свет фар выхватил впереди фигуру бредущего по проселку человека. Человек остановился. Обернулся к машине. Злотый. Мешок с иконами он нес на плече. Под мышкой держал ружье со вздувшимися стволами. Правую руку прижимал к груди, и Матвей увидел, что и рука Злотого, и вся его одежда в крови. Злотый неуверенно улыбнулся. Махнул Матвею здоровой ладонью, призывая притормозить.

– Сейчас, ага, – процедил Матвей. – Что-то я, сука, выстрелов не слышал.

Облегчение на лице Злотого сменилось испугом, когда двигатель взревел, набирая обороты. Он не успел отскочить, лишь беззащитно закрылся локтями. Раздался удар, а потом еще удар и треск – это тело Злотого впечаталось в лобовое стекло, пустив по нему паутину трещин. Захрустела крыша, проминаясь под телом, лязгнул багажник, когда Злотый рухнул на него и скатился на дорогу, застыв в красном свете стопарей бесформенной переломанной массой. Матвей выждал минуту, но зэк не шевелился. Заскрипела коробка, крякнула, включаясь, передача, и машина тронулась дальше.

Матвея разбирал истерический смех. Он покачал головой, ухмыляясь, и пробормотал:

– Объегорить меня решил. Ишь, гнида!

В ответ ему раздался голос с заднего сиденья, тонкий и ехидный:

– Почему сразу – объегорить? Если ты не слышал выстрелов, это не значит, что их не было.

По спине пробежал противный холодок. Матвей посмотрел в зеркало.

Кондрат и Аленка спали, прислонившись к дверям. Между ними сидел Петро, вперив взгляд маленьких блестящих глазок в Матвея. На коленях у него лежал мешок с иконами. Петро открыл черный рот и сказал голосом Злотого:

– Добегался, племянничек? – И засмеялся, радостно и заразительно.

Мешок в его руках зашевелился.

Матвей закричал.

Холодные руки вцепились ему в лицо, сворачивая шею. В нос ударило смрадное дыхание. Смех раздавался прямо над ухом, ввинчивался в мозг, оглушая, выдавливая из глаз слезы обиды и страха. Матвей выжал до предела педаль газа и выкрутил руль. «Победа» взвыла, вильнула вправо, подскочила на бровке. Навстречу метнулись кусты, ветки захлестали по дверям, а потом капот провалился вниз, и фары высветили убегающий в бездну сыпкий склон оврага. Матвей почувствовал, как ослабла хватка на его лице, как его самого оторвало от сиденья, когда автомобиль в полете начал валиться крышей вперед. Раздался оглушающий удар, в лицо брызнули крошки стекла, а крыша рванулась навстречу, вминая голову в плечи. Колени ударили в подбородок, рот наполнился соленой болью, а под веками разлился и тут же потух яркий свет.

Матвей открыл глаза. Точнее, один глаз, левый. Правый залило чем-то липким и горячим. Матвей оттолкнулся, извернулся, и перед лицом оказались его же собственные ноги в облепленных грязью сапогах. Он рванулся еще раз и, выкрутившись в узком пространстве, растянулся на потолке.

Что-то дернуло его за рукав из глубины салона. Кое-как он повернул голову назад. Петро скалил зубы, зажатый между Аленкой и Кондратом. Старик был мертв – голова его оказалась неестественно вывернута, а шея вспучилась там, где сломанный позвоночник натянул кожу. Девчонка доживала последние минуты – вместе с короткими выдохами изо рта ее толчками выплескивалась черная кровь.

Петро подался вперед, одной рукой вцепившись в Матвея, а второй подтягивая мешок, в котором что-то извивалось и рвалось наружу. К Матвею.

Аленка икнула, давясь кровью. Ухватила Петро за волосы. В пальцах у нее блеснула оброненная Злотым финка. Она потянула голову мальчишки на себя и полоснула ему острием по горлу.

Петро молча отпустил рукав, бросил мешок. Схватился за шею, задрожал, раздувая щеки. Между пальцев заструилась кровь. Он дернулся вперед раз, другой, не сводя с Матвея глаз, и затих.

Замерла и Аленка, уставившись пустым взглядом мальчишке в затылок и склонив голову на плечо старику.

Матвей отупело брел по шоссе в серой рассветной хмари. Ноги едва слушались, но он делал шаг за шагом. Не было сил поднять руки и растереть запекшийся глаз. Не было желания. Он просто шел вперед, а по сторонам тянулись бескрайние поля, укутанные отступающим туманом. Вот, собственно, и всё. Уперся в стену. Ни тебе Москвы, ни новой жизни, ни Гагарина. Вы теперь с ним так далеко друг от друга, как только возможно. Один забрался на небо, но никого там не увидел, а второй копался в грязи и в ней нашел пропасть, по сравнению с которой космос – детские каракули на асфальте. И не удержался, не удержался на краю. Сорвался.

Позади раздался скрип тормозов, и Матвей замер. Хлопнули двери. Он не хотел оборачиваться.

– Эй, паря! – окликнули его.

Это был милицейский ГАЗ. По бортам едва ли не до самой крыши тянулись брызги грязи. Двое милиционеров стояли, насмешливо глядя на Матвея.

– Ну что, попался? – сказал первый.

– Каюк тебе, – сказал второй.

Матвей обессиленно опустился в дорожную пыль. Его подхватили под руки и небрежно зашвырнули в стакан.

– Можно я ему зубы выбью? – спросил второй.

– В участке выбьешь, – ответил первый.

Хлопнула дверь, и Матвей забылся глубоким мертвым сном.

Он проснулся затемно на жестких нарах. Голова нещадно болела, а когда он оторвал ее от лежанки, боль разлилась по всему телу. Кое-как уселся, приходя в себя.

В обезьяннике было сыро. Пальцы были скользкими и мокрыми, и вся одежда пропиталась влагой и теперь противно, с чавканьем отлипала от тела. Где-то в продоле за решеткой светила тусклая лампочка, но свет не доставал до камеры. Матвей забрался с ногами на нары. От холода и сырости его начинала пробирать крупная дрожь.

Из продола доносились голоса, спорили, переругивались.

– Да давай его к этому, к водителю, екарный бабай!

– Ни хера. Сказано – поодиночке сажать всех.

– Поодиночке? А сам ты где спать собираешься, умник?

– Вот не надо! Одну ночь не поспим, ничего страшного.

– Да давай не выдумывай, водилу с утра конвой увезет в райцентр, тачку его оттянут – она по ориентировке с «Искры» проходит – и мешки с иконами заберут. Давай в одну их, ничего страшного.

– Хрен с тобой. Давай в одну. Стерпится – слюбится.

Раздался дружный гогот. Где-то на улице завыл пес. Шаркая сапогами, притащился дежурный, остановился у решетки:

– Э! Живой там, нет? Сейчас к тебе соседа определим. И не шуметь тут, ясно?

– Ясно, – пробормотал Матвей.

– Ясно ему. Я б тебе, гнида гнилая, показал, что такое ясно. Ребенка убил. И аварию подстроил. Крышка тебе в зоне. Так-то! – И дежурный скрылся из виду.

Матвей улегся обратно. Внутри разливалась осенняя слякоть, и больше ничего. Никаких ощущений. Никаких мыслей. Снова раздались шаги, лязгнула дверь. Опять шаги, уже в камере. Щелкнул замок. Повисла тяжелая сырая тишина. Матвей открыл глаза, и желтый лик, смотревший на него с проклятой иконы, исчез. Стена перед лицом влажно поблескивала в полумраке. Он провел по ней рукой. Растер черную склизкую плесень в подушечках пальцев.

– Ну привет, Гагарин херов, – сказал за спиной Злотый, и притихший продол взорвался визгливым собачьим лаем.

Герман Шендеров

Симфония Шоа

«…максимум благодарностей всем за поддержку, без вас у меня, конечно, ничего бы не получилось. С вами был Максималекс, подписывайтесь, ставьте лайк, увидимся на следующей неделе, всем максимум всего!» – Видео закончилось бодрым запилом на электрогитаре.

Алексу никогда не нравился собственный голос в записи, но он уже смирился с тем, что звучит, как писклявый подросток. В конце концов, такие вещи уже не кажутся критичными, когда ты заработал свой первый миллион подписчиков. Парень довольно откинулся на кресле, пригладил соломенного цвета волосы и потянулся. Только после этого он услышал трель дверного звонка.

На пороге стоял сосед – дряхлый еврей из квартиры напротив. Когда его сиделка брала выходной, тот иногда обращался к Алексу с просьбой – сходить за продуктами или поставить укол. Юноша учился на фельдшера и никогда не отказывал старику в услуге.

– Герр Шимель, добрый вечер. Я опять мешал вам заниматься музыкой? – вежливо спросил видеоблогер.

Сосед потряс лысой, покрытой старческими пятнами головой и заскрежетал:

– Что вы, Алекс, мой мальчик, ни в коем случае. Я бы хотел попросить вас об одной мелочи, если только найдется время. – Еврей печально развел руками, как бы показывая, насколько его дела ничтожны по сравнению с занятиями Алекса.

– Разумеется, герр Шимель, я сейчас как раз свободен, – соврал молодой человек – ему предстояло еще учить анатомию перед промежуточным тестом, но выцветшие глаза старика смотрели с такой надеждой, что парень не смог отказать. «Ночью доучу», – пообещал он сам себе.

– Умоляю вас – Хаим! Называйте меня Хаим, прошу. Захватите свой компьютер, пожалуйста. У меня сегодня к вам просьба как раз по вашей специальности, – скрипуче хихикнул старик.

– Как скажете, Хаим, – произнес Алекс непривычное для языка имя. Вернувшись в комнату, он отсоединил ноутбук от зарядки и вернулся в холл, где его ждала скрюченная фигурка, одетая во что-то похожее на длинную белую ночнушку. На блестящей лысине смоляным пятном чернела кипа.

– Ой, спасибо вам, молодой человек, не оставили старого нэбеха в штихе, – рассыпался в благодарностях сосед. – Пойдемте-пойдемте, это ненадолго.

Следуйте за мной, юноша! – махнул он рукой, приглашая Алекса пройти через темный, заставленный разнообразной рухлядью коридор.

Запах лекарств и средства от моли забивал ноздри. Пройдя мимо нескольких закрытых дверей, они оказались в кабинете. Напротив стола примостились два пухлых кресла, на стенах тут и там висели старые фотографии, а полки стеллажей были забиты всяким хламом.

В квартире старика Алекс бывал уже не раз – заносил купленные продукты, посылки, мерил старику давление и помогал с тяжестями. Пожилой еврей не скупился на слова благодарности и неизменно пытался накормить молодого человека мацой с каким-то рыбным фаршем, от чего тот всегда вежливо отказывался. Герр Шимель также не упускал возможности поругать современных композиторов и немецкую политику. Если старик начинал говорить о музыке – его было не остановить. Рассуждая же о сирийских беженцах, турках и арабах, он печально цокал языком и приговаривал: «Дезелбе дрек, не к добру все это, не к добру!»

– Я чайку поставлю! – скрипнул герр Шимель за спиной и бодро захромал куда-то вглубь квартиры.

Алекс же, не зная, чем заняться, принялся рассматривать полки. Те представляли собой беспорядочное нагромождение самых разнообразных вещей, покрытых толстым слоем пыли. Книги по музыке и нотные издания соседствовали с облезлыми менорами, призовые статуэтки перемежались увесистыми талмудами по каббале. Целую полку, растолкав по углам виниловые пластинки, вольготно занимала чудовищного размера Тора, увенчанная сувенирным дрейдлом. Лишь на поверхности огромных размеров комода царил идеальный порядок – там даже ежедневно протирали пыль. На подставке из красного дерева царственно покоилась потертая, исцарапанная, траченная жучками удивительно маленькая скрипка.

– Родители подарили мне ее на шестилетие. Моя первая скрипочка, – неожиданно из-за спины с ностальгией в голосе прокомментировал Хаим. Алекс чуть не подскочил от неожиданности. Когда старик только успел вернуться?

– О, герр… Извиняюсь, Хаим, так что у вас за просьба? – спросил юноша.

– Мелочь, сущая мелочь, мальчик мой. Совершеннейший пици зах. Вы присаживайтесь, присаживайтесь, – еврей указал на запыленное кресло, пройдясь для вида по спинке узловатой рукой.

Алекс хоть и угнездился на самом краешке, но кресло все равно извергло из себя целое облачко пыли, и парень еле удержался, чтобы не чихнуть. Герр Шимель тем временем пошарил рукой по одной из полок, той, что с Торой, и извлек из пылевого ковра черную узкую флешку. Этот предмет смотрелся совершенно неуместно: в захламленной, словно застывшей во времени квартире старика он выглядел неким анахронизмом.

– Вот, – старик горделиво приподнял кусочек пластика над головой, – работа всей моей жизни.

Осторожно, словно дитя, он протянул носитель Алексу.

– Для меня, юноша, все эти компьютеры и мировая Сеть как ядерная физика, сами понимаете, человек я пожилой, дремучий. Но иногда современные технологии становятся единственной возможностью решить поставленную задачу.

«Как же он тогда перебросил работу на флешку?» – спросил себя Алекс, но вместо этого вежливо поинтересовался:

– Конечно, герр Шимель, никаких проблем. Что я могу для вас сделать?

– Так уж случилось, что многие мои коллеги живут за рубежом, но их очень живо интересует возможность оценить, наконец, плод трудов моих. Можно ли как-то… Гм… – старик почмокал сморщенными губами, подбирая слово, – «подвесить» это в Интернете, чтобы другие тоже могли прикоснуться к прекрасному?

– Разумеется, не вопрос. Какой у вас пароль от вайфая? – спросил Алекс, уже понимая, какую глупость сморозил. – Извините, неважно. Я отнесу к себе и все сделаю, потом верну вам обратно.

Парень уже было собрался встать, когда опутанная вздувшимися венами кисть тактично опустилась ему на плечо.

– Простите старого параноика, мальчик мой, но я слишком долго работал над этой вещью, чтобы позволить себе упустить ее из поля зрения хоть на минуту.

Молодой человек глубоко вздохнул. На практике в доме престарелых под Энтенбахом он не раз убеждался в том, насколько капризны могут быть старики. Разумеется, можно было сейчас начать спорить с беднягой, довести того до истерики и все равно ничего не добиться. Можно было плюнуть на все, забрать ноутбук и отчалить обратно в квартиру, но Алексу было по-человечески жалко соседа, к которому, на его памяти, ни разу не приезжал никто, кроме сиделки. Ни родственников, ни друзей у пожилого композитора не было.

– Думаю, мне хватит и этого сигнала. Будет, конечно, гораздо дольше, но, если вы никуда не торопитесь…

– Вот и чудесно, юноша. – Герр Шимель радостно хлопнул Алекса по плечу, и тому в глаза в очередной раз бросились синие, расплывшиеся до полной неузнаваемости цифры, вытатуированные у пожилого еврея на запястье.

Вставив флешку в ноутбук, Алекс обнаружил на ней единственный аудиофайл. Индикатор сигнала издевательски показывал одну полоску. Зайдя на страницу проверенного файлообменника, парень кликнул по кнопке загрузки и скрипнул зубами от досады: «Осталось времени – 1 час, 37 минут».

– Ну, вот и готово, теперь нужно только подождать, пока загрузится. – Ноутбук перекочевал с колен на край заваленного нотными листами массивного стола.

– Уже? Вы настоящий волшебник, Алекс, – восхитился герр Шимель, всплеснув руками. – Я слышал, вы тоже временами музицируете. Если позволите мне маленькую ремарочку…

Алекс кивнул – он и правда время от времени брал в руки электрогитару – но исключительно, чтобы записать новый джингл для блога.

– Совершенно не желаю вас обидеть, но, при всем уважении, ваше легато звучит весьма по-ученически, – извиняющимся тоном вкрадчиво скрипел Хаим, все еще стоя у юноши за спиной. – Если желаете, я мог бы провести с вами пару уроков – абсолютно бесплатно разумеется, в качестве ответной услуги – то, что вы делаете сейчас, для меня крайне важно.

– А вы разбираетесь в игре на электрогитаре? – удивленно ответил Алекс.

Перед его глазами на секунду встала картинка, как его сосед, обряженный в лапсердак, скачет по сцене, запиливая гитарные соло перед бушующей толпой, и юноша невольно ухмыльнулся. Старик это заметил.

– Вы зря зубоскалите, молодой человек! Когда посвящаешь жизнь музыке, нельзя позволить себе ориентироваться только на дремучую классику. Я являюсь весьма горячим поклонником Симмонса и Кравитца, чтобы вы знали, – почти обиженно ответил герр Шимель.

– Простите, пожалуйста, ни в коем случае не хотел вас оскорбить. – Алекс примиряюще поднял руки, поворачиваясь к старику, но лицо того оставалось непроницаемым, храня на себе вечное выражение печальной мудрости.

– Я понимаю, что в это сложно поверить, – сосед наконец-то вышел из-за спины юноши и грузно угнездился в кресле напротив, – но когда-то эти руки выдавали весьма впечатляющие риффы.

Он вытянул перед собой увитые корнями вен и покрытые старческими пятнами кисти. Те дрожали, словно пожилого еврея бил электрический ток.

– Да, много этим теперь не наиграешь, – горько заметил он, поймав взгляд Алекса. – В моей жизни наступил, что называется, эндшпиль. Все, что мне остается, – это делиться накопленными мной знаниями и умениями с обществом.

Алекс же не мог оторвать взгляда от бледно-синих раздавленных червей у Хаима на запястье. Он увидел эту наколку в первый же день их знакомства, вскоре после переезда. Тогда из квартиры напротив раздался крик о помощи, и Алекс поспешил к соседу. Старик упал в ванной, вывихнул ногу и не мог выбраться. Видеоблогер хорошо помнил, как ужаснул его вид бледного тощего тела, покрытого старыми ожогами и вспухшими келоидными рубцами. И, разумеется, от глаз молодого человека не укрылось бледное клеймо чудовищного прошлого. Конечно, он кое-что читал и слышал о подобном, но наблюдать воочию, после стольких лет…

– Извините, Хаим, а эта татуировка – это то, о чем я думаю? – набрался юноша смелости и задал вопрос, который давно волновал его.

– Это? – сосед поднял руку и поднес поближе к лицу, подслеповато щурясь, точно видел эти цифры в первый раз, – Это, мальчик мой, печать скорби. Не бойтесь называть вещи своими именами. Это след Холокоста, метка прошедших через ад. Помните, как в Библии? «…И положит он всем малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам начертание на правую руку их…»

– Мне жаль, если я затронул болезненную для вас тему… – начал было оправдываться Алекс, но герр Шимель тут же замахал руками.

– Мальчик мой, все в порядке. После стольких лет… Если желаете, я могу рассказать вам, как это было.

– Очень, – парень не соврал. Клепать контент для школьников, рассуждать на популярные темы, перемежать речь шутками и картинками было, безусловно, просто и выгодно. Последний игровой стрим позволил собрать почти шестьдесят евро – тогда Алекс, весело повизгивая, прятался по углам виртуального дома от семейки Бейкеров. Но ему уже давно хотелось затронуть по-настоящему важную тему. История человека, прошедшего через концлагерь. Чем не идея для первого серьезного выпуска на канале Максималекса?

– Не могу сказать, что помню все в мельчайших подробностях, но постараюсь не упустить ничего важного. – Сосед как раз откинулся в кресле, когда с кухни раздался свист чайника.

– Александр, бубалэ, пожалеете ли вы мои старые ноги и принесете нам чаю? – заискивающе и по-стариковски жалобно спросил герр Шимель.

– Разумеется. Я сейчас. Вам черный?

– Без сахара, благодарю вас. Алекс?

– Да? – Молодой человек застыл в дверях, повернувшись к Хаиму. Тот, в застиранной белой ночнушке, длинноносый, большеухий и тощий, напоминал в полумраке кабинета какого-то сказочного гоблина, старого и немощного во времена, когда люди перестали верить в сказки.

– Вы ведь немец, да? Чистокровный?

– Баварец, – привычно уточнил молодой человек. Старик удовлетворенно покивал, словно клюя какие-то невидимые зерна, и Алекс отправился на кухню.

Выключив огонь под помятым эмалированным чайником в горошек, юноша принялся искать чашки. На кухне у соседа он ориентировался ничуть не хуже, чем у себя дома, и прекрасно знал, где что лежит. Чашки, как и ожидалось, обнаружились в шкафу, все разные, со сколами и трещинами, пыльные изнутри. Выбрав пару поновее, Алекс подошел к раковине и тщательно вымыл их водой и пальцами, не решившись притрагиваться к пованивающей плесенью губке в углу раковины, чью поверхность украшали ржавые разводы.

Чай у соседа хранился в старой жестяной коробке из-под печенья. Там в беспорядке болтались пакетики самых дешевых марок. Заварив напиток, Алекс вернулся в комнату, сопровождаемый ароматом бергамота.

Старик так и оставался на своем месте, а вот ноутбук отвернулся дисплеем к стене. На немой вопрос в глазах Алекса Хаим ответил:

– Я прошу прощения, у меня нет привычки трогать чужие вещи, но этот калькулятор уж больно светил в глаза.

– Все в порядке. Лишь бы загрузка не сбилась, не то придется начинать все сначала. Кстати, а что это за «работа всей жизни», если не секрет?

– Что вы, я только и ждал, что вы спросите! – Композитор вскочил и поспешил выудить откуда-то с полки новехонькую виниловую пластинку. На паспорте пластинки красовалось выведенное каллиграфическим почерком странное слово «Шоа».

– Можно же запустить с компьютера, – поднялся было на ноги Алекс, но был остановлен строгим, почти разъяренным взглядом пожилого еврея.

– Ой вей мир! Молодой человек! Как начинающий музыкант, вы должны понимать, что даже последний поц ин тухес отличит синтезированный звук от глубокого, насыщенного и неискаженного звучания винила. И я не позволю бездушной машине без абсолютной необходимости коверкать то, что я полировал и оттачивал десятилетиями! – с глубоко оскорбленным видом заявил сосед.

– Как скажете, герр Шимель, – ответил Алекс, ставя чашки на низкий, такой же пыльный, как и все остальное, журнальный столик. Никогда не знаешь, что выведет из себя стариков с их расшатанной нервной системой.

Хаим тем временем беспощадно сбрасывал с полки прямо на пол какие-то книги и папки, освобождая из-под вороха бумаги электропроигрыватель. Близоруко повозившись с иголкой, композитор наконец разогнулся и торжественно, словно дирижер, указывающий момент вступления, нажал на кнопку воспроизведения. Проигрыватель хрюкнул, после чего раздалось уютное и до боли ностальгическое шипение.

С силой в мозг африканскими буйволами врезались тяжелые, крутобокие контрабасы. Гиенами вгрызались в мелодию валторны. Умирающими птицами стонали флейты. Черным козлом на жертвенном алтаре ревел фагот. Скорбными шершнями жалили в самое сердце альты.

Минут десять они просто молча слушали музыку: старик – с гордостью, юноша – оглушенный художественной силой произведения. Одинокая скрипка загнанной ланью убегала в верхний регистр от преследующих ее хищными тенями гобоев и валторн, но те из раза в раз настигали этот колеблющийся огонек свечи, и все снова погружалось во тьму, словно скрипичная лань катилась с обрыва, пронзенная клыками под грохот литавр.

– Эта часть называется «Сизифов труд», – мечтательно произнес Хаим. После чего крутанул регулятор громкости, и давящий, тоскливый ре минор поутих, оставшись неистовствовать на фоне. – Итак, Алекс, что бы вы хотели узнать о Холокосте? Евреи между собой называют его Шоа – катастрофа.

Старик присел в кресло напротив и со свистом втянул одними губами глоток чая.

– Расскажите все, – попросил Алекс, памятуя, что до конца закачки оставалось не меньше часа.

– Пожалуй, стоит начать с того, что к тридцать девятому мне было всего лишь восемь лет. Я был обычным еврейским мальчиком из большой семьи. Мы тогда жили на окраине Львова и, слушая страшные радиосводки из Польши, не могли поверить, что беда когда-нибудь докатится и до нас. – Сосед глядел перед собой, но видел не Алекса, а картины своего детства. – Мой отец был музыкантом – сейчас я понимаю, что откровенно средним. Он пытался воплотить свои нереализованные амбиции через меня. В то время, пока мои дворовые друзья играли в мяч и плескались в речке, я разучивал гаммы, штудировал партитуры и терзал эту самую несчастную скрипочку дни напролет.

– Но оно ведь того стоило? Я имею в виду – вы ведь были деканом дирижерского факультета в Мюнхенской консерватории, написали массу произведений. Коллеги до сих пор очень ценят вас как специалиста и звонят посоветоваться. – Юноша старался показать, что слушал старика и раньше, когда ставил ему уколы или заносил продукты. – Это дорогого стоит. И то, что вы написали, – Алекс кивнул в сторону проигрывателя, – это максимально круто.

– Скорее, я это записал, – скромно улыбнулся Хаим. – Да вы и не дослушали до конца.

– Вы остановились на своем детстве во Львове, – напомнил парень, надеясь, что избежит долгих, набивших оскомину обсуждений музыкальных тем.

– Да-да, все так. Первым звоночком грядущей катастрофы стало письмо от тети Деборы – нашей дальней родственницы из Польши. Она писала раз в год, на Хануку, и нарушение такого режима уже показалось экстраординарным. Как сейчас помню, письмо было написано по-польски, без единого слова на идише, что само по себе настораживало. Тетя писала о некоем странном месте – каком-то рабочем лагере, где, по ее словам, прекрасно кормили, была отличная медицина, разнообразные театры, клубы по интересам и даже школа для детей. Якобы благородные немцы выстроили эти лагеря, чтобы уберечь евреев от ужасов войны. Тетя Дебора в нарочито превосходных степенях описывала, как распрекрасно проводит там время, и настойчиво зазывала нас к себе. Снизу письма, уже не от руки, а штампом, был указан адрес. Тогда еще местечко Аушвиц не гремело на весь мир. Подобные послания пришли всем еврейским семьям в нашем квартале, у которых были родственники в Польше. Одно из них пахло мочой, и наш раввин догадался прогладить его утюгом. Текст, проступивший на бумаге, был прост и ужасен: «Бегите. Смерть грядет!»

Алекс, увлеченный рассказом, вздрогнул, когда библейским Бегемотом страдальчески застонали трубы.

– Евреи тяжелы на подъем. Мой отец, старый дурак, верил в силу Советов и в то, что Западный фронт отнимет у Гитлера слишком много сил, заставив завязнуть в Польше. Когда наш двор стал частью Львовского гетто, было уже слишком поздно. – Герр Шимель помассировал глаза, словно те устали от яркого света. Тягостное молчание сопровождали нервические метания флейты в плену колючей проволоки альтов.

– Если вам трудно… – почувствовав укол совести, начал было Алекс, но старик мгновенно встрепенулся и махнул рукой:

– Простите, мой мальчик, это и правда болезненные воспоминания, но я считаю, вы должны знать, что происходило тогда со мной и с моим народом. Все должны знать. Ребе мы потеряли в первый же день. Через неделю какие-то молодчики из местных, с одним из них я, кажется, даже учился в школе – увели мою сестру, Ханну, ей было тринадцать. Вернувшись, она не сказала ни слова, а ночью бросилась с крыши. Отрезанные от мира, бесправные и беззащитные, мы помирали от голода в собственных домах, не зная, что настоящий ад только впереди.

Композитор потянулся к полкам, каким-то непостижимым образом выудил из-под гигантской Торы несколько старых, пожелтевших фотографий, пролистал их и протянул одну Алексу. На фото тянулась вереница одноэтажных бараков, а на заднем плане виднелись смотровые вышки.

– Яновский. Раньше это было название хорошо знакомой мне улицы. Никогда бы не подумал, что самое страшное место на земле будет называться так же. Нас завозили туда на платформе трамвая, как скотину. Девять остановок, как девять кругов, ведущих в самый центр Коцита. Приказали взять с собой все ценные вещи и документы. Отец настаивал, чтобы я взял скрипочку, но я так не хотел играть, что спрятал ее в дворницкой нашего дома. Только потому и сохранилась. – Пожилой композитор любовно взглянул на инструмент и, словно вторя его словам, в мелодии замолчала одна из четырех скрипок. – Когда нас заставили раздеться и отправили на дезинфекцию, думаю, мы уже начали все понимать. И хотя из раструбов полилась холодная вода, а не смертоносный газ, мы осознавали, что пришли сюда не жить, а умирать.

– В остальных лагерях… – начал Алекс, но запнулся. В горле образовался ком, набух, угнездился, мешая говорить.

– Верно, юноша. В Треблинке, Бухенвальде, Аушвице всех делили еще на въезде – на здоровых и больных, мужчин и женщин, детей и стариков. Все, кто был слишком слаб, чтобы работать, покидали лагерь в тот же день жирным черным дымом. От них оставались лишь парики, одежда и зубные коронки, – дребезжал голос старика, и ему вторили нервные, истеричные виолончели. Одна из них вдруг как-то резко взбрыкнула, выдала неожиданно фальшивую ноту и резко замолкла, словно сошла с дистанции. Остальные же, будто не заметив потери бойца, продолжили свой бег.

– Нацисты действовали методично и планомерно. Когда нужно сломить волю, годятся любые средства. В чем вы, немцы, всегда были хороши – это в организации и оптимизации. Нас выстраивали в шеренгу в Долине Смерти, как ее назвали позднее, и заставляли копать ямы. Бесконечные ямы, без смысла и цели. А когда яма казалась надсмотрщику достаточно глубокой, он приказывал ее закопать. Мы взрыхлили всю землю там, за Гицель-горой, это был тот самый сизифов труд. А потом у ям появилось страшное содержимое. Земля пропиталась кровью на полтора метра вглубь. Сбрасывая тяжелые, еще не остывшие тела в почву, я думал не о смертях, и это самое страшное. Я думал о собственном скрученном судорогой желудке и покрытых кровавыми мозолями детских руках, не приспособленных к тяжелой работе. – Герр Шимель развернул кисти ладонями вверх, и глазам Алекса предстала покрытая рубцами морщинистая кожа.

Инструменты тем временем продолжали убывать. Заглох один из надрывающихся трубачей, издал предсмертный хрип контрафагот. Музыка становилась все менее мелодичной, словно руки у исполнителей дрожали. Эта странная, агонизирующая симфония погружала Алекса в некий транс, конечности тяжелели, теряли чувствительность, голос старика обволакивал, затуманивал разум, наполняя его страшными картинами прошлого, которое юноша никогда не видел.

– Каждое утро на аппельплац начиналось с переклички и проверки выносливости. «Лечь-встать-лечь-встать», без конца. Тех, кто не мог подняться, убивали пулей в затылок. Не знаю, что за воля к жизни позволяла ежедневно выдерживать это упражнение. Может, вера в то, что это когда-нибудь кончится, может, жажда мести палачам, а может, уже тогда я знал о великой работе, которую мне суждено было закончить, – старик кивнул в сторону проигрывателя. – У моего отца такой воли не обнаружилось. Однажды, зимой, он просто рухнул наземь. «Ауфштейн», – скомандовал офицер. Папа уперся руками в мерзлую землю, попытался подняться, но не смог. Помню, когда его убили – там же, на месте, – мое сердце наполнилось странной смесью ужаса и радости. Радости – оттого, что я смогу забрать его робу и буду меньше мерзнуть. И ужас – оттого, что больше я ничего не чувствую.

Словно автоматная очередь, прогремел барабан и замолк, точно выпал из рук музыканта. Неожиданно спину Алекса пронзила страшная боль – словно кто-то вынимал его почки, на живую, без наркоза. Юноша уронил голову на грудь, пытаясь справиться с ощущением, что его собственные внутренности взбунтовались. Он хотел было встать, извиниться, что перебивает, пойти домой, но ноги не слушались. Будто незакрепленные протезы, они мертвым грузом валялись на полу. Алекс хотел было упереться руками в подлокотники, чтобы помочь себе подняться, но пальцы лишь слегка дернулись.

– Как вы себя чувствуете, мой мальчик? – поинтересовался герр Шимель, внимательно вглядываясь в лицо своего гостя. – Вам нехорошо?

– Кажется, я не могу пошевелиться, – с трудом прохрипел Алекс. Язык казался неповоротливым куском мяса, а где-то в груди, под легкими, он ощутил какую-то пустоту. – Вызовите скорую, пожалуйста.

– Конечно, мой дорогой, всенепременно, но сначала давайте все же насладимся работой, на которую я потратил больше времени, чем вы топчете эту землю. Сколько вам лет? Двадцать, двадцать два? – Пожилой еврей, казалось, оставался безразличен к состоянию Алекса, глядя на того с любопытством, но никак не с сочувствием. Так рассматривают полураздавленное насекомое.

– Вы не понимаете. – Воздух с трудом выходил из легких: теперь Алекс не говорил, а шептал, губы ощущались как пришитые каким-то безумным хирургом макаронины. – Вызовите врача, мне больно…

– Мне тоже было больно, – неожиданно жестко ответил старик, встретившись бесцветными слезящимися глазами с испуганным взглядом Алекса. – Было больно закапывать своего отца, слышать, как надсадно кашляет кровью моя мать, было больно, когда мне по спине проходились пятихвосткой, просто так, ни за что. И было больно, когда по ночам живот крутило от голода.

– Что вы мне подмешали? – Мозаика начинала складываться в голове Алекса. Чай. Он отравлен. Безумный старик решил убить его в отместку за свое покалеченное детство. Его, Алекса, который родился почти через шестьдесят лет после окончания войны.

– Подмешал? Клоц! Я пью тот же чай, что и ты! Ты к чашке вовсе не притронулся! Неужели ты думаешь, что я, уважаемый композитор, верующий иудей, опустился бы до такого дрекшисс, как отравление? – отчитывал парня сосед. – Это, мальчик мой, сила искусства! И ничего более.

– Мне плохо, – стонал Алекс, надеясь, что старик все же сжалится над ним и позовет врача, но тот лишь листал пожелтевшие фотографии. Выбрав одну, он повернул ее к гостю. Сквозь пелену слез юноша с трудом разглядел на фото старое высохшее дерево с петлей.

– Знаешь, что это? «Древо милосердия». На него каждый день вешали новую веревку. Этакий жест доброй воли от коменданта Вильгауза. Каждое утро и каждый вечер, просыпаясь и ложась спать в холодном бараке, я видел в окно это дерево. И ежедневно задумывался – а может, самое время? Помышлял об этом, когда шел выкапывать мертвецов в период ликвидации лагеря, когда засовывал кости в дробилку; когда Вильгауз подкидывал над головой двух-, трехлетних детей и подстреливал их на лету, а его маленькая дочка стояла рядом и требовала: «Еще, папа, еще!» Когда однажды на Рождество офицеры раздали нам хлеб, измазанный дерьмом, крича: «Фройе Вайнахтен, йуден! Николаус вам принес подарки!» Кто-то нашел в себе силы отказаться, а кто-то ел…

Инструменты продолжали покидать композицию, теперь мелодия казалась неровной, рваной, с проседающими элементами. Даже сквозь страшную боль, терзающую его внутренности, Алекс чувствовал некую звенящую неправильность этой какофонии, словно кто-то в случайном порядке отключал звуковые дорожки, играясь с эквалайзером.

– Все это происходило под музыку. Оберштурмфюрер Рокито свозил еврейских музыкантов со всей Европы в Яновский, чтобы создать собственный лагерный оркестр. Если бы вы, немцы, уважали нашу культуру, он бы никогда не собрал его из сорока человек. Музыка разливалась с аппельплац во все концы лагеря. Под фокстрот, танго и Бетховена мы просыпались, работали, ели, умирали…

Умирали и инструменты один за другим, покидая симфонию. Вот выпала из рук неведомого музыканта очередная скрипка, и тут же Алекс почувствовал, как в его голове словно лопнула какая-то струна. Один глаз перестал видеть, юноша оглох на одно ухо. Он попытался что-то сказать, но изо рта лишь показался пузырь из слюны.

– Ты меня еще слышишь? – подозрительно спросил Хаим, присматриваясь к отекшему, принявшему дебиловатое выражение лицу гостя. Алекс силился закричать, позвать на помощь, но получалось лишь жалкое кряхтенье.

– Вижу, что слышишь. Но придется ускориться. Смотри, – композитор извлек из стопки очередную фотографию – на той были изображены стоящие кружком музыканты с инструментами в руках, окружающие дирижера, а за их спинами о чем-то переговаривались эсэсовцы. – Вот оно. Все, что осталось от того чудовищного дня. За это фото человек поплатился жизнью. И за восемь тактов, записанных на обратной стороне снимка. Понимаешь, с чем мне пришлось работать? В один из последних дней ликвидации Вильгауз выстроил оркестрантов по кругу и заставил играть. Играть, пока истребляли пленников. Я понимал, что нас ждет. Не знаю, как мне удалось вырваться из шеренги, видимо, Яхве отвел глаза охранникам. Я успел пробежать лишь несколько метров, после чего сиганул прямо в одну из дырок сортира, благо дверь была нараспашку. Сидя в нагретом июньской жарой дерьме, я не видел ничего, но все слышал. Слышал, как выстрелы следовали один за другим. Слышал, как деревенеют руки у скрипачей, как оглохли от собственного инструмента литавристы, как кровят губы у трубачей. А немцы продолжали убивать.

Инструменты в проигрывателе бесновались, соревнуясь друг с другом в громкости, словно чувствуя, что и их ликвидируют одного за другим.

– Когда с экзекуцией было покончено и в центре аппельплац высилась гора трупов, они принялись за музыкантов. Сначала застрелили Мунда, дирижера, мой отец знал его в прошлой жизни. Потом Линдхольма, первого скрипача. Их, одного за другим, выводили из круга, ставили на колени и стреляли в голову. Я запомнил все, каждый звук, каждую ноту. Годами я пытался воспроизвести эту отчаянную симфонию, и вот наконец мне удалось. То, что вы сейчас слышите, – идеальная копия той музыки, что разносилась тогда над Яновским, пока я сидел по горло в жидком дерьме.

Герр Шимель вытер слезы и заговорил быстрее, слыша, что остается все меньше и меньше времени. Алекс не понимал, что происходит с его телом – оно будто отключалось по частям, постепенно, в унисон с замолкающими инструментами. В голове оформилась устрашающая в своей простоте мысль – он умирал. Умирал здесь, в соседской квартире, не способный ничего изменить. Старик же, заметив это, уже тараторил, теряя нить повествования, выплевывая бессвязные, полубессмысленные предложения.

– Четыре миньяна. Четыре раза по десять евреев, и их бессловесная молитва при помощи музыкальных инструментов – вот что вы сейчас слышите. Немцы никогда не воспринимали нашу культуру и религию всерьез. Сорок лет водил Моисей наш народ по пустыне. Как четыре точки образуют трехмерную фигуру, так четыре миньяна дают форму тому, что вошло в наш мир вместе с этой симфонией. Четыре стороны у креста, как и у света, четыре реки стекают из рая в преисподнюю и сходятся в озере Коцит. Наполняя ноты скорбью, болью, ненавистью и жаждой мести, они молились не Богу, но обращались к иным сферам. Это была мольба о каре для тех, кто попрал саму суть человечности. Иуда, четвертый сын Иакова, от чьего колена Израилева ведет свою родословную наш народ. Четыре миньяна – это обращение к четвертой клиппе темного отражения древа сефирот – Гогшекле, что на иврите означает «Сокрушение». И она сокрушает, не правда ли? Сокрушает ваш гнилой арийский род. Все эти беженцы, которых Меркель разбрасывает по гетто и лагерям, прячет на окраинах городов от глаз и от прессы. Тогда все начиналось точно так же – снова дезелбе дрек! Мне жаль, Алекс, что именно тебе пришлось стать подопытным в моей затее, но и я в свои восемь лет не успел сделать никому ничего дурного. Полагаю, мы все же квиты. – По лицу Хаима текли слезы, задерживаясь в глубоких морщинах, но тонкие губы его были растянуты в улыбке.

Хозяйским жестом старик развернул к себе ноутбук, и Алекса охватил ужас, когда сквозь пелену боли, застилавшую единственный видящий глаз, он узнал свою собственную страничку на «Ютубе». На его канал как раз загружался новый файл.

– Миллион подписчиков? Негусто, – издевательски прохрипел герр Шимель, проверяя состояние загрузки. До конца оставалось не больше десяти минут. Своими руками Алекс принес безумному старику инструмент для беспощадной мести невинным людям. Юноша пытался кричать от осознания происходящего, но получалось лишь сдавленное мычание. Последняя скрипка жалобно визжала, затухая, после чего затихла окончательно, одновременно с сердцем Алекса.

Олег Кожин

Среди дождя

Артур Ганин никогда не видел тропического ливня, но всегда считал, что именно так он и должен выглядеть. Бесконечный, низвергающийся с неба сплошной поток. Водопад, прошитый желтыми всполохами молний. Безостановочная барабанная дробь мокрых пальцев по кузову заглушалась близкими раскатами грома – словно Тот, Который Сидит Наверху, набрал щебня в жестяное ведро и трясет им забавы ради. В Его квартире прорвало трубы, аварийная служба с самого утра увязла в заявках, а Он знай себе сидит развлекается, разглядывая с безопасного расстояния пресловутые «небесные хляби», и трясет ведром, – шааа-дааах! – пугая маленьких человечков, которые за тысячелетия так и не избавились от суеверного страха перед громом.

Сейчас Артур ощущал себя в самом эпицентре тропического ливня. Только почему-то посреди Карелии, которая даже летом мало похожа на тропики. По стеклу без устали сновали взад-вперед захлебывающиеся дворники. Безуспешно пытался пробиться сквозь плотную стену воды ближний свет. Воздух в салоне напитался влагой и озоном, несмотря на окна, наглухо задраенные еще с Питера. Даже руль казался мокрым, хотя Артур прекрасно понимал – это просто потеют от напряжения ладони. Достаточно одного шального лесовоза, чтобы взятый напрокат ярко-красный «опель» превратился в сплюснутую консервную банку. А уж лесовозов на трассе Кола было хоть отбавляй. Потому-то вел Артур предельно осторожно, прилипнув носом к лобовому стеклу. Трасса петляла меж густыми лесами и скалами, и ехать быстрее семидесяти километров в час не получалось при всем желании.

Дай бог такими темпами добраться до незнакомой турбазы под Сумеречами хотя бы к часу ночи. И дай бог нормально разместиться и поспать часов до десяти утра. Иллюзий по поводу сервиса провинциальных турбаз Артур не питал. За девять лет в шоу-бизнесе навидался всякого и знал, что хорошее обслуживание на периферии пока еще скорее исключение, чем правило. Впрочем, если клиент выписывает из Питера ведущего для корпоратива, значит, деньги у него есть. Значит, и все остальное может оказаться на приличном уровне. Среди коллег по цеху Артур числился на хорошем счету и брал недешево. Особенно по карельским меркам.

– …по словам синоптиков, за два минувших дня в Карелии выпала месячная норма осадков, – монотонно бубнила магнитола.

Блеклый, эмоционально выхолощенный голос диджея навевал тоску. Стоило покинуть Ленинградскую область, как радиостанции начали вытворять чудеса перевоплощения. Там, где обычно ревел «вечно молодой, вечно пьяный» русский рок, поселилась неизвестная карельская станция. Не отрываясь от дороги, Ганин попытался ткнуть пальцем в кнопку автопоиска. Лучше уж «Шансон» или «Радонеж», чем этот занудный тип, жалующийся на погоду.

Палец все никак не мог попасть в нужную кнопку. Пришлось ненадолго оторвать напряженный взгляд от дороги. Но именно эта тысячная доля секунды едва не стала для Артура последней. То ли оскорбленная невниманием дорога подкинула под колеса «опеля» предательскую колдобину, то ли шины потеряли сцепление с мокрым асфальтом, а может, просто ослабла хватка на руле – машина подпрыгнула и, взвизгнув покрышками, пошла юзом.

Руки все сделали сами, выворачивая руль в нужную сторону еще до того, как захлебывающийся паникой мозг принялся лихорадочно повторять: «В сторону заноса! В сторону заноса!» «Опель» завилял покатым задом, мечущиеся фары выхватили вспыхнувший светоотражающей краской знак, странно моргнули и наконец выровнялись. Только после этого Артур осторожно утопил педаль тормоза. Автомобиль остановился, не доехав до знака метров пять. С такого расстояния надписи отлично читались даже сквозь водную завесу:

Сумеречи 126

Сегежа 198

Автозаправка «ЛУКОЙЛ» 79

Артур облегченно выдохнул. Отпустив руль, закрыл глаза и откинулся на сиденье. Руки подрагивали, рот скривило нервной улыбкой. Несмотря на застоявшийся теплый воздух в салоне, все тело покрылось крупными мурашками. Дыша размеренно и глубоко, Ганин пытался понять, что заставило его так разнервничаться. Местность возле дороги – заросшие травой поляны, плавно переходящие в болота. Ни деревца, ни камня большого, ни фонарного столба. Даже в кювет толком не улететь – съезд на обочину ровный, недавно отсыпанный, с перепадом едва ли в полметра. Мимо не пролетали тяжелые грузовики, даже легковушек не наблюдалось. Не перебегали дорогу дети и беременные женщины. Так отчего все никак не уймутся дрожащие пальцы?

Откинувшись на подголовник, Артур сделал глубокий вдох, окончательно изгоняя противную дрожь. К чему он оказался совершенно не готов, так это к тому, что в закрытом салоне, посреди пустующей трассы, внезапно раздастся глубокий мужской бас. Вскрикнув, Артур подпрыгнул, ударившись макушкой о крышу, и закричал еще сильнее, на этот раз от боли. А затем, услышав, как трещит эфирными помехами ожившее радио, разразился нездоровым нервным смехом. Пока он воевал с дорогой, умный приемник настроил волну! Глубокий, хорошо поставленный голос успокаивал нервно прыгающее сердце. Передавали какую-то проповедь. Вот уж действительно, просил «Радонеж» – получите и распишитесь!

– …витесь и бодрствуйте, ибо дьявол, противник ваш, бродит вокруг, аки лев рыкающий, и ищет…

Артур вздохнул, помассировал виски и осторожно тронулся с первой передачи. Только перед этим вновь включил радио на автопоиск. Отвлекаться во время езды, пусть даже на крохотную долю секунды, расхотелось напрочь. В этот раз динамики молчали гораздо дольше. Вымокший «опель» одолел несколько километров по относительно прямому участку трассы. Взбираясь на пологий холм, автомобиль вновь подозрительно заморгал фарами. На секунду свет пропал совсем, но тут же вернулся. Одновременно с ним вернулось и радио.

…Там, где вода рисует на земле круги,

Ты слышишь, слышишь шаги,—

Идет дождь!

А следом – мелодичные аккордеонные переливы. Поиск закончился, зацепив самый хвост песни, однако «алисовский» «Дождь» Артур все же узнал. В финале в мелодию нагло вклинился бодрый джингл незнакомой радиостанции. Впрочем, Артур даже обрадовался окончанию песни. Вкрадчивый голос Кинчева, призраком витающий над темной пустой трассой, звучал жутковато:

…ты слышишь, слышишь шаги…

Едва прекратили вибрировать жужжащие электрогитары джингла, в эфир вихрем ворвался голос ночного радиоведущего:

– …это был Константин Кинчев, с песней, что называется, в тему. Для тех, кто только что к нам присоединился, я сообщаю, что сейчас без двух минут полночь, и с вами я – музыкальный синоптик Анастас Львов, на волнах радио «Нежность». Ближайшие пару часов я буду развлекать вас отменной музыкой, передавать ваши приветы и поздравления, зачитывать эсэмэски, а с самыми удачливыми даже пообщаюсь в прямом эфире. Впереди – Вячеслав Бутусов, группа «Тараканы» и многое другое. Судя по прогнозам моих не музыкальных коллег, дождь зарядил надолго, так что лучший способ переждать его – это оставаться с нами! И прямо сейчас – группа «Семь штук баксов», с еще одной погодной композицией, да-да, вы не ошиблись, конечно же – «Дождь»!

Начало песни потонуло в громе аплодисментов и одобрительном улюлюканье. Благодаря этому звуковому эффекту создавалось впечатление, что диджей вещает из живой студии, до отказа забитой зрителями. В своем воображении Артур живо нарисовал павильон, почему-то напоминающий зал телепередачи «Пусть говорят»: широкий пятачок для ведущего, уютные диваны для приглашенных звезд и амфитеатр для зрительской массовки. Сам диджей представился ему высоким тощим субъектом в мягком пиджаке вырвиглазной оранжевой расцветки и узких синих джинсах. Сплетенные в замок пальцы подпирают стильно небритый подбородок. Аккуратно уложенные длинные черные волосы падают на плечи острыми прядями. Возле уголка рта, поднятого в ироничной усмешке, застыла дуга беспроводного микрофона. Вот только самого лица «разглядеть» никак не получалось: всякий раз на его месте возникало расплывчатое пятно или телевизионная рябь. Конечно, рисовать детальный портрет по одному только голосу – дело неблагодарное. Артур прекрасно знал, что многие радиодиджеи, обладатели шикарнейших голосов, зачастую ничем не примечательные люди. Может, этот невидимый труженик радиостанции с нетипичным для рок-волны названием в жизни – лысый коротышка с пивным брюшком…

– А-нас-тас Льво-уов! – высокими девичьими голосками пропела заставка. – На радио… «Нежность».

– Да-да, с вами снова Анастас Львов и мой музыкальный прогноз погоды! Скажу по секрету: в обозримом будущем мы с вами не увидим ничего, кроме сплошного ливня. Так давайте же вместе пройдем сквозь этот библейский потоп или, по крайней мере, утонем с удовольствием! У меня уже скопилось порядочно ваших эсэмэс-приветов, самое время передать их по адресу. Итак…

Впереди влажно заблестело тусклое ожерелье фонарей. Через несколько минут машина въехала в первый кружок теплого желтого света. Трасса перестала казаться инопланетной пустыней, стала уютной и даже какой-то домашней. Мокрый асфальт под фонарями лоснился, точно бесконечный пояс из черной кожи. Мириады капель очертя голову бросались на него в припадке стадного суицида и, красиво разбиваясь, стекали на обочину прозрачной кровью.

Именно тогда Артур впервые заметил ее в зеркале заднего вида. Высокую фигуру в светло-зеленой армейской «химзе», неторопливо бредущую по неосвещенной стороне шоссе. Она шла, как рекомендуют учебники – навстречу движущемуся транспорту, по самой кромке отбрасываемых фонарями желтых кругов, то сливаясь с тенями, то бликуя скатывающейся с плаща водой. Что-то в походке и манере держаться выдавало в одиноком пешеходе женщину. Что-то, чего не смог скрыть даже бесформенный плащ химической защиты, выменянный или украденный у предприимчивых вояк. Фигура эта ворвалась в поле зрения Артура так быстро, что он лишь успел удивиться, как не заметил ее раньше. Возникла шальная мысль – вернуться назад, подобрать незнакомку, но здоровая осторожность перевесила благородный порыв. К тому же динамики неожиданно произнесли его имя и фамилию.

– …что она все еще ищет его. И вы знаете, лично я очень завидую Артуру. Всегда приятно, когда кто-то ищет тебя в такую непогоду, правда?! И прямо сейчас немного старой доброй классики – песня «Непогода» из кинофильма «Мэри Поппинс, до свидания!», в исполнении Павла Смеяна. Вот ведь как получается: человека уже три года нет в живых, а он по-прежнему с нами благодаря своим песням. Итак, «Непогода» на радио «Нежность». С-с-слушаем!

Артур прислушался, но не к известной с детства песне, а к собственным мыслям. Показалось? Или только что кто-то оставил ему сообщение на незнакомом радио? Он попытался вспомнить, о чем болтал неугомонный Анастас Львов.

…Так, что там было-то? Какие-то приветы, поздравления, глупые признания в любви… Так. А потом? А потом точно: просит передать Артуру Ганину, что она все еще ищет его. Или не Ганину? То, что Артуру – сомнений нет, ведущий раз десять повторил. А фамилия? Артуров по всей России – вагон и маленькая тележка. Наверняка и в Карелии найдутся. И Ганины, вероятно, тоже. Но чтобы сразу? Да и кто меня здесь ждет? Липняк разве что?…

Сергей Анатольевич Липняк, заказчик Артура, был человеком состоятельным, по-деловому хватким и совершенно не способным на подобные шутки. Он бы позвонил напрямую, без посредника в лице ночного ведущего. Артур покосился на лежащий на пассажирском сиденье рюкзак, в боковом кармане которого находился телефон. Звонить заказчику в первом часу ночи, чтобы поинтересоваться, не он ли отправил ему радиопривет от женского имени, – не самая здравая идея. В который раз Артур мысленно обругал себя за то, что не отправился, как предлагали: сперва на самолете, а после – на такси, прямо до места. Путешествия захотелось. Приключения.

– Вот и приключайся теперь, – мстительно пробормотал он себе под нос. – Подводник хренов…

Долгая поездка по непростой дороге измотала его – это Артур признавал. А вот в чем стыдно было признаваться даже себе, так это в том, что одиночество начинало его пугать. Как назло, трасса точно вымерла – ни встречных, ни попутных машин не было уже очень давно. От этого действительно становилось не по себе, и в старой грустной песне чудился зловещий подтекст.

…Никуда-никуда, но знай, что где-то там,

Кто-то ищет тебя среди дождя…

Вместо привычных кадров из фильма про Мэри Поппинс перед внутренним взором проплывали жутковатые картинки, складывающиеся в образ некоего существа, рыщущего под проливным дождем в поисках одиноких путников. Не про любовь эта песня, ой не про любовь! Как там сказал диджей?

…просит передать Артуру Ганину,

что она все еще ищет его…

…Кому это понадобилось искать… ладно, пусть не меня, а моего полного тезку? Зачем вообще оставлять такие сообщения? Это же глупо! Ну ищет, и что дальше? Что я… он, в смысле, должен сделать, услышав это сообщение? Перезвонить? Кстати, а кто передавал привет?..

По встречной полосе, громыхая и пыхтя так, что было слышно даже сквозь закрытые окна и неумолчный стрекот дождя, пронесся КамАЗ. Кажется, первая машина за последние полчаса. По инерции Артур проводил глазами ее отражение в зеркале заднего вида и похолодел.

Вдоль обочины, по ободку огибая желтые круги фонарей, медленно плелась одинокая фигура в плаще химической защиты.

Та самая.

Вынырнув из-за скрывшегося во мраке грузовика, она как ни в чем не бывало шлепала по шоссе, ставшему одной гигантской лужей. Будто Артур и не обгонял ее десять минут назад. Уверенно шла. Неотвратимо.

Принято считать, что, впервые столкнувшись с чем-то аномальным, человек реагирует отрицанием. Когда вокруг реальный мир, в комнате балаболит телевизор, за окном шумят машины, а этажом выше скандалят молодые соседи, трудно поверить в существование чего-то потустороннего. Но ночью, в одиночестве, вдалеке от безопасных огней цивилизации, люди верят сразу и безоговорочно.

Артур поверил сразу.

А еще моментально понял – она ищет его. Как в песне, ищет среди дождя… зачем? Вот в этот момент в мозгу начинали панически скакать образы, окрашенные в тревожный багровый цвет. Разум отказывался думать о том, что может произойти, когда пугающая фигура в плаще настигнет Артура вдалеке от людских глаз.

…Господи, а я ведь едва не подобрал ее! Чуть сам не впустил в салон эту… это…

Как правильно назвать преследовательницу, Артур пока не понимал. Но твердо знал, чувствовал на уровне подсознания, что встречаться с ней не стоит. Не сулит ему ничего хорошего такая встреча.

«Опель» вновь как магнитом потянуло к обочине. Пришлось на время полностью сосредоточиться на дороге. А когда, выровняв машину, Артур взглянул в боковое зеркало, то почувствовал, что сходит с ума. Шоссе оказалось пустым. Мокрая, блестящая и абсолютно безлюдная дорога, ограниченная по сторонам непроглядным еловым лесом. Габаритные огни КамАЗа давным-давно скрылись в ночи, а жуткая фигура… тоже скрылась, сожранная расстоянием, или ее не было вовсе? Нестерпимо хотелось обернуться или остановить машину и как следует потереть лицо ладонями, отгоняя морок, но Артур боялся выпускать руль из рук. Останавливаться боялся еще больше.

По радио Павел Смеян закончил жаловаться на плохую погоду, конец песни потонул в раскатах грома. Анастас Львов привычно зачитывал эсэмэс-сообщения, отпускал плоские шуточки, особо удачные сопровождая звуками студийных аплодисментов. Только теперь Артуру не казалось, что это заготовленный звуковой эффект. Не просто заранее записанные хлопки и свист слышал он, а настоящие эмоции настоящих живых людей, сидящих в настоящей студии.

Или не людей…

Или не живых…

От последней мысли Артур оцепенел. Не осталось в мире иных звуков, кроме сухих шлепков мертвых ладоней друг о друга, кроме шуршания мумифицированной плоти. Даже неугомонный дождь испуганно притих. Воображение, ранее нарисовавшее павильон радиостанции, мгновенно населило его ожившими трупами. Раздутые утопленники, почерневшие висельники с вывалившимися языками, самоубийцы, красующиеся новенькими разрезами на запястьях, и даже разложившиеся едва ли не до скелета мертвецы – все они яростно аплодировали остротам высокого субъекта в оранжевом пиджаке и тесных джинсах. Свистом и хриплым рычанием поддерживали шоумена, чье лицо Ганин все никак не мог представить.

– …довольно расплывчатый привет, который звучит следующим образом: «Артурчику на красном „опеле“: мы обязательно встретимся!» Тут бы очень в кассу легла песня Дельфина, которая прямо с этой строчки и начинается, но поскольку сегодня я хоть и музыкальный, но все же синоптик, песни у нас будут исключительно погодные. Или, точнее сказать, непогодные. Еще одна «Непогода» на радио «Нежить»! На этот раз в исполнении группы «Тараканы».

Бодрые панк-рок-риффы уже мчали песню в эфир, а Львов все еще говорил.

– А я хочу еще раз напомнить Артуру, что кое-кто до сих пор ищет его. Ищет среди дождя, дорогие друзья, вот так-то!

Звукорежиссер начал плавно выводить музыку на нужный уровень. Но до того, как эфир заполнился хриплым голосом Сида, Артуру показалось, что он услышал окончание монолога Анастаса Львова.

– … и найдет, будь уверен, и выгрызет твои внутренности…

Сказано было без угрозы, без дешевого театрального смеха, но так, что Ганина проняло до самых печенок. Сразу стало понятно: действительно – найдет. Со всеми последствиями. Мелко задрожали руки, а затылок съежился, словно его обдало холодным воздухом.

…Артур Ганин. Красный «опель». Не слишком ли много совпадений? А еще эта идиотская оговорочка с названием радиостанции… Или не оговорочка? Диджей действительно сказал «радио „Нежить“»?..

– … Кто-то ищет тебя-я-ааа, среди-и-иии дождя!

В колонках ярились неугомонные «Тараканы». Черная скатерть дорожного полотна, прошитая белой строчкой разметки, стелилась под колеса «опеля». Вереница фонарных виселиц осталась далеко позади, отражаясь в боковом зеркале бусинами призрачных огней. Погрузившаяся во тьму Кола уводила машину в не имеющую дна пропасть, заполненную черной ватой. Постепенно исчез грохот разудалого панк-рока, да и остальные звуки как-то поутихли. Исчезли все цвета, кроме цвета ночи и желтого света фар. В этой исчезающей вселенной Артур вдруг почувствовал жизненную необходимость позвонить кому-нибудь. Просто чтобы убедиться, что весь остальной мир еще существует. Что он не сошел с ума. В конце концов, просто для того, чтобы услышать голос другого человека.

…голос живого человека…

Держа руль одной рукой, второй он зашарил по рюкзаку, вынимая мобильник. Не глядя ткнул двойку и вызов – быстрый набор отцовского номера. Почему-то сейчас Артуру хотелось поговорить именно с ним. Тягучие гудки длились запредельно долго. Наконец в трубке щелкнуло, зашуршало и из нее донеслось сонное:

– Говорите…

– Пап, извини, что так поздно, тут такое дело, – заторопился Артур, но резко осекся. Отец никогда не отвечал на звонок таким странным образом. Он всегда коротко бросал «да?!». В редких случаях говорил «алло?!». Да и голос… смутно знакомый, но точно не отцовский… и непонятное дурацкое эхо, будто бы звучащее прямо в салоне, это… это же…

– Говорите, вы в эфире, – Анастас Львов продублировал предложение одновременно в колонках и динамике телефона.

От неожиданности Артур выронил телефон. Изнутри, откуда-то из глубины грудной клетки, начал подниматься дикий крик. Нестерпимо захотелось бросить руль, заткнуть уши ладонями и орать, пока все это не кончится или пока какой-нибудь очередной встречный грузовик не раскатает «опель» в тонкий металлический блин с начинкой из мяса и костей. Но шейные мышцы конвульсивно сжались, и истеричный вопль застрял в пересохшем горле. Оцепеневшие пальцы впились в руль, как в спасательный круг. Тело Артура потеряло связь с мозгом и вело машину на одних рефлексах. А его хозяин, внутренне сжавшийся до размеров маленького перепуганного мальчика, слушал… слушал… слушал…

– Ну, скажите же хоть пару слов! – Анастас Львов резко разбил повисшую тишину. – Вас тут целая студия ждет, Артур…

Холод переполз с затылка на позвоночник. Колониями мелких мурашек лед начал расползаться по всему телу. Ощущая, как крошатся трущиеся о веки ледышки застывших глаз, Ганин посмотрел в зеркало заднего вида.

Она была там. Шла, разрезая падающую с неба воду, словно небольшая лодка. Искала его – Артура, среди погодного хаоса, среди всемирного потопа, чтобы вырвать ему сердце и усадить среди других мертвецов в безумной студии Анастаса Львова…

– …да в конце концов, Артур, прекратите коверкать мое имя! – возмутились колонки и трубка. – Не Ана-стас. А-на-тас. Без всяких лишних «эс», попрошу!

В голове Артура все перемешалось: поставленный голос диджея, вопли гостей, напоминающие визг стада голодных свиней, какой-то далекий утробный рык, нечеловеческая диссонансная музыка и отчего-то голос проповедника, которого он так опрометчиво переключил…

…трезвитесь и бодрствуйте, ибо дьявол, противник ваш, бродит вокруг, аки лев рыкающий, и ищет… ищет среди дождя, кого бы поглотить! Выжрать внутренности своей пылающей пастью, аки рыкающий лев! … лев… Львов… Анатас Львов… А-на-тас…

– А-на-тас Льво-уов! – пропели динамики. – На радио… «Нежить».

Буквы диджейского имени сами выстроились в обратном порядке. Подавленный крик продрался сквозь сведенное спазмом горло и, оказавшись наружи, заполнил собой весь салон «опеля». Утопив педаль газа до самого пола, Артур вслепую понесся сквозь плачущее небо. Вдогонку ему «Неприкасаемые» пели о «городах, где после дождя дымится асфальт», и неутомимая странница в мешковатом армейском плаще шла по его следу.

Он не мог сказать точно, сколько времени занял этот бессмысленный, заранее обреченный на провал побег. Когда впереди зажглись огни заправочной станции, в колонках играла уже другая песня, стрелка спидометра одержимо рвалась к ста пятидесяти, а жуткая фигура по-прежнему шагала в некотором отдалении, не отстав, но и не приблизившись ни на метр. Перепуганный куда более осязаемой угрозой – вылететь на большой скорости с дороги, – рассудок Артура быстро вернул контроль над телом.

Затормозить постепенно не получилось. С проворством деревянного костыля нога ударила по педали. Слишком резко. Слишком сильно. «Опель» завертелся, как фигурист, исполняющий сложную программу. К горлу рванула горькая желчь, в висках запульсировала кровь. Мысленно прощаясь с жизнью, Артур широко распахнул глаза. Выполнив идеальный полицейский разворот, автомобиль замер, заглохнув. Замер и его водитель.

От навалившейся тишины звенело в ушах. Лишь спустя несколько секунд сквозь вату пробился барабанный бой капель по крыше. Ганин смотрел на дорогу и отказывался верить глазам. Снова пустая трасса. Только где-то вдалеке с невысокого холма сползают приближающиеся фары. Он суетливо перевел взгляд на зеркало заднего вида, боясь, что каким-то непостижимым образом преследовательница вновь окажется у него за спиной.

…прямо в салоне… она будет сидеть прямо в салоне… она все же нашла тебя среди этого треклятого дождя…

Пусто. Заправка уже совсем рядом. Ее холодные энергосберегающие лампы излучали спокойствие. Они были реальны, как дорога, как окружающий ее лес, как этот чертов бесконечный ливень. Большие буквы «ЛУКОЙЛ» походили на вывеску гостиницы или ночного клуба. Похоже, это была та самая заправка с дорожного знака, в который он едва…

Догадка пришла к Артуру не озарением, не яркой вспышкой. Она по-змеиному вползла в мозг, угрожающе шурша чешуйчатой кожей, роняя с тонких изогнутых клыков капли яда. Холодея от собственных мыслей, Ганин крутанул ключ в замке зажигания. Вместе с гудением мотора в салон ворвалась агрессивная напористая музыка. Какие-то ню-металисты истязали гитары и микрофоны, на два голоса рыча что-то невразумительное. Не понимая большинства слов, Артур знал, что их песня о дожде. Конечно, о дожде, о чем же еще…

До предела выкрутив руль, Артур повел «опель» к заправке. Пересиливая себя, глубоко вдохнул и посмотрел в зеркало. Даже почти не испугался, увидав уже знакомый плащ. Проверяя догадку, перевел взгляд на боковое. В нем отражалась только темная дорога, лес и падающая с небес вода.

Поворачивая к заправочной станции, Ганин раскладывал по полочкам полученные факты, чувствуя, как начинает успокаиваться. В происходящем появилась если не логика, то какой-то намек на закономерность. Зеркала, показывая разную картинку, не запутывали ситуацию, а, напротив – проясняли. Потому что одно из них, по сути, зеркалом не являлось. Над лобовым стеклом висел небольшой монитор, транслирующий задний вид. Дурацкий аксессуар с кучей ненужных дополнительных функций типа календаря или плейера. И от этого плясала цепочка Артуровых мыслей. Игнорируя бензоколонку, он подъехал сразу к зданию, служащему одновременно кафетерием, минимаркетом и туалетом для посетителей. Торопливо сняв с зеркала видеорегистратор, Ганин выскочил из машины. За секунду до того, как окончилась песня, и девушки с ведьминскими голосами протяжно завыли:

– Ра-а-а-а-ди-и-о «Не-жить»!

В зал он влетел, едва не сорвав с петель прозрачные двери, – всклокоченный, помятый, вымокший в долю секунды. Внутри оказалось в меру прохладно, сухо, а главное, играла какая-то нейтральная успокаивающая музыка, как в крупном торговом центре. Хмурый охранник напрягся, не сводя глаз со странного посетителя, и Артур, быстро миновав пустые столики и стойки с журналами, прошел прямо к кассе.

– Доброй ночи, – заученно приветствовала Ганина симпатичная рыженькая девушка.

По ее глазам, по вымученной настороженной улыбке Артур понял, что выглядит очень плохо. Безумно. Пугающе. Как наркоман при ломке.

– П-простите, – вместо приветствия выдавил он, – а можно у вас где-нибудь вос-спользоваться… – Он потряс видеорегистратором и наконец закончил: – К-компьютером.

– Лен, все нормально? – охранник подошел со спины.

Артур смотрел на рыжую Лену с мольбой. Губы его подрагивали.

– П-пожалуйста, – прошептал он.

– Да, Сереж, все нормально.

Девушка внимательно изучала ночного клиента. Затем кивнула и вытащила из-за стойки раскрытый нэтбук, зеленеющий полем не собранного «Паука». Перед тем как пододвинуть компьютер Ганину, она подалась вперед, тихонько спросив:

– У вас все хорошо? Вам чем-то помочь, может?

Отрицательно помотав головой, Артур торопливо принял нэтбук. Соединить с ним видеорегистратор удалось не сразу – тряслись руки. Пока шел поиск устройства, устанавливались нужные драйвера, Ганин поднял глаза на кассиршу Лену.

– С-спасибо… вы и так уже очень помогли. Правда.

Склонившись над экраном, Артур принялся просматривать видео, выискивая то самое место, в котором все началось. Чтобы не слышать голос дьявольского диджея с несуществующей радиостанции, звук он выключил. Очень своевременно. Отмотав наугад бегунок видеозаписи, Артур точнехонько угодил в нужный отрезок времени. В ту самую секунду, когда он опрометчиво отвлекся от дороги, пытаясь переключить станцию. Туда где…

…автомобиль мотнуло влево, через всю встречную полосу затаскивая на обочину. Тонкая фигурка в «химзе» появилась неожиданно, выпрыгнула из-под колес, как чертик на пружинке. Они могли разминуться лишь чудом, на которое уже не оставалось времени. Да и где набрать столько чудес, чтобы хватило на каждого? Широкий передок «опеля» ударил ее по ногам, опрокидывая спиной на капот. Будто пытаясь выполнить недокрученное сальто назад, тело врезалось в лобовое стекло. От удара испуганно разбежались угловатые змеи трещин. Сбитый пешеход скатился с капота и остался позади виляющей из стороны в сторону машины. А потом…

…а потом он остановил взбрыкнувший «опель». Привел нервы в порядок. Переключил-таки радиостанцию и… просто поехал дальше.

Сжав кулак, Ганин до боли вцепился зубами в костяшки. То, что он увидел, казалось таким же нереальным, как вещающий в прямом эфире Дьявол… но это произошло на самом деле. Он сбил человека и скрылся. Воровато оглянувшись через плечо, Артур попытался через прозрачные двери разглядеть прокатный автомобиль. А точнее, вмятину на капоте и трещину на лобовом стекле, которые до этого упрямо не замечал. Стер из памяти. Выбросил из реальности вместе с аварией. Как и те три кружки пива, что хлопнул с приятелями в «СПБ» перед самым отъездом…

…трезвитесь! трезвитесь и бодрствуйте, ибо дьявол, противник ваш…

– Молодой человек, вам помощь нужна?

Вздрогнув, он обернулся, торопливо опуская крышку нэтбука. Рыжая Лена смотрела на Артура с сочувствием и опаской. Почудилось, или ее украшенный конопушками носик скривился от запаха перегара?

– Помощь… – шепотом повторил Артур. – Ей нужна моя помощь…

И тут же бросился на улицу, не обращая внимания на крик кассирши:

– Молодой человек, вы забыли!

В спешке Артуру показалось, что машина тронулась сразу с третьей передачи. Выехав на шоссе, он быстро переключился на пятую и дальше ехал, не снижая скорость. Ему чудилось, что летящий на пределе своих возможностей «опель» пробивает в стене дождя тоннель, как роющий землю крот. Сбитые капли растекались по лобовому стеклу слезами, которые никак не могли стереть черные пальцы дворников, противно скребущих по ветвистой трещине. Радио то ревело электрогитарами, то тихонько бренчало акустикой, – только про дождь, все время про дождь! – бесновался безликий Анатас Львов, рычала населенная мертвецами студия. Поглощенный забегом наперегонки с чужой смертью, Артур их почти не слышал. Каким-то невозможным образом ему удавалось разминуться со всеми встречными и попутными машинами, не вылететь с трассы, не перевернуться на повороте. На расстояние, которое он преодолевал почти час, в обратную сторону потребовалось пятнадцать минут.

Он обнаружил ее там, где и рассчитывал, – недалеко от указательного знака. Нашел только потому, что знал, где искать. Сперва ему показалось, что сверкнувшая молния выхватила из темноты груду мокрого тряпья, лежащего далеко на обочине, среди высокой травы, потускневшей от выхлопных газов. Плащ химзащиты сослужил своей хозяйке плохую службу, укрыв не только от дождя, но и от взглядов проезжающих мимо водителей.

Выскочив из машины, Артур бросился к телу. Без колебаний опустился на колени, прямо в глубокую бурлящую лужу, – он и так уже вымок до нитки. Задрожал всем телом, но все же вцепился руками в тонкие плечи и перевернул ставший реальностью кошмар. Смывая кровь и грязь, тугие струи ливня принялись хлестать неподвижное разбитое лицо, будто пытаясь привести девушку в чувство. Она оказалась миленькой, даже симпатичной, и нисколько не страшной. А еще невесомо легкой.

Уложив ее на заднее сиденье, Артур насколько сумел расстегнул застежки плаща и убедился, что девушка дышит. Мельком ужаснулся, представив, как будет возвращать машину в автопрокат. Салон вымок и перепачкался грязью чуть ли не до потолка.

– Плевать. На все плевать, только выживи! Я тебя очень прошу… – прошептал он, и в порыве странной нежности убрал с бледной щеки выбившуюся мокрую завитушку черных волос.

Обежав автомобиль, Артур плюхнулся на сиденье. По-гонщицки лихо рванул с места, пытаясь нагнать упущенное время. Стучал по крыше дождь, вечный, как само время. Скрипели усталые дворники. Отмеряя минуты, размеренно бухало сердце. Громко работала магнитола, по-прежнему настроенная на волну радио «Нежить».

– Вы молодец, Артур! Вы даже не представляете, какой вы мо-ло-дец! – умилялся Анатас Львов. – Эти аплодисменты, вы слышите их? Они ваши! Заслуженно!

Голос ведущего на время потонул в гуле безумствующей студии. Мертвецы ревели и кричали на грани экстаза, топоча ногами от избытка обуревающих чувств.

– Вы все-таки нашли друг друга, Артур! Среди этого с-с-сучьего дождя, вопреки всем преградам и препятствиям – нашли! И как говорили пираты – разрази меня гром! – это надо отметить! Специально для вас, Артур, можно сказать, именная песня! Как всегда, на радио «Нежить»!

Я придумал тебя, придумал тебя,

От нечего делать, во время дождя…

Краем уха Артур слышал песню. Даже узнал «Наутилус Помпилиус» и неосознанно шепотом подпевал знакомые слова. Но мысли его уже унеслись далеко вперед, в будущее. В светлую приемную больницы, куда он приедет, непременно приедет, успеет привезти эту незнакомую девчонку до того, как…

– Ты стоишь у порога, в белом плаще.

С черных волос на паркет стекает вода.

Слишком поздно пытаться тебя передумать назад…

Спрятанное за переломанной грудной клеткой сердце конвульсивно дернулось в последний раз и затихло. За спиной Артура медленно поднялась темная фигура, закутанная в покрытый грязью плащ химической защиты. Округлая макушка капюшона, скрывающего лицо в глубокой тени, смялась о крышу. В пол глухо стукнулись тяжелые раздвоенные копыта. Но за шумом дождя Артур просто не услышал этого страшного звука.

– Ты уйдешь вместе с тем, кто придумал тебя… – пророчески пело радио.

Дмитрий Витер

Банкомат

В банкомат стояла очередь. Игорь чертыхнулся, но встал в хвост, торчащий из раздвижных дверей прямо на улицу. Сегодня последний день месяца, просрочка на носу: вынь да положь. У всех так. Эта регулярная процедура выматывала – висела как дамоклов меч. Как там говорится: берешь чужие и на время, а отдаешь свои – и навсегда. Навсегда…

Игорь пошарил по карманам в поисках наушников – как назло, оставил на работе. Обычно музыка в очередях спасала – отгораживала невидимым барьером от серой грязной улицы, от оглушающего метро, от идиотских разговоров коллег в оупен-спейсе. Но нет так нет. Игорь достал смартфон, полистал ленту, зевнул и сунул гаджет обратно в карман куртки.

На улице стремительно темнело, и только сейчас Игорь заметил, что отделение банка закрыто на ремонт. Рекламные плакаты со счастливыми улыбающимися людьми, только что взявшими кредит под хренову тучу процентов или ипотеку до конца жизни, все еще висели в темных витринах, испачканных краской, но сумерки сделали их тусклыми и безжизненными. Они походили на призраков, шепчущих глупцам на улице: «Бери! Бери деньги! Бери сейчас! Исполни свои мечты!» За плакатами в офисе виднелся строительный мусор. Только круглосуточный закуток-аппендикс с банкоматами у входа до сих пор работал – и до него еще нужно было достояться. Игорь поежился и плотнее натянул на горло шарф. Не хватало только заболеть. На какие шиши лечиться?

«А съездить с Танькой на море шишей тебе хватило?» – ехидно напомнил ему внутренний голос. Крыть было нечем, и, чтобы отвлечься, Игорь стал разглядывать стоявших впереди людей. По закону подлости из трех банкоматов внутри работал только один, и по этому же закону люди возле него явно никуда не торопились – переминались с ноги на ногу, по нескольку раз засовывали и вытаскивали карту, рылись в карманах в поисках бумажки с ПИН-кодом или номером счета, ошибались, проверяли бумажку и набирали код заново.

Лишь некоторые – их можно было выделить в очереди по менее потасканной одежде – стояли не затем, чтобы внести свои кровные на счет, а чтобы – вот чудо – снять наличные и уйти с ними куда глаза глядят. Счастливчики! Банкомат отсчитывал их купюры совсем не с тем звуком, с которым глотал банкноты должников, – о нет! Он вибрировал, как игральный автомат, перелопачивая в своих недрах бумажки, и потом выплевывал их наружу, словно кончал. Игорь завороженно смотрел, как люди вытаскивали деньги из прорези, засовывали в кошельки или за пазуху и уходили в ночную тьму через раздвижные двери, проходя мимо него, не удостаивая взглядом. Они забирали деньги. Игорь должен был деньги оставить. Вот такой круговорот бабла в природе.

Он пересчитал головы впереди. Оставалось пять человек. Игорь обернулся – за ним уже выстроился хвост вдвое длиннее. Он почувствовал себя членом тайного общества – Культа Банкоматов, Секты Кредитов, Рабов Серых Выплат. Босс выплачивал зарплату налом, без чеков и электронного следа. Ну и пусть. Игорь не особо возражал – налоги он сам не рвался платить, а в пенсию и вовсе не верил. Нашли дурака.

Черного зарплатного нала хватало на съем однушки на крайней станции метро (тоже без чеков, естественно), на проездной-«тройку», на бизнес-ланч – каждый день одинаковый, так что от разваренной лапши и винегрета его уже тошнило, на бургер в фастфуде по дороге с работы… А вот на Таньку не хватило.

Игорь уже подошел вплотную ко входу, и рекламные плакаты в витринах стали видны отчетливее. Белозубая семья в новенькой квартире. Гордый владелец иномарки. Парочка, взявшись за руки, бежала по полосе прибоя. Девушка была похожа на Таньку. Игорь вздохнул.

Формально взять кредит на отпуск было его идеей. Разумеется. А идеей Таньки было листать инстаграмы подруг, тяжело вздыхать и рассказывать, как она любила теплое море в детстве и как ей было хорошо, а сейчас так плохо, а вот он, Игорь, наверно, совсем ее не любит и не заботится, если не хочет вместе с ней на море. Она могла часами рассуждать, как здорово было бы отправиться в теплые края: вот только куда? Отечественные варианты Танька сразу отмела – не тот уровень, не тот сервис, и на пляже не протолкнуться. И вообще не инстаграмно. Египет, как и Турция, накрылись геополитическим медным тазом, в Азии то цунами, то эпидемии. Игорь, пролистывая в Сети варианты, подумывал о Греции, но Танька наотрез отказалась – мол, самая нищая страна Евросоюза и беженцев там полно. Сошлись на Испании, и Танька объясняла ему, чем Коста-Брава лучше, чем Коста-дель-Соль. И что три звезды – это ни о чем. Уж если ехать, так ехать «как люди». Они почти поссорились из-за этого… А потом Игорь шел с работы по улице – вот как раз мимо такого же отделения банка, со счастливыми людьми на плакатах… Просто зашел – и взял кредит. А что – паспорт у него был с собой. Условия выгодные. Так ему сказали.

Отпуск в Испании прошел хреново. Уже в аэропорту Танька начала отрываться, потому что «один раз живем», и в Барселоне таскала его по клубам… Игорь полагал, что за щедроты ему хотя бы достанется шикарный секс, но шикарным был, по-хорошему, только номер пятизвездочной гостиницы. За две недели они переспали три раза – суммарно на все про все ушло меньше времени, чем Игорь проводил сейчас в очереди в банкомат. Третий раз можно было даже не считать – они начали ругаться, и у него не получилось. После возвращения в Москву Танька ушла. Видимо, потому, что ее инстаграму был нужен кто-то покруче Игоря.

Она ушла. А кредит остался.

К кредиту за отпуск добавились долги по кредитной карте – банк щедро выдал ее в качестве «бонуса». А тут еще босс зарплату срезал почти вдвое – потому что «продаете хреново». Пришлось брать в долг. Друзей у Игоря было немного, платежеспособных – еще меньше, а в долг ему согласился дать только Пашка. Друг детства. А когда отдать вовремя не получилось, дружба закончилась, как деньги на счете.

– Парень, не тормози! – Его толкнули в спину. Игорь вскинул голову и понял, что, пока вспоминал про Таньку, подошла его очередь. Он быстро сунул руку в карман, достал кошелек, вынул приготовленные купюры и карточку. Чтобы не уподобляться тормозам, которые так достали его за время ожидания, он старался делать все быстро и четко: раз – карточка ушла в прорезь банкомата, два – набрал ПИН-код (последние четыре цифры Танькиного телефона – вот глупость), три – выбрал в меню «Внести наличные». Блестящая крышка под клавиатурой отъехала в сторону, и Игорь сунул в нутро банкомата мятые купюры. Крышка захлопнулась, и банкомат зажужжал – не тем веселым рокотом, под который выдавал деньги, а с каким-то сосущим присвистом. Звук был… неправильный. Когда раз в месяц отправляешь в механическое жерло две трети зарплаты, поневоле запоминаешь, с каким звуком уходит в пустоту твоя жизнь.

На экране банкомата вместо пересчитанной суммы высветилось «Попробовать снова» и «Отмена». Игорь нахмурился и нажал «Попробовать снова». Ничего не произошло.

– Эй, парень, долго еще, ага? – спросили сзади.

Игорь нажал «Отмена». Металлическая крышка послушно отъехала в сторону… только денег внутри пластикового брюха не было.

Он почувствовал, как заколотилось сердце. Телефон не пиликал эсэмэской, деньги на счет не поступали. Никаких сообщений на экране. Ни чеков. Никаких электронных следов. Ни денег.

На экране продолжало гореть «Попробовать снова» и «Отмена». Механическое забрало опустилось, и банкомат завибрировал тем самым неправильным жужжанием.

Игорь машинально вытер пот со лба.

– Блин, ты там застрял, что ли? – Его больно толкнули в плечо.

Игорь развернулся и коротко рявкнул:

– Отвали, мудак!

И, уже поворачиваясь обратно, услышал, как открывается крышка.

На этот раз деньги были на месте. Только их стало больше.

Вместо худой стопки помятых купюр Игорь увидел внушительную пачку рыжих пятитысячных. Они не выглядели новыми – пачка была основательно потрепана и, кажется, чем-то испачкана.

Игорь замер. «Круговорот бабла в природе, – подсказал ему знакомый внутренний голос. И потом добавил: – Джекпот!»

– Мужчина! – визгливо раздалось далеко позади. – Вы закончили?

Словно откликнувшись на эти слова, аппарат запищал. Примерно так бибикает светофор, когда до конца зеленого света остаются считаные секунды. Так же в кино пульсирует бомба за мгновения до взрыва. Так же пищал чуть раньше сам банкомат, когда нерасторопная бабуля чуть не оставила карточку в прорези.

Осторожно, двери закрываются. Кто опоздал, тот не успел.

Игорь сунул руку в банкомат и схватил рыжую пачку купюр.

В ту же секунду железная крышка – больше похожая на металлическую челюсть – захлопнулась, защемив пальцы Игоря.

Он выругался, попытался выдернуть руку, но банкомат держал его в капкане мертвой хваткой. Раздался противный хруст.

«Это мои пальцы», – подумал Игорь. Все вдруг стало далеким и ненастоящим – как ночные клубы Барселоны, где Таня заказывала коктейль за коктейлем, а Игорь хлебал дорогущую колу. Как счастливые люди на плакатах. Где-то кто-то перемалывал пальцы его правой руки, а Игорь стоял и смотрел на надписи на экране. «Попробовать снова». «Отмена».

– Парень, ну ты реально достал… Блин… – раздалось у него над ухом. – Придурок, ты чего сделал?

– Помогите, – негромко сказал Игорь.

Это слово сработало, как правильный ПИН-код, разблокировавший нервные окончания. Боль хлынула по руке вверх, скользнула по позвонкам прямо в голову и взорвалась очищающей вспышкой.

Игорь закричал. Он попытался выдернуть зажатую кисть из пасти банкомата левой рукой, потом начал судорожно нажимать на все подряд – на «Повтор», на «Отмену», на кнопки на клавиатуре. Он колотил по банкомату и кричал.

Сзади заохали. Пополз липкий шепоток:

«А что случилось-то?»… «Что, не работает?»… «А вы не знаете, где ближайший…»

– Да помогите же мне! – закричал Игорь.

Банкомат снова заскрежетал – будто заурчало в животе – и пальцы Игоря со всей силы дернуло внутрь металлической коробки. Словно кто-то провернул ручку мясорубки.

Игорь взвыл. Шорох голосов обрел объем, как в кинотеатре с хорошим звуком, и начал рассеиваться. Стараясь не двигать зажатой рукой, Игорь обернулся и увидел, что люди расходятся.

Они не разбегались в панике. Просто уходили – раздосадованные тем, что придурок из очереди сломал банкомат и теперь им придется топать куда-то еще.

– Вы куда? – прошептал Игорь. – А… я?

Теперь рядом с Игорем оставался только мужик, который раньше толкал его в спину.

– Ты чего? Застрял? – прокомментировал тот.

– Позовите кого-нибудь… – проскулил Игорь. – Мне… мне больно. Пожалуйста.

– Ну ты, блин, даешь! – Мужик смотрел на зажатую в банкомате кисть со смесью опаски и возбуждения. – Офигеть, ага.

И вдруг добавил:

– Не хрен было меня посылать. Сам мудак!

Последнее слово он произнес медленно и по слогам.

Игорь сделал глубокий вдох и попытался сосредоточиться.

– Слушай… – прошептал он. – П-прости… Позови кого-нибудь, а?

Вместо ответа мужик сделал шаг вперед, и на одно тошнотворное мгновение Игорю показалось, что тот хочет его обнять. Потом он подумал, что мужчина решил обхватить его покрепче за талию и выдернуть из капкана, как чертову репку. Он хотел запротестовать… и уже потом понял, что мужик вытащил у него из кармана брюк бумажник.

– Негусто тут у тебя осталось, – заметил мужик, осмотрев содержимое кошелька. – Чего, все банкомату скормил? С пальцами, ага.

И хихикнул.

– Отдай! – Игорь хотел крикнуть, но получилось что-то вроде писка мыши, пережатой мышеловкой. – Это мое.

– Было твое, – сказал мужик и спрятал бумажник себе в карман. – Мобилу давай.

От возмущения Игорь даже забыл о боли.

– Ты… да ты просто… ах ты сука… – только и сказал он.

Мужик ударил его по лицу. И еще раз.

– Как хочешь, – буднично сказал он. – Я сам вытащу.

«Этого не может быть», – пронеслось у Игоря в голове. Это тоже был внутренний голос, но какой-то другой. Тот, первый, – ехидный и смелый, а этот – запуганный, маленький, ничтожный. Этот голос понимал, что он застрял в закрытом на ремонт отделении банка, в стороне от дороги к метро и магазинам. Спрятан в маленьком островке света посреди темноты. И никому до него здесь нет дела. И сейчас он останется даже без телефона. А этот хмырь сделает с ним все, что захочет.

«Соберись, тряпка! – первый внутренний голос вернулся. – Думай».

Мужик уже тянулся к карману куртки, где лежал мобильник. Скривившись от боли, Игорь развернул корпус – кисть руки снова хрустнула – и посмотрел грабителю прямо в глаза.

– В банкомате камера! – как можно спокойнее проговорил он. – Все пишется онлайн. Лицо ты уже засветил.

Мужик замер, глядя то на Игоря, то на прозрачное окошко над дисплеем банкомата, за которым пряталась невидимая камера.

– Ты просто уходишь, и на этом все, – сказал Игорь. – Мелочь в кошельке оставь себе.

Грабитель молча смотрел на свою жертву. Его ноздри раздувались, будто помогали решить сложную математическую задачу. Наконец мужик плюнул себе под ноги и, не сказав ни слова, исчез в темноте.

Механические двери за ним закрылись, и Игорь остался один.

«Не стой как столб», – сказал ему первый внутренний голос.

– И правда, – пробормотал Игорь.

Поморщившись от боли, он сунул свободную руку в карман и достал мобильник. Он вдруг понял, что не знает, куда звонить. Что надо набирать, когда рука попадает в банкомат? Скорую? Полицию? Гребаный кол-центр банка?

Он набрал номер.

– Служба спасения, слушаю вас. Что у вас случилось? – сказал женский голос.

«Меня банкомат зажевал», – съехидничал внутренний голос, и Игорь поперхнулся от истерического приступа смеха.

– Алло? – уже раздраженно сказала трубка. – Эту линию нельзя занимать без причины. Все звонки записываются.

– Девушка, девушка! – заторопился Игорь. – Я тут… застрял… в банкомате… У меня рука…

Банкомат загудел, и руку снова дернуло, будто кто-то пытался втащить его внутрь целиком. Он закричал.

– Вас плохо слышно. Повторите! – сказала девушка.

Телефон бибикнул. Поверх экрана появился текст эсэмэс.

«На ваш счет зачислена сумма…» И цифры. «Остаток…» И еще цифры.

Руку снова дернуло. Сломанные пальцы заныли, и у Игоря в голове возникла безумная до неприличия картина. Он представил, что Таня сидит на полу и лижет ему пальцы. Высасывает из них кровь.

Его снова дернуло, руку свело судорогой. Рука продвинулась внутрь еще на несколько сантиметров. Кто-то действительно высасывал из него кровь. Не Таня. Банкомат.

Телефон снова бибикнул, и Игорь увидел новое сообщение о зачислении суммы на счет.

– Вы меня слышите? – повторяла трубка. – Вам нужна помощь? Не молчите!

Игорь разорвал связь.

Банкомат еще раз потянул внутрь его пальцы, и эсэмэска подтвердила новое начисление.

– Так я скоро кредит погашу… – сказал он вслух.

«Ты придурок», – сказал первый внутренний голос.

«Ты тут умрешь», – ответил ему второй.

– Заткнитесь оба! – сказал Игорь.

Он не раз думал, что банки – настоящие кровососы, но сейчас это не казалось метафорой. В этом имелась своя извращенная логика. Сдают же люди кровь. За деньги. Доноры. И что, если этот банкомат…

Игорь прикрыл глаза и оперся рукой о запачканный кровью экран банкомата. В ладони он удерживал позвякивающий телефон – деньги продолжали капать на счет.

Сам не понимая почему, он набрал номер.

Через целую вечность Таня ответила:

– Игорь? Уже поздно… Ты чего звонишь?

– Хотел голос твой услышать, – сказал он первое, что пришло в голову.

– Ты что, пьяный? – осторожно спросила она.

– Я же не пью, ты знаешь, – ответил он.

– Ну… ладно… У тебя… у тебя все в порядке?

Игорь вдруг представил, что будет, если он сейчас попросит ее выплатить половину кредита за отпуск. По-честному. И прыснул.

– Игорь? – ее голос звучал обеспокоенно.

«Почему она просто не повесит трубку? – подумал слабый внутренний голос. – Я же никто».

– Я… я тут нашел способ с долгами расплатиться, – сказал он. – Скоро в плюс войду.

– Правда? – в ее голосе прозвучало облегчение. – Ой, какой молодец! А я уж подумала, что ты… Так ты предлагаешь… снова встречаться?

– Таня… – прервал ее Игорь. – Я тебе хочу сказать…

Она дышала в трубке.

– Да пошла ты, – сказал Игорь и сбросил звонок.

«Ну и правильно», – сказал ему внутренний голос. Он даже не разобрал какой. Кажется, они теперь слились воедино.

Свет над головой мигнул и погас.

В голове у Игоря шумело, будто в черепе крутился счетчик купюр. Время в темноте ползло в неизвестном направлении с непонятной скоростью.

«Сколько крови я уже потерял?..»

Ноги у него подогнулись, и он неуклюже присел на грязный пол возле банкомата, вывернув правую руку вверх. Она была погружена в банкомат уже по локоть.

Он расслабился, и, словно передразнивая его, капкан ослабил хватку. Игорь потянул руку и вытащил наружу несколько сантиметров плоти. Еще немного. Еще…

Банкомат пискнул. Игорь поднял голову, прищурился и увидел на экране знакомые слова: «Попробовать снова» и «Отмена».

«Сейчас вытащу руку и пойду в больницу… А смысл? Половина кредита на мне еще висит. И страховки нет».

Он глубоко вдохнул, словно набираясь сил для новых мыслей.

«Босс меня точно уволит – с такой-то рукой. А на нормальную операцию деньги нужны».

– Деньги! – вслух сказал Игорь.

Он прекратил попытки освободиться, а вместо этого поднял левую ладонь и ткнул пальцем в кнопку «Попробовать снова», оставив на сенсорном экране кровавый отпечаток пальца.

Руку снова дернуло внутрь, повернуло, засосало. Телефон ожил, запищал живительными эсэмэсками о пополнении счета.

Игорь представил, какую рожу скорчит его друг Пашка, когда он возьмет и вернет долг. Наличными. Рыжими пятитысячными, возможно теми самыми, которые пытался вытащить из банкомата с самого начала. Пусть и окровавленными. Деньги не пахнут.

Новое эсэмэс.

Он представил, как швырнет в лицо боссу заявление об уходе. И, может быть, покажет ему средний палец. Левой руки.

Еще эсэмэс.

Он найдет мужика, который избил его, ограбил и бросил. Мудак будет умолять. На коленях. Сука.

Би-бип!

А еще он пришлет Тане открытку. Из Испании. С Канарских островов. С Гавайев. Откуда-то, где самые крутые реабилитационные клиники, и где море, и песок, и девушки, которые будут любить его таким, каков он есть.

Игорь приблизил телефон к лицу и читал в темноте входящие эсэмэски. С каждым сосущим рывком на счет капала новая сумма.

– Кровные… – пробормотал Игорь. В тусклом свете экрана он улыбался.

Оксана Ветловская

Третья смена

Кости лежали прямо на обочине дороги, следовавшей изгибам каменистого русла мелкой реки. Пологий склон по правую сторону, полностью лишенный растительности, изъеденный эрозией, изрытый мелкими оврагами, тоже был полон костей. Тут и там из темного песка и щебня торчали почти целые скелеты – то протягивали к проезжающим по трассе плечевые кости и высовывали изжелта-серые макушки черепов, будто пытаясь вынырнуть на дорогу, то выпрастывались из-под пластов грунта, будто из-под одеяла, в изогнутых позах, тазовыми костями вперед. Щебень был перемешан с разбитыми досками – обломками гробов. Выше на склоне виднелись несколько старых надгробий, самых стойких, пока не сдавшихся дождям и оползням. Еще дальше склон круто уходил вверх, по-прежнему голый, черный, безжизненный. По обочине трусила здоровенная грязная собака, тащила в зубах человеческую кость.

Елагин остановил машину, достал смартфон и принялся снимать эту сюрреалистическую картину – развороченное кладбище, осыпи мертвого каменистого грунта, раздавленные и расколотые гробы, уставившиеся из-под щебенки черепа, кабыздоха с мослом. Очевидно было, что дождевые воды, размывающие могилы, стекают прямо в реку, а дальше разносятся по всему городу, что проступал впереди в утренней дымке: частный сектор, разбросанный на холмах, за ним скученные кривоватые кубики многоэтажек.

Строго говоря, проблема с кладбищем, сползающим на региональную трассу и, через нее, в реку, была вне должностных интересов Елагина – его интересовал исключительно завод на другом берегу. Тот был отчетливо виден уже отсюда. Весь черно-серо-коричневый, как простирающаяся кругом отравленная земля, сплошь покрытый столетней пылью и копотью, он выглядел страшно архаичным: его кирпичные цеха по архитектуре напоминали древние склепы и лучше всего смотрелись бы рядом с немногими уцелевшими надгробными памятниками на этом берегу. Рядом возвышались конические иссиня-черные горы – шлаковые отвалы. Эти чудовищные кучи пустой породы высотой метров в пятьдесят, не меньше, вырастали вдоль дороги еще на дальних подъездах к городу; на спутниковых снимках было видно, что терриконы простираются на многие километры, охватывая северную часть города, подобно крепостным валам. Несмотря на дремучий вид, завод работал вовсю, трубы исторгали густой дым, а вода в реке текла самых ядовитых цветов, переливаясь всеми оттенками рыжего, желтого и лилово-фиолетового. Противоположный берег напоминал какую угодно планету Солнечной системы, кроме Земли. Истрескавшаяся темно-серая равнина в желтых и белесых разводах простиралась до заводских стен. Весной ее, по-видимому, полностью затапливали кислотно-радужные воды реки.

Елагин снимал на видео круговую панораму, когда проезжавший мимо грузовик с забрызганными номерами сбавил ход, а водила высунулся из окна и проорал:

– Эй, ты, мент! Смотри, покойнички щас тя сцапают! – и заржал.

Вообще-то Елагин был не «мент», хотя его форма государственного инспектора Росприроднадзора в глазах местных жителей могла сойти за полицейскую. Елагин знал, что людей, приезжающих снимать местные «достопримечательности», горожане не любили, хотя зародившийся в последние годы экстремальный туризм наверняка приносил городу какой-то доход. Пресытившиеся красотами отдыхающие ехали сюда поглазеть на жуткие декорации к фильму в жанре постапокалипсиса. Энтузиасты даже пытались снимать здесь малобюджетное кино. У местных вся эта легкомысленная деятельность вызывала раздражение. «Постапокалиптическая» реальность им надоела до смерти в буквальном смысле слова.

Между тем ветер переменился, и дым от завода потянулся к старому кладбищу. В воздухе уже ощущался едкий запах. Пора было садиться в машину, поднимать стекла и поскорее ехать дальше. Когда Елагин взялся за ручку двери, позади громыхнуло и посыпалось. Невольно вздрогнув, он обернулся. Метрах в трех на обочину сполз преизрядный пласт кладбищенской земли, оттуда выкатился почти целый череп. Пустые глазницы тупо уставились на Елагина.

– Ну, чего пялишься? – пробормотал он, залезая в машину.

Дым серой мглой накрыл реку, дорогу, кладбище и северные склоны большой совершенно безлесной горы, которой как нельзя лучше подходило ее старинное, но очевидно пророческое название – Черная Голова, откуда и город стал называться Черноголовском. Насколько Елагину было известно, крупные деревья на Черной Голове вырубили во время войны для нужд завода, остальную растительность добил ядовитый дым, дожди и ветра уничтожили ничем не защищенный почвенный покров, и теперь жизни на этой горе было не больше чем на шлаковых отвалах, и выглядела гора практически так же: черная копоть въелась в камень. Когда Елагин выехал из дымовой завесы, то еще долго чувствовал во рту металлически-едкий привкус.

Все тут было чахлым, еле живым. В самом городе и окрестностях из деревьев росли только хилые кривые березы, как-то притерпевшиеся к химикатам, но уже все в желтых прядях, несмотря на самое начало июля. Даже бурьян на пустырях между домами рос клочками, перемежаясь проплешинами рыжей земли. На огородах частного сектора что-то тщились выращивать, но растительность на грядках была мелкой, бледной, немощной.

Не требовалось и близко подходить к заводу, чтобы понять: его руководство плевало на все нормативы по выбросам, при плановых проверках предоставляло фиктивные документы, не имеющие никакого отношения к действительности, и, скорее всего, просто хронически отделывалось взятками. Недаром Елагину так неохотно утвердили эту командировку. Елагин отчетливо понимал, каким образом его начальство получает деньги, и это угнетало его куда сильнее низкой зарплаты и вечной нехватки людей для выезда на объекты.

В командировку сюда он буквально напросился. Среди журналистов и блогеров-путешественников давно считалось хорошим тоном периодически публиковать серии жутких фотографий Черноголовска, производя среди своей аудитории некоторое количество умеренного шума, но сами жители провинциального городка настолько смирились со своей судьбой, что не жаловались. Медедобывающий завод был построен больше сотни лет тому назад, и методы выработки металлов и бесконтрольного выброса отходов здесь мало изменились с царских времен. В советские времена положение только усугубилось расширением производства: тогда тут стали производить в придачу к меди серную кислоту, а вопросы экологии никого не волновали. Все ядовитые соединения, что образуются при производстве меди, больше века окуривали город и выпадали с осадками. Дышать отравой здесь привыкали поколениями. Привыкали к неизбежным болезням, привыкали во время выбросов с предприятия запираться по домам. Однако за последний месяц в областной офис Природнадзора несколько раз дозванивались местные жители, говорили, будто что-то черное «летает в воздухе большими хлопьями» и «идет носом и горлом». На проблемы Черноголовска всегда было принято плотно закрывать глаза по тысяче разных причин – от нехватки бюджета до исключительной важности завода для области.

– Ты, Евгений, пока молодой и наивный, – сказал на прощание начальник. – Не остановим мы их. Ну, максимум оштрафуем. С них как с гуся вода.

– Подадим иск о полной остановке, – сказал Елагин. – Или хотя бы на три месяца. Пусть захлебнутся убытками. Чтоб сто раз пожалели, что не провели модернизацию, дешевле бы обошлось. А если еще по уголовной привлечь…

Он был намерен сделать все от него зависящее, чтобы воплотить эти обещания в жизнь.

Его семья уехала из Черноголовска в областной центр в девяностые, когда завод остановился и в городе не осталось работы. Елагин был слишком мал, чтобы помнить переезд и тем более жизнь до него, однако он навсегда запомнил, как спустя десять лет умирала бабушка, с юности работавшая на Черноголовском медедобывающем заводе – выписанная из больницы на руки родных, она истошно кричала днями и ночами, пока опухоли догрызали ее тело, а обезболивающие уже не действовали. Еще через несколько лет точно таким же образом умер отец, тоже работавший на заводе. Затем – младший брат, уже от врожденного порока сердца. Мать несколько лет назад получила инвалидность. У самого Елагина была астма и всякая дрянь помельче, вроде склонных к вывихам суставов. Завод был убийцей, у Елагина имелся к нему личный счет.

Дымящие заводские трубы виднелись и с центральной площади города. Та представляла собой истрескавшийся асфальтированный прямоугольник в окружении старых скамеек, сплошь пожелтевших, будто глубокой осенью, газонов и панельных пятиэтажек. В торце прямоугольника стояло кирпичное здание городской администрации.

– То, что у вас мертвецы прямо на трассу вываливаются из гробов, еще не так страшно, – не слишком любезно говорил Елагин чиновнице, которая поначалу придумала десяток поводов, лишь бы не принять его. – И даже то, что воды, которые размывают могилы, стекают в реку, еще полбеды. Страшнее всего то, что любой автомобиль на этом участке может накрыть обвалом. По поводу всего увиденного я вынужден обратиться в прокуратуру.

– Обращайтесь, – вздохнула чиновница, замотанная немолодая дама. – В городском бюджете нет средств на укрепление склона, он слишком протяженный. Еще в годы моего детства там рос лес, деревья держали склон, ничего не обрушалось. А теперь сами видите. Лес вымер, и каждую весну новые овраги и обрушения. А кладбище старое, давно не используется. Там еще когда-то хоронили заключенных и репрессированных, которые во время войны на заводе работали, поэтому столько костей…

– Значит, город ничего с этим делать не собирается, все останется, как есть, – мрачно резюмировал Елагин.

– Пока из областного бюджета не выделят средства – да, – ответила чиновница. Ее тусклые кустарно накрашенные глаза смотрели куда-то поверх Елагина. – А реке какая разница. В ней даже половую тряпку не прополоскать – от кислоты кожу на руках стягивает.

– Какая разница, – повторил Елагин. – Ну да. В масштабах всего происходящего – действительно, какая разница… Но вы на склоны, где кладбище, хоть георешетку, хоть сетку какую поставьте, пока там на дороге к истлевшим мертвецам свежие из-за обвала не прибавились. Меня, собственно, интересует вот что. Что у вас за черные хлопья с завода летят? Люди жалуются, что от них из носа течет черное… кровь, что ли?

Чиновница заметно напряглась.

– Черные – не знаю. Гарь, может. Белые хлопья иногда летают, верно. Это цинковые дожди от выбросов, вернее… как снег. Оставляют пятна на одежде, а так – мы привыкли. У детей может кровь носом идти после выбросов, особенно у младенцев. Это тоже, ну… обычное дело. У меня внучка в младшей группе детсада, им вообще запрещено гулять, когда в нашу сторону дымит.

– Обычное дело… – снова повторил за ней Елагин. – Почему вы не уедете отсюда?

– А куда и на что? У меня зарплата ненамного больше, чем у уборщицы. Думаете, всем чиновникам хорошо живется? У меня тут муж похоронен. На новом кладбище. И зять. На заводе работали…

– Ладно. Спасибо, что все-таки уделили время. До свидания.

Когда Елагин вышел из кабинета, то наткнулся на очень живой и чуть ироничный взгляд какого-то парня, разговаривавшего с девушкой-секретарем. Парень с любопытством рассматривал нашивку на рукаве форменной куртки Елагина.

– О-о. К нам едет ревизор, – с выражением процитировал парень. – На завод, что ли, собираетесь?

– А вы там работаете?

– Нет. – Лицо парня исказилось в гримасе отвращения. – Еще чего не хватало. Я вообще не из местных. Ее вот уговариваю, – парень кивнул на девушку-секретаря, – валить отсюда.

– Вы знаете что-нибудь про осадки в виде черных хлопьев? Видели такое? – спросил Елагин у обоих.

Девушка молча покачала головой, глядя в клавиатуру.

– Хлопьев не видел. Я тут другое видел, щас покажу. – Парень полез в рюкзак за фотокамерой. – Наверняка по вашему ведомству. Я в полицию пошел, они меня послали. Сказали, что не их дело, чего тут местные синяки жрут, отчего у них морды такие. Мол, живы, и ладно. Посмотрите, это к вам? Или лучше, ну не знаю, в санэпидемстанцию обратиться…

На маленьком экране фотоаппарата был снимок – какой-то человек на фоне облупленной стены старого здания.

– Это я в зону химического отчуждения ходил. Там прикольные «сталинки» есть, засрано, правда, все, просто капец, но кадры можно сделать удачные. Мы фотопроект делаем – всякая сталкерщина, заброшки.

«На завод бы тебя, лося здоровенного, работать, как нормальному мужику, а то все „проекты“», – пронеслась вдруг в сознании мысль; Елагин дернулся, провел рукой по лбу, будто смахивая наваждение, – мысль была совершенно чужая, абсолютно не свойственная его мировоззрению.

– Мужчина какой-то. И что?

– Смотрите, – парень увеличил фотографию. Лицо у человека было темно-коричневое – то ли балаклава надета, то ли…

– Негр, что ли?

«Откуда здесь негры-то? Или экстремальный туризм и до них добрался?»

– Нет. У негров хоть глаза белые, а у этого, смотрите.

Снимок не вытягивал большое увеличение, картинка шла пикселями, но все-таки было видно, что лицо у мужчины вполне европейское, с узким носом и нитевидными губами, и притом полностью темно-красно-коричневое, в неровностях. Темные глаза без зрачков… Он походил на грубо отлитую из какого-то металла статую.

– Это не кукла, – сказал парень. – Живой мужик. Посмотрел на меня и ушел.

– Он в заброшках живет?

– Не знаю. Оттуда давно свалили все. Но какая-то алкашня наверняка и там тусуется…

Зоной химического отчуждения назывались некогда самые красивые кварталы города, бывший центр, выстроенный в начале пятидесятых неподалеку от завода. Когда-то именно в одной из «сталинок» бабушка с дедушкой получили комнату, а затем и квартиру. Кварталы эти в конце концов расселили, потому что их постоянно накрывали выбросы предприятия. Дедушка умер раньше. Мужчины, работавшие на заводе, зачастую не доживали и до сорока пяти лет.

– М-да… Даже не знаю. Может, грим или маска, только зачем…

– Вот и я о том же. А от кислотных дождей и дыма человека может вот так переколбасить?

– Нет. Просто приобретет букет всяких болезней и склеит ласты раньше времени.

– Может, он в речке умылся? – фыркнул парень.

– Ожог кислотой не так выглядит.

Надо будет съездить в зону отчуждения, посмотреть, что там такое, решил Елагин. Все это совсем странно. И еще неизвестно, что такое «черные хлопья» и какое влияние они оказывают на человеческий организм. Возможно, на заводе теперь производят что-то еще, кроме меди и серной кислоты, недаром руководство так исправно дает на лапу проверяющим, чтобы все экологические проверки за эти годы сводились к чистой формальности. Не исключено, в радужной рыже-лиловой речке нынче плавает не только всякая химия и кости покойников, но и радиоактивные отходы. И надо будет пробы взять. Елагин в очередной раз мысленно помянул недобрым словом руководство, отправившее его в эту командировку в одиночку: всюду надо успевать самому.

Когда он вышел на выщербленное плиточное крыльцо администрации, его нагнала девушка-секретарь.

– Подождите! Постойте. Я не хотела при Сане говорить, а то он обязательно полезет куда не надо. А ему лучше поскорее уехать отсюда. Отсюда вообще лучше уезжать, особенно молодым мужчинам. И вы тут не задерживайтесь…

– За несколько дней заводской дым вряд ли мне сильно навредит, – сказал Елагин. И подумал о своей астме.

– Вы про черные хлопья спрашивали. Я сама не видела, но говорят, они летят, когда третья смена работает.

– В смысле?

– Ну, третья смена на заводе. С одиннадцати вечера до семи утра. Хлопья не каждую ночь летят. Но все равно – в это время все стараются не выходить из дома. Чтобы не надышаться, и вообще… Черные хлопья опаснее цинковых. А фото, которое вам Саня показывал… Вы можете смеяться, но… Вы слышали легенду о медном бригадире?

Местный фольклор, подумал Елагин. Наверняка в столь зловещем месте должны водиться легенды под стать, куда ж без них.

– Нет. Расскажите, мне интересно.

– Ну… Я плохо умею рассказывать. Суть в том, что во время Великой Отечественной и после нее на заводе работало очень много заключенных. Политические там, пленные немцы, даже уголовники. Всех согнали. Завод тогда стал первым в стране среди подобных комбинатов. Выпускал больше всего меди. И рассказывают, такие успехи были потому, что заключенные работали круглыми сутками. Быстро умирали, но на их место ставили новых. И был там бригадир, который чуть ли не с плеткой ходил возле рабочих. За любую провинность жестоко наказывал, избивал, убить мог на месте. Он считал, что труд исправляет человека… В шестидесятые на заводе какая-то авария была, бригадир сгорел заживо. Чуть ли не в доменную печь упал. Якобы потом, когда завод в девяностые прекратил работу, призрак этого бригадира стали видеть в городе. Говорят, лицо у него как старая медь.

– Красивая история. Но я уверен, у того мужика из заброшек какое-то заболевание или генетическое отклонение. Мало ли тут подобного! Съезжу в те кварталы, погляжу, что там делается.

– Вы осторожнее. У нас тут люди пропадают. В основном всякие пьяницы, которые никому не нужны, но все равно…

– А полиция?

– Они там купленные все.

– Кем?

– Заводом.

– Не понимаю, при чем тут завод.

– Только никому не говорите, что это я вам рассказала, ладно?..

Очевидно было, что Черноголовск – просто непаханая нива для всех на свете государственных проверок. Как вернусь, первым делом – в прокуратуру, сказал себе Елагин.

Пустынные улицы начинало утюжить послеполуденное июльское солнце. Елагин прошел два квартала от администрации. Народу навстречу попадалось на удивление мало: изредка женщины с сумками да дети. Женщины с опаской косились на невысокого молодого человека в незнакомой им форменной одежде. Мужчин вовсе не было видно. Наверняка все на заводе. Хотя завод в несколько смен работает. Вероятно, отсыпаются после смены…

Елагин зашел в небольшой магазинчик купить бутылку питьевой воды. Типичные провинциальные прилавки: скудный ассортимент, изрядную долю которого составляли разнокалиберные бутылки.

– Небось за выпивкой чаще всего приходят? – спросил Елагин у продавщицы, озадаченно разглядывавшей его форму.

– Какое там, – отмахнулась продавщица, впрочем охотно поддерживая разговор. – Это раньше нажирались в зюзю, по всем дворам, как свиньи, валялись. Сейчас, кто остался, трезвенниками заделались. Да и мало у нас мужиков теперь, повымерли все.

– На заводе-то работают.

– А, – продавщица махнула рукой. – Эта сволочь будет коптить и тогда, когда тут последний человек сдохнет.

– Слышали что-нибудь про черные хлопья? Или, может, видели?

Продавщица сразу замкнулась. Помолчав, все-таки сказала:

– Сын у меня два года назад надышался этими хлопьями. Четырнадцать лет было. Валандался где-то с приятелями допоздна, говорила ему, домой до одиннадцати вернись. Куда там… До райцентра не довезли. Сказали, прободение язвы желудка. Ну какая у мальчишки-то язва… А приятелей вовсе не нашли. Не знаю, что с ними стало.

Елагин вышел из магазина, хлебнул воды, расстегнул форменную куртку. Солнце выбелило разбитый асфальт и панельные дома. Чистое небо было серебристо-голубым, каким-то звонко-пустым и тоже необитаемым: Елагин только сейчас понял, что еще не видел в Черноголовске и окрестностях ни единой птицы, даже вороны.

«Все сделаю, чтобы извести, – злобно подумал он, садясь в автомобиль и глядя сквозь уже припорошенное тонкой пылью стекло на белесые от солнца дымы завода. – Проверки и штрафы, приостановка за приостановкой».

Он отчетливо понимал, что, конечно же, вряд ли один-единственный госслужащий далеко не самого первого ранга сможет хоть что-то сделать махине завода с огромным финансовым оборотом да еще с отлаженной системой взяток. Всё оспорят в судебном порядке. Их защищает уже один только статус градообразующего предприятия. Но хотя бы попытаться. Хотя бы попытаться…

Инспекция назначена на завтра: о внеплановых проверках завод предупреждают за сутки. Ох и бегают они там сейчас, злорадно подумал Елагин. Лихорадочно затыкают дыры в документации. Хотя, скорее всего, не бегают. Предложат ему взятку, как прочим. Только хрен он возьмет взятку, не на того напали.

А пока можно съездить в зону химического отчуждения, полюбопытствовать, кто и почему там остался.

Панельные дома закончились, вокруг потянулись заборы частного сектора. По большей части покосившиеся, огораживающие лишь островки жухлого бурьяна да голую бесплодную землю, и дома за ними стояли заброшенные. Обитаемых домов было меньше половины. «Неужели на заводе хватает рабочих рук?» – в очередной раз подумал Елагин. Бросилась в глаза картина: пожилые мужчина с женщиной возятся на огороде, на крыльце сидит старуха в платке. Его родители наверняка тоже вот так копались бы сейчас в огороде, если бы не инвалидность матери и смерть отца. И бабушка еще вполне могла бы жить, ей было бы за восемьдесят…

«Еще не старые, им бы работать и работать, – снова скользнула чужая холодная мысль. – Производство налаживать, страну поднимать, а не с редиской вошкаться».

Елагин сжал руль, чувствуя, как вдоль позвоночника скользят капли холодного пота. Уже второй раз. Что это с ним? Надышался здешней отравленной пыли и речных испарений до галлюцинаций? Отец, помнится, рассказывал, что когда во времена его молодости в Черноголовске после дождей пари`ло, те, кто послабее здоровьем, в обморок падали.

Пустырей становилось больше. Начиналась полоса отчуждения. Мимо мелькали уже совсем развалюхи: провалившиеся внутрь себя гнилые избы, горелые срубы без крыши, просто мешанина бревен и ржавых листов кровельной жести. Дико смотрелись посреди этого запустения отдельные жилые дома с крашеными ставнями, антеннами-тарелками и чахлыми, но аккуратными палисадниками. И ведь люди как-то живут, ходят отсюда на работу, в магазин… По пустырям бегали бездомные собаки. Трупы собак попадались на обочинах. То ли догхантеры постарались, то ли даже псы не выдерживают такой экологии…

Дальше заброшки пошли уже основательные, трехэтажные, с остатками штукатурки и лепнины на фасадах. На самой широкой улице, очевидно бывшей центральной, Елагин остановил машину. Тишина и солнце звенели в ушах. На жаре чуть колыхались редкие, покрытые желтым крапом листья на еще живых многострадальных березах. Много было деревьев мертвых, высохших. Ни мух, ни кузнечиков. Поставив машину на сигнализацию и захватив респиратор, Елагин зашагал посреди пустой улицы, чувствуя себя как во сне. Пусто, светло, кладбищенски тихо. Вот бывшее здание администрации, не чета нынешнему, с высокими окнами, с барельефами рабочих-металлургов над крыльцом-портиком. Вот бывший кинотеатр. Елагин заглянул в одно из зданий и побоялся ступить дальше порога: пол сгнил и частично провалился, не хватало еще ноги переломать. Во дворе почему-то возвышалась здоровенная куча черного шлака, исполинские горы которого Елагин видел возле завода и вдоль трассы. Здесь-то шлак откуда? И главное, зачем? Заглянув во дворы еще нескольких домов, Елагин увидел такие же кучи, и вообще, внимательный взгляд повсюду тут обнаруживал отработанную породу: она была грядами рассыпана вдоль улиц и даже лежала в домах. Спрашивается, на кой черт? Надо будет снова наведаться в администрацию. Вряд ли эта загадочная деятельность велась без их ведома – ведь нужны грузовики, рабочие… Несколько раз Елагину казалось, что он слышит характерный хруст, будто кто-то рядом ходит по рассыпанному шлаку. Но сколько он ни озирался, сколько ни обходил по периметру дома, сколько ни заглядывал в дверные и оконные проемы, – так никого и не увидел.

Улица заканчивалась на берегу реки. Здесь когда-то стали строить набережную, да бросили: началось расселение кварталов. На открытом пространстве особенно заметно было, насколько изъеден асфальт, бетон и каменные ступени: все было в бороздах – следах химической эрозии. Впереди по мелководью лениво струилась разноцветная река. «Речка-говнотечка» – как сказал бы отец. Из шлаковых отвалов в реку десятилетиями стекала «вся таблица Менделеева» (еще одно отцовское выражение): медь, цинк, железо, серная кислота… а еще кадмий, мышьяк, свинец, ртуть. Недаром по берегам вообще ничего не росло.

У самой воды здесь тоже лежали небольшие насыпи пустой породы. Поднявшийся ветер сдунул с них шлейф черной пыли, и Елагин поспешил надеть респиратор. Хотел было уйти, но вдруг заметил у воды лежащего человека.

Мужчина средних лет и, судя по грязной одежде, неопределенного рода занятий, хотел помыть пустые пивные бутылки в рыжей воде (надо же, в городе есть пункт приема стеклотары), но упал навзничь, прямо в кучу шлака. Он сдавленно мычал и делал странные движения конечностями, будто силился освободиться от чего-то. Елагин достал телефон, поднялся на набережную повыше: мобильная связь тут едва пробивалась. «Алкоголик и тунеядец, – вдруг сам собой всплыл откуда-то словесный оборот из советских времен, знакомых Елагину лишь по старым фильмам. – Лучше бы у заводской печи стоял…» Елагин зло мотнул головой. В скорую он дозвониться так и не смог, а когда снова спустился к мужчине, того уже не было. На том месте, где он лежал, тихо сыпалась шуршащими струйками отработанная порода, исчезая в водах реки.

– Что за черт, – пробормотал Елагин.

Бич не мог убежать – шлак был подобен песку, на черной насыпи остались бы следы. Разве что по воде, но Елагин не слышал плеска, пока пытался дозвониться.

– Самому пора врачей вызывать. Санитаров из дурки…

Елагин в сердцах поддал кучу черного песка ногой и замер: под довольно толстым слоем шлака обнаружилась выцветшая кепка бича – именно она, синяя, дурацкая, с ломаным козырьком. Да быть не может, ошибка, просто хлам, похожий обносок…

Елагину сделалось жутко. На тихое журчание реки наложился явственный скрежет и хруст гравия: по сваленным на берегу полутораметровым кучам шлака струился песок, будто кто-то ходил там, хотя кругом, кроме Елагина, не было ни души. К тому же со стороны завода надвигалось облако пыли и дыма – ветер менял направление. Не снимая респиратора, Елагин быстрым шагом направился обратно, к автомобилю. Песчано-гравийный скрежет, будто от множества ног, не унимался. Улица по-прежнему была пуста. Елагин оглядывался на каждом шагу. Окрестности затягивало до странности низко стелющимся дымом, солнце скрылось в грязно-белесой мгле. Елагин перешел почти на бег.

В автомобиле его накрыло жесточайшим приступом астмы. Корчась от удушья, он выковыривал застрявший в кармане ингалятор. Наконец-то. Прижал мундштук ингалятора к губам. Ну же – вдох… В дыму совсем близко проступали человеческие фигуры, лица людей были темнее одежды. Что-то заскрежетало совсем рядом с автомобилем. Елагину наконец удалось завести мотор, машина рванулась с места, выбрасывая из-под колес тучи черного песка и мелкого щебня, – но ведь оставлял-то он машину не на шлаке, а на присыпанном преждевременно опавшей листвой асфальте! Или нет?.. Елагин уже ни в чем не был уверен.

Темноликие фигуры маячили в зеркале заднего вида, быстро растворяясь в дыму.

В гостинице Елагин первым делом включил ноутбук и, сам еще толком не отдавая себе отчета, зачем, открыл спутниковые снимки карт «Гугла». Было там нечто важное, на что он не обратил внимания, когда разглядывал эти снимки перед поездкой. Нашел Черноголовск, кликнул на максимальное увеличение. Гостиничный вайфай работал обморочно, подвисал, снимки подгружались очень медленно. Елагин ходил туда-сюда по номеру, где из нового были только пластиковые рамы и кондиционер, а остальное помнило те времена, когда в зоне химического отчуждения еще жили люди. Доски паркета при каждом шаге вдавливались, как клавиши пианино, и скрипели на разные голоса. Что же там было, в старых кварталах? Сейчас Елагину начинало казаться, что он всего-навсего надышался ядовитых выбросов с завода: бредовые картины и словно бы чужие, нашептанные мысли…

Всевидящий спутник сфотографировал черные щупальца небольших шлаковых насыпей, протянувшихся от комбината почти по всем улицам города. Разве что в кварталах панельных многоквартирников их было мало. В частном секторе они всюду тянулись вдоль заборов. Про зону химического отчуждения и говорить нечего. Завод в буквальном смысле держал Черноголовск своими черными конечностями. И возможно, не только его: от чудовищной протяженности терриконов, уходящих вглубь выжженных кислотных лесов, с видными со спутника железнодорожными ветками наверху, по которым увозили шлак, тоже тянулись куда-то во все стороны черные дорожки: ближе к городу их было видно в проплешинах между деревьями, дальше их скрывали сосновые кроны.

Елагин смотрел в окно, нервно щелкая колпачком ручки о столешницу. Из окна, разумеется, открывался вид на заводские трубы. Завтра с утра он отправится на комбинат с проверкой, и многое из здешней чертовщины разъяснится. Наверняка все объясняется просто. Однако выходить гулять по улицам Елагину больше не хотелось. Он самому себе не хотел признаваться, что боится услышать за спиной зловещий скрежет, обернуться и никого не увидеть… Или увидеть человека с неподвижным металлическим лицом.

Несколько раз за ночь Елагин просыпался от приступов удушья, брал ингалятор, подходил к окну, ждал чего-нибудь необычного, но видел лишь яркие огни завода, которые вместе с дымами затмевали полнеба, причем дыма было явно куда больше, чем днем. Сон, поверхностный, выматывающий, был полон каких-то громких докладов об успехах на производстве и бравурных речей: «промышленность – сердце страны, металлургия – ее кровь» – кажется, звучало там среди прочего. «Чего разлегся, иди работай», – сказал ему затем кто-то на ухо, и он проснулся от очередного приступа.

Утром Елагин поехал на завод. От недосыпа слегка знобило. Последние заброшки из зоны химического отчуждения остались позади, теперь вдоль дороги тянулась настоящая пустыня, плоская, рыже-серая, гиблая, которую пересекала смертоносная рыже-лиловая река. Потом начались отвалы. Терриконы были столь огромны, что их сыпучие склоны стали покушаться на территорию самого завода, частично погребя под собой кирпичную ограду с колючей проволокой поверху. Елагин нарочно остановился возле отвалов, вышел из машины. Все же в зоне отчуждения ему определенно что-то примерещилось. Обычный шлам. С учетом того, что меди в руде один процент, шлама остаются тысячи тонн, и куда-то их надо девать. Отвалы, разумеется, безмолвствовали, лишь ветер гонял черную пыль.

Вот и ворота, шлагбаум со знаком «стоп». Вышедшему из будки охраннику Елагин показал удостоверение, чувствуя злой азарт.

Однако уже на въезде на территорию комбината его азарт потух, уступив место озадаченности, даже растерянности. Завод, такой инфернальный издали, при ближайшем рассмотрении оказался обычным провинциальным предприятием и вполне соответствовал своим ежегодным отчетам по выбросам, которые Елагин столь бескомпромиссно определил как фиктивные. Заброшенные цеха. Редкие рабочие. Трубы исправно исторгали дым, это да. Но, опять же, вблизи оказалось, что дымит едва половина.

Директор завода, впрочем, оказался улыбчивым оптимистом с прямоугольным рубленым лицом, идеально смотревшимся бы на старых советских плакатах с ударниками труда. Здесь же был начальник отдела по охране окружающей среды и еще кто-то из руководства.

– Выживаем, как можем, – говорил директор, сопровождая Елагина в здание офиса, такое же старое, неказистое и пустоватое, как все прочее вокруг. – Горожане уезжают, работать на производстве никто не хочет, всем подавай банки, айти и торговлю, да и привлечь нечем, честно сказать. Не богато, не престижно. А чтоб за идею работать – перевелись такие.

У директора был необычный низкодребезжащий голос, словно отдававшийся в железное ведро.

«Вот я тебя сейчас выведу на чистую воду, и как раз сделаю это „за идею“», – мрачно подумал Елагин, понемногу свыкаясь с мыслью, что сенсационных разоблачений, похоже, тут не будет, зря он перед своим начальством хорохорился.

Документация завода оказалась в целом в порядке. Разрешение на выбросы, плата за выбросы, источники загрязнения, все в рамках предельно допустимых нормативов… В наличии были все очистные сооружения и фильтры, стояли датчики загрязнения воздуха на трубах. Часть шлака продавалась для производства цемента. Планировалось расширение зоны отчуждения с отселением жителей в новые дома. Все вроде было на месте. И в то же время все было очень странно.

Неужели здесь производится столь впечатляющий объем продукции, что предприятие все последние годы остается одним из первых в своей сфере по области и даже по стране? В такое просто не верилось.

– А мы за идею работаем, – улыбнулся директор в ответ на вопрос. – На совесть.

Прошлись по территории. Елагину показали местную гордость – новую экологически чистую печь для выплавки меди, газы которой сразу поступали в сернокислотный цех.

– Тем не менее население жалуется, и неспроста, – заметил Елагин. – У меня есть данные по недавно взятым пробам воды, воздуха…

– А что вы хотите, – пожал плечами директор. – Эти места бесконтрольно загрязняли весь прошлый век. Так сразу все это никуда не денется, старые шлаковые отвалы еще долго будут отравлять реку, почва еще долго будет нашпигована химикатами. Но вы же понимаете, мы должны продолжать работу. В девяностые, пока завод не действовал, город едва не умер. Знали бы вы, каких трудов стоило возродить производство после развала! Предприятие – оно ведь как живое существо. Главное, чтобы все закрутилось, а дальше завод будет жить своей жизнью. Металлургия – кровь страны…

Елагин вздрогнул. Где-то это он уже слышал. Последние слова директора вывели его из какого-то вязкого оцепенения, что преследовало его с того момента, как он оказался за воротами комбината. Ни во что не хотелось толком вникать, со всем хотелось соглашаться: да, люди молодцы, подняли производство, несмотря ни на что… Может, дело было в жаре: солнце припекало, воздух был вязок и душен. А может… Елагина не оставляло ощущение, будто узкие окна заводских цехов на него смотрят – очень пристально, как-то… оценивающе.

– Люди говорят о каких-то черных хлопьях. А низко стелющийся ядовитый дым я и сам в зоне отчуждения видел.

– Да там неподалеку городская свалка горит, завод тут ни при чем. А черные хлопья – всего лишь местная легенда. Черные хлопья, медный бригадир… Сами места располагают к сочинению страшных небылиц.

Хотелось верить. Казалось, что-то сковывает, усыпляет сознание, будто в мысли вливали некий анестетик. Елагин встряхнул головой, и тут увидел валяющийся возле железнодорожного полотна хороший новый ботинок. Рядом с ним – заношенный шлепанец. Чуть дальше – кед и белые проводки наушников.

– Мусор не убрали, – виновато пояснил директор, поймав его взгляд.

«Все-таки надо будет тут учинить более масштабную проверку, – думал Елагин, с трудом стряхивая сонное оцепенение. – Чтоб целая бригада наших ребят приехала и за каждый угол тут заглянула. Что-то тут не так».

«Черные хлопья летят, когда третья смена работает».

Посмотреть бы, как тут ночью дела обстоят.

Эта мысль не отпускала Елагина весь вечер после поездки на завод. Надо было заполнять документы, а он сидел и обдумывал увиденное. Несоответствие производства объемам выпускаемой продукции. Малое количество рабочих. Брошенная обувь возле железнодорожных путей. Постоянное ощущение взгляда. Рабочие, которые косились на начальство и отделывались общими фразами при попытках Елагина заговорить с ними.

Образовавшийся в итоге план был не просто авантюрным, а по-настоящему диким, но Елагин не мог себе позволить уехать отсюда ни с чем.

Ближе к ночи он сложил в рюкзак фотоаппарат, отцовский еще бинокль, который возил с собой во все командировки, фонарик, респиратор. Надел тренировочный костюм и сапоги. Темнело сейчас поздно, около двенадцати. Третья смена в это время уже приступает к работе.

– Уже обратно уезжаете? – спросила его дежурный администратор, открывая запертую на ночь дверь гостиницы. – Вы осторожнее, ночью у нас тут особенно сильные выбросы бывают.

– Я знаю, – ответил Елагин.

В машине он опустил штанины поверх голенищ и обмотал сверху скотчем.

Ночью дорога на завод простиралась будто посреди лунного пейзажа. Чистое небо и еще теплившуюся за горами вечернюю зарю загромождали дымы из всех заводских труб, подсвеченные снизу рыжими и белыми огнями фонарей. Отвалы ночью выглядели как конусы кромешной тьмы.

Возле первого отвала Елагин съехал на обочину, остановился. Дорога тут поворачивала, значит, с пропускного пункта огни автомобиля не были видны из-за этих куч. Дальше он пошел по обочине пешком, опасливо прислушиваясь, но посреди отравленной равнины было мертвенно тихо – так тихо, должно быть, на Луне.

Где-то слева, совсем недалеко, Елагин помнил, террикон упирается в заводское ограждение и частично подминает его под себя. Только там можно пробраться на предприятие.

Елагин включил фонарик: луч побежал по истрескавшейся земле и черным щебнистым склонам. То и дело он останавливался, прислушиваясь, против всех доводов разума боясь услышать характерный скрежет и уговаривая себя, что шлаку ведь не с чего скрежетать самому по себе. Иногда выключал свет, чтобы убедиться: он идет в сторону забора, серевшего впереди узкой лентой; она постепенно приближалась.

Найдя нужное место, Елагин несколько минут собирался с силами. Главное, чтобы, покуда он взбирается на гору шлака и переваливает через засыпанный забор, его не накрыл приступ. Он надел респиратор, чтобы не надышаться пыли. Огромная гора песка и щебня в темноте выглядела зловеще. О таинственном скрежете не думать уже никак не получалось. Вздохнув, Елагин наконец полез по осыпающейся круче. Масса шлака оседала, тянула вниз, ноги проваливались почти по колено. Главное – дышать спокойно, размеренно… просто дышать.

Картина, открывшаяся ему из-за забора, впечатляла. Днем территория комбината выглядела буднично, уныло и довольно безжизненно, сейчас же все сияло ярчайшими огнями фонарей, истошно-белыми и ядовито-рыжими; отовсюду, бурно клубясь, валил дым или пар, окна всех корпусов, в том числе якобы заброшенных, светились, по всем путям двигались вагонетки с рудой или со шлаком, и главное, людей на одном только заводском дворе было куда больше, чем днем Елагин увидел на всем заводе. Что-то грузили, разгружали, контролировали. Елагин достал бинокль. Лица у всех заводчан были темные.

Но куда больше, нежели лица рабочих, внимание Елагина привлекло то, что разворачивалось возле одного из «брошенных» цехов. Там тоже возвышалась гора шлака; рабочие раскапывали ее и доставали оттуда человеческие тела. Людей, очевидно мертвых, они небрежно грузили на маленькие вагонетки, которые постепенно уползали в озаренные светом недра цеха.

– Какого хрена?..

Бинокль скользил в руках, ладони покрылись противным потом. Подступал назойливый сухой кашель – предвестник очередного приступа удушья. Но Елагин не мог оторваться – смотрел и смотрел, загипнотизированный ужасом. Возле цеха возвышалась труба, из нее, густо-черный даже в свете фонарей, какими-то рваными клочьями вылетал странный дым, исчезая в ночном небе. Те самые черные хлопья. Они будто плыли сами по себе, словно даже шевелились, напоминая черных медуз.

И тут Елагин услышал за спиной скрежет. Дернувшись, оглянулся, ожидая увидеть охрану, но позади никого не было. Он снова включил фонарик. Осыпающийся шлак – и никого. Но скрежет повторился, на сей раз ближе. А затем что-то со зверской силой дернуло Елагина вниз за лодыжку. Он сразу провалился в шлак по пояс. Бинокль и фонарик улетели во тьму. Его приглушенный респиратором крик перекрыло утробное дребезжание, будто внутри шлакового отвала ползали гигантские каменные черви. И что-то стремительно затягивало Елагина все глубже, шлак превратился в зыбучие пески. Правую ногу пронзило болью, но этого Елагин уже почти не ощутил, потому что боролся с приступом астмы. Воздух не проходил в сведенные спазмом бронхи, а ингалятор было уже невозможно достать из кармана, Елагина затянуло по самую грудь. Он судорожно заскреб пальцами по шлаку, обдирая ногти, сипя от удушья, и тут новый, сильнейший рывок утащил его вниз, в кромешную тьму. В лицо хлынул черный песок, и сознание померкло.

Что-то тяжелое сдавливало ноги, живот, грудную клетку. Елагин открыл напрочь запорошенные глаза; песок и пыль моментально впились в слизистую тысячей крохотных игл, потекли слезы. Он дышал – тяжело, со свистами и хрипами, но дышал. Прямо от солнечного сплетения вверх уходила освещенная фонарями гора отработанной породы. Видимо, когда он провалился неизвестно куда, респиратор позволил не задохнуться под толщей шлака и не наглотаться песка, а потеря сознания сняла спазм. Осторожно поводя плечами, Елагин понемногу выбрался из-под сыпучего завала. Рядом зазвучали голоса:

– Вон еще один.

– Грузим.

Прежде чем Елагин успел сообразить, куда же именно его неведомым образом занесло, он инстинктивно прикрыл глаза, притворяясь не то потерявшим сознание, не то мертвым. Его грубо схватили за руки и за ноги, раскачали и швырнули на что-то жесткое. От удара грудной клеткой снова стало не хватать воздуха, опять начинался приступ. Елагин терпел изо всех сил, чтобы только не шевельнуться и не выдать себя. Вдох, ну же… Вдох. Он лежал на вагонетке в груде породы. Состав уже тронулся. Елагин осторожно огляделся: прямо впереди зияли ворота цеха – нет, это был вовсе не цех, а въезд в тоннель, ведущий под землю, и вагонетки катились именно туда. Елагин сел, сдернул респиратор, с усилием вдохнул аэрозоль из ингалятора. На вагонетках впереди лежали люди, и некоторые из них шевелились, приходя в себя. Вагонетки бодро катились под уклон, затем стали замедлять ход. Кругом были бетонные стены, напоминавшие тоннель метро.

«Если я выберусь отсюда, это чертово место прогремит на весь мир. Преступление века, какой-то концлагерь». Елагин силился собраться с мыслями. Как и днем по приезде на завод, это получалось с превеликим трудом, словно что-то притупляло сознание.

Впереди сиял яркий свет и слышались голоса. Что бы там ни происходило, приезжать туда на вагонетке, как прочие, Елагин не хотел. Он перевалился за борт, упал на деревянный настил. Полежал, немного пришел в себя. Повернуть назад, бежать? Он уже видел достаточно. Правда, ничего не успел снять, фотоаппарат и телефон остались в рюкзаке, а тот где-то среди шлаковых завалов. Поверят ли ему на слово? Или признают невменяемым? Слишком уж неправдоподобно все это… И Елагин пополз вперед.

Люди с темными лицами разгружали вагонетки – просто опрокидывали их над полной синеватого сияния и светящегося дыма пропастью. Тоннель заканчивался, дальше начинались многоярусные решетчатые конструкции, сквозь них было видно, что внизу находится нечто вроде металлургической печи, и люди падают прямиком в ее загрузочное окно, туда, куда обычно забрасывают измельченную свежую породу. Только оттуда не исходило жара, лишь неестественное синеватое сияние, не имеющее ничего общего с обычным огнем. Многие люди к этому моменту уже приходили в сознание. Они вопили и размахивали руками, исчезая в жерле печи; оттуда, из глубины, беспрерывно доносились истошные крики. Вверх от печи уходил толстый газоотвод, и в нем что-то беспрерывно гудело, билось о его стенки. Ниже был виден разливочный желоб, по которому обычно течет расплавленный, очищенный от шлака металл, желтый, огненный. Здесь же по желобу в разливочные ковши стекала некая светящаяся голубовато-белая субстанция. Ковши уходили еще ниже и разливали странный материал в заготовки в форме человеческих тел. Эти заготовки уезжали на конвейере куда-то дальше, в цеха, расположенные еще глубже под землей.

Елагин мог только смотреть. Он не понимал, что видит. Сознание отказывалось воспринимать все происходящее кругом. Понимал он лишь то, что без фотографий ему точно никто не поверит. Да и с фотографиями, пожалуй, тоже…

– Еще один выполз, – прозвучало неподалеку. Голос был человеческий, но какой-то жестяной, будто тот, кто произнес эти слова, говорил в пустую консервную банку.

– Грузим, – бесстрастно откликнулся второй похожий голос.

Позади стояли двое темноликих людей: теперь, вблизи, было ясно видно, что их зернистые лица явно отлиты из какого-то темного металла. Впрочем, их рты двигались, а руки, приподнявшие Елагина за плечи, были очень горячими, просто обжигающими.

– Стойте! – орал Елагин, пока его тащили к загрузочному жерлу печи. – Вы не имеете права! Я государственный инспектор! Приехал сюда с проверкой! Меня будут искать! Это уголовное преступление! Позовите сюда вашего директора!

Двое с железными лицами молча переглянулись и потащили Елагина куда-то в другую сторону. Его ноги волочились по скрипучим решеткам настила, потом по металлическим ступеням. Одна нога болела, едва сгибалась в колене, была явно вывихнута или сломана. Не убежать.

Перед тем как швырнуть в какую-то каморку, его обыскали.

– Ингалятор оставьте, – сказал Елагин. – И удостоверение.

Последнее у него, впрочем, забрали. Почти на полчаса его оставили запертым в душной тьме. Наверху что-то надсадно гудело, пол дрожал от работы гигантских заводских механизмов вокруг. На некоторое время Елагин впал в мутное полузабытье; чувство реальности сдалось окончательно.

– …может, его все-таки на переплавку?

Елагин открыл глаза. В дверном проеме на фоне синевато мерцающих паров стоял директор, еще какие-то виденные днем работники заводской администрации и железноликие люди.

– Не спешите, – ответил директор. – Вот скажите-ка, вы видели когда-нибудь чиновника, готового рисковать жизнью ради народа? Работающего ради идеи? Небывальщина, верно? А ведь он перед вами. Если пустим на переплавку, только испортим первоклассное изделие. Да, он не нашей породы, но дело свое делает на совесть. Вон, даже ночью сюда пошел. Редкая птица в своей среде.

– Он слишком много видел.

– Да кто ему поверит? – резонно возразил директор.

– Что здесь происходит? – с трудом спросил Елагин.

– Переплавка бракованных изделий. Тунеядцев, алкоголиков, бездельников и прочих. Всех, кто не желает работать на совесть, несмотря на то, что вполне способен. Изгоняем все дурное, слабое, порченое, переплавляем личность. Нашему заводу нужно много хороших рабочих. Очень много. Объем производства растет.

– Не проще ли поднять подчиненным зарплату? – прохрипел Елагин. – На достойный заработок к вам со всей области побегут…

– Люди слабы, быстро изнашиваются на производстве. А нам нужны очень крепкие работники.

Елагин только сейчас осознал, какие именно детали в облике директора его сознание прежде отсеивало как незначительные, как шлак, но на самом деле именно они были важнее всего. Советский орден Трудового Красного Знамени на пиджаке – при первом визите на завод Елагину подумалось, что это просто забавная причуда директора или, возможно, семейная реликвия… Странная застывшая мимика. И наконец, голос.

– Продвижение по службе, да? – пробормотал Елагин.

Директор его понял. Развел руками:

– Этот завод для меня как живое существо. Он хочет жить, хочет процветать. Как в лучшие свои времена. Он доверяет мне, знает, что я не предам, не брошу, как все те, кто бежал отсюда после развала Союза…

– Посмотрите, что вокруг вашего завода делается, – огрызнулся Елагин.

– Горная промышленность по своей сути хищник, завоеватель. Что-то приходится приносить ей в жертву.

Елагин помолчал.

– В вашем случае жертва тоже неизбежна, – продолжил директор. – Либо вы пожертвуете своими принципами, либо пожертвуете не то чтобы жизнью… скорее, личностью.

– Я вас не понимаю.

– Либо вы навсегда забудете то, что видели здесь, либо вас придется пустить на переплавку.

Елагин снова замолчал. За пределами этого завода, этого полумертвого города, долины с убитой природой, выжженных кислотными дождями черных гор есть прекрасные места, есть пока еще нетронутые леса… Как же ему сейчас хотелось там оказаться!

– Считайте, что я даю вам взятку, – сказал директор. – Ваша взятка – ваша личность в ее нынешнем виде. Ваше «я», ваша память, ваши мечты и стремления. Разумеется, как и о любой взятке, о ней стоит молчать.

Елагин, помедлив, кивнул.

Что ж, и для него нашлась такая взятка, от которой он не мог отказаться.

Дмитрий Костюкевич, Евгений Абрамович

Замок в лесу

Первый рабочий пропал в сентябре 1832 года. Вышел из кузни и не вернулся.

Спустя месяц исчезли еще двое.

«Паника… Паника хуже холодной печи в разгар смены».

Под каблуками Джеймса Несмита, владельца небольшого литейного завода на окраине промышленной зоны, хрустели головешки и шлак; желтые отвороты высоких сапог приобрели грязный оттенок. Пламя озаряло заводы конкурентов. Под ритмичный стук молотов Несмит шел сквозь цеха, мимо пудлинговых и сталеплавильных печей. Вглядывался в красные лики пламени и ярко-белые гримасы металла. Налет черного дыма был вездесущ – покрывал землю, строения, оборудование, людей. Оттого центральные графства и прозвали Черной страной. Промышленная революция словно вскрыла вены самой земли, вывернула их наизнанку.

Печь номер два не работала – из каменной груди вынули огненную душу.

Несмит остановился у прокатного стана.

– …целая бригада фьють, – говорил кто-то из его людей. – Были – и нет, только пузыри.

– Какие пузыри? Откуда? – спросил другой литейщик.

– Из задницы дьявола.

– В августе? – сказал третий, вытирая руки о робу. – В августе фьють?

– Ну. За неделю или две до Горацио.

Несмит что-то слышал об исчезновении шахтеров, но благополучно забыл – хватало хлопот с собственным производством. Да и чего удивляться: работа в штольнях, взрывная отбойка – завалило, вот и все пузыри. А вот Горацио… Горацио был человеком, которому Несмит платил жалованье. Именно кузнец исчез первым.

Из печи текло железо, болезненно-белое для незащищенных глаз; прокатный стан и тяжелый молот скручивали его в полосы. Ловкость машин внушала немое уважение. Уважение и лазейки для улучшения, которые всегда видел Несмит.

Рабочий у молота заметил Несмита.

– Сэр! Бэрри и Дилан… Вы уже слышали?

– Да! – перекрикивая лязг, ответил Несмит.

«Производство – это не только печи, молоты и станы. Это – люди… Куда же они делись?»

Он ощутил жгучую потребность раскусить эту тайну. Перейти по ней с одного берега на другой, как по чугунному мосту через реку Северн.

Вечер был мягким и горячим, будто крица железа, а движения Несмита – упрямыми и методичными, словно наклонный кузнечный молот, наносящий удары с одной и той же силой. Инженер искал Купера.

– Сэр, – просипели слева.

Несмит неуклюже развернулся.

– Купер? Что случилось? Помимо…

Кузнец, начальник смены, то ли кивнул, то ли опустил взгляд.

– Уильям… он что-то видел.

– Что?

– Уильям что-то видел, сэр!

– Говори толком.

Купер развел руками:

– Что еще скажешь… Уильям молчит. Парни нашли его за мельницей, когда он таращился в ночь.

– Он всегда был таким.

«Замкнутым… чудаковатым…»

– Все так, сэр. И говорил в основном с печами, но… Парни его растормошили, и он произнес имена Бэрри и Дилана. А потом мы поняли, что Бэрри и Дилана нет… – Черное лицо кузнеца блестело от пота. – Будто сбежали.

На такой вариант Несмит не поставил бы и шиллинга – не за день до получки.

– Где Уильям?

– У плавильных печей, сэр!

У печей Уильяма не было. Парень нашелся за складской решеткой – просто стоял и смотрел сквозь прутья, словно ждал, когда его выпустят. Во время разговоров с Уильямом (если те редкие вопросы и ответы-кивки можно считать общением) Несмит часто испытывал смесь жалости и раздражения, и одно без другого никак – так в древности кузнецы смешивали в ямах куски руды и древесного угля. Литейщик столько времени имел дело с огнем и жаром, что, казалось, стал понимать лишь ломкий язык пламени.

– Что скажешь, Уильям?

Литейщик упрямо смотрел перед собой.

– Поговори со мной.

И снова молчание. На чумазом лице, разделенном на светлые и темные полосы тенями от прутьев, выделялись только белки глаз.

У Несмита появилось неприятное чувство в желудке.

– Уильям, ты меня слышишь? Что ты видел?

Литейщик отнял руки от решетки и стал мять грязные мешковатые штаны. Он по-прежнему не смотрел на своего работодателя.

– Огонь, сэр… как в печи, только без печи…

– Огонь? О чем ты, черт тебя побери?! – Лицо Несмита будто застыло. «Ты хочешь сказать, что…» – Их забрал огонь?

Уильям не ответил. Заторможенность литейщика можно было списать на слабоумие, но Несмит не позволил себе подобной роскоши. Слишком просто.

– Куда? Куда он их забрал?

Литейщик поднял руку и показал.

Там, куда указал Уильям, высились скелеты одноэтажных домов, чернели в ямах брусья-кости. Добыча угля превратила деревню в пожарище. Сернистые испарения сожгли траву, освежевали деревья, копоть пропитала все вокруг, а огонь сделал сухим и мертвым. Через дымную кожу, натянутую на барабан неба, просвечивало тяжелое солнце и стоящий на холме замок – в Дадли, где Несмит снимал квартиру.

После отъезда из Лондона Несмит открыл в Черной стране небольшое производство – на банковские кредиты и скудный «капитал». Личный завод был его заветной мечтой со времени ученичества у Генри Модсли… И вот теперь эти исчезновения его рабочих!

Горизонт горел, огненный пояс стянул Землю, звезды над ним казались бледными ранами. Путь до города измотал, мысли плутали, но Несмит был полон холодной, как остывший металл, уверенности.

Руины замка Дадли в сумерках потеряли свою живописность. Древняя крепость, построенная саксом и разрушенная войсками Кромвеля, высилась на холме, вокруг чернел лес, в котором без умолку кричали птицы.

У тройных ворот Несмит позвал пропавших рабочих по имени. Ночь ответила странными звуками, в которых слышался скрежет деталей и слабые удары молота. Несмит понимал, что здесь поработало его воображение, но не мог сладить с тревогой.

Он остановился, чтобы осмотреть двор. Время беспощадно отнеслось к некогда красивым строениям – башне, караульне и часовне: от былого волшебства осталась лишь черная магия разрушения. «Замок в лесу» – так называли в графствах брошенную крепость.

«Почему я пришел именно сюда? Не потому ли, что замок внушает необъяснимый страх?»

Краем глаза он скорее угадал, чем заметил движение. Сгусток мрака в полузасыпанном рву по правую руку от Несмита удлинился и немного подался вперед. Вдоль позвоночника прокатилась волна парализующего холода. Возникло отчетливое чувство, что его рассматривают. Чужой, нечеловеческий взгляд скользил по нему, и на руках Несмита дыбились волоски – так бывало, когда он стоял у электрической машины Майкла Фарадея в лаборатории Королевского института.

Оцепеневший инженер, затаив дыхание, ждал от ночи статичности, чтобы убедить себя в том, что ему попросту привиделось… неважно что. Живое существо? Неведомое чудовище? Странный механизм из темного металла, станина которого минуту назад показалась из канавы?..

У него не было ответов.

Он лишь стоял ни жив ни мертв, сдерживая дыхание, слушая бешеную пульсацию сердца внутри собственного мозга.

А потом она – машина – чирикнула.

Похожий звук издают цепи, подающие уголь в транспортеры. Таким чириканьем наполнен воздух между коптящими заводами, он просачивается сквозь землю, взмывает над дорогами и обманывает слух.

Только сейчас тоскливо-чирикающие звуки исходили от взбирающегося по склону механизма. Несмит сделал шаг назад, ничтожно маленький, плохо скрывающий намерение бежать без оглядки.

Чик-чирик. Подлый обман! Это все его воображение…

Ноги словно стянуло проволокой. Смолянистая машина приближалась. В темноте чудились огромные прокатные валки и дисковые ножницы. На цилиндре, зажатом между стойками станины, появились белесые овалы. Возможно, распахнувшиеся глаза…

Громыхнуло, утробно и глухо. Земля толкнула подошвы сапог, со стен посыпались камни. Это послужило сигналом. Стряхнуло оцепенение.

Несмит развернулся и побежал. Он спотыкался, падал, поднимался, отплевывался проклятиями, выкрикивал в ночную мглу безадресные анафемы. Проклинал свое тяжелое дыхание, проклинал стук крови в висках, проклинал подсвеченное печным пламенем небо, проклинал запах страха, исторгаемый собственным телом, проклинал, проклинал, проклинал.

Воздух пах плесенью и хвоей. За спиной скользила ночь и ее прихвостни. Заблудившись в собственных страхах, он не помнил, как добрался до дома. Остановился только в шаге от дверей и с силой толкнул ее, не оборачиваясь.

– Ничего, – сказал он идущим вверх ступеням, садясь в темноте на корточки. – Ничего не было.

Газовый рожок наполнял лестницу чахоточными желтыми призраками. За окнами дремала узкая улочка: дома с низкими крышами, крашенные на итальянский манер ставни.

«Сторонитесь сложностей, делайте все настолько простым, насколько это возможно», – любил говорить Модсли.

Ничего не было. Самый простой вариант. Самый безопасный для рассудка.

На этот раз воображение согласилось с ним. Промолчало.

Пропавшие Бэрри и Дилан не вернулись ни в убогие комнаты рабочего квартала, ни в цеха. Спустя несколько дней сами собой стихли и разговоры об их исчезновении.

Несмит старался забыть, не думать. На место пропавших работников пришли новые: трудяги стекались в Черную страну, как мухи на мед. Видения? К черту видения! Рабочие трудятся по пятнадцать часов в сутки, не отходя от станков и печей, мало ли что померещится.

Тревога притихла на задворках сознания, но давала о себе знать. Особенно часто, когда Несмит оставался один на один со своими мыслями. Когда не было грохота цехов и голосов рабочих, которые старались перекричать машины. В мыслях он возвращался обратно в лес, к руинам замка Дадли. К теням и к живым машинам, к их причудливому языку, похожему на визг и чириканье транспортеров. Как бы он ни отнекивался, как бы ни пытался подобрать наиболее разумное и простое объяснение, какая-то часть мозга всегда превращалась в дьяволенка на левом плече. Дьяволенок шептал о том, что ничего не привиделось. Те существа реальны. Реальны, как сам инженер. Как шестерни, котлы и молоты, которые занимали так много места в его работе и его жизни.

Несмит боялся этих мыслей. Он потерял сон. Постоянно задерживался на фабрике допоздна, стараясь отвлечься работой. Но пустые цеха, их тревожное молчание… Теперь вся фабрика казалась живой, уснувшей. Словно только и ждала момента, чтобы подкараулить зазевавшегося человека. И сделать с ним… что? Превратить в часть себя: разорвать на куски, отбраковав лишнее? Человеческая кровь станет топливом. Жилы и кишки, такие мягкие, упругие, податливые, разойдутся на ремни и передачи. Кости превратятся в молоточки и зубья шестерен. Когда Несмит представлял это, его мутило, бросало в пот.

Остывшие жерла печей казались внимательными глазами, которые наблюдали за человеком. С высокого потолка свешивались канаты и цепи – щупальца, готовые схватить в любую минуту. Нутро фабрики будто только и ждало пищи. Горячей, живой.

Не в силах выносить дурные мысли, Несмит окончательно потерял сон и спокойствие. Он уходил в город, слонялся по узким, тускло освещенным улицам. Старался быть среди людей, слышать их голоса. Одиночество стало невыносимым. Даже механические часы на стене сводили его с ума. Механизм стучал и щелкал, маятник монотонно раскачивался, глупая искусственная кукушка время от времени появлялась из своего «домика», будто следила, предупреждала о чем-то. Не расслабляйся, глупец, мы до тебя доберемся. Думаешь, ты и подобные тебе здесь главные? Как бы не так. Но ничего, скоро все станет на свои места.

Теперь механизмы и машины – все то, что Несмит так любил с самого детства, перед чем трепетал и благоговел, – казались ему странными, уродливыми, неправильными. Природа, созданная человеком, ничем не отличалась от природы, существовавшей за миллионы лет до его появления. И там, и там не могло быть ничего лишнего, случайного. Кто знает, может, в природе механизмов и машин нет места человеку? А если и есть, то какое? Хозяин ли он положения или всего лишь живой придаток к стали и пару?

Пудлинговщик вставил в загрузочное окно железную штангу и провел по ванне [1] первую борозду. Высокий крепкий мужчина, античный атлет в тяжелых ботинках и мешковатых грубых штанах. Мощный загорелый торс пылал жаром, густо сочился капельками пота. Человек управлял огнем – или огонь управлял человеком. Печь сопела, дышала раскаленным воздухом. Рабочий с усилием ворочал штангой, на которую налипал горячий металл. Вскоре она превращалась в громоздкое подобие средневековой булавы, скульптуру работы сумасшедшего художника. Длинными ломами люди отбивали от штанги металл и отправляли обратно в печь. Процесс повторялся снова и снова, пока хрупкий раскаленный чугун не превращался в крепкую сталь. Печь не знала усталости, ей были безразличны жалобы натруженных человеческих мышц, зуд ожогов и подслеповатые глаза. Печь хотела только одного – гореть и работать. Жить.

Несмиту нравилось бывать в цеху в разгар трудового дня. Он не кричал, не отдавал распоряжений. Каждый рабочий знал свое место и свое дело. Самолюбие инженера грело осознание того, что именно он запустил производство. Создал фабрику – единый организм, идеальное сочетание механизмов и живой плоти.

Такие мысли посещали Несмита раньше. Теперь он все чаще осматривал свое детище с нервной дрожью. Все реже его видели в цехах. Он подолгу засиживался в кабинете, работал с бумагами. Чувствовал себя спокойнее в помещении, где не было ничего сложнее пера с чернильницей и чертежных приспособлений. Иногда он стоял возле окна, смотрел на выгоревшую пустошь далеко впереди, вокруг замка Дадли. Руины Черной страны. Литейное производство требовало колоссальной энергии, огромного количества угля. Здесь его добывали в таких масштабах, настолько глубоко и усердно вгрызались в недра, что сама земля становилась хрупкой, пористой. Проседала, как отсыревшее тесто.

Местные крестьяне и бедные горожане пробирались в оставленные шахтерами тоннели и выработки, искали уголь для своих домов. Нередко порода хоронила под собой искателей. Их дети, играя, проваливались сквозь хрупкую поверхность в темные штольни и пропадали там навсегда. Черная страна словно мстила людям за свое осквернение. Только ее лицо – руины средневекового замка – безучастно наблюдало за происходящим.

Там, где велась выработка, днем и ночью горели под землей тусклые фонари, стучали кайла, натужно скрипели груженные углем тележки. После смены шахтеры спешили домой, к своим угрюмым, рано постаревшим женам. Дети смотрели на отцов и видели в них свое будущее. Шахтеры, черные, как земля вокруг, умывались, не в силах очиститься от сажи, копоти и угольной пыли. Чернота застревала в морщинах, волосах, под ногтями. По ночам работяги забывались тяжелым беспокойным сном без сновидений. Только тьма. Казалось, Черная страна перестраивает своих жителей под себя, забирая у них что-то важное, оставляя взамен лишь черноту. Земля ждала, пока люди, так долго трудившиеся на ней, заснут навеки, когда их огрубевшие от работы руки сложатся на груди. Только тогда она станет ласковой, податливой. Не бросит и не отвергнет уже никогда.

– Что вы здесь делаете? – строго спросил Несмит. – Разве родители не учили вас, что опасно гулять в окрестностях замка? Черт знает что у вас под ногами. В любую минуту вы можете провалиться под землю, и что тогда?

Дети оглянулись и замерли от неожиданности. Чумазый мальчуган насупился. Девочка – наверняка его младшая сестренка – испуганно захлопала глазами.

Уже в который раз Несмит безотчетно забрел после работы в лес, где впервые услышал (и увидел, твердил неспокойный разум) существ, издававших странные звуки. Однако теперь у него появились маленькие спутники. Он заметил детей еще издали. Живые, любознательные, они выделялись посреди угрюмого пейзажа. Стояли и вглядывались в темное жерло заброшенного шахтного тоннеля.

– Мы, – первой начала девочка, – мы… просто хотели посмотреть на цветочных человечков.

– Цветочных человечков?

– Да, мистер. – Малышка оживилась, видя интерес взрослого. – Они живут под землей и сделаны из цветов. Я их видела, когда мы носили обед нашему папе в шахту.

– Не мели ерунды, Лиз. – Мальчишка сделал шаг вперед. – Это никакие не цветочные человечки. Я своими глазами видел, это живые оловянные солдатики, как те, что мне подарил дядя Билли. Только большие, с вас ростом, сэр.

– Любишь солдатиков, дружок? – Несмит присел на корточки.

Разговор с детьми вдруг показался ему необычайно важным.

– Еще бы! – Парнишка приблизился на шаг. – Наш дядя Билли дрался с лягушатниками при Ватерлоо. Он рассказывал много интересного. Я тоже вырасту и стану солдатом, увижу Африку и Цейлон!

– А я люблю цветы, – мечтательно сказала девочка, – тут их так мало…

Она хотела сказать что-то еще, но все трое замерли, услышав звуки из глубины тоннеля. По спине Несмита побежали неприятные холодные мурашки. Скрип металлических суставов, звон цепей и передач, стук шестерен и молоточков… Дети тоже насторожились, подались вперед.

– Слышите? – спросил мальчик. – Что я говорил? Маршируют…

– Неправда, – капризно шикнула на него сестренка, – это как ветер шелестит в траве. Пахнет ромашками.

Несмит вышел из оцепенения и прикрикнул на детей:

– А ну брысь отсюда! Уносите ноги! Кому сказано?! Ну!

Мальчик немного потоптался в нерешительности. Но потом все-таки сорвался с места, волоча за руку сестренку.

– Не хочу! – заплакала девочка. – Плохой мистер, плохой! Я хотела увидеть цветочных человечков!..

Дети скрылись в кустах. Через мгновение не было слышно даже их голосов.

Звуки не прекратились, продолжали доноситься из-под земли. Они не приближались и не отдалялись, держали постоянный ритм. Словно в глубине заброшенной шахты монотонно работали машины.

Несмитом овладели страх и любопытство. Сознание как будто расщепилось надвое. Одинокий испуганный человек молил уносить ноги, заинтересованный инженер сгорал от любопытства. Ноги сами грозили вот-вот ступить туда, в темноту. Подумав, Несмит выбрал нейтральный вариант. Миновав вход в шахту, он углубился в лес, по направлению к замку.

Земля под ногами гудела и едва заметно вибрировала. Голоса машин притихли, слились в равномерный гул со звуками природы, ветром и криками редких птиц. Но теперь их нельзя было списать на игру воображения. Впереди росла громадина замка. Уже не раз Несмит замечал за собой, что все искусственное, любой механизм или сооружение, казались ему живыми. И наоборот, в живых людях он видел части машин, разумные органические механизмы. Вот и сейчас развалины показались ему чем-то одушевленным. В уцелевшем фасаде он видел лицо – распахнутая в крике пасть крепостных ворот и два глаза, две большие бойницы над ними. Зубчатые башни по бокам превратились в две огромные шестерни. Словно голова каменного великана попала в ловушку исполинского механизма, намертво застряла в шестернях. И теперь шестеренки вертятся, а великан безмолвно кричит, не в силах выбраться.

Засмотревшись на замок, Несмит не сразу почувствовал, как земля под ним просела, провалилась, открыв угольную тьму внутри себя. Несмит не успел даже толком испугаться. Только коротко вскрикнул, попытался за что-то ухватиться, найти опору. В руках остались лишь грунт и мелкие камни. Секундный полет – и Несмит рухнул на ворох какого-то тряпья. В панике начал ощупывать темноту вокруг себя. Ткань, точно, одежда. Вот рукав, маленькая твердая пуговица, ремень.

Пальцы наткнулись на мокрое, холодное, в ноздри ударил запах гнили и разложения. Несмит закашлялся, поморщился от омерзения. Нащупал гладкое и округлое, похожее на камень. Поднял. Легкое и полое внутри, с несколькими большими отверстиями.

Глаза привыкли к темноте, стали различать очертания тоннеля и фрагменты той самой кучи, на которую приземлился Несмит. Осмотревшись, он едва не завопил от ужаса. Швырнул в сторону то, что держал в руках – человеческий череп, и тот с тихим стуком ударился о земляной пол. В куче лежали изувеченные тела. Растерзанные, безголовые, разрезанные вдоль и поперек. Выпотрошенные, как туши на ферме. С разорванными грудными клетками, с отсутствующими органами… пустые оболочки. Зияли ранами, белели ребрами и позвонками. Несмит вжался в стену тоннеля, пытаясь осмыслить увиденное.

Сознание снова раздвоилось. Человек визжал от ужаса, молил бежать сломя голову. Инженер рассматривал, подмечал. Это не было похоже на бессмысленную бойню. В нагромождении тел виделась… закономерность. Одно тело оказалось без головы. У другого вскрыта грудная клетка. Нутро зияло пустотой – органы кто-то забрал. Третье напоминало измочаленный кусок мяса, бесформенную гниющую кучу. У него вырвали кости, ребра и позвоночник. Отдельными кучками возвышались пустые белые, словно отшлифованные, черепа. Как дрова в поленнице, лежали передавленные в суставах конечности – отбракованные, ни на что не годные.

Из ступора вывели уже знакомые звуки. Свист и стук. Они приближались. Все четче ощущались тяжелые шаги, похожие на удары металлической колотушкой, почва под ногами едва заметно вибрировала. Несмит осторожно, на цыпочках, отступил во тьму, в глубину тоннеля. Двинулся прочь от кошмарной груды останков и от того, что к ней приближалось. Каждой испуганной клеткой своего тела он чувствовал, как оно с усердием парового станка принялось за работу. С жужжанием, щелканьем и свистом рылось в мертвых телах.

Несмит старался не думать о том, что происходит у него за спиной. Тоннель казался длинным, бесконечным. Тьма снова обступила, идти приходилось на ощупь. Под ногой хрустнуло. Ветка? Откуда ветки под землей? Кость, подсказал разум, человеческая кость. Несмит больше не слышал жуткую тварь, но казалось, что тоннель пульсирует. Это чувствовалось в спертом воздухе подземелья. Над головой вибрировало и влажно чавкало. Несмит старался об этом не думать. Куда больше его тревожило приближение источника подземной пульсации. Впереди было… что-то. Огромное сердце, которое равномерно стучало, разнося вибрации по тоннелям. Несмит понимал, что это как-то связано с чудовищами, мертвецами и тем, что хлюпало и чавкало над головой.

Руки ощупывали земляные стены и пустоту перед собой. Пальцы наткнулись на твердое и холодное препятствие. Пробежали по шершавой поверхности. Камни, точно! Валуны с толстым слоем высохшего раствора между ними. Похоже, он добрался до фундамента старинного замка. Что теперь? Впереди сплошная каменная стена. Позади темнота и гора мертвецов. И тяжеловесная механическая тварь, о которой не стоит забывать. Паника накатила как волна: бросило в пот, перехватило дыхание. Неужели все? Темнота и тупик. Конец….

Несмит глубоко вдохнул, выдохнул, постарался успокоиться. Собравшись с мыслями, он снова двинулся в сторону. Руки наткнулись на что-то влажное, похожее на змею. Несмит тихонько вскрикнул и отступил. Ничего. Один в темноте, тишине и вибрациях, которые ощущались уже не просто колебаниями воздуха. Дрожь шла по телу, волосы шевелились, становились дыбом. Казалось, что источник находится совсем рядом, прямо за каменной преградой. Несмит снова протянул руку, потрогал мягкое и холодное. Гибкая трубка или шланг. Холодная и скользкая, она ритмично сокращалась, внутри толчками текла жидкость. Значит, она должна куда-то вести. Руки нырнули в пустоту. Проход в стене! Достаточно широкий, рукотворный – кто-то выдолбил его в фундаменте. Несмит шагнул в проход.

Подошвы сапог сначала мягко пружинили по земле, а потом зашуршали по каменному полу. Несмит оказался в подземелье замка, в одном из его подвалов. Воздух здесь был пропитан сыростью, плесенью и стылым каменным холодом. И вибрации тут били по человеку как порывы ветра. Теперь к ним добавился тихий размеренный рокот, который эхом отражался в замкнутом пространстве. На ум снова пришло огромное пульсирующее сердце, вырванное из исполинской груди. Только чье оно? Вспомнился центральный фасад замка, искаженное мукой лицо.

Здесь были эти неведомые вибрации и… свет. Тусклое бледное свечение, в котором просматривались покосившиеся выщербленные колонны и низкие сводчатые потолки. Свет был постоянным, только вспыхивал ярче с каждым ударом «сердца» и чуть затухал в перерывах. Его источник находился впереди, пока скрытый колоннами, разбитыми стенами и насыпями земли и камней. Несмит одновременно боялся и хотел увидеть это. Он сглотнул и обреченно зашагал. Под ногами хлюпало, воздух был спертым, зловонным, тухлым, как на скотобойне. Мутило, кружилась голова.

Несмит шел медленно, осторожно. А потом остановился. В большой воронке лежало светящееся и пульсирующее, словно живое, нечто. Несмит подполз к краю. Он смотрел, не в силах пошевелиться или моргнуть, с отвисшей челюстью. Нельзя было отвлекаться. Нужно было смотреть.

Ему открылось чудо. Большая приплюснутая сфера, которая светилась и подрагивала, сокращалась и увеличивалась в размерах. Словно жила, дышала. Именно от нее исходили вибрации, которые чувствовались в тоннеле. Свет шел изнутри, в сфере что-то гудело, пищало и щелкало. То тише, то громче. Как рабочий станок, который проходил настройку. Внутри было что-то еще. Наладчик, рабочий, одна из механических тварей. Копошилась во внутренностях этого живого… чего? Корабля? В глубине души Несмит понимал, что видит именно корабль. Еще он понимал: сооружение было живым, органическим, в отличие от своего экипажа. Корпус был сделан из диковинной полупрозрачной оболочки, похожей на ткань, брезент или… кожу. От догадки перехватило дыхание, замутило. Мертвецы в тоннелях. С некоторых была содрана кожа. Сквозь обшивку просвечивался каркас корабля – вертикально изгибались соединенные вместе человеческие позвонки. С равными промежутками они поднимались и сходились вместе в верхней точке. Между ними, для лучшей жесткости, крепились кости – ребра, лучевые и тазовые. Невозможно было рассмотреть, что происходило внутри, но разум Несмита кипел от вопросов и догадок. Что там? Как это работает? Что служит топливом? Как управляется?

И каждый раз мысли возвращались к груде изуродованных тел.

За спиной раздались тяжелые шаги. Несмит оглянулся. Существо, которое рылось в останках, пришло следом за ним. Несмит вжался в землю. Теперь точно все. Он станет одним из пропавших бедолаг, а его кости и внутренности пойдут на постройку и ремонт живой машины.

Огромная махина прошла мимо – видимо, слишком спешила к пульсирующей сфере. Тащила в огромных лапах охапку костей и чего-то еще, что раскачивалось при ходьбе и влажно чавкало, ударяясь о корпус существа.

Совсем рядом, в свете сферы, Несмит смог подробнее рассмотреть пришельца.

Сперва он подумал, что это движется массивная паровая машина, а кто-то невидимый просто толкает станок вперед. Однако, присмотревшись, Несмит увидел шесть тонких длинных паучьих конечностей. Суставы, фигурные металлические пластинки, сочленялись, делая конечности гибкими и подвижными, как щупальца, как цепи, как транспортерные ленты; передние щупальца обвивали человеческие останки. Туловище существа больше походило на массивный колокол, станину, которая поддерживала движущийся вверх-вниз цилиндр. Внутри шипел и фыркал пар – билось нечеловеческое сердце, в этом Несмит был уверен.

Существо спустилось в воронку, вплотную к сфере, коротко чирикнуло на своем языке. Внутри загудело, в ткани обшивки появилась вертикальная щель, которая расширилась. Кости и позвонки разошлись в стороны. Существо шагнуло внутрь. «Дверь» закрылась, не оставив и следа, но за эти несколько секунд Несмит смог рассмотреть внутренности корабля. Сплошная органика, соединенная больным или гениальным разумом в совершенную, невиданную нигде технологию. Оживший ночной кошмар. Переплетение костей, мышц, внутренностей, жил и нервов. Части тел, вырванные из живых людей и спаянные в единый механизм. Все жило, сокращалось, двигалось, пропускало через себя импульсы и живительные соки. Внутри копошились механические существа: что-то трогали, поправляли, будто настройщики станков на фабрике Несмита. Инженеру нестерпимо захотелось отбросить все страхи, встать и подойти к кораблю, потрогать, понять. Наверняка он теплый, живой.

Нет, надо уходить, бежать. Рассказать людям, предупредить. Он поднялся и на негнущихся ногах побрел к лестнице, которую освещала сфера, прочь из подвалов замка. Человек внутри него победил инженера.

Свежий воздух благословенно наполнил легкие – как награда после сырости и затхлости подземелий. Совсем стемнело. Несмит стоял, не в силах надышаться, прижавшись к холодной стене. Черная страна не спала. Фабрики дышали огнем. В небо поднимался черный дым – он и был небом.

Вопреки пережитому, он смог заснуть той ночью. Последней мыслью перед шагом в темноту было: «Машины… я принял их за машины при первой встрече, уловил в очертаниях нечто механическое, созданное человеком, и они приняли облик машин… для меня, словно скопировали дорисованные воображением детали… Они…»

Совершенны.

В грохоте кузниц и вращающихся мельниц Несмит думал о монстрах. И о пропавших людях. И о замке на холме. И о работах под ним…

«Там постоянно взрывают, потрошат гору… Кажется, шахтеры даже случайно попали в канализацию крепости… не тогда ли пропала целая бригада?»

Неожиданно Несмита поразила страшная догадка:

«Не это ли испугало тварей? Сделало агрессивными, заставило защищаться, выползать из своего прибежища в поисках… чего? Деталей, необходимых для ремонта их судна, которому доступны моря звезд? А что, если для этого им нужен был как раз не металл, а органика?.. Люди?»

Он словно бредил, грезил наяву. Мозг генерировал объяснения, молниеносно создавая и отбрасывая вариант за вариантом. Рассудок захлестывало потоком догадок и образов, и Несмит тонул в них, захлебываясь в исступленном восторге понимания.

«А может, эти создания – порождения наших страхов, такие же запуганные, как и их создатели, потому что не понимают, кто они и где оказались. Они просто защищались… как от стихии. Или всего лишь хотели есть. А эти похищения… как воровство яблок… яблок…»

Вечером он спустился за хлебом и овощами. Пока хозяин лавки упаковывал покупки, Несмит шарил туманным взглядом по лоткам.

– Как вы относитесь к яблокам? – спросил он, неожиданно даже для самого себя.

– Сэр?

– К яблокам.

– Я их продаю.

Мысли Несмита путались.

– И все-таки… я не это имел…

– Я им не доверяю, сэр.

– Почему?

– Черви.

– Черви?

– Именно так, сэр. – Хозяин лавки что-то протянул через прилавок. Несмит не мог сосредоточиться. – Ваша сдача, сэр.

Возвращаясь к себе, он думал. Шахтер видел угольных тварей, литейщик – огонь. Те малыши, брат с сестрой, которых он встретил возле шахт… Девочка жаловалась, что здесь мало цветов. Она видела… цветочных человечков. А ее брат, увлеченный рассказами своего дяди о службе в армии, – ему мерещились живые солдатики. Что видел он сам, инженер, отдавший жизнь станкам и механизмам? Только железо и детали машин.

Несмит вернулся. В те самые тоннели. Уже с фонарем и намерением получше их изучить. Он был готов ко всему, даже к свежим человеческим останкам. Они висели, распятые на земляных стенах и сводах шахт. Из вспоротых животов тянулись ленты кишок, соединенные, сшитые между собой. Они пульсировали и подрагивали, гнали по себе питательные жидкости в подземелья замка. Когда тело истощалось, его заменяли новым. Старое потрошили и разделывали в поисках полезных для нужд корабля частей.

Несмит потратил почти весь день, бродя по шахтам, натыкаясь на кости и тела, прислушиваясь к звукам, прячась от существ, вжимаясь в ямы и рвы при их приближении. Он снова любовался живым кораблем, в котором копошился экипаж. Один раз сфера перестала дрожать и пульсировать, сокращаться и расширяться. Ее свет стал ровным, постоянным. Гудение выровнялось, приобрело плавный монотонный ритм. Существа внутри дружно запищали и зачирикали. Несмит мог поклясться, что слышит радость. Так ликуют моряки в дальних экспедициях, когда судно ложится на курс к родным берегам.

Кладовщик-ирландец с крайней неохотой отпустил Несмиту нужное тому количество хлопчатобумажного пороха. Свойства капризной взрывчатки сильно зависели от ее влажности, но разрушительная сила превосходила обычный порох. Несмит поклялся себе, что будет так осторожен, как только сможет.

Туннели замка Дадли встретили Несмита усиливающейся вонью разложения, гнилостным свечением стен и переплеском капели. Вода обильно сочилась сквозь каменные своды, собираясь в огромные лужи.

Стараясь не обращать внимания на багрово-синие гирлянды из внутренностей, которые свисали с потолка и тянулись вдоль стен, Несмит катил нагруженную тачку к подземельям под надвратной башней замка.

Впереди топал Уильям. Его тачка была нагружена доверху, но простак, кажется, не замечал ее тяжести. На его лице блуждала улыбка – он словно бы предвкушал неизбежную победу над ожившими кошмарами своих снов. Сам Несмит не был уверен в успехе их предприятия.

Несмит без труда находил нужные повороты и отдавал команды Уильяму, который выполнял его распоряжения без тени сомнения. Гнилостное свечение стен с каждым шагом делалось все отвратительнее. Невесомые нити плесневых грибов свешивались с потолка. От прикосновений гифы грибов выбрасывали в воздух резко пахнущие облака спор. Несмит безуспешно пытался приглушить кашель, Уильям же кашлял – оглушительно и не таясь. Колеса тачек грохотали по каменному полу.

И все же Несмит сомневался. Можно ли так просто уничтожить этих… этих… существ? Он вспомнил обитателей подземелий. Сочленения, поршни, цилиндры и наковальни. Пар. Во всем этом был… смысл. Ему хотелось перенести увиденное на чертежную бумагу, а после воплотить в железе, оживить огнем и паром. Памятник неизведанным существам должен стоять у него на фабрике, в рабочем цеху. Должен жить и работать, вокруг него должны копошиться люди.

«В конце концов, – думал Несмит, – они меня не тронули, ведь так? Глупо верить, что они не заметили меня в своем логове. Нет, это невозможно. Но почему же оставили в живых? Поняли, что я такой же, как и они? Увидели во мне родственную душу, преданную своему делу? Будь иначе, я стал бы частью их корабля».

За этими мыслями он не сразу почувствовал, как по тоннелям прошла тепловая волна. Горячий плотный воздух ударил по людям, как таран. Через мгновение впереди раздался оглушающий рев. Несмит понял: проснулась сфера. Живой корабль механических существ готовился к взлету.

Сверху сыпались камни и земля. Уильям что-то кричал, но его заглушали голоса машин. Ударная волна швырнула людей назад, покатила тряпичными куклами. Несмит-человек потерял сознание почти сразу. Несмит-инженер успел подумать: «Слава богу, что мы опоздали».

Что-то разбудило Несмита. Кто-то тряс его, мешая снова соскользнуть в спасительное забытье. Ах да. Уильям. Его зовут Уильям. Каким-то чудом литейщик вытащил его из заваленных подземелий.

– Сэр, сэр, сэр!.. – частил малоумный, размахивая руками. Совсем уже не таясь, он подпрыгивал на месте, едва не пускаясь в пляс, теребил Несмита за рукав сюртука и указывал куда-то поверх плеча инженера. – Сэр! Там! Там!

Несмит наконец снова обрел способность соображать. От земли исходил тяжелый гнилостный запах. Над равниной, словно призраки, курились испарения. Сгущались сумерки.

«Там» было в небе над замком.

Звезды странным образом сместились, словно небо сворачивалось от зенита к горизонту, подсвеченному огнями бесчисленных плавилен Черной страны. Звезды расступались, все шире открывая ослепительно-черное ничто, которое безглазо заглянуло в самую душу Несмита, отчего сердце его все явственнее стало пропускать удар за ударом, а в колени хлынула внезапная слабость.

Изломанный контур руин изменился. Над полуразрушенной башней поднимался сгусток чернильной тьмы, еще более черной, чем тьма, что жила позади звезд, плевок мрака. Внутри тошнотворно ворочалось что-то бесконечно огромное, членистое, механистичное, угловатое, исторгающее черный пар из бесчисленных отверстий и сочленений, и алые всполохи адского пламени подсвечивали его снизу.

Оживший босхианский кошмар воздвигался над развалинами бесконечной изломанной колонной, мировым древом, в ветвях которого запутались мириады беспомощных звезд. Выше и выше – казалось, не будет ему конца. Несмит оцепенел. Безобразный черный столп упирался макушкой в ночное небо.

Несмит понял, что еще немного – и разум его помутится, точно так же, как помутился когда-то разум Уильяма. Дьявольский конструкт, покидавший свое уютное лежбище в основании замка Дадли, пронзил небо насквозь, стремясь навеки приковать его к земле.

Кажется, Несмит кричал, не слыша собственного крика. Он был уверен, что оглох от рева проснувшегося под холмом зверя. Он страшился остаться навеки в ватной тишине, поглотившей его без остатка. Несмит ошеломленно заметил, с каким благоговением и восторгом, открыв слюнявый рот и широко распахнув глаза, созерцает Уильям это чудовищное возвращение Люцифера на небеса.

Много позже Несмит вспоминал, что именно это напугало его больше всего.

А потом все закончилось. Исчезло. Но оставило след в самой ткани мироздания. Желоб, полный клубящейся тьмы и неслышного свиста безжалостных лезвий. Леденящим холодом веяло из него, но рана в небе уже начала затягиваться, и звезды возвращались на свои законные места и слагались в знакомые созвездия.

В «желоб» полились чернила. Мир вокруг померк окончательно. Несмит посмотрел налево и едва не вскрикнул. Совсем рядом с ним в темноте висели белки глаз. Покрытое сажей лицо было едва заметно.

Уильям улыбался совсем по-мальчишески: бесхитростно и счастливо, как могут улыбаться только дети и сумасшедшие.

– Уильям?

Тишина в ответ.

– Что? Что ты видел, Уильям?

Уильям молчал. Несмит попробовал снова:

– Ты видел огонь? Что-то из огня?

Ответом был безумный взгляд. Больше «да», чем «нет». На другой ответ Несмит уже и не рассчитывал, но тут Уильям открыл рот и издал звук – неожиданный, очень знакомый и жуткий от моментального узнавания.

Литейщик чирикнул.

Прошли годы.

Несмит часто спрашивал себя, что стоит за стремительным взлетом, расцветом инженерной карьеры, чудодейственными изобретениями и бесчисленными патентами. Способен ли человек его эпохи, пусть даже одаренный, в одиночку изобрести целый дивный новый мир?

Беда была в том, что гениальные озарения, неожиданные инженерные решения и изобретения не были его собственными. Но в этом он не готов был признаться даже себе самому. Когда-то давно он сумел убедить себя, что те далекие события, та жуткая встреча с неведомым изменила его мозг, образ его мыслей. Он предпочитал считать, что чудовища из подземелий замка Дадли лишь изменили, а не заменили человеческий разум инженера Джеймса Несмита холодным рациональным сознанием твари, способной заставлять неживое работать себе на благо. Каким образом неведомые твари могли быть заинтересованы в этих изменениях, он не знал, а догадки выглядели одна неправдоподобнее другой.

Руины замка Дадли по-прежнему торчали осколком кариозного зуба на невысоком холме, а подступы к нему, некогда утопавшие в зелени леса, безжалостно изменил огненный вихрь промышленной революции. Остатки рощ, и без того жалкие, совершенно исчезли. Повсюду громоздились печи и кузни, отчаянно чадили сотни труб; крошечные лачуги соседствовали с коробами пакгаузов; терриконы угольных шахт чередовались с затопленными впадинами карьеров. Угольная пыль и железный окисел черным снегом покрывали внутренность огромной безобразной чаши.

Но прошедшие годы сделали свою работу и неспешным локомотивом вытащили Несмита из прошлого. Инженер создавал и совершенствовал паровозы, паровые двигатели, насосы, коперы, металлорежущие станки – машины, которые служили людям. Машины, которыми он мог управлять. Но каждый раз, вводя в обиход очередное изобретение, которое должно было заменить собой нескольких рабочих, Несмит остро чувствовал себя слугой дьявола. Каждая воплощенная на бумаге и в металле инженерная находка обрекала все новых и новых рабочих на потерю рабочих мест, а их семьи – на вопиющую нищету.

Замок в лесу остался позади. Но всегда маячил в зеркалах памяти как уродливый контур чего-то необъяснимого и пугающего. Угольные твари с белесыми глазами… Несмит почти справился с этим воспоминанием, почти – потому, что, приучив себя не оборачиваться на каждый вздох темноты, он все чаще обращал взор вверх, туда, откуда прибыли эти создания.

Вверх. К каплям расплавленного металла в ковше неба.

Черная страна ночных кошмаров пугала и манила изобретателя.

За два года до своего пятидесятилетия Несмит оставил промышленный бизнес, полностью отдавшись новому хобби.

Астрономии.

Евгений Шиков

Родительстан

– Какое здание у них хорошее! – Батя похлопал рукой по кирпичной стене рядом со входом в колледж. – Века простоит!

– Какая разница-то? – спросил Ванька, с грустью думая об оставшейся дома приставке. – Я все равно здесь только на три года.

– А такая! Будешь еще внукам показывать, где учился! – Батя сегодня был преувеличенно бодр, и на собеседовании отвечал на заданные вопросы даже чаще, чем сам Ванька. – Отличное учреждение!

– И ребята хорошие учатся! – подала голос мама. Она, в отличие от папы, не скрывала своего недовольства. При этом нельзя было сказать, что именно ее раздражало – кирпичный региональный колледж, унылая ноябрьская погода или вся ситуация в целом, – но недовольство ее было почти физически ощутимым, постоянно клубясь над Ванькой как главной причиной всего происходящего. – Пашка Лобачев сюда поступил в прошлом году.

– Он алкаш ведь, – сказал негромко Ванька, будто сам себе, но мама, конечно, услышала.

– А ты на других не смотри, – сказала она громко, будто бы не сама только что и приводила этих «других» в пример. – Пашка, может, и выпивает, но зато у него оба старших брата – в Москве работают. И деньги неплохие.

– А он тут при чем? – спросил Ванька, тоже чувствуя подступающее раздражение. – Братья работают, а он – алкаш.

– А я тебе говорю, что он студент. В отличие от кое-кого.

– Я все над тем вопросом думаю, – опять подал голос батя. – Который тебе задали, а ты ответить не смог…

– Я не «не смог». – Ваньке почему-то стало стыдно. – Просто не вышло с ходу.

– И в десятом классе проучиться – с ходу не вышло, да? – поддела мама. – Теперь бегай с ним посреди учебного года, засовывай куда можно…

– Я бы мог еще годик побакланить, все равно в армию только в двадцать первом…

– Побакла-а-анить! – воскликнула мама. – Нет, ну ты слышал его? Девять лет в школе бакланил, с тройки на двойку, в десятый его – с таким трудом устроили! И – в какой десятый! К Любовь Степановне люди за два года записываются! Она столько ребят к экзаменам натаскала – от нее даже в МГУ уходили люди! А он побакланил там, побакланил здесь, и теперь, видите ли, устал. Надо еще год ему побакланить!

– Ну тебе ж колледж понравился? – спросил батя. Он уже успел сделать несколько фотографий сына на фоне колледжа, совершенно не обращая внимания на то, что подростка прямо сейчас отчитывают. – В Интернете когда смотрели – ты прямо доволен был!

– Ну да, ну да… – Ванька отвернулся от него и вздохнул.

Духовщинский Бензопиломоторный техникум, он же ДБТ, или «дэбэтэшка», или еще проще – «дебилка», был построен в конце семидесятых, как необходимый придаток стоящего неподалеку завода, выпускающего детали для бензопил, пилорам, мотоблоков, промышленных насосов и прочих штуковин, канувших в Лету вместе со страной. В девяностых на его территории проводились ярмарки белорусского трикотажа и сборища с глупыми названиями вроде «Трезвый пчеловод Смоленщины – 94». Табличку с названием техникума стыдливо сняли (хотя несколько студентов в год у них все равно набиралось). После прихода Путина в здании открыли клуб единоборств, но то ли народ был здесь недрачливый, то ли подростков в округе было не так много, но единоборства в Духовщине не прижились, уступив проверенным временем массовым потасовкам у ночного бара «Родничок». А в конце нулевых, после смены руководства и поверхностного ремонта, «дэбэтэшка» превратилась в «Духовщинский бензопиломоторный колледж права и туризма», который с ходу начал клепать по 20–30 менеджеров туризма и права ежегодно. Это была последняя альтернатива для тех, кого выперли после девятого и у кого не было возможности уехать из города. Поэтому Ванька, хотя и делал вид, что ничего не понимает, все понимал – то, что он будет учиться в «дебилке» это определенно зашквар.

Вчера в Интернете и сам колледж, и здание, и аудитории выглядели прилично, однако фотографии, как выяснилось, были старые, времен «торжественного открытия» в 2012 году, а на дворе был уже ноябрь 2019-го. Мягкие стулья с фотографий куда-то пропали, и в реальности студенты сидели на обычных школьных «деревяшках»; блестящие маркерные доски со временем выцвели и выглядели как детский рисунок, размокший под дождем, – все в полупрозрачных разноцветных точках, штрихах и подтеках, а линолеум в узких коридорах выцвел и завернулся по краям, как бывает после потопа. В приемной комиссии, однако, было чисто и по-московски органично, а на столах стояли вполне себе современные компьютеры.

Вопрос, который смутил Ваньку, звучал так: «Когда в последний раз ты был счастливым?» Задан он был спокойным быстрым голосом, а зачитавшая его толстая тетка даже не оторвала взгляда от бумажки с анкетой. Но Ванька растерялся не поэтому. В тот миг он вспомнил июньский день, жаркий и светлый, и Москву, и вкус малинового «гаража» на губах. Тогда он уже неделю жил у странных, неопрятных столичных родственников, и вроде как должен был готовиться к поступлению, но вместо этого просто шатался где попало и умудрился зазнакомиться с клевой девчонкой. Уже после вступительного экзамена (который он завалил, но тогда еще об этом не знал), Ванька гулял с ней недалеко от Зарядья, как вдруг какие-то молодые ребята, тащившие своего потерявшего сознание друга к такси, сунули им в ладони два билета на концерт «MUSE», начинавшийся через 20 минут. Ванька с той девчонкой, впервые узнавшие о существовании такой группы, умудрились добежать до арены и продать билеты на входе по три штуки рублей каждый, а потом еще несколько часов бродили по начавшему темнеть городу, пили малиновый «гараж», ели фастфуд и курили тонкие сигареты с кнопкой. Уже совсем поздно вечером покачивающаяся девчонка стянула с Ваньки штаны до колен и прямо на тихой, пахнущей батареями лестнице подарила подростку первый в его жизни минет.

Поэтому, когда женщине надоело ждать и она оторвала взгляд от своей анкеты, с неудовольствием смотря на Ваньку, тот уже был красный как рак и пытался положить ногу на ногу, чувствуя, как надвигается внезапная, наглая и дурная эрекция. Батя попытался было подшутить про «для него банка газировки – уже праздник!», мама начала что-то невнятно вещать про выигранную в седьмом классе олимпиаду по истории, а Ванька изо всех сил пытался, – но не мог выкинуть из головы образ покачивающегося внизу живота затылка с собранными в хвост каштановыми волосами, мягкую волнующую влажность губ, бесстыдное причмокивание, разлетающееся по пустым этажам, и тот момент, когда он вдруг расставил руки в стороны и попытался раздвинуть стены подъезда, чтобы они не мешали ему быть настолько счастливым.

Ванька вздохнул. Такого родителям не расскажешь. Они не поймут. Да и как им объяснить, что счастье для их сына – это сладко-малиновое бухло и бесконечные минеты с привкусом мятного табака?

Не поймут. Да он и сам пока еще до конца не понял. Женщина продолжила спрашивать по списку, родители в своих мыслях перенеслись на пять лет вперед, мечтая о какой-то неведомой, но обязательно офисной карьере для сына, а Ванька застрял в летнем подъезде и на последующие вопросы отвечал односложно. И даже стылая ноябрьская улица с ее грязью и ветром не выбила из него эту теплоту.

– Я пройдусь пешком, хорошо? – сказал Ванька, перебив продолжающую ворчать маму. – Не хочу в машине. Душно.

– Куда собрался? – Мама подозрительно оглядела его. Ванька выглядел очень уныло и подавленно в своем клетчатом костюме с выпускного в 9-м классе. Видимо поняв, что ни на какую нормальную молодежную тусовку его в таком виде не пустят, она осторожно кивнула: – Ну ладно, иди. Только если испачкаешь чего – сам стирать будешь!

Ванька закатил глаза. Выросшая в Союзе мама то ли по привычке, то ли по наивности пыталась пугать сына стиркой, хотя он уже давно разобрался, как запускать стиральную машину, а сам не стирал только потому, что никогда такого не было, чтобы у него закончилась одежда или носки. Мама, которая стирала свои и отцовские шмотки каждый день, постоянно закидывала в стирку и Ванькины вещи «чтоб пустую не гонять».

– Хорошо, – сказал Ванька, пятясь спиной от машины. – Но я не особо надолго.

– Давай, сынок! – Батя, перед тем как залезть в автомобиль, повернулся и бросил взгляд на колледж, показавшись вдруг значительно моложе, чем он есть на самом деле. – Эх, будь в мое время этот колледж здесь… Точно бы сейчас в Москве юристом был! Или менеджером туризма каким!

«Ментом бы ты был, – подумал про себя Ванька. – Или обезьяной на телефоне».

Глобальное непонимание родителями современного мира и реального положения вещей очень удручало. Неужели они забыли, что Павел Юрьевич, преподававший в этом колледже «семейное право», «гостиничное дело» и еще четыре дисциплины, двадцать лет до того был обычным трудовиком-слесарем? А теперь станки увезли, на их место поставили дешевые компьютеры, а на стены повесили разноцветные плакаты с туристами и выдержки из конституции – однако там не было профильного образования для Павла Юрьевича. Лишь педагогический стаж и легендарное умение бросаться деревянными заготовками в студентов кое-как поддерживали дисциплину на занятиях. Это – и еще бесплатный вайфай, позволяющий посмотреть за один учебный день все видосики у какого-нибудь блогера средней руки на «Ютубе».

Машина с родителями обогнала бредущего в гору Ваньку, окатив его газами из выхлопной трубы и придирчивыми взглядами из салона. Ванька слабо махнул рукой им вслед и направился к Димке, которого не видел с прошлого месяца.

Димка жил в «неблагополучной семье» на окраине города, поэтому, когда после девятого он ушел из школы, виделись они с Ванькой нечасто. Однако так совпало, что «Дебилка» стояла на том же отшибе, глядя стеклопакетами второго этажа прямо в сторону Димкиного огорода. Поэтому, добредя до вершины горки, Ванька сразу повернул направо, открыл ржавую калитку и, подойдя к обшарпанной двери, несколько раз бухнул в нее кулаком. Пока ждал, осмотрелся вокруг. Двор был неухоженным, прямо посреди гравийной дорожки из сарая валялось перевернутое ведро со вмятой бочиной, а огород, расположенный на склоне горки, казался скорее заросшим полем. Отсюда даже не было заметно, есть ли на нем гряды.

Дверь скрипнула, и Ванька, повернувшись, встретился с подозрительным взглядом темных глаз.

– Димка, ты? – спросил Ванька. – Ты чего там щеришься, черт такой? Давай открывай!

– А-а, Ванес. – Димка распахнул дверь и, щурясь от света, вышел на крыльцо. – Ты чего это вдруг?

Ванька немного ошарашенно осматривал старого товарища. Тот за несколько месяцев умудрился скинуть килограмм пятнадцать, превратившись из упитанного, но подтянутого парня в типичного «дрища-задрота».

– Ты чего это? – спросил Ванька, стараясь, чтобы шутка не прозвучала обидно. – Никак глистов завел?

– Ага, типа того. – Димка покосился вглубь дома. – Ты по делу или мимо проходил?

– По делу. – Ванька достал из кармана пачку сигарет и потряс ею в воздухе. – Отойдем, закурим?

– Давай прям здесь. – Димка вышел на крыльцо, принял из рук Ваньки сигарету. – Давно с кнопкой не курил. Я сейчас на «Золотую Яву» перешел. Ей накуриваешься сильнее.

– Понятно, – сказал Ванька, хотя на самом деле не понимал, зачем накуриваться сильнее, если можно просто курить чаще. – А где родители?

– Где-где, – ухмыльнулся Димка. – Наказаны. В отъезде, короче.

– Ясно. – Ванька опять ничего не понял, но Димка после этих слов замолчал и, видимо, говорить больше ничего не хотел. – А меня из десятого погнали.

– Да ты че? – удивился Димка, выпуская дым из разъезжающегося в улыбке рта. – И тебя тоже? А твоя маман, помнится, моей мамке затирала, что это потому, что наследственность у меня хуже, чем у тебя…

– Она могет, – вздохнул Ванька. – Мучаюсь с ней каждый день.

– А тебя за что?

– Непосещаемость в основном. Плюс – в сортире попался…

– С сигой? – понимающе спросил Димка.

– Если б только. С девкой. И с сигами. Во время урока. Мы в женском, на втором этаже, заперлись изнутри. Я думал, потрахаюсь или хоть за сиськи подержусь, а она только все уши мне про Костика своего провоняла. А потом Петровна дверь такая – бац! А у нас там хоть топор вешай, и Корявкина у меня на коленях сидит. А она ж с восьмого, типа малая еще. Короче, взялись за меня, подняли журнал – а у меня пропусков… на физре с начала года вообще ж не появлялся.

– Красота-а. – Димка, зажмурившись, затянулся, затрещал табачком. – И что теперь, куда?

– Да вот в «дебилку» отдать пытаются…

– Ну – куда ж еще. – Димка на глазах становился все веселее. – Только оно тебе надо?

– Да вот не знаю. Я ж и пришел спросить – как оно, что? Ты же туда тоже поступил?

– Я? – Димка рассмеялся и выкинул бычок во двор. – Это тебе мамка такое наплела? Еще бы я стал в ту дыру лезть, да еще и бабки свои тратить.

– Так что же ты? – удивился Ванька. – Нигде не учишься вообще?

Димка, улыбаясь, развел руками, мол – а чего тут поделаешь?

– А как мамка твоя? – Ванька огляделся по сторонам и понизил голос. – И этот… отчим твой буйный? Не ругали?

– Не-а, – Димка посмотрел на Ваньку другим, внимательным взглядом. – А знаешь что? Пошли за мной. – И он, схватив друга за рукав, затащил в прихожую. – Да не надо, не снимай. Мы теперь обувь не снимаем. Давай сюда, за мной, только потише…

Внутри у Димки было темно и пыльно. В раковине горой лежала немытая посуда, на ковре валялась смятая одежда, по виду которой даже не определишь, штаны это или наволочка, ковер был истоптан донельзя, особенно у родительской спальни, на двери которой висел огромный замок. Пройдя через этот хаос, они зашли в Димкину комнату, и Ванек охнул. Такого беспорядка он не видел никогда. Спальное место трудно было различить под раскиданной повсюду одеждой – некоторая сушилась, другая была сложена в разномастные высокие груды, но бо`льшая часть валялась просто так. Однако сильнее всего в глаза бросалось огромное количество грязной посуды – как обычной, так и одноразовой, пластмассовой. А еще – пустые бутылки из-под газировки, упаковки чипсов, подложки от чевапчичей, засыпанные окурками и шелухой от семечек, фантики от конфет и использованные чайные пакетики. Посреди этого всего возвышался огромный икеевский стол, на котором стоял очень мощный по виду компьютер с двумя дорогими и явно новенькими широкими мониторами.

– Два моника, – с восторгом выдохнул Ванька. – Ни фига ж себе! Откуда?

– Да неважно, – отмахнулся Димка так, будто это и вправду было чем-то несущественным. Руки его летали над клавиатурой. – Вот скажи мне, ты когда-нибудь хотел один пожить?

– В смысле? – спросил Ванька. – Без родителей?

– Ну да, типа того…

– Ну так – я в итоге когда-нибудь и буду…

– Не когда-нибудь, – перебил его Димка. – А вот сейчас. Не ждать, пока они с тобой наиграются, туда-сюда по шарагам позасовывают, чтобы, не дай бог, никто не сказал, что они говно, а не родители. Чтобы прямо сейчас вот, буквально завтра – взять и зажить совершенно самостоятельно?

– Да ну, – махнул рукой Ванька. – Бред. Откуда я бабки возьму, чтобы съехать?

– А съезжать и не надо. – Димка откинулся на кресло. – Вот, цени сайт. Это я в мае на него наткнулся. Как тебе?

На экране прокручивались фотографии улыбающихся людей. Судя по всему, люди эти жили где-то в лесу, играли в игры и часто обнимались. Сверху алела огромная надпись:

РОДИТЕЛЬСТАН:

место, где ваших родителей никто не потревожит!

Их ожидают:

– неподвижные игры

– учеба воспитанию

– мыльные пузыри

– лужайка

– просмотры передач кино

– лежать смеяться

– общение со сверстниками

– употребление кормежки

– походы в разные места

– бытовая работа

– куриная пища

– новые и старые лица друзей

– долгая другая жизнь

– отдельная от всего комната

– тишина и послушание

– Это что? – спросил Ванька усталым голосом. Он вдруг понял, что Димка, скорее всего, подсел на какую-то бизнес-секту вроде «Синергии» или «Бизнес-молодости» и теперь пытается подключить друзей за какие-то там бонусы. – Типа выездной семинар для родителей?

– Типа того, – улыбнулся Димка. – Только он бесплатный и бесконечный. И не требует их согласия.

Ванька посмотрел на Димку, который, в свою очередь, смотрел на него с серьезным, выжидающим выражением лица.

– В смысле – не требует согласия?

– В смысле, если хочешь – можешь туда своих родителей сдать, чтобы их там разучили быть мудаками.

– Как сдать? Куда?

– Да вот сюда ж. В «Родительстан».

– Как ты их сдашь на сайт?

– Да не на сайт… – Димка закатил глаза. – На сайте ты просто заполняешь всю необходимую информацию. Где живут, где работают, паспортные данные, номера телефонов и все такое. Очень подробно. И пишешь даты, на какое время их надо забрать. И чему научить. Вот, смотри, это мой личный кабинет. – Димка раскрыл окно с какими-то табличками. – Видишь? Вот здесь – то, что я отметил. Чему им надо научиться. Спокойствие, умение слушать, интернет-грамотность двести часов им поставил… А вот здесь – даты.

– Четыре года? – ахнул Ванька. – Это как?

– Это так, что, когда они вернутся – мне двадцать один будет, и я хату уже на себя перепишу. Ну, то есть мамка вернется. Николаю я восемь лет поставил, на фиг он мне здесь не нужен…

– Но погоди. – Ванька облизнул губы. – Как это так выходит? Где вообще этот семинар?

– Это такая община. Замкнутая, кажется. Но без религии всякой. Там они сами выращивают и готовят себе еду, носят воду, рубят дрова… Им никто не помогает, некого послать до магазина или заставить топить печь. Всё сами.

– А как же… а как работа?

– Там всё решают, – махнул рукой Димка. – На их место ставят замещающего, часть денег как раз идет на их содержание. А часть – мне. И выплаты все за ребенка, которые раньше Николай, алкаш сраный, пропивал в «Родничке» – тоже теперь напрямую мне идут. И хата моя полностью. Разве что только спальня родителей – не моя. Туда иногда… приходят, короче. И курятник они тоже себе забрали. Очень уж кур любят. Сожрали всех.

– Кто приходит? – спросил Ванька и покосился на дверь. – Они сейчас там?

– Не знаю, – честно признался Димка. – Они такие скрытные – фиг проссышь. Иногда приходят ночью так тихо, что я не просыпаюсь. Потом днем вдруг хлоп – и выходят. Только «здрасте» успеваешь сказать.

– А как выглядят хоть?

– Да обычные мужики какие-то… На меня даже не смотрят. Как будто нет меня. Да я и не настаиваю.

– Погоди же. – Ванька потряс головой. – А как вообще родителей забирают? Отсюда? Прямо из дома?

– Не-е, – Димка ткнул на другое окошко. – Вот смотри. «Выемка необходимых родителей производится в срок от семи до четырнадцати дней после обращения, в зависимости от густоты человеческого населения в вашем регионе».

– Как будто не русский придумывал. – Ванька наклонился к экрану. – Так что же это, они их просто воруют?

– Ну… типа того, ага.

– Так это же незаконно?

– А детей в армейское училище сраное на четыре года отдавать – это законно? – вскинулся Димка. – Тебя еще в шарагу эту пристроить удосужились, а у меня… все бабки отбирали, гречкой одной кормили, да еще из дома выгнать хотели… Ничего, когда вернутся – другая жизнь начнется! И я уже взрослым буду! И они воспитаннее!

– Ну не знаю, – Ванька покачал головой. – Как-то стремно все это.

– Стремно не стремно, а только они за одного взрослого шестьдесят тысяч платят.

– Чего? – не понял Ванька.

– Рублей, – захохотал Димка. – Мне сразу, одним боком, сто двадцать штук прилетело. И каждый месяц еще по десятке за каждого прилипает. И выплаты все детские – тоже мои. А там за год почти сотка выходит!

– Какие выплаты?

– Ну – как мать одиночка, или че там… не знаю, не разбирался. Они там сами за тебя все считают.

– Но у меня полная семья…

– Да-а, косяк, – сочувственно вздохнул Димка. – Но все равно что-то там должно капать. Они как-то переоформляют. Но у тебя вроде батя на норм работе зависает, так что – у тебя и ежемесячные будут порядка сорока, а то и пятидесяти за двоих…

– Но как это работает? – Ванька махнул рукой. – Не-е, развод какой-то…

– Да какой развод-то! – почти закричал Димка. – Все честно. Россия – большая. Местные здесь сидят, места рабочие занимают, все на всем готовом. А работать – не хотят. И детей кошмарят. А так – их на время увозят на природу, чтобы они там друг с другом пожили и поняли, какие они конченые все. А в это время люди из соседних республик могут поработать на их местах. Причем – они даже за небольшие деньги готовы, и тебе платить будут, и на работе кому надо подмажут. Подбирают такого же специалиста, как родители твои, – и аккуратно договариваются. И в ЖЭКе, и в налоговой тоже. А как везде договорятся – аккуратно изымают твоих предков, пока они спят или на работу едут, – так, чтобы они даже испугаться не успели. И все, теперь ты главный и сам решаешь, когда они вернутся.

В этот момент дверь позади них щелкнула, и Димка, замолчав, потянул Ваньку на диван.

– Сядь, сядь пока сюда. – Он вытянул шею, стараясь рассмотреть того, кто вышел из комнаты. – Ничего ж себе! Почти месяц никого не видел, а тут вылез!

– А чего это он такой маленький? – спросил Ванька, который тоже успел увидеть выходящую из спальни родителей фигуру в темном худи. – Почти карлик.

– Они все невысокие, – сказал Димка. – И не любят, когда их рассматривают. Ругаться начинают.

– Как ругаться? Матом?

– Да нет. – Димка поднялся на ноги, подошел к коридору, прислушался. – Вроде никого… Они не по-русски ругаются, – сказал он через некоторое время. – По-своему. Шипящий такой язык, на арабский немного смахивает. Или на цыганский.

– А откуда ты тогда знаешь, что они на тебя ругались?

– По их тону. – Димка закатил глаза. – На тебя что, родители из другой комнаты никогда не орали? Когда слов не различаешь, но сразу понятно – будут лупить? Короче, не трахай мне мозги. Сайт я тебе показал, вот – держи еще буклетик, у меня тут вон, видишь, целая коробка стоит. Дальше – сам уже решай. Как, вообще-то, заинтересовало?

– Ну такое, – невнятно пробормотал Ванька, поднимаясь с дивана и разглядывая обложку рекламного буклета, на которой мальчик застыл в прыжке над кроватью в родительской спальне. Руки мальчика были подняты высоко вверх, а на лице сияла счастливая улыбка. Надпись ниже гласила: «ТВОЯ ПОРА ОСТАТЬСЯ ОДНОМУ!» – Вообще – все это напоминает какое-то мошенничество, что ли…

– Ну как знаешь. – Димка махнул рукой и, видимо, потеряв интерес, вновь забрался на компьютерное кресло. – Короче, ты подумай, а если надумаешь – там номер есть. А мне тебя убеждать некогда. У меня тут рейд скоро будет, надо свою тиму поддержать. Ты, короче, если хочешь – сиди здесь, туси, сколько надо. Выход где – знаешь. – Глаза Димки уже не отрывались от экрана, рот слегка приоткрылся. – Офиге-е-еть тут народа уже подключилось… вот это замес будет…

Ванька, посмотрев на прилипшего к компу приятеля, вздохнул. «Эммоэрпэге» его не интересовали, рубиться с какими-то придурками-задротами, которые тебя постоянно выстегивают, он не хотел. Но вот игры на прохождение… Особенно не компьютерные, а на приставке. «Анчартед», «Ластофас», «Ведьмак» и «ДесСтрейндинг» – вот это было бы мощно. Особенно если экран большой…

Стоя уже в прихожей и надевая ботинки, Ванька вдруг услышал легкий скрип и, подняв голову, встретился взглядом с абсолютно голым человеком, стоящим на пороге родительской спальни Димки. Тот, не стесняясь, разглядывал подростка глубокими, запавшими глазами, а позади него, в темноте, стояли в ряд такие же голые силуэты, похожие то ли на манекены, то ли на статуи, отвернувшие головы от двери. В самой комнате не было ничего, кроме кровати, заколоченного окна и шевелящихся по углам теней. Ванька лишь секунду заглянул внутрь, а потом бросился на улицу, как можно быстрее – и бежал со двора до самого магазина, где уже перешел на спокойный шаг.

Перед глазами стояло лицо этого невысокого человека – в котором парадоксальным образом сочетались детские пропорции и стариковская желтая кожа. Чистые, огромные глаза – и изрезанные морщинами веки. Пухлые мальчишеские губы и гнилые остатки зубов за ними.

Как будто какое-то существо сорвало с ребенка кожу и неумело, грубо натянуло ее на себя.

А там, внизу, куда Ванька бросил взгляд перед своим побегом, – покачивался огромный, массивный, обрезанный и темный как глина пенис, который странный человек поддерживал снизу своей маленькой ладошкой.

«Наверное, поэтому он и улыбался, когда глядел на меня», – подумал Ванька и выкинул непрочитанный буклет прямо на асфальт. Затем остановился, задумался – и вернулся обратно. Наклонившись, поднял буклет с земли, изорвал его на мелкие клочки и выкинул в урну рядом с магазином.

«Ну его на фиг, – подумал Ванька. – И Димку на фиг, и Родительстан этот. Странные они все. Кринжовые».

Затем он пошел домой – уже легким, пружинистым шагом ни о чем не переживающего подростка. Не сомневаясь, не переживая и даже не оборачиваясь.

Последнее, конечно, зря.

Сказать, что Ванька забыл про Родительстан, Димку и странного голого человека, было нельзя. Практически каждый день что-то напоминало об этом – то странный подросток в худи толкнет плечом в магазине, то по телевизору скажут про какую-то страну, заканчивающуюся на «стан», показывая зрителям какие-то мертвые тела, людей в хиджабах с оружием или связанных девушек в подвалах. А то и куры, сидящие в рядок на насесте, разом повернут головы от вспыхнувшего света к стене курятника, чем вызовут внутри холодное, липкое и неприятное чувство, которое останется с тобой все то время, пока ты собираешь из гнезд теплые свежие яйца.

Но, помимо этих маленьких, всплывающих ежедневно неприятностей, остальная жизнь, наоборот, наладилась. Мать наконец-то остыла после его исключения, батя по большей части пропадал на работе и вообще прекрасно себя чувствовал, а сам Ванька целыми днями зависал на футбольном поле или сидел в телефоне, ожидая, пока там уже в «дебилке» его документы подсунут куда надо, оформят – и можно будет начинать уже туда ходить. Обещали, что с начала декабря.

На улице в это время уже выпал снег, но сразу же, конечно, растаял. Потом – выпал опять и снова превратился наутро в грязную кашу. Обычно еще вечером можно было застать красивую холодную картинку засыпанного снегом города, но ко времени, когда просыпался Ванька, вокруг уже была влажная каша. Ноябрь в этом году выдался теплым. Все друзья либо разъехались по путягам да шарагам, либо пропадали в школе и на дополнительных. Поэтому, проснувшись однажды утром и увидев, что за окном – все еще снежно и морозно, у Ваньки даже приподнялось настроение.

– Давай уже. – Мама поставила перед ним тарелку со вчерашней запеканкой. – Твои друзья уже тебя заждались, кажется.

– Какие друзья? – спросил Ванька без задней мысли.

– Да не знаю уж я, с кем ты там по темноте шастаешь. Они нам вон, перед выходом весь снег истоптали.

Ванька вздрогнул и вдруг взглянул на маму уже по-другому, спокойно и будто бы даже грустно.

– А когда они приходили? – спросил он.

– Не знаю, – пожала плечами мама. – Я встала – они уж там были… Убежали куда-то, даже спросить ни о чем не спросила.

– Маленькие такие, да? – спросил Ванька. – В худи?

– В чем? – переспросила мама.

– В худи. Это балахон такой. Как у меня, который с надписью «МЕТРО».

– Ну да, в таком же… – Мама загремела посудой в раковине. – Скажи им только, чтобы на забор больше не забирались!

Ванька отложил в сторону вилку – есть ему расхотелось – и, по-быстрому собравшись, выбежал на улицу.

Следы были все еще там. Совершенно не детские. И не потому, что не подходили по размеру – в этом как раз было очень даже похоже. Но разве дети будут подходить к забору в цепочке по одному, а затем выстраиваться вдоль забора и просто… стоять?

Ванька подошел к следам маленьких ботинок, которые иногда даже забирались немного под нижние штакетины, и присмотрелся. Как он и думал – в этих местах в сплошном заборе были небольшие щели, через которые можно было увидеть внутренний двор, если прижаться лицом…

Что-то кричаще-яркое привлекло его внимание, и он разглядел угол буклета, сложенного и засунутого между широкими заборными досками. На уголке были различимы буквы «…СТАН».

Сжав зубы, Ванька выдернул буклет из забора и спрятал его в карман. Обернувшись, он посмотрел на темнеющую цепочку следов, уводящую прочь от его забора.

«Как часто они сюда приходили? – подумал вдруг Ванька и прежде, чем понял, что делает, пошел по этой цепочке следов. – Они каждую ночь здесь были? Прижимались своими…. своими мордами к забору? Следили за мной?»

Он перешел на бег и, не отрывая взгляд от цепочки, идущей по заснеженной обочине, дошел до самого Димкиного дома. Следы вели прямо под забор, к темной, неопрятного вида яме.

– Димка! – заорал Ванька, а затем подобрал снежок, размахнулся и кинул в окно. – Димка! Выходи, сволочь!

Скрипнула дверь. На улицу, щурясь, вышел еще более похудевший и постаревший Димка.

– Ты чего, спишь еще? – спросил раздраженно Ванька.

– Не ложился даже пока… рейд только недавно завершил…

– Да в жопу твой рейд! – оборвал его Ванька. – Я к тебе по другому поводу. Придержи своих уродов, понял?

– Каких уродов? – нахмурился Димка.

– Вот таких, – Ванька ткнул рукой в яму под забором. – Которые от тебя по ночам выбираются. Которым ты родителей скормил. Даже мать родную не пожалел!

– Никого я не скармливал, – зашептал Димка, выходя за калитку. – Они вернутся когда-нибудь. И нельзя было только отчима им отдать. Надо обязательно всех взрослых в доме. Правило у них такое.

– Да мне плевать на их правила, – почти выкрикнул Ванька. – Они к дому моему по ночам ходят!

– Это нормально, – махнул рукой Димка. – Не бери в голову. Это они ждут решения, значит. Они и у меня так стояли. Стремно, конечно. Но как только подписываешь, что надо, – больше их и не видишь. Только комнату одну отдаешь.

– Передай им, – Ванька помолчал, подбирая слова. – Что в моем доме никто в Родительстан не отправится, понял? Никто и никогда!

– Дурак, – просто сказал Димка. – Тебе такое предлагают…

– А ты. – Ванька оглядел бывшего друга с головы до пят. – Мерзкий прыщавый задрот. И воняешь. Больше не общаемся, понял?

– Понял, – ухмыльнулся Димка. – Только мне плевать. У меня там рейд на две сотни челиков, а ты меня игнором пугаешь? В следующий раз, когда ты мне попытаешься что-то сказать, – я даже наушников не сниму, понял? Хоть снежками весь дом забросай – по фигу.

– Посмотрим, – сказал Димка. – И вообще – я тебя ментам сдам!

– Это ты зря! – крикнул ему в спину Димка. – Ментов они не любят еще больше, чем остальных взрослых!

Ванька не слушал. Он уже бежал к дому, продумывая, что и как скажет родителям. Говорить, что какие-то подземные гномы-извращенцы хотят забрать его родителей в Родительстан, явно не следовало. Надо было как-то поумнее…

У его забора стояла отцовская машина. Ванька на полушаге сбился, перешел на шаг. Изо рта выбивалось паром дыхание, висело в воздухе немым вопросом.

«Что-то случилось. Батя просто так, посреди дня, с работы не возвращается».

– Па-а-ап! – закричал Ванька, но не успел потянуть дверь на себя, как она раскрылась, и из машины вылез батя.

– Во, а ты откуда! – улыбнулся он. – Мать тебе уже сказала, что ли?

– Что сказала?

– У тебя сегодня первый день учебы, – улыбнулся он. – Вчера еще сообщили. Ты чего не одет-то?

В голове сразу стало пусто, все заготовленные слова куда-то пропали.

Этого дня он ждал уже несколько недель, но наступил он все равно неожиданно.

– Ну, чего стоишь, малой? – отец хлопнул его по плечу. – Беги давай, собирайся!

Мама, вышедшая на крыльцо, неодобрительно покосилась на пробежавшего мимо нее Ваньку, но ничего сказать не успела.

Брюки, рубашка, чистые носки, портфель… сердце Ваньки колотилось. Наконец-то это все закончится, и он станет в точности, как и все остальные. Прогуливать и пропускать ничего уже не хотелось. В колледже его не достанут темные фигуры из-под земли. Он вновь станет студентом и растворится среди таких же, как и он. А Димка пускай и дальше гниет в своих рейдах.

Из скинутых спортивных штанов выпал цветной буклетик, ударил по глазам страшными буквами «СТАН» на сгибе.

«Но родителям все-таки расскажу, – подумал Ванька и, подхватив буклетик, засунул его в брюки. – Дам им буклет и расскажу, что произошло. А они пускай уже думают – идти в полицию или нет. И сайт пускай посмотрят. Пусть узнают, что я их сдавать отказался».

Мама уже сидела в автомобиле, постукивая пальцами по подлокотнику, когда запыхавшийся Ванька втиснулся на заднее сиденье, с портфелем в руках.

– Так и не позавтракал, – резюмировала она и вздохнула. – Ладно уж, поехали.

Батя улыбнулся Ваньке через зеркало заднего вида и, включив передачу, вывел машину на дорогу. Ванька прижался к стеклу, нащупал в кармане буклет и стал думать, когда лучше сообщить родителям – пока они едут? Не-ет, тут такое дело, что после его слов поездка может и отмениться. Да и ехать всего несколько минут…

Когда отец стал сбавлять скорость перед «Пятерочкой», Ванька даже обрадовался. Видимо, папа решил купить что-нибудь пожевать в честь такого события. В магазине, пока они будут выбирать сладости или газировку, лучше всего будет рассказать о странных людях. В свете множества ламп, между полок с едой это будет звучать не так странно. Не так… стремно.

Но отец свернул не к магазину, а заехал за него, вильнул мимо помойки и остановился рядом с небольшим неприметным зданием с единственной дверью и окном, у которого еле слышно ворчала заведенная маршрутка без государственных номеров.

– Ну вот, сынок! – сказал папа с улыбкой. – Твой новый транспорт! Лиза, дай мне документы его из бардачка.

– Зачем мне транспорт? – удивился Ванька, глядя, как мама достает из бардачка и передает отцу знакомую уже папку с аттестатом, паспортом и всем остальным, что подтверждало Ванькину жизнь в мире официальных бумажек. – Отсюда ж идти минуты четыре.

– Мы решили, что ты достоин большего! Сейчас, надо только документы им занести… Лиза, ты пойдешь?

– Погодите, – крикнул Ванька, когда родители выбрались на улицу. – Постойте, а куда вы меня отдаете? Куда меня повезут?

Двери захлопнулись, и родители отправились в сторону неприметного здания.

– Не надо! – Ваньке вдруг стало страшно. Он с абсолютной уверенностью понял, что их все-таки заманили. И сейчас родителей навсегда увезут в какой-нибудь ИГИЛ, или на органы, или еще куда… Надо было догнать, надо было объяснить, надо просто показать им этот…

Развернув буклет, Ванька нахмурился и несколько раз моргнул. А потом его спина мгновенно, вся и полностью покрылась липким потом. Если бы ему сейчас жизненно необходимо было встать на ноги – он бы не сумел даже приподняться, настолько вялыми они стали. Глаза бегали и бегали по строчкам, несмотря на желание отвести взгляд и никогда в жизни больше не видеть этот буклет с огромной надписью поверх картинки с улыбающимися подростками:

ПОДРОСТКОСТАН

Ваши дети УМЕЮТ зарабатывать!

Намучились со сложным подростком? Вам почти сорок, а в последний раз вы жили, когда вам было двадцать? Вложили в любимое детское чадо сотни тысяч, а в ответ – только неблагодарность? Сыночку уже 16 лет, а он отказывается взрослеть?

ПОДРОСТКОСТАН:

место, где ваши дети НАУЧАТСЯ

быть ВЗРОСЛЫМИ!

Их ожидают:

– многочисленная еда

– хороводы

– стоять строем

– общение с чьими сверстниками

– строительство лазов

– походы в далекие гости

– слушаться тех, кто древнее

– групповая связь со многими людьми

– куриная пища для рта

– подвижные телом игры

– новые и старые лица друзей

– долгой человеку жизни!

– сочные соки

– своя комната с другими

– работа на камеру

– тишина и послушание

Но самое приятное – наша компания выплатит СТО ТЫСЯЧ ВАШИХ РУБЛЕЙ единовременно и двадцать пять тысяч в месяц за каждого…

– Не-е-ет! – заорал Ванька и, бросив буклет на пол, попытался открыть дверь. – Не-е-ет, выпустите! Папа! Па-а-апа!

Там, на улице, за стеклом – родители уже зашли в маленькое здание и дверь за ними закрылась. Через окно Ванька видел, как мама села за стол напротив какого-то мужчины и стала подписывать документ, который он ей протянул.

– Не подписывайте! – Ванька посмотрел по сторонам, пытаясь найти, чем разбить окно. – Не надо! Они обманщики!

Он лег спиной на заднее сиденье, поднял ноги и стал колотить ими по боковому стеклу. Раз, другой, третий – безрезультатно.

А потом вдруг пискнуло, мигнуло – и дверь распахнулась сама по себе. Ванька посмотрел вверх и увидел его – того самого, из Димкиного дома, и дальше уже он кричал бессвязно, а скорее даже – визжал. Когда они вытягивали его из машины, Ванька зубами и ногтями пытался разорвать обивку, чтобы хотя бы так оставить послание предавшим родителям: СО МНОЙ ВСЕ ОЧЕНЬ ПЛОХО! Но обивка не поддалась, а эти сгрудились вокруг, защищая мир от Ваньки, а Ваньку – от целого мира.

Последним, что он запомнил из своей прошлой жизни, были захлопывающиеся двери старой маршрутки без государственных номеров, которые навсегда отсекли от него дневной свет.

В полночь Димка вскрыл банку алкоэнергетика и тем самым как бы и отметил. Рыгнув, посмотрел на открытые в браузере окна. За последние пару лет в закладках оставалось все меньше ссылок на игровые форумы, новостные сайты или социальные сети, а все больше порно – разного, на все вкусы. В одном вордовском документе была даже спрятана пара ссылок на кое-что запрещенное.

Но сейчас порно не хотелось. С тех пор как он проснулся, Димка успел уже четырежды спустить. Спиды всегда действовали на него возбуждающе. Возможно, передернет еще разок перед самым сном, уже в постели, а может – будет так пьян, что и не захочет. А вот собирающийся рейд на замок вызывал некий интерес.

Уголком зрения Димка заметил всплывший пушап уведомления. В день рождения они постоянно всплывали – каждый сайт, где он когда-то вбивал дату своего появления на свет, теперь лез вперед очереди.

– Затрахаете теперь со своими поздравлениями, уроды, – сказал он, протянул руку и включил вспомогательный монитор. – Только вы и поздравляете, чмошники. Всем уже по фиг, одни вы и помните…

Его голос оборвался, когда пушап после клика развернулся в диалоговое окно. Сверху мигала надпись online под именем ИВАН АНТОНОВ. Впервые за два последних года.

«Привет. С праздником», – прочел Димка и, сглотнув, потянулся к клавиатуре.

«Привет. А ты где? Куда пропал?»

Теперь замигала надпись «собеседник печатает», после чего сообщения посыпались подряд короткими, оборванными фразами.

«У них здесь насесты. Прямо под землей. Как для курей. Только – для нас. Мы там сидим, пока не понадобимся. В темноте».

«Я не виноват, – напечатал Димка, от нервов стуча по новенькой клавиатуре. – Правила у них такие!»

«Я здесь твою маму видел, – всплывшие в окне слова заставили сердце забиться еще сильней. – Ей тут очень сложно было. Но она не в обиде. Вышло, как вышло».

«Да, – закивал Димка с облегчением, продолжая печатать. – Теперь уж ничего не изменить. Я же не знал, что там так плохо. – Он подождал с минуту, но новых сообщений не было, и тогда он напечатал: – Ну, наверное, пока! Не буду задерживать!»

«Погоди, – защелкали очередные сообщения. – Забыл про подарок».

«Не надо подарок. Не утруждайся».

«Он не от меня. Лежит у двери. Сходи посмотри».

Дима стянул с головы наушники, повернулся на кресле и посмотрел на дверь, ведущую в комнату, бывшую когда-то родительской спальней. На полу перед ней лежал какой-то сверток, аккуратно перевязанный ленточкой. Встав с кресла и откидывая ногами прожженные сигаретами бутылки, направился к двери. Сощурившись, он сначала рассмотрел свиток сверху, но так и не понял, что это такое. Зато заметил, что он лежит на какой-то бумажке, нагнулся – и разом поднял и то и другое. Перевернув бумажку, уставился на пляшущие перед глазами буквы. Это был договор, который он подписал ужасно давно. Кто-то ярко-красным подчеркнул в нем фразу «Все взрослые в доме». Дима начал разворачивать сверток – и в этот момент за дверью послышался голос матери – глухой, будто бы из-под земли. Дима, вскрикнув, выронил подарок на пол, и тот, развернувшись в воздухе, шлепнулся на дощатый пол.

– Они говорили, что вернут меня через два года, сынок, – сказала мама, и в голосе ее была печаль. Дима слышал, как открывается дверь – но не мог оторвать взгляд от сморщенного куска кожи на полу с бледно-розовыми полосками обескровленных губ. – Но не говорили, что вернут меня целиком…

Дима наконец поднял глаза – и увидел ее, бледную и сухую, с опущенной головой и торчащими во все стороны грязными волосами, скрывающими что-то красное там, где раньше было ее лицо. За ее плечами появлялись другие силуэты, шагнули вперед из темноты – и Димка узнал отчима, и Ваньку, и многих других, кого он когда-то знал. Тех, кому он дал буклет, рекламку или просто ссылку на сайт.

– Подождите. – Дима постарался выдернуть руки из крепких пальцев, но куда уж там. – Я могу привести еще взрослых!

– Сегодня тебе исполнилось восемнадцать. – Мама обвила его шею руками, покрытыми сигаретными ожогами, откинула волосы – и улыбнулась, растягивая синюшные, почти фиолетовые мышцы лица в стороны. – Посмотри на себя. Совсем взрослым стал…

Хлопнула дверь, и в Димкином доме стало тихо. Гудел компьютер. Щелкали сообщения от людей, недоумевающих, почему Димка не заходит в рейд. Шелестел снег за окном, укрывающий множество следов, тянущихся к дырке под домом.

И лишь долетали иногда из-за двери глухие, неприятные звуки проходящего где-то внизу по-настоящему взрослого праздника.

Богдан Гонтарь

Пробуждение

Каждый вечер охотники точили ножи и кормили духов, подливая в костер водку и бросая куски хлеба. Но древние ритуалы, пережившие сами народы, которые их породили, не давали результата – зверя не было. Старые широкие тропы располосовывали горные хребты, но по этим тропам уже давно не ходили бараны. Лишь валялось повсюду высохшее баранье дерьмо, виднелись полустертые отпечатки копыт, встречались редкие деревца с содранной бараньими рогами корой да попадались время от времени оплывшие от дождей заброшенные лежки.

Они переходили с хребта на хребет, кряхтя под тяжестью рюкзаков, матерясь из-за натертых винтовочными ремнями плеч и вскрикивая от боли, когда на исходе дня начинало сводить ноги в очередном подъеме. День за днем, уже полторы недели, они то сваливались по крутым распадкам и руслам ручьев в кишащие мошкой долины, то поднимались по зыбким серым осыпям и протискивались через частоколы скальных останцев к вершинам гор, чтобы сверху часами рассматривать открывавшиеся взору цирки и плато. Смотрели, покуда глаза не начинали болеть от изломанной паутины скальных осколков и унылой бурой палитры замшелых камней.

Вечерами становились на ночлег, стараясь выбирать место повыше, чтобы спастись от мошки и комаров, но насекомые доставали даже на продуваемых всеми ветрами вершинах, и Степану начинало казаться, что в этих горах и нет никого, кроме жужжащего гнуса и их троих. На самом деле Степан уже жалел, что согласился на эту охоту. Барана планомерно выбивали много лет, и теперь все тяжелее было найти достойного трофейного зверя. А уж такого, как просил заказчик, – и в лучшие годы нелегко добывали.

Сюда не вели дороги, не добивала мобильная связь, и даже самые отчаянные туристы редко забредали в такую глушь. Единственной ниточкой, протянувшейся к цивилизации, был спутниковый телефон, и каждый вечер перед сном Басурман звонил по нему в поселок, ютившийся на востоке, где горные хребты обрывались и скатывались в пойму широкой извилистой реки. Басурман выходил из палатки, долго сидел на камнях, раздраженно чесал наползавшую на самые скулы черную бороду, ожидая, пока появится связь, а потом общался с вертолетчиками, которые забросили их в горы и должны были забрать вместе с трофеем:

– Алло! Алло, Михалыч, слышишь меня? Да связь говно. Нет, не нашли пока. Нет. Прогноз какой? Дождь? Когда? Надолго затянет? Твою мать. Не, не надо, мы тут перештормуем. Не. Все нормально. Нет зверя, вообще ничего не видели. Да. Завтра в то же время. Все, спасибо! Семье привет передавай.

А наутро они снова выходили на маршрут, и хребты для них сливались в единое целое, замыкались кругами и опоясывались туманами, превращаясь в серый сумрачный лимб.

Слава охотника бежала впереди Басурмана уже долгие годы, и заказчик, конечно, обратился сперва к нему, вроде как даже лично прилетел из Москвы договариваться. Ну а Басурман уже пришел к Степану с Угаром с предложением присоединиться. Клиент просил найти пятнадцатилетнего барана, шкура нужна была целиком – на чучело. На вопрос Степана, почему сам клиент не желает охотиться, Басурман лишь пожал плечами, мол, хрен их, москвичей, разберет. Наверное, просто чучело закажет у таксидермиста да за границу загонит втридорога. Или у себя поставит. Неважно, главное, что платит.

– Сам я, мужики, не вытяну, – объяснял Басурман со своим странным акцентом, по-птичьи выплевывая слова. – Если и возьму его один, то все равно не утащу целую шкуру с башкой, да припасы, да карабин. И вдвоем тоже рисково – идти далеко придется, поиск долгий будет. Надо втроем. Если найдем барана – один трофей обратно потащит, двое припасы делят. Бабки – об колено, поровну на всех. Вы парни опытные, втроем точно управимся.

Угар-то сразу вписался – молодой, жилистый, как карибу, сил много, круглые сутки может по горам скакать. Оттуда и прозвище, что вся подобная работа – ему лишь шальное развлечение. А вот Степан еще долго раздумывал – и жирком заплыл, да и колени к тридцати пяти уже не те стали, суставы подразбились и ныли на погоду непрестанно. А тут вроде бы и деньги соблазнительные маячили, но шансы на успех призрачные. И вот теперь, когда заканчивались припасы, когда все вымотались и озлобились, а не видать было даже самок с ягнятами, сомнения только крепли. Да и успел Степан подзабыть, каково это – охотиться со старыми компаньонами: уже через три дня начало раздражать буквально все. Десять лет ходил с ними, и каждый год зарекался еще раз идти. А тут пару сезонов отдохнул от скитаний по горам, и вымылось из памяти, какое это испытание. Угару за его вечные непонятные ухмылки и шуточки хотелось прописать в морду, а Басурману – и вовсе по горлу полоснуть, в частности за оглушительный раскатистый храп по ночам.

– Я уже и забыл, как эта сволочь рокочет, – ворчал Степан, застегивая перед сном спальник, а Угар лишь скалил зубы в темноте и цыкал языком.

В довершение ко всему, на десятый день Степан почувствовал, что заболел. Он так и сказал товарищам:

– Похоже, амба мне.

Басурман обеспокоенно вскинул бровь:

– Темпер?

– Ну. Кости ажно ломит под вечер. – Степан смахнул со лба крупные бисерины пота.

– Колеса есть?

– Не брал.

– И я не взял, я не болею в горах.

Со слов Басурмана вообще всегда выходило, что он был рожден горами и для гор, и это еще сильнее раздражало Степана. Он скривился, как от зубной боли.

Из-за спины, лениво растягивая слова, подал голос Угар:

– Потерпи до лагеря, у меня там есть таблетки. Выпьешь, водки жахнешь, с утра свежий будешь.

Степан был уверен, что Угар издевательски щерится.

– Дойти еще надо, – пробормотал он в ответ.

К вечеру они спустились с отрогов к реке, рассекавшей на два серо-зеленых ломтя широкую долину. На берегу белели две больших брезентовых палатки – жилая и складская – и отсюда, из базового лагеря, они выходили до этого на поиски на восток, приближаясь к поселку, и на юг, а теперь завершали трехдневный западный маршрут. Угар убежал вперед – расконсервировать лагерь, кипятить воду и накрывать на стол. Степан же лежал на склоне, тяжело дыша и проминая пальцами пульсирующую мышцу на ноге. Рядом курил Басурман, усевшись на валуне.

– Не по годам уже, конечно, эта охота, – пробурчал под нос Степан.

Басурман выпустил в небо струйку дыма:

– Да ну, какие тебе годы. Я в тайге шесть лет прожил безвылазно, и ничего, не разваливаюсь.

– Ай, не гони! Прожил, ага. От ментов шкерился по сопкам возле города. Отсидел бы с большим комфортом.

Басурман лишь пожал плечами. Покосился на чугунные тучи, кравшиеся с юга:

– Ты давай отлежись. Похоже, непогода будет. Угар с тобой посидит, поухаживает. А я на пару дней на север сбегаю на разведку, гляну, что да как.

– Один, что ли? – спросил Степан, и тут же мысленно выругался. Он и так знал ответ.

– Ну а что, – задумчиво тянул Басурман. – Один я всяко быстрее пойду, чем с кем-то из вас. Мне и еды меньше надо, я только перед сном ем. И пройду побольше, и посмотрю получше. Увижу барана – или по рации выйду, или сам за вами мотнусь.

– Как милосердно с твоей стороны.

Басурман лишь гоготнул:

– Ты лучше выздоравливай. Надо будет, и с температурой за трофеем пойдешь.

Ветер трепал палатку, гнул стойки, задувал в печную трубу так, что приходилось распахивать настежь полог, чтобы выпустить дым. В унисон ветру по тенту барабанил картечью дождь. Потолок потек в первый же день, и Степан, стуча зубами и дрожа, помогал Угару натягивать тарп, который то и дело вырывало из рук ветром. Теперь сверху не капало на спальники, но брезентовые стены оставались такими же мокрыми изнутри, и чадящая сутки напролет печка никак не могла высушить палатку. На натянутом шпагате висели сырые вещи без какой-либо надежды просохнуть, а земля под ногами раскисла и превратилась в топкое болото. Угар закидал пол стланиковыми ветками, но и они постепенно погрузились в грязь. Печь топили тоже стлаником – в долине не росло ни единого деревца, зато сплошь и рядом виднелись зеленые колючие кусты. Уже на второй день Угару приходилось бегать за дровами за сотню метров от палатки – стланик сгорал моментально, и Угар рубил его практически безостановочно, лишь отогревая иногда руки над гудящей печкой.

Степан ворочался в мокром насквозь спальном мешке, еле теплом от жара его тела. Вставал он только лишь, чтобы нагреть чайник, да и то пока Угар, почерневший от усталости и злости, не набрал ему сразу три термоса кипятка – газ тоже подходил к концу. Когда Степан порывался помочь товарищу с дровами, тот лишь цыкал языком и говорил:

– Давай-ка лежи. Еще сдохнешь, не дай бог.

И Степан послушно укутывался обратно в спальник.

На третью ночь дождь стих, перешел в морось. Унялся ветер, и Степан лежал в непривычной тишине, слушая, как шелестит растянутый на веревках тарп над крышей и тяжело дышит во сне Угар. Тогда-то и вернулся Басурман.

Он пришел перед рассветом. Тихо расстегнул молнию входа и, еле слышно ступая, зашел в палатку. Первым проснулся Угар и пихнул локтем Степана в бок. Степан сощурился в темноте, пытаясь разглядеть Басурмана, но видел лишь его силуэт, словно среди сумрака палатки разлилось густое чернильное пятно. Степан услышал, как ударился об землю брошенный в угол рюкзак и клацнул затвор карабина.

– Я видел следы, – сказал Басурман. – Самец. Один. За два дня дойдем.

– А самого его видел? – спросил Степан.

В темноте сверкнули зубы – Басурман улыбнулся:

– Мне и не надо. Самец старый. Осторожный. – Скрипнул стул, и вслед за рюкзаком полетели сапоги. – Держится на одном хребте. Там много чаш, переходит из одной в другую. Кормится. Прячется. Мы его возьмем. Выходим к полудню.

Зашуршала одежда. Степан покосился на Угара. Тот пожал плечами. Что-то было не так. Степан не мог понять спросонья, что именно. Тяжелая голова гудела, мысли липли друг к другу, и никак не удавалось ухватить хоть одну из них.

– А чего по рации не вышел?

– Не брала. Далеко отсюда. Хребты закрывают.

Шорох одежды стих, и черный комок отправился вслед за сапогами.

Степан наконец поймал мысль. И от этой мысли ему стало очень неуютно. Настолько, что захотелось поскорее запахнуться с головой в мокрый, вонючий, но такой теплый спальник. Вместо этого он спросил:

– А ты сюда шел ночью? По темноте? – И, словно боясь собственного простого вопроса, добавил: – Или неподалеку дождь пережидал?

Он увидел, как сгорбившийся на стуле Басурман повернул к нему голову.

– Нет. Не пережидал. Я все время шел.

– Ночью?

– Ночью.

Басурман стянул носки и трусы и пошел к выходу из палатки. Прожужжала молния, и Степан увидел, как бледное тело выскользнуло на улицу. Ветер, словно играясь, трепал полог входа, а Степан не мог оторвать взгляд от Басурмана, застывшего у входа и омываемого мелкими дождевыми каплями. Басурман стоял, разведя руки и глядя куда-то вдаль. Глядя на север.

Степан снова проснулся уже под утро. На этот раз от тишины. Нет, все так же моросил дождь, все так же шелестел под ветром тарп, все так же трещала печка. Но эти звуки были словно не естественные, а записанные на пленку, плоские и искусственные. Будто бы, пока Степан спал, звуки тайком соткали полог, за которым укрывалась осязаемая пустота, глубокая и гулкая. От ощущения этой пустоты, всасывающей в себя все пространство вокруг, было тяжело дышать, а в груди разгорался панический жар.

Степан лежал не шевелясь и всматривался в разлившиеся по палатке тени. Он сосредоточился на дыхании, силясь унять молотившее в груди сердце. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Спокойно, спокойно. Вдох. Выдох. Теперь медленнее…

Рядом шмыгнул носом Угар. Степан повернул голову. Угар тоже не спал. Он округлил запавшие глаза, вскинул брови и повел подбородком, указывая за плечо Степану, туда, где лежал Басурман. Степан не стал оборачиваться, лишь кивнул в ответ.

Басурман не храпел. Басурман и был этой пустотой, и от него тянуло холодом, как если бы в его спальнике лежал мокрый стылый камень.

Они уходили все дальше на север. Сначала поднимались вверх по пересохшему ручью, и палатки в долине за спиной становились все меньше и меньше. Басурман шел в полусотне метров впереди, указывая дорогу и осматривая окрестности, а Степан с Угаром плелись поодаль. Точнее, плелся только Степан. Угар шел уверенно, пружинисто, перепрыгивал с камня на камень, быстро перебирал ногами, карабкаясь по осыпям, и помогал забраться товарищу.

Глаза щипало от пота, кровь била молотком в висках, надсадно ухало под ребрами сердце. Степан то и дело останавливался и глядел вверх на зазубренный срез гривки, к которому уверенно карабкалась маленькая фигурка – Басурман ни разу не остановился на отдых.

Вскоре они перевалили через хребет, по пологой седловине перешли на следующий и двинулись под самой гривкой по набитой тропе. Серый скальник под ногами сменился рыжим, тот – снова серым, а хребет все тянулся и тянулся на север, словно длинный узловатый палец, и там, вдалеке, упирался в сизую хмарь неба.

Дождь остался позади. Сквозь серую пелену над головой проглядывало белое солнце, и оно казалось сияющей дырой, ведущей в безрадостный холодный мир. Степан с Угаром крикнули Басурману, чтобы подождал, и остановились переодеться. На вершине дул холодный ветер, но он дул от Басурмана, а не к нему, и можно было переговорить.

– Что с ним, как думаешь? – спросил Степан, стягивая мокрое термобелье и подставляя ветру бледную кожу, вмиг покрывшуюся мурашками.

– Хер его знает, – пожал костлявыми плечами Угар. – Может, колпак потек окончательно.

– Что потек – понятно, нормальные люди по горам ночью не ходят.

– И под дождем голые тоже вряд ли стоят на холодрыге. Надо карабин у него забрать.

– Ага, пойди забери, я посмотрю. – Степан расстегнул рюкзак. – Сука! Носки забыл.

– На, у меня с запасом тут. Ты спроси, может, просто понести ствол? Ну, типа помочь хочешь.

Степан сплюнул под ноги:

– Сам спроси. Я ж еле иду, заподозрит.

Угар кивнул в ответ:

– Пойдем поближе. Сейчас все будет.

Он махнул рукой Басурману, подзывая к себе, и сам пошел навстречу. Степан закинул за спину рюкзак с повязанной поверху курткой и двинулся следом.

– Старый! – крикнул Угар. – Ты не устал все на себе волочь? Дай ствол хоть понесу, передохнёшь.

Басурман, так и не сдвинувшийся с места, лишь покачал головой. Его голос, несмотря на ветер, было слышно очень отчетливо:

– Если увидим барана, надо сразу бить. Я впереди, мне и стрелять. Можешь взять консервы у меня из рюкзака.

Угар неразборчиво ругнулся, но не отступил:

– Ну, увидишь да заляжешь. А мы быстро подскочим. Давай, натирает ведь только!

Басурман не ответил. Он лишь снял с плеча карабин, следом скинул рюкзак, открыл клапан и начал выбрасывать на землю к ногам Угара жестяные банки.

– Свое оружие я несу сам.

И их снова нагнал дождь.

На ночь на одной из безликих седловин разбили маленькую палатку, которую тащил Степан. Снова сменили термобелье, закинули мокрое в ноги и улеглись вплотную друг к другу, слушая стук капель по тенту и бесконечный ветер.

Степан долго не мог уснуть. Он был измотан просто до изнеможения, но сон не шел. В спину даже сквозь каремат и спальник впивались острые камни, а в голове бились мысли, истончившиеся за день, словно галька под волнами прибоя. Что с Басурманом? Почему он не храпит? Почему он почти не говорит? Почему он шел ночью? Как он шел ночью? Что с Басурманом? Почему он не храпит?…

Справа сопел Угар, но по дыханию Степан понимал, что он тоже не спит и ворочает у себя в голове точно такие же мысли, перекидывает их одну через другую и старается прогнать, чтобы уснуть. И боится засыпать.

Слева не доносилось ни звука. Басурман дышал – его спальник еле заметно поднимался и опускался, но дыхания не было слышно. Степану отчего-то представилось на секунду, что тот лежит с открытыми глазами, смотрит в подрагивающую стену палатки. И скалит зубы. Но Степан этого не видел и не мог видеть – Басурман лежал на боку, спиной к нему.

Степан набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Все это херня. Скоро все закончится. Завтра к вечеру, если повезет, они возьмут барана. Край – послезавтра. И все. Останется только вернуться назад, собрать лагерь и вызвать вертушку. И домой. С деньгами. И никакой больше охоты. Никаких гор. Завтра. Или послезавтра.

Слева прожужжала молния – Басурман расстегнул спальник. Зашуршал, выбираясь. Пополз к выходу. Степан скосил глаза вправо и встретился взглядом с Угаром.

Басурман распахнул вход, выскользнул в тамбур. Снова звук расстегивающейся молнии – полез на улицу.

– Поссать пошел, – прошипел Угар.

– Ага.

– Что «ага»? Ствол!

– Что?

– Ствол разряжай!

Степан потянулся к карабину Басурмана и отщелкнул магазин. Дрожащими потными пальцами ссыпал патроны к себе в спальник. Прислушался, но не услышал ничего, кроме дождя и ветра. Примкнул магазин обратно и улегся как ни в чем не бывало.

– В стволе проверил? – шепотом спросил Угар.

– Он не держит патрон в стволе.

– Ты-то откуда знаешь?

– Ну, никогда не держал.

– А сейчас?

– Давай без паранойи.

– Да какая, на хрен, паранойя? Он нас натурально порешить может! Ты не видишь, что ли, что у него фляга засвистела?

– Что-то он долго ссыт.

– Что?

– Долго ссыт, говорю.

– Ну так иди глянь!

– А чего я?

– А кто?

– Ты иди!

– Ну, на хер!

– Сука.

Степану вдруг показалось, будто сквозь шум дождя он услышал шорох снаружи. Буквально в полуметре от своей головы, прямо за тентом. Как будто под чьей-то ступней зашуршали камни. Как будто кто-то присел рядом с палаткой, слушая их разговор.

Где-то вдалеке пророкотал камнепад. Вспыхнула молния. Степан нашарил в темноте и нацепил на лоб фонарик:

– Пойду гляну. Может, заблудился.

Басурмана он увидел, как только выбрался из палатки. Луч света выхватил из темноты бледную фигуру, и Степан не сразу понял, что Басурман абсолютно наг. Он стоял метрах в десяти дальше по хребту, а его одежда лежала разбросанная вокруг и напитывалась дождевой водой, струившейся меж камней. Басурман глядел вдаль, на север, приложив к уху спутниковый телефон. Степан сделал неуверенный шаг к товарищу, поскользнулся на раскисшем мху и замахал руками, пытаясь поймать равновесие.

Басурман обернулся к нему и опустил руку с телефоном. Бледные бескровные губы растянулись в улыбке.

– Ты видишь? – спросил он, перекрикивая дождь и ветер.

– Пошли в палатку! – махнул рукой Степан. – Пойдем, простынешь, идиот!

– Ты видишь? – повторил Басурман и протянул руку вперед, указывая на укутанный мглой хребет.

– Что вижу?

Не надо подходить к нему. Не стоит. Что-то случится. Что-то поганое. Не надо подходить.

Степан двинулся к Басурману, щурясь от капель, летевших в лицо.

– Пошли в палатку, кретин!

Фонарь замигал и потух. На плечи опустилась темнота, рассекаемая струями дождя. Степан сделал еще пару шагов, споткнулся, упал на одно колено, тут же поднялся и обернулся, пытаясь разглядеть в темноте палатку, но тьма обволакивала все вокруг, и Степан едва мог увидеть собственные ладони, поднеся их к лицу. Он заметался и попытался позвать Угара, но из пересохшего от страха горла вышел только нечленораздельный хрип.

Голос Басурмана раздался прямо из-за левого плеча.

– Смотри! – Холодные пальцы обхватили голову Степана и с силой повернули туда, где во мгле угольным пятном вырисовывался тянущийся на север хребет. – Смотри! Ты видишь свет?

И Степан увидел. Он увидел сквозь воду, заливающую глаза, сквозь кромешную пелену ночи, сквозь стену дождя и неразличимые во мраке косматые тучи, свисавшие с небес. Далеко, на самой кромке небосвода, наливалось беззвездной темнотой и пульсировало черное пятно. Оно ширилось, заполоняя горизонт, выпускало ленивые протуберанцы и расползалось на юг, как клякса на листе бумаги. Пустота за пологом ночи, дождя и туч.

И эта пустота сияла.

Степан не мог понять как, но чернота словно светилась изнутри, пронизывая все вокруг лучами, но не давая при этом ни капли света, и ему было больно глядеть на нее, как если бы он пытался сквозь бинокль смотреть на солнце в безоблачный прозрачный день. Сияние заполнило все небо, и уже не было ни туч, ни темноты, ни дождя. Лишь бесконечная сияющая пустота над головой, чужая, далекая и холодная.

– Свет, – сказал Басурман. – Он ответил нам. Он помнит нас. Мы не одни.

Из-за спины выбился луч света и донесся лязг затвора, а вслед за ним и крик Угара:

– Отпусти его! Стрелять буду!

И мир окончательно померк. То ли сам по себе, то ли в голове у Степана.

Степан очнулся в палатке оттого, что его трепал за плечо Угар. Приподнялся на локтях, отбросил накинутый сверху спальник и охнул от холода, охватившего все тело, когда сырая ледяная одежда прилипла к коже.

– Ты в порядке? Давай вставай. Твою мать, только ж выздоровел. – Угар подхватил Степана под локоть и помог сесть.

От этого движения тут же заныли застуженные суставы, и Степан вскрикнул.

– Сколько времени? – спросил он.

– Утро. Семь, – поглядел на часы Угар. – Я тебя еле затащил сюда, извини, что переодеть не смог, сил уже не хватило.

Степан пополз к выходу и выглянул из палатки.

Дождь закончился. Небо над головой было все еще затянуто облаками, но сквозь облака пробивался тихий солнечный свет. Степан поглядел на север. Туда, где ночью разливалось над горами черное сияние.

– Где Басурман?

– Убежал. Я шмальнул, конечно, но не в него. А он деру дал.

– С такими друзьями и врагов не надо. Куда он двинул?

– Извините, не сказал, – язвительно скривился Угар.

Степан выполз наружу. Кряхтя, нагнулся, вытащил из тамбура рюкзак и принялся вытаскивать содержимое:

– Он ночью по спутнику звонил. Может, вертолет вызвал? Пошли на базу.

Угар расхохотался:

– По какому спутнику? Телефон без батареи. Аккумулятор в кейсе у него в рюкзаке.

Степан, хмурясь, выпрямился. Обошел палатку, глядя под ноги. Телефон валялся на земле рядом с одеждой Басурмана. Гнездо аккумулятора пустовало.

– Значит, он ушел дальше на север. Надо за ним. Сворачиваем лагерь.

Угар не ответил и не двинулся с места. Степан оглянулся на него и вопросительно вскинул бровь:

– Чего ждешь?

Угар поднял перед собой ладони в примирительном жесте:

– Ты меня, конечно, извини, но я за этим больным не пойду. Кто знает, что ему в голову стрельнуло и где его теперь искать. Я на такую дичь не подписывался. Я возвращаюсь на базу и тебе советую. Ну его на хрен.

Степан кивнул. Далеко не факт, что Басурман ушел дальше на север. Не факт, что удастся его найти и тем более догнать. Не факт, что его вовсе медведь не сожрал уже.

– И еще, – сказал Угар, – он голый ушел, прикинь. Там жесть, что в башке, по ходу. Вот шмотье его валяется…

Он ответил нам.

…голый дебил сейчас скачет по горам, – продолжал Угар, – а нам его ловить? И где? Это тупо…

Он помнит нас.

…он уже на полпути до города может быть!

Мы не одни.

Степан посмотрел на небо. На гривку, тянувшуюся вдаль и терявшуюся в серой рассветной дымке. На соседние хребты, похожие на обломки костей, торчащие из рассеченной кожи. На Угара, растерянно крутившего смоляной вихор на затылке.

– Он ушел на север, – сказал Степан. – Я иду за ним. Карабин свой возьму, а Басурманов ствол и палатку тащи на лагерь сам.

Он шел по тропе, набитой тысячами бараньих копыт под кромкой хребта. Тропа то уходила вверх, то ныряла вниз, повторяя ломаные изгибы седловин и пиков. Временами сквозь осыпь вырывались наружу изъеденные ветром пальцы скальных останцев, и тогда Степан карабкался по скалам, чтобы не терять время, ища дорогу в обход. Далеко внизу по левую руку зеленела узкая полоса долины, и где-то там, за переплетением стланиковых ветвей, журчал ручей, а за долиной вздымался соседний хребет, такой же серый и бесформенный, как тот, по которому шел Степан. Иногда Степану казалось, что он смотрит на зеркальное отражение своей гривки и вот-вот увидит самого себя там, вдалеке, карабкающегося в очередной подъем.

Солнце достигло зенита, и его свет омывал Степана, грел голову под скатанной шапкой. Тропе не было видно конца, она уходила вдаль, истончаясь и теряясь среди камней и обломков скал, а сами эти камни и обломки складывались в хаотичную мозаику, от которой рябило в глазах. От усталости возникало чувство, будто это не он сейчас шагает по горам, будто не его тело переставляет одну за другой натруженные ноги. Или будто это вовсе и не горы. Будто они появились не из недр самой земли. Будто все вокруг когда-то очень давно упало с неба. Будто кто-то рассыпал эти камни и скалы взмахом гигантской ладони. Рассыпал, чтобы скрыть что-то, таящееся внизу, под покровом земли. Чтобы спрятать что-то от чужих глаз.

С каждым шагом все тяжелее было дышать. Все больнее натирал плечо оружейный ремень. Все сильнее тянул вниз набитый рюкзак. Все жарче горели стертые ступни. Все бледнее и бледнее становились вымывающиеся мысли, прыгавшие где-то в глубине черепной коробки.

Что вообще произошло с Басурманом за эти два дня? Куда он забрел, когда ходил на разведку, и что там увидел? Почему он вернулся таким странным? Что это вообще было прошлой ночью? Действительно ли он пошел на север? Что стало с Басурманом? Почему он не храпел? Каким он вернулся? Что на самом деле изменилось в нем? Куда он пошел? Что на севере? Что с Басурманом? Куда он пошел? Свет. Что там на севере? Где Басурман? Ты видишь свет? Что ждет на севере? Что с Басурманом? Ты видишь свет? Что на севере? Он ответил нам. Что на севере? Мы не одни. Что на севере…

И когда все мысли, что одолевали Степана, сократились до одной короткой мантры, когда слова этой мантры потеряли смысл и стали просто набором букв, когда глаза покраснели и веки опухли от заливавшего их пота, когда пересохшее горло болело от каждого вдоха, когда ток крови заглушил рокот ручья внизу, – тогда Степан увидел первую вещь.

Это был ботинок. Коричневый кожаный ботинок. Мужской. Поношенный, но вполне целый. Он лежал посреди тропы, и вокруг не было никого, кто мог бы его оставить. Ни единого следа. У Басурмана такой обуви не было. Он ушел вообще без обуви.

Степан долго сидел прямо на тропе, курил и разглядывал ботинок. Смотрел, как по потрескавшейся коже ползает одинокая мошка, привлеченная запахом человеческого пота. Когда кончились сигареты, он поднялся, обошел брошенную обувь и продолжил путь.

Метров через сто он наткнулся на второй ботинок. Следом за ним – на куртку, а уже через километр вся тропа была усеяна одеждой так, что не стало видно самой тропы. Брюки, свитера, кроссовки, туфли, женские блузки, футболки, нижнее белье – все многообразие одежды пестрело под игривыми солнечными лучами, сохло на камнях, и уже невозможно было ступить, не поставив ногу на чью-то брошенную вещь.

А потом тропа забрала вверх и перевалила на другую сторону хребта.

Степан уложил рюкзак между камней, скинул карабин, дослал патрон, проверил запасной магазин в кармане и россыпь патронов в другом, вздохнул и крадучись стал подниматься, поминутно прислушиваясь.

Тропа сваливалась с хребта в цирк, окольцованный двумя пологими отрогами. Выходя на хребет, Степан сперва пригнулся, а затем и вовсе пополз по-пластунски, чтобы его силуэт не вырисовывался на фоне неба.

Барана он увидел сразу, как только выполз на вершину. Зверь стоял буквально в нескольких десятках метров ниже по склону, перетаптываясь на набитой лежке. Баран смотрел вниз, куда-то на дно цирка, но Степан и со спины понял, что это тот самый зверь, о котором говорил Басурман. Горделивый, крупный, тонконогий, с широкой грудиной, круглым налитым брюхом и толстой шеей. Оба его рога, покрытые древесной смолой, были обломаны на самом излете витков, но Степан и так видел, что барану по меньшей мере лет пятнадцать. Шкура его, в отличие от сородичей, была не бурой под цвет камня, а темной, как бездонное ночное небо. И на этой шкуре не было видно ни единой мушки, которые обычно кружат вокруг зверей жужжащим назойливым облаком.

Степан осторожно, стараясь не шуметь, подтянул карабин и прижался щекой к прикладу, держа зверя на прицеле. Он ждал, когда баран повернется боком. Рано или поздно он повернется. Наверное, лежал после кормежки и услышал что-то внизу, вот и поднялся. Сейчас успокоится и будет укладываться обратно. Он обязательно повернется.

Баран пошел вниз по склону. Он шагал все быстрее и быстрее, а потом и вовсе перешел на бег и скрылся за складкой спуска. Степан выматерился, вскочил на ноги и побежал следом.

Он остановился на кромке складки, вскинул карабин, пытаясь поймать в прицел скачущего прочь зверя. Закусил губу от напряжения, щелкнул флажком предохранителя. И опустил оружие, не веря собственным глазам.

Внизу были люди. Сотни людей. Они усеивали подножия отрогов, толпились на крутых берегах бегущего с ледника ручья, стояли вплотную на самой шапке ледника – так тесно, что за их телами не был виден снег. Они просто стояли и смотрели вверх, обнаженные и недвижные. Мужчины, женщины, старики, дети – все те, чья одежда осталась лежать на тропе позади Степана.

Степан снова поднял карабин. Подкрутил прицел, настраивая кратность, и навелся на столпившихся внизу. Он переводил прицел от одного лица к другому, и все сильнее хотелось бежать прочь, пока держат ноги, все жарче наливался в паху страх, все сильнее сводило от ужаса ребра.

Люди смотрели на него.

Его отвлек стук копыт о камни. Баран поднимался обратно. Он замер напротив Степана, не дойдя десятка метров, и склонил голову набок, изучая пришельца. Степан медленно перевел ствол на барана. Тот всхрапнул и ударил землю копытом. Мотнул башкой, не сводя глаз с противника. Снова ударил копытом. Фыркнул и склонил голову, выставив вперед выщербленные от множества схваток основания рогов.

Степан выстрелил, и выстрел прокатился по чаше цирка, отражаясь от стен. Зверь сделал неуверенный шаг вперед, а на втором шаге его колени подломились, и он рухнул на землю. Заскреб задними ногами, силясь подняться, но жизнь уже покидала его сквозь рану в грудине. Баран завалился на бок, из пасти тонкой темной струйкой полилась кровь, и он покатился вниз по склону. В наступившей тишине слышались лишь шуршание оползающей вслед за телом осыпи и перестук рогов о камни.

Степан снова перевел прицел на людей внизу.

Сотни пар глаз смотрели на него. Безучастно. Безразлично.

Небо остановило свой бег над котловиной цирка. Голубой полог побледнел, словно на выцветшей фотокарточке, и за ним вытянулась в спираль воющая бездна.

Сотни ртов раскрылись, и недвижный воздух раскололся от единого голоса:

– ОТВЕТЬ. ТЫ ВИДИШЬ?

И люди двинулись вверх по склону – туда, где стоял Степан. Они делали первые шаги неуверенно, словно только учились ходить. Они спотыкались, падали на острые камни, и камни окрашивались вишневым. Никто не помогал упавшим подняться, но они сами вставали на ноги и продолжали карабкаться вверх. Они карабкались все быстрее и быстрее, как будто их тела вспоминали нечто давно забытое и погребенное под годами неподвижности и бездействия. Как будто они проснулись после долгого, векового сна. Степан бросился прочь.

– ТЫ ВИДИШЬ МЕНЯ? – билось в стенах цирка эхо. – Я ЗДЕСЬ. Я ЖДУ.

Он бежал по тропе, по которой шел сюда утром, спотыкаясь и путаясь в брошенных вещах, а из-за хребта слышался грохот осыпающихся камней. Степан достиг первого скального отрога, где обрывалась тропа, полез наверх, обдирая ладони об острые края трещин, и, забравшись на широкий уступ, обернулся.

Волна обнаженных людских тел вспенилась на гривке и, не успев остановиться, обрушилась вниз. Люди падали и катились, раскраивая черепа и ломая кости. На первых упавших валились следующие, а на них новые и новые, и этот снежный ком нарастал и катился вниз, только набирая скорость. Люди перемешивались, перемалывались в этой давке, и к подножию сползали уже не отдельные изломанные тела, а розово-белая мешанина из того, что когда-то было людьми. Никто из них не издал ни звука, и эхо доносило лишь влажные удары, хруст костей и треск лопающихся сухожилий. Немногие выжившие бились в последних судорогах, силясь подняться, но тут же скрывались под валом новых тел.

Степан сидел и смотрел, как склон усеивается трупами, и чувствовал, как внутри начинает дрожать и вибрировать зарождающийся смех.

Небо над ним вытянулось в глубину, свернулось спиралью, и в центре этой спирали пульсировала темнота.

Сотни глоток издали восторженный вой:

– Я ЗДЕСЬ, ОТЕЦ. Я ЖДУ. Я ПРОБУДИЛСЯ.

Те, кто шел следом за первой волной, выскочили на тропу и бросились по ней вслед за Степаном. Их ступни, изрезанные скальником, оставляли красные следы, и вскоре вся тропа под их ногами окрасилась в багровый. Они приближались, и Степан вскинул карабин, уже не понимая, что и зачем он делает.

Первый выстрел сразил бегущего впереди мужчину, сплошь покрытого синими татуировками, того отбросило назад, под ноги остальным, и остальные втоптали его в камни. Вторым выстрелом Степан попал в ногу толстой женщине с всклокоченными волосами, и та, нелепо взмахнув руками, свалилась с тропы, заколыхалась, перекатываясь, и ее голова раскололась от удара о камень ниже по склону. Третий выстрел выбил затылок парнишке лет пятнадцати, и его худосочное тело просто столкнули вниз. Ни один из бегущих не замедлил шаг.

Еще один выстрел. Еще. Плечо заныло от отдачи. Сколько патронов в магазине? Щелчок. Кончились. Запасной, где запасной? Лязг затвора. Выстрел. Что с ушами? Гудит. По щеке бежит горячее. Выстрел. Заклинило. Падла! Да заряжайся ты, сука! Выстрел! Еще два патрона, и все. Останется только россыпь. Успею зарядить? Не успею. Выстрел!

Мимо пролетела тень. Следом за ней еще одна. Снизу один за другим донеслись два глухих шлепка. Степан поднял голову. Не все пошли по тропе. Часть людей двинулась по хребту, и теперь они ползли вниз по отвесной скале к уступу, на котором сидел Степан. Еще один человек сорвался со скалы и, падая, размозжил голову о край уступа.

Степан дрожащими руками вдавил приклад в плечо. Волна докатилась до скалы, и первые ряды уже начали карабкаться вверх. Еще два выстрела, и два бледных тела скатились вниз. Первые преследователи замедлились, но по их спинам уже карабкались те, кто шел позади.

Степан закинул карабин за спину и бросился дальше по уступу, пытаясь одновременно потными пальцами набить патроны в опустевший магазин. Оглянувшись, он увидел, как наверху среди бледной паутины тел, опутавшей склон, мелькнуло лицо Басурмана, и окончательно потерял над собой контроль. Животный ужас, до этого сковывавший его разум и тело, схлынул, уступив место горячей ярости. Он отбросил магазин, отвел затвор, загнал патрон в ствол и вскинул карабин. В сетке прицела тут же появилось знакомое лицо, пустое и безжизненное, вперившееся черными глазами в Степана. Степан взревел и не услышал собственный выстрел.

Пуля ударила рядом с Басурманом. Степан взвыл от бессильной злобы, но тут же осекся, услышав новый звук. Это был даже не столько звук, сколько тонкое, на самой грани восприятия, ощущение. Где-то под ногами, под серой каменной толщей утекал песок.

Ярость вновь сменилась страхом, горячая удушливая пелена сжалась до размеров комка в животе, и этот комок враз остыл и покрылся ледяной коркой. Скала осыпалась.

Степан бросился прочь, уже не думая о преследователях. Шорох песка усиливался, камень под ногами дрожал, и в глубине скальных трещин уже были видны стремительные серые ручейки.

Уступ сузился и оборвался, и Степан, не замедляя бег, прыгнул вперед, туда, где из-под карниза вновь выныривала тропа. Приземлился на ноги, и правое колено полыхнуло болью. Степан вскрикнул, но тут же заковылял вперед, опираясь на ствол карабина. К шороху за спиной добавился скрежет ползущих вслед за песком скальных обломков, а потом эти неуверенные звуки исчезли, поглощенные оглушающим рокотом камнепада. Степан обернулся и увидел, как вся скала, закрывавшая полнеба, поползла вниз по склону, обваливаясь и осыпаясь. Огромные блоки отслаивались от стен вместе с повисшими на них людьми и плыли вниз среди стремнины из камней и песка. Сверху на них рушились новые и новые обломки, погребая под собой тех, кто шел вслед за Степаном, а потом все исчезло в облаке пыли. Степан неожиданно для самого себя тонко хихикнул и уселся на тропу, завороженно глядя, как поднимаются в небо серые клубы.

Когда пыль осела, воспаленным глазам Степана предстала лишь широкая морена, протянувшаяся языком аж до самого ручья далеко в долине. Он еще посидел, всматриваясь в мешанину камней, но нигде не увидел ни следа человека. На краткий миг ему показалось, будто вдалеке среди серой палитры виднеется белая рука. Он глянул в прицел и понял, что ошибся. Тогда Степан равнодушно пожал плечами, встал и похромал к базовому лагерю.

Он шел, глядя под ноги и используя карабин как костыль. Озадаченные куропатки, пролетавшие мимо, смотрели на странного человека, бормочущего что-то себе под нос, и тревожно перекликались в вечернем небе. Степан не обращал на них внимания. Когда день сменился ночью, а та – серым рассветным сумраком, впереди на тропе показался человеческий силуэт, и до ушей донесся голос Угара:

– Степан! Ты жив? Слава богу! Я думал, накрыло тебя! Грохот стоял, аж на лагере слышно было! Я пытался вертушку вызвать, но трубку никто не взял. Звонил ментам и в МЧС поселковый, но там тоже глухо.

Степан тихонько прыснул. Весь поселок сейчас лежал далеко у него за спиной, погребенный камнепадом, но Угар не мог этого знать.

– Ты Басурмана видел? Сам цел? – Угар остановился, в его голосе послышались тревожные нотки. – Степан? Ты чего?

Вместо ответа Степан сделал еще несколько шагов, вскинул оружие и выстрелил Угару в голову. Передернул затвор, разряжая, и пошел дальше. Он перешагнул через Угара и двинулся на юг навстречу разгорающемуся дню.

Степан долго сидел за палаткой на берегу реки, глядел в темные воды, а над головой в зияющей бездне одна за другой загорались далекие ледяные звезды и складывались в неведомые, неизвестные созвездия. Он смотрел в воду и видел те недосягаемые глубины, что открылись его взору в небесах позапрошлой ночью. Те, что мерцали сейчас у него над головой. Теперь он глядел в них без страха, потому что нет смысла бояться того, что любит тебя. Того, для кого ты лишь дитя, заплутавшее в темноте, которую по ошибке принимаешь за жизнь. Степан силился вспомнить своих друзей, но их лица оплывали и выцветали в его голове. Остатками разума он желал, чтобы Басурман или Угар вышли из палатки и позвали его по имени, но он и сам уже не помнил собственного имени, а потом и это желание ослабело и убежало вниз по течению.

Справа раздался стук копыт. Баран склонился над водой и долго пил, задумчиво шевеля губами после каждого глотка. Шерсть на груди его блестела там, куда ударила пуля. Баран поднял глаза на Степана, и во взгляде его клубилась та же пустота, сошедшая с небес. Глаза барана показывали Степану те же картины, что и пенящаяся у берегов вода. Степан видел, как баран, ковыряя копытом землю в бесплодных попытках добраться до воды, откопал то, что давно спало, погребенное под камнями, упавшими с неба. Видел, как зверь вышел среди бела дня в поселок и шел по улицам, а люди бросали свои дела и шли вслед за ним. Видел, как все они поднимались за бараном в горы, бросая одежду и преклоняя колени перед тем, что стояло неизмеримо выше всего людского и было старее космоса. Видел, как пробудившиеся люди молили того, кто надел личину зверя и вел их за собой, принять их в свои объятия. Видел, как вышел к ним Басурман и как он бежал обратно, неся в себе частицу увиденного. Слышал хор голосов, говоривший с Басурманом по спутниковому с отсоединенной батареей и по выключенной рации.

За спиной рокотали горы, осыпаясь и оползая в долины. Хребет за хребтом, отрог за отрогом, они сбрасывали песок, камни и скалы, обнажая белую пульсирующую кожу. Под бескрайним бледным пространством бугрилась плоть, пробуждаясь ото сна. В долинах вспучивалась и расползалась влажными ломтями земля, а в образовавшихся разломах распахивались бездонные рты, и из этих ртов лился единый голос, взывавший к отцу.

Степан смотрел, как воды реки темнели и отблескивали красным в лунном свете, а пена все сильнее взбивалась и пузырилась между камней. Он склонился над потоком, зачерпнул ладонью и омыл лицо горячей соленой жидкостью. Баран одобрительно кивнул головой. Степан встал, скинул с себя одежду, бросил подальше ботинки и, тихо смеясь от радости, пошел туда, где на белой плоти проснувшихся гор один за другим открывались и вперялись в отчее небо подслеповатые, отвыкшие смотреть глаза, а небо холодило плоть ласковым сиянием, убаюкивая и успокаивая. Степан шел к горам, и бездна наверху видела его лучезарную улыбку. Его ждали. О нем помнили. Его любили.

Примечания

1

Масса расплавленного в печи металла.

Content

Истории Ворона

Ворон говорит (предисловие)

Евгений Шиков Цап-цап

1. Остановка

2. Жданово

3. Плотина

4. Болото

5. Дорога

Эпилог

Дмитрий Тихонов Варина Вера

Оксана Ветловская Дела семейные

Максим Кабир Море, полное звезд

Дмитрий Костюкевич Снегири

Дмитрий Лазарев, Кирилл Малеев Сверлящие

Вадим Громов Шестиэтажка

Иван Белов Голос мертвого леса

Дмитрий Тихонов, Богдан Гонтарь Гнилые

Герман Шендеров Симфония Шоа

Олег Кожин Среди дождя

Дмитрий Витер Банкомат

Оксана Ветловская Третья смена

Дмитрий Костюкевич, Евгений Абрамович Замок в лесу

Евгений Шиков Родительстан

Богдан Гонтарь Пробуждение

Примечания