Вадим Калашов

Хольмганг

Мужской клуб

Историческая авантюра

© Калашов В., 2019

© ИК «Крылов», 2019

Книга рекомендована для чтения лицам старше 16 лет.

Хольмганг

Сколько их будет?

– Четверо.

– А нас?

– Тоже четверо. Это будет честный хольмганг. Хольмганг, о котором сложат легенды. После того, как в пучине вод погиб Атли Чёрный, их семья потеряла больше, чем если бы в Валгаллу отправился целый хирд воинов, но даже без него Чёрные братья очень сильны. Первым достанет оружие Марви Человек-гора, муж невиданного роста и неслыханной силы. Что, шагая пешим сквозь строй конников, задевает своим плечом плечи наездников. Люди, познавшие мощь его секиры «Змея Севера», никому и никогда не смогут рассказать об этом.

– Ты ошибся, старик. Ведьма Севера – имя секиры Человека-горы, а Змея Горя – имя копья его брата Ваги Острослова. И не утруждай себя рассказом о людях, которых я когда-то знал лично. Если вызов явлен всем братьям, то на хольмганг явятся и Торальф Ловкий со свои мечом Убийца Кольчуг, и даже самый младший из воинов этого славного рода, сам Адилс Непобедимый, что живёт на свете всего двадцать лет и два года, но уже успел заслужить прозвище, которого никогда не получал ни один из Чёрных братьев. Этот молодой, но умелый боец сражается двумя мечами сразу и чужд суеверий старых хирдманов – он не боится поручить жизнь новым клинкам, тем, что не только рубят, но и колют.

– Не таким уж новым. Как ты уже знаешь, бо льшую часть жизни я провёл в других землях и явился в страну предков лишь только отдать душу Одину. Я служил в букелларии не последнего полководца Империи. Он был из людей, которых жители стольного града называют «учёными». Когда дети северных фиордов затеяли спор о новых и старых мечах, их полководец сказал, что в мире Мессии (так они называют своего бога) нет ничего нового, а есть только хорошо забытое старое. И в доказательство показал несколько мечей из собственной коллекции. Этими клинками можно и рубить, и колоть, и их использовали легионеры Вечного города, чтобы…

– Подожди, старик. Я не был в Империи, но видел собрания знатных конунгов. Мечи Вечного города не достигают и локтя в длину и бесполезны в драке… Почему ты смеёшься, старик? Клянусь копьём Одина, что, невзирая на моё уважение к твоим сединам, заставлю тебя проглотить твой мерзкий язык, если ты не объяснишь причину, по которой твои губы расплылись в беззубой улыбке!

– Извини, я не хотел тебя обидеть. Просто Вечный город существовал не один век, и легионер эпохи первых сыновей приёмыша Великой волчицы был вооружён совсем не так, как легионер последних дней Аппиевой дороги. Те мечи, что видел ты, не так уж бесполезны, если сражаться в манере пехотинцев Вечного города. Но после знакомства с дикими племенами лесов и болот легионеры сменили клинки на более длинные. И я не говорил, что те клинки, о которых упоминал наш военачальник, точный слепок тех, что куют новые кузнецы. Я лишь говорил, что сама идея совместить рубящий и колющий клинок не нова.

– Хорошо. Я верю, что в твоём смехе не было желания оскорбить меня, и готов слушать дальше. Кто ещё выйдет против Чёрных братьев?

– Славные воины. Люди, с которыми не стыдно ни одержать победу, ни вместе отправиться на пир к Одину.

– Это описание подходит почти каждому сыну северных фиордов. Или ты скажешь больше, чем сказал, или я скажу «нет». Почему ты так долго молчишь? Только что ты трещал языком, как сын пронырливого Локки, а сейчас стал сумрачным, как чёрный тролль. Или тебе есть, что скрывать?..

– Да, пожалуй, ты прав. Всё равно вы бы познакомились на корабле. С тобой в команде будут люди разных племен Севера, и каждый из этих воинов не знаком с другим, хотя многие встречали имена друг друга в сагах. Марви Человек-гора не столь уж хорош, как говорят. Он умеет внушить ужас своим великанским ростом и дикой силой, но воин, не знающий страха, обнаружит, что старший Чёрный брат машет секирой не так быстро, чтобы совсем невозможно было уйти из-под её разящего лезвия.

– Страх не равен трусости, он – первопричина осторожности, а старики учат, что осторожность – друг хорошего воина. Только избравшие тропу берсеркера не знают ни осторожности, ни страха.

– Ты угадал. В племени датов я нашёл Марви достойного противника, берсеркера по имени Эрик и по прозвищу Одержимый. Тебе незнаком этот боец?

– Нет. Тропа берсеркера – тропа славы, но уж больно она коротка. На войне, если плохой конунг завёл бойцов в окружение, берсеркеры помогают выжить ощетинившемуся копьями против моря врагов хирду, но ценой собственной гибели. Вырвавшись из-за стены щитов, они взламывают боевые порядки противника, чтобы мы смогли даже меньшим числом задавить вражью пехоту, но сколько остаётся после этого в живых берсеркеров, а сколько простых хирдманов? Я ещё не продолжил род, чтобы согласиться принять эту участь. Берсеркеры живут славно, но недолго, и я не удивлён, что не знаком с твоим Эриком Одержимым.

– О нём есть пара саг, но поют их пока только скальды с островов датов.

– Постой, а как ты уговорил его выступить в хольмганге?.. Берсеркеры не любят поединков на малых островах и предпочитают гибнуть на Большой Земле. Эти служители безумных напитков и пожиратели шалых трав принимают тяжкое бремя ради счастья племени, а какая польза датам от хольмганга с Чёрными братьями?

– Разве не главное, чтобы он оказался достойным бойцом? Вспомни легенду о гноме, что захотел стать равным самому Тору, и не стремись узнать все тайны.

– Хорошо. Ничего не знаю об Эрике Одержимом, но верю тебе, что он славный воин. А кто сразится с копьём Ваги Острослова? Ваги хоть и владеет прямым оружием, но мысли его кривы и туманны, а язык ранит больнее зазубренной стрелы. Он хитёр как лиса, которой опалили хвост, и справиться с ним будет тяжелей, чем с его мощным, но не слишком умным старшим братом.

– Не беспокойся. В этот раз Ваги не сумеет обмануть бдительность противника злыми словами. Бродячий скальд Флоси Среброголосый носит меж зубов не менее острый язык. Он…

– Не продолжай. О Флоси из племени свейнов нет нужды много говорить, ибо одно это имя говорит само за себя! Свейны, как ты знаешь, держат в данниках племена карелов. Сейчас карелы – слабый народ, но некогда их предки, как я слышал, могли песнями сворачивать горы и осушать реки, побеждать великанов и укрощать чудовищ. Не знаешь ли ты, старик: правда то, что мать-карелка передала Флоси часть той чудодейственной силы, и теперь его голос подобен серебряному ручью в чаще волшебного леса?

– Не знаю. Но знаю, что если он выживет в хольмганге, что не вызовет моего удивления, ибо как все хорошие скальды железом Флоси сразил не меньше врагов, чем словом, то именно он сложит сагу о победе над Чёрными братьями. И это ещё одна причина согласиться на моё предложение. Ведь ты же хочешь попасть в сагу самого Флоси Среброголосого?

– О Флоси больше не будем. Я даже не спрашиваю, как ты уговорил его выйти на хольмганг против тех, про кого он сочинил несколько песен. Но кто будет моим третьим собратом по поединку?

– Гуннар Поединщик из Страны Льдов.

– О!.. Про этого воина я не буду тебя спрашивать, потому что доподлинно знаю – Гуннар после службы в варяжской страже Империи полюбил сверх меры нежных женщин и хорошие вина. С каждым днём его душа требует всё больше и первых, и вторых, поэтому за кусок золота он будет драться с кем угодно и когда угодно. «Хольмгангер» или «хольмгангман» зовут таких людей в моём племени и во многих соседних. Людей, что тропе честного разбоя и великой войны предпочли дорогу поединков по правилам. Я помню его, хотя он вряд ли узнает меня. Хм, не люблю этого человека, но ради Флоси Среброголосого готов простить соседство с Гуннаром Поединщиком. Но я не понял: зачем тебе я? Уж не собираешься ли ты меня выставить на бой с самим Адилсом Непобедимым?!.. Клянусь молотом Тора, что не боюсь Адилса, но… я же ещё не продолжил род.

– Почему ты думаешь, что не справишься с Адилсом Непобедимым? Разве это не ты ещё мальчиком отличился в настоящем бою, пока Адилс оттачивал мастерство в дружеских поединках? Разве это не ты проливал кровь в стране Шарлеманя, когда Адилс перешёл от дружеских поединков к хольмгангам?

– Адилс тоже был на настоящей войне.

– Всего один раз, не считая отражения нашествия. А сколько раз воевал ты? А если ещё и вспомнить, что вы почти ровесники.

– Законы хольмганга – это законы хольмганга. Когда ярлы и конунги северных фиордов воюют между собой, мы иногда дерёмся по правилам поединков на малых островах, но я больше принимал участие в набегах на чужие народы, где правило одно: убивать, пока не убили тебя… Нет, я не смогу быть достойным противником. Я столь редко обнажал меч на хольмганге, что почти забыл его правила, а Адилс дерётся только так. Нет, старик. Самому свирепому медведю густых лесов не видать успеха в схватке с медведем вечных льдов, лучший волк чёрной стаи всегда одолеет лучшего волка серой, и силам каждого воина есть свой предел. Ты ошибся. Или отложи хольмганг на несколько лет, пока я не найду достойную женщину и не зачну сына, или уходи из земли северных русов и больше не возвращайся. Я – не тот, кто тебе нужен.

Олаф дал понять, что сказал последнее слово, но старик не спешил уходить. Олафу было неприятно, что он так и не назвал ни имени, ни племени, словно за долгие годы службы в войсках Империи забыл и первое, и второе. Впрочем, молодой рус уже разгадал тайну этого человека. Но не спешил открывать то, что подсказала привычка вслушиваться в слова. Несколько раз подобная зоркость уха спасала Олафу жизнь, а обыкновение до поры до времени ничего не говорить о своих подозрениях помогло спастись и друзьям.

Старик пригладил длинную бороду, смерил крепкую молодую фигуру Олафа хитрым взглядом и сказал:

– И всё-таки ты примешь участие в этом хольмганге.

Такая уверенность не понравилась Олафу. Он не рабских кровей, чтобы позволять собой распоряжаться кому бы то ни было. За такое отношение молодой викинг мог изувечить любого. Но в этот раз Олаф из племени Рус ответил словами. Он дал понять старику, что знает часть его тайны, но не раскрыл, что ему известно всё. Или почти всё.

– Старик, это твоя месть. Да, ты слишком дряхл, чтобы драться самому, и не имеешь ни любящего сына, ни молодого брата, ни верного друга, чтобы кто-то вступился за тебя, а потому ищешь бойцов, способных одолеть Марви и его стаю в честном хольмганге. Ты не назвал своего племени, но.

Олаф чуть было не проговорился, но вовремя взял себя в руки.

– …, судя по тому, что бой на малом острове ты предпочёл большой войне, начинать эту большую войну за твою обиду некому. Твоё племя или погибло в междоусобной резне, пока ты служил в букелларии великого полководца, или слишком малочисленно, чтобы затевать свару. Или… ты просто сам не хочешь большой войны?.. Не хочешь потому, что любишь родные фиорды больше жизни?..

От былой самоуверенности незнакомого старика не осталось и следа. Теперь настал черёд молодого викинга хитро посматривать и довольно посмеиваться.

– Я ни разу не был в Империи, унаследовавшей славу и величие Вечного города, но знаю, что там человеку с твоей проблемой и твоими возможностями было бы проще. Стольный град, как его называют имперцы, или Миклагар – великий город, как зовём его мы, полон людей, готовых за сотню монет вонзить кинжал в любую спину. Даже дорогого друга они убьют, если дорого заплатить. Но в стране северных фиордов нет наёмных убийц, и даже не потому, что убить человека исподтишка легче в шумном городе, чем среди голых скал, а потому что за смерть одного здесь истребляют целое племя. Но ни одно племя не посмеет совершить набег мести, если их воин погиб в честном хольмганге.

Олаф сделал паузу, чтобы насладится триумфом, и закончил мысль.

– Будь ты помоложе, я бы презирал тебя – человека, что пользуется чужими клинками ради личной мести. Но ты слабый старик, и поэтому я не стану осуждать твои мечты, хоть и помогать им осуществляться у меня нет никакого желания. Не знаю, чем и как тебя оскорбили Чёрные братья, но в твоём хольмганге не зазвенит мой меч.

– А если я тебе всё расскажу… – начал было старик.

– Мне всё равно, – не дал закончить молодой викинг. – Я тебя не знаю. Ты человек не моего рода и даже не моего племени. Да, ты нашёл в Стране Льдов одного бывалого поединщика, готового драться за деньги, и сумел убедить Флоси в том, что для его репутации будет позором, если мотив для этой саги перехватит другой скальд. Не знаю точно, как ты уговорил выйти против Человека-горы Эрика Одержимого, ибо тот, кто сходит с ума на поле битвы, умеет рассуждать здраво в мирное время и трижды подумает, прежде чем идти на бой с помесью человека и великана, но вероятно… ты ему предложил удовольствие, от которого не может отказаться тот, чьи зрачки всегда расширены, а сердце бьётся, будто зверь, надетый на копьё. Какая-нибудь новая шалая трава или необычный гриб безумия?.. Ведь берсеркеры знают толк в развлечениях, уводящих человека в мир иной раньше срока. А?.. Я ведь верно сказал, старик?

Губы незнакомца затряслись, брови поползли вверх, а глаза вылезли из орбит. На мгновение он стал похож на ожившего идола, а потом снова стал человеком. Человеком, которого вывели из себя.

– Ты прав, Олаф-рус! Клянусь… могучими асами, прав! Не знаю, кто тебя научил читать мысли, не знаю, какими чёрными колдунами были твои предки, но надеюсь, что они не только передали тебе тёмные знания, но и научили хорошо биться! Тебе потребуются все твои навыки, потому что Адилс Непобедимый сражается серьёзно! Если ты не потеряешь умения читать мысли, когда младший из Чёрных братьев обнажит свои смертоносные мечи, то это будет последний хольмганг молодого поединщика! Только теперь я вижу, что не ошибся в выборе! Клянусь Северным морем, ты будешь сражаться в моём хольмганге!

Олаф нахмурился. Опять незнакомец принимает решение за него.

– Ты слишком долго жил вдали от родных скал и верно забыл, что среди детей северных фиордов нет рабов! Как ты смеешь говорить, что я буду биться в твоём хольмганге, когда я уже ответил отказом?! Или ты вздумал мне угрожать?

Олаф расправил плечи и, не спуская глаз с незнакомца, одним движением развязал «ремешок благоразумия», что соединяет в землях викингов рукоятку меча и верх ножен, дабы люди не срубали друг другу головы там, где достаточно тычка в зубы или хорошей оплеухи. Этот ремешок можно порвать, но достаточно сильным рывком, не таким, каким обычно вынимают меч. А для того чтобы сбросить с глаз пелену гнева или пьяного угара, толкающего на необдуманные убийства, благоразумному воину достаточно буквально одного мгновения. Эту короткую паузу и даёт «волшебный» ремешок. Не будь подобного приспособления, дети северных фиордов, вместо того, чтобы сеять ужас среди прибрежных народов, давно бы перебили друг друга. Или бы переняли мерзкие сердцу свободного человека обычаи других стран, где люди, входя в трактир, отдают оружие слуге трактирщика.

Как нельзя быть свободным, не обладая никаким оружием, чтобы эту свободу защитить, так, став хозяином оружия, с ним можно расставаться лишь перед омовением. Люди, которые не берут клинок на пиры, справедливо опасаясь, что в пьяном бреду могут убить того, кого не хотели убивать, наносят такую обиду своему мечу, которую он рано или поздно припомнит. Хороший меч – лучший друг хорошего воина, и справедливо назовут лицемером того, кто надеется на друга на поле брани, но отказывает ему в праве присутствовать на торжестве в честь победы.

Олаф-рус надеялся, когда станет старше, научиться обходится без «ремешка благоразумия». Он знал, что седые воины ничего не привязывают к рукояткам мечей. Разве что тот, кто имел дело со злыми кочевниками, в подражание им приделает к навершию петлю под названием темляк, дабы не потерять оружия, если враг выбьет его из рук. Но «ремешками благоразумия» они не пользуются никогда, потому что не теряют разум даже после самых обидных слов или после семи кружек самого крепкого вина.

Олаф-рус знал, что если доживёт до их лет, станет таким же благоразумным, но сейчас он был молод и потому пользовался ремешком.

Жест молодого викинга для любого человека, знакомого с назначением этого, на первый взгляд странного приспособления, был бы предупреждением о приближающейся опасности. Но старик словно забыл за сорок лет службы в Империи все обычаи родной земли и смотрел на Олафа всё тем же дерзким и наглым взором. Олаф знал причину, по которой незнакомец не воспринял всерьёз его жест. Поэтому сразу не обнажил меч, а попытался уговорить старика по-хорошему.

– Ты угрожаешь мне потому, что где-то затаился твой драккар. Но не забывай, пятьсот русов сушат рыбу и чинят вёсла ещё ближе.

Незнакомец засмеялся. Олаф, глядя на его трясущийся беззубый рот, с трудом боролся с желанием разрубить седую голову надвое.

– Вижу, колдовская кровь не так сильна в тебе, чтобы ты читал мысли любого человека в любое время, – сказал старик, насмеявшись, – я так уверенно говорю, что ты будешь драться в моём хольмганге, потому что у меня есть, чем тебя завлечь.

– Ну, тогда говори, – разрешил Олаф, – только предупреждаю сразу: деньги мне не нужны. Если бы я искал удовольствий, что можно купить на золото и серебро, то уехал бы служить нашему конунгу из страны словенов. Туда уже переселилась половина русоволосых викингов. Но я не такой.

– Я знаю, что ты не такой, – улыбнулся старик, – поэтому подготовил тебе подарок, достойный настоящего воина.

Он, наконец, развернул свёрток, который уже давно привлекал внимание молодого викинга. В свёртке оказалась кольчуга неописуемой красоты.

Старик повесил кольчугу на невысокое дерево, распяв её рукава на ветках, и отошёл в сторону – полюбоваться творением неизвестного оружейника и дать возможность Олафу оценить награду.

– Это серебро? – спустя некоторое время спросил Олаф.

– Серебро сверху. Внутри настоящая сталь. Сталь держит удар, серебро бережёт от влаги, – довольно ответил старик.

Олаф вспомнил самое печальное зрелище, какое может увидеть глаз воина – доспех, тронутый ржавчиной – и кивнул. Да, для тех, кто сражается и на суше и на море, такие кольчуги – подарок судьбы.

Но кое-какие вопросы молодого руса пока оставались без ответа.

– В той части мира, которую я знаю, не носят такое облачение. Из каких земель твоя кольчуга?

– Из стран, где ты никогда не был. Где песка больше, чем воды. Она вышла из кузницы великого мастера.

Олаф мысленно надел кольчугу на себя и, представив, как это нелепо будет выглядеть, спросил:

– Не кажется ли тебе, что воин сурового Севера смотрится странно в доспехах с далёкого Юга?

Незнакомец помотал головой.

– Сверху ты наденешь кожаную рубаху, что хранила твоё тело и руки до локтей в последних боях. С ней ты всегда будешь выглядеть как северный воин, и даже закрытые южной кольчугой предплечья не сделают тебя смешным.

Олаф молчал. Хорошая кольчуга или панцирь, ламеллярный доспех из Империи или чешуйчатый из страны, которой правит потомок Шарлеманя – вот то, о чём он уже давно мечтал.

Он рано начал дорогу воина и потому, ещё будучи мальчиком, смог заказать у хорошего кузнеца под свою руку меч. Став старше, заработал в жестоких боях шлем с наносником. Позднее у него появился доспех из особым образом обработанной кожи в форме рубахи с короткими рукавами. Но молодой рус знал: чтобы уверенно чувствовать себя в любом самом страшном бою, этого мало.

Только глупые крестьяне прибрежных народов – люди, на которых викинги смотрят как пастух на стадо овец, – считают, что половина их врагов не надевает доспехов потому, что колдовские чары хранят их тело надёжнее самых крепких кольчуг. Только не знающие искусства боя горожане Империи думают, что хорошие воины не нуждаются в доспехах, потому как боевой опыт и навык защиты надёжнее железных панцирей. И только сами дети северных фиордов знают, каким надо быть умелым воином, чтобы драться без кольчуги, и насколько понижает требования к мастерству добротный панцирь.

Лишь человек, вошедший в раж берсеркера, способен сбросить добровольно кольчугу перед смертельной битвой. А кто хочет не только много убивать, но и сам не стать убитым, тот не поленится присовокупить к кольчуге ещё и кожаную рубаху.

Олаф гладил покрытые серебром стальные кольца и удивлялся, насколько они маленькие и насколько точно подогнаны друг к другу. А старик, будто Локки-искуситель, подбивающий на состязание с самим Тором хвастливого гнома, шептал ему в ухо:

– Смотри, как она блестит на солнце! А теперь представь, как она будет смотреться при свете Луны! На фоне твоей кожаной рубахи предплечья будут словно сотканы из воздуха. Ты видишь, её будет тяжело прорубить, и ты знаешь, что такую плотную ковку нелегко проколоть. Выйди на мой хольмганг, и она будет твоей. Откажись от хольмганга, и она достанется другому. Адилс Непобедимый сражается двумя мечами. Второй меч я вручу тебе на время хольмганга, и он останется у тебя насовсем, если ты выступишь достойно. Для того клинка, который ждёт своего хозяина на моём корабле, у меня нет слов. Лишь скальд, равный Флоси Среброголосому, в чью сагу у тебя есть прекрасная возможность попасть, может найти достойные этого чудесного меча фразы.

– У Адилса Непобедимого тоже неплохие доспехи, – медленно произнёс Олаф, не отрывая взгляда от предмета, висевшего на дереве.

– Неплохие?!.. Он настолько высокомерен, что носит кольчугу старого образца, – злобно хихикнул старик, – без длинных рукавов. Якобы, чтобы не стеснять движений. Он выигрывает доли мгновения для своих и без того молниеносных ударов, но проигрывает многим больше, хоть на свете ещё и не нашлось воина, который смог бы ему объяснить эту истину на языке клинка. А тебе, кто тропе схваток на малых островах предпочёл дорогу большой войны, как никому известно, чем может кончиться малозаметный порез на внутренней стороне руки.

– И всё-таки, – молодой рус, наконец, оторвал взгляд от кольчуги и посмотрел на незнакомца так, словно стремился разглядеть камень, что стоял позади него, – почему именно я? В наших землях столько великих воинов. Моё имя – не самое славное.

Старик попытался спрятать глаза от пытливого взора, но быстро понял, что от молодого викинга лучше ничего не скрывать, и ответил:

– Потому что, будучи мальчиком, ты уже победил Адилса Непобедимого.

Олаф отпустил плечо старика и засмеялся. Старик, потирая след, оставшийся от крепкой ладони, смотрел на непочтительного воина с нескрываемой ненавистью, но Олафа это не волновало.

– Ха-ха-ха! Это же был не хольмганг, а эйнвинг! Поединок без жёстких правил хольмганга, но и без его жестокости! Поединок между друзьями! И даже среди взрослых людей эйнвинг редко заканчивается увечьем или смертью, а что уж тут говорить о двух неоперившихся птенцах! Это была игра, старик, и с этой игры прошло столько лет…

– Тебе известно слово «факт»?! – перебил старик, и глаза его сверкнули такой лютой злобой, что ладонь руса сама легла на всё ещё свободную от «ремешка благоразумия» рукоятку меча.

Не дождавшись ответа, старик дал объяснение.

– Это слово употребляют в Империи, когда говорят о свершившемся событии. О котором можно спорить, но отрицать которое нельзя! Ты единственный, кто смог обойти защиту Адилса Непобедимого – это факт! И неважно, сделал ты это в юности или буквально только что, в смертельном хольмганге с суровыми правилами или в дружеском эйнвинге безо всяких правил! Факт, что ты единственный воин в Ойкумене, которому это удалось! У нас мало времени, клянусь.

Старик сделал паузу, словно устал говорить. Затем, немного отдохнув и собравшись с мыслями, продолжил.

– …янусь молотом Тора, мы слишком долго разговариваем! Если согласен на моё предложение, то надевай под кожаный доспех мою кольчугу и ступай предупредить соплеменников, куда и зачем отправляешься. Скажи им, что бой будет на Гордом Острове, и если кто-то хочет увидеть то, о чём не стыдно будет рассказать потомкам, пусть садятся на свои драккары и следуют за моим. И помни, Олаф-рус, у меня есть условие: ты получишь кольчугу и второй меч не в том случае, если выиграешь хольмганг, а только если Адилс Непобедимый.

В глазах старика сверкнула звериная ненависть.

– …кинет наш мир! Если же проиграешь, но останешься в живых, то я плачу за тебя звонкий хольмслаунс, но кольчугу выбрасываю в море на твоих глазах.

– Хорошо, – ответил Олаф, – я согласен. Жди меня здесь. Пойду предупрежу соплеменников и выберу себе человека, чтобы держать щит, пока я буду сражаться. Думаю, это будет мой брат Гальдерик.

Незнакомец зло усмехнулся.

– Держать щит, держать щит. Ты будешь стоять не в плотном строю свинфикинга, боевом порядке, которым наши хирды побеждают врагов, а биться один на один! Щит будут держать перед теми, кто будет драться до тебя секирой, копьем и мечом, а когда бойцы сражаются двумя мечами сразу, по законам хольмганга никто не держит перед ними щита! Ты говоришь, что я многое позабыл из обычаев Родины после сорока лет в чужих землях, но сам не в состоянии вспомнить и половины из сложных законов хольмганга!

На самом деле Олаф-рус всё помнил. Он просто проверял. Незнакомец ответил правильно, но всё равно не развеял подозрений молодого воина.

– И забыл тебя спросить, – обернувшись на полдороге, сказал Олаф, – а по какой причине я решил сойтись с Адилсом на Гордом Острове?

– Не ты, а он. Это он посылает тебе вызов за оскорбление жены.

Лицо Олафа исказила злоба. Проклятый старик использовал его с самого начала.

– То, что он послал тебе вызов, а не ты ему, очень хорошо. Потому что теперь тебе принадлежит право первого удара, – наглый старик ещё и улыбался. – Можешь меня не благодарить за такой подарок.

* * *

Немало драккаров покинули фиорды, чтобы прибыть к Гордому Острову. В старые времена хольмганги проводились только на малых островах, которые и подарили поединкам чести до сих пор бытующее название. Но не у каждого викинга хватало терпения ждать разрешения спора, пока драккар достигнет подходящей земли, поэтому со временем хольмганги стали устраивать где угодно. Противники просто расстилали плащ, получивший прозвище «Ореховое поле», обозначали границы, за которые нельзя выходить, и вступали в единоборство по завещанным предками правилам. Со временем такая форма хольмганга совершенно вытеснила оригинальную. И тем сильнее был зрительский интерес, когда среди северных скал проносился слух, что какие-то викинги хотят биться как истинные хольмгангеры. Не где попало, а на земле, которую сама судьба избрала ареной честных поединков.

Гордый Остров издревле был одним из таких мест. Раньше он поднимался на громадную высоту, и поединщик, позволивший обратить себя в бегство, оступившись, разбивался об воду. Потому остров и прозвали Гордым. И лишь самые отважные викинги соглашались биться на земле, беспощадной к трусам. Но со временем характер у Гордого Острова смягчился. Его берега остались так же круты, и добраться до площадки для состязаний можно было лишь с помощью верёвочной лестницы, подвешенной сотни лет назад первыми поединщиками, и одному Одину известно, как они это сделали. Но только лестницу пришлось сильно укоротить, потому что если раньше Гордый Остров карал трусов немедленной смертью, то ныне, когда хольмганг проводился без кольчуг, падение с высоты, на какую остров теперь выступал из воды, хорошему плавуну грозило всего лишь непродолжительным купанием и, разумеется, несмываемым клеймом нитинга.

Нитинг – слово, каким сыны фиордов сотни лет называли тех, с кем не хотели знаться. Слово, за которое викинг способен снести голову родному брату. Ибо трусость – качество, несовместимое с мужским званием. И кто знает, быть может, Гордый Остров, прекратив убивать робких воинов, оставляя жить с клеймом вечного труса, не подобрел, а, наоборот, обрёл настоящую жестокость.

Со спора о том, почему Гордый Остров уже не такой, как раньше, и началось путешествие Олафа-руса. На его глазах Гуннар Поединщик из Страны Льдов осмелился состязаться в искусстве убеждать людей не с кем-нибудь, а с самим Флоси Среброголосым.

Бывалый хольмгангер не любил Флоси – скальд выставил его в недавней саге в не вполне приглядном виде. Певец не сказал ни слова лжи, но по мысли Гуннара мог бы утаить часть правды, тем более что Поединщик, едва узнав, какую Флоси готовит сагу, через надёжных людей предлагал ему за молчание много звонкого золота и дорогих каменьев, но Флоси ответил отказом. И вот спустя полтора года после события, оставившего тёмное пятно на репутации Гуннара как честного воина, он, наконец, встретился лицом к лицу с тем, кто его так ославил.

Гуннар не мог вызвать Флоси на поединок. И не потому, что плохо владел копьём – любимым оружием бродячего скальда. В конце концов, пусть выбор оружия и принадлежит вызываемому, но тот чаще всего называет орудие убийства, хорошо знакомое вызвавшему, дабы не давать поводов усомниться в своей доблести. Именно поэтому незнакомый старик, забывший на чужой земле не все традиции северных народов, когда Олафу-русу пришёл вызов от оскорблённого Адилса Непобедимого, выбрал за него два меча, хотя русу было выгоднее драться одним.

Гуннар понимал – даже если выбор и будет принадлежать Флоси, он не выберет копья, зная, что противник не дружит с древковым оружием. А, значит, шансы Поединщика разделаться со Среброголосым, на первый взгляд, были неплохи. Но послать вызов без повода, если ты не скальд, которому Один, как известно, открывает больше, чем простым смертным, равно прослыть умалишённым.

Конечно, можно было самому спровоцировать Флоси на вызов, но Гуннар знал, что за оскорбление, нанесённое Среброголосому, обидчика просто растерзают на части. Причём неважно, в каком племени произойдёт конфликт. Флоси выбрал дорогу бродячего скальда, а, значит, в любом уголке сурового Севера имел друзей, кроме, разумеется, родного фиорда. Родное племя всегда недолюбливает тех, кто вместо того, чтобы прославлять соплеменников и клеймить их врагов, сочиняет правдивые саги, разделяя героев не по цвету волос, глаз или материнскому языку, а лишь по одному признаку: ведут они себя как подлецы или как достойные люди?

А если даже Гуннар бросит вызов и одержит достойную победу, то в открытую мстить совершившему убийство в честном поединке, никто не станет. Однако сколько сыновей фиордов будут отказывать ему в помощи там, где до этого не отказывали?.. А сколько хольмгангеров попытаются заработать вызов от того, кто убил их любимого сказителя?..Тех самых бывалых хольмгангеров, живущих только поединками и встречу с которыми на Ореховом поле он, умеющий трезво оценивать свои силы, видит лишь в страшных снах.

Другое дело, пошли Флоси вызов сам безо всякого повода, как он сделал это с Ваги Острословом, неожиданно для последнего. Тогда, если скальд погибнет, считается, будто он умер по собственному желанию, получил от Одина послание с одним словом «достоин» и просто выбрал достойного воина, чтобы через его оружие попасть в Валгаллу. Но Гуннар Поединщик знал – от Флоси Среброголосого он такого подарка не дождётся никогда.

И перечисляя в голове причины, по которым бродячий скальд не может познакомиться с его мечом, Гуннар не забыл главную. Если он будет искать ссоры с Флоси, то станет посмешищем ещё до того, как эта ссора закончится чьим-нибудь вызовом. Все будут понимать, что Гуннар обиделся на ту самую сагу, и хохот над ним прокатится от края до края земли викингов. Поэтому всё, что мог Гуннар сделать, это утешиться мыслью, что песен, где он предстаёт безупречным бойцом, всё-таки больше. Да ещё попытаться на глазах у людей переспорить обидчика.

И Олаф-рус, имевший знакомство с Гуннаром до того, как они пожелали друг другу здравия на корабле старика, не назвавшего ни имя, ни племя, поразился тому, как поглупел бывалый хольмгангер за время разлуки. Ибо только редкостный болван сталкивается в словесной битве с тем, кто не только знает больше слов, но и умеет ими пользоваться не хуже, чем опытные воины мечами и копьями.

– …И после того, что я только что сказал, ты ещё упорствуешь? Мол, Гордый Остров погрузился под воду больше чем наполовину, потому как что Мировая Змея Митгард, или Ёрмунгард, как её называют люди твоего племени, дабы не путать с названием Срединного Мира, заворочалась во сне?.. Просто не знаю тогда, что с тобой делать! Вероятно ты более великий и скромный хольмгангер, чем мы думаем, и, проведя шестьдесят два поединка, о которых знают все, имел не меньше сотни схваток, о которых никто не знал, кроме твоих противников! Но если те поединки по суровым правилам хольмганга, которые тебе не удалось утаить от вездесущих сказителей, ты проводил со щитом и мечом, то сотни побед, о которых наш скромный Гуннар умолчал, были, несомненно, одержаны в схватках на дубинах! Ибо только пропущенным ударом большой дубины, да причём не одним, можно объяснить упорство, с каким ты держишься за ошибочное мнение, когда тебе уже трижды доказали обратное! Что ж, упорство твоё заслуживает не меньшего одобрения, чем скромность!

Громкий смех викингов бил по Гуннару Поединщику больнее обоюдоострых секир и тяжёлых мечей. Проклятый скальд оскорблял его, но делал это в форме похвалы, и тем обиднее было хольмгангеру. А скальд, дождавшись, когда смех стихнет, натянул словесный лук и отправил новую порцию острых стрел в сторону почти поверженного противника.

– Ну, если на тебя не подействовало сказанное мной ранее, вот тебе, Гуннар Поединщик, новый повод для раздумий. Разве когда шевелится лежащая в траве змея, остаётся вокруг неё нетронутой хоть одна травинка? И не кажется ли тебе, что заворочайся Ёрмунгард, волнение вод было бы по всему Срединному Миру?.. Почему ты молчишь, славный воин?.. А, наверное, ты хотел сказать, мол, шевеление вод вокруг Гордого Острова произошло оттого, что Мировая Змея слишком плотно поужинала и стала пускать пузыри, какие пускает пловец, которому в воде скрутило живот!

Новая волна смеха жёстко ударила по самолюбию бывалого хольмгангера. Покраснев от гнева, он схватился за оружие, но «ремешок благоразумия» не дал обнажить клинок одним рывком. Вторым рывком, приложив чуть больше усилий, Гуннар, несомненно, освободил бы блестящее лезвие из темницы ножен, но только теперь он понимал, что этого делать не стоит. Руки многих и многих викингов побросали вёсла и легли на рукоятки мечей. С таким количеством заступников скальд мог говорить, что угодно.

Гуннару ничего не оставалось, как проглотить горькую обиду.

– Хорошо. Я согласен с тобой и жалею, что затеял этот спор. Соглашаюсь, что Остров Гордости опустился больше чем наполовину под воду после невидного смертному взору дружеского эйнвинга могучих асов и что Мировая Змея здесь не при чём, – сказал он через силу и оставил в покое меч.

Олаф-рус, поняв, что на сегодня зрелищ больше не предвидится, отвернулся от Флоси Среброголосого и неудачливого спорщика и вернулся к новому клинку. Участники хольмганга освобождались от работы на вёслах и поэтому могли заниматься всем, чем хотели.

Молодой рус испытывал недовольство. Меч был великолепен, но его характер решительно не нравился будущему противнику самого Адилса Непобедимого. Он долго не мог понять, почему клинок реагирует на его движения не так, как полагается воспитанному в хорошей кузне оружию, но потом догадался, что всё дело в ревности. Да, новый меч с незакруглённым кончиком ревновал Олафа к старому, малопригодному для проникающих уколов, но обладавшему отличными рубящими свойствами. Несомненно, сказалась и привычка Олафа пренебрегать колющей манерой биться, но сбрасывать с весов значение характера тоже не следовало.

Такой характер, как у нового клинка, укрощался долгой тренировкой, а времени на неё не было – от земли русов до Гордого Острова не такое большое расстояние, и под песни скальда Флоси гребцы покроют его ещё быстрее.

Олаф не собирался отказываться от нового меча. Подростком он заказал клинок старого образца не в силу традиций, а в пику уже покойному отцу. Олаф уважал своего родителя, но, в отличие от брата Гальдерика, никогда не любил – по причинам, оставшимся тайной рода. Он предпочитал обучаться искусству убивать у родных дядей, обеими руками державшихся за обычай биться мечом с закруглённым кончиком. Олаф знал, что меч отца – это шедевр, вышедший из-под руки великого мастера, и не сомневался, что сей клинок наделён колдовской силой, но прекрасно понимал, что такое оружие не про него.

А сейчас всё изменилось. Олаф не был подростком и потому тосковал и по отцу, и по его мечу.

– Старик!

Незнакомец, кормивший всех, кто находился на его драккаре, так и не назвал никому из поединщиков ни своего имени, ни родного племени, и викинги, сидевшие на вёслах, также не представились, поэтому участники хольмганга обращались к незнакомцу просто «старик», а к викингам неизвестного племени – просто «братья». Старик в силу возраста и на правах хозяина судна не брался за весло и поэтому смог быстро подойти к Олафу-русу, когда тот его позвал.

– Это славный меч, и я буду им владеть, но только на этот бой я его не возьму.

– А, щитов не будет, и поэтому ты боишься повредить кромку, отражая удары?

– Нет. У меня есть другие причины. Сможешь обеспечить мне для левой руки клинок попроще?

Старик кивнул и напомнил:

– И не забывай: и дорогая кольчуга, и великолепный меч станут твоими не в том случае, если Адилс Непобедимый проиграет, а только если он умрёт!

Глаза старика опять сверкнули, а лицо стало похожим на лик ожившего идола.

Олаф-рус ничего не ответил. Кивком он дал понять, что всё помнит, и направился к собратьям по поединку. Флоси, судя по всему, хотел спеть, и Олаф не собирался пропускать ни слова.

– Эй, Флоси Среброголосый, а не поведать ли тебе нам какую-нибудь славную историю, чтобы путь казался короче, а вёсла легче? – крикнул один из гребцов и остальные его поддержали.

– Спой, Флоси! Спой! – посыпалось на бродячего скальда со всех сторон.

Флоси вместо ответа загадочно улыбнулся.

– Спой, Флоси! Ради величия северных народов, спой! Ради новых побед наших мечей, спой! – просили гребцы, но Флоси по-прежнему молчал.

Олаф познакомился с Флоси на этом корабле, но в прошлом знал немало скальдов, поэтому не сомневался, что его собрат по поединку начнёт сагу раньше, чем в голосах гребцов появится обида. Сейчас молодой рус слушал просьбы хирдманов незнакомца внимательней, чем, на первый взгляд, равнодушный Флоси. Скальд выжидал подходящий для начала саги момент, а Олаф искал в голосах не назвавших родного племени викингов акцент. И то, что он услышал, подтвердило то, что он предположил, когда незнакомый старик перестал следить за тем, что говорит.

Олаф ощутил бы тревогу, будь он один. Но так как сзади плыли шестнадцать драккаров, везущих зрителей предстоящего хольмганга и из этих кораблей четыре принадлежали племени русов, будущий противник Адилса Непобедимого чувствовал себя в безопасности.

Эрик Одержимый из племени датов внезапно закрыл глаза и протянул руки. Его не интересовали никакие саги, потому что после дурманящих напитков собственное воображение рисовало картины, недоступные взору простого смертного. Расплатой за подобные развлечения были вечно расширенные зрачки и мутный взгляд, отсутствие аппетита и обоняния. И, как закономерный итог, ранняя смерть от остановки сердца, даже если берсеркер до этого и не погибнет в сражении. Но зато из всех присутствующих только Эрик мог рассчитать порцию шалых трав и грибов безумия, чтобы войти в боевой раж, но при этом не пасть тотчас мёртвым. И так как этот викинг не первый день как принял участь берсеркера, то порция, какую он принимал перед боем, убила бы не то, что обычного человека, а служителя шалых трав с чуть меньшим сроком службы.

Олаф знал, что Эрик жуёт шалые травы и перед боем, и в мирное время не только потому, что уже не может без них жить и за новую траву готов сражаться в чужом хольмганге. Лишь благодаря подобным «тренировкам» он мог принимать бо́льшие порции перед боем, чем начинающие берсеркеры. То есть бегать быстрее, бить сильнее и выдыхаться позже берсеркеров врага. За два года в статусе «безумного бойца» Эрик потерял двадцать лет жизни, и дышать ему оставалось не так долго, но не ради собственного удовольствия принял он это тяжкое бремя.

Олаф вспомнил рассказы отца и дядей о странах, где кое-кто принимает травы и грибы, запретные для людей, желающих прожить долгую жизнь, не ради счастья соплеменников, а исключительно ради собственного наслаждения, и величайшее презрение наполнило его душу. Нет, в мире, где подобное возможно, никогда не найдутся бойцы, равные детям фиордов!

Двое викингов покинули места для гребцов и торопливо связывали по его же молчаливой просьбе Эрика Одержимого. Дат, совсем недавно разговаривавший с Олафом на равных, сейчас не мог даже пошевелить языком, распухшим так, что едва помещался во рту. Он принял травы, дающие только блаженство и не должные вызывать приступов безумия, но всё равно потребовал себя связать, потому что как никто знал: уверенно действие шалых трав предсказать невозможно, и стебель, что у девяти из десяти вызовет умиротворённость, одного обязательно приведёт в ярость. Этой ярости далеко до настоящего всесокрушающего безумия берсеркера, ибо, чтобы войти в него, одних трав и грибов мало, нужны ещё и особые, известные только берсеркерам заклятия. Но и этой ярости достаточно, чтобы произошла беда.

– Получай, грязная рабыня! Получай ещё и не проси о пощаде! – донеслось из каюты, которую старик отдал Гуннару Поединщику.

Драккар старика был очень странной конструкции. Внешне очень схожий с боевыми кораблями викингов, он тем не менее имел и трюм, намного просторней небольшого подпалубного пространства на привычных Олафу драккарах, и каюты.

– Так ты ещё и кусаться! Ну ничего, я тебя научу покорности!

Из нескольких фраз, брошенных гребцами в разговоре между собой, Олаф-рус понял, что это уже третья рабыня, которую охочий до разврата хольмгангер пытает с тех пор, как оказался на корабле странного старика. Он был настолько жаден до молодых девичьих тел, что тратил на приобретение рабынь больше половины зарабатываемого в хольмгангах, и легко соглашался на меньшую плату за чужую кровь, если к золоту и серебру прилагалась красивая девственница.

– Это посложней, чем укрощать диких коней! Ну почему старик привёз только дочерей пустынь, почему он не взял ни одной девушки более покладистого народа?!

Олаф знал почему, но не спешил делиться с собратьями по поединку.

И Флоси, и остальные викинги терпеливо ждали, когда девушка прекратит сопротивляться. Как только крики и стоны смолкнут, певец сможет начать сагу, а гребцы без помех смогут её слушать. Им было неприятно, что Гуннар трусливо срывает на девчонке злобу, предназначенную бродячему скальду, но никто даже не пошевелился, чтобы защитить её. Она была дочерью чужого народа, и она была рабыней. То есть полной собственностью Гуннара Поединщика, как и предыдущие две девушки, чьи бездыханные тела насытившийся кровью и похотью хольмгангер уже выбросил в воду. Возможно, викинги сейчас с гордостью вспоминали своих сильных, убивающих рысь одним ударом ножа женщин, которые, даже попав на вражеский корабль, будут не плакать, а молча и жестоко драться.

Олаф-рус выпрямился в полный рост. Он понимал, что вступаться за женщину чужого народа, которую не смог защитить её муж, брат, отец или соплеменник, недостойно сына Севера, но ничего не мог с собой поделать. Молодой рус не испытывал жалости к таким девушкам, но словно неведомая сила каждый раз заставляла вмешиваться. Если ситуация, конечно, позволяла вмешаться, не потеряв головы. Когда, взяв приступом прибрежную крепость, разъярённые викинги насиловали жён и дочерей солдат гарнизона, Олаф, само собой, и не думал в ущерб собственной безопасности выходить против целого хирда. Но если насильников было немного, то на него как будто накладывали заклятие. Природу этого колдовства Олаф никогда не пытался понять, но никогда ему и не сопротивлялся. Нет, он не хватался за оружие (спасти чужеземку – это одно, а рубиться за неё на мечах – совсем другое), а старался найти слова, после которых самый отъявленный враг девичьей чести оставлял злое дело.

Например, он мог сказать, что, по всем признакам, у девчонки противная болезнь, или крикнуть, что пока один викинг треплет молодую плоть, другие набивают карманы золотом. Если кандидат в насильники имел живот толщиной с бочку рейнского вина, то Олаф мог соблазнить его тем, что он пропускает начало пира, и та же приманка безотказно действовала на тех, кто сам пропах рейнским вином с головы до ног.

Нет, не зря в его роду водились волхвы. Олаф-рус, которому молва приписывала умение читать мысли, часто знал наперёд, что скажет или как поступит тот или иной человек. Он пользовался этим умением, в том числе и чтобы предотвратить насилие. Но иногда и он ошибался, и слова не действовали. И тогда Олаф очень хотел пролить кровь насильника, наплевав, что навлечёт тем гнев чьего-то племени на свой род. Заклятие, вынуждавшее молодого руса вмешиваться туда, куда вмешиваться необязательно, заставляло его же мучиться телом и душой каждый раз, когда он, поборов желание разрубить насильнику голову, уходил в сторону. Олаф мужественно терпел эту муку, никому о ней не говорил и надеялся, что с возрастом это пройдёт, но пока.

– Эй, Гуннар Поединщик, эти крики мешают нам! – крикнул он изо всей силы. – Или ты хочешь, чтобы серебряный голос нашего скальда портил девичий визг?!

Шум в каюте тотчас прекратился. Дверь отворилась, и на пороге показался озлобленный Гуннар. Он стряхнул с кончика ножа кровь и, запахнув рубаху, спросил:

– Ты не хуже меня знаешь, что ещё пара оплеух и рабыня бы заткнулась, так почему ты мешаешь мне отдыхать?!

На самом деле Олаф ничего такого не знал, потому что никогда не брал девушек силой.

– Ты также знаешь, что, уже начиная с завтрашнего дня, мне нельзя будет прикасаться к женщинам, дабы сберечь силы для поединка. Так почему ты мешаешь насладиться тем, ради чего я проливаю кровь?!

Рядом с покрасневшим от ярости викингом тенью возник его побратим Эгиль. Человек, что держал перед Гуннаром щит в большинстве его хольмгангов.

– Почему?.. – с улыбкой сказал молодой рус. – Да потому что, натешившись с девкой, ты тут же заснёшь и не услышишь сегодняшнюю сагу нашего Флоси Среброголосого!

Гуннара передёрнуло. Меньше всего в этой жизни он мечтал послушать вышеупомянутого скальда, почему и удалился в каюту, но сказать такое вслух значит признать, что переживаешь, как Флоси ославил тебя в последней песне.

– Эй, рус! Не смей вмешиваться! Эта девушка пустыни – мой подарок, как и две предыдущие! Гуннар волен поступать с ней как хочет! – всполошился старик.

Олаф уже знал, почему жертвой Гуннара стали обитательницы пустынь и почему старик так хочет, чтобы мучения продолжались, но ничего не сказал старику, а сказал его хольмгангеру:

– До рабыни Гуннара мне нет дела, хоть я и не одобряю тех, кто оставляет весь пыл на ночном ложе, не сберегая ничего на дневные битвы! Но мне кажется, что Флоси сегодня расскажет что-то необычное, и Гуннар не простит себе, если это пропустит.

Олаф улыбнулся. Он торжествовал сразу и над старым мстителем, и над ещё не старым насильником.

– Разумеется, я не прощу себе, если пропущу новую сагу самого Флоси Среброголосого, спасибо тебе, собрат по поединку, – обречённо пробурчал Гуннар, взглядом отогнал побратима и, крикнув в темноту каюты «Эй, недотрога, после хольмганга ты у меня будешь вытворять вещи, которых стесняются даже прожжённые шлюхи!», захлопнул дверь и сел на ближайшую скамью.

Бродячий скальд пригладил бороду, повернулся в сторону заката, снял с плеча деревянный инструмент, которым сразил больше людей, чем многие бойцы стальным оружием, и стал осторожно его настраивать. Все взоры, кроме глаз рулевого и вернувшегося в меланхолию старика, были направлены на певца.

И вот наконец Флоси Среброголосый ударил по струнам и запел песнь о событиях, подаривших миру то место, куда сейчас направлялись семнадцать драккаров. Он пел, и плеск вёсел о воду задавал его сказанию ритм.

Это была красивая песнь.

* * *

Мир был молод, как жена счастливца, и ещё не знал ни сказателя Флоси Среброголосого, ни его учителя Эгиля Чернобрового, ни даже скальда Марви Древнего, когда могучие асы подняли из пучин вод Остров Гордости. Эту песнь мне спел сам Один, пока я спал на драккаре, проплывавшем мимо Острова Гордости. Этой музыке меня научили феи моря, когда мой драккар встал на стоянку рядом с Островом Гордости. И никто, кроме меня, не знает историю Гордого Острова. Лгал тот, кто до этого сказывал историю Гордого Острова. Лгал тот, кто до этого пел песни о Гордом Острове. А я не лгу, потому что говорил с самим Одином.

Вчера один я и всемогущий Один знали правду о Гордом Острове, но сегодня тайна откроется и вам. А завтра, если буря не тронет нашего паруса, а скалы не поцелуют днища драккара, вы разнесёте мою весть от края и до края Срединного Мира.

Случилось так, что конунг варгов Кайниф вздумал выяснить, кто более великий боец в смертельном поединке с ярлом бернов Нуганриком.

Это сейчас словом «варг» и словом «волк» разные народы называют одних зверей, а тогда варги были не просто волки, а настоящие гиганты. Они ходили в больших стаях и правили страной снежных равнин, которую моя мать называла тундрой, и возглавляли эти стаи свирепые вожаки. Но всё изменилось, когда любвеобильный Локки ради плотских радостей стал зверем. И тогда родился великий варг Кайниф. Он подчинил себя остальных вожаков и объявил себя верховным конунгом.

Это сейчас словом «берн» и словом «медведь» разные народы называют одних зверей, а тогда берны были столь могучи, что, дабы не вызвать лишний раз их гнев, даже северные люди не звали их настоящим именем. Берны не любили большие стаи и жили в густых лесах поодиночке, но везде, где был бессилен тинг – собрание всех свободных, подчинялись назначенному им богами ярлу Нуганрику. Зверю, мощь которого заключалась в тайне рождения. Тайне, начало которой положил всё тот же вездесущий и любвеобильный бог Локки.

И берны, и варги жили в согласии друг с другом и с великими и могучими асами, пока в голову Одина не пришла мысль, что если эти два народа объединятся с вечными врагами асов ётунами – жестокими и злыми великанами, то могуществу богов не устоять.

Все вы знаете, как боги избавили землю от Мировой Змеи, что нынче опоясала океан. Имя её Митгард, или Ёрмунгард, как её называют какие-то племена, дабы не путать с именем Срединного Мира. Все вы знаете, как с третьей попытки был посажен на нерушимую цепь Глейпнир неукротимый волк Фенрир – другой отпрыск Локки от злой великанши. И только лжец скажет, что не вздрогнул от страха, когда мальчиком услышал первый раз легенду о том, как асы прогнали в Страну Мёртвых сестру Фенрира и Ёрмунгард, ужасную Хель – полуженщину-полумертвеца. Но даже старые скальды забыли, как асы избавились от конунга варгов Кайнифа и ярла бернов Нуганрика, а некоторые даже не помнят, что они существовали. Но я помню. Помню, что мне сказал Один, пока я спал на палубе драккара, проплывавшего мимо Гордого Острова. Помню и хочу, чтобы запомнили все вы.

По приказу Одина мелкие звери снежных равнин стали повторять за ярлом бернов слова, которых он никогда не говорил, а птицы лесов передавали исходившие от конунга варгов слухи, которые он, как ни странно, никогда не распускал. Плохие слова касались детей Кайнифа, а гнусные слухи жены Нуганрика. Разумеется, не прошло и трёх дней, как оскорблённый конунг варгов послал вызов ярлу бернов и был сильно удивлён, когда приглашение на хольмганг от не находившего себе места предводителя лесных зверей пришло первым.

– Мои хирдманы никогда не искали ссоры с твоими бондами. Мы никогда не ходили друг на друга войной. Мой дом всегда был твоим, а в твоём я чувствовал себя как дома. И ты не забыл, что у нас разные матери, но один отец? – бросил в лицо Нуганрику конунг варгов.

– Да, это так, и я ничего не забыл, – отвечал ему ярл бернов.

– Так почему ты позволил себе так плохо говорить о моих детях?! Детях, называвших тебя дядей и любивших почти как родного отца! – не смог удержаться от крика великий Кайниф.

– Я любил каждого твоего щенка сильнее, чем дождь любит землю, а луна звёзды. И я люблю их до сих пор, несмотря на то, что их отец, зверь, с которым у нас только матери разные, осмелился сказать о матери моих малышей такое, что стесняются брякнуть кузнецы, попадая по пальцам молотом! – огрызнулся могучий Нуганрик.

– Подлый лжец! Признайся, что в твоих словах нет правды, и отправляйся в свои древние леса чесать спину о ели и сосны! Или не вини меня в крови, что сейчас прольётся! – попытался угрожать Кайниф.

– Это ты подлый лжец! Это в твоих словах нет правды! Ступай в свои бескрайние снега воровать ягель у оленей! Или не вини меня в дырах, что сейчас покроют твою шкуру! – ответил на угрозу Нуганрик.

И после таких слов другие слова стали лишними. Два могучих зверя замолкли, и заговорило их оружие.

Нуганрик сражался копьём «Змея Леса». На его древко ушёл трёхсотлетний ясень, а наконечник ковали лучшие кузнецы страны бернов сорок лет и сорок зим. Всё это время сорок колдунов из страны людей держали железо горячим, а силы кузнецов свежими.

Кайниф был необычным варгом, поэтому мог стоять подобно противнику на двух ногах. Он был необычным варгом, но всё равно ничего не мог взять пальцами, поэтому его копьё к передним лапам привязали крепкой верёвкой. Древко было меньше древка Нуганрика, но волей одного чёрного колдуна душа другого навечно поселилась в наконечнике. «Змея Страха» звали это копьё, потому что свист его навевал тоску и ужас на любого противника. А кто хоть раз испил хмель победы, знает, что страх – верный путь к поражению.

Но не таким бойцом был Нуганрик, чтобы поддаться колдовскому страху, и не таким бойцом был Кайниф, чтобы испугаться преимуществ противника. А потому вновь и вновь сходились два зверя на поле хольмганга, и не было победы ни одному, ни второму.

Их ясеневые змеи летали над землёй подобно ласточкам, что предчувствуют дождь, и неустанно жалили щиты и брони. Но стоило языку Змеи Леса проникнуть под кольчугу Кайнифа, как дикий ветер поднимал столбы снега в тундре, и раны конунга варгов затягивались. А стоило Змее Страха ранить плоть Нуганрика, густые леса начинали шуметь, и исчезала кровь с шерсти бернского ярла.

И вот не осталось щитов ни у первого, ни у второго хольмгангера. И отошли в сторону молодые берны. И отползли назад юные варги. Их предводители сошлись один на один, без щитоносцев, и земля застонала от их поступи.

Сорок лет и сорок зим сражались два зверя-хольмгангера, но ни первый, ни второй не чувствовал на губах хмель победы. Сорок весен и сорок осеней дрались они древками из ясеня, но ни первый, ни второй не слышали злую песнь поражения. И тогда опустил копьё конунг варгов и спросил помощи у всемогущего одноглазого Одина. Но прежде опустил копьё ярл бернов и спросил помощи всемогущего повелителя Асгарда.

Конунг Асгарда, всемогущий одноглазый Один, прибыл на место хольмганга подобно ястребу, но завидев усталых зверей, замедлил полёт коня. Слейпнир, чудесный конь о восьми копытах, чувствуя тоску хозяина, никуда не спешил, а хозяин его, бог богов, горько жалел о былых сомнениях. Он понял, что такие славные воины никогда не предадут Асгард и не выступят на стороне великанов. И потому, выслушав их просьбы, бог богов простёр руку и сказал:

– Прежде чем возвести остров, где не будет слышно ни шума твоих лесов, могучий Нуганрик, ни голоса твоей тундры, славный Кайниф, дабы вы продолжили хольмганг в равных условиях, прошу вас: примиритесь и забудьте друг другу то, чего никогда не было.

Один не мог сказать в открытую, что это он поссорил их, ибо тогда бы сам толкнул два народа в армию ётунов, поэтому просто поклялся, что доподлинно знает: вины нет ни на Кайнифе, ни на Нуганрике, но открыть большего он не вправе.

Но не поверили клятве повелителя Асгарда повелители зверей, и зарычал вначале Кайниф, потом Нуганрик.

– Нет, ты не хочешь, чтобы мой противник погиб, потому и покрываешь его! Мы продолжим хольмганг с твоей или без твоей помощи! – сказал каждый из поединщиков.

И великий гнев обуял бога богов. Он чуть сразу не поразил тяжёлым Гунгниром – копьём, не знающим ни пощады, ни промаха – тех, кто осмелился сомневаться в словах владыки Асгарда. Но потом решил, пусть глупые звери сами накажут себя.

И тогда вспыхнуло небо и заискрилось море, и двенадцать асов с разрешения владыки морей, доброго вана Ньерда, подняли из пучин Остров Гордости. А затем перенесли на него двух усталых поединщиков.

– Вот вам земля, какую люди назовут Гордый Остров или Остров Гордости, – сказал Один пред тем, как вернуться в Асгард. – Остров лежит так далеко от густых лесов, что их шум не залечит твои раны, могучий Нуганрик. И голосов тундры, что помогают сражаться твоему брату Кайнифу, здесь тоже не слышно. Эта гордая земля не терпит трусов. В отличие от других островов для хольмганга, наказывает их не холодным купанием, дорогим хольмслаунсом или презренным званием нитинга, а немедленной смертью. Берега эти так высоки, что даже ты разобьёшь свои кости о воду, могучий Нуганрик. Вода здесь так глубока, что даже ты не достанешь дна лапами, о, славный Кайниф. А потому готов простить ваши глупые слова и последний раз прошу: примиритесь, глупые звери!

Но не услышали последних слов всемогущего одноглазого Одина одержимые ненавистью Кайниф и Нуганрик, ибо ломали копья о брони друг друга.

Они дрались уже без щитов, поэтому боги не переносили на Остров Гордости ни молодых бернов, ни юных варгов. В помощи хирдманов родного племени большие звери больше не нуждались, а зрителем хольмганга, где любимый брат вышел против любимого брата, не захотел стать никто.

Нуганрик нанёс противнику сорок ударов, из которых семь пришлись в воздух, три в землю и тридцать в броню. Кайниф же сумел всего девять раз поразить врага, но зато его копьё каждый раз рвало панцирь в клочья, тогда как Змея Леса только царапала доспех. Стоило острому жалу Змеи Леса коснуться его панциря, Кайниф отпрыгивал назад или молниеносно отклонялся, и мощь Нуганрика уходила впустую.

На десятом ударе Кайниф показал укол в лицо, но вместо этого поразил живот повелителя густых лесов, и так как панцирь Нуганрика был уже больше похож на одёжи нищего, чем на доспех воина, то Змея Страха ужалила плоть бернского ярла, но и саманашла погибель – Нуганрик свободной лапой поймал вражье копьё и сломал его. Наконечник с душой чёрного колдуна упал в море, и говорят, что Торальф Длиннобородый, саги о котором рассказывал ещё Марви Древний, спустя сотни лет стал его первым обладателем из мира людей.

Нуганрик презирал Кайнифа, но, хотя древние как ненависть и вечные как любовь законы хольмганга и не запрещают бить копьём того, кто был настолько глуп, что потерял своё, ярл бернов знал, что в легенды попадают только те, кто дают противнику равные условия. А потому оставил Змею Леса на земле и, встав на четыре лапы, обрушил на конунга варгов силу когтей и клыков.

Как мы, потеряв оружие, с которым начинали хольмганг, дерёмся тем, что дано нам при рождении, так поступали и два зверя. Они рвали один другого на части и ломали один другому кости, и ни первый, ни второй не чувствовали боли от ран, потому что в жилах их бурлил хмель ненависти. Кровь залила Остров Гордости от края и до края, но не было зрителей и судей, обязанных крикнуть, что бой закончен, согласно древним, как мир, и нерушимым, как его законы, обычаям хольмганга, а участникам застилал глаза туман безумия.

Хоть варгам и привычней драться на четырёх лапах, но Нуганрик был гораздо сильнее противника и потому на сорок шестом ударе и после седьмого укуса дух Кайнифа дрогнул. Он стал отступать назад и, дойдя до края острова, упал в воду. Последний удар Нуганрика пришёлся в воздух.

Любой зверь разбился бы насмерть, упав с такой высоты в синие воды, но Кайниф ещё барахтался. Однако море было глубокое, а у сил у зверя оставалось мало. Он был обречён.

– Хоть перед смертью сознайся в том, что лгал, когда говорил, что чёрный слух веет не со стороны твоего дома! – потребовал Нуганрик у побеждённого варга.

– Нет! Я сказал правду тогда и не хочу лгать перед смертью! – крикнул побеждённый варг и тотчас захлебнулся.

И великое горе захватило в плен душу Нуганрика. И заплакал горькими, как измена друга, слезами могучий ярл бернов и не потому, что был обречён на смерть от тяжёлых ран.

Нуганрик умер, оплакивая брата и проклиная собственное упорство, а варги и берны остались жить. Кто-то из бернов проник в страну варгов, поменял шкуру и стал охотиться на клыкастых тюленей. Кто-то из варгов поселился в лесах и тоже поменял цвет шкуры. Что и говорить, многое перемешалось в Срединном Мире с тех пор, как два могучих зверя убили друг друга на великом хольмганге. Вот уже и Остров Гордости не наказывает смертью трусливых поединщиков. А если бы не я, то наш мир бы так и не узнал ни о том, как появился Гордый Остров, ни о том, как на его тьеснуре сошлись конунг древних варгов и ярл первых бернов. Но великий Один решил, что пришла людям пора узнать эту тайну. Он выбрал меня – чтобы стало известным доселе сокрытое. А вы, сыны Севера, не судите строго мой слог, ибо я всего лишь человек, а не всемогущий бог, и потому каждая моя сага – лишь тень саг Одина. Ибо сколько не существует Иггдрасиль – Мировой Ясень – Вечное Дерево, от корней его до великого Асгарда нет равных в песнопении могучему и великому богу богов Одину Одноглазому и покровителю скальдов Браги Златогласому.

* * *

Олаф-рус видел в своей не самой длинной жизни немало скальдов, что забывали воздать хвалу отцу всех сказателей Срединного Мира, или богу Браги – покровителю бродячих певцов, и в результате непременно гибли раньше срока то от вражьей стрелы, то от глупой случайности, наподобие свалившегося камня. Флоси был не таков, поэтому не терял удачи ни в опасном плавании, ни в стремительном набеге, ни в отчаянном хольмганге, несмотря на то, что волосы его и бороду уже давно припорошила седина. Среброголосый скальд всегда помнил, что его лучшие песни и саги – лишь слабое подражание песням всемогущего Одина и сагам великого Браги, потому как давным-давно асам досталось основное содержимое волшебного горшка, дарующего дар сказителя, а людям лишь то, что осело на стенках.

Молодой рус, наслаждаясь сказанием Флоси Среброголосого, тем не менее отметил короткие паузы, которые скальд заполнял перебором струн, и лёгкое, почти неуловимое дрожание голоса в начале некоторых фраз. Олаф преисполнился гордости, когда верно истолковал эти знаки как то, что Флоси не заранее переложил слова Одина на свой манер, а делал это по ходу саги.

Олаф не знал, что происходит в головах сказителей, прежде чем они поведают миру новую песнь о богах и героях. Но он знал, что хотя события, о которых асы сообщают только скальдам, и произошли давным-давно, но сказания о них рождают люди. И одно из них родилось у него на глазах. «Факт!» – как сказал бы странный старик, владелец странного драккара. Факт, которого никто, кроме Олафа, не заметил.

Будущий противник Адилса Непобедимого знал, что Флоси не оставит сказание в таком виде. Прежде чем записать его рунным письмом, он будет долго думать, переставлять старые слова и искать новые, чтобы простые фразы наконец обратились в неповторимые стихи, то есть чтобы легенда стала хоть чуть-чуть похожей на то, что некогда напел Флоси сам Один, бог, испивший Мёда Поэзии больше всех смертных скальдов вместе взятых. Везде, где можно и где нельзя, заменит обычные слова кеннигами – их поэтическими двойниками. Объединит строки, словно бойцов, в хирды по восемь бойцов в каждом. И как хирд становится хирдом лишь в свинфикинге, боевом порядке, где у каждого воина, от щитоносца до берсеркера, своё место и роль в битве, так и строки песни обретут мощь лишь в дротткветте – системе чередования ударных и безударных слогов. А ещё Флоси переплетёт предложения лишь одним ему известным способом, чтобы ни у кого не возникало сомнений: сия песня есть творение великого Среброголосого.

Но эту будет потом. И только в том случае, если противник Среброголосого Флоси хуже разбирается в искусстве боя.

Олаф-рус в былые времена имел знакомство со всеми Чёрными братьями и потому трезво смотрел на участь бродячего скальда. И чем больше он понимал, что, возможно, стал слушателем последнего творения великого Флоси, тем цепче его память цеплялась за каждое слово сказителя.

Многие викинги были не вполне довольны тем, что Флоси рассказал историю о великих зверях, а не о великих людях, о событиях далёкого прошлого, а не битвах, будораживших Север буквально только что, но не оценить его голоса не могли. Крики благодарности разорвали вечернюю тишину, и Флоси с достоинством знающего себе цену человека их принимал. Даже Гуннар Поединщик на время забыл о своей неприязни. Именно к нему Флоси и обратился, когда спросил: «Так каков же по твоей мысли смысл сего сказания?»

– В чём смысл?.. Разумеется, в том, что законы хольмганга не терпят нарушителей! Какой бы сильной не была твоя ярость, но кровь противника, оросившую Ореховое поле, ты обязан заметить! И по древнему обычаю тотчас опустить оружие и потребовать проигравшего уплатить хольмслаунс… Ну, или внести положенное серебро самому, если это тебе не повезло.

Гуннар обвёл надменным взглядом присутствующих, гордо выпятил грудь, скрестил на ней руки и самодовольно сказал:

– Я, например, как вы все знаете, сходился на хольмгангах шестьдесят два раза, и не было случая, чтобы мне напоминали о том, что даже капля крови, коснувшаяся Орехового поля, означает конец поединка. Я дрался не только на расстеленных плащах. Немало поединков я провёл, как древние хольмгангеры, на малых островах, хоть пригодных для честного боя островов и немного вблизи Страны Льдов, которую, как вы знаете, северные бонды и их верные защитники, викинги девяти западных племён, начали заселять не столь давно. Порой земля была так темна, что заметить на ней пролитую кровь было нелегко, но, клянусь предками, каждый раз я успевал увидеть сам, без окрика со стороны, когда надо прервать хольмганг.

Флоси улыбнулся.

– Если ты думаешь, что смысл моего сказания в этом, то давай так и считать. Как я вижу, ты столь же умён и догадлив, Гуннар Поединщик, сколь храбр и скромен.

Но в этот раз только Олаф-рус понял тонкую шутку бродячего скальда. Остальные викинги согласились с Гуннаром. И лишь молодой рус был убеждён: законы хольмганга, разумеется, святы и нерушимы от первой до последней руны, и горе тем викингам, которые осмелятся драться друг с другом иначе, но Гуннар Поединщик даже на мизинец не приблизился к пониманию истинного смысла истории. К понимаю того, почему всемогущий Один решил, что обитатели Срединного Мира должны, наконец, узнать, как на самом деле появился Остров Гордости.

А Олаф-рус понял из новой саги Флоси Среброголосого даже то, чего Флоси не говорил. Понял не только как появился Остров Гордости, но и почему он на самом деле так называется. Но эти выводы, как и мысли насчёт личности странного старика и викингов его драккара, он держал при себе.

Старик не услышал ни слова из саги Флоси Среброголосого, потому что смотрел в горизонт и лелеял свою ненависть. Тем временем одни его гребцы спешили уступить место другим. Тем, кто отсыпался весь день, чтобы грести всю ночь.

Владелец судна остался на своём посту, даже когда ночь перевалила за середину. Хольмгангеры, завершив тренировки, уже легли спать, а старик всё смотрел вдаль, в направлении Гордого Острова. Острова, должного стать могилой или для Чёрных братьев, или для их противников. Острова, которому предстояло в ближайшее время принять самый великий хольмганг в своей истории с тех времён, когда могучий Нуганрик и славный Кайниф сошлись в смертном поединке.

* * *

Хольмганг.

Сотни лет это слово заставляет сердца обитателей Севера биться сильнее обычного, потому что жизнь в холодных землях всегда сурова и порой скучна. Викинги не могут вечно ходить в походы, и совсем не покидают скудных пастбищ родины пополняющие время от времени их ряды бонды – люди, что говорят с викингами на одних языках, но кого викинги не считают за родной народ. Время от времени кому-нибудь из молодых бондов надоедает ухаживать за козами и овцами, и он просится в хирд самого отважного конунга ближайшего племени. С этого момента бонд становится другим человеком. Отныне и он, и дети его будут жить только разбоем и войной, в крайнем случае охотой и рыбной ловлей. И каждый бонд всегда готов стать викингом, потому что хоть и ухаживает за скотиной, но сам никогда не становится скотом.

Да, викинги считают крестьян земель, которые лежат южнее страны фиордов, за говорящий скот, потому что не понимают: как можно позволить забирать у себя бо́льшую часть урожая за мнимую защиту? Как можно терпеть то, что терпят эти землепашцы? Как можно позволить властителям отнять у себя право, что отличает свободного человека от раба, священное право на оружие?.. Разве таковы бонды, которые ведут нехитрое хозяйство в глубине страны фиордов?!.. Нет, каждый из них знает песни скальдов не хуже прибрежных обитателей и никому, даже викингам, не позволит отобрать малочисленных овец и коз, потому что, работая косой, не забывает про копьё. Он не может никого обеспечить, кроме собственной семьи, но разве это нужно, если весь люд в тех странах, что откупаются серебром от нашествий морских убийц, работает на своих поработителей? Они шьют одежды, какие любят на Севере, и заключают мечи в рукоятки с громадным навершием, по обычаям викингов. Они сами верят в слабых богов родины, но куют украшения с изображениями асов и ванов. Викинги тратят на все эти вещи серебро, полученное в качестве выкупа от этих же людей, и всегда готовы поделиться купленным с бондами своей родины, потому что те отдают морским разбойникам часть припасов в голодную зиму.

Нет, викинги не лгут, когда говорят, что в их стране нет крестьян и ремесленников, что каждый обитатель страны фиордов воин с рождения. Бонд не может называться крестьянином, хотя бы потому, что кормит только себя и изредка нескольких викингов, что говорят на одном с ним языке. О существовании бондов многие народы Большой Земли даже не знают. Они думают, что в краю фиордов люди живут только на побережье и считают, что дальше дня пути от моря здесь обитают лишь волки и медведи. Мало кто из путешественников отваживался углубиться в земли свейнов и русов, датов и норманнов, кергов и шарнов, и прочих племён, живущих морским разбоем и кровавой войной. Лишь став рабом, можно убедиться, что страна викингов населена не только викингами. Но вот рассказать об этом будет сложно, потому что короток век раба там, где в злую зиму бывает и нормальным людям не хватает еды. И счастье пленного шота, валлмана или булгара, если он сын не крестьянина, а ремесленника. Им будут дорожить, и когда от старости бедняга уже не сможет ковать столь любимые викингами украшения с переплетающимися змеями или выделывать прочные кожаные рубахи, держащие стрелу на излёте, то его, может быть, не заколют во славу богов, а отпустят на родину и даже дадут серебра в придачу.

Но даже рабы, услышав слово «хольмганг», забывают на время о своих печалях, ибо схватка двух равных бойцов – зрелище, что одинаково услаждает взор и понимающих толк в искусстве боя, и дерущихся только во сне. Без песен скальдов и поединков чести в стране фиордов в долгие зимы вешались бы на соснах с тоски и викинги, и бонды, и их рабы.

Но поединки по жёстким правилам злободневны не только зимой. Не каждое лето викинги ходят в походы. И если драккары до осени сохнут на берегу, снова скуку одних людей помогает развеять кровь других, пролитая на расстеленный на земле плащ или на землю острова, у которого нет иного предназначения. Ну и, наконец, даже если викинг находится в походе, то разве на борту драккара, несущего смерть и разорение слабым мира сего, не бывает споров, разрешить которые способен лишь поединок, имя которому…

Хольмганг!

Да, слово «хольмганг» звучит чаще там, где задето слово «честь». Конфликт может произойти где угодно и когда угодно, и потому плащи, предназначенные для честного боя, бывает, расстилают и в землях Шарлеманя, и в стране, которой правит могущественный басилевс, да и есть ли в Срединном Мире уголок, куда бы ни заносила тропа войны и разбоя сыновей Севера?..

И такому поединку, если не дерутся родственники или лучшие друзья, рады все участники похода. Сражаясь в строю свинфикинга, викинги наслаждаются хмелем боя, а радость созерцания поединка им может подарить только.

Хольмганг!

Да, можно получить удовольствие, наблюдая стремительные атаки и умелые защиты, не только когда льётся кровь на Ореховом поле, но и когда два викинга решили выяснить кто из них сильнее в дружеском эйнвинге. Однако, несмотря на то, что в эйнвинге нет никаких правил, смотреть на него не так интересно, как наблюдать строгий.

Хольмганг!

Хольмганги на Ореховых полях проводятся не так часто, а на малых островах и того реже, на эйнвингах же любой сын Севера дерется, едва научившись держать оружие, чуть ли не каждый день и до окончания срока жизни. У эйнвинга нет никаких правил, но противники ограничиваются только порезами или щелчками меча по шлему. У хольмганга есть жёсткие правила, но здесь никто не обозначает удары, а все бьют в полную силу, и каждый четвёртый хольмганг заканчивается смертью. Тот, кто убьёт даже едва знакомого противника на эйнвинге, презираем окружающими, а тот, кто убьёт даже лучшего друга в хольмганге, будет обласкан, во всяком случае на словах, в том числе родными покойника. Особо отчаянный эйнвинг может длиться, пока обессилевшие от потери крови противники не упадут на землю, а хольмганг заканчивается, когда первая капля алого сока жизни коснётся земли или расстеленного на земле плаща. Но и жёсткий и мягкий эйнвинг предназначены для того, чтобы дети северных фиордов были самыми лучшими бойцами Срединного Мира, и потому его участники выходят на площадку не убивать, а учиться убивать, хотя отсутствие правил и поощряет первое. А хольмганг, во всяком случае формально, начинают, именно чтобы лишить кого-то жизни, и потому так и случается, хотя десятки правил мешают это сделать.

Да, эйнвинг предназначен для тренировок, и потому викинги дерутся на дружеских поединках любым оружием против любого оружия. Секира выходит против боевого топора, косарь (боевой топор датов) против рефтхи (копья-топора свейнов), а копьё-топор против обычного копья. Всяким оружием бьются на эйнвингах, ибо, скажем, опоясанный прямым мечом викинг должен быть готов встретится и с вооружённым дубиной шотом, и с его южным соседом, взявшим в одну руку малый нож брайтсакс, а в другую скрамасакс, не уступающий коротким мечам по длине. А на хольмганг выходят с одинаковым оружием, потому что когда великий Один отбирает достойных бойцов в Валгаллу, он должен иметь беспристрастные сведения.

Да, Один страшится далёкого, но неизбежного Рагнарека – судилища богов и великанов, на котором будет осуждён на смерть не тот, кто неправ, а тот, кто выставит меньше достойных бойцов. И хотя Один знает исход того ужасного дня, но не устаёт незримой тенью витать над полями сражений и над расстеленными на земле плащами и всматриваться пытливым взором единственного ока в то что там происходит. Лишь война даёт конунгу Асгарда возможность пополнить ряды эйнкериев – воинов, достойных Валгаллы, а в мирной жизни такую возможность даёт только…

Хольмганг!

И потому сходились и будут сходиться сыны северных фиордов в подобных поединках. И потому будут смотреть на такие поединки и переживать за одного из участников, ибо сам Один занимается этим на каждом.

Хольмганге!

И не так важен повод. Месть или ревность, любовь или ненависть, земельный или имущественный спор. Главное, что справедливо между викингами разрешить все эти вопросы способен только.

Хольмганг!

И пусть в стране северных фиордов уже появились профессиональные хольмгангеры, но большинство дерётся на Ореховом поле не для того, чтобы заработать славу без риска.

Они, те, кто дерутся ради славы, это первая порода хольмгангеров. Те, кто знают, какие они умелые бойцы, но кому так же хорошо известно, что на войне, если конунг ошибется, гибнут и добрые, и худые воины. Таких хольмгангеров немало, и никто их не осуждает, потому что, накопив опыт, какого никогда не дадут дружеские эйнвинги, они зачастую всё-таки вступают в хороший хирд и становятся его гордостью. Но есть и другие. Те, кого никто не осуждает, но чьи поступки и не одобряют, потому что добывать золото кровью – самое достойное занятие мужчины, а копить его – удел недостойных Валгаллы. Те, кого тайком нанимают люди, которым выгодна чья-либо смерть или очень необходима чья-либо земля.

Нанимают хольмгангеров и из мести. Но профессионалов боёв на малых островах мало и все они люди расчётливые, потому ни за какие деньги не пойдут на хольмганг с теми, кого не в силах одолеть. А желающих убить кого-либо законным способом много, и почему-то все, чьей смерти они жаждут, хорошие воины. А потому мстителям в стране северных фиордов приходится подбивать на хольмганги и обычных викингов, используя самые разные посулы.

* * *

– И помните: вы все получите то, что хотите, только если Чёрные братья, умрут! – последний раз напомнил старик.

Гуннар Поединщик в ответ махнул рукой и скорчил недовольную гримасу, Эрик Одержимый чуть заметно кивнул, а Олаф-рус не шелохнул ни мускулом и не сказал ни слова.

Флоси Среброголосый не присутствовал при этом разговоре. Он стоял на другом конце драккара и тренировался с острым верным копьём. У старика нашлись доводы, чтобы скальд вступил в хольмганг с Ваги Острословом, но не было ничего, что могло бы заставить его стремиться к непременному убийству. И проницательный рус понимал, почему старца без имени не особо заботит последнее обстоятельство.

Олаф знал Острослова тогда, когда у него язык был вдвое короче против нынешнего. В те далёкие времена его младший брат Адилс по возрасту ещё не мог участвовать в хольмгангах, а Ваги уже успел провести несколько смертельных поединков. И уже тогда он имел привычку злыми шутками доводить противника до пены на губах.

Старик всё рассчитал верно. Главное было уговорить скальда на схватку, а уж непримиримой её сделает сам Ваги.

А тем временем Остров Гордости уже появился на горизонте, и драккары племени рода Чёрных братьев были давно там, где им следовало быть. Каждый воин на этих кораблях приветствовал драккары, что следовали за судном хольмгангеров, бряцанием оружия и ударами копья по щиту. Зрители, приплывшие болеть за Олафа и его собратьев по поединку, ответили тем же.

Под этот громкий звон и ритмичный стук и сблизились два корабля, везущие участников хольмганга.

Олаф-рус не видел Адилса с самого детства и поразился тому, как тот изменился.

Два драккара согласно традиции медленно проплыли мимо друг друга, и всё это время поединщики обеих сторон стояли возле борта и стремились взглядами и позами выиграть схватку ещё до её начала.

Согласно тому же обычаю все крики тотчас смолкли, а стук копий по щитам стал едва слышен.

Чёрные братья казались чужаками на фоне сидевших на вёслах медноволосых соплеменников. Их лица были необычно смуглы, а волосы и глаза черны, как жизнь крестьянина, но нос и скулы выдавали в каждом потомка викингов.

Кому-то облик Чёрных братьев мог показаться плодом чёрного колдовства, но каждый из присутствующих знал, что чародеи здесь не при чём. Всему виной была женщина из далёкого южного народа, ставшего сорок лет назад жертвой морского набега. Она должна была разделить тяжкую участь других пленниц, то есть стать рабыней, но один молодой викинг сам стал рабом её красоты. Вернувшись из набега, он связал себя с пленницей узами супружества, и она родила ему пять сыновей, унаследовавших от отца нос, скулы и бойцовский дух, а от матери – кожу, волосы и глаза.

Эта женщина и её муж через двадцать лет после свадьбы покинули Срединный Мир, а их сыновья стали надёжной опорой племени. Один из них по имени Атли совсем недавно погиб в кораблекрушении, а остальные согласились стать участниками главного хольмганга своей жизни.

По всей видимости, не один Олаф, усердиями старика без имени, «оскорбил» род Чёрных братьев. Едва молодой рус разобрал отдельные слова из того гама, что братья подняли, завидев противника, ему стало ясно: они тоже не намерены кончать хольмганг простыми порезами. Но стоило двум кораблям повернуться друг к другу бортами, как всякий гам замолк.

Марви Человек-гора, проплывая мимо противника, стоял, широко расправив плечи, и как бы невзначай поигрывал грудными мышцами, но Эрик Одержимый не оценил его великанский рост и невероятную мощь. У него был самый безразличный вид, и это не могло не сбить с толку могучего воина.

Флоси Среброголосый попытался взглядом подавить противника, но этот поединок глаз выиграла сторона Чёрных братьев. Безбородый Ваги Острослов вместо положенного почтения к такому уважаемому человеку, рукой изобразил его длинную бороду, лицом при этом передразнив хмурый облик, а затем смачно сплюнул и с глумливой улыбкой пару раз шлёпнул сверху левой ладонью по правому кулаку. Увидев унижающий жест, каким молодые насильники объясняют пленнице, что её ждёт, Флоси Среброголосый покраснел, раскрыл рот и чуть было не нарушил обычай, согласно которому на эти мгновения поединщики и зрители должны быть немы, как рыбы.

Оскорблённый поэт с трудом скрывал бешенство, а его противник был доволен. В поединке поз и взглядов он придерживался той же тактики, что в схватке на холодном оружии, то есть выводил людей из себя и заставлял тем самым ошибаться. И тот, кто плохо знал бродячего скальда, мог бы сейчас подумать, что старик без имени прогадал, поставив на самого известного сына карелки и свейна. Но Олаф не сомневался: пусть Флоси и не так силён в мимике, как его враг, но зато когда придёт черёд отвечать словом на слово, автор красивых саг и звонких песен найдет, что сказать Ваги Острослову, чтобы его тактика обернулась против него же. И хотя, по сведениям Олафа, Ваги владел копьём лучше, молодой рус мысленно попрощался с бродячим скальдом. Но не спешил его «хоронить» окончательно.

Гуннар Поединщик и Торальф Ловкий издалека были похожи друг на друга, как всякий человек похож на своё отражение. Каждый стоял в одинаковой позе: опустив подбородок, уперев руки в бока и слегка выставив вперёд левую ногу. И взгляд каждого был полон лютой злобы. Они словно верили, что их глаза излучают свет, способный при должном усилии испепелить противника.

Кто из них не выдержал чужого взора и отвёл свой, Олаф не заметил, но увидел, как, ослабив позу, они сменили суровый взгляд на оценивающий, то есть за одно мгновение попытались рассмотреть: нет ли у противника какой полезной для поединщика приметы. Например, пары шрамов на левой стороне лица, означающих, что сей воин уязвим для ударов справа, или сломанных ушей, говорящих о том, что их обладатель в борьбе опаснее, чем в бою холодным оружием.

Он увидел по очереди всех Чёрных братьев и как каждый из них отреагировал на поединок взглядов и поз со своим соперником, потому что первым пересёкся глазами со спиной своего. Да, со спиной, потому что Адилс Непобедимый в знак презрения повернулся лицом к морю ещё до того, как два драккара сблизились бортами.

Даже со спины Олаф-рус увидел, что с той поры, как они попрощались, Адилс вырос, по крайней мере, на ладонь выше его, и раздался в плечах. Теперь в нём было совершенно невозможно признать того худого, но жилистого мальчика, каким Олаф знал самого младшего Чёрного брата в детстве.

Они познакомились, когда Олафу было девять лет, а Адилсу восемь. Через четыре года племя русов вернулось к прежним фиордам и легендарным островам, оттаявшим от каприза богов, и с тех пор никогда не зимовало вместе с родным племенем рода Чёрных братьев.

Олаф много времени проводил с Адилсом, но никогда не считал его другом. Да, все четыре года он пересекался с самым младшим из Чёрных братьев почти каждый день, но он пересекался столь же часто и с другими детьми этого племени. Да, он каждый день играл хотя бы в одну игру с Адилсом, но он столь же часто играл и со многими другими мальчиками. Да, они много разговаривали, но каждый раз в этом разговоре принимал участие и другой ребёнок. Поэтому нет, не друзья… А может, и друзья, но не лучшие.

У Олафа не было связано с именем Адилса тех приключений, что связывают людей на всю жизнь. Когда он захотел добыть рысь, то взял с собой Тарви Охотника, а не Адилса. Когда провалился в полынью, то его вытаскивал Унгольф Волчонок, а Адилс за два дня пути тренировался с двумя деревянными мечами.

Пожалуй, единственное, чем Олаф занимался с Адилсом чаще, чем с другими детьми, это эйнвинги. Мальчики сходились в дружеских поединках каждую неделю и, несмотря на то, что рус был старше на год и выше на полголовы, маленький Чёрный брат каждый раз выходил победителем. Лишь единожды, перед тем, как племя русов вернулось в родные фиорды и на легендарные острова, Олаф-рус выиграл у Адилса, уже получившего, пусть пока среди детей, прозвище «Непобедимый».

Встретившись с товарищем детства спустя десять лет, Олаф поначалу не чувствовал за собой никакой вины, будучи убеждён, что они с Адилсом хорошие знакомые, но не лучшие друзья, а на эйнвингах дрались только потому, что Адилс был единственным мальчиком, у которого было чему поучиться. И уже после того, как спина оскорблённого воина исчезла из его взора, а следом один за другим мимо глаз проплыли остальные Чёрные братья, Олафу пришло в голову, что тот, кого ты не считаешь за друга, вполне мог считать лучшим другом тебя.

Олаф вспомнил, сколь мало Адилс общался с другими детьми и с родными братьями, и на мгновение пожалел о том, что принял приглашение старика без имени. Будь это любой другой из Чёрных братьев, молодой рус не знал бы сомнений, потому что помнил, на какие шаги те способны: и порой приходивший в настоящее упоение от собственной силы Марви, и коварный до ужаса Ваги, и безжалостный, как акула, Торальф. Помнил и не удивился бы, если бы нашлись такие поступки, за которые этим людям было не стыдно послать оскорбление. Но Адилс. Адилс, который жил только поединками и только раз ходил в настоящий поход. Адилс, который выиграл последние пятнадцать хольмгангов, не убивая противника, что уже говорит о многом. Адилс, который был так оскорблён словами, которых Олаф-рус никогда не говорил, что даже повернулся к нему спиной во время поединка взглядов.

Нет, Олаф не боялся его мечей, он боялся сейчас того, что могут натворить его собственные. Он подобрал противоядие к Адилсу, будучи ребёнком, и не сомневался, что эта уловка пройдёт и сейчас. Но Олаф сомневался: хочет ли он теперь, чтобы она прошла?..

Перед мысленным взором Олафа мелькнула оскорблённая поза Адилса, но следом тут же сверкнул дорогой меч и блестящая кольчуга.

У него будет время подумать. Он будет драться последним и время на раздумье есть.

Но тут Олаф вспомнил, что им предстоит поединок насмерть, и выбросил сомнения из головы. Ранить, не убив… на хольмганге такое стремление с таким бойцом, как Адилс, добром не кончается. Олаф-рус ещё не продолжил род (на гуляку Гальдерика не было никакой надежды, а остальные родственники или умерли, или были слишком стары для любовных забав), и потому не собирался покидать Срединный Мир раньше времени. И брать на себя добровольно клеймо труса, отказываясь от поединка, тоже не думал…

Драккары разошлись и стали с разных сторон подплывать к острову, делая большой круг. Стоило им повернуться кормой друг к другу, как на остальных кораблях громкий стук оружия по щитам возобновился, и радостные крики зрителей, исходивших душой от предчувствия грандиозного зрелища, были ему сопровождением.

Корабли с поединщиками делали такой большой круг, чтобы дать время: бойцам – размяться, а судьям – первыми взойти на остров. Драккары, везущие судей – многоопытных жрецов, искушённых во всех обычаях своей суровой страны – отделились от остальных и на всех вёслах поспешили к Острову Гордости. Оба судьи уже сообщили каждой из сторон радостную весть: небо будет мирным и безветренным весь день и потому ограничений по времени у бойцов нет. Больше бойцов были рады только зрители. Ведь случись сильный ветер и даже со спущенными парусами и поднятыми вёслами корабли так разметает, что пока они плывут к острову на доступное для глаз расстояние, все поединки могут закончиться.

Судьи уже взобрались по верёвочной лестнице и вступили в спор о том, как правильней провести этот хольмганг, а драккары с поединщиками были ещё далеко. Олаф-рус, даже не будь вокруг стука оружия о щиты и криков взбудораженных зрителей, ничего бы не услышал с такого расстояния, но это ему и не требовалось. Он знал, о чём разговаривают судьи, потому что плохо помнил правила хольмганга только для старика без имени.

В этом хольмганге присутствовал лишь один спорный вопрос. Одна традиция требовала, чтобы бойцы дрались по старшинству, другая – чтобы восемь воинов с разным оружием сражались как один. То есть, как викинг, имеющий полное вооружение, сражается сперва копьём, потом секирой, потом мечом и затем, подобрав меч противника, двумя мечами сразу, так первыми на площадку для хольмганга должны были выйти Ваги Острослов и его противник, а потом уже и остальные. Олафу-русу было всё равно – они с Адилсом дрались последними в любом случае – но предчувствие ему подсказывало, что бой будет проведён по замыслу старика без имени. То есть Чёрные братья умирают в порядке старшинства… или одерживают назло старику один за другим славные победы.

Люди, от которых зависела жизнь Чёрных братьев, проводили последнюю тренировку. Для кого-то, учитывая славу противника, вполне возможно, последнюю в жизни. Точнее, тренировался один Флоси, пытаясь взмахами копья успокоить пожар, в который его душу вверг ехидный Ваги Острослов. Остальные ограничились короткой разминкой и сейчас с волнением в груди ждали прибытия к берегам Острова Гордости.

Гуннар Поединщик беззвучно шептал заклятия и истово целовал амулет с изображением Тора. Олаф-рус стоял неподвижно, вращая то в одну, то в другую сторону кистями опущенных рук. Эрик Одержимый, пережёвывая лошадиную порцию шалых трав, равнодушно натачивал лезвие и без того острой секиры.

То, что Эрик предпочёл тяжёлому боевому топору (годному и для рубки леса, и для пешего боя) более лёгкую секиру (непригодное для иных целей кроме убийства оружие с сильно выгнутой стальной частью и, как ясно из названия, годное и для секущих, а не только рубящих ударов) говорило, что это неглупый человек. Но и не знай, чем он вооружён, Олаф-рус по вчерашнему разговору понял бы, что в часы, свободные от видений, данный берсеркер приятный и умный собеседник, мужчина спокойный и рассудительный. Вчера, только когда старик без имени грубо прервал беседу руса и дата и помахал мешочком с таинственными травами, в вечно расширенных зрачках Эрика мелькнуло безумие.

Сегодня, глядя, как за пучок этих самых трав умный парень, ставший ради счастья племени обречённым на раннюю смерть берсеркером, пережёвывает невиданную порцию других трав, опасных для здоровья, Олаф-рус подумал о старике, устроившем хольмганг, как о самом мерзком создании Срединного Мира. Но стоило молодому викингу обернуться, как эти мысли покинули его, потому что великая ненависть всегда вызывает уважение у того, кто воспитан в стране фиордов.

Закончив разговор со своими бойцами, старик без имени впал в странную задумчивость. Он смотрел в горизонт пустым взором и правой рукой будто гладил кого-то по голове. Этот невидимый «кто-то» был не один. Их было трое, и старик одарил лаской каждого по очереди. И первый приходился ему по грудь, а последний по пояс. Потом старик отошёл в другой конец корабля и стал трясти руками то ли в приступе лихорадки, то ли кого-то качая на груди. И вот сейчас, Олаф пропустил этот момент, владелец большого драккара не первый раз за время знакомства превратился в ожившего злого идола.

Чёрные братья не узнали старика, желавшего им смерти, и даже его не заметили. Могло сложиться впечатление, что они ни разу не встречались. Ни Адилсу, ни Марви, ни Торальфу, ни даже хитроумному Ваги Острослову в голову никогда бы не пришла мысль, что своим появлением на Острове Гордости они обязаны не трём воинам с разных концов северного Митгарда, вдруг задумавшим одновременно оскорбить их жён, и бродячему скальду, почувствовавшему близкую смерть и избравшему для неё не кого-то, а одного из Чёрных братьев, а именно этому злобному седовласому существу, задыхающемуся от неистовой ненависти.

Им ничего не пришло в голову даже тогда, когда старик взобрался на берега Острова Гордости вместе с поединщиками и их помощниками.

* * *

– …И помните, викинги, что сам Один сейчас смотрит на вас и надеется найти нового бойца, способного дать бой великанам в решающий день Рагнарек! Помните, викинги, кто погиб бесславно, никогда не увидит Валгаллы! Помните, викинги, лишь те, кто попадут в легенды, увидят после смерти лики валькирий!.. А потому сражайтесь красиво, а умирайте достойно!

После того, как один из судей напомнил основные правила хольмганга, второй настроил участников на непримиримый бой. Зрители на поднявших вёсла и опустивших паруса драккарах приветствовали окончание напутственной речи так же, как и её начало, то есть криками, рукоплесканием и звоном оружия. На море стоял благоприятный хольмгангам штиль, и поэтому суда столпились вокруг Гордого Острова, как волки вокруг загнанного лося. Олаф знал, что хоть этот остров и имеет в центре небольшое возвышение, но когда начнутся бои, бойцов порой будет плохо видно зрителям даже с ближайших драккаров. Но он также знал, что сейчас ни один из тех, кто плыл столько дней к Гордому Острову, не жалеет, что проделал такой долгий путь, ибо не так важно видеть рождение легенды, как присутствовать при её рождении. А в том, что этот хольмганг станет легендой, не сомневался никто.

– Во славу асов, ванов и светлых альвов мы начинаем первый поединок, о, викинги! Вызов за оскорбление жены бросает Марви Человек-гора из племени аугов. Викинг, что участвовал в семнадцати походах и один раз отбивал нападение на родной фиорд! Воин, за плечами которого тридцать шесть лет жизни и восемь хольмгангов на Ореховых полях! Человек, одержавший победу в каждом из них! И все те восемь поединков закончились смертью! А потому ни в одном противнику не пришлось платить хольмслаунс!

Марви не проиграл ни одного хольмганга, но вызывали его на Ореховое поле столь редко, что никто и не думал дать ему прозвище Непобедимый, как младшему брату. Марви никто никогда не побеждал, но Непобедимым он не был. Он был Человек-гора, и этим было всё сказано. Громадный даже для северянина рост, широкие даже для викинга плечи, мощная грудь, толстые руки, чудовищно толстые ноги и хмурое лицо, не производившее впечатление большого ума. Чтобы вызвать Марви на хольмганг, нужно было быть самоубийцей или очень сильно его ненавидеть. И в том, что Марви закончил смертью все восемь хольмгангов, выпавших на его долю, не было ничего удивительного. Секира и без того страшное оружие, но ещё безжалостней она, когда падает с такой высоты, на какую её способен поднять только Человек-гора.

– О, викинги, пред началом своего девятого хольмганга Марви имеет право сказать несколько слов вам, богам и противнику! Послушаем его и пожелаем ему удачи!

Марви ничего не сказал, а просто поднял большую секиру и одним ударом разрубил поставленное стоймя бревно – его подняли на остров именно для этих целей: бравады перед зрителями и демонстрации силы противнику. Два обломка могучий викинг поднял в воздух и сбросил в море. С нескольких драккаров стали торопливо спускать ялики, дабы взять их в трофей. Вдруг Марви случайно передал этим обломкам часть своей силы?.. Тогда из них выйдут прекрасные древки для секир или копий.

Потрясая оружием и громко крича, Марви сделал неполный круг по кромке острова. Видя его твёрдую поступь и благородную ярость, многие из викингов, что намеревались переживать за Эрика Одержимого, сменили симпатии. И уж совсем мало было тех, кто поставил на берсеркера звонкое серебро.

По традиции хольмганга, участники, если каждый из них был младше сорока лет, даже зимой приветствовали судей, богов, зрителей и друг друга обнажёнными по пояс и лишь потом, пока старики воздавали хвалу богам, а сотни голосов со множества кораблей им подпевали, неторопливо облачались в те доспехи, которые избрали для схватки. Поэтому мощные бицепсы Марви, будучи не закрыты одеждой, произвели настолько сильное впечатление. Эрик Одержимый таким количеством мяса на костях похвастать не мог. Поэтому, когда он скинул рубаху, люди разочарованно вздохнули, а кто-то даже засвистел. Но прежде судья его представил.

– Во славу асов, ванов и светлых альвов вызов от Марви Человека-горы из племени аугов принял Эрик Одержимый – берсеркер из племени датов! Викинг, что участвовал в семи походах и отражал три нападения на родной фиорд! Воин, за плечами которого двадцать лет жизни и два хольмганга на малых островах! Человек, одержавший победу в каждом из них! И оба этих поединка закончились смертью! А потому ни в одном противнику не пришлось платить хольмслаунс!

В свитке личных побед Эрика из племени датов тоже не было ни одного поражения, но он был скромнее того же свитка Марви Человека-горы в четыре раза. Правда, в отличие от Марви, Эрик оба раза дрался не на расстеленном на земле плаще, а на малом острове, что неудивительно, потому что земля датов это по большей части и есть одни острова. Олаф знал, что, скажем, бой в лесу – это не то же самое, что бой в открытом поле или на палубе драккара – и не спешил «хоронить» берсеркера. И пусть у поединков на Ореховых полях и малых островах одни правила, но самый маленький остров всегда будет больше расстеленного на земле плаща, и потому боец, который уверенно бьётся при первых условиях, вполне способен сдать бой при вторых.

Олаф-рус имел с Эриком Одержимым прекрасную беседу, из которой узнал, что свои хольмганги, оба с редкостными негодяями, он провёл ещё до того, как принял ношу берсеркера, и что если бы не заморская трава, попробовав которую раз, хочется иметь её запас на сто лет вперёд, то он бы ни за что не связался со стариком без имени. Эрик сетовал, что берсеркер просто не может без трав, вызывающих добрые видения, потому что спустя какое-то время после приёма трав, вызывающих боевой раж, его начинают посещать унылые призраки, шепчущие тоскливые песни, от которых хочется немедля вонзить себе в грудь нож.

Олаф, поговорив с датом, в двадцать лет заимевшим седину, морщины и остальные несвойственные молодости приметы, понял, что этот викинг выбрал не свою судьбу. Эрик Одержимый был не по годам умён, умел хорошо говорить и любил племя датов больше жизни – из таких людей получаются хорошие ярлы и неплохие конунги.

Олаф не любил Марви, но тот не делал ему зла и был братом Адилса, Эрика же он знал всего несколько дней. Олаф знал, что Марви, если выживет в этом бою, вполне возможно, проживёт долгую счастливую жизнь, Эрик же в любом случае обречён, и если не погибнет раньше на поле брани или гоняясь за призрачными видениями, умрёт от истощения через три-четыре года. Но молодой рус всё равно желал победы именно малознакомому дату, хоть и не жаждал смерти давно известного ему ауга.

Эрик тем временем невозмутимо завершил полукруг почёта. Судья, огласив, что противник Марви берсеркер, сильно повредил его популярности. Зрители не обладали даром Олафа-руса и потому не догадывались, какая причина побудила воина, принявшего тяжкую ношу ради племени, применить свои способности в личных целях, да ещё обидеть ради этого супругу Человека-горы. Перед ними был мужчина, решивший, что если он умеет входить в раж берсеркера, то ему можно оскорблять женщин направо и налево, и они жаждали наказания наглеца. А перед Олафом-русом был человек, дважды ставший жертвой обстоятельств, и потому он молил Одина послать ему победу.

Противники сошлись на середине острова, там, где было небольшое возвышение. Они решили драться с обнажёнными торсами, и Олаф-рус одобрял их решение. Какие доспехи помогут против секир, что служат оружием таким яростным воинам?.. Одному невиданная сила дана с рождения, второй умеет входить в раж берсеркера, а потому оба шутя разрубят или рассекут до пояса человека в лучшем панцире. Так зачем вешать на себя железо, когда единственный твой шанс – это подвижность?

Пока судьи и зрители молились Одину, молодой дат и зрелый ауг, вместо того чтобы облачаться в доспехи, согревали мышцы.

Когда первые участники хольмганга сошлись лицом к лицу, двое судей приняли из их рук оружие (бедняга, что принимал секиру Человека-горы, чуть не умер от натуги) и показали, насколько это было возможно, зрителям.

– Первые участники дерутся однолезвийными секирами. Имя одной из них Ведьма Севера, имя другой Надежда Дата. Лезвие первой сковано в стране Шарлеманя кузнецом Гильеном, второе на островах датов – пленным шотом Макорудом! Тела Марви и Эрика будут хранить покровительство Одина, расположение Тора и шесть щитов! Эрик – берсеркер, и потому Марви имеет право отказаться от вызова без ущерба для чести!..

Никто бы не осудил Марви, но Человек-гора никого не боялся, потому что его до этого хольмганга боялись все.

– …Но он не станет так делать! Воздадим хвалу его доблести! И прежде чем слова станут лишними, спросим дата и ауга: не хотят ли они примириться?

Ауг и дат помотали головами. Марви продолжал давить противника своим грозным видом, а Эрик с волнением щупал сильно пульсирующую сонную артерию. Шалая трава уже начала действовать, а шептать заклинания, вводившие в боевой раж, он не имел права, пока не прозвучит сигнал к началу поединка, потому что, превратившись в берсеркера, мог его и не услышать. Жалка участь того, кто нарушит законы хольмганга. А не начинать бой без сигнала судей – один из них.

– Участники говорят, что примирение невозможно! – голоса судей, казалось, было слышно за день пути от острова. – Ступайте каждый в свой угол, Марви Человек-гора и Эрик Одержимый, и там ждите нашего сигнала! Помните, что тот из вас, кто вступит в хослур один раз за щит – тот устал, кто дважды – тот сильно устал, кто трижды – тот трижды трус! А кто выступит за хослур, тот трус навечно! И да падёт позор на род этого нитинга! Тьеснур, а не хослур – ваше Орехово поле! В тьеснуре вы начнёте поединок, в тьеснуре и закончите! Вы вступили на тьеснур с секирой, ножом и тем оружием, что наградили вас отцы и матери! Им и сражайтесь! Вы взяли себе в защиту покровительство Одина, расположение Тора и по три щита, этим и защищайтесь!

Судьи вернули участникам основное оружие, а кривые широкие ножи саксы у них уже давно висели на поясах. Амулет Марви был вплавлен в узкий браслет, а у Эрика Одержимого болтался на шее. Каждый боец положил секиру на плечо, а два молодых викинга из противоположных углов острова отошли на три шага от обрывистого берега и воткнули между камней по ореховому колышку. Потом они бросили на землю по плащу и сняли со спины по большому щиту.

Колышки и плащи обозначали границы тьеснура – пространства, предназначенного для боя. За тьеснуром был хослур. В пределах хослура два раза за один щит любой из участников имел право взять перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов. В хослуре же поединщики ожидали, пока их помощники сменят щиты. Для этого щитоносцы должны были добежать до других двух углов острова, туда, где ожидали очереди следующие участники и стояли судьи. Договориться с помощником не бежать за новым щитом, а идти как можно медленнее – это был один из низких, но разрешённых способов увеличить время отдыха. Если кто-то со стороны Чёрных братьев хотел помочь восстановиться своему участнику, он мог достичь его угла, неся с собой еду, воду, перевязочный материал и добрые советы, но щиты имел право нести только помощник.

Лишь в пределах плаща или в углу, где толпятся другие участники, поединщик мог хоть ненадолго ощутить себя в безопасности. Так-то границей хослура считалась невидимая линия, проведённая по периметру острова между двумя колышками, но чаще удачливый хольмгангер продолжал атаковать неудачливого, если тот не стоял на плаще, не держался рукой за колышек или не оказывался среди следующих участников, потому что в законах поединков на малых островах не сказано про невидимую линию, а сказано про три шага, отделяющие берег от тьеснура. А «три шага» – мера очень условная. Можно шагнуть так, как шагает лошадь, а можно так, как ходит гусь, в зависимости от того, что тебе нужно: отмерять землю для покупки или доказать, что ты был прав, зарубив противника в хольмганге на самом обрыве.

Молодые викинги, державшие щиты, волновались, но не за себя, а за своих поединщиков. Хороший помощник настолько важен в хольмганге, что обычно на эту должность берут или самых преданных друзей или близких родственников. Будь этот поединок единственным на сегодняшний день, щит перед Марви держал бы Торальф или Ваги, но и Ловкому, и Острослову нужно было сберечь силы для собственных противников, поэтому за первого щитоносца от Чёрных братьев выступил просто молодой ауг из числа друзей их рода.

Да, помощник поединщика не страшится за свою жизнь, ибо за малейший преднамеренный порез, нанесённый ему, любой викинг расплатится громадным хольмслаунсом и навек потерянной репутацией честного воина. Но жизнь хольмгангера первые мгновения поединка больше чем вполовину зависит от сноровки помощника. Как и в любом другом бою, в хольмганге существует определённая тактика. Можно оставить щитоносца возле края тьеснура и, забыв о защите, употребить все силы на атаку, и лишь, истощив силы свои и вынужденного обороняться врага, следующие удары наносить из-за щита. Можно взяться за плечо помощника и бегать вместе вдоль тьеснура, пока вражий щитоносец, выдохнувшись, не оставит своего поединщика без защиты, и уж тогда ломиться в бой. А, учитывая, что нет лучшего момента для атаки, чем когда в щите твоего друга застрянет оружие противника, значение щитоносца становится ясным даже для такого обделённого разумом воина, как Марви Человек-гора.

Олаф был уверен, что идея поставить низкорослого помощника поединщику великанского роста принадлежала или опытному Адилсу, или, что скорее всего, хитроумному Ваги. Сам Марви не дошёл бы до такой тактики, даже если бы думал от основания Вечного города до тех пор, пока не наступит Рагнарек.

Среди аугов водились ещё несколько воинов, почти равных ростом Марви, хоть и не отличавшиеся его силой, но не их выбрал Ваги Острослов в щитоносцы своему брату. «Смысл закрывать щитом всё тело, если до головы свирепого Марви нормальный человек может достать лишь с хорошего прыжка?» – справедливо рассудил лучший копьеносец племени и нашёл помощника, способного закрыть только ноги старшего Чёрного брата. Выставляя его впереди себя иобезопасив самую уязвимую часть тела, Марви мог атаковать из-за щита, не обегая щитоносца и не прыгая через него. Выбери Марви в помощники такого же великана и спрячься за его щит целиком, был бы не более неуязвим, чем только с закрытыми ногами.

Сейчас его противник не мог разбивать щит без риска получить удар сбоку секирой. Попытайся он достать Человека-гору с прыжка, Человек-гора успеет легонько толкнуть коленом помощника, и тот, если они уже договорились о значении сигналов, собьёт врага в полёте и, может, даже сломает ему пару костей. Ведь по правилам щитоносца атаковать нельзя, можно только лишить его щита и тем на время или совсем вывести из поединка, а вот щитоносец имеет право на удары щитом плашмя, хоть и не может бить его кромкой.

Увидев, что враг Эрика Одержимого с помощью хитроумного младшего брата увеличил и без того серьёзное преимущество, Олаф-рус недовольно покачал головой. Этот хольмганг в своей первой паре и без хитростей Ваги был больше похож на подлое убийство. Гуннар Поединщик – человек, досконально знающий все возможные тактики поединков на малых островах – сейчас мог бы помочь Эрику добрым советом, но вчера, увидев его беседующим с молодым русом, Гуннар стал относиться к нему так же, как к викингу, помешавшему насладиться невинностью третьей из рабынь, подаренных стариком без имени. То есть от него Эрик не дождался бы не то что доброго совета, а куска мяса в голодную зиму.

Но ведь престарелый мститель рассчитывал не только на берсеркерство своего первого бойца. Или Эрика он взял с отчаяния?.. Потому что даже среди берсеркеров больше не нашлось людей, желающих выйти против наполовину человека – наполовину великана?..

Нет, здесь было что-то ещё!.. Что-то, чего не узнал рус, обладавший даром проникать в мысли людей, но что было хорошо известно старику без имени.

Помощник Эрика казался сильным воином, но на лицо выглядел совсем мальчишкой. Олаф со слов берсеркера знал, что этот юноша, его племянник, один из самых крепких людей рода и уже успел принять участие в настоящем бою, и причём именно в качестве щитоносца.

Раз! – мысленно сказал Олаф, считая возможные преимущества Эрика Одержимого.

Потом молодой рус посчитал, сколько Ореховых полей поместится на Острове Гордости, и отнял у не имевшего опыта таких боёв Марви ещё одно очко в пользу нового знакомого из племени датов. Больше он посчитать не успел, потому что судьи подали сигнал к началу поединка…

– Во славу асов, ванов и светлых альвов сходитесь! И пусть победа достанется сильнейшему! – хором возвестили два голоса, и сотни зрителей на десятках драккаров, нервно сжимая кулаки, вперили взгляды в берега Острова Гордости.

Легенда, на рождение которой спешили эти люди, на их глазах стала обретать плоть. Великий хольмганг начался.

Ауг с помощником и молодой дат с ещё более молодым племянником вступили в тьеснур. Эрик Одержимый положил левую руку на плечо щитоносца, дал сигнал, и их пара стала стремительно сокращать расстояние до противника. Олаф не видел глаз помощника Эрика, но был уверен, что в них нет страха. Тот, кто стоял в строю свинфикинга против многотысячной конницы хозяев Рейнланда, не испугается одинокого секироносца из племени аугов, даже если он ростом с приподнявшегося на стременах всадника.

Марви сближался с противником в открытую – его щитоносец шагал чуть сзади. Это было очень странно. Ведь именно Эрику как представителю стороны, принявшей вызов, принадлежало право первого удара.

Олаф попытался поймать взглядом хитрую морду Ваги Острослова. Он хотел прочесть на лице человека, ответственного в роду Чёрных братьев за тактическую подготовку, что же тот ещё придумал для Человека-горы. Однако остров был слишком велик и на таком расстоянии, на каком находился сейчас хитроумный ауг, ничего определённого сказать было нельзя. Но через несколько мгновений и Олаф, и остальные зрители всё узнали.

Это произошло очень быстро. Эрик, выскочив из-за щитоносца, направил в колено противника страшный удар. Марви резко убрал ногу из-под разящей секиры и, сделав сильный мах этой же ногой назад, обрушил Ведьму Севера на голову молодого дата, распластавшегося в полушпагате. Тот ещё не успел войти в раж берсеркера, но его реакция и скорость были уже на порядок выше, чем у нормального человека, и поэтому он успел уйти кувырком вправо. Обдирая голую спину о камни, откатился шагов на двадцать от того места, в которое, высекая искры, приземлилась сама Ведьма Севера.

Откатившись, Эрик немедля вскочил, но тут же оказался сбит невысоким, но коренастым аугом, а Марви Человек-гора, низко присев, толкнул плечом в щит юного дата. Юноша отлетел шагов на тридцать, и сперва Олафу показалось, что бедняга разбился насмерть. Но вскоре племянник Эрика был уже на ногах, хотя такой толчок от человека весом с вепря не мог пройти даром.

Все думали, что Марви сейчас станет вместе с помощником зажимать врага в клещи, а помощник берсеркера, справившись с головокружением, постарается прийти своему поединщику на помощь. Многие бы на месте Эрика уже бежали со всех ног в хослур, спасая и себя, и щитоносца. Согласно правилам, стоит поединщику вступить на плащ, как никто не имеет право атаковать его помощника. Точнее, не самого помощника, а его щит. Кто поступит иначе, нарушит древние законы хольмганга.

Пока Чёрный брат действовал в рамках правил, но все понимали, что когда такой громила, как Марви, даже просто бьёт плечом в щитоносцу приходится несладко.

А Марви Человек-гора не стал зажимать Эрика Одержимого, он атаковал щит его племянника. И в этот раз он бил не плечом, а не знающей пощады секирой.

– Нет! – дико крикнул Эрик, отбивая атаки щитом, но было уже поздно.

Говорят, что когда-то люди пытались изменить нерушимые законы хольмганга и в частности запретили атаковать щит, если он не скрывал поединщика. Были и другие изменения, сделавшие смертельные поединки… не такими смертельными.

Наказание богов не заставило себя ждать. Если раньше с прорывом свинфинкинга для викингов сражение не заканчивалось, то теперь щитоносцы, оказавшись без поддержки мечников, копейщиков, берсеркеров, секиро и топороносцев гибли ещё быстрей, чем последние без их прикрытия. А учитывая, что щитоносцами выступают юноши, ещё не заработавшие себе на достойное оружие, это были особенно тяжёлые для племени потери. Плохо, когда человек уходит в Валгаллу, не женившись и не родив детей.

И тогда сыны фиордов вернулись к традициям, данным богами и завещанным предками.

Юный, но крепкий племянник Эрика Одержимого стал ещё одной жертвой этих традиций. А также невероятной силы Марви Человека-горы и… жажды мести, толкнувшей старца без имени на то, чтобы оклеветать своих бойцов.

Олаф знал, что Марви способен на страшные поступки, но не знал, много ли их совершил Человек-гора за то время, с какого русы перестали видеться с племенем аугов и родом Чёрных братьев. И в любом случае милосердие – это не добродетель северного воина, а жалость унижает и того, кого жалеют, и того, кто жалеет (вот почему Олаф так скрывал, что когда встаёт острыми словами на пути насильника, им движет непонятное ему заклятие – глупые соплеменники приняли бы колдовство за обычную жалость). Но.

Но Олаф-рус был уверен, что не будь слова, какими Эрик якобы оскорбил жену Человека-горы, такими мерзкими, Человек-гора, каким бы подонком ни считал его один старик, вряд ли бы стал лишать племя дружественных аугам датов такого хорошего щитоносца, а Эрика Одержимого – любимого племянника.

– Проклятие! Всемогущий Один и Великий Тор! Светлые альвы и добрые ваны! Проклятие, проклятие! Чтоб ты сдох, Марви Человек-гора! Пусть твой род навеки сгинет! Пусть сдохнут все твои друзья! Ты не человек! Ты ётун! Злой великан, обратившийся в викинга!.. Дядя Эрик, все проклятия Митгарда и муки Хельхейма на твою голову, дай мне какой-нибудь травы, чтобы я ничего не чувствовал!

Мужчина обязан переносить страдания молча, но юного щитоносца никто не осуждал. Боль после отрубленной конечности не из тех, которые терпят – от неё теряли сознание и более опытные воины. Сейчас, когда судьи уже остановили кровотечение, телесные страдания юноши ослабли, но не надо быть сказителем, чтобы знать: душевные муки человека обречённого на участь калеки в самом начале дороги воина не поддаются описанию.

– Дядя Эрик! Ты мне дашь волшебной травы или нет?!.. Травы лекарей на меня не действуют! – в отчаянии кричал юный дат, вырываясь из рук стариков.

Глаза Эрика уже давно светились безумием, дыхание участилось, а руки тряслись, как у больного лихорадкой. Но голос был пока ещё голосом нормального человека, а не одержимого берсеркера.

– Малыш, лекари дали тебе больше, чем нужно. Я знаю, что ты хочешь моими травами заглушить не вопль потерянной навек руки, а голос отчаявшегося сердца. Я не дам тебе этих трав, потому что слишком глубоко забвение, которое они дают человеку, и, погрузившись туда раз, любой воин уже не будет знать покоя. Жалка участь человека, ставшего служителем безумных напитков и пожирателем шалых трав не ради счастья племени. Я не хочу, чтобы ты познал её.

Юный дат заскрипел зубами.

– Сволочь! Разве бывает участь, страшнее моей?! Судьбы калеки, непригодного для хорошего боя! Немедля дай мне волшебных трав! Ты, подонок, втравивший меня в хольмганг с чудовищем в облике человека! Это ты виноват в том, что я лишился руки!

– Да, это я виноват, – печально согласился Эрик, – я думал, что выбрал самого крепкого человека рода и самого сильного юношу племени, но вижу, что ошибся.

Племянник не понял слов дяди.

– Причём здесь сила?! Причём здесь крепость?! Самая крепкая и сильная рука Митгарда не выдержала бы столкновения с Ведьмой Севера!

После этого юноша замолк, потому что Эрик Одержимый пришёл в движение. Его походка была похожа на поступь медведя, прежде времени покинувшего зимнюю берлогу. Тонкая грань отделяла сейчас душу Эрика от привычного ей безумия, и раненый щитоносец, уже видевший любимого дядю в таком состоянии, испугался, что эта ярость сейчас перекинется на него. Но Эрик Одержимый ещё не потерял разум. Приблизившись, он всего лишь положил ладонь на лоб племянника и спокойно сказал:

– Малыш, если ты примешь шалую траву, то проживёшь пять-шесть лет, не познав радости видеть, как взрослеют сыновья и хорошеют дочери. Если воспрянешь духом и переживёшь потерю руки, то проживёшь многим дольше. И не слушай глупцов, что говорят, будто лучше жить пять лет славным воином, чем пятьдесят бесславным калекой. Слава бывает разная. Если вырастишь достойных сыновей, то войдёшь в Валгаллу через их подвиги быстрей, чем самый великий берсеркер. Поверь мне, тому, кто отказался от первой радости ради участи второго!

И слова эти возымели действие. Юнец уже не вырывался из рук лекарей. А когда Эрик Одержимый снял с его лба руку и отошёл в сторону, место утешителя тотчас занял Флоси Среброголосый.

– Крепись, юноша! Лишиться руки не значит стать калекой! Матёрый волк опасен и хромым на одну лапу! Вспомни доблестных тёзок своего дяди. Конунг Эрик Калека в седые времена перерубил одной рукой больше врагов, чем всё племя датов за время своего существования, а славный воин Эрик Жестокий из племени ганулов не столь давно потерял кисть в хольмганге со злым соплеменником Науси Свирепым, но уже успел доказать, что остался хорошим бойцом! А Эгиль Левша, принявший достойную легенды смерть в бою на Чёрном Острове?.. Он ведь не был левшой от рождения. Но лишившись правой руки, сумел так натравить на убийство левую, что враги боялись одного его имени!

Гуннара Поединщика интересовала только собственная судьба и жизнь побратима, поэтому следующим сказал слова утешения Олаф-рус.

– Я видел последний бой Эгиля Левши. И я вижу в твоих глазах, что ты не заимеешь его прозвище, но повторишь его судьбу!

– Поверь ему, юный дат! Он потомок волхвов! – подтвердил слова руса бродячий скальд.

Олаф действительно видел смерть Эгиля Левши, но в наследство, доставшееся от далёкого предка-волхва, не входил навык чтения будущего. Однако молодой викинг не считал себя лжецом. Не столь давно он заметил одну странную вещь. Например, если юноше кто-то из уважаемых людей скажет, что его ждёт слава великого воина, то он начинает чаще побеждать в эйнвингах, даже если до того был никудышным бойцом. Природу этого волшебства Олаф-рус никогда не пытался понять, но с некоторого времени стал им пользоваться.

Молодой рус не видел ничего в глазах юного дата, что бы хоть немного напомнило жёсткий взгляд Эгиля Левши, но не сомневался, что после предсказания от потомка волхвов, мальчик вырастет великим воином.

– Эй, Эрик Одержимый! После того, что случилось с твоим помощником, ты вряд ли наденешь щит на руку. Перед тобой стоит нелёгкий выбор: повесить его на спину, на плечо или на срамное место. Предлагаю последнее! Крючок, конечно, получится крохотный, зато никакого риска – жены у тебя нет, потому плакать об этой ма-а-аленькой потере будет некому!

Второй поединок был за Ваги, и он, вероятно, решил заранее размять язык, для чего и покинул угол Чёрных братьев. Его могучий родич, готовый к продолжению схватки, стоял рядом, и его слова не были такими острыми. Зато в них была искренность.

– За неё! Это было за неё-о-о!

Марви говорил о любимой жене, если разговором можно было назвать это утробное рычание.

Самое скверное заключалось в том, что покалечив юного дата, Человек-гора не нарушил правил. Он атаковал щит, а не щитоносца. На хольмганге травмы помощника, особенно такие тяжёлые, обычно его собственная вина. Помощник должен сам замечать, когда трещины на щите становятся настолько глубоки и многочисленны, что пора его сменить. Почувствовав, что этот щит уже не может служить зашитой ни щитоносцу, ни поединщику, он обязан отбросить его в сторону и поднять руки. Тогда судья подаёт сигнал, означающий, что первая часть схватки закончена – поединщики обязаны следовать в хослур, а человек, призвавший к перерыву – бежать за новым щитом.

В этот раз никакой вины за помощником не было. Щит был великолепен и не слишком пострадал от толчка. Но даже после трюка с бревном, почти наверняка подпиленным, кто знал, что Марви Человек-гора, даже с его мощью и ростом, способен одним ударом разрубить щит от верха до низа вместе с металлическими каймой и умбоном, и рукой в кольчуге и кожаном наруче. И не малоповоротливым боевым топором, больше похожим на колун дровосека, а хорошо режущей и разрубающей щиты, но так же хорошо в них застревающей секирой!

Да, тогда Марви Человек-гора действовал в рамках правил, в которых Ваги Острослов нашёл ещё одну лазейку. Но сейчас, покинув свой угол, чтобы высказать то, что они думают о сопернике, Чёрные братья были близки к нарушению правил. Судьи не преминули об этом напомнить, и оба ауга поспешили к ореховому колышку, обозначившему их часть хослура.

Эрик Одержимый тоже направился в свой угол. Полагавшийся ему второй щит он повесил вопреки глумливому предложению Ваги на спину.

Молодой дат шёл как во сне, низко опустив голову и чуть ли не падая. Нет, не обидные слова Ваги Острослова склонили к груди его подбородок. Эрик по-прежнему не имел права войти в раж берсеркера, потому что боялся пропустить сигнал к началу второй части поединка или «к началу второго щита», как говорят в сагах.

Эта пауза была на руку Марви. Если принявший шалую траву или безумный напиток викинг не войдёт в боевой раж, то может умереть от разрыва сердца.

В хольмгангах с участием берсеркеров есть определённые тонкости. Так как человек, ставший через напитки и заклинания зверем, не слышит ничего вокруг, то начало второго и третьего щита не объявляют. Тогда потерявшие щиты помощники бегут сломя голову в судейские углы, а поединщики продолжают драться, ибо берсеркер не может остановиться, пока не почувствует на лице вражью кровь. Но ранение помощника произошло до заклинаний берсеркерства, и поэтому Марви получил так нужную ему и такую страшную для Эрика Одержимого паузу. Но и судьи, и зрители знали, что когда начнётся второй щит, у Человека-горы больше не будет никаких передышек.

Люди, наблюдавшие за боем с драккаров, не уставали обсуждать то, что произошло с юным датом. Никто не посмел опозориться, признавшись в недостойном викинга чувстве жалости, но число воинов, болевших за Чёрных братьев, сильно поубавилось.

А вот старик без имени не убоялся позора.

– Сынок, это я виноват в твоих страданиях, а не дядя! Бедный несчастный мальчик, ты пострадал, но я помогу тебе забыть страшную участь. Я дам тебе столько золота, сколько ты никогда не видел! А когда ты, бедный северный мальчик, узнаешь, почему Чёрные братья должны умереть, то поймёшь, почему я пошёл на это! – шептал старец, трясущейся рукой гладя волосы юноши.

Плечи юного дата были не по годам широки, но лицо оставалось ещё детским. Странный владелец странного драккара весьма равнодушно смотрел на судьбы своих взрослых хольмгангеров, но незапланированное (разумеется, не Чёрными братьями) ранение племянника берсеркера поразило его до глубины души. А слова Марви Человека-горы словно поломали какую-то преграду внутри сердца. У старика было в том момент лицо мальчика, случайно убившего на эйнвинге другого мальчишку и только сейчас понявшего, что натворил. Он, не боясь позора, в открытую пожалел искалеченного юношу, но вскоре рука странного старца гладила уже не реальную, а воображаемую голову. Точнее три головы. И первый из этих невидимых людей был старику по грудь, а последний по пояс. А потом старик стал кого-то укачивать на груди, а потом взглянул на Чёрных братьев, и неистовая ненависть вернулась на его лицо.

Юный дат был слишком слаб, чтобы воспротивиться ласкам незнакомого старика или ударить его за оскорбление, а судьи и участники слишком заняты, чтобы заметить, как седой викинг опозорил себя навек, признавшись в том, что жалеет раненого. Но Олаф-рус всё видел и ничему не удивился. Поступки, недостойные викинга, даже столько времени проведшего в Империи, с точки зрения проницательного воина, были вполне привычны для этого старика. Олаф-рус уже давно знал, какое отношение имеет его наниматель к викингам, а какое к Империи, но по-прежнему никому не говорил об этом открытии.

– Во славу асов, ванов и светлых альвов сходитесь! И пусть победа достанется сильнейшему! – объявили тем временем судьи о возобновлении поединка.

Эрик Одержимый, услышав сигнал, направил стопы в направлении далёком от центра острова. Право первого удара существовало только в первом щите, а во втором противники вольны были с самого начала передвигаться, как хотят.

Эрик бежал шаткой походкой вдоль хослура и шептал известные только берсеркерам заклинания. Марви Человек-гора, обогнав щитоносца, бросился ему наперерез. Следуя советам Ваги, он хотел рассчитаться с молодым датом до того, как в него войдёт сила зверя. Но ничего не получилось.

Чёрный брат, взяв разбег с возвышения, венчавшего центр Гордого Острова, налетел на противника как коршун на цыплёнка. Но только Эрик Одержимый цыплёнком не был. Братья Человека-горы вытянули шеи, чтобы увидеть решающий удар, но непредвзятые зрители знали, что одним ударом здесь не закончится. А один из них приготовился считать каждый взмах секиры, чтобы сага вышла правдивой.

– …мь, восемь, девять, – шептал бродячий скальд, а Человек-гора с каждым промахом приходил всё в большую ярость.

Эрик Одержимый закрыл глаза, но тело его слышало каждое движение противника. Он двигался будто пьяный, и казалось, что его очень легко зарубить. Но у Марви Человека-горы это не получалось. Шатающийся викинг всегда успевал уйти или уклониться, причём каждый раз это получалось будто случайно. Низкорослый щитоносец пытался прижать молодого дата поближе к секире своего поединщика, но вместо этого сам то врезался в ноги Человека-горы, то чуть не падал с обрыва.

Секира Эрика Одержимого была по-прежнему опущена, а щит не покидал спины. Он не атаковал, он только защищался. Точнее, не защищался в полном смысле этого слова, а просто вовремя убирал тело из-под Ведьмы Севера или атакующей плоскости щита.

Но вот, под смех зрителей, низкорослый щитоносец опять врезался в ноги Человека-горы. Поединщики приблизились вплотную к судейскому углу Чёрных братьев, поэтому Флоси, чтобы считать удары, пришлось давно покинуть угол их противников. Испокон веков скальды имели такую привилегию на любом хольмганге.

В этот раз смех зрителей очень быстро смолк, потому что глаза Эрика Одержимого открылись, а походка перестала быть неровной. Избежав очередного удара, он не побежал вдоль границ хослура, а бросился быстрее ветра к центру острова. Уставший донельзя Человек-гора не стал его преследовать. Он хотел было взять перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов, но Ваги Острослов до того, как это сделал судья, напомнил старшему брату, чем грозит такой отдых.

– У тебя на плечах голова или заготовка для палицы?!.. С берсеркерами не бывает перерывов! Это проигрыш и вечный позор! Немедля беги за ним, большой человек с маленькой головой, он уже близок к тому, чтобы стать зверем!

Ваги не жалел слов. Он кричал так громко, что его слышали даже на самых дальних драккарах. Но никто из зрителей не смеялся. Все видели, что каждый новый прыжок Эрика Одержимого длиннее предыдущего, и понимали, что скоро даже Ваги Острослову будет не до шуток.

Марви Человек-гора немного постоял у границ своего хослура и лишь после того, как Ваги во второй раз назвал его заготовкой для палицы, отправился в центр острова. Ваги попытался было настоять на том, чтобы брат перешёл с шага на бег, но Марви, не оборачиваясь, махнул рукой. Человек-гора был уверен, что если отдохнёт, убьёт любого воина, и поэтому никуда не торопился. Мнением брата после таких грубых слов он уже не дорожил. И зря. Острослов, в отличие от Человека-горы, всегда знал, что говорил.

Марви неторопливо поднимался на небольшое возвышение в центре острова, и наученный горьким опытом щитоносец шёл впереди в двух или трёх шагах. Они хотели взять Эрика тактикой, о которой Олаф-рус догадался, как только увидел соотношение роста у поединщика и его помощника. Вот только Эрик был уже не тот, что в начале поединка.

За то время, пока Марви шёл к вершине тьеснура, его противник успел: едва не сбив по дороге Флоси, чуть ли не через весь остров пробежать мимо своего угла; упасть перед стариком без имени и собратьями по поединку на землю и, не обращая внимание на острые камни, прокатиться пару раз по ней; затем вскочить, издать рык, от которого содрогнулись бы самые свирепые волки, и вернуться в центр тьеснура. Когда Марви приблизился на расстоянии удара, перед ним был уже не совсем человек.

Марви вздрогнул и отошёл на два шага вниз.

Человек-гора никогда не имел дела с берсеркерами. Племя аугов потеряло последних хранителей знания, как становиться зверем, оставаясь внешне человеком, ещё до того, как русы стали их соседями. Ауги провели много набегов сами и в составе других племён, но в основном на Большую Землю. А с соседями-датами они не воевали уже три поколения воинов, поэтому встретиться с берсеркерами в действии Человеку-горе было негде. Правда, один раз несколько злых конунгов из числа викингов Запада позарились на богатства аугов, и все Чёрные братья, даже юный Адилс, принимали участие в отражении этого набега. Но когда Олаф-рус увидел реакцию Марви на превращение Эрика, он понял: среди хирдманов злых конунгов не было ни одного безумного воина.

И зрители на драккарах, и Олаф-рус не видели лица дата, но все, кроме аугов, знали, что оно собой сейчас представляет – кто наблюдал одного берсеркера в действии, тот, можно считать, видел всех.

Безумные навыкате глаза, искривлённый безумной улыбкой рот, изуродованные безумными складками щёки, волосы, вставшие дыбом, но не от страха. Эрик не боялся, он сам наводил страх.

Он сорвал со спины щит и без размаха бросил его в Марви. Человек-гора, хорошо знакомый с таким приёмом боя, успел наклониться, и только потому необычный (для «невикинга») метательный снаряд не снёс ему голову.

Марви Человек-гора не видел, как, избежав столкновения с его лбом, щит Эрика Одержимого пролетел через весь Остров Гордости и приземлился в воду. И никто на драккарах не спускал ялики, как в случае с обломками расколотого одним ударом бревна. Все знали, что стать таким страшным бойцом можно лишь страшной ценой берсеркерства, и сила эта не передаётся ни щиту, ни оружию безумного воина.

У Марви было ещё немало шансов, но Олаф-рус уже знал, что он их не использует. Ибо проигрывает не тот, кто пропустит первый удар или получит первую рану. Чаще терпит поражение тот, кто первым пустит в сердце страх. Марви испугался Эрика Одержимого, и то, что он сильнее, выше и опытнее, теперь ничего не значило. Страх, стоит его пустить в сердце, подобно яду проникает во все органы и заставляет руки и ноги дрожать, а лёгкие захватывать больше чем нужно воздуха.

Эрик Одержимый одним прыжком преодолел расстояние до Марви и его помощника, взмахнул своей простой, ничем не украшенной секирой (выкованной хоть и в пределах земли датов, но по шотскому образцу), и щит Человека-горы дал первую трещину. Марви, как его научил Ваги Острослов, попытался ударом сбоку через щитоносца достать Эрика, но Ведьма Севера видно напилась на сегодня человечьей крови. Её лезвие – хоть и выкованное в стране Шарлеманя, но по образцу секир первых викингов, украшенное серебряной насечкой и чеканными рунами – вместо головы Эрика Одержимого рассекло воздух. Эрик буквально сложился пополам, уходя от бокового удара, и тут же выпрямился. Прежде чем ауг великанского роста вернул секиру в положение готовности, его противник успел пнуть щит, да так, что бедняга-щитоносец опять врезался в ноги своего поединщика, но на это раз спиной. А затем Эрик подпрыгнул на высоту недоступную человеку, не умеющему входить в раж берсеркера.

Надежда Дата имела весьма неплохие шансы разрубить голову поединщика из племени аугов, но Марви в этот раз избежал смерти. Он отпрыгнул, точнее, упал назад, распластавшись с таким грохотом, что, казалось, Остров Гордости сейчас уйдёт ещё ладони на две под воду. Вражья секира высекла искры из каменистой земли между его коленей, и прежде чем приземлившийся берсеркер успел поднять её снова, Человек-гора, провернувшись на лопатках, поднялся в стойку. Ступнями он при этом чуть не расколол череп молодого дата, но дат успел упасть на лопатки, оставшись при этом на ногах – спина его выгнулась крутым мостом. Ноги чуть не были отрублены Ведьмой Севера, но когда секира ауга пошла в атаку, берсеркер тут же убрал ступни, перевернувшись назад. Затем он вскочил с перепуганного щитоносца и прыгнул в сторону Человека-горы, но Человек-гора был начеку.

Лицо щитоносца, похожего на безбородого гнома, пострадало от приземления тела берсеркера, но никто не спешил объявить Марви победителем. Эрик, даже будучи в боевом раже, помнил впитанные с первыми тренировками законы хольмганга и не атаковал помощника противника. Щитоносец был виноват в разбитой морде сам – оказался не в том месте и не в то время.

Вытирая с лица кровь, молодой ауг что есть сил бежал к своему углу, чтобы сменить пришедший в негодность от пинка зверя в обличье человека щит. Его поединщик сумел побороть страх и сражался с берсеркером почти на равных. Оба воина ободрали спины о камни, но это была не та кровь, после которой останавливают хольмганг. Только кровь от оружия, с которым поединщики вошли на тьеснур, могла прервать бой и то, коснувшись земли.

Викинги сражались яростно. Удар каждого грозил неминуемой смертью другому, но пока обе секиры наносили ущерб только полю тьеснура и собственной кромке. Никто не хотел лишиться оружия, потому даже не пытался отбить лезвие врага своим лезвием или серединой рукоятки. Они защищались по-другому. Человек-гора уходил прыжками назад и при этом неизбежно приближался к обрывистому берегу, а Эрик Одержимый не отступал ни на шаг. От ударов Марви он уклонялся телом, при этом его позвоночник гнулся в разные стороны, словно был сотворён из ивы, и временами Эрик чуть ли не складывался пополам.

Берсеркерство здесь было не при чём. Такое умение уходить телом от ударов соседи викингов, словены, называли «свилей», и викинги с некоторых пор переняли это название. Свилей было тяжело защищаться от послушного каждому движению руки меча, но от склонных увлекать бойца за собой в случае промаха секиры и палицы она была очень неплохой защитой. Олаф-рус совсем недавно вернулся из одного приключения в стране словенов, поэтому, наблюдая боевые выверты Эрика, не мог не вспомнить земли племени Ант.

Это было странное, очень странное для викинга приключение, но когда к Марви вернулся его щитоносец, Олаф вернулся душой из земель антов на Гордый Остров.

Зрители на противоположной стороне острова были недовольны тем, что поединщики ушли с вершины тьеснура, но те, перед чьими драккарами первый бой этого хольмганга приблизился к финалу, были в восторге.

Оба поединщика уже вовсю рисковали свалиться с обрыва и получить холодное купание и звание вечного труса, когда щитоносец занял положенное место перед Марви Человеком-горой. Они вернулись к прежней тактике. Марви пытался зарубить противника через щитоносца, а щитоносец надёжно прикрывал ему ноги. Казалось, они близки к успеху. Но тут рычащий по-звериному человек на долю мгновения замер и тотчас атаковал с трёхкратной яростью. И эта атака увенчалась успехом.

Получивший через заклинания и травы невиданную силу берсеркер мог разрубить щит врага надвое, как это сделал Марви, но поступи он так, неизбежно стал бы жертвой не упустившей бы такой шанс Ведьмы Севера. Поэтому он разрубил щит только до половины и, используя его как опору для прыжка, ударом обеих ног толкнул Марви в грудь. И только тот, кто раньше не видел берсеркеров в действии, ахнул от удивления, когда человек ростом с всадника и весом со здорового жеребёнка отлетел как пустой пивной бочонок.

Марви чуть не свалился в воду. И пока он балансировал на краю обрыва, его щитоносец, лёжа на земле, вопил от страшной боли. Эрик, не вынимая секиры из щита, выворачивал её рукоятку вместе с рукой низкорослого ауга, которую тот никак не мог выдернуть из крепления.

Бедный парень, увлекаемый собственным щитом, перевернулся на живот, но это не спасло от ярости берсеркера. Используя застрявшую секиру как рычаг, Эрик Одержимый заставил руку несчастного треснуть так, что кровь брызнула сквозь одежду и доспехи. Сломанная кость вылезла поверх кожи, и молодой ауг, стуча свободным кулаком по земле, проклинал родное племя и род Чёрных братьев, пока Надежда Дата, наконец, не покинула щит, ставший смертельной ловушкой для собственного хозяина.

Момент, когда оружие застряло в щите, на хольмганге лучший для атаки. Восстанови Марви равновесие чуть раньше, Эрик или бы вынужден был оставить секиру в трещине, расколовшей дерево до умбона, или бы лишился головы. Но поражённый жестокостью берсеркера Марви промедлил, и в результате влекомая самой могучей рукой Севера, острая, как ум Одина, секира нанесла руке Эрика Одержимого всего лишь маленький порез – задела краем края лезвия.

Эрик Одержимый стал быстро отступать, держа раненую руку над обрывом, чтобы кровь не упала на тьеснур. За ним следом с секирой наизготовку шёл Марви. Попытайся он действовать решительней, то, учитывая, что сражение шло на самом краю разрешённой земли, всё могло закончиться не в пользу берсеркера. Но шаги Человека-горы были неуверенны. Животный смех безумного викинга заставил его руки дрожать.

Эрик Одержимый успел нанести всего два удара, до того, как его кровь упала на тьеснур, но первый из них лишил Марви Человека-гору оружия, а второй принёс смерть. Берсеркер внезапно перехватил оружие двумя руками, взяв хват почти за кончик рукоятки, и обрушил его мощь на противника. Противник не имел возможности отпрыгнуть назад, не свалившись в воду, поэтому вынужден был попытаться отбить секиру секирой. Попытка вышла глупая. Лезвие Ведьмы Севера, расставшись с рукояткой, описало круг в воздухе и навсегда скрылось в подводной стране доброго вана Ньерда.

Марви, понимая, что почти обречён, забыв о ноже, раскинул руки и бросился на Эрика, чтобы раздавить его до того, как Надежда Дата взметнётся вверх второй раз. Но Эрик отпрыгнул назад-вправо (вглубь острова), одновременно занося секиру для удара. Марви тут же развернулся к нему лицом. Попытайся дат второй раз нанести рубящий удар, у Человека-горы были бы неплохие шансы вторым броском проскочить лезвие, прежде чем оно опустится. Но Эрик бил по-другому. Он ударил, делая шаг назад, а не вперёд, и он не рубил. Он использовал секиру по её прямому предназначению, а не так, как используют боевой топор.

Лезвие Надежды Дата упало с высоты поднятых рук, сильно не углубляясь, прошло вдоль Марви Человека-горы, рассекая его от груди до паха, и, не достигнув земли, завершило свой круг, вернувшись на ту вершину, с которой начало жестокий путь. Марви Человек-гора, вскрытый в самом прямом смысле слова, теряя внутренности и заливая всё вокруг кровью, рухнул животом на землю и вместо Эрика Одержимого заключил в свои смертоносные объятия камни.

Зрители на драккарах встретили смерть того, на кого больше половины из них поставили звонкое серебро, могильным молчанием, а судья в углу Чёрных братьев встал на пути жаждавших немедленной мести воинов. Он напоминал им, что викинг, убитый в честном хольмганге, убит во славу Одина и мстить за него нельзя, а если и можно, то только в новом поединке чести. Пока он говорил, Эрик Одержимый успел изрубить торс мёртвого врага в куски, а череп расколоть чуть ли не надвое. И лишь тогда, когда его тело пропахло до мозга костей вражьей кровью, молодой дат получил шанс стать обратно человеком.

Он шёл в свой угол и шептал заклинания, помогающие обрести спокойствие. Олаф-рус знал, что завтра Эрик будет опять тем рассудительным добрым малым, каким родился, и никто не сможет узнать в нём того, кто купался вчера во вражьей крови. Но уже сейчас противник Адилса Непобедимого видел, что молодой дат потерял за один день ещё несколько лет жизни.

Берсеркер, даже не умывшись, принял из рук старика без имени долгожданную волшебную траву. Не сказав никому ни слова, рухнул на камни и, проглотив разжёванное, погрузился в видения, ради которых и согласился изрубить в труху старшего Чёрного брата.

Чёрные братья были поражены не столько самой смертью Марви, сколько её жестокостью. Адилс стоял на коленях, закрыв глаза, и спина его почему-то вздрагивала, а Ваги и Торальф не могли поднять головы. Остальные викинги воспринимали ужасный конец Марви спокойно. Им было жалко проигранного серебра и потерянного для племени аугов секироносца, но о Марви как об убитом человеке из них не думал никто.

Олаф-рус тайком жалел Адилса, но не испытывал никакой жалости к Марви, впрочем, как и ненависти. Перед тем, как начался хольмганг, он подумал, что если расскажет о своих подозрениях, то никаких поединков не будет. Но потом ему пришла в голову совсем другая мысль. Олаф решил, если они оба останутся в живых, непременно рассказать Адилсу, почему он не остановил хольмганг, хотя имел такую возможность. И наделся, что молодой ауг к тому времени достаточно повзрослеет, чтобы его понять.

Да, между ними был всего год разницы, но Олаф-рус считал себя вдвое старше, потому что по-настоящему викинг взрослеет только в походах, а их у Олафа было девять против Адилсова одного.

Останки Марви лежали в трёх шагах от обрывистого берега, и никто не имел право убрать их, пока не завершатся все поединки хольмганга. Поэтому Ваги Острослов, отойдя от потрясения, какое повлекла смерть брата, поторопил судью.

– …О Флоси Среброголосый, прости, что отвлекаем тебя, но Ваги Острослов уже давно готов.

– Да, да, сейчас. И рассёк как. Рассёк как… нет, нет! Весло как рассекает воду, вот так же он легко рассёк! И Чёрный брат, забыв про нож, на смерть себя в тот день обрёк!

Флоси Среброголосый вышел из задумчивости, вскинул на плечо копьё и, прежде чем направиться в тьеснур, сказал одному из собратьев по поединку:

– Эй, рус. У тебя, как я понял, хорошая память. Весло как рассекает воду, вот так же он легко рассёк! Напомни мне, когда я закончу поединок.

Олаф-рус кивнул, хотя прекрасно знал, что Ваги Острослов владеет копьём лучше бродячего скальда и к тому же моложе его на девятнадцать лет. То есть надежда, что Флоси Среброголосый закончит начатую сагу, была не такая большая.

Старик без имени не сказал ни слова напутствия своему второму поединщику, потому что Флоси Среброголосый в этом не нуждался. Владелец странного драккара продолжал рассматривать первого на сегодня победителя. Он смотрел на покрытого вражьей кровью Эрика так, словно хотел слизать её. Он был рад. По-настоящему рад. И только когда взгляд его падал на юного дата с половиной руки на перевязи, то радость уступала место другим чувствам.

Даты спали. Дядя спал покрытый вражьей кровью, а племянник – потому что потерял слишком много крови. Дядя улыбался во сне, а племянник скалил зубы и плакал. Но так ли важна причина, если, как следствие, они оба пропустили зрелище, которого ждали многие.

Второй поединок великого хольмганга. Схватку, в которой сошлись Ваги Острослов.

– …кинг, что участвовал в тринадцати походах и один раз отбивал нападение на родной фиорд! Воин, за плечами которого тридцать два года жизни, одиннадцать хольмгангов на Ореховых полях и семь на малых островах! Человек, одержавший победу в четырнадцати из них! И трое из этих поединков закончились смертью!..

И бродячий скальд Флоси Среброголосый.

– …кинг, что участвовал в пятидесяти походах и четырнадцать раз отбивал нападение на фиорды, ставшие его домом! Воин, за плечами которого пятьдесят один год жизни, двадцать хольмгангов на Ореховых полях и шесть на малых островах! Человек, одержавший победу в одиннадцати из них! И два этих поединка закончились смертью!..

Участники второго боя сражались копьями длиной в рост человека. Оба древка в верхней части были окованы железом и имели по острому листовидному наконечнику, без «ушей». Оба поединщика были мастерами данного вида оружия и рассчитывали только на победу.

– …оси, друг! Клянусь молотом Тора, я только теперь понял, почему ты выбрал в оружие копье! Говорят, в юности ты был в плену у детей пустыни. И говорят, что пленных они сажают на кол. Я тебя понимаю. Что может быть святее воспоминаний юности, особенно у того, кто вот-вот развалится, как истлевший пень от старости! А портовые девки ещё поражались: откуда такая прямая осанка у такого старого викинга?! Знали бы они, каким жестоким способом дети пустыни научили нашего Флоси стоять так, будто у него вместо хребта несгибаемый дуб! Знали бы они, что наш славный Флоси подвергся на заре лет таким испытаниям, каким подвергаются только они, шлюхи портовых притонов Империи! Если бы они знали, то, завидев престарелое хозяйство бродячего скальда, не смеялись бы так сильно, что весь Митгард ходит ходуном! Они бы сдержали смех и обслужили нашего Флоси достойно его немеркнущей славе!

– Ваги, друг! Клянусь копьём Одина, я вижу, что ты знаешь о жизни портовых девок гораздо больше, чем полагается тому, кто бывает с ними не чаще, чем нужно, чтобы скрасить тоску о жене! Или девушки дарят благосклонность моему противнику только за серебро?.. Неужели даже жена нашего Ваги Острослова предъявляет ему каждое утро счёт за лишения, которые она претерпела по его вине ночью?.. Воздадим же хвалу этой славной женщине и её славному мужу, ибо для одного жаркие ночи – это редкий праздник, а для другой – достойный саги подвиг!

Ваги оскалился, готовая шутка замерла на его губах. Вместо острых слов викинги услышали возмущённый крик.

– Проклятый скальд! Как ты смел тронуть её имя своими гнилыми устами?!

Флоси покачал головой, хотя Ваги за щитом не мог увидеть этого жеста, и, сильнее сжав плечо помощника, ответил:

– Худой пёс, не выдавай за свой лай вой доброго волка! Не ищи в полёте сокола взмахи стервятника! Извлекай янтарь из своего дерьма, но не ищи дерьмо в янтарном потоке моих слов!

– Янтарный поток?.. Вижу, что скромность – не твоя добродетель, – попытался сыронизировать Ваги Острослов, но Флоси Среброголосый не дал ему договорить.

– Скромность – добродетель тех, кто не знает цену своим навыкам. Не я впервые сравнил свои слова с янтарным потоком, но если слушатели сорока племён говорят так, то значит, я имею право за ними это повторить. Я не оскорблял твою жену, потому что Флоси Среброголосый не даёт спуску рабыням, но чтит хранительниц семейного очага. Я просто бью в твой щит, а то, что щепы от него попадают во всех, кого ты любишь – не моя вина.

Ваги толкнул своего помощника, не разжимая его плеча, и тот засеменил быстрее. Флоси и его щитоносец шли с прежней скоростью. Бродячий скальд отлично знал, что захватив центр острова, противник опять будет иметь преимущество, но шагать быстрее он не мог. Первого в третьем щите и предпоследнего во всём поединке перерыва в сорок вдохов и сорок выдохов ему явно не хватило. Он был старше Ваги на девятнадцать лет, и эта разница легла сейчас чёрным камнем на его лёгкие.

Лоб Флоси был перевязан, а на щеке блестела царапина. Эти раны в первом и втором щите дали ему право ещё на два дополнительных перерыва. Получив каждый, Флоси, как это и велел древний закон хольмганга, бросал оружие и с криком «Тьеснур и кровь!» поднимал на уровень глаз согнутую в локте левую руку и касался внутренней поверхности ладони пальцами правой. Ваги, знавший правила не хуже, тотчас опускал оружие и, усмехаясь, шёл в свой угол.

Многие хольмгангеры злоупотребляют этим правилом – их помощники останавливают кровь из маленькой царапины так долго, словно рана размером с кулак Тора. А бывает, что хольмгангер, чувствуя, что поединок если и закончится смертью, то не его противника, наоборот «не замечает» маленькой царапины, пока кровь не коснётся тьеснура. Тогда викинг заканчивает хольмганг хоть и проигравшим, но живым, и если никто не заметил уловки, с честным именем. Но Флоси был одинаково чужд обоих подлых приёмов профессиональных поединщиков. Получив рану, он спешил дать помощнику время на её лечение, пока случайная кровь, коснувшись острова, не закончила схватку. И помощник каждый раз тратил времени не больше, чем требовалось щитоносцу честного бойца.

Олаф-рус уже знал, что Флоси умрёт на этом малом острове. Бродячего скальда приговорила собственная честность. Мало того, что он не воспользовался ни одной дозволенной уловкой, он ещё и тратил остатки дыхания на словесную схватку с тем, кто был на девятнадцать лет моложе. Честь не позволяла самому знаменитому сыну карелки и свейна сражаться молча, когда противник сыплет оскорблениями.

Олаф надеялся, что Флоси переиграет Ваги в первом щите. Дерзкими словами заставит совершить смертельную ошибку, а сам сохранит так необходимое в бою спокойствие, несмотря на все выпады Острослова. Но Флоси, хоть ни разу и не выдал того, что слова Ваги приводят его в бешенство, но и сам не смог вывести Чёрного брата из себя. Да, словесный поединок Ваги проигрывал раза четыре за щит. Четыре раза за каждый щит, не находя что ответить Флоси, он прекращал перебранку и атаковал молча и неистово, как атакует только тот, кому копьё вражьего языка пробило самую душу. Но каждый раз Ваги удавалось сохранить ту малую толику благоразумия, какая способна удержать бойца от фатальной ошибки.

Сейчас со стороны Чёрных братьев это был ещё только первый щит, а со стороны их противников уже третий. Змея Горя уже дважды ужалила лицо Флоси Среброголосого, а Струна Смерти – копьё бродячего скальда – не нанесла Ваги Острослову никакого ущерба. Второй из Чёрных братьев, отдохнув в те паузы, какие предоставил ему скальд, имел право ещё на собственные шесть перерывов. Но он в них не нуждался. Он несомненно устал, но по сравнению с противником выглядел совсем свежим.

Эти поединщики тоже сражались без доспехов. Но только сверкать обнажёнными торсами они не стали, дабы не вызывать в толпе зрителей смешков. И Ваги Острослов, и Флоси Среброголосый понимали, что их мышцам далеко до объёмов покойного Марви Человека-горы, и даже Эрик Одержимый выглядел более мощным по сравнению со склонным к худобе копьеносцем из племени аугов и скальдом, чьим мускулам уже успела нанести ущерб приближающаяся старость.

Хитрый, учитывавший каждую мелочь Ваги надел рубаху и штаны, схожие цветом с тёмной землёй каменистого острова, а его противник опять остался выше разного рода уловок. Флоси Среброголосый сражался в серых одеждах и не расстался с белым, как снежная тундра, плащом.

Щит Ваги Острослова хранил на себе следы Струны Смерти, но до состояния близкого к замене ему было как сыну раба до Валгаллы. Копьё – это не то оружие, которым раскалывают щиты. Оно не наносит дереву того ущерба, какой причиняет секира, боевой топор или меч, но застревает в нём не хуже. И так как правила хольмганга не запрещают атаковать такого бойца, и Ваги, и Флоси били со всей скоростью, но не со всей силы. Застрявшее неглубоко копьё можно выдернуть и одной рукой, поэтому и бродячий скальд, и его черновласый враг, если сомневались, что оружие достигнет цели, придерживали руку. Как по-настоящему опытные бойцы они постоянно руки меняли, перебрасывая копьё то в правую, то в левую ладонь; или отпускали плечо щитоносца и брались за древко обеими сразу.

Кроме уколов оба поединщика все предыдущие щиты активно использовали рубящие движения. Эффект от применения таких ударов выше у копий-топоров, но и обычным копьём вполне можно вспороть горло или поцарапать противника так, что ему мало не покажется. Когда их помощники сходились щит в щит, поединщики били не наконечником, а близкой к нему, окованной железом частью древка, надеясь в отсутствие шлема пробить врагу голову. Но помощники отбивали все удары, а когда Флоси или Ваги успевали обойти противника со спины, пару секунд противник весьма успешно защищался копьём. Вот только если скальд просто отбивал древком вражьи уколы, то Чёрный брат старался наматывающим движением обезоружить врага.

Один раз Ваги, оказавшись из-за нерасторопности щитоносца лицом к лицу с противником, попытался подбить ему ноги, а Флоси периодически перехватывал древко посередине и наносил удары и наконечником, и противоположным тупым концом копья, но пока избранная тактика не приносила успех никому.

И вот настал решающий момент. Ваги Острослов в очередной раз захватил небольшое возвышение в центре острова, и у Флоси не было сил его согнать. Олаф-рус видел, как тяжело ступает немолодой скальд, и размышлял над тем, почему сын карелки и свейна, предчувствуя смерть, выбрал в качестве убийцы такого человека, как Ваги Острослов и как совпал этот пророческий сон с появлением в стране викингов старика, одержимого жаждой мести.

– Великий Тор! Что за бросок, что первый, что второй! – не сдержался Гуннар Поединщик, увидев, как Ваги Острослов в погоне за восторгом зрителей добровольно избавился от первого щита.

– Треснутый! – сказал он с презрением, вырвал щит у помощника, а затем швырнул в свой угол. Щит приземлился точь-в-точь на хослур, и Торальф Ловкий послал брату второе орудие защиты таким же мощным и точным броском.

Ваги добился поставленной цели. Зрители не могли сдержать восторга, и даже занятый только собой Гуннар Поединщик заметил, что Чёрные братья достойны уважения. А Олаф-рус заметил другое. Что если Ваги сделал одну из тех глупостей, от которых не уставал удерживать горячих братьев, то значит, он очень уверен в скорой победе. Значит, или хитроумный Ваги Острослов сильно поглупел, или дела Флоси Среброголосого совсем плохи.

Когда поединщик меняет средство защиты таким манером, то пауз не делают, и Ваги имел полное право, не дожидаясь сигнала судей о начале четвёртого щита, пойти в решающую атаку. Но он решил вначале последний раз почесать языком.

– Клянусь языком Локки, тебе конец! Твоё презренное копьё больше не доставит тебе неприличных утех, которые помогают нашему славному Флоси вспомнить сладкие муки плена у детей пустыни!

Оскорбить оружие воина это даже страшнее, чем нанести обиду ему самому, его жене, матери и детям, и никто бы не осудил бродячего скальда, если бы он ответил тем же. Но Флоси не ответил тем же, он ответил достойно.

– Что тебе сказать, друг? С глупыми людьми разговаривать тяжело, как сражаться с женщинами. Опускаясь до разговора с глупцом, чувствуешь себя не умнее его, а, убив женщину, сам чувствуешь себя девкой. Но я сегодня уже третий щит делаю одновременно и первое, и второе. Что тебе сказать, человек, спрятавший несусветную глупость за умными словами, а женскую душу за мужскими штанами и рубахой?.. Мне жаль Змею Горя, она в руках самого ничтожного викинга Срединного Мира. Мне жаль и тебя, потому что, быть может, сегодня я умру и отправлюсь в Валгаллу славным воином, а ты, быть может, останешься жить, но ничтожным человеком. И о своём ничтожестве ты не узнаешь, пока Один не закроет перед тобой ворота Валгаллы и не укажет на дверь, ведущую в царство злой Хель.

Флоси резко замолчал. Его соперник был в гневе. Нормальные викинги в такие моменты краснеют, но лицо Ваги хранило следы вечного загара его матери, поэтому Чёрный брат, почувствовав ярость, почернел. А Флоси сделал паузу, чтобы следующие слова, сказанные самым спокойным тоном, ударили Ваги больнее плети.

– И самое страшное, что родичи могут забыть положить тебе в могилу достаточно серебра. Ибо если ты думаешь, что уж Хель-то, никогда не видевшая достойных мужчин наполовину женщина, наполовину мертвец, станет дарить тебе забесплатно то, что ты получаешь в Митгарде только за деньги, то ты ошибаешься не меньше, чем твои родители, когда дарили тебе жизнь.

Затронув родителей, Флоси перешёл определённые границы, за которыми кончалась его репутация близкого к богам человека. Но Ваги Острослов столько раз за этот поединок бил, забыв все приличия, что Флоси имел полное право хоть на один нечестный удар.

Немолодой скальд выглядел спокойным, но Олаф-рус по одному ему известным признакам видел: Флоси жаждет не просто поражения, а именно смерти Ваги Острослова. Сказитель настолько привык, что в любом фиорде оказывают должное его солидному возрасту, боевому опыту и поэтическому дару почтение, что дерзкое поведение Чёрного брата возымело на него двойной эффект. К тому же Чёрные братья, и Ваги в том числе, раньше появлялись в нескольких его сагах, и потому нельзя было передать словами, как бродячему скальду было обидно слушать солёные шутки от воина, про которого некогда спел хвалебную песнь.

Олаф-рус понимал, что если Флоси проиграет этот поединок, но останется в живых, то не сможет спать спокойно пока, неважно через сколько хольмгангов, не увидит какого цвета у Ваги Острослова мозги. Бродячий скальд получил меньше чем за час столько оскорблений, сколько не видел за более чем полвека жизни. И он жаждал смыть их вражьей кровью, а не заглушить звоном хольмслаунса, хотя видел это только Олаф из племени Рус.

Ваги Острослов, наконец, пришёл в себя. Смех зрителей смолк, когда в небе раздался вопль оскорблённого Чёрного брата. Ваги вместе со своим щитоносцем бросился вниз, используя плечо помощника как опору для свободной руки, на ходу прыгнул и попытался достать Змеёй Горя голову Флоси Среброголосого. Но удар снова пришёлся в щит.

Чёрный брат упал на спину помощника, и разбег щитоносца был столь силён, что получив толчок не самого тяжёлого в Митгарде тела, он тем не менее рухнул вниз, чуть не разбив лицо о внутреннюю поверхность щита.

Ваги умудрился не выпустить копьё, застрявшее от слишком сильного удара глубже нужного, а потому, подпрыгнув и упёршись в щит врага ногами, извлёк его одним рывком. Упав позади своего щитоносца, он покатился дальше, а щитоносец тотчас вскочил и выставил оружие против возможной атаки Флоси. Но перед ним стоял не враг, а лишь его помощник. Точнее не стоял, а острожными шагами пятился к бродячему скальду, захватившему то, что давало ему преимущество: вершину Гордого Острова.

– Быстрей, скотина, быстрей! Быстрей, широкий человек с узкой головой, немая корова шуткой богов ставшая викингом, позор своего рода и проклятие нашего племени! Снеси его вместе со щитоносцем с вершины острова!.. Да! Так! Снеси!.. Что ты делаешь, не забывай защищать меня, проклятый Гарви!

Ни один викинг не стерпел бы тех оскорблений, какие Ваги Острослов щедро раздавал своему помощнику. Если до Гарви Немого доходил смысл шуток, на которые он вызывал внешним видом и манерой общаться, то он немедля требовал хольмганг с насмешником, но Ваги Острослову разрешал говорить что угодно.

Гарви Немой был не просто постоянным помощником Ваги Острослова на хольмгангах. Первый числился единственным другом второго, а второй – первого. Скверной привычкой не щадить в разговоре никого Ваги в любой компании создавал вокруг себя круг отчуждения. Разумеется, что братья-то его терпели, но их любви Ваги Острослову было недостаточно. Эта любовь была обязательной, а Ваги, как и всякому нормальному человеку, необходим был человек, который любит его не потому что они родичи. Разумеется, у Ваги была жена, но только получил он её (по слухам), действительно, за большое количество серебра, да к тому же женщина никогда не может быть мужчине настоящим другом, даже если эта женщина из народа викингов, а этот мужчина её муж.

Олаф-рус, ещё ребёнком полюбивший наблюдать за людьми и делать из этих наблюдений выводы, никогда не удивлялся тому, что Ваги Острослов имел в друзьях полную свою противоположность. Гарви Немой прощал своему постоянному напарнику любые слова, потому что был горд сверх меры тем, что такой человек, как Ваги, выбрал его в друзья. Гарви не был немым, он просто очень медленно и неразборчиво говорил, что в сочетании с не самой сообразительной головой и не самой выдающейся внешностью сделало его изгоем. И как на дикого зверя действует завораживающе ясная и чёткая человеческая речь, так Гарви Немой был восхищён умением Ваги Острослова складывать слова так, что они могли обидеть сверх меры или похвалить выше неба, хотя чаще они обижали, чем хвалили. Он поклонялся ему как богу, а Ваги Острослов, хоть и осыпал единственного друга оскорблениями, но за его обиду брал в руки копьё, не задумываясь.

– Быстрей, скотина немая! Быстрей! Сам понимаю, что тяжело, но если рифмоплёт немного отдохнёт, станет ещё тяжелей!

Разумеется, что Ваги мог не заставлять Гарви идти в тяжёлую атаку, а преспокойно ходить вместе с ним кругами вдоль границ тьеснура и самому ждать нападения врага. Но он так не делал, и не потому, что в том случае, если оба поединщика будут долго бездействовать, зрители станут свистеть, а потому что любой отдых был на руку Флоси, а не его противнику. И поэтому Гарви Немой продолжал бегать вокруг щитоносца бродячего скальда, периодически пытаясь спихнуть его, а Ваги Острослов пытался забежать то с одной, то с другой стороны, чтобы поразить немолодого викинга копьём. Но Змея Горя снова и снова натыкалась то на деревянный щит, то на жёсткий блок Струны Смерти.

Гарви Немой и его друг выдыхались на глазах, и это немудрено для тех, кто атакует, что называется «в гору». Флоси Среброголосый и его помощник, молодой гордый викинг с редкими усами, защищались без особых хлопот. Теперь даже словесная перебранка была на руку бродячему скальду.

– Получи! Получи!.. Жалкий нитинг! Не гордись, в ударе, что ты сейчас отбил, не твоя заслуга, а твоего копья!

– Змея Горя не менее славное копьё, чем Струна Смерти, но только когда её держит человек, похожий на труса, от неё не видно толка!

– Проклятье! Сын коровы, из-за тебя я опять промахнулся! А ты, Флоси, не скаль зубы, лучше подумай о том, чтобы сменить обычное копьё на «ушастое»! А то как-нибудь, предаваясь нечестивым утехам, похожим на те муки, каким, бывает, подвергают портовых шлюх, не рассчитаешь глубину, и Струна Смерти выйдет через твою глотку!

– Ваги, друг! В очередной раз поражаюсь твоим познаниям из жизни женщин, достойных лишь похоти! Уж не довелось ли тебе самому побывать в их шкуре? Да, теперь даже тем людям, что в разуме не далеко ушли от мышей и твоего щитоносца, ясно: богатство аугов основано не только на удачных набегах. Воздадим хвалу нашему Ваги, что, будучи мальчиком, пошёл на такие жертвы во благо племени! Тяжким трудом на поприще, о каком противно даже думать, он сумел не только обогатить аугов, но и накопить серебра на собственную жену!

Ответ Ваги Острослова утонул в хохоте зрителей. Даже старые судьи не могли удержаться от смеха. А Олаф-рус понял, что ошибся, преждевременно решив дело в пользу Чёрного брата. Он редко ошибался, но сейчас радовался тому, что не сумел сделать правильные выводы.

Чёрный брат, брызгая слюной, как бешеная собака, атаковал бродячего скальда, забыв о том, что у того преимущество в высоте. Он без перерыва прыгал, держась за плечо снующего вокруг Флоси щитоносца, и наносил один и тот же колющий удар. Каждый раз копьё входило в покрытое бычьей кожей дерево чуть не на полнаконечника, но неистовая ярость помогала Ваги выдёргивать его обратно без помощи ног или второй руки.

Ваги едва дышал и от бешенства потерял всякую осторожность. Флоси Среброголосый одолел противника, ещё ни разу не коснувшись его копьём. Сейчас Ваги Острослов испытывал то, до чего любил доводить своих прежних противников. Справедливость восторжествовала. Тактика злоязыкого викинга обернулась против него самого.

Такая ярость вызывает прилив сил, но ненадолго. Каждый воин знает, что следом идёт их упадок. К тому же в таком состоянии викинг не думает о защите и как результат заканчивает поединок собственной кровью.

Бродячий скальд выждал момент и, используя копьё как шест, одним прыжком перемахнул через своего щитоносца. Ваги Острослов в этот момент тоже прыгал. Ноги Флоси врезались ему в грудь, и копьё, занесённое для удара, вылетело из руки. Откатившись шагов на пятнадцать, Ваги сумел быстро нащупать древко Змеи Горя и подняться на ноги, но было уже поздно. Он остался с противником один на один. Молодой щитоносец теснил Гарви Немого к краю тьеснура.

Не будь на его глазах повязки гнева, Ваги Острослов с его опытом копьеносца никогда бы не позволил Флоси Среброголосому совершить такой манёвр. А теперь он стоял лицом к лицу с человеком, которого, несомненно, одолел бы, не истрать все силы на бесполезные атаки.

Олаф-рус прожил не так много лет, но уже понял, что без великой нужды нельзя атаковать того, кто на вершине. Надо вначале самому стать выше всех.

А Ваги Острослов прекрасно понимал – теперь его шансы на благополучный исход схватки невелики. Он сражался с Флоси почти час – время обычное для викингов и немыслимое для, например, изнеженных воинов Империи, но все силы у него ушли на последние бесплодные атаки. Его дыхание было тяжёлым, ноги с трудом волочили тело, а руки едва держали копьё.

Но умирать без боя Чёрный брат не собирался. Он взялся за древко обеими ладонями и, выставив левую ногу, приготовился к защите. А Флоси приготовился атаковать. Он выставил вперёд правую ногу и принял необычную для малоопытных копьеносцев позу.

Олаф-рус знал эту стойку.

От соплеменников, которым повезло служить в варяжской страже Империи или букеллариях достойных купцов и великих полководцев, он в своё время узнал странное слово «школа». По их словам, так жители Империи называли дома, где взрослые люди калечили мальчиков, обучая их всевозможным бесполезным для мужчины вещам, пока в стране фиордов сверстники этих мальчишек безо всяких школ под руководством старых викингов познавали единственную необходимую в жизни вещь: умение убивать, самому не оказавшись убитым.

Впервые узнав о школах, Олаф долго дивился жестокости имперцев, так ненавидящих собственных детей. Но потом привычка размышлять и делать собственные выводы взяла верх. И юный рус пришёл к заключению, что его соплеменники, вернувшиеся из Миклагара, или что-то не договаривают, или чего-то не понимают.

«Даже самые лютые звери лишь в голодный год ненавидят родных детёнышей, а что уж тут говорить о таких странных людях, как жители Империи, – рассуждал он. – А значит, скорее всего, знания, какие дают в этих школах, бесполезны, только если смотреть на них глазами викингов».

Олафу-русу тяжело было представить, что в Срединном Мире есть страны, где можно устроить достойную жизнь, не умея хорошо сражаться, поэтому дальнейшие рассуждения о природе школ он отложил на то время, когда, обеспечив достойную репутацию в набегах на прибрежные города и сёла, сам поступит на службу Империи. Но в том, что школа, если имперцы так стремятся отдать туда детей, это весьма полезная вещь, хоть польза эта и ускользнула от глаз наёмников-викингов, он не сомневался.

У слова «школа» оказалось несколько значений. И если основную суть первого не смог уловить ни Олаф, ни его соплеменники, то смысл второго был понятен сразу.

Олаф ещё мальчиком понял, что люди дерутся по-разному. Определённая стойка диктовала определённые приёмы, приёмы определяли тактику, а тактика – манеру и момент исполнения приёмов. Вернувшиеся со службы в Империи называли все эти вещи вместе «такой-то школой». И пользуясь свежим словом, Олаф мог сказать про себя, что в совершенстве освоил школу боя мечом, какой владели родные дяди, но не до конца познал ту, которой придерживался отец.

Что касается умения биться копьём. Хотя Олаф-рус и считал себя в первую очередь меченосцем, но пару школ боя древковым оружием он в былое время освоил. Однако ту, которой владел Флоси Среброголосый, знал, как любили говорить те же возвращенцы из стольного града, «только теоретически».

Бродячий скальд стоял, повернувшись правым боком к противнику. Его копьё лежало на плече руки, немного поднятой вверх и согнутой в локте. Основную тяжесть оружия принимало на себя плечо, и потому Флоси не сжимал кисть в кулак, а только тремя пальцами держал копьё на весу. Так школа, которой он сейчас придерживался, давала возможность в перерыве между стычками отдохнуть мышцам, отвечающим за надёжный хват.

Олаф знал: в момент, когда боец этой школы наносит укол, его правая рука, выпрямляясь в локте, без усилий толкает копьё вперёд и только в самый последний момент сжимает древко изо всех сил. Разворачиваясь на носке и поворачиваясь корпусом к противнику, воин усиливает удар. Наклоняя вперёд торс, добавляет вес собственного тела. Делая шаг и досылая копьё в цель второй рукой, упёршейся в тупой конец древка, увеличивает расстояние, на каком может поразить противника. Всё, за исключением отдыхающих в перерыве между схватками мышц кисти и предплечья, как в остальных школах копейного боя. Вот только из этой необычной стойки угадать, куда именно будет направлен смертоносный укол, врагу стократ тяжелей.

В ситуации с Флоси Среброголосым положение противника малоизвестной школы усугублялось тем, что для маскировки движений ног и атакующей руки бродячий скальд активно использовал плащ. Сейчас он легонько прижимал его пальцами к копью так, что Ваги Острослову оставалось предугадывать уколы врага только по раскачивающемуся стальному языку. А ведь Флоси Среброголосый прекрасно умел не только колоть копьём, но и подбивать ноги, и подрезать плоть, и оглушать противника круговым ударом по черепу.

Ваги достаточно было отбить один удар Флоси из новой стойки, чтобы понять, что следующий его убьёт. Помощник бродячего скальда теснил Гарви Немого всё дальше от своего поединщика, и вместе с ним уходила надежда отдохнуть за щитом.

Отдых. Вот что могло бы спасти Ваги. И у Чёрного брата, хоть он в приступе бравады и сменил без нужды первый щит на второй, оставалось право ещё на четыре перерыва в сорок вдохов и сорок выдохов. Но от нахлынувшего страха Острослов не помнил, какой по счёту щит в его руке и сколько перерывов в запасе, поэтому просто побежал.

Вряд ли можно было назвать бегом этот быстрый шаг измотанного боем «в гору» бойца. Никто не сомневался, что Флоси без труда догонит Ваги и наденет его сердце на копьё. Но Олаф-рус, хотя уже имел возможность сегодня убедиться в правоте одного мудреца, заметившего, что тот проиграл, кто первым впустил страх в своё сердце, не спешил считать Ваги мёртвым. За эту схватку он один раз уже ошибся с предсказанием и потому не торопился с приговором.

И… правильно сделал.

Флоси Среброголосый не спешил преследовать противника. Даже больше: он его совсем не преследовал. Он остановился, внимательно посмотрел на тяжело бегущего Ваги и вдруг преобразился. Для состояния, в какое перешёл бродячий скальд, Олаф-рус не мог подобрать слов ни в родном языке, ни в тех, которые знал. Но одно молодой потомок волхвов понял точно: для Флоси сейчас не существовало ни Ваги Острослова, ни Гарви Немого, ни Гордого Острова. На несколько мгновений скальд словно перенёсся душой в неведомые дали. В миры, куда есть доступ только сказителям.

– Как пятки… сверкали пятки, – бормотал Флоси, опустив копьё, – сверкали пятки как.

Великий скальд задумался. А затем лицо его словно осветилось изнутри.

– И пятки нитинга сверкали, как меч сверкает при луне! Но если блеск меча почётен, то блеск второй – позор навеки! А нитинг всё бежал к хослуру! Бежал, как в страшном жутком сне! Тем потеряв быть право воином и право зваться человеком!

– Как ты посмел назвать его нитингом?! Мой брат ещё не истратил свои щиты и имеет право вступить на хослур, оставшись достойным воином! И даже вступив третий раз в хослур, он стал бы не нитингом, трусом навечно, а всего лишь трижды трусом! Трусом, который может выкупить репутацию честного викинга в трёх больших сражениях! – крикнул в возмущении Торальф Ловкий, а Ваги Острослов, остановившись в нескольких шагах от своего угла, восстанавливал дыхание и дивился поведению противника.

– Да, именно так! Именно так и никак иначе! – в каком-то странном возбуждении крикнул Флоси, не обращая ни на кого внимания, а затем добавил: – Последний перерыв! Использую право на последний перерыв! Молот Тора вам на голову! Где этот молодой рус?

Те викинги, что мало имели дело со скальдами, не могли поверить своим глазам. Флоси Среброголосый упустил, быть может, единственный шанс на победу. Да ещё вдобавок использовал последний перерыв тогда, когда в этом не нуждался.

Точнее, не нуждался, если, смотреть на его положение глазами людей, не имеющих дара сказителя. Для самого Флоси перерыв был жизненно необходим. Он так боялся забыть удачные строки, что добежал до молодого руса прыжками.

– Рус, рус! Запоминай! И пятки нитинга сверкали, как меч сверкает при луне! Но если блеск меча почётен, то блеск второй – позор навеки! А нитинг всё бежал к хослуру! Бежал, как в страшном жутком сне! Тем, потеряв быть право воином и право зваться человеком!.. Да, именно так и никак иначе! Не забудь эти слова! Количество ударов я запомнил, а вот этот оборот могу забыть! У тебя отличная память, рус! Помоги мне!.. Нет, ну, правда, великолепное сравнение? Про блеск чести и блеск позора? А, рус?.. Правда, хорошо?.. Ханульф Громкоголосый утопится от зависти! Да, утопится! Возьмёт все рунные камни со своими бездарными песнями, проглотит для балласта и бросится в бурные воды, когда узнает, что Флоси Среброголосый в очередной раз его превзошёл!

А, рус?.. Ведь утопится?.. Клянусь языком Локки, что утопится!

Пока противник восстанавливал дыхание, Флоси его тратил на разговор с русом. Гуннар Поединщик, его побратим Эгиль и даже судья смотрели на скальда как на безумца. Они не понимали. Не понимали, как можно ставить поэзию выше собственной жизни. И не могли постичь детской радости, которой светилось немолодое лицо.

А Олаф-рус, с которым и спешил поделиться доброй вестью бродячий скальд, тоже не понимал хода его мыслей, но и не осуждал и не считал безумцем. Он не мог объяснить поведения сказителей, но чувствовал, что их голова работает не так, как у обычных людей. И то, что обычным людям кажется безумным поступком, для хорошего скальда самое обычное дело.

Но ему было жалко, что Флоси, скорее всего, не закончит сагу, к которой придумал уже два удачных момента. Ваги Острослов не сумел восстановить дыхание за перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов, но его противник растерял в разговоре то, что накопили лёгкие. И здесь они были в равных условиях. А если вспомнить, что по правилам хольмганга Флоси теперь должен был сражаться без помощника, то в весьма и весьма неравных.

Конечно, оставалась надежда на то, что страх, который Ваги пустил в сердце, ещё тлеет где-то внутри, но хвастливый вопль с другого конца острова эту надежду убил.

– Ты не заболтался там? Флоси-рифмоплёт из племени морских бродяг! Сигнал уже прозвучал, пора идти за собственной смертью!

– Не забудь, Олаф-рус! Прошу тебя! – сказал бродячий скальд на прощание, взял копьё на плечо и, приняв в левую руку щит от разочарованного таким поворотом событий помощника, направился в центр Гордого Острова.

Ваги обозвал противника рифмоплётом, то есть намекнул, что он бездарный поэт. Что не Один и не Браги при рождении смазали его губы Мёдом Поэзии, а он сам нашёл где-то пахучую лужу, из тех, которые сделал конунг Асгарда, будучи орлом, и напился из неё. Это было страшное оскорбление, но Флоси не ответил на него. Глупец мог бы подумать, что бродячий скальд решил ответить смертельным ударом, а Олаф-рус понял, что Флоси Среброголосый просто не слышит смысл обидных слов.

Как шевелились его губы и каким туманным сделался взгляд – Олаф заключил, что скальд против своей воли теперь гораздо больше озабочен поиском новой фразы, чем копьём Ваги Острослова. Это был очень тревожный знак.

Люди на драккарах не видели того, что видел Олаф-рус, но те из них, кто поставил на победу бродячего скальда, распрощались со своим серебром, когда Гарви Немой и Ваги Острослов стали с двух сторон окружать одинокого поединщика. Но в этот раз сам Один вступился за певца, никогда не забывавшего воздать хвалу отцу всех поэтов.

– …бе конец, сын немытой карелки и волосатого свейна! Проклятый рифмоплёт, испивший из пахучей лужи Мёда Поэзии! Мёда, прошедшего через мочевой пузырь Одина, бывшего орлом! Клянусь рукавицами Тора, сегодня ты вспомнишь вкус пахучих луж! Прежде чем тебя прикончить, я приспущу свои штаны и вылью на твои губы всё вино, что выпил накануне!.. Зажимай его, Гарви! Зажимай! – вопил Ваги, зажимая скальда между Змеёй Горя и щитом своего помощника.

Будь Ваги менее опытным копьеносцем, а Гарви не таким расторопным помощником, Флоси ещё бы мог отражать их обоюдные атаки с разных сторон. Мог бы даже в том состоянии, в какое его ввергли мысли о новой саге. Но обороняться против двоих противников, по крайней мере, равных по боевому опыту, было выше его сил.

Однако Флоси Среброголосый не погиб, пригвожденный копьём Ваги Острослова к щиту Гарви Немого. В очередной раз выскользнув из их клещей, он больше не попал в них снова. Потому что Гарви Немому попал под ногу очень нехороший камень.

Каждый викинг, прежде чем познать искусство борьбы, неотрывное от искусства рубиться мечом и колоть копьём, учится правильно падать. Но в этот раз падение было столь неожиданным и на столь неудобном месте, что Гарви Немой, упав, уже не смог подняться.

– Что ты мычишь, сын коровы?! Что ты мычишь и не поднимаешься? Не притворяйся! Это всего лишь лёгкий ушиб, – кричал Ваги помощнику с каждым разом всё тише и тише.

Чёрный брат уже видел, что Гарви Немой не притворяется. Что он действительно сломал ногу.

– Проклятие! Только не это! – крикнул Ваги Острослов, когда судьи бросились на помощь травмированному щитоносцу, на ходу крича, что поединщики имеют право на новый перерыв.

Перерыв отводился на время, необходимое чтобы привести помощника в годное для поединка состояние. Но все уже видели, что с таким тяжёлым переломом Гарви по крайней мере месяц никудышный боец.

Плечи Ваги Острослова опустились. Он очень грубо снял с руки единственного друга щит, и, не сказав ни слова поддержки, повесил на спину. Сражаясь один на один, Ваги всегда держал копьё двумя руками.

Флоси Среброголосый намеревался сражаться в той же манере, что и раньше. Щит он держал в левой руке, а плащ по-прежнему скрывал от вражьего взора ноги, согнутую в локте правую руку и первую половину покачивающегося на ней копья.

– Тебе конец, Ваги Острослов! – крикнул кто-то с драккаров, сложив руки возле рта. – Сам великий Один помогает нашему любимому скальду!

– Молчи, потомок блохастых крыс! Этот сын коровы упал нарочно! Он просто струсил! – ответил крикуну Ваги.

Гарви Немой попытался что-то сказать в своё оправдание, но стоило ему встать, как боль в ноге заставила его чуть не потерять сознание. Судья, оказывающий помощь, укоризненно покачал головой.

– Не обманывай себя! Гарви туп как пень, и слова его подобны мычанию коровы, но твой друг честный человек! – крикнули с другого корабля.

– Я знаю этого урода больше вас! Я знаю, когда он делает что-то нарочно, а когда нет! – ответил Ваги так же громко, но не так уверенно.

– Нет! Это вмешался конунг Асгарда! Тебе конец, Ваги! – послышалось с разных сторон.

Похожие крики наполнили воздух звуком, похожим на грохот водопада. Казалось, что перекричать его невозможно. Но у Ваги Острослова это получилось.

– Молчите вы, ублюдки! Сволочи! Трусы!.. Жалкие трусы!.. Хуже чем просто трусы!.. Нитинг – это трус среди трусов! А вы именно нитинги! Нитинги и больше никто!

Тем временем на драккарах племени аугов вспомнили, что в перебранку вступил их соплеменник. И тогда в поддержку оскорблениям Ваги Острослова послышались грубые слова в сторону тех, кто считал, что Чёрный брат говорит неправду. И вот уже отдельные драккары приготовились к морскому бою.

Хольмганг между восемью воинами вполне мог перерасти в драку между теми, кто приплыл их поддержать, если бы боги в очередной раз не напомнили о своём присутствии.

Небесный гром заглушил все слова, и головы викингов повернулись в сторону тучи, которой они до того не замечали. Никто не произнёс ни звука, пока туча не подплыла к Гордому Острову и не накрыла его широкой тенью. И лишь тогда, когда поединщикам снова стал виден свет, Ваги Острослов, вопреки суеверному ужасу, охватившему душу, попытался первым нарушить молчание. Но час беспрерывных разговоров на холодном воздухе сделал своё дело. Вместо острых слов с губ Острослова сорвались лишь бессильные хрипы.

Теперь даже ауги не сомневались в том, что против их соплеменника сегодня само небо. Только Флоси Среброголосого и Гуннара Поединщика никак не затронуло знамение асов. Гуннар Поединщик так погрузился в подготовку к своему поединку, что не заметил бы появление Одина в полном доспехе на восьминогом коне, а Флоси Среброголосый всё это время говорил в ухо молодому русу с хорошей памятью всё, что придумал к новой саге о Гордом Острове. И избавившись от этого бремени, скальд обрёл небывалую уверенность. Когда прозвучал очередной сигнал судьи, он вступил на тьеснур не сражаться, а побеждать.

Ваги Острослов обречённо поднял копьё, но увидев довольную улыбку скальда, забыл все знамения. Звериная ненависть вспыхнула на его вечно загорелом лице, и в чёрных глазах сверкнула жажда крови. Чёрный брат не собирался сдаваться.

– Сдавайся – не сдавайся, делу не поможет. Никто, как в злые времена, на тьеснур серебро не бросит. И не спасёт от смерти сна!

Этими строками Флоси напоминал Ваги о временах, когда викинги пытались смягчить жестокие законы хольмганга и, например, разрешили прерывать поединки уплатой хольмслаунса в любой момент. Эти времена ушли в прошлое, и хотя от уплаты хольмслаунса в случае проигрыша Ваги никто не освобождал, но проиграть, не потеряв жизнь, он мог, только нарвавшись на не смертельную рану. А Флоси, вспомнив сразу все оскорбления, какие сегодня Ваги раздавал, не скупясь, не собирался давать ему такой возможности.

– Напрасно смотришь в угол братьев, нет, не достигнешь ты его! Тот, чьих ногтей ты, трус, не стоишь, хохочет как назло!

Флоси в перерывах между строками действительно хохотал. Предчувствуя смерть противника, он делал то же, что и предшественник из племени датов, но только его смех был другим. Это был не безумный хохот берсеркера, а момент хладнокровного триумфа оскорблённого поэта.

– Так с ним сказитель говорил, а бедный Ваги, весь дрожа, скользил по краю скользкой бездны, как кровь по обуху ножа!

Сейчас Ваги был действительно обречён. Кровь, стекая по обуху ножа, очень скоро падает на землю – смерть Острослова была неминуема.

А ведь когда поединок возобновился, казалось, что победа Флоси под вопросом.

Немного походив вокруг друг друга, Чёрный брат и бродячий скальд устремились в обоюдную атаку с такой яростью, словно это был первый щит хольмганга. Ваги чаще бил, чем колол, а его противник в равных долях чередовал уколы с мощными круговыми ударами. Ваги был моложе, поэтому часто атаковал в прыжке, а его противник был опытнее, поэтому не позволял Острослову схватиться за край плаща или намотать на копьё, и использовал этот предмет одежды не только, чтобы скрыть движения ног. По ходу поединка Флоси не раз пытался резким хлёстом плаща отвлечь внимание от направления основного удара.

Когда позволяло расстояние, оба поединщика пытались провести пинок сапогом либо в голень, либо в пах или тычок тупой стороной древка. Но каждый раз эти удары проваливался в пустоту. Ни Ваги Острослов, ни его враг не отличались силой вепря и потому избегали ближнего боя, как жрецы Мессии портовых таверн.

И Чёрный брат, и бродячий скальд, оставшись один на один, в защите применяли древко столь же редко, сколь и свилю. Ваги чаще принимал удары на спину, где у него висел щит, а Флоси на щит, что держал в левой руке.

Они сражались столь яростно, что всем стало ясно: дело идёт к перерыву. И снова молодость стала брать верх. Флоси начал тяжело дышать, когда Ваги ещё и не думал задыхаться.

У бродячего скальда на левой руке висел последний щит и последнее право на перерыв он уже бездарно, с точки зрения простых викингов, использовал. Чаша весов снова склонилась в пользу Ваги Острослова.

Поединщики сражались молча. У Флоси не хватало дыхания на разговоры, а у Ваги отняли голос северные ветры. Зрители тоже молчали, даже те, кому было плохо видно бойцов из-за того, что бой шёл на стороне тьеснура, противоположной их драккарам. Они старались не пропустить, когда крик судьи возвестит о поражении того или иного участника.

Зрителям на драккарах был слышен лишь шум моря и крики чаек. Те же, кто ждал очереди пролить кровь, услышали больше. И треск сталкивающихся копий, и гул поражаемых щитов, и – когда поединщики прошли, осыпая друг друга ударами, в двух шагах мимо одного, потом другого угла, – шелест плаща и тяжёлое дыхание Флоси Среброголосого.

У бродячего скальда оставалось две возможности остаться в живых: или обагрить Гордый Остров кровью из несмертельной раны, или вступить за ореховый колышек третий раз за щит и… взять на себя клеймо трижды труса?!.. Не такое позорное, как клеймо труса вечного, подлого нитинга, но для человека, каждую песню призывающего других к отчаянной смелости. Олаф вспомнил всё, что знал о характере Флоси, и уменьшил количество его шансов вдвое.

Викинги ничего не понимали. Почему не действует знамение? Почему каждый шаг избранника Одина приближает его не к победе, а к хослуру? Почему конунг асов, буквально только что доказав, что он ещё бывает в Срединном Мире, так резко перестал принимать участие в судьбе бродячего скальда?..

Чувствуя, что проигрывает, Флоси решился на отчаянный шаг. Его бросок щита был столь умел и быстр, что менее опытный викинг, наверняка бы рухнул на землю с проломленным черепом. Но с Ваги Острословом этот приём не прошёл. Щит Флоси рассёк воздух над головой злоязыкого викинга и полетел в направлении моря.

И тут скальд сделал то, чего от него никто не ожидал. Он побежал. Побежал не вдоль границ хослура, а в хослур. К своему второму плащу, расстеленному на земле и прибитому ореховым колышком.

Вступить в хослур, а не за хослур – значит стать не подлым нитингом, а всего лишь трижды трусом. Клеймо, которое можно смыть кровью в трёх сражениях. Но для человека, клеймящего любую трусость в каждой песне.

И только Олаф решил, что ошибся в характере бродячего скальда, как события приняли совсем другой оборот.

Ваги погубила его ненависть. После всего того, что он услышал от Флоси, Чёрный брат жаждал его смерти не меньше, чем он его. Живой, хоть и с клеймом трижды труса, бродячий скальд ему был не нужен.

Ваги мог попытаться догнать Флоси и сделал бы это легко, учитывая, насколько сильнее тот устал. Но страх оставить врага в живых скомандовал его руке прежде, чем проснулся разум, который только в крайних случаях велит викингу прибегать к броскам основного оружия.

Никто из зрителей, кроме придирчиво изучающего свои доспехи Гуннара, не смог сдержать крика изумления, когда Флоси, резко обернувшись, сумел поймать копьё.

Да, бродячий скальд всё заранее рассчитал. Зная, что Ваги, движимый нечеловеческой ненавистью, метнёт оружие, мог бы просто увернуться, тем более что развевающийся плащ сбивал прицел. Но Флоси было важно доказать зрителям, что хоть ему уже перевалило за полвека, но он ещё не стар, чего бы ни болтал Ваги про его возраст. Ему было нужно, чтобы зрители не сомневались: он ещё владеет древним приёмом, который знают только викинги и их соседи-словены. Умением перехватывать на лету дротики, копья и даже стрелы, встретившись с которым, не раз и не два воины туманного Рейнланда и страны Шарлеманя, мадьярских степей и Империи басилевса, южной и речной Булгарии бросали оружие и в панике бежали перед детьми фиордов, явившимися за серебром и женщинами, или перед их миролюбивыми соседями из страны лесов, вставшими на защиту родной земли.

Олаф-рус не видел лица Ваги Острослова, но по позе мог понять, что Чёрный брат поражён в самое сердце. Победа ускользнула у него из-под носа, причём по его же вине. Есть от чего упасть духом.

Скальд неторопливо показал всем сжатое в левой руке древко, затем шёпотом попросил у Змеи Горя прощения за то, что будет сражаться ей против бывшего хозяина. В двух словах объяснил, какой Ваги негодяй и почему Флоси Среброголосый более достойный владелец.

Всё это время он не спускал глаз с Ваги. Но Ваги ничего не предпринял. Когда Флоси закончил под ликующие крики викингов разговор с новым оружием, его противник наконец отошёл от потрясения и знаками показал, что берёт перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов.

Во время перерыва он с пустым лицом и потухшими глазами слушал младших братьев, которые, забыв, что перед ними их семейный тактик, наперебой давали советы, как попытаться одолеть человека с двумя копьями воину с одним щитом. Олаф не слышал их разговора, но был уверен: напоследок Торальф шепнул, что всё-таки лучше будет, если он как можно быстрее истратит все перерывы и вступит в хослур трижды трусом, но живым.

Но Флоси за этот поединок возненавидел Ваги не меньше, чем он его. Вот только хладнокровия у него в силу возраста было гораздо больше, и поэтому до того, чтобы «подарить» противнику оружие, скальд не дошёл.

Флоси Среброголосый не дал Ваги Острослову возможности закончить поединок трижды трусом. Израсходовав все щиты и все перерывы, Ваги не сумел достичь ни угла младших братьев, ни расстеленного на земле плаща. Флоси оттеснил его и от первого, и от второго спасительного куска земли.

Брошенный нож ничего не принёс стороне Чёрных братьев, а бросок щита был жестом отчаяния.

Громкий хохот одного поединщика возвестил тем викингам, кому было плохо видно, что второй остался совершенно безоружным.

– Молодец, скальд, ты справился, – шепнул старик без имени, и злобная радость пустила его тонкие губы в пляс.

Охваченный ужасом Ваги пытался обойти Флоси то с одной, то с другой стороны, но его враг словно летал над тьеснуром. Плащ сказителя развевался как крылья дракона, а жестокий смех гасил надежды на несмертельный исход. Куда бы ни направлял бег безоружный викинг, всюду в его грудь упирались наконечники двух копий.

– Он вепрем загнанным носился по полю ратному тьеснура! Он проклял день, когда родился! Он проклял ночь, он проклял утро!

Флоси был в ударе. Стихи сыпались из него, как серебро из прохудившегося мешка. Серебро?.. Да, от долгих разговоров на холодном ветру голос Среброголосого на время перестал быть серебристым. Он закалил горло песнями на открытом воздухе, но в перебранке с Ваги Острословом даже эта закалка не помогла. В том хрипе, каким общался сейчас Флоси, совершенно невозможно было узнать тот волшебный голос, каким восхищались от Страны Льдов до границ земли свейнов. Скальду нужно было как можно быстрее замолчать, чтобы не потерять прозвище «Среброголосый» навсегда, но ненависть оказалась сильнее.

– Что ж ты не внял советам брата? Того, чьё имя Человек-гора. Того, кто мир уже покинул, изрубленный в куски, которым нет числа!

Викинги хохотали. Даже ауги, не смотря на то, что Ваги был их соплеменником, никогда не любили его, а потому не могли не оценить удачной шутки бродячего скальда. Популярность Флоси выросла в несколько раз, когда он догадался надеть на Змею Горя так кстати подвернувшуюся голову Марви Человека-горы, точнее то, что от неё осталось, и стал тыкать этой головой в лицо Острослова.

Ваги пятился назад, спотыкаясь о камни и останки брата. Боковым зрением он видел разбросанные по тьеснуру кровавые куски, в которые превратил тело Марви берсеркер, а прямо перед ним прыгала на копье громадная изуродованная ударами Надежды Дата голова.

А Флоси от стихов перешёл к нормальной речи.

– За неё! За неё-о-о! – передразнивая манеру Марви общаться, хрипел скальд. – Он сражался за неё, а ты как посмел биться так, как бился, против того, кто разговаривает с Одином и Браги?! Разве Флоси Среброголосый, человек, чьих ногтей не стоит твоя душа, оскорблял твою купленную за серебро жену?! Нет, он всего лишь послал тебе вызов! Разве твоя смуглая мать и грязный отец не учили тебя, что когда человек с даром сказителя бросает тебе смертельный вызов, это не значит, что он тебя до смерти ненавидит?!.. Учили?.. Тогда почему ты не сражался молча?! Зачем оскорблял поэта, которого почитали от Страны Льдов до границ земли свейнов тогда, когда ты даже до колена покойному брату не доставал?! Спроси у него! Спроси, он ведь был старше! Он должен был тебя предупредить, как кончают те, кто оскорбляют сказителей! – и снова передразнивая Марви, скальд стал сильнее тыкать его лицом в лицо перепуганного Ваги. – Глупец! Глупе-е-ец!

Ваги не смел даже закрыться руками. Когда окровавленное лицо мёртвого брата оставило очередной след на его лбу, он упал – то ли от испуга, то ли поскользнувшись на кровавой земле. Флоси тогда остановился. А Ваги, увидев, что лежит в кишках Марви, в ужасе вскочил и стал дрожащими руками счищать налипшие на одежду внутренности. Но Флоси не дал ему это сделать. Он продолжил жестокую игру.

– На что ты надеялся, глупец?! Где же сейчас твой острый язык?! Скажи теперь что-нибудь обидное про Флоси Среброголосого! Назови его рифмоплётом, поведай, что думаешь о его пребывании в плену! Давай, скажи, а мы с Марви посмеёмся! Эй, Марви, что ты по этому поводу думаешь?

Казалось, от хохота викингов сейчас взволнуется море и затрясётся остров. В общем в веселье не принимали участие только Гуннар Поединщик и его побратим, спящие даты, старик без имени, Олаф-рус, невозмутимые судьи и, разумеется, сторона Чёрных братьев. Торальф и его помощник повисли на плечах рвущегося к Флоси Адилса, а Гарви Немой, ткнув лицо в землю, закрыл голову руками.

Олаф ещё раз поразился тому, как устроены люди. За Адилса, не прошедшего горнило походов на Большую Землю, он поручиться не мог, но вот тот же Торальф Ловкий, будь на месте Ваги другой человек, смеялся бы вместе со всеми. Большинство из тех, кого знал на своей родине Олаф, знали толк в страданиях других, но не находили ничего смешного в мучениях собственных или тех людей, которых любили.

Гуннар Поединщик и его побратим перешли от осмотра доспехов к проверке щитов и не повернули бы головы в сторону Флоси и Ваги, даже если бы Флоси заговорил голосом злой баньши с Большого Острова. Старик без имени поначалу радовался победе скальда. Однако чем дольше он всматривался и вслушивался в то, как Флоси шутит с головой покойного Марви, тем быстрее терял своё хорошее настроение. Впрочем, старик всегда вёл себя странно. «А вот почему не смеюсь я?» – на этот вопрос Олаф-рус не мог найти ответа.

Даже тому, что викинги с корабля старика без имени хоть и смеются, но тише остальных, гораздо тише, чем даже соплеменники Чёрных братьев, у Олафа-руса было объяснение, которое он держал при себе. А вот почему он сам не поддержит Флоси Среброголосого в его весёлом начинании?..

Всему причиной было то самое заклятие, которое он обнаружил в глубинах души в глубоком детстве и решил тщательно скрывать, пока не встретит колдуна, способного с ним справиться. После того, как Олаф-рус провел целый год в племени антов, это заклятие приняло новые формы. Вероятно, он подхватил в их стране каких-то словенских духов, которые, проникнув в душу, дали новую жизнь колдовству, портящему жизнь.

А может, всему виной были боги словенов, не менее сильные, чем асы и ваны викингов, но такие же миролюбивые, как их служители?.. Нет, Олаф даже под угрозой смерти никогда не отказывался от Одина и Тора.

Так или иначе, но если раньше странное колдовство заставляло вмешиваться под благовидными предлогами в отношения между насильником и его жертвой, когда за это ничего не грозило, то теперь хотелось вмешаться даже тогда, когда за такое участие ждала неминуемая смерть от десятка мечей.

И сейчас, наблюдая за шуткой Флоси, но не чувствуя внутри себя смеха, Олаф-рус убедился, что колдун необходим. Нет, ему не было жалко Ваги, который и раньше не вызывал никаких симпатий, и даже то, что он был братом Адилса, в глазах наблюдательного викинга не придавало значения его жизни. Но он отчего-то стал меньше любить Флоси и больше не жаждал попасть в его сагу. Ему почему-то хотелось, чтобы Флоси сейчас сбросил со Змеи Горя голову Марви, другим копьём поставил на руке Ваги отметину и, не дожидаясь, когда кровь упадёт на тьеснур, сказал с презрением: «Живи достойно», развернулся спиной к противнику и, не торопясь, направился в свой угол.

«Люди Богов» из легенд словенов уже давно бы сделали так. И Олаф, никогда не любивший ни эти рассказы, ни того «божьего человека», с которым его как-то свела судьба, никак не мог понять: почему сейчас хочет, чтобы в жизнь воплотились именно они, словенские сказания, а не родные саги с жестоким финалом.

И тут он вспомнил след на руке от ножа и маленькие глаза того, кого теперь должен был любить как родного брата, и ему всё стало ясно. Духи и боги здесь не причём. Зов крови, всего лишь зов крови.

Погружённый в воспоминания о жизни в стране антов, Олаф-рус пропустил тот момент, когда уже не стеснявшийся слёз, совершенно потерявшийся несчастный Ваги дошёл спиной до края тьеснура и, оступившись, упал в море, испортив Флоси завершающий удар.

– Мерзавец! – крикнул скальд, наклонившись над обрывом, и запустил в Ваги по очереди оба копья.

Его не устраивала жизнь этого человека даже в позорном звании нитинга. Ему была нужна его смерть. Он был разочарован.

А Ваги был рад. Холодная вода смыла с лица кровь мёртвого брата и погасила пекло, в которое душу погрузил жестокий Флоси. Поначалу он просто плавал на месте, не веря, что жив. А когда всё понял, издал беззвучный крик и от восторга сделал кувырок в воде. Через минуту он уже плыл к кораблям родного племени сильными уверенными гребками, а Флоси провожал его злым, как великаны Севера, взглядом.

Все, кто находился на Гордом Острове, кроме Гуннара и Эгиля, занятых правкой кромки один – ножа, а другой – меча, подбежали к обрыву, с которого сбежал от смерти Ваги Острослов. Адилс изменился в лице, когда вступил на землю, покрытую останками брата, а Торальф старался не смотреть по сторонам. Гарви Немому помогли добраться до этого места судьи, и даже он не радовался тому, что Ваги остался жив.

Нитинг – это вечное клеймо. Пятно, которое не смыть любой кровью. Судьба нитинга – путь изгнанника и верная дорога после смерти в страну злой Хель. И никто, кроме молодого руса, не понимал радости Ваги Острослова.

Нет, Олаф лично предпочёл бы умереть самой жуткой смертью, чем навек закрыть для себя врата Валгаллы. Но мысли Ваги ему представлялись следующими:

Участь изгнанника? Плевать, и в других частях Срединного Мира живут люди! Пятно труса? Плевать, в Срединном Мире немало мест, куда не дойдёт молва викингов! Загробная участь, достойная жалости? Кроме асов и ванов существует столько богов, что глаза разбегаются! Верь – не хочу! Наши асы вознаграждают своих смелых служителей Валгаллой, а трусливых отдают злой Хель, а скажем, Мессии имперцев плевать на количество голов, которые срубил твой меч. Он вознаграждает тех, кто в него верит, по другим доблестям.

Олаф-рус никогда бы не стал так рассуждать, но мог поклясться, что угадал мысли Ваги. Однако, когда Чёрный брат доплыл до родных кораблей, выяснилось, что характер Гордого Острова не изменился, несмотря на то, что уменьшилась высота, и он по-прежнему жаждет наказывать подлых нитингов не презрением, а лишь только смертью.

Была ли это магия Острова Гордости или просто Ваги, когда спас жизнь через участь нитинга, проявил слишком много радости, оскорбившей честных воинов, но конунг аугов поступил совсем не так, как поступают в таких случаях. Он не принял на борт оступившегося викинга. Вместо этого он схватил весло и чуть не проломил подплывшему Ваги голову.

– Плыви прочь, презренный нитинг! Я не знаю и никогда не знал тебя! Таких воинов никогда не было в моём хирде! Таких людей никогда не было в нашем племени! Ты ошибся, нитинг! Это не твой корабль!

И следом за конунгом закричали остальные ауги:

– Ты ошибся, нитинг! Это не твой корабль!

Напрасно Ваги пытался подплыть к родным драккарам то с одной, то с другой стороны. Везде его встречали удары вёсел и злые крики.

В отчаянии он пытался приблизиться к кораблям чужих племён, но и там встретил отпор. И тогда Ваги Острослов вернулся к берегам острова.

Верёвочная лестница, как велит обычай, была поднята наверх. Ваги жестами умолял её скинуть, но когда Адилс шевельнулся, конунг аугов крикнул:

– Чёрные братья! В нашем племени нитингов нет! А в вашем роду есть?.. Но ведь ваш род часть нашего племени! Как это может быть?!

И на плечо Адилса Непобедимого легла рука Торальфа Ловкого.

– Конунг, клянусь копьём Одина, мы не знаем, кто это! Уплывай прочь, нитинг, ты ошибся! На этом острове, нет… ни твоих братьев, ни твоих друзей, ни твоих соплеменников! – сказал через силу следующий поединщик и бросил ненавидящий взгляд на уже немного воодушевившегося скальда.

А на лице Непобедимого Адилса блеснула влага.

И тогда, когда Ваги понял, что всё равно умрёт, но только захлебнувшись в море, то к нему вернулся дар речи. Впрочем, назвать речью те горестные крики, которыми Ваги Острослов сообщал Срединному Миру о своём отчаянии, было нельзя.

Тем, кто стоял на краю обрыва, было отчётливо слышно, как взрослый викинг рыдает, будто малый ребёнок. Будто совсем малый, потому что сыны фиордов рано приучают родных и приёмных сыновей бороться с противными духу воина слезами.

Безутешный нитинг под всеобщее презрение идёт ко дну – это был бы достойный хорошей саги конец. Смерть, которая станет хорошим уроком живым. История, которую не стыдно рассказать детям. История, которую необходимо рассказывать детям. История, которую надлежит донести до ушей каждого мальчика, чтобы, став мужчиной, он боялся участи нитинга, как огонь боится воды.

Но у этого поединка был другой конец.

Азартные викинги уже стали делать ставки на то, сколько времени продержится утомлённый долгой схваткой Ваги в холодной воде, как вдруг что-то тяжело бултыхнулось и в волосы уже готового пойти ко дну Чёрного брата вцепилась чья-то рука.

Это был Гарви. Под замогильное молчание обомлевших викингов он, гребя лишь одной рукой, сумел доплыть до берегов Гордого Острова. И его нечленораздельный выкрик в этот раз поняли все.

Он просил лестницу.

Адилс Непобедимый, сбросив с плеча руку одного брата, поспешил оказать помощь другому. Торальф Ловкий был готов на всё, чтобы спасти честь рода, но прежде чем метнуть нож, взглядом спросил судей о том, насколько правильным будет такой поступок.

– Он подаёт лестницу не тому, кого зовут нитинг, а тому, кого зовут Гарви Немой. А Гарви Немой хоть и помог нитингу, но сам пока не заслужил такого звания, – ответил один судья, второй подтвердил его слова кивком, и Торальф Ловкий с облегчением вернул кривое лезвие в кожаные ножны.

Ваги убил остатки сил на борьбу с волнами, и потому его другу пришлось лезть из кожи, чтобы спасти их обоих. Одной рукой он прижимал рыдающего викинга к себе, второй хватался за ступеньки верёвочной лестницы, а для того чтобы перейти с одной на другую, пользовался собственными зубами. Он выл, каждый раз случайно опираясь на больную ногу, но не бросил друга.

Пока два человека взбирались на остров, викинги молчали. Будь на месте Ваги добрый воин, а не презренный нитинг, самоотверженность Гарви вызвала бы только восхищение. А здесь никто не знал, как себя вести. С одной стороны, всем хотелось свистеть и оскорблять и нитинга, и того, кто его спас, а с другой… обидные слова замирали на устах, стоило бросить взгляд на эту пару и понять, какого неимоверного труда стоит Гарви возвращение на Остров Гордости.

Ваги Острослов был худ и быстр, но не слабак, а его друг был крепок в кости и широк в плечах, но ему было далеко до великого силача, и потому, пройдя на одной ноге, одной руке и собственных зубах всю верёвочную лестницу, Гарви Немой лёг на холодные камни и довольно долго лежал, ловя воздух ртом. Его друг валялся рядом, и сил у него хватало только на рыдания.

Затем Гарви несколько раз попросил о помощи. Он говорил, как всегда, очень непонятно, но в этот раз его поняли. Поняли, но не помогли.

Тогда Гарви Немой взвалил на себя несчастного нитинга и пополз к углу Чёрных братьев. Однако его нос вскоре упёрся в сапог одного из судей. Когда Гарви поднял голову, судья показал направление, в котором он должен был ползти. Единственное место на Гордом Острове, где было место подлому нитингу, лежащему на его спине. И Гарви Немой и тогда не бросил друга, а под изумлённые взгляды одних викингов и сочувствующие других пополз к залитому кровью и забрызганному внутренностями мёртвого, но так и не похороненного Марви куску тьеснура.

Виси на шее Гарви не амулет Одина, а крест Мессии, его бы поступок вызвал удивление, но не такое сильное. А так… викинги приписали это чрезмерное проявление дружбы только лишь вошедшей в легенду тупостью полунемого воина. И только Олаф-рус понимал, что для такого поступка нужен большой ум, но… другого рода, о котором в стране фиордов имеет представление очень мало людей.

Поступок Гарви казался, на первый взгляд, не только глупым, но и бесполезным. Ведь если корабли отказались взять на борт нитинга, то он всё равно обречён. Его агония продлится на то время, пока будут силы ловить чаек и питаться их мясом и кровью, а затем… затем неизбежная смерть от стремительно приближающейся зимы. На острове не росли деревья, и поэтому даже сейчас мокрым и уставшим Гарви и Ваги было негде согреться. Но солнце ещё светило, и, немного отдохнув, Гарви достал из кожаного непромокаемого мешка, брошенного ему Торальфом, свёрнутые звериные шкуры и стал раздеваться сам и раздевать потерявшего сознание от пережитого друга. А потом, разложив мокрую одежду прямо на залитой кровью земле, завернулся сам в тёплую шкуру зимнего зверя и завернул Ваги Острослова.

В отличие от Ваги его совершенно не смущало, что на отдых они расположились среди понемногу растаскиваемых чайками останков Человека-горы. В его глазах застыла холодная решимость выжить любой ценой самому и помочь выжить другу. И Олаф-рус понял, что поступок самоотверженного викинга не был таким уж бесполезным. Дар предков-волхвов подсказывал, что Гарви Немой и его друг ещё встретятся ему на пути. Здравый смысл противился этому, но наследственному дару Олаф-рус верил больше.

Он решил, что, покидая остров, постарается незаметно обронить рядом с Гарви мешок с едой, дабы странное колдовство, пустившее корни в глубоком детстве и давшее новые всходы, пройдя омовение кровью одного анта, решившего стать побратимом викинга, не мучило душу. В будущем Олаф-рус надеялся, что жизнь в родных фиордах заглушит голос колдовства и зов словенской крови, и верил, что если, поступив на службу в Империю, сумеет не пустить в сердце ни один из чуждых хорошему викингу обычаев, то со временем станет вести себя, наконец, как ведут себя в северной части Митгарда все. А пока он вынужден был иногда совершать, пусть и под не вызывающими подозрений предлогами, странные для северного воина поступки.

А вот Адилс Непобедимый бросил Гарви свой мешок с едой и кое-какими вещами, никого не стесняясь. Ваги был ему родным братом, и его душа не прошла закалку во множестве набегов, поэтому в поступке молодого воина не было ничего удивительного. Что касается Торальфа Ловкого, то он добавил свой мешок к тем припасам, что были у Ваги и его друга, только посоветовавшись с судьями.

Тем временем Флоси Среброголосый, наконец осознав, что в данном случае участь нитинга многим страшнее смерти от его копья, пришёл в самое хорошее расположение духа. Однако оно очень быстро закончилось полным отчаянием. Это случилось, когда скальд собрался прочитать что-то возвышенно-унижающее в сторону жалкого Ваги, но не смог произнести ни звука. И муки Ваги Острослова, осознавшего, что борта всех кораблей, окруживших Гордый Остров, его не примут, были ничем по сравнению с горем, что познала душа Флоси Среброголосого, когда тот понял, что лишился голоса.

– Рус! Рус, ты единственный, кто здесь похож на умного человека! По сравнению с тобой тот же Гуннар Поединщик – безмозглый кусок скалы в хороших доспехах. Я по глазам твоим догадался, что ты единственный, кто понял смысл саги о Гордом Острове! Ты всё понял, но ты промолчал, что доказывает, что ты ещё умнее, чем кажешься. Ты умён и ты потомок волхвов. Скажи, рус, это навсегда?! Это навсегда?!

Немолодой викинг, вцепившись в плечи руса, говорил без звуков, но по его губам Олаф всё понимал, хотя для этого и приходилось напрягать познания в речи свейнов. Флоси от волнения говорил на родном языке, и пусть языки викингов не настолько различаются между собой, чтобы человек одного племени совсем не мог понять человека другого, а занесённые из Империи словечки быстро становятся общим достоянием, но всё же Олафу-русу приходилось многое и много вспоминать, чтобы не пропустить ничего из речи обезумевшего от горя скальда.

А чтобы понять общий смысл сказанного, не нужно было быть даже викингом. Человек любого народа правильно бы истолковал эти всколоченные волосы и выпученные глаза как знак полного отчаяния.

– Почему так случилось, рус?! Почему я наказан страшнее подлого нитинга?! Почему бог богов и отец всех поэтов не остановил мою речь вовремя и позволил мне потерять мой чудесный голос?!

Олафу было тяжело слушать Флоси – нелегко, когда тебе задают вопросы, на которые ты не знаешь ответа.

– Они глупцы! Жалкие глупцы, которые видят в моих песнях и сагах серебряную пену, но не замечают золотого дна! Ты другой, я сразу это понял! Ты понимаешь! Ты всё понимаешь! Ты не сказитель, но способен понять сказителя! Понять, что значит для него – потерять голос! То, что родил сказитель, живо, только когда это читают! Рунные камни помогают сохранить сказания и имена сказителей в веках, но если их не читают, они мертвы! А кто может прочитать сказание лучше того, кто его родил?! Пройдут века и люди, если будут читать рунные камни не так, как задумал сказитель, не поймут того, что он хотел сказать! Люди должны помнить, как правильно читать те или эти сказания, где нужно повысить голос и сдвинуть брови, а где замедлить речь! Они должны запомнить и передать своим детям! А чтобы запомнить, им нужен образец! А как я смогу им дать образец, лишившись голоса?! Мне не нужны те хрипы, какие ко мне вернуться после того, как боль в горле пройдёт! Не нужны, потому что люди не станут слушать высокую песню, рассказанную низким голосом, даже золотые слова не доходят до них, если сказаны не серебряным голосом!

Скальд казался безумцем. Но это было не безумие, а всего лишь отчаяние. Полное отчаяние.

– В твоём роду ещё остались те, кто знают секреты колдовства? Ты знаешь, где сейчас можно найти хорошего колдуна? Колдуна, который умеет возвращать потерянное!

– Нет, – ответил Олаф, и это было правдой, потому что если бы он знал, где найти такого, то уже давно бы воспользовался этим в личных целях.

И Флоси, бывший когда-то Среброголосым, немыми губами проклиная всё на свете, бросился к мешку с едой и запасной одеждой, чтобы, завернувшись в тёплые шкуры, согреть простуженное горло. Дров, чтобы развести костёр у него не было. Согласно традициям хольмганга, даже та еда, которую взошедшие на малый остров люди ели во время большого перерыва, была холодной.

Трапезу Чёрные братья обязаны были вести в своём углу, но Торальфа было не сдержать. На его глазах чайки приводили останки Марви в состояние негодное ни для какого погребения. И пусть по преданию, тем, кто погиб в хольмганге, волей Одина погребальный обряд не так необходим, но всё равно было неприятно.

– Ну сколько же можно? Вы можете обедать быстрее? – сказал он в раздражении, приблизившись к углу противника.

Обедали в основном судьи, так как Гуннар Поединщик и Олаф-рус не хотели набивать желудки перед схваткой. Поэтому предложение Чёрного брата вызвало приглашение немедленно вернуться к себе – под угрозой объявить его человеком, нарушившим незыблемые правила хольмганга.

Прежде чем уйти, Торальф хотел было сказать что-то обидное погружённому в горестные мысли Флоси. Но языком Ваги Острослова он не обладал, поэтому, не сумев ничего такого придумать, молча развернулся в сторону своего угла, стараясь не задеть взглядом несчастного старшего брата и его верного друга, греющихся среди пирующих чаек.

– Да, не скажу, чтобы я этого хотел. Видит.

Старик без имени сделал паузу, словно что-то вспоминая.

– … видит Один, я этого не хотел. Но, значит, такова его судьба. Умереть от голода и холода, а не от копья врага… пожалуй, более достойная расплата для него, хотя… видит Один, я хотел для него менее жестокой участи… хоть он заслужил и эту.

Старик созерцал страдающего Ваги без той дикой радости, в какую привела его смерть Марви Человека-горы, но, судя по предшествующим словам, был доволен. Он говорил с самим собой, но его речь очень заинтересовала Торальфа Ловкого.

– Молот Тора тебе на голову! Кто ты такой, чтобы так говорить?! – крикнул он, развернувшись лицом к углу своих противников.

Только сейчас он заметил, что кроме судей, поединщиков и их помощников на малом острове присутствует ещё один человек. По его мнению, лишний.

– Инистый великан на вашу родину! Что здесь происходит?! Почему на хольмганге присутствует посторонний?! Или этот старик немедля вернётся к остальным зрителям, или я плохо знаю нерушимые законы хольмганга!

Старый судья проглотил непослушный кусок, запил его холодной водой, неторопливо вытер руки о штаны и сказал:

– Торальф Ловкий, здесь есть два человека, чтобы трактовать законы хольмганга. И эти люди знают своё дело. Если они допустили, что кроме поединщиков и их помощников на малом острове присутствует ещё один викинг, значит, у него есть на это право. И если ты не дурак, то сам поймёшь, что сделал этому человеку.

Торальф не был дураком и поэтому сразу понял, что старик без имени мстит Чёрным братьям. Он внимательно посмотрел на него и сказал:

– Кто ты?.. Я не знаю твоего имени и твоего лица. Я не знаю твоего племени и твоего рода. Я никогда не знал тебя ни в набеге, ни в отражении набега, ни в хольмганге. Почему ты… заставил этих людей оскорбить наших жён?

Мысль, что старик без имени не принудил своих поединщиков оскорблять чужих жён, а сделал это без их участия, была настолько чудовищна, что Торальф Ловкий её отмёл сразу.

– …неведомыми нам посулами втянул в эту свару скальда, после того, что он сегодня сделал, обречённого на неминуемую смерть?..

Старик без имени тихо засмеялся и встал в полный рост.

– Мы никогда не встречались, но ты должен меня узнать. Убавь мне рост и закрась седину чёрной краской, сгладь все до единой морщины и верни мальчишеский блеск в мои старые глаза – и ты, и твои проклятые братья трижды узнаете меня. А если убавите мне ещё роста, убавите ещё много и много роста, то вы узнаете меня и в четвёртый раз!

Последнюю фразу старик сказал громче, чем предыдущие.

– Мы никогда не встречались, но у меня есть целых четыре причины жаждать смерти четырёх Чёрных братьев! Ступай в свой угол, Торальф Ловкий, и готовься присоединиться к двум старшим братьям, что заняли вон тот край тьеснура! Не знаю, кем ты к ним присоединишься, подлым нитингом, как Ваги, или кормом для чаек, как Человек-гора, но клянусь… всеми богами, что ты там очень скоро будешь! Что ты молчишь?.. Или предъяви доказательства, что эти поединщики решились выйти против вас не по своей воле, а это я их купил, или проваливай!

– Он прав, – сказал судья стороны противников Чёрных братьев, – ты должен или предъявить доказательства прямого подкупа, или не смущать соперников до схватки.

– Хорошо, я уйду, – ответил Чёрный брат, – но вначале скажу кое-что этому старику и одному молодому русу.

– Ты будешь драться не с русом, – напомнил ему судья.

Торальф Ловкий снисходительно улыбнулся. Суровым он с Гуннаром Поединщиком был только в поединке взглядов, а сейчас показывал истинное отношение к тому, чьей кровью намеревался украсить тьеснур.

– Противнику мне сказать нечего. Я не уважаю тех, кто проливает свою кровь за чужие деньги. А вот старик и молодой рус должны услышать мою речь.

Так же внезапно, как и появилась, улыбка покинула лицо Чёрного брата. Следующие слова он говорил серьёзно.

– Эй, старик. Я сделал, что ты просил – мысленно стёр все морщины и закрасил седину – и скажу тебе, что я живу на свете не так долго, чтобы отвечать за обиды, нанесённые тебе, когда ты был юн. А ты, Олаф, знай, Адилс считает тебя своим другом. Точнее, считал. Он не понимает, почему ты решился оскорбить его супругу, но он будет мстить за эти слова жестоко, кто бы тебя ни заставил раскрыть не вовремя рот. Я – другое дело. Я хочу понять, что происходит. Про своего противника молчу. Гуннар Поединщик – известный негодяй. Он настолько жаден, что за хорошие деньги вызвал бы на бой родного отца, будь он жив, и настолько глуп, что за новых рабынь готов драться с самим Одином. Но ты, когда я тебя знал, был умён не по годам и чужд гласа презренного золота. Что с тобой произошло, с той поры как наши племена расстались?.. Пойми, Олаф, я просто хочу понять, понять, что заставило тебя выйти на бой против Адилса Непобедимого?..

Олаф-рус промолчал. Зато взял слово Гуннар Поединщик.

– Друг, шёл бы ты отсюда, – он говорил спокойно, потому что по профессиональной привычке берёг ярость для боя. – А то хотел я убить тебя быстро, а теперь буду гонять по всему тьеснуру, как… войска Шарлеманя дружины восточных словенов.

– Шарлемань никогда не воевал с восточными словенами! Он завоевал западных словенов Ридегоста! Невежда! – крикнул Флоси беззвучным голосом, а остальные викинги спрятали улыбки.

Как понял Олаф-рус ещё по разговору об истории Гордого Острова, это была болезненная привычка Гуннара Поединщика: начинать перебранку или спор, не обладая ни знаниями Флоси Среброголосого, ни остроумием Ваги Острослова. Торальф Ловкий не стал разубеждать Гуннара в собственной значимости.

– Да, вижу, что ты столь же остроумен, сколь и… хм… храбр, – сказал он с иронией, – ну что ж. Посмотрим, как тебе это поможет против Убийцы Кольчуг.

Торальф ласково погладил рукоятку легендарного меча, висевшего в ножнах на поясе, и вернулся к Адилсу. Слов, которые старик без имени пустил ему вдогонку, он не слышал, потому что они были сказаны шёпотом.

– Глупец! Жалкий глупец! И это всё, что ты понял, когда я попросил тебя разгладить мои морщины и убрать с волос седину?! А ты не подумал, почему я попросил тебя это сделать не один раз, а несколько?.. Глупец! Ты был глупцом раньше, когда вместе с проклятыми братьями осмелился сделать то, что сделал, обладая таким известным прозвищем и такой запоминающейся внешностью, а сейчас ты стал ещё глупее! Конечно, что для тебя то преступление? Капля пролитой крови в море зла, в котором ты купался вместе с братьями! Может, ты действительно забыл?.. Да, может, и забыл. Но если за другое зло ты будешь держать ответ в ином мире, то за этот поступок ответишь здесь и сейчас! Не подведи меня, Гуннар Поединщик!

– …кинг, что участвовал в десяти походах и шесть раз отбивал нападение на родной фиорд, семь лет служил в варяжской страже Империи и дважды имел шансы войти в варяжскую гвардию! Воин, за плечами которого тридцать семь лет жизни, пятьдесят два хольмгангана Ореховых полях и десять на малых островах! Человек, одержавший победу в пятидесяти трёх из них! И четырнадцать этих поединков закончились смертью!.. За остальные же противникам пришлось платить хольмслаунс!

Гуннара Поединщика в страшном сне нельзя было назвать добрым, но он по понятным причинам не любил доводить хольмганг до смерти. Звонкий хольмслаунс сердцу жадного викинга был гораздо ближе.

Его противник не имел такого опыта поединков, но большинство хольмгангов, на которые он выходил, закончились смертью, потому что Торальф никогда не дрался за деньги, а всегда дрался за честь.

Чёрный брат был моложе, но не настолько, чтобы чувствовать большое преимущество. Несмотря на разницу в возрасте чаще ходил в походы, но войны, какие ведёт Империя, несопоставимы по масштабам с теми, какие ведут викинги (если северные племена не собираются в большой поход на ту же Империю), поэтому служба в варяжской страже в порядке опыта заменяет сотню набегов. А то, что Гуннар Поединщик был дважды представлен к званию «гвардеец», говорило о многом.

Варяжская стража – лучшая пехота басилевсов. Наряду с конным корпусом «бессмертных» это элита вооружённых сил Империи.

Варяжская гвардия – элита элит, викинги с самой гордой репутацией не могут по прибытию в стольный град сразу попасть в этот отряд. Вначале нужно не один год прослужить в варяжской страже или букелларии достойного человека, участвовать хотя бы в одной войне и отличиться в нескольких сражениях. И лишь потом варяг становится кандидатом в гвардейцы. Из четырёх кандидатов попадает в гвардию один, и не всегда самый достойный, потому что, по слухам, главная болезнь имперских чиновников – неуёмное взяточничество, давно проникла и в армейские структуры. И то, что Гуннар Поединщик был лишь кандидатом в гвардию, а не самим гвардейцем, вовсе не означало, что у него в своё время не хватило доблести. Вполне могло статься, что просто у него не нашлось столько серебра.

Но доблесть Гуннара была в прошлом. Олаф-рус знал людей, которые знали Поединщика до того, как он стал Поединщиком. По их словам, прежде чем этот викинг познакомился с соблазнами стольного града, он был совсем другим человеком. Особенно его изменил последний год службы в варяжской страже. Именно тогда он разлюбил славную стихию большой войны и стал строить планы, как сколотить состояние на Ореховом поле. А из варяжской стражи он ушёл, когда узнал о том, что намечается большая война. Настолько большая, что её нельзя было пересидеть даже в букелларии мелкого купца. Тем, кто больше не хотел воевать, надлежало как можно скорее покинуть Империю.

С той поры прошло много лет. Дипломаты басилевса сумели предотвратить намечавшуюся бойню, но Гуннар Поединщик уже и не думал о возвращении в стольный град. Он понял, что на Ореховых полях и малых островах заработает пусть и меньшие деньги, но зато с меньшим риском. И ещё он понял, что ценность денег относительна. Что, скажем, один солид в портовых тавернах бедных стран, возникших на осколках почившей империи Шарлеманя и один солид в лавках живой, процветающей, буквально купающейся в роскоши Империи басилевсов – это совсем разные вещи.

Гуннар из Страны Льдов стал хольмгангером в полном смысле этого слова. Он назубок знал самые тёмные закоулки правил, и владел всеми возможными уловками. Он тщательно изучал по рассказам очевидцев и из собственных впечатлений манеру боя всех известных поединщиков на том оружии, какое выбрал, то есть щит и меч. По слухам у него имелось около двухсот рунных камней, где были записаны сведения о двухстах бойцах, выбравших ту же дорогу хольмгангера. По этим камням он мог или подготовиться к поединку достойно, или (если противник был слишком силён) отказаться под любым предлогом.

Торальф Ловкий, человек, которого судьи согласно традиции объявили перед Гуннаром Поединщиком, в этих камнях не значился. Он не был профессиональным бойцом. Он защищал честь, а не зарабатывал деньги. И, по мысли Олафа-руса, это давало ему преимущество.

– …Тьеснур и кровь! Тьеснур и кровь! – крикнул Гуннар Поединщик и получил очередное право на перерыв.

В отличие от нескольких предыдущих, в этот раз Гуннару по-настоящему требовалась помощь. Это был не синяк. И не малозаметная царапина – то ли полученная от меча противника, то ли втихомолку от своего ножа, чтобы в миг острой нужды взять роздых вперёд положенных перерывов – это была самая настоящая рана. И будь Эгиль менее расторопным помощником, кровь его поединщика могла на самом деле попасть на тьеснур и закончить поединок.

– Проклятый Торальф! Ты думаешь, что серьёзно ранил меня?! Глупец! В Стране Льдов ты был бы последним хольмгангером! – кричал Гуннар, пока Эгиль перевязывал его лоб – медленно, словно ему в ладони влили свинец.

– Я не хольмгангер! – гордо ответил Торальф. – Я познавал искусство убивать на настоящей войне, а не на плащах, расстеленных на земле!

Он говорил, прохаживаясь, чтобы во время отдыха не посадить дыхание. Его противник не собирался вступать в длительную перебранку – расчёт не позволял тратить резервы лёгких на разговоры. В предыдущем выкрике не было желания обидеть Торальфа. Гуннар был несколько озадачен тем, что получил так рано первую серьёзную рану, причём сразу же после того, как он сам опасно ранил противника. И эта озадаченность всего лишь приняла словесную форму.

Но ответ Торальфа сильно обидел поединщика из Страны Льдов, поэтому он, против своего обыкновения, разразился целой тирадой в сторону удачливого соперника.

– Ты, ауг проклятый, что ты понимаешь в настоящей войне?! Если бы ты знал толк в ремесле воина, то успел бы послужить Империи! Я что-то за семь лет не встречал ни в Миклагаре, ни в других городах басилевса ни тебя, ни твоих поганых братьев! Будь ты хорошим воином, то знал бы, что ни один самый большой набег не заменит того опыта, который викинги получают в варяжской страже, ты, вечно-загорелая погань! Ни ты, ни твои братья не знают, что такое сражаться против конницы хазарского кагана или боевых слонов из Пенджаба! Ты и слонов-то никогда не видел и не увидишь!.. Да, ауги ходили в походы и против детей пустыни, и против степных сыновей, и против обитателей мрачных гор. Ауги ходили в походы против многих народов – твоя смуглая рожа и рожи твоих братьев доказывают это без саг и рунных камней. Но те из них, кто не приносил клятвы басилевсу, не сражались против боевых слонов или серпоносных колесниц. Да, я больше не принимаю участие в набегах, но это моё право! И как ты мне смеешь выражать порицание?! Ты, викинг, который никогда не узнает, что такое сражаться не с человеком, а с громадным зверем! Зверем, который сильнее ста медведей! Чьи клыки длиннее клыков самого свирепого вепря, а ноги подобны двум молодым дубам! Ни ты, ни твои поганые братья никогда не узнают, что такое быть поднятым вверх на высоту дома, а потом упасть на трупы собственных товарищей, но прежде успеть рубануть мечом по змее, что обхватила твою поясницу! Змее, что растет у этих тварей на морде вместо носа! Вы никогда не узнаете этого, потому что для варяжской стражи Чёрные братья слишком дохлы и потому что сегодня ваши мужчины падут на этом тьеснуре, а дети ваши без вас скоро подохнут от болезней и чёрного колдовства, так как за ними ухаживают худые жёны!.. Не обижайся на правду!.. То, что я сказал про ваших жён, верно! А в то, что случится с вашими детьми, я верю так же, как имперцы верят в слова своего жалкого Мессии. Слова, которые он протявкал в горах Кауказуса шесть веков назад и которым презренные имперцы до сих поклоняются!

Последние слова смазали всё впечатление. Торальф Ловкий приготовил долгий и оскорбительный ответ, но ограничился улыбкой и словами «Тьеснур покажет, кто из нас настоящий боец. И лучше худая жена и плохие дети, чем ни того ни другого, одиночка из Страны Льдов».

Гуннар Поединщик в очередной раз опростоволосился. Торальф не почитал имперского бога, но знал, что Мессия основал новую религию не шесть, а больше девяти веков назад, и в местах очень далёких от гор Кауказуса.

Никто из тех, кто слышал слова Гуннара, не хотел портить уморительного зрелища «ворона, возомнившая себя соловьём», а Эгиль был таким же невеждой, как и его побратим. И так как о том, что он оплошал, Гуннару было сказать некому, поединщик из Страны Льдов в очередной раз почувствовал себя на коне, хотя на самом деле он сидел в луже.

Но этот разговор определённо вывел хольмгангера из себя. Когда Эгиль под ропот зрителей и судей, недовольных такой явной задержкой времени, всё-таки закончил перевязку, Гуннар, чтобы окончательно успокоиться, взял перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов и, истратив и его, взял ещё время на замену щита. И снова свист и ропот – помощник профессионального бойца отправился в поход за вторым щитом с такой скоростью, словно к его ногам привязали груз равный весу хорошего телёнка.

Гуннар был невозмутим, как слон, о котором он так ярко рассказывал, в жару. В хольмганге его, разумеется, интересовало, что скажут о нём зрители и споют сказители, но гораздо больше занимал вопрос «Сколько золота или серебра я заработаю?». Если позволял уровень противника, он и менял щиты с молниеносной скоростью, и не наносил себе хитрыми способами царапины, когда хотел отдохнуть, и бился очень зрелищно. Но чтобы поставить уважение к зрителям выше собственной жизни или, что ещё хуже, заработка?.. Нет, до такого Гуннар Поединщик с тех пор, как вернулся из Миклагара, не опускался никогда.

Когда Гуннар тянул время с такими соперниками, как Торальф – с людьми, которые никогда до этого не сражались против воинов, избравших хольмганг средством обогащения, – он убивал двух вепрей одним броском копья. То есть одновременно восстанавливался сам и нервировал противника. Противник, даже находясь в выигрышном положении, приходил в тихую или явную ярость от подобных задержек.

Торальф, привыкший сражаться с теми, кому слова людей дороже звона хольмслаунса, с трудом сдерживался, когда в апогей схватки Гуннар отпрыгивал назад, поднимал руки и кричал: «Тьеснур и кровь!». Его, как и всякого честного человека, приводило в бешенство, когда выяснялось, что противник берёт перерыв, чтобы «залатать» крохотную царапину, которую даже стыдно назвать раной. Боевой азарт ауга-меченосца разбивался о такие выходки, как корабль с плохим лоцманом о ночные скалы. И больше самих выходок бесили цинизм и наглость, с какой бывалый противник втискивался в узкие лазейки сложных правил. Если бы Торальф хоть раз в жизни посетил Империю, унаследовавшую славу и величие Вечного города, то он бы сказал, что эти лазейки похожи на побега из темницы по сточным трубам. Достойный человек умрёт, но не сбежит таким способом. Однако таких людей, как Гуннар Поединщик, совершенно не интересовало, чем пахнут их лазейки.

– Ну, сколько же можно?! Эгиль! Ты несёшь Гуннару щит или голову великана?! Если ваши щиты столь тяжелы, то почему ты только что носился с точно таким же, как угорелый?! – опять не выдержал Торальф.

– Когда начинается поединок, ему на помощь приходят духи родной земли, и вины Эгиля нет в том, что на время перерыва они его покинули, – невозмутимо ответил Гуннар. – Не примеряй на себя чужое платье, друг. У нас здесь уже есть судьи. Будет что-то не так, они заметят это и без тебя. Если чувствуешь, что проигрываешь, то так и скажи.

Торальфа эта невозмутимость просто убивала. Судьи были тоже недовольны, но придраться к поведению Гуннара не могли.

Торальф Ловкий чувствовал, что сопернику его бешенство только на руку, и поэтому старался глубокими вдохами и долгими выдохами погаситьбу-шевавшую внутри ярость. Гуннар Поединщик вёл себя как трус, не умеющий сражаться. Но трусом он не был и сражаться умел хорошо, в чём и был подвох. Один раз Торальф на этот подвох попался и в результате получил рану на руке, к счастью, на левой. Правда, Гуннар Поединщик тоже слишком рано расслабился, забыв, что перед ним не последний в племени аугов мечник и, мягко говоря, не новичок в боях на малых островах. И так как Торальф не тянул время на перевязку, то прошло всего лишь полсотни вдохов и столько же выдохов, и Чёрный брат сумел доказать противнику, что его не просто так прозвали Ловкий. Благодаря сноровке помощника, поединщик из племени аугов остался с поединщиком из Страны Льдов один на один и сумел за несколько мгновений и сбить с него шлем, и нанести рану в лоб.

Не имей Гуннар такого опыта войны и хольмгангов и не закрывай его лицо до линии бровей кольчужный капюшон, то за такую оплошность он мог бы поплатиться разрубленным черепом. Но он сумел применить свилю, поэтому меч повредил лишь кольца кольчуги, мягкий наголовник и кожу лба. Упав, Гуннар Поединщик оттолкнул Чёрного брата ногами и, зажимая руками лоб, потребовал перерыва. В этот раз совершенно справедливо.

– Ну, сколько же можно?! – снова сорвался Торальф.

Его беспокоила собственная рана. В самый неподходящий момент кровотечение могло возобновиться, и сторона Чёрных братьев тогда бы проиграла.

Торальф владел легендарным мечом Убийца Кольчуг. Этим оружием он разрубал на спор учебное чучело, одетое в самую дорогую кольчугу, надвое. Для уколов овеянный легендами клинок был не приспособлен, как и многие другие мечи северных народов, но Торальфу это было и не нужно. Колоть мечом он в любом случае не умел.

Имя своего клинка Гуннар Поединщик тщательно скрывал. Зная характер Гуннара, можно было предположить, что он владеет этим оружием не по праву. Мол, узнает кто-то, как зовут меч, то не будет секретом и как он у него оказался, и тогда живи и оглядывайся, как бы не объявился истинный владелец.

Но на самом деле причиной были суеверия племён, заселявших Страну Льдов. В Стране Льдов жили странные викинги и странные бонды. Они скрывали имена своих мечей и ставили Тора выше Одина. Вот и сейчас Гуннар Поединщик держал в руке шейный амулет с изображением аса, вооружённого боевым молотом, и шептал тайные молитвы и секретные заклятия.

Так или иначе, но в этом бою неизвестный меч показал себя многим лучше легендарного Убийцы Кольчуг. Убийца Кольчуг не сумел не то что прорубить, а даже продавить вражьего шлема и только затупил собственную кромку. Торальфу пришлось сбивать мечом шлем как дубиной, чтобы следующим ударом добраться до лба. А безымянный клинок сумел пройти тройную защиту (кольчуга, наручи, подкольчужная рубаха), как нож проходит сквозь масло, и только благодаря невероятной ловкости Торальф не лишился руки и даже сохранил её для боя. Клинок врага не разрубил ни одного сухожилия и повредил мышцы не настолько, чтобы ими совершенно невозможно было владеть.

В условиях их поединка значилось «любые доспехи», поэтому Гуннар Поединщик и Торальф Ловкий были облачены основательно. Каждый надел подкольчужную рубаху – стёганое платье, смягчающее удары, что не прорубают железо, но ломают конечности – затем лучшую кольчугу с длинными рукавами и водрузил на предплечья кожаные наручи с торчащими тут и там круглыми железными бляхами. Каждый взял в бой шлем с неподнимаемым забралом в форме полумаски. Но имелись в их облачении и отличия.

Оба сочли кольчугу недостаточной для защиты торса. Только если у рода Чёрных братьев средств хватило лишь на кожаную, обитую с двух сторон в несколько слоёв медвежьей шерстьюбезрукавку для Торальфа, то его противник облачился в настоящий чешуйчатый панцирь из страны Шарлеманя – рубаху с короткими рукавами, на которую были наклёпаны куски металла подобно чешуе змеи.

И даже для Олафа этот панцирь оказался сюрпризом. Молодой рус предполагал, что Гуннар захватит привезённый из Империи излюбленный ламеллярный доспех. Там пластинки металла прямоугольны, крепятся не на кожаную основу, а соединяются между собой шнурами, и располагаются не подобно змеиной чешуе, а сплошным потоком так, что издалека кажется, что он монолитен. Но видно тот невиданной красоты панцирь, в котором Олаф-рус видел Гуннара последний раз, так сильно пострадал в последних хольмгангах, что его владельцу пришлось, скрепя сердце, разориться на новое облачение.

А может, панцирь из металлической чешуи был частью договора Гуннара со стариком без имени?.. Хотя нет. Доспех, судя по нескольким старым зазубринам, был не совсем новый, и вряд ли бы Гуннар рисковал жизнью за обнову.

Кольчуга Гуннара имела капюшон. Эта деталь доспеха надевалась на голову поверх наголовника – мягкой шапочки, и стоило Поединщику завязать шнуры, как шея получала надёжную защиту, а голова – дополнительную.

Его противник кольчужного капюшона не имел, и потому его шею защищал только щит помощника и собственная ловкость. А ловкости ему было не занимать – Торальф получил громкое прозвище не за красивые глаза.

Подсчитав по просьбе Флоси количество ударов, Олаф поразился тому, насколько стремительный, даже с «задержками» Гуннара, поединок ему приходится наблюдать. И уже две настоящих раны. Две настоящих раны в ещё только первом щите!.. Великий Один, на что же тогда будут похожи следующие?!..

– Проклятие! – шепнул Гуннар и сплюнул кровь в перевязанную ладонь.

До спасительного хослура оставалось всего ничего, но боец из Страны Льдов вынужден был остановиться. Его мутило. Один из ударов Торальфа чуть не прорубил шлем и сильно потряс голову.

Олаф получал подобные повреждения и знал, что сейчас у хольмгангера дрожат колени, а небо и земля поменялись местами. Поединщик сумел сохранить равновесие и выйти из опасного положения, но добежать до хослура пыла не хватило.

Гуннар с обречённым видом стоял, бросив меч и держась правой рукой за сбитый набок шлем, а левой – за плечо Эгиля. Если бы не побратим, он бы рухнул без сил на поле тьеснура.

А Торальф Ловкий и не думал пользоваться его печальным положением. Он застыл вместе со своим помощником в десятке шагов от оглушённого Гуннара и ждал, когда тот поднимет меч. Кроме левой руки у Торальфа был перевязан подбородок и правое бедро. Раны пустяковые, но они доказывали, что Гуннар всегда остаётся опасным врагом, и значит, упуская такой момент, Торальф многим рисковал.

Младший брат Ваги Острослова и старший Адилса Непобедимого не был идеальным человеком, но подлость, с какой вёл поединок жадный викинг из Страны Льдов, вызывала такой яростный протест, что хотелось вести себя честнее, чем обычно.

Рукоплескания приветствовали доблестный поступок Торальфа. И даже тот, кого Торальф собирался за позор брата в скором будущем лишить жизни, тряс от восторга длинной бородой и бил правой ладонью о левую. Олаф-рус вёл себя более сдержанно, хотя и разделял восхищение противником Гуннара.

Когда Гуннар, придя в себя, поправил шлем, вытер ладонь о сапог и поднял с земли меч, Торальф устремился в новую атаку. Он не дал противнику достичь хослура и оттеснил к кромке тьеснура. Он прогнал его по кругу, отпустив своего щитоносца и осыпая ударами предпоследний щит Эгиля. Гуннар всё это время и не думал выходить из-за щита. Он бежал, опустив меч и голову и вцепившись в плечо Эгиля с такой силой, словно это было единственное бревно в бурном море.

Со стороны могло показаться, что Гуннар уже побеждён, но на самом деле у него ещё оставались силы.

Когда поединщики второй раз промчались мимо Ваги и Гарви, Торальф на мгновение замедлил шаг и перенёс взгляд на изуродованную голову Человека-горы. И тотчас чуть не поплатился за это собственной головой.

Как Гуннар Поединщик, глядя в землю, увидел, что настал момент для контратаки, не понял никто. Никто, кроме Олафа, который уже давно догадался, что между побратимами из Страны Льдов существует целая система тайных сигналов.

Вот и сейчас. Стоило Эгилю дёрнуть плечом вверх, Гуннар мгновенно отпустил его и бросился на Торальфа с занесённым в левую сторону мечом.

Природная ловкость в очередной раз спасла Чёрного брата. Он успел и убрать голову от меча справа, и приподнять ногу от удара слева. Третий раз бывалый хольмгангер попытался разрубить его сверху-наискосок, и в этот раз Торальф защитился – клинком.

Гуннар атаковал так красиво, что многие зрители не могли удержаться от того, чтобы не поддержать его криками одобрения. Правда, криков этих стало на порядок меньше, когда в поединок вступил Эгиль. Торальф вынужден был обороняться сразу против двоих, пока к нему не подоспела помощь в лице собственного щитоносца.

Скоро поединок сместился ближе к центру острова. Удары Торальфа стали сильнее, когда его ноги покинули часть тьеснура, политую кровью брата, поэтому Гуннар чаще отсиживался за своим щитом, чем ломал лезвием щит врага.

Оба противника были настолько опытны, что ни разу не допустили, чтобы сталь застряла в дереве. Каждый старался в первую очередь ударом наискосок отрубить от вражьего щита верхний край, и лишь сделав это, смелее разрушал плоть ясеня, покрытую бычьей кожей.

Разница в возрасте у Гуннара с Торальфом была всего лишь в девять лет, но в пятом щите она стала заметней, чем в начале поединка. Поэтому то, что Гуннар первым ушёл в глухую защиту, никого не удивило.

Вскоре Торальф снова обратил противника бегство. Второй раз прижал к обрыву и заставил бегать по кругу. И теперь Торальф никуда не отпускал своего щитоносца.

Олаф-рус понял, что дела Гуннара совсем плохи, вовсе не потому, как его резво гонял Торальф Ловкий. Он сегодня уже видел, как хольмгангер из Страны Льдов умело выходил из самых тяжёлых ситуаций. О том, что Гуннар Поединщик имеет гораздо больше шансов обагрить своей кровью тьеснур, Олаф-рус догадался, увидев его лицо.

Это случилось, когда бывший стражник Империи сумел переиграть ловкого врага и разорвал круг преследования. Гуннар Поединщик пересёк весь остров и остановился возле угла, где ждал своей очереди молодой рус. Противник, утомлённый собственными атаками, не бросился в погоню, и поэтому боец из Страны Льдов получил передышку, не преступая границ тьеснура.

Убедившись, что Торальф стоит там, где стоял, Гуннар снял шлем и принялся жадно ловить воздух ртом. Чтобы не переохладиться, он не стоял на одном месте и поэтому на одно мгновение Олаф-рус увидел его лицо, а не затылок. И этого мгновения ему хватило, чтобы понять: бывалый боец испугался.

Да, это был страх. Но чтобы разглядеть сквозь усталость его ядовитые следы на потном лице, нужно было быть таким же проницательным воином, как Олаф из племени Рус, ибо Гуннар из Страны Льдов умел скрывать постыдные эмоции.

Олаф слышал, что раньше сердце этого викинга не знало страха. Когда Гуннар прибыл в Империю, ему было всего девятнадцать лет, и всё богатство его состояло в удивительной для столь юного возраста репутации славного рубаки. Тот Гуннар ничего не боялся, и потому прошёл героем и войну, где использовались пенджабские боевые слоны, и вооружённый конфликт с хазарским каганатом. Правда, последнее было скорее не конфликтом, а всего лишь дипломатическим недоразумением с тяжкими последствиями для обеих сторон. Басилевс не любит яхвеанскую веру, но любит тех, кто может стать надёжным союзником на случай вражды с теми, кто говорит на словенских языках.

Так или иначе, но Гуннар в те нелёгкие для Империи дни не имел богатств, но имел славу человека, не знающего слова «страх». Однако всё изменилось, когда у него появились излишки серебра. Всё изменилось, когда Гуннар узнал вкус дорогого вина и познал, на что способны элитные девицы имперских притонов. И потому, как только запахло новой войной, будущий профессиональный поединщик покинул варяжскую стражу с поспешностью, не делающей ему честь.

Из Империи Гуннар вернулся с сундуком, где лежали дорогие ламеллярные доспехи, красивые шёлковые одежды, золотые и серебряные монеты и ещё много того, что в варяжской страже добывается быстрее, чем в самых удачных походах. Вот только на репутации будущей грозы Ореховых полей уже лежало солидное пятно. И так как звон солидов в стране викингов не имел, в отличие от Империи, никакого влияния на людскую молву, нехорошие слухи о бывшем рубаке стали распространяться быстрее ветра.

Позднее Гуннар приложил немало усилий, чтобы восстановить подмоченную репутацию, но всё было бесполезно. Поединщик верно и сам не замечал, что чем больше денег оседает в его сундуках, тем меньше ему охота рисковать жизнью.

И с каждым годом тем, кто хотел получить землю через его доблесть или отмстить за свою обиду его мечом, приходилось тратить всё большие и большие суммы. Впрочем, даже самые ярые ненавистники Гуннара Поединщика признавали, что он ещё стоит таких денег.

Да, трусом он не был, но страх в сердце определённо пустил.

Олаф-рус сделал правильные наблюдения, но не спешил с выводами. Слишком часто он сегодня ошибался.

А то, что Гуннар боится, остальные викинги поняли немногим позже Олафа. Это случилось, когда бывший стражник Империи повздорил со своим щитоносцем.

– Тьеснур и кровь! Тьеснур и кровь! – крикнул Эгиль и облегчённо вздохнул, когда капля крови упала не на землю, а на ловко подставленный щит.

Затем он осторожно взял Гуннара за ладонь и стал быстро менять повязку, которая сползла незаметно для Поединщика. Точнее, Эгиль думал, что незаметно, а наблюдательный рус увидел, как Гуннар большим пальцем разбередил рану и избавился от повязки. Он улыбнулся, когда его догадки подтвердились. Гуннар стремился закончить поединок до новой раны.

Олаф предполагал, что старик без имени посулил третьему из своих бойцов немалую сумму. Проигрывая поединок, Гуннар не только не получал ничего из обещанных денег, но и обязан был вернуть задаток в виде трёх рабынь.

То, что хольмгангер шёл на такие жертвы, значило, что он не видел никакой возможности победить.

А вот его помощник этого не увидел, и Гуннар Поединщик, пока Эгиль менял повязку, скрипел зубами от злобы. Бедняга щитоносец догадался о том, что помешал побратиму спастись от смерти, только доведя медвежью услугу до логического завершения.

– Всё в порядке, Гуннар! Теперь не свалится! И будь внимательней, я мог и не заметить! – сказал он, поправляя узелок на повязке, и это «я мог и не заметить!» в сочетании с преданной, как у собаки, мордой вывело Гуннара Поединщика из себя.

Той же рукой, которую Эгиль бережно завернул в несколько слоёв ткани, приложив новый лист подорожника, он получил наверняка самый звонкий удар из тех, которые знала его челюсть.

– Вот именно: мог бы и не заметить! Мог бы и не заметить, но заметил! Заметил, сорок вервольфов по твоё сердце!

Потрясённый Эгиль лежал на земле и гладил стремительно распухавший подбородок, а Гуннар Поединщик с невероятной досадой в голосе продолжал обвинительную речь, надеясь, что рядом нет людей, понимающих языки Страны Льдов.

– Болван! Почему ты вмешался, когда не было условного сигнала? Я разве первый день дерусь на хольмганге, чтобы не замечать, когда у меня сползла повязка, а когда нет? Ты хоть понимаешь, что наделал?!..

До Эгиля сей, как говорят в Империи, «факт», стал понемногу доходить только сейчас. Выражение глубокого раскаяния вспыхнуло на его лице.

Но раскаянием тут было не помочь. Мало того, что Гуннар потерял возможность с честью проиграть поединок, так теперь даже незнакомые с его родным языком викинги поняли, что боец из этих земель боится. И самое скверное заключалось в том, что это стало ясно и противнику. А так как выиграть у того, кто знает, что внушает тебе страх, почти невозможно, Гуннару только и оставалось, что заканчивать хольмганг трижды трусом.

Именно так бы Гуннар Поединщик и поступил, если бы не пересёкся взглядом с глазами нанимателя.

Видя его сомнения, старик без имени погладил бороду двумя пальцами. Гуннар Поединщик в ответ показал повязку на ладони и помотал перевязанной головой.

Старик без имени добавил к двум пальцам третий. Гуннар Поединщик задумался.

И когда старик стал гладить бороду полной пятернёй, его наёмник уже не сомневался в том, что будет драться до конца.

Судья стороны противников Чёрных братьев понимал, что старик без имени и его боец торгуются, но ничего не мог поделать – нет прямых доказательств подкупа. Оставалось лишь поражаться жадности Гуннара Поединщика, как видно, теряющего, когда речь заходит о больших деньгах, всякий разум, и жажде мести его нанимателя, готового в одночасье увеличить сумму вознаграждения в пять раз.

– …ральф! Флоси Среброголосый, наблюдая за тобой, забыл о посетившем его горе! Сказитель знает, что ты обрёк его на смерть, но просит тебя повременить с новым хольмгангом, пока он не запишет рунным письмом сагу об этом! – передал Олаф-рус на общем языке всех северных племён просьбу бродячего скальда.

Чёрный брат сделал вид, что не услышал слов Олафа. Он не нуждался в его с Флоси восхищении.

Только тогда, когда Торальф из племени аугов отослал щитоносца в хослур, стало ясно, какая глубокая пропасть лежит между участниками третьего поединка.

В чём-то они были очень похожи. И это была не только любовь к одному и тому же оружию. Когда два мечника встретились в поединке взглядов, их можно было принять чуть ли не за близнецов, настолько одинаково они пытались воздействовать на соперника и настолько внимательно изучали его слабые и сильные стороны. Но в поединке на настоящем оружии стало ясно: Торальф Ловкий и Гуннар Поединщик – рыбы из разных косяков.

То, что сделал Торальф, когда противник использовал свой последний перерыв и направился к центру острова, оставив Эгиля в хослуре кусать локти и проклинать собственную глупость и жадность побратима, Гуннар Поединщик никогда бы себе не позволил. Чёрному брату и его славному помощнику разрешалось атаковать вдвоём врага, не имевшего теперь права ни на замену щита, ни на перерыв, ни на щитоносца. Никто бы их не осудил, если бы они зажали Гуннара в клещи и прикончили. Окажись Гуннар и Эгиль на их месте, то так бы и сделали. Но Торальф Ловкий сегодня каждым жестом стремился подчеркнуть, чем он отличается от противника.

Гуннар Поединщик, увидев, что враг по собственной воле уравнял шансы, даже не выразил ему благодарности – ни словом, ни жестом. Дождавшись, когда крики восхищения смолкнут, он пошёл в атаку так, словно Торальф не оказывал ему никакой услуги.

Мечи опять застучали по щитам и зазвенели о шлемы, а возбуждение зрителей достигло пика. Жажда получить солидный куш звонкими солидами и сладкие ночи со сладкими рабынями заставила Гуннара Поединщика проявлять чудеса ловкости – качества, которого у его противника по прозвищу «Ловкий» было в избытке.

Два бойца носились вокруг вершины острова и осыпали друг друга ударами и справа, и слева, и сверху, и снизу, и наискосок. Они защищались щитами и пытались ударить ими то плашмя, то верхним краем. Пробовали и подрубить друг другу ноги, и покалечить ничем не прикрытые пальцы правой руки; достать сквозь доспехи до плоти и разрубить или в крайнем случае сбить с головы шлем. Торальф так хотел победить, что не щадил кромку легендарного меча, а Гуннар тем более не переживал о зазубринах на лезвии – на обещанные ему деньги можно было купить десяток хороших клинков.

Оба противника делали ставку на ловкость, а не на силу, и это делало поединок как никогда зрелищным. К тому же щитоносцы больше не загораживали обзор зрителям и не ограничивали тактику бойцов. А потому с двух сторон на тьеснур посыпались ободряющие крики восхищённых викингов.

– Давай, Гуннар Поединщик! Покажи смуглому мечнику, что такое служба в варяжской страже! Разруби его на кусочки и скорми акулам! Добавь ещё одну смерть к своему свитку! – кричали те, кто переживал за Гуннара.

Среди них были и ветераны варяжской стражи, и люди, имевшие родственников и знакомых в Стране Льдов, и те, кто поставил на Поединщика звонкое серебро, и те, кто входил в число старых поклонников этого бойца: юные викинги, что ставили победу выше способов, какими она была достигнута.

– Давай, Торальф Ловкий! Племя аугов с тобой! Задай жару подлому хольмгангеру! Докажи, что морские разбойники сильнее варяжских стражников! Отруби ему голову и отдай поиграть чайкам! Ты закончил смертью прочие хольмганги – закончи смертью этот! – поддерживали своего бойца те, кто переживал за Торальфа Ловкого.

Среди них были не только ауги, но и воины, которым до смерти надоели рассказы ветеранов варяжской стражи о собственных подвигах. А ещё люди, посчитавшие, что смогут обогатиться на успехе Чёрного брата, и юные викинги, что ставили честь выше победы.

Торальфу в этой ситуации было легче. Поддержка, как говорили в Вечном городе, «трибун» придавала ему сил. Равнодушный к большинству людей и к их мнению, Гуннар Поединщик зависел от ободряющих криков и громких рукоплесканий гораздо меньше.

Не имея права на отдых, он шёл в последний бой. Его противник был чужд отчаяния, но в схватке с обезумевшим Гуннаром Поединщиком вынужден был поддерживать тот темп, который он взял. И вскоре бродячий скальд, и молодой рус перестали считать удары, потому что уследить за этими молниеносными движениями было невозможно. Бойцы дрались так, будто предыдущие перерывы были не в сорок вдохов и сорок выдохов, а в сорок дней и сорок ночей.

Однако, взяв такой высокий темп, Гуннар Поединщик вынужден был первым его и сдать. Но теперь, без щитоносца и с изуродованным вдоль и поперёк последним щитом, его глухая защита была не так эффективна.

Вскоре оба щита, изрубленные практически в труху, упали на землю, и противники стали сражаться одними лишь мечами.

Олафу казалось, что он видит, как испуганно вздрагивает под железной личиной лицо Гуннара каждый раз, когда Убийца Кольчуг звякает по шлему. Ветеран варяжской стражи знал, что хоть на свете и не так много викингов и мечей, способных разрубить и шлем, и голову, как бы не хвастались своими букеллариями имперские купцы, но его сегодняшний противник и его легендарный клинок были, как говорят скальды, как раз из этой песни. Ему было необходимо или как можно быстрее переломить ситуацию в свою пользу, или бежать в хослур, распрощавшись с деньгами и репутацией. Гуннар выбрал первое.

Всё произошло так быстро, что многие ничего не поняли. Только что они видели, как два викинга осыпают друг друга ударами обоюдоострых клинков, как вдруг Гуннар уже лежит спиной на земле и, обхватив противника ногами, стучит по нему навершием меча. Но Олаф-рус был в числе тех, кто успел заметить и тайный удар Гуннара Поединщика, и реакцию на него Торальфа Ловкого.

Гуннар Поединщик, как и его противник, имел меч с закруглённым острием. Неудивительно, что Торальф и сам не применял уколов, и не ждал их от врага. Тем неожиданней для него стал тычок под дых в самом конце поединка.

Гуннар, разумеется, не пробил уколом ни кольчугу, ни безрукавку, обитую медвежьей шерстью, но сумел сбить Чёрному брату дыхание и заставил выпустить меч.

Следующий удар должен был отрубить полусогнувшемуся викингу голову, но Торальф, не разгибаясь, бросился в ноги врага и сбил его на землю больше не рывком за пятки, а толчком в бёдра.

Гуннар Поединщик нанёс всего три удара навершием меча и сделал это скорее по инерции, чем рассчитывая на серьёзный ущерб. Быстро сообразив, что сейчас меч бесполезен, он отбросил его в сторону и сжал противника ногами, словно клещами. А противник, менее опытный в ближнем бою, быстро упустил ту выгоду, которую приобрёл.

Вначале Торальф попытался сломать Гуннару пальцами кадык, забыв, что шея затянута в кольчужный капюшон. А потом вместо того, чтобы схватится за нож, вознамерился выдавить сквозь щели железной полумаски глаза.

Гуннар, не тратя времени, отбросил в стороны руки врага и ударил его заключённым в кожу и металл предплечьем, зафиксировав голову второй ладонью для удобства. Имей Гуннар возможность вложить в удар силу ног, корпуса и вес облачённого в доспехи тела, челюсть, не закрытая личиной, немедля бы треснула, а так. Торальф от боли лишь подался назад и дал возможность Гуннару подтянуть ноги к груди и оттолкнуть его.

Оба поединщика сильно устали и поэтому совершали ошибки по очереди. Гуннар, вскочив, вместо того чтобы добивать врага руками и ногами, бросился к мечу, но когда выпрямился, подобрав клинок, то не успел нанести им ни одного удара. Не терявший драгоценных мгновений на поиски оружия Торальф был уже рядом. Чёрный брат выбил ногой меч из руки противника, прежде чем тот успел им замахнуться, и второй удар направил в незащищённую голень.

Торальф бил внутренней поверхностью стопы, и Олаф-рус, увидев, как он это делает, не мог не вспомнить пребывание в землях антов. Словены дали этому удару название «нижняя подсека», и оно очень верно отражало его суть.

Следующий удар и викинги, и их соседи-словены называли одинаково «клюв». Торальф отвлёк внимание противника ложной подсекой и, не опуская ноги, резко поднял её вверх, занося бедро, прикрывая рукой пах и разворачиваясь на опорной конечности. В конце движения носок сапога «клюнул» ключицу не ожидавшего этого Гуннара.

Дикий крик потряс Гордый Остров. Казалось, Гуннар Поединщик обречён, но жажда денег и боевой опыт помогли меньше чем за мгновение справиться с той болью, которая большинство людей сразу валит на колени, и остаться на ногах. Нож, который Торальф достал, чтобы прикончить врага, не испил крови. Гуннар стянул с головы шлем и бросил в лицо Чёрного брата. Этот бросок дал ему толику времени, необходимую, чтобы вцепиться в зажавшую острый сакс кистьи вывернуть её так сильно, что Торальф Ловкий потерял не только меч, но и возможность его держать. И боль была столь сильна, что новый крик заставил чаек всполошиться.

Зрители не успели решить что тяжелее – сломанная ключица или вывихнутая кисть – как Гуннар Поединщик упал на спину, выпустив подобранный меч и схватившись за перебитую голень. Бывалый хольмгангер оттолкнул противника ногой и наклонился за его оружием, но Торальф, забыв про боль, тотчас вскочил и второй подсекой закончил то, что начал первой. То есть сломал врагу голенную кость.

Прыгнув на обезноженного Гуннара, Торальф воткнул в него нож, но попал не в кольчугу на шее, а в панцирь на груди. Острый сакс раздвинул чешуйки доспеха из страны Шарлеманя, но дальше не пошёл, застряв в кольцах кольчуги. В следующее мгновение викинг из племени аугов с болезненным стоном откинулся назад, а Гуннар, оставив нож в бедре противника, стал быстро отползать к брошенному мечу.

Торальф несколько раз пытался встать, но каждый раз боль в ноге заставляла садиться обратно. Он захотел было вынуть нож Гуннара, к счастью, вошедший неглубоко и не задевший артерии, но сообразил, что тогда кровь брызнет на тьеснур, и не захотел проигрывать. С лезвием в ноге Торальф дополз до Убийцы Кольчуг и, используя его как опору, поднялся на ноги. Гуннар тем временем дотащил тело до безымянного меча.

Олаф-рус был одинаково рад и рукоплесканиям в сторону Гуннара, и крикам восхищения, предназначенным Торальфу. Чем бы ни руководствовался бывалый хольмгангер в отчаянном стремлении продолжить поединок даже со сломанной ключицей и перебитой голенью, его стойкость внушала уважение.

А мечник из рода Чёрных братьев удостоился восхищения ещё и потому, что в очередной раз поступил благородно. Даже в таком тяжёлом положении счёл своим долгом избавиться от шлема, чтобы создать противнику равные условия.

И что-то случилось в конце поединка с тем, кто его середину прошёл под знаменем «Победа любой ценой!». Гуннар Поединщик, увидев, что враг не хочет сражаться в шлеме с тем, у кого шлема нет, дрожащими пальцами развязал шнуры повреждённого кольчужного капюшона (сделать это одной рукой, тем более перевязанной, было ой как нелегко!), сорвал мягкую шапочку, предохранявшую от ушибов, и его шея, лоб и затылок остались безо всякой защиты. В Гуннаре в этот момент словно проснулся молодой викинг, о котором он уже давно забыл. Юноша, что мечтал не о жизненных благах, а только о красивой смерти, и ставил конечной целью не победы на Ореховых полях, а службу в варяжской гвардии.

Лишь старик без имени не оценил ни благородства, ни упорства обоих противников. Чем больше лилось крови на хольмганге, который он же и затеял, тем меньше безумия и злобы было в его глазах.

– Два глупца, два упёртых глупца, каждый из которых стоит другого, – прошептал он, наблюдая за тем, как, имея две рабочие руки и две рабочие ноги на двоих, Гуннар Поединщик и Торальф Ловкий сближались для последнего удара.

Это были странные слова даже для викинга, много лет не бывавшего дома. Но Олаф-рус знал, где настоящий дом старика без имени, и поэтому не удивился.

Но и здесь всё не ограничилось одним ударом. Каждый дрался только одной рукой, причём раненой, а Торальф Ловкий к тому же левой и устал сверх меры, даже если за меру принимать то, что требуют от хирдманов конунги северных племён. А если брать меру, которой меряют бойцов другие народы, то два викинга уже трижды преодолели предел, поставленный богами человеку.

Теперь они наносили каждый удар, лишь отдышавшись от предыдущего, и в их движениях не было ни силы, ни скорости. Убийца Кольчуг и его безымянный коллега безо всякого толка звенели о доспехи противника и о кромку друг друга. Сам бой стал больше похож на тупой обмен ударами. В нём не было ни намёка на ту искромётную игру из ложных и настоящих атак и разного рода защит, какую он представлял до того, как Гуннар Поединщик и Торальф Ловкий взялись за болевые захваты и сокрушающие пинки.

Так долго продолжаться не могло. Все понимали: или кто-то из бойцов найдёт в себе силы на последний рывок или вскоре оба упадут без сил. Бывали случаи, особенно когда поединок проводился летом и в полных доспехах, что на хольмгангах участники умирали не от удара противника, а от повреждения сердца – тяжело напрягать силы, которых уже нет. Сейчас время шло к зиме, но бойцы положили столько здоровья на поле тьеснура, что если бы кто-нибудь упал бездыханным на землю без участия чужого меча, никто бы не удивился. Но так не произошло.

Гуннар Поединщик сделал два шага назад, волоча больную ногу, как якорь, и Торальф не пошёл за ним. Чёрный брат пытался сохранить равновесие и собирал силы для того, чтобы отразить последний меч противника. Не только он, все поняли, что этот удар будет действительно последним.

Боец из Страны Льдов воткнул в землю меч и, опираясь на него бедром, запустил перевязанную ладонь под доспехи. Нащупав амулет Тора, Гуннар закрыл глаза и стал шептать последнюю молитву. Его враг шептал обращение к Одину, и свой меч тоже использовал для опоры.

Зрители на драккарах вытянули головы и сжали кулаки. Им казалось, что время сейчас течёт медленно, как густой мёд. Казалось, что эти молитвы никогда не кончатся. Что поединщики превратились в каменные статуи, лишённые жизни.

Олаф-рус, пользуясь моментом, попытался угадать победителя. Но голос предков-волхвов молчал. Страх, который Гуннар Поединщик успел пустить в сердце, вышел без следа, а Торальф Ловкий владел левой рукой немногим хуже, чем правой, поэтому победителя здесь было определить невозможно.

Олаф-рус не стал по привычке биться об заклад с самим собой. Он решил просто дождаться финала.

И финал пришёл.

Амулет Тора придал Гуннару Поединщику сил. Свой последний удар он наметил в голову, надеясь разрубить Торальфа хотя бы до подбородка, но Ловкий сумел отразить это движение. Он отвёл падающее лезвие ударом сбоку. Ударом плоской стороны Убийцы Кольчуг о плоскую сторону безымянного меча, сохраняя то, что уцелело от кромки. А затем, вкладывая в контратаку всё, что получил через молитву от Одина, отрубил ногу трудного противника.

– Тьеснур в крови! Тьеснур в крови! – закричали судьи и те зрители, что находились на берегах острова, и бросились к поединщикам.

Они спешили оказать помощь раненому Гуннару и оттащить в сторону потерявшего над собой контроль Торальфа. Завершив удар, мечник из рода Чёрных братьев упал на землю и, немного придя в себя, попытался бессильной рукой добить противника. Он дрался не за деньги, а за честь и потому признавал за победу только смерть врага. Щитоносец и младший брат взяли победителя на руки и быстро понесли в свой угол, но он и здесь хотел вырваться, чтобы закончить начатое.

Гарви Немой первым выразил восхищение победой Торальфа, и следом так сделали остальные зрители. Аплодисменты, увы, не радовали победителя. Плохо понимая, что происходит вокруг, Торальф вырывался из рук собственного щитоносца и родного брата до тех пор, пока остатки сил не покинули его, и тогда он потерял сознание.

В рукоплесканиях, от которых можно было оглохнуть, не принимали участия только судьи, помогавшие Эгилю спасать жизнь побратиму, Ваги, погружённый в свои страшные мысли, и старик без имени. Его поведение в этот раз не было странным. Третий поединок закончился победой Чёрного брата и согласно договору старик должен был заплатить за наёмника дорогой хольмслаунс. Но что значили для него деньги по сравнению с тем, что один из приговорённых к смерти смертного приговора избежал?..

То, что старик расстроился проигрышу Гуннара не было странным, а вот то, что он расстроился не так сильно, как должен был, могло навести на размышления.

Старик был намного спокойнее, чем на драккаре и после первого боя. Безумие совершенно покинуло его лицо. Он был хмур, невесел, суров, но не более того. Он не лил горькие слёзы, не вздымал бессильные кулаки, не превращался в ожившего идола злого бога. Его молчаливое недовольство было естественным для того, кто платил большие деньги за смерть всё-таки уцелевшего в бою Чёрного брата, но для человека, который с лёгкостью повысил эту сумму в пять раз, когда Гуннар был готов отказаться от схватки, он был слишком безмятежен.

– Держись, брат! Держись! Клянусь победами Тора, ты не умрёшь! Клянусь своим местом в Валгалле, ты будешь жить! Крепись, брат! – кричал Эгиль, туже затягивая жгут на бедре побратима.

Гуннар ничего ему не отвечал. От усталости и потери крови он погрузился в небытие. Как скоро он оттуда выйдет, зависело только от расторопности лекарей и воли богов.

Меч Торальфа отрубил ему ногу не сбоку, а наискось. В результате получилась бо льшая по площади рана, чем если бы Чёрный брат бил сбоку, упав на одно или оба колена. Убийца Кольчуг без труда разделался с нижними чешуйками панциря, железными кольцами кольчуги и штанами из льняной ткани, вошёл в ногу выше колена и вышел с другой стороны через верхнюю часть икроножной мышцы. С такой обширной раной выживают немногие, но Эгиль смел надеяться.

Олаф-рус недолго наблюдал за ним. Дождавшись, когда смолкнет радость от победы Торальфа, и уплатив хольмслаунс, старик без имени некоторое время прохаживался взад-вперёд, а потом окликнул своего последнего бойца:

– Эй, рус!

Олаф обернулся. Старик что-то хотел ему сказать, но потом резко передумал и вернулся к неторопливым прогулкам. Олаф не отвернул взгляд, а стал смотреть, что будет дальше. А дальше к старику стали понемногу возвращаться его странности. Он словно ходил среди каких-то невидимых Олафу людей: кого-то похлопывал по щеке, приходившейся на уровень его плеча; кому-то взъерошил волосы, находившиеся на уровне его пояса; а кого-то осторожно обошёл стороной, чтобы не потревожить. Старик будто пребывал внутри какого-то дома. Дома, судя по колоннам, которых он избегал, основательного и лежащего гораздо южнее земель викингов.

– Рус, – наконец, нарушил молчание странный человек.

Теперь он стоял на одном месте и делал правой рукой движение, которое другой бы викинг принял за обычную для воина разминку кистей. Но Олаф сразу догадался, что старик покачивает невидимую колыбель.

– Хорошо, рус. Гуннар подвёл меня, и один из Чёрных братьев избежал смерти. Но Адилс Непобедимый должен получить иную судьбу.

Глаз старика дёрнулся, и невидимая колыбель стала раскачиваться сильнее.

– Ты слышал, рус! Кто угодно, но только не Адилс! Адилс Непобедимый должен умереть! Адилс Непобедимый. ОБЯЗАН умереть!!! Ты понял меня, рус?!

Старик с такой силой качнул колыбельку, что будь в ней ребёнок, то он бы непременно выпал. Но Олаф знал, что никакого ребёнка там нет.

А в глаза старика вернулась лютая злоба.

– …илс Непобедимый. Викинг, что участвовал в одном походе и один раз отбивал нападение на родной фиорд! Воин, за плечами которого двадцать два года жизни, двадцать два хольмганга на Ореховых полях и восемь на малых островах! Человек, одержавший победу… в каждом них! И половина этих поединков закончилась смертью!..

Да, Адилс провёл вдвое меньше хольмгангов, чем тот же Гуннар Поединщик. Но, учитывая его молодой возраст, это было число, достойное уважения. И прозвище «Непобедимый» самый младший из Чёрных братьев получил не за то, что не проиграл ни одного поединка, и не за то, что их пришлось тридцать штук на неполные четверть века жизни.

Немало профессиональных бойцов имели на своём счёту гораздо больше побед и при этом не имели ни одного поражения. Но ни один из них не получил прозвище «Непобедимый», потому что все знали, в чём заключается их секрет. Эти бойцы просто умело выбирали противников. Они калечили на хольмгангах тех, кого не могли не покалечить, и под любым предлогом избегали боя с теми, кто был равен по боевому опыту.

Адилс был не такой. Он приглашал на поединок только самых сильных в своём классе бойцов и никогда не отказывался от чужого вызова. Он выбрал самое сложное оружие для того, чтобы прославиться в хольмгангах, и ковал эту славу в победах над самыми громкими именами. Подобно вихрю он ворвался в элиту бойцов на двух мечах и опустошил её.

Да, у Адилса из рода Чёрных братьев было всего тридцать побед, но все эти победы, за редким исключением, были одержаны над лучшими поединщиками класса «два меча». Он сокрушил Эгиля Кровавого и Эрика Обоерукого, Ноктальфа Обоюдоострого и Гуннара Свирепого, Гуннара-свейна и Гуннара Паука, Арнульфа Сильного и Аудольва Быстрого и ещё многих и многих некогда легендарных бойцов, а ныне хирдманов Валгаллы.

Впрочем, в Валгаллу Адилс отправлял людей только в самом начале своего пути хольмгангера. Когда ему стало позволять мастерство, он не закончил смертью ни один поединок. На первый взгляд, в этом вопросе он стоял на тех же позициях, что и многие профессиональные бойцы, наподобие Гуннара Поединщика, но только на первый. Адилса не интересовали деньги, его интересовала победа. Если для того, чтобы доказать, что он лучше всех в Митгарде дерётся двумя мечами сразу, не требовалась убивать соперника, молодой ауг не видел смысла лишать Север ещё одного славного воина.

Но сегодня речь шла об оскорблении любимой жены. Оскорблении, нанесённом тем, кого Адилс некогда считал лучшим другом. Оскорблении безо всякой причины и безо всякого повода.

Олаф-рус знал, что за слова, которых он никогда не произносил, но под которыми подписался рунным письмом, ударив по рукам со стариком без имени, не чаявший души в юной супруге Адилс Непобедимый возьмёт только одну плату: его жизнь. Знал, но не испытывал беспокойства, потому что со времён одного дружеского эйнвинга ему было кое-что известно о младшем Чёрном брате, чего не знал ни один из его предыдущих противников.

Вот только сработает ли сегодня то, что помогло одержать победу десять лет назад?..

– … славу асов, ванов и светлых альвов сходитесь! И пусть победа достанется сильнейшему! – последний раз за этот хольмганг сказали двое судей, возвещая о начале главного поединка дня.

А начался он с того, что Олаф-рус сломя голову бросился в центр острова.

Он бежал, не думая о том, что бежит, по сути дела, «в гору», что впереди жаркая схватка, на которую было бы неплохо поберечь дыхание. В словенских землях ему довелось участвовать в состязаниях по «тризне» и «горице». В первом случае схватки проводились на похоронном кургане, во втором – по самым разным поводам, но тоже на возвышении. Их правила своей строгостью напоминали хольмганги викингов, а дружеский дух роднил и «горицу», и «тризну» с эйнвингами.

Из этих состязаний он усвоил одно: кто владеет высотой, тот владеет всем. Конунги, что не понимают этого, заставляют войска нести громадные потери от облепивших холмы лучников, и не могут организовать оборону против набирающей с горы невиданную скорость конницы. А поединщики по любым правилам, игнорируя рельеф местности, имеют не так уж много шансов на победу.

Адилс, посчитав, что Олаф набирает скорость для атаки, замедлил шаг и приготовился к защите. И каково же было его удивление, когда бывший друг, достигнув вершины, встал как вкопанный.

Непобедимый боец понял, что его одурачили. Такого с ним давно не было. Адилс закусил губу, а среди зрителей раздались смешки.

Поединщики сражались в рубахах из особым образом обработанной кожи и крепких кольчугах, но головы их были непокрыты. Молодой ауг считал, что глазные щели шлема с забралом-личиной ограничивают боковое зрение, так необходимое против бойца с двумя клинками, а открытый шлем, пусть даже с наносником – баловство, а не защита. И Олаф-рус не стал спорить, хотя имел иное мнение.

Так как шлемов не было, Олаф мог хорошо рассмотреть лицо Адилса. Такой роскоши товарищ детства не предоставил ему даже в минуту разговора с судьями. Адилс и тогда стоял спиной к русу в знак презрения.

Олаф видел, как противник пытается сохранить непроницаемое спокойствие, но волнение, когда бьёшься с тем, кого считал лучшим другом, тяжело скрыть. На вечно-загорелом лице Адилса застыла маска холодного презрения, но чем дольше в него всматривался Олаф, тем чаще эта маска давала трещины дрожащими складками.

Адилс впервые за несколько лет дороги хольмгангера нервничал на поле боя, и это было хорошо для его соперника, сохранившего ледяное спокойствие.

Викинг из племени Рус был спокоен, потому что хольмганг не был для него убийством лучшего друга. Во-первых, он никогда не считал Адилса кем-то большим, чем товарищем по играм и эйнвингам, а во-вторых, если Адилс обнажил мечи с твёрдым намерением лишить Олафа жизни, то Олаф.

Звон четырёх мечей ознаменовал первое столкновение последнего поединка хольмганга. Адилс Непобедимый бросился в атаку резко и неожиданно. Многие зрители даже пропустили этот важный момент. Только что молодой ауг несколькими шагами ниже застывшего в защитной стойке Олафа осторожно ходил кругами, не спуская с него взгляд чёрных, как угли, глаз, а вот он уже выбивает из мечей противника стальной звон своими мечами.

Но это продолжилось недолго. Адилс был не настолько глуп, чтобы сражаться в невыгодном для себя положении. Он рассчитывал, превратив атаку в отступление, увести Олафа с вершины острова. Но Олаф слишком часто дрался по правилам словенской «горицы», чтобы позволить провести себя таким образом. Стоило Адилсу сделать один шаг назад-вниз, воин из племени Рус снова занимал выжидательную позицию.

Так повторилось несколько раз. Адилс Непобедимый применял самые различные хитрости и уловки, чтобы увести за собой противника, но противник словно прирос к тому месту, которое занял. Он чувствовал, насколько опаснее стали удары товарища детства за прошедшие десять лет, но для себя не чувствовал никакой опасности. Олаф-рус был слишком хорошим воином и провёл слишком много поединков по словенской «горице», чтобы позволить себя победить бойцу, который наступал «в гору». Даже такому, как Адилс Непобедимый.

Молодой ауг решил сказать прямо, пусть и без единого слова, что не будет сражаться с тем, кто занял более выгодную позицию. Он отошёл назад-вниз на несколько десятков шагов и с невозмутимым видом опустил мечи.

Бойцы стояли неподвижно до тех пор, пока с драккаров не стали раздаваться недовольные выкрики и свист. Но Олаф-рус даже не пошевелился, а вот его противник слишком привык к тому, что публика ему лишь рукоплещет.

– Эй, человек, которого я некогда знал, как Олафа-руса, а теперь не знаю, как называть! Ты пришёл сюда драться или загорать на осеннем солнышке? Хочешь драться – подойди ближе! Хочешь загорать – загорай в другом месте!

Зрители встретили такие мужественные слова одобрительными криками. Никто не сомневался, что теперь-то молодой рус не посмеет уклоняться от поединка. Но они не знали характер потомка волхвов.

– Адилс Непобедимый из племени аугов, тебе лучше знать, зачем я сюда пришёл. Не я тебе, а ты мне послал вызов на хольмганг. Из нас двоих ты первый захотел смерти другого. Делай, что хотел, друг, а я буду делать то, что я хочу, – спокойно ответил Олаф.

– У меня нет в друзьях человека, который говорит такие вещи про мою жену! – не выдержал Адилс.

– У меня никогда не было в друзьях Адилса Непобедимого, друг, но у меня никогда не было его и во врагах. Ни его самого, ни его супруги – женщины, которую я никогда не видел, но всегда уважал, – сказал, не дрогнув ни мускулом, Олаф.

– Если ты всегда уважал эту женщину, то почему тогда стоишь против её мужа с обнажёнными мечами?! – возмутился Адилс.

– Не я, а ты должен ответить на этот вопрос, друг, который никогда не был моим другом, но не был и врагом, – таинственно ответил молодой рус.

Адилс замолчал. Он никогда не был таким глупым и угрюмым, как Марви, но никогда не отличался разговорчивостью Ваги и даже на фоне Торальфа казался молчуном. Длинные тирады означали одно: Адилс находится в сильном волнении.

Так или иначе, но претензии Олафа в одном были справедливы: вызов бросил Адилс, и он же по законам чести должен атаковать, если обоим выгоднее просто стоять.

Но ставить гордую репутацию Непобедимого в зависимость от рельефа острова, Адилс не собирался. К тому же ему надо было обдумать туманные слова Олафа. По этой причине Чёрный брат объявил первый перерыв в сорок вдохов и сорок выдохов.

Шагая в свой угол, Олаф думал о том, что второй раз противник не позволит так просто забрать у себя преимущество и, следовательно, надо будет бежать ещё быстрее.

Рус мог бы сейчас одной фразой не только выиграть поединок, но и навеки опозорить Адилса. Дело в том, что товарищ детства от волнения нарушил правила хольмганга. Как человек, бросивший вызов, он обязан был предоставить противнику возможность нанести первый удар и, лишь отбив его, рубить и колоть самому. Но когда судья поинтересовался: «Чей клинок первым захотел испить крови?», русоволосый викинг усмехнулся и сказал: «Того, кто имел на это право».

– …гучий Тор, что за схватка?! – прошелестел немыми губами Флоси и привстал с разложенных на земле шкур.

Второй раз Адилс и Олаф достигли центра острова одновременно. Их мечи упёрлись друг в друга лезвиями, а взгляды пересеклись. Затем Чёрный брат вышел из этого положения прыжком назад. Молодой рус чуть не упал, но успел отразить клинок, летевший в голову. А дальше четыре меча закружились в причудливом танце.

Восхищённый Флоси и не пытался считать удары. Он знал, что когда сага достигнет финала, ему придётся завлекать поклонников своего слога чем угодно, но не услаждающими сердце северного воина скрупулёзными подсчётами «кто кого и на каком ударе?». Ему надо будет писать рунным письмом о последнем поединке самыми общими, но красивыми фразами. Общими, потому что уловить, где здесь атака, а где защита, было невозможно. А красивыми, потому что в этих едва уловимых мельканиях четырёх клинков была особая красота.

Самый знаменитый сын карелки и свейна наблюдал поединок и понимал, что его дар сказителя будет подвергнут тяжёлому испытанию. Даже в его голове, полной красивых и необычных слов, как короб бонда по осени полон грибами, было мало бронзы, годной на отлив рельефа «Адилс Непобедимый охотится за жизнью Олафа-руса».

Но такой вихрь ударов продолжался недолго. Вскоре темп движений и Адилса, и Олафа снизился, и теперь можно было разобрать, что же делают оба бойца.

Адилс Непобедимый понемногу теснил Олафа-руса с вершины острова. Он был опытнее в сражениях на двух мечах и уже справился с тем волнением, которое испытал, только-только обнажив оружие против друга детства. На тьеснуре молодой ауг чувствовал себя рыбой, попавшей в родной водоём. Звон клинков и крики зрителей пусть не сразу, но прогнали из его головы любые мысли, кроме желания победить.

Адилс теснил Олафа ещё и потому, что в отличие от него активно применял уколы. Друг детства вынужден был защищаться, убирая тело с линии атаки мелкими шагами или длинными прыжками.

Олафу пришлось тяжко не только из-за того, что у Адилса были немного длиннее руки. Олаф-рус отступал, и виной этому было не только то, что его противник рубил из любых положений и переходил от рубки к уколам без особого труда, как и от блока одним лезвием меча к атаке другим. Главная причина заключалась в том, что Олаф при всех его бойцовских навыках не умел, как Адилс, одновременно атаковать или защищаться и правым, и левым клинком. Не умел – и поэтому выбрал соответствующую стойку и манеру боя.

Меч, купленный после боя на Чёрном Острове, почти не участвовал в сражении. Олаф изредка пытался им атаковать, но чаще ему приходилось защищаться, а всю защиту он поручил простому, дешёвому и вроде бы как тупому клинку. Рус держал этот примитивный меч в левой руке и нещадно ломал его худую кромку о клинки Адилса Непобедимого.

В отличие от работавшего в левосторонней стойке Олафа, Адилс как боец, достигший в классе «два меча» вершин мастерства, не имел стойки совсем. Он мог работать правой рукой по траекториям, независящим от движения левой. То, что другие назвали бы стойкой, у Адилса Непобедимого было лишь переходным положением тела, ног и рук. Он выдвигал вперёд то правую, то левую ногу; то держал обе ноги на линии плеч; после неудачного удара мог упасть на колени и попытаться одним мечом подсечь врагу ногу, а второй выставить над собой в качестве защиты.

Так или иначе, но Адилс побеждал. Его мечи не раз и не два испытали на прочность кольчугу с серебряным покрытием и порвали в трёх местах кожаный доспех. Адилсу нужен был только один по-настоящему сильный удар, чтобы разрубить врага надвое вместе со всей защитой, и требовалось в десять раз меньше усилий, чтобы убить его ударом в незащищенную ничем голову. Но ни первой, ни второй возможности Олаф-рус ему пока не предоставил. Да, он пропустил немало другого рода ударов – тех, что убивают, но лишь воинов без доспехов – однако на самые опасные движения молодого ауга ещё успевал реагировать.

Флоси Среброголосый симпатизировал умному проницательному русу. И сильно опечалился, когда понял, что сейчас ему настанет конец. Это понимали и соплеменники Олафа, но всё равно не отказывали в поддержке.

– Рискуй, Олаф! Проходи в ближний бой! Покажи ему, что такое железные объятия руса! Сломай Чёрному брату хребет, герой битвы на Чёрном Острове, или разбей голову о камни! Вырежи его сердце ножом и скорми Ваги Острослову! – кричали они.

Русы не без оснований считали, что Олафу, пока есть силы и дыхание, просто необходимо идти на сближение. Да, входить в ближний бой с таким бойцом, как Адилс, рискованно – можно нарваться на смертельный встречный укол, но всё равно это единственный шанс, – думали они. Но Олаф-рус так не думал и потому продолжал отступать.

– Давай, Адилс Непобедимый! Накажи того, кто дерзнул посягнуть на твою честь и на твою славу! Разруби его до пояса, как Гуннара Свирепого! Отсеки ему голову так же красиво, как ты это сделал с Арнульфом Сильным! Проткни ему сразу и живот, и горло, как ты это умеешь! – кричали поклонники молодого ауга, и их было так много, что голоса русов утонули в этом хоре.

И не только многочисленность аугов помогла им перекричать русов. Многие русы стыдливо молчали, ибо переживали за своего, а деньги поставили на чужого бойца.

Тех, кто поставил на противника Адилса Непобедимого, было совсем мало, и они уже прощались с потерянными денежками.

– …он погиб, как гибнут все герои, нет, избито… как гибнут воины, которым равных нет… тоже избито. Хм, а может, как говорят в стране Шарлеманя: погиб, не попросив пощады, как шарлеманев Роланд не просил!.. Нет, не подходит, не будешь же тратить лишний рунный камень на то, чтобы объяснять каждому тупому, как тролль, воину, кто такой Роланд! Да и убеждать юных викингов, что в других землях тоже есть достойные бойцы – дело неблагодарное. Тогда как?.. – шептал, не в силах сдержать эмоции, Флоси, наблюдая за тем, как молодой рус мелкими шагами и длинными прыжками движется спиной в список жертв Адилса Непобедимого.

Но его раздумья были прерваны почти одновременным взмахом двух мечей. А следом другой меч упал на поле тьеснура. И первые два клинка принадлежали, как ни странно Олафу-русу, а тот, что зазвенел о каменистую землю, служил правой руке ауга по имени «Адилс».

– Тьеснур в крови! Тьеснур в крови! – кричал Олаф, отбросив мечи и растопырив руки.

Хмурый Адилс не знал, что ему ответить. За него говорила кровь, залившая всё правое предплечье и брызнувшая на тьеснур. Сейчас он, стоя на коленях, был занят тем, что останавливал алый поток из раны, нанесённой мечом Олафа, и эти заботы помогали пережить унижение.

Зрители молчали. Никто не верил своим глазам.

Судьи объявили Олафа-руса победителем, поздравили зрителей с завершением хольмганга, напомнили стороне Чёрных братьев о праве похоронить, наконец, останки Марви и потребовали уплатить хольмслаунс.

Небывалое свершилось. Адилс Непобедимый перестал быть непобедимым. Но как?!

– Вы не видели, как всё произошло, а я видел! Я видел и расскажу вам!

Флоси действительно увидел произошедшее лучше всех, потому что Олаф-рус отступал в его сторону, и за пару мгновений до финала оба поединщика развернулись к бродячему скальду боком, словно специально для того, чтобы тот не пропустил ключевого момента.

– Да, Адилс – великий боец, но Олаф-рус хитёр подобно волку, выбравшемуся из ямы. Он сумел обвести именитого противника! Адилс половину схваток закончил хольмслаунсом, потому что любил красивую победу, но не любил напрасную смерть, однако сегодня он не хотел видеть живого врага! Он охотился за сердцем, ногами и головой, но не трогал руки, потому что жаждал убить, а не покалечить! А Олаф-рус не забыл про руки! Его правый клинок двигался одновременно с левым, как будто был с ним одной плотью, одним стальным обоюдоострым телом! И стальная плоть левого клинка отбила удар вражьего меча, а стальная плоть правого разрубила живую плоть его хозяина! Оба меча двигались одновременно, но цели у них были разные! Один метился во вражий клинок, второй жаждал испить человечьей крови! Адилс успел ударить своим вторым мечом по руке, что обезручила его самого, но Олаф был начеку! Первый меч Адилса, выпав из поражённой руки, поцеловал камни, а второй лишь лизнул серебряную кольчугу русоволосого викинга и остался на сегодня голодным! Пусть будет уроком вам всем этот бой, и да не повторите вы никогда ошибок некогда непобедимого ауга!..

Далее Флоси заговорил стихами. Он читал то, что только что сложил, и поражался, насколько красивые строки рождает сегодня его разум.

Закончив, бродячий скальд в бессилии рухнул на колени и чуть не свалился с острова. Он ждал привычных криков восхищения, но вместо этого услышал:

– О, уважаемый Флоси! Что ты хотел нам сказать? Ты тряс руками, как колдун, и разевал рот, будто рыба на песке, столько времени, сколько нужно, чтобы сготовить вкусную похлёбку, но мы так ничего и не услышали! – крикнул один из недовольных слушателей.

– При чём здесь наш любимый Флоси?.. Не он, а Олаф-рус одолел сегодня Адилса Непобедимого! – крикнул другой, и тут же драккары затряслись от громких поздравлений человеку, совершившему небывалый поступок.

А Флоси, бывший некогда Среброголосым, только сейчас вспомнил, что лишился голоса. Он стоял на коленях перед морем, на котором качалось множество драккаров, и в уголках печальных глаз понемногу собирались маленькие капли. Никого из зрителей сейчас не интересовал сказитель, всех интересовал тот, кто удостоился его сказания.

Они как могли выражали своё восхищение. Большинство потеряло на ставках немало серебра, ибо предсказать, что в Срединном Мире найдётся человек, способный одолеть Адилса Непобедимого, не мог никто. Но что стоят потерянные деньги, когда на твоих глазах рождается легенда?

Олаф-рус принимал похвалы викингов равнодушно. Больше всего в жизни он жаждал попасть в легенду. В как можно большое количество легенд, потому что – какие бы басни не сочиняли недобросовестные люди – никто из смертных не знает точное количество мест в Валгалле, и может статься, что чертог Одина принимает уже не просто легендарных, а самых легендарных бойцов. И потому он был рад, хотя от восхищённых криков радость его почему-то не становилась сильнее.

Старик без имени воспринял то, что Адилс остался жить, на удивление спокойно. А Олаф, не дожидаясь, когда наниматель заберёт обещанное, сам сбросил кольчугу и отправил её в море. И лишь после этого позволил себе сесть на камни лицом к драккарам и довольно улыбнуться.

Там, на драккарах, его ждали десятки кольчуг. Олаф-рус знал, что не проиграет, и потому поставил на собственную победу. Поставил хоть и немного, но зато всё, что у него было. И так как в победу Адилса верило гораздо больше людей, чем в поражение, Олаф рассчитывал с этого хольмганга разжиться дорогими доспехами не только для себя, но и для гуляки Гальдерика, и для верных друзей.

Если бы он слышал, что хотел сказать Флоси, то только бы рассмеялся. Старый скальд был прав лишь наполовину. Олаф действительно рассчитывал одновременным движением двух мечей отбить удар Адилса и повредить не защищенное кольчугой предплечье. Но вот только этот приём мог и не пройти с таким бойцом, как непобедимый ауг. Адилс вполне мог успеть вторым мечом отрубить поразившую его руку.

Но Адилс не успел ни увести первую руку из-под удара, ни поразить второй Олафа-руса, он лишь скользнул лезвием второго меча по рукаву кольчуги. Олаф-рус ударил не только мечами, но и словом. Словом, которого никто, кроме двух поединщиков, не услышал. Словом, приведшим к совсем небольшому замешательству в действиях Адилса. Но этого замешательства хватило Олафу, чтобы выиграть поединок.

Десять лет назад Олаф случайно узнал тайну Адилса, что он с малолетства боится тритонов (верно, из-за рассказов о злых драконах). Тайна эта не выходила за пределы семьи Чёрных братьев, и со временем Адилсу стало легче её скрывать. В пять лет он падал при виде тритона в обморок, а в двенадцать только вскрикивал. Олаф-рус, которому уже до смерти надоело, что мальчик младше на год одерживает над ним победу в каждом эйнвинге, один раз применил новое знание, чтобы победить доселе непобедимого Чёрного брата. Он сказал это слово так тихо, что никто из свидетелей поединка ничего не услышал. Но Адилс слышал всё – и потому проиграл. Как настоящий воин, пусть и юный, он поблагодарил Олафа за урок, а через пару месяцев их племена стали жить в разных уголках Севера.

Олаф-рус, вступая на землю Гордого Острова, почти не сомневался, что слово «тритон» опять приведёт Адилса в замешательство. Страхи детства, они самые сильные и никуда не уходят. Они сидят в глубине человека и иногда всплывают в его снах. Став взрослым, человек смеётся над ними, но служит лжи, когда говорит, что больше не боится. Преодолевает страх – это да, а что не боится – это ложь.

Олаф-рус сомневался только в одном: насколько сильно будет замешательство двадцатидвухлетнего воина по сравнению с тем, что его соперник наблюдал, когда они оба были детьми?.. Хватит ли этого времени на то, чтобы повторить однажды получившееся десять лет назад?..

Окровавленное поле тьеснура стало ответом на поставленный вопрос.

А на драккарах не смолкал гул восхищённых зрителей. Даже не самый умный викинг понимал, что Гордый Остров видел самый великий хольмганг в своей истории. Разумеется, если забыть про то, как конунг варгов Кайниф сошёлся в жестоком поединке с ярлом бернов Нуганриком.

* * *

Драккары русов неслись домой. Викинги спешили достигнуть родных фиордов и легендарных островов прежде, чем настанет суровая зима – её суровое дыхание они почувствовали уже на следующий после хольмганга день.

Губы гребцов мечтали о добром вине, желудки о сочном мясе, а ноги о диких танцах. Русы жаждали пира во славу соплеменника, но имели на это право, лишь достигнув родины.

Вместе с их кораблями держал путь таинственный драккар старика без имени. И Флоси Среброголосый, и Гуннар Поединщик, и Эрик Одержимый не покинули его палубу. В землях русов старик без имени надеялся пересидеть зиму, Флоси найти хорошего колдуна, Гуннар – лекаря, а Эрик был просто приглашён в гости.

Как хольмгангеры они имели права не сидеть на вёслах и по справедливости отдыхали от тяжёлых поединков.

– Тварь! Жалкая тварь! Неужели так сложно перевязать рану? Чему тебя только учила твоя мать в твоей проклятой пустыне!

Гуннар попытался ударить рабыню, но тут же застонал от боли. Попытка стукнуть правой рукой принесла боль в левой ноге. Точнее в том, что когда-то было левой ногой.

Бывалый хольмгангер представлял собой печальное зрелище. Он сидел, прислонившись к бочке с солёной рыбой, и принимал заботу рабыни. Он ругал её последними словами и даже замахивался перевязанным кулаком, но не бил. И не только потому, что попытки поиграть в кулачного бойца приводили к новой боли. Что-что, а уж боль викинги терпеть всегда умели. Но боец из Страны Льдов прекрасно понимал, что сейчас полностью во власти той, которую тыкал ножом и пытался опрокинуть на спину. Опасная затея – довериться такой девушке, но принимать помощь щитоносца воин больше не хотел. После того, как Эгиль его так подвёл, Гуннар не считал беднягу за побратима.

– Если будешь дёргаться, ничего не выйдет! Ты можешь хоть немного посидеть спокойно? – сказала дочь пустыни на языке Империи с очень сильным акцентом.

Сейчас она говорила не как рабыня. Если бы не её внешность и одежда, их с Гуннаром можно было бы принять за капризного брата и суровую, но заботливую сестру.

Гуннар откинул голову и, пока девушка поправляла куски луба, охватившие сломанную ключицу, прошептал на языке, объединяющем их обоих:

– Ты ведь специально делаешь мне больно – мстишь за то, что я рвал на тебе платье и кровавил плоть? Признайся, грязная подстилка, ведь специально?..

Девушка смерила бывшего мучителя суровым взглядом и спокойно ответила:

– Отец любил говорить: больного льва только ишак лягнёт. Мой род не ишачий. Я дочь шейха.

Гуннар, насколько ему позволяли раны, засмеялся:

– Молот Тора! Я хотел развлечься с дочкой пустынного ярла! А те подстилки, чьи тела я, насытившись, бросил в пучину, они тоже знатных кровей?

– Это были мои сёстры, – не дрогнув бровью, сообщила дочь шейха.

Гуннар вздрогнул, оттолкнул девушку и испуганно схватился за нож. Девушка усмехнулась и стала готовить новую повязку, словно ничего не произошло.

Искалеченный хольмгангер медленно положил нож рядом с собой и осторожно подставил голову. Девушка быстро сняла старую повязку и стала перематывать раненый лоб заново. Пока она это делала, Гуннар постоянно косил взглядом то на нож, то на её спокойные глаза:

– Даже и не думай, – попытался он угрожать.

Девушка ничего не ответила.

– Эй ты, пустынная колючка! Почему ты не отвечаешь на слова своего господина? Клянусь Тором, я научу тебя почтению! – крикнул Эгиль и бросился к рабыне с поднятым кулаком.

И широкое лезвие острого сакса чуть не пронзило ему ногу.

– Не смей её трогать, жалкий пёс! Я теперь калека, но даже у калеки хватит сил метнуть нож! Посмеешь её тронуть или на неё тявкнуть, клянусь Тором, ты будешь тявкать в стране, которой правит злая Хель – наполовину женщина, наполовину мертвец! – заорал Гуннар Поединщик.

– Зачем ты так, брат?.. – примирительным тоном сказал Эгиль. – Зачем принимаешь заботу этой презренной рабыни, которая испытывает к тебе не больше почтения, чем ты к ней, когда у тебя есть побратим?

– У меня нет побратима! Сколько раз тебе повторять: у меня нет побратима! Да, когда-то мы смешали с тобой кровь. Но та кровь уже вытекла через мою обрубленную ногу! Не смей подходить ни к девушке, ни ко мне, если хочешь жить! – зло ответил Гуннар.

Эгиль опустил плечи и тяжело сел прямо на палубу.

– Теперь нога, – сказала девушка, закрепляя узелок на лбу.

– Нет! Это самая опасная рана и для неё нужны свежие руки! Отдохни и выпей вина, – ответил раненый викинг и крикнул, обращаясь к бывшему побратиму: – Эй, ты, мерзавец! Верни немедля ту флягу, что сберегла покойница-мать для меня и моего лучшего друга!

Эгиль не глядя, бросил красивую флягу красивой девушке. Поймав, дочь шейха поставила её на палубу.

– Почему ты не пьёшь? – поинтересовался Гуннар. – Это очень ценное вино. Мы, викинги Страны Льдов, пьём его только с лучшими друзьями,

– Владыка Неба и Земли мне запрещает, – ответила дочь пустыни.

– Глупый бог, – авторитетно сказал викинг и замолчал.

– Ты постоянно дёргаешь шеей. Ты привык к тому, чтобы борода росла, а шея была гладкой. Тебе нельзя дёргать шеей, повязка спадёт, – заметила дочь пустыни.

Гуннар задрожал, когда после этих слов она осторожно взяла в руки нож. Эгиль с готовностью вскочил и взглядом попросил бывшего побратима разрешения стать брадобреем. Некоторое время раненый викинг колебался между ненавистью к тому, кого считал предателем, и страхом за собственную жизнь, но победила ненависть. Точнее, гордость, замешанная на ненависти.

Гуннар с вызовом подставил небритое горло ножу девушки, с чьими сёстрами вначале развлекался, а потом убил.

Это была настоящая пытка. Гуннар ждал каждое мгновение того, что рабыня вспорет ему горло, и одновременно старался выглядеть бесстрашным перед пытливым взором бывшего побратима. Это напряжение сломало его сильнее, чем раны хольмганга.

Тёплые тонкие ручейки потекли из закрытых глаз, и искалеченный викинг зашептал странные для себя фразы, делая между ними большие паузы:

– Не убивай. Сёстёр не вернуть. Не вернуть, а вот ты умрёшь. Убьёшь меня – Эгиль убьёт тебя. Я должен вернуть тебя старику. Но я не верну. Я отдам ему серебро. У меня никого дома нет. Мать умерла год назад. Отец раньше. Братья тоже. Никого из рода не осталось. Поезжай со мной. У меня нет жены. Какая свободная женщина стерпит того, кто дня не проживёт без новой рабыни?.. Никого. Никого нет в Стране Льдов. Там тебя будут ждать большие деньги. Они будут твоими. Поначалу тебе, дочери пустыни, будет тяжело в Стране Льдов, но люди ко всему привыкают. Поезжай, пожалуйста. Пойми: сестёр всё равно не вернуть.

Гуннар шептал и не верил, что это его слова. А девушка спокойными уверенными движениями – видимо, её отец не доверял брадобреям – счищала с дрожащего горла волосы, и, казалось, что вместе с ними уходит нечто мерзкое с сердца бывшего хольмгангера. Сейчас раненый викинг больше всего в жизни хотел вернуться по реке времени немного назад, чтобы сорвать похоть и злость на ком угодно, но не на сёстрах этой девушки. Если бы она начала на него кричать, обвинять в том, что он чудовище, готовое убивать за деньги и мучать до смерти ради собственного удовольствия, ему было бы легче. Даже если бы попыталась вспороть ему горло, было бы легче. Но она молчала, и чем сильнее давил горлом на нож раненый викинг, тем мягче совершала ритуал бритья пленная девушка.

Но повязку она всё-таки догадалась натянуть убийце своих сестёр на глаза, чтобы никто из окружающих не увидел позорных для воина слёз.

Но окружающие, за исключением Эгиля, были заняты: кто – отдыхом, кто – сном, а кто – борьбой с волнами. А Эрик ещё и не понимал речь Империи.

– …егда жалел о том, что не знаю этого языка, – сказал молодой берсеркер, рассматривая шахматную доску.

Набор для игры был трофеем из страны Шарлеманя. Белые фигурки изображали армию покойного императора, а чёрные – саксов Большой Земли. В отличие от саксов Большого Острова, эти племена были очень воинственны. Они сражались против Шарлеманя двадцать лет и потом ещё не раз восставали против его владычества.

– Зато ты неплохо владеешь языком шахмат, – ответил Олаф-рус, сделав ход.

Эрик пожал плечами.

– Да, игра хороша. Последний трус может вообразить себя конунгом, сидя за чёрно-белой доской. Тебя, кстати, ждёт скорое поражение, если ты не начнёшь рассуждать более здраво. И можешь думать сколько хочешь времени, я, наверное, немного полежу.

Эрику было нехорошо. Рассудительный, приятный в общении человек понемногу покидал его душу. С каждым часом без шалой травы или безумных грибов глаза дата-берсеркера становились всё более и более пустыми. Олаф знал, что вскоре его новый друг перестанет интересоваться жизнью совсем. До нового приёма волшебных трав. Тогда он уйдёт в забвение, а, проснувшись, будет самым лучшим товарищем в любом достойном занятии до тех пор, пока тело снова не потребует увести душу в страну неземных грёз.

Молодой берсеркер выглядел едва ли не старше Флоси, разменявшего полвека. Он отошёл в сторону, лёг на палубу, уставившись неподвижным взглядом в осеннее небо, и когда племянник заканючил разрешения закончить партию, равнодушно махнул рукой.

– Ну, Олаф-рус, держись! Дядя научил меня играть в шахматы раньше, чем рубиться секирой! – Юный дат с нетерпением ждал хода противника, похлопывая уцелевшей рукой себя по колену. Вчера он плакал и проклинал судьбу, а сегодня уже радовался жизни.

Олаф с улыбкой вспомнил себя в шестнадцать лет и сказал:

– Играть такую мудрёную партию с учеником самого Эрика Одержимого тяжело. Я должен немного перекусить.

– Перекусывай быстрее!

– А ты?

– А я буду завтракать твоими фигурами!

Олаф откинулся назад, извлёк из сумки вяленое мясо и стал его жевать, поглядывая на юного дата, охваченного задором борьбы. Он видел одновременно и его лицо с закушенной от нетерпения губой, и фигуру его дяди – человека, которого жизнь интересовала всё меньше и меньше.

– Проклятие! – Флоси с раздражением отбросил тонкий плоский камень, наполовину заполненный мелким почерком, к груде уже исписанных. – Почему боги дали северянам рунное письмо, но не дали знаний, как записывать музыку? Не удивлюсь, если в итоге, знание о том, что скальды использовали лиру и тагельхарпу, затеряется, и потомки будут считать, что мы читали свои стихи без музыки. А-а-а, все проклятия Митгарда на мою голову!.. Ну, положим, что именно надо играть на струнах я им покажу, а как объяснить с таким горлом, где нужно петь соловьём, а где рычать медведем?!

К нему уже вернулся голос, но назвать его серебряным нельзя было даже после бочки крепкого пива.

– Слово, остаётся слово. Когда не можешь спеть, а только записать, нужно тщательней подбирать слова, рус! – прохрипел он в сторону Олафа. – О чём петь мне скажут боги, а вот искать достойные слова я должен сам. Искать в нашем общем языке или в том, что родной для меня, вводить в употреблении новые словечки из языка Империи или страны Шарлеманя. Я знаю много слов, очень много, рус, но к этому хольмгангу они все не подходят.

Олафу было жаль бродячего скальда. Для Гуннара Поединщика это был последний хольмганг в жизни, а для Флоси, если будет и дальше трудиться с таким же плохим настроением, последняя сага.

Чтобы отвлечься, он развязал один из мешочков с выигранным серебром, отделил монетку и стал подбрасывать её пальцем и ловить ладонью.

– Олаф, послушай, что вышло, – сказал Флоси и подсел поближе с несколькими рунными камнями в подоле рубахи.

Теперь, когда голос Флоси перестал быть серебряным, только Олаф-рус готов был его слушать. Да ещё Эрик Одержимый, если не пребывал в тоске по шалым травам, и, как ни странно, Гуннар Поединщик. Искалеченный хольмгангер не проявлял больше никакой агрессии по отношению к бродячему скальду. Хотел он этого или нет, но события на Гордом Острове связали всех, кто достал оружие против Чёрных братьев, узами крепкими как цепь, что держит волка Фенрира.

Но скальда, разумеется, интересовал больше такой слушатель, как Олаф-рус, а не Гуннар Поединщик.

Флоси начал читать новую сагу. Как и положено, он вначале рассказал о Чёрных братьях, какими славными воинами они были. Поведал о доблести и своего обидчика Ваги Острослова, и Марви Человека-горы, несмотря на недовольную физиономию юного дата с одной рукой. И когда скальд дошёл до подвигов Адилса Непобедимого, саге помешал старик без имени. Наниматель, со дня хольмганга не сказавший наёмникам ни слова, пришёл в настоящую ярость. Он подскочил к Флоси и выбросил его рунные камни в море.

Бродячий скальд от удивления не смог произнести ни слова. Да что и говорить, обомлели все, кто присутствовал на палубе.

– Доблестный Марви? Доблестный Ваги? Доблестный Торальф?! Может, ты мне ещё расскажешь про доблестного Адилса?! Ты, лживый певец!

Затем обезумевший старик обратился к Олафу.

– Что?.. Считаешь денежки?.. Доволен, что обманул старого человека?! Так я тебе сейчас покажу, что такое настоящее удовольствие!

И прежде чем Олаф пришёл в себя, большая часть его денег отправилась за рунными камнями Флоси.

– Вот это настоящее удовольствие! Вот теперь я по-настоящему доволен! А ты?.. Ты, кажется, недоволен, подлый рус?.. Может, если укоротить ножиком твои молоденькие усики, у тебя поднимется настроение?.. Я могу это устроить! А заодно отхватить часть твоей верхней губы! Чтоб не смеялся над старым человеком!

Олаф терпел глумление молча. Холодные лезвия саксов упёрлись в его бока, а суставы ныли в болевых захватах. Викинги старика покинули места гребцов и направили оружие на всех, кто не относился к их команде.

Юный дат, бродячий скальд и молодой рус были скручены и прижаты к палубе. Эгиль сидел в той же позе, в какой и был, только окружённый тремя воинами с обнажёнными мечами. Дочь шейха от испуга прижалась к Гуннару, и калека готовился её защищать, как родную сестру или любимую жену. Эрик приподнялся на локте, недоумённо посмотрел вокруг и взялся за пояс с травами берсеркера.

– Даже и не думай, дат! Ты единственный среди этих подлецов, кого я уважаю! Не заставляй меня принимать на твой счёт меры! Меры, каких я бы не хотел! – повелительным тоном заявил старик, ткнув в Эрика пальцем.

– Русь и копья!!! – крикнул Олаф, воспользовавшись тем, что внимание вражьих викингов отвлечено на берсеркера.

В то же мгновение его ещё сильнее скрутили и больно ткнули ножом. Но дело было сделано. Корабли русов развернулись в сторону странного драккара и стали окружать его, как акулы обречённого пловца.

– Жалкий обманщик и лживый скальд! Я вас отучу лгать! Клянусь вашими богами, что отучу! – кричал старик, словно не замечая, что со всех сторон к нему движутся драккары, полные русов, готовых убивать.

– Мы уважаем тебя, но твоё поведение недостойно честного викинга. – попытался предотвратить кровопролитие Флоси.

– Молчать! – перебил старик.

Он подскочил к бродячему скальду и, обхватив его подбородок пальцами, с презрением сказал:

– Глупец, из меня такой же викинг, как из тебя хазарский каган!

Затем старик бросился к Гуннару. Он вырвал рабыню из его объятий и крикнул:

– Я подарил пустынных девочек самому жестокому развратнику не для того, чтобы, замучив двоих, он ворковал с третьей! Ты не выполнил обещания и должен вернуть задаток! Тех двоих я прощаю, но для этой найду хозяина погрубее!

– Нет! Возьми серебро, возьми золото! – не своим голосом крикнул Гуннар и попытался схватить старика за ногу.

Старик легко оттолкнул его пинком, и тогда девушка укусила его за руку.

– Шлюха! Он порвал в клочья твоих сестёр, а ты за него заступаешься?!

Вырвав предплечье из её зубов, старик ткнул рабыню кулаком в живот. Рабыня, ловя воздух ртом, рухнула как подкошенная, и Гуннар Поединщик не успел заступиться за неё, потому что новый удар врага выбил из его руки нож. Затем старик наклонился к Гуннару и, взявшись за переломанную ключицу, стал давить на неё, шепча:

– И как ты посмел предлагать мне серебро?! Мне, который готов был тебе заплатить баснословную сумму за смерть Торальфа?.. Ты, дерьмо северное, будешь отвечать или нет?..

Гуннар мужественно терпел боль и смотрел не на старика, а на несчастную девушку. Его бывший побратим сумел вытащить из ножен клинок, но тут же упал, сражённый ударом навершия меча в затылок. Когда ему удалось встать, старик без имени был уже рядом. Он лягнул шатающегося викинга в пах и сказал:

– А ты как смеешь выступать против того, кто воевал тогда, когда тебя ещё не носила под сердцем твоя грязная мать?!

– Эй, старик! Нам плевать на тех, кого ты бьёшь ногами, но твои люди держат нашего соплеменника! Или отпусти его, или узнаешь, что такое гнев русов! – донеслось с одного из драккаров.

– Забирайте их всех! Мне не нужна песья кровь на моём корабле! – прорычал старик и повернулся лицом к морю.

Воины осторожно отпустили тех, кого держали. А старик без имени успокоился так же внезапно, как и пришёл в ярость. Сейчас, не поворачиваясь к бывшим наёмникам лицом, он говорил самым сдержанным тоном:

– Доблестные воины. Хм. Доблестные воины? Это вы Чёрных братьев называете доблестными воинами? Ты лживый и грязный человек, скальд из племени свейнов, если посмел назвать Чёрных братьев доблестными воинами. Или, может, мы, по-разному понимаем слово «доблесть»?.. А?..

Долго держать старику спокойствие не удалось. Когда он отвернулся от моря, по его лицу опять бежали громовые тучи. Эти тучи выстреливали в бывших наёмников молнии яростных слов и тут же проливались слёзным дождём на покрытые морщинами щёки.

– После смерти жены я остался один. Совсем один! Что я представлял собой без армии?.. Ничто! Если бы не семья. Я служил ещё деду нынешнего басилевса. Служил как проклятый, забыв о судьбе великого Велисария. Забыв, как в нашей стране государи относятся к тем, кто положил силы и молодость на служение Родине, когда они стареют. Стареют настолько, что не в состоянии держать в руках не то, что меча, ножа! Я не получил от нынешнего басилевса ничего. Ничего!!! Я должен был помирать нищим на паперти имперских храмов или поднять смуту, как один мой известный тёзка-словен, тоже из полководцев, но я отдавал стране кровь не чтобы ввергать её в ад междоусобной войны, и к счастью армия отнимает у человека здоровье, но дарит ему взамен настоящих друзей! Они, те, кому я спас некогда жизнь, готовы были обеспечить меня всем! Всем, но бывшему полководцу Империи Фоме Колисандру нужен был только достойный тихий дом для его семьи!

Никто не смел перебить Фому Колисандра. Сейчас с викингами говорил не язык бывшего полководца Империи. С ними говорила его измученная, истерзанная переживаниями душа.

– Нынешний басилевс это… это настолько подозрительный и лживый… насколько глупый и тщеславный человек! Чем бороться с еретиками и искать заговорщиков, он бы лучше обратил внимание на дипломатию!.. Дипломатия – вот и всё, что должно заботить настоящего государя! Те императоры, что сделали Вечный город великим, понимали это… Те, кто не понимали, обрекли на гибель под топорами варваров!.. Я не любил шумный стольный град и его окрестности. Я поселился на южной границе Империи убеждённый в том, что дипломатический щит встал навечно между детьми пустыни и нашими народами. Но глупость государя способна разрушить любые труды его предшественников!.. Моя жена была похищена. Подло похищена вместе со многими другими женщинами шейхом Абул-Масухаром и обречена на муки в гаремах халифата! Я узнал его имя, но не стал мстить. Я боялся поссорить Империю с детьми пустыни окончательно. Я опять думал о стране и потому простил его, как прощал обидчиков Мессия! И удалился с детьми на север.

Старик стал в сильном волнении расхаживать по палубе.

– Доблесть!.. Ха! Доблесть!.. Я как никто знаю, что такое война! Мои воины были далеки от херувимов. Если город оказывал сопротивление, я с трудом мог остановить грабежи и убийства. Но мои солдаты не убивали детей! Они были раздражены сопротивлением мужчин и потому убивали! Бывало, что брали силой женщин. Бывало, что грабили дома. Но детей мои солдаты не трогали! А вы – другое дело! Вы-то встречали Чёрных братьев звоном оружия и громкими рукоплесканиями! Для вас убивать детей всё равно, что давить ягоды!

Фома Коллисандр ненавидящим взглядом обвёл молчащих наёмников.

– Я воин от рождения! И видел столько войн, сколько вам и не снилось! Но я до сих пор не представляю, что такое убить ребёнка! И когда мой презренный коллега полководец Юлий Тинкинвар уронил честь Империи, истребив в Войну Семи Царей два племени вместе с малыми детьми, басилевс не отказал ему в награде, но жители стольного града забросали его повозку камнями по дороге к ипподрому. Забросали, наплевав на корпус «бессмертных», что готов был напустить на них басилевс. И верховный жрец Мессии проклял Тинкивара, наплевав на мнение императора, а мы, честные полководцы, отказывались разговаривать с ним!.. Везде есть злодеи, что способны убивать детей, но везде их проклянёт большинство!.. Но только не у северных народов! Как я понял, милый скальд, у вас это доблесть! Это доблесть, Флоси?! Убить четырёх малышей, один из которых даже не умел ходить, это доблесть?!..

Фома тяжело сел. Слёзы больше не лились из его глаз, а голос стал тише. Но не потому, что он успокоился. Просто у него уже не было сил ни плакать, ни кричать. Он говорил, закрыв глаза. Говорил очень-очень тихо, но его слышали все. И только в самом конце повысил тон.

– Клянусь крестом Мессии, если бы я там был, то Чёрные братья умылись бы кровью, но не получили моих сыновей. Но меня там не было, а он там был. Он отчаянный трус, но верный слуга. Он видел всё. Как несколько странных викингов со смуглым лицом и угольками вместо глаз издевались над каждым из моих мальчиков. Он плохо знал ваши языки и понял только одно: все называли этих воинов Чёрными братьями. Самый младший из них едва достигал шестнадцати лет. И именно он разбил о камни голову моего маленького мальчика. Самый юный Чёрный брат убил самого маленького из моих сыновей и при этом смеялся, как ребёнок. Он… держал его за ноги и бил головой о камни… Бил и смеялся!.. Бил и смеялся!.. Смеялся и бил!.. Бил как игрушку и смеялся как ребёнок!.. Бил ребёнка головой об камни и смеялся сам, как ребёнок!.. Клянусь Мессией, я не хотел мстить… Я простил жену, но сыновей.

За старика договорил Олаф-рус.

– Ненависть к убийцам сына всколыхнула старую обиду за похищение жены. И ты решил убить двух кабанов одним броском копья. Но вначале ты достал деньги. Очень много денег. В армии ты много кому спас жизнь и потому без труда нашёл золото на то, что задумал. Тебе нужны были не только деньги, но и люди. И вновь явило помощь армейское прошлое. Твой букелларий состоял из викингов, столько времени проведших в Империи, что они стали больше имперцами, чем тем, кем они родились. Они приняли за бога Мессию, но настоящим богом для них был ты. А может статься, что это были не совсем викинги. Может быть, это были дети викингов, принявших подданство басилевса.

Глаза старика оставались закрытыми, но лицо не осталось равнодушным к тому, что говорил проницательный рус.

– … всегда любил родину больше жизни. Ты не захотел затевать войну. Ты готовил эту месть много лет. Ты изучил наши обычаи и нашёл в них возможность умертвить обидчиков, не поссорив Империю с северными племенами. Ты проник в наш земли в нашем обличье и стал собирать бойцов на свой хольмганг. С собой ты привёз трёх дочерей Абул-Масухара, похищенных твоими людьми в отместку за участь, что Абул-Масухар уготовил твоей жене. Ты выждал момент. Ты дождался, когда похищение этих девушек ничего не изменит в отношениях между родиной, которую ты так любишь, и детьми пустыни. Вероятно.

Олаф-рус сделал паузу.

– Потомок волхвов! – в суеверном ужасе зашептали на кораблях русов, и даже викинги странного драккара испугались и на всякий случай сжали кресты Мессии, висевшие под одеждой.

А Олаф-рус закончил речь.

– … вероятно, ты дождался момента, когда в прошлом грозное имя Абул-Масухара перестало что-либо значить для детей пустыни.

Старик долго молчал. Молчали и наёмники, и викинги странного драккара, и мало что понимавшие русы на соседних кораблях. Только Гуннар Поединщик шёпотом переводил дочери шейха, что сказал на общем языке северных народов тот, кто её похитил.

Наконец Фома Колисандр открыл глаза и засмеялся. Он вскочил, посмотрел безумным взглядом в лицо Олафа и вкрадчивым шёпотом спросил:

– Как это у тебя получается, рус?.. Я не верю в ваших северных волхвов! Я верю только в трёх волхвов, что посещали колыбельную Мессии.

Старик приблизил губы к самому уху Олафа.

– Ты ведь всё знал с самого начала. Как ты догадался?.. Только не говори про дар предков. На свете есть только один бог и есть отдавший жизнь за наши грехи сын его, а ещё есть дух святой, что носится над грешною нашей землей! И нет ни Тора, ни Одина, ни Браги. Всё это выдумки! Выдумки и потому ответь правду: как ты догадался обо всём?!..

Олаф-рус мог бы начать с того, как Фома назвал секиру змеёй. Объяснить, что тот, кто рождён в земле викингов, не забывает никогда, что у секир ведьмин характер, а копья ведут происхождение от змей. Но вместо этого он отстранил бывшего полководца и тихо сказал:

– Мессия – великий бог, если в него веришь ты, великий человек, что замыслил великую месть и подарил нам великий хольмганг. Но мои боги не хуже, потому что в них верю я – победитель великого хольмганга. Давай ты не будешь оскорблять моих богов, а я не трону твоего.

Старик ничего не ответил проницательному викингу. Да и что он мог сказать?.. Всё, что не успела прорыдать его раненая душа, договорил Олаф-рус.

Но если Фоме Колисандру было сказать действительно нечего, то среди его наёмников имелся один оскорблённый скальд.

– История твоя печальна, а месть достойна восхищения, но ты зря назвал лжецом Флоси Среброголосого.

Кто-то засмеялся, услышав, как немолодой викинг с голосом, похожим на скрип телеги, назвал себя Среброголосым, но одного сурового взгляда из-под наполовину седых бровей было достаточно, чтобы смех смолк.

– Никакой доблести в том, чтобы убивать малышей нет, в этом мы ничем не отличаемся от жителей Империи, сколько бы зла не выливали на нас лживые путешественники. О стариках и женщинах – это отдельная сага, но клянусь песнями карелов, что когда встретил свейна, который выпустил кишки маленькому рабу, то заставил его давиться собственной печенью, забыв про то, что он мой соплеменник. Запомни, Фома. Если Флоси Среброголосый назвал кого-то доблестным воином, значит, так оно и есть. Значит, на его доблести нет пятен, о которых рассказал ты. Даже подлый нитинг Ваги когда-то был злоязыким, но славным воином и заслужил право появиться в трёх моих песнях. Сказитель не имеет права лгать, потому что по его песням люди учатся жить и понимают, ради чего стоит умереть. Флоси Среброголосый, клянусь отцом всех поэтов, не сочинил ни одной лживой саги! Чёрные братья появлялись в трёх его сказаниях и появятся в четвертом, не смотря на то, что один из них оказался нитингом и неблагодарной тварью, потому что они этого достойны!

Брови Фомы Колисандра резко опустились вниз, а верхние уголки губ поползли вверх. Казалось, что сейчас он, как дикий зверь, бросится на дерзкого поэта и обглодает ему лицо.

– Ты хочешь сказать, что мой слуга солгал?.. Что солгали десятки уцелевших свидетелей Набега Двухсот Драккаров?.. Или, может, мне приснилось, что шесть лет назад двести драккаров налетели на берега окраин Империи и, ограбив их, ушли прежде, чем басилевс поднял в погоню флот?..

Сыновья викингов, осевших в Империи, положили ладони на рукояти мечей, и русы в ответ изготовили копья для броска. Но кровопролития не произошло.

– Может быть, это были другие Чёрные братья?.. Не те, что родились в племени аугов. Ведь ты же не знал их имён до того, как приехал сюда? – осторожно предположил Флоси.

Фома чуть было не ударил его, но что-то ему помешало. В глаза старика вернулся разум, а потом пришли сомнения.

– Что за глупость ты бормочешь, скальд?! Разве могут быть ещё викинги с такой странной внешностью?

– Ха-ха-ха! Не могут!.. – зло засмеялся Гуннар Поединщик. – Верно, ты очень торопился с местью, раз вцепился в первых попавшихся тебе Чёрных братьев, как акула, глотающаявсё, что встретит на голодный желудок. Раз не поинтересовался: а не носит ли кто-нибудь ещё такое же прозвище? В том набеге участвовали хирды разных племён. И в каждом нашёлся хоть один воин, что сделал пленницу не рабыней, а женой, потому что женщины того народа способны свести с ума самого здравого мужчину – я знаю, что говорю. Только в Стране Льдов дюжины две или три стариков, чьих сыновей зовут Чёрные братья! Другое дело, что все они не такие известные люди, как Адилс Непобедимый и его родичи. Многие известны на Севере не больше, чем в жарких странах – герои наших саг. Неудивительно, что тебе называли не вечно-загорелых жителей моей родины, а Адилса, Марви, Ваги и Торальфа, когда ты расспрашивал о Чёрных братьях. Если ты вообще спрашивал, а не принял за обидчиков родной семьи, смуглых воинов первого же попавшегося племени! Если это так, то ты, Фома Колисандр, не умнее, чем покойный Человек-гора!

Гуннар сделал паузу, отпил вина и сказал уже спокойнее, не сводя глаз с сидящей рядом дочери шейха.

– Раньше ты был умнее, полководец Фома. Я слышал о тебе, когда служил в Империи, хотя мы ни разу не встречались. Ещё до моего рождения, вроде бы как тебе прочили славу Ксандра Великого – знаменитого полководца Вечного города. Но даже дети знают, что в ряды верховных стратегов Империи прорываются не те командиры, что умеют хорошо воевать, а те, кто умеют низко кланяться.

Даже не посещавшие школы грамматиков дети фиордов от своих поживших в Империи отцов и дядей знают, что Ксандр Великий не имел никакого отношения к легионерам Вечного Города. Гуннар Поединщик в очередной раз с умным видом сказал полную глупость, и не будь полководец Фома так взволнован, он бы непременно ткнул зазнавшегося невежду как нашкодившего щенка в лужу. Но сейчас Фоме было не до того.

– Подлый лжец! Ты лжёшь, Гуннар Поединщик! Я слышал о тебе ещё в Империи, хоть и ни разу не встречал. Мы вместе бились с врагами моей страны, но каждый раз в разных отрядах. Так вот, подлый хольмгангер, тебе можно было верить, когда ты мог ценой сломанных рёбер отрубить хобот царскому слону, а с тех пор, как ты стал главным развратником Страны Льдов, верить твоим словам – всё равно, что обещаниям басилевса! Ты говоришь это нарочно, чтобы обидеть меня, подлый Поединщик!

– Думай, что хочешь, – махнул на него рукой Гуннар и попытался дотянуться до погружённой в свои мысли девушки, чтобы погладить её волосы, но боль заставила его откинуться обратно.

– Думай, что хочешь?! – завизжал от гнева Фома Колисандр и затряс руками. – Ещё одно лживое слово, и я отрублю твой поганый язык!

– Язык Гуннара не самый правдивый в Стране Льдов, но сейчас, о Фома Полководец, он был искренен, как не знавший отцовского гнева ребёнок. В земле свейнов тоже есть Чёрные братья, – учтиво прохрипел Флоси Среброголосый.

– Ха, земля свейнов! Можно подумать, даты не принимали участия в том набеге! – недовольно буркнул племянник Эрика Одержимого.

В глазах Фомы Колисандра блуждало всё больше и больше сомнений, а потом их сменил страх.

– Нет! Нет! Нет! Молчите! Молчите все! Вы все заодно, северные лжецы! – крикнул он, в истерике топая ногами. – Даже если Чёрных братьев и много, то не все они принимали участие в Набеге Двухсот Драккаров шесть лет назад!

– Ха! Не все, – усмехнулся кто-то на соседнем драккаре, – да только с нашего фиорда их было девять человек из двух родов. Правда, все они такие бездарные воины, что заведи кто-нибудь со мной разговор о Чёрных братьях, я бы тоже вспомнил Адилса и его родичей, а не наших смуглокожих воинов.

Никогда за все двадцать три года жизни Олаф-рус не видел такого страха, какой сейчас изуродовал лицо Фомы Колисандра. А когда Флоси Среброголосый, немного подумав, вспомнил подробности Набега Двухсот Драккаров, то и без того старый полководец в одночасье потерял ещё четверть века жизни.

– Как называлось селение, где жила твоя семья? – спросил бродячий скальд.

– Т-т-т-тог-г-галополь, – дрожащим голосом ответил отставной полководец. – Я жил в ег-г-го окрестностях.

– Тогалополь. Тогалополь. Ах, да! С него взяли кровавую дань драккары конунга Горви Злого. Горви Злой чем-то разгневал доброго вана Ньерда, и владыка морей забрал его корабли вместе со всеми воинами за два дня пути до родных фиордов. А драккары аугов грабили посёлки гораздо севернее Тогалополя. И то больше не грабили, а прикрывали остальных викингов от возможного ответа имперского флота. Но всё обошлось, басилевс опять опоздал.

– Всё обошлось? – с болью в голосе спросил Фома и медленно сел на палубу.

Молчание было долгим. Наконец, отставной полководец спросил молодого руса:

– Олаф, ведь ты всё знал. Знал, кто я такой и чего хочу от Чёрных братьев. Почему ты мне не сказал, что это могли быть другие Чёрные братья?.. Почему ты мне не сказал, что не все Черные братья черны душой?!

Олаф-рус пожал плечами.

– Если ты сам не допускал такой мысли, то как мог её допустить я?..

– Не притворяйся, у тебя ведь было такое предположение.

Да, было. Не предположение, а полная уверенность. Потому что Олаф знал, на что способны, а на что не способны Адилс и его родичи.

Способны они были на многое. И Марви, которому упоение собственной силой разрывало порой душу. И Ваги, считающий в глубине сердца всех людей, кроме себя, братьев и Гарви Немого, не стоящими никакого внимания. И Торальф, который не умел прощать и всегда карал смертью оскорбление, даже если его оскорбили в пылу гнева и потом принесли извинения.

Но каждый раз нежелание остаться в сагах в чёрном свете заставляло Чёрных братьев смирять подлых змей своей натуры и останавливаться в одном шаге от поступков, за которые мстят не одному человеку, а всему роду. Такими Марви, Ваги и Торальфа знал Олаф мальчиком, и такими они остались, когда он повзрослел.

Поначалу он предполагал, что могли найтись поступки, за которые Чёрным братьям племени аугов было не стыдно послать вызов, но потом понял, что ошибся – никто из них не изменился.

Что касается Адилса, то он не мог совершить позорный поступок даже в страшном сне. Точно так же, как и воспитавший его покойный Атли – самый старший из Чёрных братьев.

Но Олаф ничего не сказал, потому что тогда бы.

– … состоялся Великий Хольмганг! Даже если Флоси Среброголосый не закончит сагу, то этот хольмганг не забудут никогда! Может статься, из истории сотрутся имена их противников, но навек останутся имена Чёрных братьев!

Фома Колисандр молчал. Зато русы не могли сдержать восхищения поступком Олафа.

– Ура нашему славному воину! Благодаря его молчанию достойные воины попадут после смерти в достойный чертог, а не в страну злой Хель! – гудели драккары.

А Олаф-рус был горд собой. Те три саги, которые Флоси сложил о Чёрных братьях, являлись не лучшими в списке сказителя. Их скоро бы забыли. Другое дело та, в которой он расскажет потомкам о Великом Хольмганге.

Не приди на помощь Адилсу и его родичам Фома Колисандр со своей местью и Олаф-рус со своим молчанием, неизвестно попали бы после смерти эти воины в Валгаллу. Марви и Ваги всё больше внимания уделяли семье и забывали о походах. Торальф Ловкий умел хорошо сражаться, но не умел выбирать удачливых конунгов и потому его набеги были из тех, которые хочется побыстрее забыть. Да ещё и если вспомнить, сколько викингов носят то же прозвище «Чёрные братья», то шансы вечно-загорелых аугов прославиться в веках таяли, как весенний снег.

Олафу-русу было плевать на то, попадут ли в Валгаллу Марви, Ваги и Торальф, но он не хотел, чтобы чертога Одина избежал Адилс. Слава, которую лучший обоерукий мечник аугов стяжал в хольмгангах хороша, но для конунга Асгарда могла оказаться недостаточна.

Олаф знал, что в походах дети взрослеют быстрее. Он участвовал во многих набегах, Адилс – в одном. Поэтому Олаф считал, что Адилс ещё не совсем вырос и, значит, не поймёт его и будет мстить, как только заживёт рука. Вот только вначале Адилсу нужно вернуть уверенность в себе. На это потребуется не один хольмганг. А потом Олаф-рус уедет в самое достойное место Митгарда для человека, ищущего славу. В Империю. И если гонимый жаждой мести Адилс последует за ним, то тем лучше для него.

Но Фома Колисандр думал по-другому.

– Нет!!! – крикнул он и стал клочьями рвать седые волосы и царапать морщинистое лицо.

Его гребцы повисли ему на руках. Отставной полководец вырывался и кричал неизвестно кому полным страха, боли и запоздалого раскаяния голосом.

– Нет!!! Нет никакой вашей Валгаллы и никакого вашего Одина, глупые викинги! Есть суровый суд того, кто создал этот свет! Он ждёт после смерти каждого и не загубленными душами хвалятся на нём люди! Создатель простит солдата, который вынужден убивать, простит мирного человека, который убивал, защищая семью, но не простит того, кто убивал из мести! Потому что ЕМУ отмщение, и ОН воздаст! А я решил отмстить сам! Я знал, что Он будет после смерти судить меня той же мерой, что судил я! Но я верил, что Мессия за меня заступиться перед своим отцом, если это будут те, кто никаким раскаянием не получит рая! А что я теперь скажу Ему?! Кто-то из жрецов учит, что вы все язычники, а значит, злодеи, и убивать вас угодно Мессии. Но я-то знаю, что это чушь, потому что за полвека в армии перевидал викингов больше, чем они прочитали священных книг! Я знал это, потому что видел среди вас настоящих людей! Неужели Мессия бы не простил нечестивых заблуждений тому же Эрику Достойному – гвардейцу, что спас целый город ценой своей гибели?!..

Страшен был крик Фомы Колисандра, и никто не смел перебить его, хоть и непонятна была печаль старого полководца тем, кто верит в Тора и его молот.

– Я убийца! Я убил много людей, но убийцей не был, потому что был солдатом! А теперь я убийца! Будь ты проклят Олаф-рус со своим молчанием! Будьте вы все прокляты со своей тупой ненормальной логикой! Пустите меня! Я не стану себе ничего делать! Мне и так предстоят сорок посмертных мук за убийство невинных людей, чтобы я добавлял столько же за то, что убью себя!

Имперские викинги отпустили несчастного командира и отошли в сторону. Плачущий, как ребёнок, старик уткнулся лицом в собственные колени. Он ещё не знал, что испытания на сегодня не закончены. Что участь его ещё страшнее, чем он представлял.

– Старый шакал! Как ты. – крикнула с обидой девушка пустыни и бросилась на Фому Колисандра с кулаками.

Викинги Империи успели её схватить. Девушка пыталась вырваться, горько плакала и от волнения говорила на родном языке. Флоси Среброголосый переводил:

– Она говорит, что всё это время не могла понять, за что её сестёр похитили. Говорит, что пострадала ни за что. Ты решил, что именно её отец виновен в твоих бедах, но она клянётся, что род Абул-Масухара никогда не занимался набегами. Что некогда в пустыне было столько ненавистников её отца, что вместе им хватало денег нанять разбойников, выступающих под отцовским флагом, чтобы опозорить род Абул-Масухара.

Флоси сделал паузу. Девушка продолжала говорить.

– И ещё она ругает тебя словами, какие стыдно переводить.

Полководец Фома отнял руки от заплаканного лица и сказал:

– Не верь ей, скальд. Нечестивые служители лживого пророка не знают слова «правда».

– Она клянётся его именем. Именем пророка, в которого верит.

После этих слов Флоси отставной полководец вскочил с палубы. Воины отпустили девушку, и она, потратив все силы на рыдания, рухнула на колени. Гуннар Поединщик пополз к ней на одной руке. Старик с выпученными от ужаса глазами грыз пальцы.

– Не переживай, человек, подаривший нам Великий хольмганг, – попытался утешить его Флоси. – Может статься, твой бог не так суров, как ты считаешь.

– А ты? Ты бы на моём месте разве бы не плакал и не рвал волосы?..

Флоси удивился такому вопросу.

– Конечно же, нет. Великий Один не стал бы меня наказывать. Он накажет закрытыми вратами Валгаллы тех, кто не смог её защитить. Они – настоящие виновники, а не ты. Так бы я рассуждал на твоём месте.

Фома оставил обкусанные до крови пальцы в покое и обратил к Флоси горький взгляд.

– А Чёрные братья? Разве бы ты не переживал?

И снова вопрос удивил бродячего скальда.

– Разумеется, мне было бы горько от мысли, что истинные виновники сбежали от меня в морские пучины, но доброе вино быстро бы заглушило голос боли. А Чёрные братья?.. Марви был убит в честном бою, а Ваги Острослов если имел натуру нитинга, то рано или поздно всё равно бы её обнаружил. У этой саги хороший конец: Марви умер жестокой, но славной смертью, а его братья попали в легенду. Почему я должен переживать?

– Да, он прав, Фома Колисандр. Выпей вина и всё забудется. Это был славный хольмганг и никто из нас не понимает твоей печали. Выпей! В Стране Льдов у меня есть славные запасы вина, которому позавидовали бы асы, ваны и светлые альвы, – Гуннар постарался придать голосу вкрадчивый оттенок – он очень хотел, чтобы Фома оставил ему девушку.

– Да, старик. Гуннар Поединщик редко говорит вещи, к которым стоит прислушаться, но в этот раз я бы не стал отмахиваться от его слов. Они убиты в честном бою, выпей и забудь о своей ошибке, ничего страшного не произошло, – наконец подал голос Эрик Одержимый.

– Вот именно, даже я так не переживаю из-за своей руки! – с обидой сказал его племянник.

– Мы совершили грех, неугодный Мессии, но может быть, всё не так плохо? Это же был язычник, – сказал один из крещёных викингов странного драккара.

– Выпей, старик! Выпей и живи дальше как жил! Марви умер в честном бою, значит, Валгалла для тебя не закрыта! – стали кричать с соседних кораблей сочувствующие русы.

Их проницательный соплеменник молчал. Он уже сказал, что хотел.

Старик не двигался с места. Его глаза покинули слезы, но не покинула печаль. Его душу покинуло отчаяние, но взамен пришла пустота. Гребцы стали молча расходиться к вёслам. Корабли русов, поняв, что соплеменнику больше ничто не угрожает, подняли паруса.

– Олаф! Мы доиграем сегодня партию или нет?..

– нетерпеливо спросил юноша с обрубком вместо левой руки.

Олаф не стал задерживать племянника Эрика Одержимого. Сам Эрик опять лёг на палубу и продолжил смотреть в небо такими же безразличными глазами. Флоси вернулся к саге, а Гуннар Поединщик, забыв обо всех своих многочисленных ранах, гладил дочери шейха волосы и жарко шептал какие-то безумные слова на языке Империи. Человек, бывший когда-то его побратимом, отвернулся к морю.

Фома Колисандр наконец «ожил». Он не мог поверить, что викинги вернулись к тому, чем занимались ранее, словно ничего страшного только что не открылось. Даже те, кто родился в Империи, расстроились не так, как должны были расстроиться те, кто верит в Мессию. Когда подули холодные морские ветры, северная кровь победила в них воспитание стольного града.

Отставной полководец остался наедине со своей печалью.

– Глупцы. Слепые глупцы. Даже кровь матерей из народов Империи не смогла побороть эту северную глупость. Они сотворили страшный грех и не понимают этого. Но они язычники, даже те, кто принял крещение Мессии. А я?.. Меня ты должен был предупредить!.. Почему ты не предупредил, что я иду не той тропой? Почему ты меня не предупредил, о Мессия?..

Олаф-рус хотел было сказать, что имперский бог на глазах многих свидетелей не просто предупредил, а прокричал серебристым голосом одного викинга о том, что когда идёшь тропой мести, надо трижды проверить: та ли эта тропа? И только твоя вина, если ты слышал, но не внял предупреждению.

Но он опять промолчал. В нём понемногу закипала злоба на то, что старик выбросил его деньги за борт. Он боялся, что если даст волю гневу, это кончится плохо для всех. Тем более Фома и без мести ограбленного викинга страдал так, как не пожелаешь никому.

Олаф никогда не был в Империи, но знавал многих имперцев. Он уяснил для себя, что те викинги, которые презирают их Мессию, считая его слабым и мягкотелым богом, ошибаются. Мессия карает своих отступников так, как и не снилось Тору и Одину. Он помещает в их души змею, что пожирает человека, нарушившего его заветы, изнутри. Олаф был благодарен Одину, что тот не наградил его такой змеёй, хотя иногда колдовство, осложнявшее жизнь, вело себя похоже.

Молодой рус в перерывах между шахматными ходами смотрел на спину Фомы, вцепившегося в борт и шепчущего непонятные слова, и ему казалось, что он видит эту змею, терзающую отставного полководца. Он смотрел и с тревогой прислушивался к собственному сердцу. Почему-то колдовство, которым его прокляли с рождения, оживало в те же моменты, в какие просыпалась змея Мессии в душах его подданных.

Олафа часто занимала мысль: а одного ли его в северных фиордах прокляли таким странным заклятием? А один ли он с самого рождения несёт на своей душе колдовство, мешающее жить?..

Но Олаф не был глупцом, чтобы спрашивать о таких вещах.

– Ещё можно успеть!.. Мы не останемся в землях русов! Мы постараемся покинуть страну викингов до зимы!.. Раздать оставшиеся деньги храмам и монастырям! Помогать бедным и голодным, вдовам и сиротам!.. Покаяться во всём на исповеди!.. Надо успеть принести покаяние, я старый и могу не пережить зиму в стране викингов!.. Значит, нужно торопиться!.. – шёпот Фомы стал громче.

Олаф уже хотел сказать, что надежды отставного полководца тщетны, что они никак не успеют покинуть эти воды до зимы, но вперёд раскрыл рот Гуннар Поединщик.

Неизвестно, что ответила девушка бывалому хольмгангеру, но это причиняло ему бо льшую боль, чем сломанная ключица, перебитая голень, отрубленная нога, раненая ладонь и разрубленный лоб вместе взятые. Потому в его голосе сквозило раздражение:

– Ты надоел нам рыданиями хуже солёной рыбы в долгую зиму! Принимай кару от своего бога молча! Клянусь рукавицами Тора, я тебя не понимаю! Ты же знал, что Мессия запрещает любую месть – и виновному, и невиновному. Так почему ты, топор тебе на голову, пошёл этой тропой?! Если веришь в наших богов, то будь достойным воином, а опозоришь свою честь – не удивляйся, когда перед тобой захлопнуться врата Валгаллы! Если веришь в своего презренного Мессию, так поступай, как велит он, и не ищи виновных, заслужив его кару! Или не верь ни в кого, поступай как хочешь и, сдохнув, исчезни с концами! Каждому – своё!

Слова Гуннара заставили Фому замолчать. Флоси Среброголосый подсел к игрокам и стал к неудовольствию юного дата, желавшего побыстрей загнать в угол конунга белых фигур, спрашивать мнение его противника о новом варианте первых строк саги. Он интересовался, что будет лучше: вначале рассказать о том, как Марви Человек-гора целый час сдерживал один напор многих врагов, или о том, как Ваги Острослов сутки нёс на своих худых плечах раненого Гарви Немого? Или, быть может, прежде стоит помянуть, как Торальф вынес из огня семерых детей?.. Или сразу перейти к тому, как Адилс Непобедимый отличился при отражении нашествия?..

Флоси хотелось как можно скорее перейти к описанию самого хольмганга, но такова традиция: вначале нужно рассказать о его участниках. Он перечислял все подвиги Чёрных братьев и не знал, с какого начать сагу. И каждое похвальное слово было острым копьём, пронзавшим кающееся сердце отставного полководца.

Олаф-рус слушал хриплого скальда вполуха. Он размышлял, но вовсе не над тем, как снять угрозу, что создали на его левом фланге чёрные фигуры юного, но смышлёного дата. Его ум занимали последние слова хольмгангера из Страны Льдов.

Каждому – своё?!..

Олаф-рус знал, что Гуннар Поединщик, как верно заметил Эрик Одержимый, нечасто говорит слова, к которым стоит прислушаться. Но сейчас был именно такой случай.

Тень оборотня

Его шкура была чернее участи раба, а глаза сверкали огнём красным, как зори Муспельхейма – самого жаркого места всех времён и миров!.. Поверь, Гогри Иноземец, пустыни, где ты рос – это прохладные фиорды твоей настоящей родины против вечного пламени родины Сурта – чёрного великана, охраняющего свою страну.

Каждому викингу раньше треска учебных мечей и звона детских доспехов известно, что такое Муспельхейм – страна вечного огня, и кто такой Сурт – великан, что охраняет её врата. Однако Гогри хоть и был рождён от знатного ярла, но с первых шагов и до шестнадцати лет не видел своей родины. Его мать носила иссиня-чёрные волосы и ростом была на две головы ниже, чем полагается девушкам, рождённым стать женой викинга. Но не была она и рабыней. До того, как стать ярлом, отец Гогри успел послужить империи басилевса и там нашёл свою будущую супругу. Богатый имперец был против намечающегося брака, но дочь поступила по-своему. Она бежала вместе с варягом в его страну и там приняла его веру и вошла в его род, а он принял бремя ярла – человека, в отсутствии конунга ответственного за все вопросы, где бессилен тинг – собрание всех свободных.

Увы, первая же зима оставила нового ярла вдовцом. Напрасно он днём и ночью жёг поддерживал пламя в печи, завернул больную в тёплые шкуры и поклялся исполнить любую волю колдуна, который сможет изгнать из хворого тела его жены злых духов. Непривычная к суровому климату девушка угасла как факел, перенесённый из тёплой хижины под снегопад, но сын, рождённый ею за три месяца до того, как злой декабрь принёс тяжёлую болезнь, остался жить.

Мальчика вскормила сестра ярла Сонерсона, и кровь, которую он получил от отца, оказалась сильней коварства холодов. Ребёнок пережил суровую зиму и скудный на весенние радости март, и ярл Гатли по прозвищу Орёл уже поклялся родом Сонерсонов, что в день, когда его птенец сделает первый шаг, бонды, которые пасут коз на окрестных пастбищах, станут обладателями трёх громадных бочок пива, викинги, чей хирд охраняет побережье, двух, их конунг, с которым они столько лет провели в походах, получит одну, и соседние ярлы тоже не останутся без подарков. Но вместо весёлого пива с соплеменниками Гатли пришлось распить сосуд чёрного вина одному – не по родной земле сделал первый шаг его сын.

Много имперского золота и шарлеманева серебра истратил Гатли Орёл на поиски пропавшего, но безрезультатно – видно, не смертные люди, а злые духи позарились на красоту малыша. И лишь спустя много лет ярл узнал, что духи здесь были не при чём, а всему виной стал тесть, которого не пригласили на свадьбу. Имперец выкрал внука и растил его на окраине своей большой страны, в краю жарких пустынь и песчаных бурь.

Когда Гатли узнал об этом, то немедля взял у конунга половину хирда, сел на самый быстроходный драккар и, сменив через несколько недель морскую дорогу на лучших верблюдов, вскоре достиг дома тестя.

Викинг по прозвищу Орёл вначале хотел убить похитителя, но потом раздумал марать свою доблесть кровью неспособного за себя постоять старика. Сыну Гогри он открыл его настоящее имя и предложил самому выбирать свою судьбу. И голос отцовской крови оказался сильнее воспитания деда – не только орлиный профиль унаследовал мальчик от северных предков. Гогри отрёкся от имперской веры и согласился стать викингом.

С той поры прошло уже два года. Гогри выучился бить копьём и рубить мечом, вязать морские узлы и держать в руках весло драккара, но в сказаниях настоящей родины ещё путался. Бродячий скальд Скульдольф Повар знал его историю, поэтому там, где ему казалось нужным, давал пояснения. Но и другие собратья по страшной погоне удостаивались того, чтобы сказитель делал в легенде паузы.

– Годфред Свирепый не знал дрожи ни в поединке чести, ни в кровавом набеге, но при виде волка, уничтожившего целый хирд воинов словно стадо беззащитных баранов, сердце его забилось сильнее, чем у бешеной собаки, на которую плеснули холодной воды. Да-да, Годфред Боец, твой тезка, оставшись наедине со столь могучим противником, испытал страх! А ведь он был великий воин, поверь, твоё мастерство против его – это крохотный ялик против сорокавёсельного драккара.

Годфред брезгливо наморщил нос. Уж он-то не испугается волка-переростка. В поисках славы хольмгангер, профессиональный поединщик, объездил немало фиордов и нигде не смог найти человека, который бы лучше владел обоюдоострой секирой. Правда, хороших мечников, копьеносцев или тех, кто избрал любимым оружием секиру с одним лезвием, в любом уголке сурового Севера в разы больше, но так ведь на поединках чести – жестоких, но справедливых состязаниях до первой крови или смертельного конца – шансы противников должны быть равны. Обоюдоострая секира – редкое оружие, потому доселе Годфреду не приходилось терпеть поражения.

Олаф-рус, третий участник погони, заметил браваду Годфреда, но обратил внимание, что бравада эта мнимая. Годфред Боец боится – биться с вервольфом не то же самое, что с человеком, да и ссылку на то, что «я сражаюсь только обоюдоострой секирой», оборотень не примет. Годфред боится, хоть и не показывает виду, и с каждым днём всё больше проклинает вечер, когда встретил двух викингов, идущих по следам оборотня, и согласился присоединиться к ним. Он мог бы попытаться скрыть свой страх от кого угодно, но от Олафа из племени русов скрыть его было невозможно. Олаф-рус – потомок волхвов и потому видит то, что от других сокрыто. Он не умеет разговаривать с богами, не унаследовал способности к колдовству, но как никто умеет распознавать колдунов, да и просто лжецов среди простых людей. Гогри Иноземец никогда не был на островах и фиордах племени русов, но слышал об Олафе много хорошего, поэтому был безумно рад встретиться с ним на третий день погони за жутким зверем, что перегрыз горло его отцу.

Точнее, за двумя зверями. Первый – молодой, второй – в седой шкуре. Первый пробрался в дом ярла и прикончил его спящим, а второй сторожил вход. Первый ушёл незамеченным, а второго успел заметить пастух. Бонд поднял копьё, чтобы метнуть, но зверь вдруг остановился и дал понять, что не стоит этого делать.

И пастух сразу понял, что имеет дело с оборотнем. Обычные волки не умеют мотать головой, когда нужно сказать «нет».

Все думали, что северных оборотней уже не существует. Что в стране извилистых фиордов последний вервольф был убит лет сорок назад. Но смерть ярла Гатли по прозвищу Орёл рассеяла эти надежды в прах.

Большая часть викингов была в набеге, и лишь немногих конунг оставил ярлам, дабы окрестные бонды спали мирным сном. Гогри по прозвищу Иноземец принял командование вместо отца, и первым его приказом было всем оставаться на месте. Если какой-нибудь бродячий хирд без роду и племени в отсутствие вооружённых мужчин разорит землепашцев и скотоводов, за которых отвечает род Сонерсонов, а конунг вернётся из набега с полупустыми трюмами, зима будет тяжёлой. Вервольф нанёс ущерб роду Сонерсонов, значит, род Сонерсонов и должен мстить, и то, что самый старший мужчина этого рода – восемнадцатилетний юноша, не имеет никакого значения.

Гогри ушёл в погоню за вервольфами один. Уже на третий день он едва не сбился с пути, но к счастью ему встретился Олаф-рус, потом бродячий боец, и уже потом бродячий певец, хранивший в своей голове больше сказаний, чем знали остальные участники погони вместе взятые. И волки-оборотни были более чем частыми персонажами его историй.

– …вот они сошлись! Годфред Свирепый сражался как никогда, но волк бил лапами с силой великана, уворачивался от меча, будто наперёд знал, куда воин намеревается его направить, и не переставал рычать. Рык этот проникал в самую душу Годфреда и заставлял делать ошибку за ошибкой. И вот настал самый страшный момент. Блестевшие в темноте подобно алмазам белоснежные клыки добрались до горла несчастного воина. Они вспороли кольчужную бармицу так легко, словно это были протухшие тряпки, и последний крик Свирепого Годфреда умер, не успев родиться. А следом отдал душу и он сам. Большой как северный медведь и красивый как осенние фиорды зверь долго терзал мёртвое тело, а наутро принял человечий облик и явился к жене Годфреда так же как приходил до того, как хирд вернулся раньше времени из похода. То есть с лицом её покойного мужа. И бедная женщина до самой смерти не заметила подмены, и был бы у неё в братьях проницательный Олаф из племени русов – даже он бы ничего не заподозрил.

Скальд замолк. Хольмгангер едва сдержал облегчённый вздох, а жаждавший мести юноша словно застыл. Душой он был в легенде. Эх, попадись ему этот оборотень! Уж он бы не дал зверю спуску!..

В отличие от бравады тёзки викинга, у которого вервольф из легенды увёл жену, мысли и чувства юного ярла были совершенно искренни.

– Ну, всё! Хватит уже историй на сегодня! Клянусь Тором, Скульдольф, ты самый неинтересный скальд из тех, кого я знал! Асы и ваны! Неужели в твоей голове нет саг о славных набегах или песен о деяниях богов? Почему тебе надо каждый вечер тянуть одну и ту же сказку о волках, которые умеют становиться людьми? Каждый день мы идём по следам оборотня, каждую ночь спим вполглаза, ожидая его нападения, имею я право хотя бы вечером думать о других вещах?!

– Молчи, Годфред! – Слова хольмгангера настолько разозлили Гогри, что тот вскочил на ноги. – Как ты не понимаешь, что скальд рассказывает эти истории не просто так?! Чем больше знаешь о своих врагах, тем легче с ними бороться, и я, например, из этих сказок у костра узнал об оборотнях больше, чем за всю жизнь!

– Ты живёшь по-настоящему, жизнью отважного морского разбойника, всего два года, и немудрено, что так мало знаешь о злых созданиях настоящей родины. А я живу на суровом Севере с рождения и потому ничего нового от старика Скульдольфа не узнал. Наш собрат по охоте просто больше ничего не знает, кроме страшных сказок. Но я – не благодарный на жуткие истории подросток, а взрослый, успевший повидать жизнь воин. Чтобы я удостоил певца похвалы, прости мою прямоту, Скульдольф Повар, мне нужно услышать что-то по-настоящему интересное!

Годфред достал из мешка звериные шкуры и стал стелить себе лежанку. Он больше не считал нужным продолжать разговор, но Гогри полагал, что поговорить ещё есть о чём. Поединщик нарочно или непреднамеренно, но сделал обидный намёк и на юный возраст, и на то, что кое-кто лишь недавно стал викингом. Юноша, так и не избавившийся от прозвища Иноземец, не намеревался оставлять эти слова без ответа.

– Хорошо, пусть его истории кому-то неинтересны и не открывают ничего нового! Но у них есть и другая цель. Волк-оборотень в жизни гораздо страшнее, чем в любой самой жуткой легенде. Если ты боишься вервольфов, то лучше понять это заранее и отказаться от страшной погони, чем тогда, когда в темноте блеснут алмазами белоснежные клыки и отказываться будет поздно!

– Боги Асгарда! Ты кого назвал трусом?! – Годфред Боец отбросил шкуры и взялся за секиру. – Может быть, меня? То, что ты ярл, а я простой бродячий поединщик, не даёт тебе право распускать язык! Да будь ты сам Один, Годфред Боец не из тех воинов, что прощают обиды. Ещё один такой намёк, и.

– Хольмганг? – глаза юного ярла стали похожи на глаза кошки, изготовившейся к прыжку. – Трижды подумай, прежде чем затевать поединок чести посреди этого леса. Я не так много лет живу настоящей жизнью, как ты называешь жизнь викинга, но уже хорошо знаю, что на поединках чести дерутся лишь равным оружием. Бросишь вызов – выбор принадлежит мне, и я бы рад выбрать обоюдоострую секиру, да второй такой в нашем маленьком отряде нет. Так что придётся биться на мечах.

Годфред не сказал ни слова в ответ, но и секиры не бросил. Боязнь показать себя трусом боролась в его душе со страхом биться на незнакомом оружии, да ещё с ярлом чужого племени.

Олаф-рус встал, чтобы вмешаться, но его опередил старик, из-за которого и вышла ссора:

– Положи свою секиру, Годфред Боец, а ты будь, пожалуйста, поспокойней, Гогри Иноземец, если хочешь стать ярлом, достойным отца. Знал бы, что мои истории доведут вас до распри, лучше бы утратил на время свой дар сказителя! Здесь врагов нет. Наш враг там, в чаще. Уходит от погони, которая никогда не завершится успехом, если мы будем грызться между собой по каждому мелкому поводу. Не желание напугать вас или поведать юному ярлу что-то новое о вервольфах двигали мной, когда я две недели скрашивал ваш вечер историями, которые имеют плохой конец. Просто я не хотел, чтобы вы даже на мгновение забывали свою цель. Когда идёшь на войну, нельзя даже мгновения думать об отдыхе среди родных фиордов. Пока враг не разбит, в каждой вашей мысли должна быть война. На охоте то же самое. Позволишь себе хоть на мгновение забыть, где ты, и зверь не упустит шанса. Или он уйдёт, или несколько викингов не вернутся домой.

Скальд говорил убедительно. Годфред положил секиру, а Гогри Иноземец попросил у него прощения и разрешил всем ложиться спать. Первое дежурство, самое тяжёлое, он опять взял на себя, вторым должен был сторожить костёр Годфред, утренние часы достались Олафу из племени русов. Скальда, щадя его возраст, Гогри к дежурствам не допускал. Он вообще не хотел брать в такую опасную погоню такого старого человека, но певец настоял, и, как вскоре выяснилось, не зря. До того как открыть в себе дар сказателя, Скульдольф был неплохим охотником. Если бы не он, они бы уже давно потеряли след хитрого зверя.

Каждый из трёх воинов был старше Гогри и он был ярлом не их племени, но никто не оспаривал право Иноземца командовать. В конце концов, это его месть и его охота.

Годфред лёг быстро, а Олаф-рус и бродячий скальд задержались возле костра. На старика по ночам нападал аппетит, а у русского викинга были свои причины не спать.

– Да, жуткие это существа – вервольфы, – первым начал разговор Гогри, завернувшись плотнее в плащ – юноша, воспитанный на юге, ещё не до конца привык к холодам сурового севера. – Демоны и бесы мессианской веры и вполовину не так страшны.

Скальд отечески улыбнулся и сказал:

– Я видел книги миссионеров. Миниатюры, где демоны терзают грешников, способны напугать не меньше, чем изображения чудовищ нашей с тобой родины.

Юноша помотал головой.

– Нет. Я за всю жизнь не встречал человека, который на самом деле видел демона, а первое, что увидел в доме родного отца – чучело полузверя-получеловека. И повсюду рассказы людей, которые принимали в участие в охоте на оборотней. Беса интересуют в первую очередь грешники, жаждущему мяса вервольфу наплевать на праведность жертвы. И самое главное, любому исчадью ада достаточно показать крест, на котором умер Мессия, чтобы он в ужасе испарился, а ваши чудовища равнодушны к амулету Тора или Одина.

– И ты жалеешь, что отрёкся от мессианской веры?

Вопрос скальда не застал юношу врасплох. Чувствовалось, что он сам не раз его себе задавал.

– Не знаю. Клянусь крестом Месс, то есть молотом Тора, не знаю. Но что сменил бытие единственного внука богатого землевладельца на жизнь сына знатного ярла – об этом я не жалел никогда. Я обиделся на слова нашего славного секироносца, когда он заявил, что только жизнь морских разбойников – настоящая, а ведь он прав. То, как я проводил время у деда, против того, что я делаю на родине отца, это. Я не знаю, как лучше сказать. Я не обладаю даром сказителя, как ты, Скульдольф, а риторику освоил для имперца из рук вон плохо, и поэтому не знаю, как выразить свои чувства так, чтобы и ты, и Олаф поняли, какая тоска быть внуком богатого землевладельца. Здесь всё другое. Здесь всё… настоящее! Да, лучшего сравнения, чем Годфред, я не подберу. Как вкусна рыба, которую поймал сам, насколько интересней самому сидеть на скамье гребцов, чем когда твоего верблюда ведут под уздцы! Боги Асгарда, что может быть интересней, чем учиться сражаться с оружием и без него, и насколько эти занятия увлекательнее имперской школы и домашних уроков заезжих педагогов! Я ещё не был ни в одном сражении, но жду этого момента так, как ничего и никого не ждал в роскошном доме богатого деда. Там ничего не ждёшь, там один твой день похож на другой, а здесь каждый час узнаёшь, мужчина ты или недостоин носить оружие.

Настала пауза. Гогри, несколько смущённый таким потоком собственных откровений, боялся посмотреть скальду в глаза, а тот неторопливо жевал мясо с терпкими приправами. Эти приправы он постоянно носил с собой и из-за них получил странное для сказителя прозвище Повар. Запах у редких трав был ещё тот. Гогри и Олаф быстро к нему привыкли, а Годфред каждый день грозился выбросить вонючий мешок. Впрочем, даже сделай он так, спастись от запаха это не помогло бы – старик насквозь пропах своим травяным сбором.

Олаф тоже молчал. Он словно был сторонним наблюдателем в этой беседе юноши и старца.

– Значит, ты боишься вервольфов? – спросил, покончив с поздним ужином, скальд и, поймав вспыхнувший обидой взгляд юного ярла, постарался смягчить вопрос: – То есть опасаешься ли ты их настолько, что жалеешь, что затеял погоню? Можешь говорить прямо. Мы с Олафом – не из тех, кто поднимает на смех честные ответы, а наш славный поединщик уже спит.

– Нет, не боюсь, – спустя некоторое время ответил Гогри. – Что он может мне сделать? Всего лишь убить. Поверь, жизнь в доме деда была порой настолько тоскливой, что в голову лезли мысли о петле. Просто от скуки – откачают слуги или не откачают. Просто чтоб хоть какое-то приключение! Клянусь, не появись отец или не произойди со мной хоть что-нибудь, через пару лет я так бы и поступил.

– И всё-таки ты чего-то боишься, – наконец сказал своё слово Олаф-рус. – Не умереть; но тогда чего?

Юноша вздрогнул, но скальд поспешил погасить его удивление.

– Он, – сказал старик, кивнув на руса, – потомок волхвов, а потому умеет чувствовать такие вещи.

– Да, – немного помявшись, признался Гогри, – я боюсь, но не умереть, а того, что вервольф просто ранит меня. Укушенный вампиром сам становится вампиром, укушенному вервольфом не избежать участи оборотня. Я не хочу убивать людей, когда приказывает зов Луны, а не тогда, когда этого требует моя честь или счастье родного фиорда. Это в сорок раз хуже, чем умереть самому! И ещё. – Юный ярл проглотил слюну и на этот раз не скрывал свой страх. – Я боюсь, что мы упустим оборотней, допустим, что они убьют других людей. И тогда эти смерти будет на нашей совести. То есть на моей. На моей, простите мне мои первые слова, друзья. Я затеял эту погоню, я отдаю вам приказы и я же буду отвечать перед Богом… то есть перед Одином… перед самим собой, что допустил новые жертвы.

– Так значит, не месть за отца была твоим главным мотивом? – позволил себе удивиться скальд.

– Нет, что вы! Стыжусь признаться, я не успел полюбить его так, как должно единственному сыну, за эти два года. Но бонды, которых я охраняю от бродячих хирдов и викингов враждебных племён, пока наш конунг ходит в походы, люди, которыми теперь, после смерти отца, я буду управлять каждый раз, когда будет бессилен тинг, собрание всех свободных. Это… это чудесные люди. С одной стороны они – те же крестьяне, но сколько в них мужества и стойкости, которых никогда не встретишь среди землепашцев моей прежней родины! Они взращивают злаки на такой суровой почве, что у имперских крестьян давно бы опустились руки. И попробуй только самый прославленный викинг толкнуть самого слабого бонда на узкой тропинке! Вольного крестьянина не остановит, что у воина на плече меч, а на поясе сакс. Он никому не простит обиды. Крестьяне моей старой родины – это по сути те же рабы, только формально свободные. Бонды новой – хозяева своей земли. Это их земля. Не моя, их ярла, не викингов, что сушат драккары на побережье, не конунга, что их возглавляет, а тех, кто на ней работает. Это недостойные слова для сына викинга, но я считаю, что бонды чем-то лучше нас. Выше. И ещё. Боже правый, я, наверное, говорю запутанно и наивно, как не должен говорить ученик лучшего ритора Империи, но его уроки я ненавидел и слушал вполуха, к тому же сейчас очень волнуюсь. Я. я.

– Не надо, сынок, – растроганный старик внезапно обнял смущённого юношу и похлопал по плечу. – Не говори больше, ты всё сказал. Это золотые слова, произнесенные золотыми устами. Я, сказитель и певец, не смог бы сказать лучше. Такие люди, как ты, должны быть ярлами или конунгами, и нет им другой участи.

Гогри не знал как себя вести. С одной стороны он уже считался взрослым воином, с другой годился старику во внуки, может статься даже в правнуки, то есть жест скальда был вполне естественным. Но всё равно когда Скульдольф расцепил объятия, щёки юноши пылали румянцем.

– А если бы ты был уверен в том, что эти оборотни больше никому не причинят вреда? Если бы вернее Одина о Рагнареке знал о вервольфах, что их кровожадность – злой вымысел незнающих людей?

Вопрос Олафа прозвучал столь неожиданно, что Гогри не сразу нашёл, что ответить. И снова речь его была вовсе не такой, какой полагается ученику пусть и на редкость нерадивому, но всё же лучшего ритора:

– Ну как же? Зачем ты так говоришь, Олаф? Почему ты так говоришь? Да, я, может, и имел бы какие-то сомнения насчёт кровожадности вервольфов, если бы мало о них знал. Но теперь благодаря Скульдольфу я знаю о них всё. Это самые жуткие создания Дьявола, или кто у викингов вместо него. Только теперь я осознал, почему их так истребляли и почему так испугались, когда поняли, что истребили не всех. Ведь ты говорил правду, Скульдольф?

Добродушное выражение на лице скальда сменилось на явную неприкрытую обиду.

– Пора бы вам понять, господин ярл по прозвищу Иноземец, что сказители сурового Севера – это не лживые певцы южных стран. Скальд ничего не придумывает, а только ищет слова. Найти правильные слова – вот и весь дар сказителя, а о чём петь, ему скажут или боги во сне, или знающие люди наяву, или сам он примет участие в каком-нибудь сражении.

Юноша хотел извиниться, но вдруг волчий вой вернул их обратно в тёмный лес, посреди которого охотники встали на стоянку. Они сразу поняли, что это воет не простой волк. Простые волки редко живут одиночками, а потому стоит поднять морду к луне одному певцу, вскоре его песню подхватывает вся стая.

Этому волку не смел подпевать никто. И простой хищник не смог бы выть так громко. Их враг, точнее один из врагов, ведь вервольфов было двое, забыв про сон, рвал свои звериные связки, чтобы охотники задумались об обратной дороге или приготовились к жуткой смерти.

Вой отражался от вековых сосен и столетних елей, проникал в уши трём викингам у костра, просачивался в самые потайные уголки души. В этом звуке словно ожили все самые страшные сказания скальда Скульдольфа. Тысячи растерзанных в час полнолуния людей, сотни тех, кто чудом спасся и до конца жизни бился в истерике, видя волчью шкуру, и наконец, самые несчастные, те, кто через укус вервольфа познали его участь.

Тени в один миг словно стали длиннее, а пламя костра, наоборот, меньше. Скальд взялся за копьё, юный ярл обнажил меч, и лишь один Олаф из племени русов оставался спокоен.

Столь громкий вой не мог не разбудить Годфреда Бойца. Впрочем, как стало ясно по его первым же словам, он на самом деле и не спал:

– Зачем ты так говоришь, Олаф? Почему ты так говоришь, Олаф?.. Боги Асгарда! Неужели ты ничего не понял, сопливый ярл? А ты разве ничего странного не услышал, вонючий скальд?!

Вой оборвался так же резко, как и начался, но охотники не могли сказать, что вид Годфреда внушал меньше опасений. Глаза навыкате шало сверкали, секира в руках слегка тряслась, в голосе звучало безумие. Страх, который Годфред так долго скрывал, а Скульдольф Повар случайно или ради забавы подогревал, наконец, дал о себе знать.

– Неужели вы ничего не поняли? Это не мы на них охотимся, это они заманивают нас в ловушку! Старик оставляет волчьи следы, а молодой надел человечью шкуру, проник в наши ряды и только ждёт подходящего момента! Я говорю о тебе, Олаф-рус, да-да, о тебе!

Вот теперь рука Олафа легла на меч. Правда, обнажать клинок он не спешил, опасаясь спровоцировать атаку свихнувшегося викинга. Ведь его секира уже была занесена для удара.

– Что ты говоришь, Годфред? Ты сошёл с ума! – не побоялся заступиться за Олафа юный ярл.

Поединщик в ответ захохотал.

– Ха-ха-ха! Мальчик, ты разве забыл, чем страшны вервольфы? Нет, это не алмазные клыки в тёмной чаще, это умение превращаться в людей, в таких же, как мы с тобой, людей! Но мы же с тобой, боги Асгарда, не жена моего тёзки из легенд! Мы же умеем рассуждать, мы не дадим себя обмануть!..

– Вот именно, – постарался как можно спокойнее сказать Гогри, – рассуждать. Я никогда до этой охоты не встречался с Олафом, но знаю, что он рождён от русской женщины и русского викинга.

– Ничего ты не знаешь, сопляк! – перебил его Годфред, не спуская глаз с Олафа. – Русы, с тех пор как их конунг Рюрик получил столицу Гардарики, массой повалили к словенам. Побывал в стране городов и наш Олаф.

– Ну и что? – не понял Гогри.

– Глупый ребёнок, неужели ты не знаешь, что Восточная Словения, она же Гардарика – самая дикая страна? Они не истребили своих оборотней, а позволили им в самых дальних лесах создать своё конунгство! Своих вервольфов они зовут волкодлаки и разрешают им свободно передвигаться между городами и селениями! Вот почему Олаф защищает нашего вервольфа! Или это его друг, с которым он познакомился у словенов, или, что ещё хуже, Олаф теперь тоже оборотень! Он позволил себя укусить знакомому волкодлаку и теперь уже только именем честный викинг!.. Да, он вервольф! Клянусь Одином, я видел его тень! В лунную ночь он имел неосторожность выйти на свет и отбросил волчью тень! Вначале я думал, что мне показалось, что просто истории самого вонючего скальда Митгарда довели меня до таких видений, но теперь понимаю, что это было взаправду!

В словах безумца был здравый смысл.

– Олаф, это правда? – спросил, немного стыдясь своего тона, Гогри.

– Правда, что я был в стране словенов, – ответил русский викинг, не отводя взор от секироносца.

– Ну вот, он признался! – взвизгнул Годфред и обрушил своё оружие на голову Олафа.

Широкое лезвие ударило в землю – Олаф был не настолько плохим бойцом, чтобы не успеть отпрыгнуть. В следующее мгновение один меч покинул ножны, а второй обрушился на рукоятку секиры. Впрочем, клинки Олафа и Гогри проделали свой путь зря – воспользовавшись тем, что безумец отвлекся на разговоры с ярлом и на угрозы простому викингу, Скульдольф скользнул ему за спину и двинул тупым концом древка копья по затылку.

– Вяжите его, и не забудьте заткнуть рот кляпом, а то всю ночь не заснём! – утерев лоб, сказал скальд.

Когда безумец оказался в путах, Гогри захотел извиниться перед Олафом за минутную слабость – подозрения в том, что слова Годфреда могут оказаться правдой. Но бродячий скальд первым взял слово.

– Простите меня, друзья. В безумии Годфреда есть и моя вина.

– Не стоит, Скульдольф. Лучше узнать, что среди нас есть трус, как можно раньше, – успокоил его Гогри.

– Ну что ж, в словах твоих звучит истина, не стану спорить, – согласился скальд. – А теперь давайте решим, что делать дальше.

Гогри не знал что ответить, Олаф-рус не проявлял никакого желания делиться своим мнением, а вот Скульдольф думал недолго.

– Олаф, ты должен довести несчастного до ближайшего жилища людей. Хороший колдун быстро поставит его на ноги, и может статься, что это помутнение само пройдёт к тому времени. Будем надеяться на лучшее. А мы с юным ярлом продолжим охоту вдвоём. Не волнуйся за нас, мы справимся. Два оборотня – старый и молодой, два охотника – ещё не дряхлый и юный, но зоркий. Это будет честный поединок. Это будет достойный саги конец.

– Хорошо, – кивнул Олаф-рус, – это будет достойный саги конец. Но вот только что скажет молодой ярл?

Молодой ярл не собирался возражать.

Решено было, что утром Олаф берёт связанного Годфреда на плечи и шагает в сторону ближайшего селения, а двое охотников продолжат погоню за двумя зверьми. Молодой рус и юный ярл не стали спорить с желанием скальда взять за Годфреда его дежурство и легли спать.

* * *

Его тело сейчас одето в северную одежду, но чаще укутано в волчью шерсть. Его поступь тиха, как у подкрадывающегося зверя, а внешность кажется внешностью викинга лишь тому, кто ни разу не видел, как вервольфы в человечьем обличье приближаются к намеченной жертве.

Глупые люди, надменная горделивая раса, но как же легко вас обмануть!

Чёрная тень нависает над орлиным профилем. Юноша даже не шевелится – он спит сном младенца.

– Ни с места!

Вервольф едва сдерживает разочарованный стон, когда на его горло ложится лезвие сакса – широкого северного ножа. Но сдаваться рано.

– Не глупи, рус. Я видел твой сакс. В нём нет ни пылинки опасного для нас серебра.

– Но он заговорен колдуном, который не любит ваш народ.

– Ты лжёшь.

– Возможно, но стоит ли тебе рисковать, проверяя? Не оставляй своего мальчика сиротой.

Напоминание о сыне, который ждёт в трёх милях в густом ельнике, действует так сильно, что вервольф дёргается, и чуть не царапается о нож.

– Осторожней, – напоминает о лезвии молодой викинг. – И не вздумай бросить на меня одно из тех заклятий, которые доступны лишь людям с волчьей кровью. Клянусь копьём Одина, мой нож вонзится в твою шею, если я только заподозрю, что ты шепчешь заклинания.

– Сколько времени ты знаешь, кто я? – интересуется фальшивый скальд.

Прежде чем ответить, Олаф беззвучно смеётся.

– Уверенно?.. На второй день.

– Проклятый потомок волхвов! Проклятая волхова кровь!

– Поосторожней с моими предками, оборотень. Твоих я не оскорблял. Тем более что колдовства здесь нет. Когда преследуешь оборотня по волчьему следу, не забывай о его человечьей шкуре и самым подозрительных глазом смотри на одиноких путников, тем более тех, что норовят присоединиться к тебе и помочь. Потом вспомни свои истории. Мало того, что ты только об оборотнях и пел, но какие красивые слова ты находил для их описания! Люди, пытавшиеся противостоять вервольфам, в твоих легендах описаны куда более блекло. И приправа, что смердит на три тысячи миль. Ничего умнее, чтобы скрыть волчий запах ты придумать не мог?

– Но что было решающим доводом?

– Имя, Скульдольф, имя. Вольфов, вульфов, альфов в стране северных фиордов море. В каждом третьем мужском имени слышится волчий вой, даже в моём, пусть и слабым эхом. Но я не знаю ни одного человека, которого зовут Волк Долга. Слишком красноречиво и откровенно.

Вервольф молчит, не смея шелохнуться, а проницательный рус рассказывает его историю как свою:

– Не знаю как твоё настоящее имя, поэтому буду называть тебя выдуманным, Скульдольф. Много лет назад викинг по прозвищу Орёл отнял у тебя сына. Тот, который ждёт в густом ельнике, всего лишь наследник рода, причём не единственный, судя по тому, что ты рискнул втравить его в свою месть, а тот, которого убил Гатли Сонерсон, был любимым ребёнком от любимой женщины. Такого ты простить не мог. Ты взял себе прозвище Скульдольф, чтобы никогда не забывать о неоплаченном долге. Три недели назад ты осуществил свою мечту. Вот только мальчик от тебя ускользнул. Ты хотел забрать и юношу тоже, ведь и у тебя отняли сына, а вышло разделаться лишь с его отцом. Неважно, где был наследник рода Сонерсонов, но вы его не дождались и предпочли бежать до того, как пастух поднимет всю округу. Вы опасались погони, и погоня действительно была. Но только никто не мог предположить, что юноша отправится по ваши души в одиночку.

Шёпот молодого руса спокоен, а старый вервольф с трудом удерживается, чтобы не закричать – воспоминания о любимом сыне причинили ему боль.

– Когда вы поняли, что юноша не взял с собой ни одного воина, было уже поздно – к нему присоединились два странника. Ты не мог убить Гогри спящего, потому что всегда бодрствовал кто-то из нас, а может, тебя уже тогда тронуло его благородство.

Вервольф хочет что-то сказать, но рус считает нужным вначале закончить начатую речь:

– С каждым днём тебе всё больше нравился этот смелый и открытый парень. С каждым днём тебе всё меньше и меньше хотелось его убивать. Ты продолжал вести нас в ловушку, но каждый вечер убеждал страшными историями, что нужно повернуть назад. Клянусь Тором, я за всю жизнь не слышал столько клеветы о вашем народе, сколько сказал за эти вечера ты! Но твои стрелы поражали не ту душу. Бедного Годфреда они ранили в самое сердце, а юный ярл, что командовал отрядом, лишь обрастал бронёй против любого страха. Бронёй, за которой пылала ненависть ко всем, кто умеет превращаться в волков!.. И вот тебе представился подходящий случай избавиться сразу от двоих охотников. Одна ночь, и на следующую ты мог бы убить мальчишку, не опасаясь того, что я проснусь, но ты поторопился. Ты боялся, что завтра полюбишь его ещё сильнее и тогда не сможешь причинить ему никакого вреда.

– Хватит!.. – Голос вервольфа громок, но утомлённый юноша продолжает тихо дышать. – Глупец, да я уже давно не собираюсь его убивать! Не убить, а подарить новую жизнь. По-твоему, глупый рус, почему я подкрадывался к нему в человечьем облике, когда убивать легче в волчьей шкуре? Да потому что волчьими лапами не ухватишь верёвку! Я хотел лишь связать вас обоих!

– Для чего?

– Тебя – чтобы не пришлось убивать невинного человека, его – чтобы без помех укусить.

Олафа-руса тяжело удивить, но судя по его тону, старому вервольфу это удалось:

– Зачем?!

– Неужели неясно? Он любит свой народ больше жизни. Это прирождённый правитель! Вожак, о котором можно только мечтать. Он тот, кто соберёт уцелевших вервольфов и спасёт наше племя. За кем моя стая пойдёт и в огонь и в воду, да хоть в сам Хельхейм, если будет такая нужда! Да, вначале он не будет мне благодарен за такой подарок, но когда поймет, что обратной дороги нет, смирится и станет во главе последних оборотней, которые говорят на северных языках!

– Это жестоко – не давать ему выбора, каким быть.

– Жестоко – это истреблять целый народ только потому, что он умеет то, что недоступно вам!

Наступает долгая пауза. Наконец вервольф сумрачно задаёт свой вопрос:

– А ты… ты почему не убил меня сразу?

– Потому что Годфред Боец был прав.

Вервольф закрывает глаза, и на нож Олафа стекает слеза.

– Я знал, знал, что ты один из нас, но не хочешь в этом признаваться.

– Нет, ты не понял, – разочаровывает его рус, – он прав в том, что я был в Восточной Словении и видел волкодлаков. И лично убедился, что злодеев среди них не больше, чем среди людей, а легенды о кровожадном зове Луны – грязная ложь. Ты мог бы давно убить нас всех магией, но ты не хочешь смерти невинных людей, и даже пастуха, который поднял на тебя копьё, а потом поднял тревогу, ты пощадил.

Олаф убрал нож – в нём больше не было нужды.

– Да, должны умирать только виновные. Викинги из-за нескольких негодяев, списавших собственные злодейства на зов Луны, истребляли всех вервольфов поголовно, а мы будем мстить лишь тем, кто подымал копьё!.. Моё настоящее имя в прошлом!

Сейчас меня зовут Скульдольф – Волк Долга, и мой долг.

– Постой, Скульдольф, вначале пару слов о долге.

Олаф садится на землю. Старый вервольф садится рядом.

– Ты ничему не научился у того, кого хотел забрать в вожаки. Счастье племени важнее личной мести, решил этот юнец и отправился в опасную погоню в одиночку, не взяв ни одного воина, дабы возможная атака была отбита скоро и без больших потерь. Ты же словно не представляешь, чем обернется твоё желание отомстить всем, кто принимал участие в охоте на вервольфов.

Старому оборотню не нужно много времени, чтобы найти ответ на так вовремя поставленный вопрос:

– Новой охотой.

– Наконец-то ты понял! Единственный шанс вервольфов – это затаиться. Жить среди нас так, чтобы даже потомок волхвов ни о чём не догадался. Стать тенью мира викингов, пока вы не найдёте в Митгарде свободное место для собственной страны. Пока не размножитесь настолько, что сможете этот уголок заселить!.. А Гогри Иноземца оставьте миру людей. Прошу тебя пока что добром, оставь его миру людей, Волк Долга.

* * *

Утро кусок за куском отвоёвывало лес у мрака, а Олаф-рус торопился согреть своему юному командиру завтрак. Он уже знал, как сумеет убедить Гогри Иноземца в том, что бонд обознался и его отца убили простые волки. Этой ночью их убили его меч и копьё бродячего скальда, который поторопился отправиться дальше, искать новые легенды и новых слушателей. Олаф умел убеждать людей, а то, что Годфред всё видел и много чего слышал, его не волновало – кто поверит сумасшедшему?

Он готовил вкусную оленину и временами бросал взгляды то на лицо мирно спящего юного ярла, то на ворочающегося в бессильной ненависти связанного Годфреда, то в чащу, которая окружила поляну. Временами ему казалось, что в этой чаще мелькает серебристое тело его нового знакомого, но каждый раз это была всего лишь тень.

Всего лишь тень – Волк Долга верно понял слова русского викинга.

Встреча с бездной

Посвящается Дугласу Джорджу

Долгий дождь неприятен сам по себе, а когда он случается на море, да ещё в холодную погоду, то даже смиренный монах начнёт поминать Небо дурным словом. А на палубе, по которой барабанили небесные капли, не было ни одного монаха, поэтому здесь кляли капризы погоды ещё сильней.

Холодная погода не в диковинку на Большом Острове, где живёт народ саксов, да и туман тоже, поэтому местные жители иногда называют свою землю Страной Туманов. Но на борту корабля, который пытался найти путь в тумане, не было ни одного сакса, поэтому никто не привык к путешествиям сквозь сырую мглу.

Да, туман, тем более на море – это скверное дело и без дождя, а с дождём он в сто раз неприятнее, и именно поэтому Феодор Корий Гинсавр по прозвищу Феодор Отважный никуда не уходил с палубы своего головного корабля с коротким, но красивым именем «Лань», несмотря на то, что дождь играл на палубе колыбельную мелодию, а морской туман напевал шёпотом что-то вроде «В каюту, в каюту.».

Нет, капитан не имеет права уходить в каюту тогда, когда его судно подвергается такой опасности. Тем более, что от маршрута «Лани» зависит судьба ещё двух достойных выпускников верфи, которых головной корабль Феодора ведёт как поводырь слепых. Впрочем, в малознакомых водах тем более вблизи таких любителей полакомиться потопленными кораблями как Орочьи Острова, без лоцмана любое судно подобно слепому, решившему пробежаться по болоту. А лоцман, доподлинно знающий опасные места местных морей, на всю маленькую флотилию Феодора Отважного был только один.

Феодор правил «Ланью» заместо её старого капитана, погибшего не столь давно в схватке с пиратами. Прошли те времена, когда этот купец был нежелательным гостем в дорогих тавернах, где не подают плохого вина. Теперь у него были деньги, чтобы нанять самого известного капитана стольного града родной Империи, но Феодор не нашёл никого, кому бы смог доверить такой уникальный корабль, и стал на место капитана сам. Тем более что эту науку он знал не хуже, чем торговое дело, а торговое дело так же прекрасно как ремесло матроса или умение гребца. Феодор был необычным купцом. Ему были знакомы и основы ратного мастерства, и наследие десятка философских школ, и ещё много того, чем другие торговцы пренебрегают.

Сейчас «Лань» спустила все паруса и двигалась только на вёслах. Остальные корабли, стараясь не потерять её из вида, следовали сзади.

Ветер был. Недостаточный, чтобы разогнать туман, но вполне способный облегчить работу гребцов. Но если лоцман ошибётся, что хоть раз в жизни бывает с самыми опытными людьми любых профессий, то жизнь экипажа и пассажиров зависит только от того, насколько быстро корабль остановится или повернёт. А одно дело резко остановить судно с поднятыми парусами, а другое со спущенными.

Матросы и дружинники сейчас имели право на отдых, но никто не храпел по каютам и в трюме, даже вторая смена гребцов, а с ними корабельный повар, музыкант Генрих и прочие персонажи корабельной жизни, от присутствия которых на палубе большую часть плавания ничего не зависит. Все были так взволнованны, что мокли под дождём вместе с теми, кто сидел на вёслах. Уже третий раз они плавали к Орочьим Островам, и каждый раз странный лоцман соглашался их вести, только если с неба падала вода.

* * *

Этого лоцмана Феодору нашёл Гаилай – странствующий историк, которого все считали за потешного раба знаменитого купца, а он себя считал его другом. Лазая по разным неприятным местам, в поисках сведений о таинственном народе пиктов, истреблённом шотами, ныне обосновавшимися на севере Большого Острова, он получил сведения о шотском лоцмане, который, говорят, не столь давно видел якобы мёртвых пиктов вживую. Гаилай тут же поспешил из глухой саксонской деревни к своему другу, заканчивающему торг в большом саксонском городе, и сказал, что если они немедленно отправятся в страну шотов, то смогут найти Горвинда Мак-нута, а вместе с ним и народ, о котором уже сложили поминальную песню.

Феодор внимательно выслушал Гаилая и уже приготовился дать пространный и вежливый отказ, как историк упомянул чудесный напиток из вереска, который кроме пиктов не умел варить никто. Глаза купца тотчас вспыхнули, а в голове возникла заманчивая картина: очередь гурманов хмельного дела, которая протянется от самой стены Феодосия к единственной в стольном граде, да и вообще в Ойкумене, лавке, где торгуют легендарным вересковым мёдом. С этого момента он слушал Гаилая внимательней, чем кающийся грешник священника, потом попросил его пергаменты и через три дня знал о пиктах и шотах не меньше.

Они нашли Горвинда Мак-нута и после долгих переговоров сумели убедить, что существование пиктов останется тайной. Что о них никогда не станет известно ни шотскому королю, ни предводителям кланов, никому, чьи отцы поклялись уничтожить и маленьких медоваров, и память о них, и завещали эту ненависть своим детям. Сам Горвинд хоть и был шотом, но никакой нелюбви к пиктам, о которых узнал случайно, не испытывал, и вообще был добрым малым, хоть и со странностями.

Он рассказал Феодору и Гаилаю, что между Орочьими Островами, облюбовавшими северные воды Большого Острова, и Шетскими, вставшими лагерем суши на водной глади ещё севернее, примостился один маленький островок, о котором мало кто знает. В его подземельях и влачат жалкое существование последние пикты и громадные запасы верескового мёда – всё их богатство.

«Лань» и другие два корабля Феодора Отважного доплыли до этого островка и в обмен на товары Империи взяли полные трюмы таинственного верескового мёда. Правда, о том, что это вересковый мёд, Феодор никому в стольном граде не объявил, чтобы не дать зацепку ушлым людишкам к собственноручному поиску народа, которому шоты грозили истреблением. Он придумал напитку чудное название и в качестве изобретателя предъявил покупателям Гаилая, и так как вкус у мёда был действительно божественный, предприятие принесло хорошую прибыль.

Чтобы не сбить баснословную цену и сохранить интерес клиентов, Феодор никогда не продавал верескового мёда слишком много. Поэтому, хотя его корабли были способны совершать визиты к пиктам чаще, но за всё время открытия таинственного народа он был у них только два раза. И оба раза необычный лоцман доставил ему немало хлопот. Ибо Горвинд Мак-нут ходил в море только в дождь и никогда не спускался на сушу. «Никогда» в самом прямом смысле слова – он жил в устье одной из рек, питался рыбой, а для согрева на его плоту был очаг, который Горвинд отапливал, срубая ветки, склонившиеся над водой и вылавливая затонувшие деревья. На все вопросы о причинах столь странного поведения добрый шот упорно отмалчивался.

* * *

Горвинд Мак-нут не изменил своим обыкновениям и в третий раз. Он повёл корабли Феодора Отважного к самому северному из Орочьих Островов, лишь когда старая рана на правой ноге сказала, что близиться дождь, причём долгий. И то, что дождь опять совпадает с туманом, его не слишком заботило. «Или мы плывём сейчас или не плывём совсем» – сказал он, и Феодор вынужден был согласиться.

* * *

– Святой Антилай и Всемогущий Господь, милосердный Мессия и Николай Святитель, и пресвятая мать Мессии, отведите беду, сохраните корабль, – шептал Антилай Могучий, предводитель матросов и тут же крестился.

Не один он молился. Каждый из членов многоязыкой команды верил в своих богов, и обращался к ним, когда считал нужным. Сам Феодор формально придерживался имперской веры в Мессию, как Антилай, на деле был тайным монофизитом, но своим людям разрешал верить во что угодно, лишь бы они хорошо исполняли свои обязанности.

Люди обращаются к богу тогда, когда от них самих ничего не зависит. В этом, казалось бы, мистическом тумане судьба трёх кораблей была в руках одного человека, и поэтому команде оставалось лишь молиться, чтобы этот человек не совершил ошибку.

Горвинд Мак-нут вёл «Лань» так уверенно, словно вокруг не было никакого тумана. Бывалый корабельщик, он знал местные воды лучше, чем Гаилай свою науку, а дружинники из числа викингов и словенов, воинское ремесло. Но команда всё равно молилась, потому что людей пугает, когда кто-то поступает наперекор тому, чему их учили. Каждый, кто хоть чуть-чуть знаком с морским делом, знает назубок, в какую погоду плавание обещает быть хорошим, а в какую лучше подождать с отплытием. Шотский лоцман делал всё с точностью до наоборот, и для полного несоответствия его действий морским законам, не хватало только шторма.

И словно услышав этот страх команды трёх кораблей, воздух заколебался сильнее – ветер понемногу крепчал.

Волнение людей стало заметнее. Конечно со спущенными парусами, но с мокрыми вёслами, корабль – не такая безвольная игрушка в руках моря, откликнувшегося бурунным эхом волн на голос вольного ветра. Но если ветер становится штормом, можно сушить вёсла, и обращать взоры к Небу, ибо только оттуда кораблю придёт помощь.

Горвинда Мак-нута тоже волновало, что к туману присоединился ветер. Но по другой причине.

– Клянусь честью клана, если дело пойдёт так дальше, то облака будут разогнаны, – пробормотал он, прислушиваясь к голосам моря.

Сейчас уже никто не шутил, что в крови шота видно есть след лягушачьего семени, ибо только наследием предка с перепончатыми лапами можно объяснить такую ненормальную любовь к дождю и рекам, и такую ненависть к морю и к суше. Странности старого лоцмана казались смешными, когда суда вставали на стоянку близь его плота, а когда в руках, возможно умалишённого, оказывалась их судьба, людей это ненормальное поведение лишь пугало.

Но никто из команды, каким бы обречённым не казался поход, и не думал роптать, и не, потому что за путешествие севернее Большого Острова Феодор платил больше, чем за обычное плавание. Просто их наниматель был не обычным купцом, почему и его отношения с командой больше походили на отношения отца и сыновей, чем на связь хозяина и работников.

Феодор, призвав на помощь истинного Мессию (а не того, которому в родной Империи возводят многочисленные храмы), приложил ладонь ко лбу и попытался единственным глазом (память о давнем сражении) разглядеть что-нибудь в этом тумане. Но напрасно он напрягал зрение. Ничего, кроме тех неясных призраков, на которые так горазда любая мгла.

Эти призраки пугали команду. Каждый видел в клубах тумана свой самый тайный страх, и только опыт морских странствий и сила молитвы не давали удариться в панику. Хотя всё вокруг нагнетало напряжение. За шею моряков стекала холодная вода, заставляющая даже закаленных викингов неуютно ёжиться, глаза застилала серая мгла, а из того, что слышали уши, только дробный стук капель о палубу, ритмичный всплеск весёл, усиливающиеся порывы ветра, тихие молитвы товарищей и их же напряжённое дыхание были звуками из этого мира. Остальные неясные, едва уловимые, одновременно притягательные и отталкивающие шумы были совершенно незнакомы даже самым опытным членам команды. Потому что каждый туман непохож на другой. Надев на голову шапку серой мглы, самое знакомее море становится другим. Оно начинает разговаривать иным голосом: неясно гудит и тревожно ухает, тихо стонет и непонятно бормочет, странно шипит и тревожно дышит. Стоит туману рассеяться, все эти звуки пропадают, но пока на поверхности воды царит мгла, никто не может растолковать, о чём же сейчас говорит море.

В такие минуты в душах самых благоверных служителей Мессии оживают суеверия, впитанные со страшными сказками детства. Кажется, что вот сейчас призрак, порождённый туманом, оживёт, и броситься на корабль, вонзая когти в киль и издавая дикий рык. В тумане морякам вспоминаются рассказы о морских змеях и гигантских осьминогах, китах-убийцах и меднокрылых птицах и прочих созданиях, которые если верить легендам, только и ждут, чтобы полакомиться человечьей плотью. И напрасно будут кричать люди, умоляя о пощаде – морские чудовища не знают жалости.

– Нет!!!

Кто-то из моряков чуть не свалился за борт, а руки дружинников дёрнулись к копьям – настолько неожиданным был крик старого шота. Лоцман рвал остатки волос, со стоном «Ты меня подвела, гадюка!» бил себя нещадно кулаком в больную ногу, и хромая, бегал по палубе.

Его отчаяние могло привести в панику любого, но моряки уже успели выучить, что с этим лоцманом дела обстоят по-другому. Когда он был спокоен, следовало держать ухо востро, а в минуты таких ярких проявлений страха, нормальным людям можно было вздохнуть спокойно.

Моряки благодарили каждый своих богов, вытирали с лиц воду и делали всё, чтобы добрый шот не заметил их радости. Но у Горвинда Мак-нута были очень крепкие для старого человека глаза.

– Что вы смёётесь, глупцы?! Я бы на вашем месте плакал! Феодор, немедленно поворачивай «Лань».

– Назад?!

Купец с досады чуть не стукнул кулаком в мачту.

– Хорошо бы, но назад мы не успеем. Слева от нас в пятнадцати милях приютился остров Холлисвэй. Туда мы и поспешим, если хотим спасти свои жизни и товар для несчастных пиктов.

– Но остров Молливэй ближе, – не выдержал и вмешался в разговор Антилай Могучий, – вон он, его уже видно.

Он был прав. Ветер, развеяв тучи, стремительно растаскивал остатки тумана, и теперь люди чётко видели землю.

– Кто здесь, капитан?! – в ярости крикнул Горвинд и толкнул моряка, которому убирался под мышку, в грудь, – делай своё дело, матрос! Феодор давал мне клятву слушать меня во всём и ему же я даю отчёт о своих действиях!

Антилай с радостью бы вышвырнул шота за борт, но стоило владельцу корабля и по совместительству капитану, помотать недовольно головой, как силач смирил свой гнев и поспешил командовать матросами.

Паруса были натянуты в миг, а гребцы уже с облегчением хотели поднять вёсла, но лоцман с такой яростью настаивал на том, чтобы они достигли спасительного острова как можно быстрее, что Феодору пришлось посадить на скамьи вторую смену.

– И всё же, – спросил он, когда все указания были выполнены и три корабля помчались в направлении, которое указал Мак-нут, – мне то ты можешь сказать, почему мы избегаем ближайшей земли и плывём к острову, который располагается многим дальше? Из-за местных жителей?.. Но в моём букелларии столько бойцов, что мне хватит сил, не то что отбить атаку местных шотов, но и завоевать при желании все Орочьи Острова. К тому же местные жители ужасно неразговорчивы, но не имеют злого характера, в этом мы уже убедились в прошлые два похода.

Это была правда. Обитатели Орочьих Островов не любили долгих разговоров с чужеземцами, и даже Гаилай не смог их разболтать. Правда он уверял, что ему просто не хватило времени, и требовал оставить его здесь хотя бы на месяц, но Феодор его не слушал. В местных жителях не было злобы, когда рядом стояли три могучих корабля с большим букелларием из викингов и словенов на борту, но кто знает, как они поведут себя с любопытным историком, когда он останется с ними наедине. Кривой Купец (ещё одно прозвище Феодора) не собирался отвечать перед Мессией за то, что позволил умереть одному неприспособленному к жизни человеку. Конечно, если оставить ему солидную охрану, то Гаилай может смело обойти не только Орочьи острова, но и всю страну шотов, но в отличие от учёного мужа, остальные люди команды Феодора Отважного получали за свой труд деньги. Нет, он с радостью бы оплатил Гаилаю личный букелларий, как он уже не раз делал раньше, но только с условием, что в занесённых на пергамент легендах и преданиях один предприимчивый купец найдёт выгоду. Сейчас он выгоды не чувствовал. Безусловно, в любую идею учёного мужа вкладываться было рискованно, и в половине случаев затраты не окупались. Но в этот раз Феодор решил, что вероятность прибыли – нулевая. Поверить в то, что из легенд никому не нужных островов, можно извлечь сведения, способные принести много денег, ему было тяжело. Ведь даже о пиктах, живущих у них под боком, местные жители ничего не знали.

– Неужели ты не понимаешь? – после долгой паузы спросил шот.

Феодор не сказал впрямую, что уважает своего лоцмана, но считает его слегка помешанным, однако дал понять, что логику его поступков ему, нормальному человеку, понять тяжело.

– Озеро, – ответил шот, нисколько не обидевшись, – Остров мал, но на нём есть малое озеро, а на этом малом озере маленький остров. Нас много, но на этом острове мы поместимся. Я не всегда ночую на плоту, если на речке или на озере есть остров, я спускаюсь на землю.

Феодор хотел спросить «а чем отличается остров посреди моря от острова на реке или на озере, и какая здесь связь с ужасом, какой внушает Мак-нуту ясная погода – то, что нормального моряка лишь успокаивает?», но Мак-нут уже мчался к матросам. Ему показалось, что они натянули паруса плохо, и из-за этого скорость корабля не такая высокая, как хотелось бы.

– Глупцы, почему вы так хотите умереть?! Натяните парус как полагается, якорь вам в глотку! А вы, я не понимаю, нанялись работать гребцами на достойное торговое судно или на корабль для увеселительных прогулок? Клянусь честью клана, если будете поднимать вёсла столь же вяло, то вскоре пожалеете о дне, когда родились! Гребите изо всех сил, бездельники! От ваших дохлых рук зависит жизнь всей команды!

Феодору не нравилось, что лоцман кричит и оскорбляет его людей, словно каких-то рабов, но сделать он ничего не мог. На покладистости Горвинда держалось всё предприятие. Старик почти не брал денег за свои услуги (да, а зачем умалишённому золото?), предпочитал продукты, дрова и одежду, в общем, работал почти задарма. Но не зря мудрые учат, что бесплатное вино подают лишь в таверне, где в каждой стене торчит ухо басилевса. Работая с Горвиндом Мак-нутом Феодор экономил деньги, но тратил нервы свои и своих людей.

Как бы ему хотелось узнать причину, по которой старый шот боится ясной погоды и сухого берега как кающийся грешник геенны огненной. Но, увы, он сам не говорил ни в какую, родственников у бедняги не осталось, да и друзей тоже, а жители Орочьих островов, хорошо знавшие этого лоцмана, не отличались общительностью. В плохом настроении они могли не сказать даже где источники с пресной водой.

– Быстрей! Быстрей! Вы разве не видите дневного света, которому больше не загораживают дорогу тучи?! А если да, то почему корабли еле ползут?!

Лоцман с такой неподдельной тревогой всматривался в водную гладь, на которой играло солнце, что многим на корабле передалась его тревога. А один из викингов сказал:

– Клянусь Тором, этот старик опасается какого-то страшного врага! Олаф, может, ты скажешь ему, что когда рядом викинги и словены, любой враг умоется кровью.

Молодой викинг обратился на общем языке северных народов, потому что ещё плохо знал имперский язык, на котором общались все на корабле, включая быстро выучившегося ему шота, а шотский не знал совсем.

– Нет, друг, – ответил своему воину предводитель варяжской части букеллария, – этот человек похож на тронувшегося умом, но он не глуп. Тот враг, которого он опасается, страшнее самых знаменитых пиратов. И у него есть основания так поступать, хотя нам он о них вряд ли когда-нибудь скажет.

Никто не спрашивал, как Олаф из варяжьего племени Рус узнал об этом. Викинги знали, что их командир – потомок волхвов и поэтому не удивлялись, когда он узнавал то, что от других скрыто. Но кто именно этот таинственный враг, который не боится большого букеллария опытных воинов, не ведал даже он.

Неизвестно кем был этот странный враг старого шота, плодом больного воображения или кем-то существующим в реальности, но боялся он его сильнее, чем жители стольного града гнева своего басилевса. По прибытию на Холлисвэй никто не получил заслуженный отдых. Хромой лоцман заставил бросить корабли в бухте, а самим взять всё необходимое и следовать вглубь острова. В этот момент команда попыталась выразить недовольство, но двух слов Феодора Отважного хватило, чтобы, тяжко вздохнув, моряки поспешили исполнить приказ человека, кажущегося умалишённым.

Водоём, куда привёл людей Кривого Купца странный лоцман, тяжело было назвать озером. Скорее это была большая лужа. В самом глубоком месте воды здесь было по колено, поэтому никому не пришлось показывать своё умение плавать.

Достигнув острова, занимавшего половину пресной лужи, Мак-нут сразу успокоился, а спустя некоторое время пришёл в необычное возбуждение, то есть пробежался до берега озера, крикнул морю «Что?! Опять проспал! Ну, спи дальше! На сегодня ты не страшен ни мне, ним им!», и тут же бросился назад. И бежал он, словно забыв о хромой ноге.

Вновь оказавшись на острове, Мак-нут опять вздохнул с облегчением. Здесь он не боялся своего таинственного врага, словно его отделяла от берега озера не узкая полоса мелководья, а ров с кипящей смолой.

Ворча на причуды лоцмана, люди стали готовиться к ночлегу. Кто-то дошёл до берега, чтобы нарубить дров, кто-то занялся шатрами, а три повара устроили совещание по поводу ужина. И им было о чём подумать.

Мак-нут так торопился покинуть корабль, что моряки захватили очень мало припасов, а на желание поваров вернуться за съестным, сказал, что пока не начался дождь, никто дальше чем на сто шагов от озера не отойдёт. И Феодор Отважный, скрепя сердце, подтвердил его приказ. После этих слов команды трёх кораблей недовольно загудели. Ради любимого хозяина все они с радостью бы голодали недели две, но сейчас никто не видел в этом нужды. Еда находилась меньше чем в миле пути, и только прихоть умалишённого лоцмана заставляла ходить с пустыми желудками.

Феодор понимал, что в этот раз требования команды справедливы. Особенно роптали гребцы – они всегда хотели есть сильнее всех. Но Кривой Купец понимал, что если ослушаться странного лоцмана, то ни к каким пиктам они в этот год не попадут.

Он знал, что даже без копий дружинников, одно его слово и ропот тотчас смолкнет. Но ему не хотелось выступать без особой нужды деспотом. Если бы он сам видел хоть какой-то смысл, кроме прихоти шота, сидеть голодными в нескольких шагах от еды, то объяснил бы команде причину, а тем, кто из непонятливых, просто бы приказал. Но никакого смысла в действиях Мак-нута Кривой Купец обнаружить не мог, сколько бы не искал.

К счастью проблема решилась сама собой. Местные жители возникли из прибрежного кустарника как из-под земли и тут же предложили свои услуги за скромную плату. То, что известный им лоцман не разрешает покидать морякам остров, их не удивляло, и похоже они даже ждали этого, когда заметили знакомые корабли единственного человека, которому было не лень плавать в их забытый всеми богами край.

Через несколько часов все люди Феодора Отважного были напоены, накормлены, и согреты теплом костров и вкусом вина. Помощь островитян не была бескорыстной, но купец даже был рад тому, что запасы кораблей не пришлось трогать (в пути всякое может случиться).

За сохранность груза он не беспокоился. На маленьких островах нет воровства – бича больших городов. Воруют только там, где есть возможность спрятать украденное и скрыться самому. Поэтому в таком месте, как остров Холлисвэй, Феодор Отважный мог спокойно оставить открытый сундук с золотом на открытом месте, уплыть по своим делам, и, вернувшись хоть через десять лет, обнаружить, что ни одной монетки не пропало.

Купца волновало то, что с каждым новым походом выходки лоцмана становятся всё более странными. Если так пойдёт дело дальше, то возможно придётся даже отказаться от визитов в страну пиктов совсем. Сомнительна та выгода, ради которой нужно держать на борту безумца, чьё безумие с каждым днём разгорается всё сильнее и сильнее.

Торговое дело Феодора Отважного не замыкалось на одних лишь походах к острову пиктов, а стоимость собственной жизни не подлежит оценке ни в золоте, ни в серебре, поэтому решение больше не беспокоить Горвинда Мак-нута было бы самым логичным, но… с одной стороны, терять такую перспективную корову из-за того, что поступки пастуха безумны, не хотелось, а с другой.

Много знавший и много умевший, но не мысливший себя ни в каком ремесле кроме торгового дела купец боялся признаться самому себе, что плавает к пиктам не только ради денег. И даже Гаилай ошибался, считая, что для Феодора, как и для него лично, главная цель каждого посещения затерянного острова – это записать ещё больше легенд и преданий маленького народа.

Нет, не легенды, а сам народ занимал мысли самого знаменитого уроженца Кинтарии, каждый раз, когда он вёл корабли к северу Большого Острова. Их первое появление просто спасло пиктов от вымирания, а каждый новый визит улучшал жизнь маленьких людей.

В отличие от других карликов Ойкумены, бородатых гномов и цфаргов, согласно легендам северных народов, обитавших ещё дальше фиордов викингов, в тёплых землях, расположившихся среди бескрайних льдов, пикты не достигли таких высот в науках и ремёслах, когда их пути пересеклись с людьми нормального роста. Шоты почему так легко и перебили прежних хозяев гор и равнин северной части Большого Острова, что против их воинов, одетых в железо и вооружённых сталью, вышли толпы коротышек одетых в звериные шкуры и вооружённых заострёнными кольями.

Пикты с раннего детства украшали тело и лицо чудными рисунками с особым смыслом, меняя краски в зависимости от настроения или какого-нибудь праздника, как другие люди меняют одежду. Эти рисунки были подобны второму языку. Один пикт, только завидев другого, без слов понимал: случилась у него сегодня радость или печаль, прибыль или убыток. Девушки, не настроенные общаться с парнями, красили лицо одной краской, а те, кто жаждал поскорее выйти замуж, иной. Но самими необычными были рисунки, которые пикты наносили на кожу, когда шли в бой. И таких рисунков было несколько. Один красовался на лице, когда пикт собирался драться до первой крови, второй, когда бой предстоял с взятием пленных, а третий, самый устрашающий, когда намечалось сражение без возможности отступить или сдастся. Но, увы, последний рисунок не испугал пришельцев-шотов.

Как и многие завоеватели, не гнушающиеся истреблять целые народы от малого ребёнка до глубокого старика, первые короли шотов оказались в душе настоящими трусами. Они устроили резню мирным пиктам, однако не сумели справиться ни с их собратьями по малому росту, но не по доброму нраву, гоблинами, ни со злыми орками, от которых пошло название Орочьих Островов. Последние потом сами перебили друг друга, а с первыми шоты отчаялись справиться и по слухам разрешили им жить где-то в глубине своей страны. Вот только так ли это или гоблины исчезли вместе с орками – никто не знал. Согласно слухам колдовство фэйри хранило их жилища от посторонних взглядов.

Если так обстояли дела на самом деле, то можно было ставить крест на попытках Гаилая отыскать правду в сказаниях о гоблинах. Фэйри шотских легенд, если верить его же запискам, только именем напоминают добрых фей саксов Большого Острова. Они карают тех, кто пытается проникнуть в их тайны посерьёзнее.

Впрочем, Феодор не верил ни в фей, ни в фэйри. Он не сомневался только в том, что написано в священных книгах мессианской веры (разумеется, в трактовке монофизитства) и в том, что видел собственными глазами. Повидать за время странствий ему пришлось немало, и были здесь такие вещи, за рассказ о которых можно было получить славу умалишённого или кару за ересь, потому что многое из того, с чем столкнулся Кривой Купец, забираясь туда, куда другие торговцы боялись плавать, не имело никакого объяснения ни с точки зрения здравого смысла, ни с позиций верующего в Мессию. Однако ни фей, ни фэйри он пока не встречал и на этом основании считал, что их нет.

А вот пиктов Феодор видел. И навсегда запомнил, с каким недоверием они встречали первое посещение их затерянного острова, и с какой радостью второе. Дети приветствовали «Лань» криками и хлопаньем в ладоши, а взрослые похожие на детей, ходили на руках и делали кувырки в воздухе. Первый раз Феодор встретил лица, испачканные серой и свинцовой краской, а второй раз в его глазах зарябило от разных оттенков жёлтого и оранжевого.

Радость пиктов была понятной. Стальное оружие спасло многие жизни от жутких зверей, населявших подземелья, а орудия труда облегчили быт. Красивая одежда вместо звериных шкур сделала жизнь ярче, а фрукты и сыр разнообразили рацион. До этого с каждым годом численность пиктов сокращалась, но во второй свой приезд Феодор Отважный встретил намного больше улыбок, чем в первый.

Нет, Феодор не имел права бросать этих людей. Сам Мессия спас их от вымирания трудами одного известного купца. И поэтому он просто обязан узнать: что же за опасность угрожает его кораблям, каждый раз, когда они берут на борт чудаковатого лоцмана? И есть ли вообще какая-то опасность?.. Не выдумка ли эта его больного воображения?..

В таких делах Феодор особенно рассчитывал на помощь Гаилая.

– …рошо, держи ещё одну сладость.

– Это съедобно?

– Клянусь Крестом Мессии и поэмой Лукреция Кара!

– Я не знаю этих духов. Съешьте одну сами.

– Хорошо. Ум-м… вкусно… Держи…

– Спасибо.

– А теперь ты ответишь: чего так боится Горвинд Мак-нут и заставляет опасаться всех нас?

– Знаю.

– Что знаю?..

– Я знаю, чего боится Горвинд Мак-нут. Я обещал сказать за новые сладости, знаю ли я, и я ответил, что знаю.

– Да, я вижу: в тебе погибает неплохой ростовщик или торговец.

– Во мне никто не погибает. Меня никто не проклинал и во мне не живёт никаких злых духов.

– Ха-ха-ха, причуды детской логики. Ладно, не обращай внимания, малыш, это просто такое выражение. Можно спросить прямо: сколько тебе нужно сладостей, чтобы ты рассказал всё, что знаешь о страхе Горвинда Мак-нута?

– Нисколько. Я всё равно ничего не скажу.

– Почему?..

– Потому что вы не поверите. Как обречённый всадник. Сколько его не пытались спасти от келпи, всё равно ничего не вышло. И те, кто приложил столько усилий, бросаясь наперекор волнам судьбы, только зря разозлили хозяев рек.

– Наперекор волнам, хм, в тебе погибает ещё и поэт.

– Погибает?.. Опять вы меня пугаете?.. Я сейчас маму позову.

– Что её звать?.. Разве не видишь, что она стоит не столь уж далеко и слушает музыку нашего Генриха. Если бы я был дурным человеком, то мама бы заметила и увела тебя от меня.

– А вдруг вы заколдовали мою маму?.. Или ваш друг-колдун подменил её, пока я разговаривал с вами. Моя настоящая мама может быть сейчас сидит у вас в доме и нянчит ваших колдовских детей, а слушает музыку ваша дочь, которой вы сделали лицо такое же, как у моей мамы.

– Малыш, неужели ты допускаешь мысль, что то, что ты сказал, может быть правдой?.. Нет, ты просто шутишь над дядей-историком. Будь у тебя хотя бы горсть сомнения, что твоя мама стала жертвой подмены, ты бы так спокойно себя не вёл. Я не отец, но знаю, как ведут себя такие маленькие дети, когда у них появляются такие глупые мысли.

– А что волноваться?.. Я расскажу папе, и папа схватит её и станет толкать в огонь. Если это настоящая мама, она станет кричать и сопротивляться, а ваша дочь, когда поймёт, что раскрыта, просто обернётся дымом и вылетит в трубу.

– К-хе, к-хе, малыш, а тебе не кажется, что это жестоко?.. Вдруг твой папа не рассчитает силы, слишком сильно толкнёт маму, и мама в результате обожжётся.

– Мой папа не такой глупый, как вы. Он вначале проверит, настоящая ли мама.

– Интересно как?.. У него нюх на колдунов и злых духов?

– Какой же вы глупый! Конечно, нет. Просто все знают, что и колдуны и злые духи очень долго живут и очень медленно растут. Чтобы обнаружить в доме злую подмену, нужно начать делать всякие глупости. Например, носить воду в дырявой шапке, или напялить перчатки на ноги, а сапоги на руки. Если у тебя в доме есть колдун или злой дух, он непременно скажет «Ой! Как смешно! Пятьсот лет живу на свете, а такой глупости не видел!». И всё. А то, что вы колдун, я сразу догадался. Когда я вас спросил о родителях, вы сказали «да я их лет сто не видел!». А у вас нет ни седых волос, ни длинной бороды. А почему?.. Да потому что вы колдун! Столетние колдуны всегда молодо смотрятся.

Гаилай, сражённый столь убийственным аргументом просто наповал, не знал, что и ответить. Его не раз в разных уголках Ойкумены обвиняли в колдовстве, но впервые предъявляли такую необычную систему доказательств.

Феодор Отважный, в отличие от Гаилая, бывший отцом нескольких детей, лучше знал, как общаться с малышами, и не хуже знал шотский, но его Гаилай попросил остаться на острове, на том основании, что своим великанским ростом и чёрной повязкой на глазу он испугает любого малознакомого ребёнка. Теперь учёный муж видел, что зря. Такого мальчика, как этот маленький шот так просто не испугаешь.

Гаилай посчитал, что доверчивого ребёнка будет проще уговорить на контакт, чем подозрительного взрослого, и он ошибся. Шоты Орочьих Островов, судя по всему, учились подозрительности и несговорчивости чуть ли не с пелёнок.

– И всё же, друг, почему ты такой подозрительный? – спросил Гаилай в последней попытке сломать стену недоверия.

– А вы разве не слышали песенку о маленьком мальчике и мнимом воине? – изумился шотский ребёнок.

– Я знаю много легенд, сказаний и песен, но об этой слышу первый раз. Ты не расскажешь мне её?

Мальчик немного посмущался, но, получив ещё сладостей, спел то, о чём просили. И это было больше похоже на страшную сказку для детей постарше, чем на песенку для самых маленьких.

* * *

Маленький мальчик возвращался домой и нёс с собой торф для растопки,

Светлый вечер почти на покой уходил и ждал лишь сестры своей, ночи.

В такую пору нельзя детям гулять, в такую пору им надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, он почти донёс торф для растопки,

Когда мнимый воин из тени возник, тени древа большого и старого.

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, а мнимый воин шагал за ним бойко.

– Эй, куда ты идёшь, юный герой?

– Я иду к своей маме, тороплюся домой! – ответил, прибавив свой шаг, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, а мнимый воин шагал за ним бойко.

– Эй, что там смешное на твоей голове?

– Моя шляпа, – ответил кратко малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, а мнимый воин шагал за ним бойко.

– Эй, малец, что болтается в твоей правой руке?

– Это торф, – ответил кратко малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, а мнимый воин шагал за ним бойко.

– Эй, дружок, вот я вижу лужок, а на нём я гляжу чьи-то овцы!

– То мои и мамы, – ответил малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, а мнимый воин шагал за ним бойко.

– Эй, дружок, а много у вас ли овец? И сколько из них мои станут в конец?

– Ни одной они все будут наши, – сурово ответил малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, а мнимый воин шагал за ним бойко.

– Эх, хотел бы я, чтоб на дереве ты бы сидел, и с высоты его на землю глядел.

– И чтобы подо мной была лестница, – оборвал на полуслове малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, а мнимый воин шагал за ним бойко.

– Эх, дружок, как бы я бы хотел, чтобы лестница вдруг да сломалась.

– Но упал бы не я, а ты, – оборвал на полуслове малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

Маленький мальчик возвращался домой, а мнимый воин шагал за ним бойко.

– Эх, хотел бы я, чтобы ты попал в море, злое море, где страшно и воину.

– Но чтоб под ногами я чувствовал дно, – оборвал на полуслове малыш, тот малыш, что запомнил однажды:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

– И чтоб дно провалилось.

– Но ты утонул.

– Чтоб злой дух появился.

– И тут же заснул.

– Чтоб пираты явились.

– И мимо проплыли.

– А потом возвратились.

– И снова уплыли.

– Дерзок ты.

– Не дерзче тебя.

– Если я накажу.

– То только себя.

– Твоей маме не нужен молоденький муж?

– Мой маме я дороже, чем муж.

– Пригласи меня в дом, я достану подарки.

– Пригласил бы, да страшно: завоют собаки.

– Ты боишься меня?

– Боялся бы – плакал.

– Ну, испугайся чуть-чуть!

– Больно мне надо!

– Поболтай, друг, со мной, не обрывай на полслове!

– Нет, срываться с дерева и тонуть в море.

– Ты не хочешь?

– Да, я не хочу!

– Почему ты бежишь?

– Я просто быстро иду.

– На мгновение хоть встань, дай взглянуть на тебя!

– И жизнь моя станет дешевле дрянного вина?

– Не дерзи мне! Я воин! Сейчас достану кинжал!

– Мог достать бы – достал бы! И ещё ты не воин! Ты такой же воин, как я мышь иль сова!

Маленький мальчик возвращался домой и нёс с собой торф для растопки,

Воин сзади рычал, воин сзади стонал, но мальчик и не думал оглядываться.

Воин требовал и ему угрожал, но мальчик не хотел останавливаться.

Воин сзади хотел говорить, но мальчик обрывал на полслове.

А когда завидел дома родного огни, то не выдержал и побежал.

– Где ты маленький был, где так долго бродил и почему так вспотел, словно бегал?

– На болоте я был, за торфом ходил, я за торфом ходил на растопку!

Дай прижмусь я тебе, обниму я тебя, я от собственной тени лишь бегал! —

Так ответил, чтоб маму свою не пугать, мальчик тот, что крепко запомнил:

С незнакомцами нельзя языками трещать, встретив их, малышам надо шаг ускорять,

Чтоб скорей попасть к маме домой, в милый дом, что стоит на пригорке.

* * *

Неудивительно, что дети, воспитанные на таких песенках, с одной стороны страшно подозрительны, с другой удивительно бесстрашны, – подумал Гаилай, и, увидев убегающего мальчика, который вначале вырвал из его руки последние сладости, добавил вслух:

– А в кого они такие предприимчивые даст знать только тщательное исследование всего материала!

Странствующему историку ничего не оставалось, как признать своё поражение и вернуться на остров, где Феодор буквально не находил себе места.

– Ну, как, милый друг, который посчитал, что моим лицом стоит пугать детей? – спросил он его, даже не дав снять мокрую обувь и повесить одежду сушиться, – Ты сумел что-нибудь выведать у этого маленького шота или сразу оторвать тебе язык? Ты, философ из подворотни!

– Феодор, во-первых, такая грубая речь недостойна такого образованного человека, во-вторых, подобным обращением ты ставишь в неловкое положение и себя и меня. Люди начинают думать, что я твой, даже стыдно сказать, потешный раб. Тогда как мы с тобой друзья и. – Гаилай потряс в воздухе указательным пальцем и закончил голосом, полным пафоса, – единомышленники!

Странствующий историк направился к одному из костров, вокруг которого сидели моряки и блаженствовали за кружкой хорошего вина, но Феодор заставил его вернуться.

– Гаилай, или ты немедленно расскажешь, что произошло между тобой и маленьким шотом, или завтра же отправишься исследовать сказания акул, касаток и осьминогов!

Учёный муж остановился на полпути, немного о чём-то поразмышлял, грустно вздохнул, медленно повернулся и вернулся к своему грозному единомышленнику.

– Только потому, что ты обеспокоен судьбой путешествия, я прощу твой тон, который, кстати, в некоторых странах даже рабы посчитали бы за оскорбление.

Он рассказал без утайки всё, что услышал от мальчика, и в конце сделал заключение:

– И всё-таки в чём-то маленький шот и его неразговорчивые родители правы. Какой смысл предупреждать нас об опасности, навлекая на себя тем самым гнев злых таинственных существ, если мы всё равно не поверим? Ведь ты до сих пор не веришь в драконов, хотя я тебе рассказывал, как видел их кости. И рассказам об оборотнях ты тоже не веришь. Хотя в их существовании не сомневаются ни Волок-ант, ни Олаф-рус, хоть и побратимы, но совершенно разные люди!

– Хм. – Феодор пригладил бороду и сказал недовольным голосом, – если здесь замешан враг, который живёт не на деле, а в легендах, то я в тебе очень разочарован, Гаилай. Если корни страха, которым поросла душа нашего лоцмана, тянуться из шотских сказок, а ты так и не смог узнать причину, то я сильно сомневаюсь в том, что кормлю лучшего знатока таких дел.

В порыве возмущения Гаилай топнул по приютившей их на эту ночь земле. Увы, рассеянный учёный не увидел острый камень, и поэтому свою оправдательную речь произнес, прыгая на одной ноге. Хотя, правильнее было бы её назвать обвинительной.

– Нет, Феодор, я поражаюсь тому, как такая тонкая думающая натура как ты способен порой на такие некрасивые поступки! В связи с этим событием мне сразу вспоминается случай из истории Вечного города… О, моя нога! Ой, как больно то!.. Ну ладно, об этом потом. А если возвратиться к сегодняшней ситуации, то, как сохранить уважение к другу после того, как ты его на коленях умолял «Ну дай мне возможность изучить их легенды! Ну, оставь меня в стране шотов хотя бы на четыре месяца!», а он тебе ответил отказом, и потом он же тебя и обвиняет, что ты их плохо знаешь!

Боль немного унялась, Гаилай закончил прыгать, осторожно сел прямо на землю, и, поглаживая пострадавшую ступню, сказал:

– Не все легенды чужаку выкладывают с первого раза. Чтобы узнать всё нужно время. А времени у меня и не было. Мы никогда не задерживались в стране шотов дольше чем на три дня, да и то, чаще всего в такой безлюдной местности, в какой никто кроме отшельника Мак-нута не живёт. Я кое-что знаю о шотских легендах, но все мои знания идут из вторых рук, то есть из уст саксов знакомых со сказаниями соседей, или со слов шотов, переселившихся к саксам. Возможности общаться напрямую с носителями легенд ты меня лишил. Я, конечно, понимаю, нас ждёт много других народов, чьи истории надо сохранить для истории человечества, во избежание ненужных слухов, замаскировав великую цель под мелкое торговое предприятие, и тебе и вправду могло показаться, что в этом списке сказки Орочьих Островов стоят не на самом первом месте.

Ну, уж, что касается возможной прибыли, точно на самом последнем, – мелькнула у Кривого Купца мысль, но вслух он ничего не сказал.

– …нако у меня иногда складывается ощущение, что деньги для тебя важнее нашей великой цели!

На самом деле Феодор Отважный никогда не говорил, что является единомышленником Гаилая, это он сам выдумал. Но сейчас кинтарийскому купцу было не до выяснения отношений. А Гаилай тем временем, наконец, завершил речь.

– И они чувствуют, чувствуют твоё скептическое отношение. Не зря тот мальчуган сравнил нас с обречённым всадником из легенд о келпи. Какой смысл что-то рассказывать человеку, который заранее уверен, что твой страх живёт в легендах, а не наяву? Феодор, друг, чтобы наш лоцман рассказал правду, он должен почувствовать, что мы ему поверим.

– Хорошо, – сказал Феодор, – я постараюсь сделать серьёзную мину. Но вначале сходи, переоденься, плотно поужинай, выпей разбавленного вина, и ступай в шатёр предводителей. Расскажешь нам эту историю о келпи и обречённом всаднике. Предводителей она развлечёт, а мне даст пищу для размышлений.

Меньше чем через час он и предводители гребцов, дружинников и матросов, а также капитаны двух собратьев «Лани» по килю и оснастке, слушали легенду, которую никому из них было не суждено забыть. Как и всё, что рассказывал Гаилай, она завораживала с первых строчек.

– …о случилось на высоких берегах маленькой речки с красивым именем Конан.

* * *

Это случилось на высоких берегах маленькой речки с красивым именем Конан. Сто, а может и больше лет назад. В год, когда блеклый лёд на воде держался дольше обычного, а яркий вереск на склонах гор зацвёл позже чем, полагается. Между жарким, как объятия любимой, поздним летом и холодной, как дом без детей, ранней осенью.

Четверо рыбаков опутали паутиной из лесы голубой рукав, надетый на серое дно, и стали ждать улова. Разумеется, прежде чем взяться за сети, они задобрили келпи, владеющих рекой, вкусными подарками, дабы не случилось никакой беды.

Но кто знает переменчивый и капризный, как сердце красивой девушки и привычки красивого юноши, нрав хозяев рек и озёр, тот всегда начеку. Келпи есть келпи. Если они не причинят за день кому-то зла, то спать лягут с плохим настроением. Искать добрые мотивы в поступках келпи самой милосердной речки всё равно, что считать за жестокий характер кошки её игры с пойманной мышью. Кошка – самый разумный зверь, живущий рядом с человеком, но разум её не человечий, а иного порядка. Она не испытывает ненависти к пойманной мыши, как мы не злимся на барана, которого режем на мясо, а то, что нам кажется утончённой жестокостью, с её стороны всего лишь холодный расчёт. Как ещё кошке натренировать реакцию и скорость настоящего охотника?..

Точно так же и келпи. Нам кажутся за благородство многие их поступки, а на самом деле, келпи после жертвоприношения не трогают никого лишь потому, что им лень шевелиться на полный желудок, а в привычке предупреждать жертву о дне и часе собственной смерти, забавы в сотню раз больше чем благородства. Благими побуждениями там и не пахнет. Келпи неинтересно, когда обречённый на смерть человек торопиться раздать долги, сказать всё, что недосказал и поцеловать всех, кого больше никогда не поцелует, а потом, очистившись от грехов, смиренно ждёт исполнения приговора. В таком случае келпи даже могут отказаться от своих планов, и так множиться слух о лживости их предсказаний. Они предупреждают о смерти лишь затем, чтобы посмеяться над страхом обречённого и его судорожными попытками спастись. И тогда исполнение приговора не заставит себя ждать.

Вот почему, процеживая воду сквозь сети, четыре рыбака были готовы ко всему, несмотря на то, что подарки реке были как всегда щедры.

И вот, когда дело дошло до последней сети, один из местных келпи доказал, что хозяева рек и озёр никогда не успокоятся, корми их – не корми. Самый молодой из рыбаков было обрадовался тому, что последняя сеть так тяжела, но те, кто поопытней, не ждали от нечаянного подарка милой Конан ничего хорошего. И они не ошиблись.

В сетях оказался не богатый улов, а спящий келпи. Хотя конечно он на самом деле не спал, а просто прикрыл веки, чтобы сквозь ресницы посмотреть на реакцию горе-рыболовов. И они доставили ему ожидаемое удовольствие.

Самый молодой в ужасе закричал и, закрыв лицо руками, пал на колени, моля о пощаде, а его товарищи опустили головы, и, подняв руки вверх, вознесли хвалу всем келпи милой Конан от её истока до устья.

Насладившись сполна, келпи, похожий, как и все его товарищи, на уродливого маленького человечка, выпрямился, порвал сеть и прежде чем исчезнуть в реке, сказал то, о чём его попросили злые братья.

– Чёрный всадник, сегодня, до полуночи.

Когда рыбаки подняли головы, то увидели лишь круги на воде, и только разорванная сеть говорила о том, что здесь побывал келпи. А стоило кругам исчезнуть, а речной глади принять прежний вид, раздался топот копыт и показался всадник в чёрной одежде.

– Небесные воды! – крикнул он, остановив коня, – Где здесь мост?! К вечеру я должен быть в городе Форлохри! Эй, рыбаки, где здесь брод?.. Благосостояние моего господина зависит от того, насколько скоро я выполню его поручение, поэтому я не поскуплюсь за добрые сведения. Укажите мне брод и покажите самую короткую дорогу на Форлохри, и я заполню шапку каждого деньгами доверху!

После этих слов всадник отцепил от седла большой кошель и несколько раз подбросил его и поймал, дабы громкий звон убедил рыболовов, что их не собираются обманывать.

Рыбной ловлей никогда не заработаешь много денег, но кто в своих поступках уподобляется злым келпи, тот недостоин называться человеком. Возьми рыбаки золото и покажи всаднику брод и кратчайшую дорогу, то стали бы богачами, но он бы погиб. Но они, пошептавшись, решили сказать, что никакого брода нет, а Форлохри лежит совсем в другой стороне, где на пути за весь день не встретишь ни одной речки. От денег рыбаки собирались отказаться, потому что знали: всадник, поняв, что его обманули, непременно вернётся рассчитаться с лжецами, и если в их поступке он не увидит корысти, то может ещё и удастся оправдаться, сказать, что просто перепутали города, а с его выговором, обличавшим иностранца, это было немудрено.

Келпи не любят, когда пытаются препятствовать исполнению их воли, но рыбакам было всё равно. Они платили дань жестоким повелителям милой Конан, но не собирались становиться их послушными рабами. Тот, кто служит злому началу, забыв, что рождён добрым человеком, работает на нечестного хозяина. Когда придёт время расплачиваться, этот хозяин никак не отблагодарит за службу, потому что не знает слова «благодарность». А потому лучше вызвать своим поступком гнев келпи, чем смиренно смотреть, как исполняются их гнусные планы, ибо за первое, если регулярно платить дань своей реке, не будет никакой расплаты, а за второе бесполезно ждать награды.

По говору рыбаки распознали во всаднике иностранца, а на его груди увидели знак веры, которая с презрением относиться к созданиям из сказок. Поэтому они и не хотели ничего говорить о том, во что обречённый волей келпи человек всё равно не поверит, потому что ничего в этом не понимает, но самый молодой из них всё испортил.

После того, как всадник предупредил, что изобьёт до полусмерти всех четверых, если его обманули, этот рыбак испугался и сказал:

– Не надо! Да, мы тебя обманули, но из благих побуждений! Брод в двухстах шагах ниже по реке, но тебе нельзя через него переправляться! Злой келпи передал нам волю своих товарищей и братьев! Всадник в чёрной одежде умрёт до полуночи, сказал он, и единственная твоя возможность уцелеть: не приближаться к реке!

– Келпи? – удивился незнакомец, – кто это?

Рыбаки переглянулись и рассказали всё, что знали о хозяевах шотских рек и озёр. А знали они много, потому что жили бок о бок с келпи всю жизнь.

– Небесные воды! – крикнул всадник, когда рыбаки закончили, – И вы ждёте, что я поверю в эту лживую сказку?! Спасибо за то, что сказали, где брод, и вот вам обещанные деньги, а про всё остальное рассказывайте своим маленьким детям! Или друг другу на пьяную голову!

Иностранец бросил кошель на землю, и собирался уже пришпорить лошадь, как рыбаки окружили его со всех сторон.

– Не все сказки лживые, – сказал один из них, – почему ты считаешь, что именно наша не содержит ни слова правды?

– Потому что правда для меня только в том, что говорит моя вера, а мои жрецы ничего не говорили о ваших келпи. А значит их нет, – объяснил своё недоверие всадник в чёрной одежде.

– Вот в том то и дело, что эти келпи наши, а вера твоя, – сказал второй рыбак, – мы шоты. А ты иноземец. Откуда твои жрецы знают, кто водится в наших реках, а кто нет, если они здесь ни разу не были? Ты не думал об этом?

– Нет, и не собираюсь, за меня думают они, жрецы моей веры, – разъяснил своё поведение всадник в чёрной одежде.

– Хорошо, – сказал третий рыбак, – но ведь ты сам никогда не имел большого дела с рекой, а мы ловим рыбу всю жизнь. И отцы наши ловили рыбу на берегах милой Конан, и деды тоже. Не просто так они учили нас опасаться келпи, и не с пустой головы мы тебе говорим, чтобы ты поостерёгся.

– Прочь с дороги! – замахнувшись плетью, крикнул всадник в чёрной одежде, больше не найдя, что ответить.

Но тут же свалился наземь. Самый молодой из рыбаков подкрался сзади, схватил его за плащ, и потянул вниз.

Рыбаки не собирались спасать незнакомца против его воли. Исчерпав словесные доводы, они с чистой совестью хотели освободить ему дорогу, если тот будет упрямиться. Но самый молодой из них опять испугался, в этот раз того, что если всадника не спасти, его призрак будет являться по ночам. И остальным рыбакам ничего не оставалось, как поддержать товарища.

Обезоружив всадника, рыбаки утащили его в деревню, подальше от открытой воды, и заперли в одном из пустующих домов.

Вечер пролетел быстрокрылым жаворонком, и большекрылым филином на землю спустилась ночь. Рыбаки не спали. Обречённый всадник неистовствовал, бил кулаками в дверь, пытался выломать ставни на окнах и кричал, что когда освободиться, приведёт в деревню сорок восемь конных воинов, которые здесь камня на камне не оставят. За разорение господина он поклялся разорить всю округу. И клятвы его были столь ужасны и многочисленны, что не только один молодой рыбак трясся от страха. Но отступать было поздно.

Ближе к полуночи всадник угомонился. Никто из обитателей деревни не удивился этому, потому что целый вечер кричать и ломиться в запертую дверь – утомительное занятие. Рыбаки, сторожившие всадника, позволили себе отлучиться домой, поужинать, и пока они ели, настала полночь.

Теперь всадника можно было отпускать, в надежде, что, оказавшись на воле, он умерит свой пыл и забудет обиду. В противном случае деревню ждали плохие события, ибо такими клятвами, какие изрыгал рот узника, не разбрасываются.

Готовые к тому, что как только дверь откроется, всадник бросится на них с кулаками, жители деревни сняли замки очень осторожно. Но когда дверь оказалась отперта, никто не кинулся на рыбаков и их друзей. Потому что единственный узник заброшенного дома был мёртв.

Во многих домах, чтобы не ходить далеко за водой, есть ключик или колодец. Вокруг ключика для удобства возводят каменную раковину, где вода накапливается. И именно из этой раковины размером полтора фута на два торчал затылок обречённого всадника, в то время как ноги и туловище безвольно свисали на пол. Вся вода в раковине была окрашена кровью, и усердно бьющий тонким фонтанчиком ключик не мог её разогнать.

С первого взгляда всё походило на несчастный случай. Всадник подошёл напиться или умыться, поскользнулся, упал лицом вниз и ушибся виском, но никто не сомневался, что это дело рук злых келпи. Пряча узника от реки, рыбаки совсем забыли, что для келпи просунуть руку и вцепиться страдающей от жажды жертве в волосы, нетрудно даже сквозь узкий желобок, по которому ключик ищет дорогу наверх. Потому что живя в воде келпи переняли некоторые её свойства, в том числе и способность проникать всюду, где есть хотя бы маленькая щель.

Так погиб обречённый всадник, не поверивший четырём рыбакам не желавшим мириться со злой волей келпи.

И случилось это на высоких берегах маленькой речки с красивым именем Конан. Сто, а может и больше лет назад. В год, когда блеклый лёд на воде держался дольше обычного, а яркий вереск на склонах гор зацвёл позже чем, полагается.

* * *

– Это… не может быть келпи? – спросил Феодор после некоторой паузы.

Ему было нужно время, что после такого рассказа стать тем, кто он есть: солидным купцом, который верит в истинного Мессию, и хоть и уважает языческие сказки, но не всё считает в них за правду. Когда Гаилай рассказывал что-то из своих записок, тяжело было удержаться от искушения стать наивным ребёнком, который верит всему.

– Нет, Феодор, нет, – печально ответил Гаилай и, морщась от жажды, протянул руку за местным напитком.

Предводители трёх команд гребцов чуть не столкнулись лбами, одновременно бросившись к сосуду с шотским элем, но в желании угодить рассказчику их опередил Волок-ант. Он швырнул свою флягу странствующему историку, тот её, разумеется, не поймал, и пока учёный муж шарил руками по земле, словен по имени Волок заметил:

– Знатно голос тянешь, да не знатно руками ловишь, потешник. Рассеян потому что. Коли следить за собой не начнёшь, скоро поутру вскочишь, а голову на подушке оставишь. И смех, и грех, и кушать некуда.

Другие предводители прыснули со смеху, а Феодор широко улыбнулся. В командире словенской дружины тоже пропадал талант потешника. Только если Гаилай смешил людей просто своим поведением, то Волок-ант делал это острым словом.

Краткий приступ подобострастия, к которому некоторых предводителей подтолкнула очередная демонстрация умения Гаилая рассказывать истории, прошёл. Учёному мужу были благодарны за увлекательный рассказ, но опять не воспринимали его всерьёз. Кроме Феодора Отважного.

– Так почему это не могут быть келпи? – напомнил он присосавшемуся к горлышку фляги историку о цели разговора.

Гаилай вернул флягу Волоку, вытер губы, и, обхватив руками согнутое и прижатое к груди колено, стал рассказывать, раскачиваясь взад-вперёд.

– Во-первых, келпи живут только в реках и озёрах, то есть в пресной воде. Во-вторых, существуют немало способов их задобрить. А в-третьих, мне именно сейчас вспомнилась одна интересная история из жизни философа.

– Гаилай, не отвлекайся, – перебил его купец, – Ну, а кто это, по-твоему, может быть?

Гаилай промолчал, что у него обычно значило «не знаю», потому что свои знания он никогда не держал в себе и обожал ими делиться.

– Гаилай, друг, – мягко сказал Феодор, – буду откровенным, мне очень нужно узнать, что тревожит душу этого человека. Если ты сможешь к утру вызнать, какую беду он видит в ясном погоде и спокойном море, то клянусь Мессией, я тебя оставлю в стране шотов на целых четыре месяца, дав тебе семь лучших воинов в охрану, и одного гребца в носильщики.

Гаилай чуть не упал с мешка с товаром, служившего сиденьем, когда услышал слов, которых давно ждал. Но, немного подумав, он сильно опечалился.

– Нет, Феодор. У меня ничего не выйдет.

Пока купец пытался его разубедить, два предводителя букеллария стали о чём-то перешёптываться. Волоку пришла в голову интересная мысль, которой он поспешил поделиться со своим другом и побратимом.

– Феодор, а дозволишь нам с Олафом попробовать тайну выведать? – закончив совещание с викингом, спросил словен.

Исходи это предложение от Олафа, Феодор не удивился. В конце концов, командир варяжского букеллария – потомок волхвов, и уже не раз поражал команду своими умениями. А вот как может помочь делу второй командир, безусловно, хороший воин, но не серьёзный человек?..

– Если это очередная шутка, Волок, то сейчас не место и не время, – сказал Феодор.

Командир воинов, больше похожий на предводителя потешников, подмигнул викингу-побратиму и сказал:

– Коли парень-рыбак захотел заместо плавания в беге посостязаться, неужто погонят его?.. А может, дадут вначале выступить?

– Хорошо, – согласился Феодор, – попробуй. Олаф, ты будешь работать с ним в паре, поэтому если твой побратим вместо того, чтобы помочь, совсем поссорит нас с лоцманом, отвечать будешь ты.

Варяг ответил согласным кивком.

– Но и без помощи потешника нам не обойтись, – добавил Волок, – дозволь нам втроем потолковать кое о чём, а потом зови шота на огонёк погреться. А когда всё зачнётся – главное молчи. Если всё по-нашему выйдет, то скоро он сам заговорит.

Заинтригованный Феодор дал согласие на всё о чём попросил словенский воин весёлого нрава.

Когда шот попал в шатёр, Волок и Олаф вели себя, как ни в чём не бывало. Они болтали о чём-то о своём на языке, которого Горвинд не знал. Феодор пригласил лоцмана за стол, а предводители гребцов и матросов затеяли игру в кости. Вот только Гаилая не было. Без консультации с историком Олаф и Волок не смогли бы ничего сделать, но так как у него просто на лице было написано, что здесь что-то затевается, то пришлось его удалить.

Лоцман, действительно решивший было, что его позвали, чтобы в очередной раз лезть в душу, через пару минут расслабился, позволил выпить себе вина и поговорить с Феодором на отвлечённые темы. И тут Олаф и Волок как бы сами собой перешли на имперский язык, известный всем присутствующим, включая Горвинда Мак-нута.

– …верить не могу, Волок! Неужели домовой есть в каждом доме?!

– Так как же дому без хозяина?! Без духа-хозяина. Домовой много полезных дел делает, но лишь глупый хозяин всё как будто так и должно воспринимает. А умный завсегда духа-хозяина отблагодарит за помощь добрую. Пряничком, молочком, вещью какой красивой пожалует.

Шот чуть не пролил вино, когда услышал эти слова. Он бросил на руса и словена недовольный взгляд, но потом повернулся к Феодору и возобновил беседу. Но сохранять спокойствие ему с каждой минутой становилось всё тяжелее и тяжелее. Ведь разговор двух командиров коснулся его Родины.

– …т, не может быть, чтобы даже в этих убогих хижинах, которые шоты считают за приличный дом, водятся духи, подобные вашим домовым!

– А то, как же, Олаф!

– И они так же любят, когда хозяева оставляют им в условленном месте благодарность за труд?

– Дивлюсь я на тебя, брат. Благодарность она любому в любом деле приятна. Шотский домовой подарки всякие не меньше нашего, словенского любит. Сказывал мне один старый шот.

– Лжец! – крикнул Горвинд Мак-нут в сильном волнении.

Словен и рус ни словом ни жестом не выдали, что ждали такой реакции. Олаф недовольно покоцал языком и покачал головой, а Волок-ант с деланным возмущением спросил.

– Зачем в чужой разговор уши вклеил? Почтенный шот, мы тебя беседовать не приглашали.

– Гром и молния! Клянусь честью клана, мне кажется, что у одного из твоих воинов язык стал длиннее нужного! – крикнул старый шот Феодору, повернулся к Волоку и прошипел, – Если ты думаешь, что можешь, напялив доспехи, бессовестно клеветать на нашего доброго брауни, сравнивая его со своим домовым, то глубоко ошибаешься! Ты ничего не знаешь о брауни, наглый воин, и просто пользуешься наивностью своего друга, готового верить в любую чушь, сказанную тем, с кем он когда-то смешал кровь!

Горвинд чуть не ударил Волока, но сдержался. Следующие его слова были обращены к Олафу-русу.

– Не верь ему, викинг. Наш брауни – не его домовой, и не ваш, варяжский гутгин. Он хочет, чтобы никто не знал о его существовании, и ненавидит, когда его пытаются отблагодарить. Мой дядя, мир его праху, осмелился в своё время одарить своего брауни дорогими сапогами и в результате оскорблённый дух покинул навсегда его дом в этих же сапогах. Верь мне, а не ему. Я шот, а не он.

Олаф-рус сделал вид, что не согласен.

– Я уважаю твои седины, Горвинд, и поэтому не считай за обиду мои слова. Я не могу поверить, что ты понимаешь в духах домашнего очага больше, чем мой побратим. Ведь у тебя же у самого нет дома.

– У меня нет дома всего лишь тринадцать лет, с тех пор как.

Шот оборвал речь на полуслове. Он понял что чуть не проговорился о своей тайне тому, кто этого заслуживает. Настал решающий момент. Феодор от волнения едва сидел на месте. Если Волок сейчас позволит Горвинду надолго замолчать, то он замкнётся ещё сильней, и тогда из него клещами слова не вытянешь. Но положение спас не Волок, а его побратим.

– И снова я не соглашусь с тобой, Горвинд. Если ты, столько времени проводя на воде, до сих пор её опасаешься, я полагаю, что ты мог, когда жил в пределах настоящего дома, ничего не знать о его духах.

– Гром и молния! Ты, кажется, хочешь мне, бывалому лоцману, рассказать о том, что такое открытая вода?

– Горвинд, я, викинг от рождения и до самой смерти, рождён вблизи моря и умру рядом с ним. Я знаю, что в море водятся страшные существа, на вроде мировой змеи Ёрмунгард, гоняющейся за своим хвостом, но если не забывать воздавать славу доброму вану Ньерду, то солёной воды не стоит опасаться. Кто думает иначе – плохо знает морское дело.

Дело запахло дракой. Феодор уже хотел было вмешаться, но Волок отрицательно покачал головой, и купец остался сидеть за столом, понадеявшись на то, что побратимы знают, что делают. А старый шот стоял напротив невозмутимого варяга багровый от гнева, и ладонь его уже легла на рукоять кинжала.

– Проклятый викинг! Как ты смеешь мне, человеку, который познавал морское дело тогда, когда ты ещё не лежал во чреве матери, говорить такие обвинения?!

– Я никого не обвинял, Горвинд. Я всего лишь сказал, что думал. И я уважаю твой опыт морских странствий, но нельзя отрицать очевидное: моряк, который сравнялся в морском деле с викингами, никогда не станет с ними спорить. А то, что викинги – лучшие в мире мореходы, это так же бесспорно как то, что они же – лучшие в Срединном Мире воины. Да и за его пределами тоже. В хирд конунга Асгарда попадает очень мало людей, которые не знают языка страны фиордов.

– Ты… ты… – Горвинд Мак-нут буквально задыхался от возмущения.

Викинг спокойно допил своё вино, встал, и сказал, глядя на Феодора поверх своего собеседника.

– Спасибо за славный ужин, Феодор. Я ухожу спать.

– Стой! Проклятый рус, ты не хочешь закончить спор о том, кто лучше знает море? – попытался остановить опытного викинга старый шот.

Олаф легко убрал руку Горвинда от своей груди и усмехнулся.

– Зачем? Когда человек что-то знает, он говорит об этом прямо. А тайны в разговорах нужны только для того, чтобы было чем прикрыть незнание.

– Да уж, – подлил масла в огонь Волок, – в дружине у хорошего дядьки от молодых ратников никаких секретов нет. А у худого: там вы не доросли, здесь не поймёте, а тут мало каши ели.

В дружинах словенских князей дядьками называли людей, ответственных за обучение новобранцев. Ант опять вставил родное слово в речь на имперском языке, забыв, что не все его правильно поймут. Что, например тот же Горвинд может принять незнакомое слово за ругательство в его сторону. Впрочем, командиры-побратимы уже и без этого довели лоцмана, как говорят кузнецы «до белого каления».

Феодор уже хотел было обругать командиров и извиниться за них перед человеком, от чьих капризов зависела судьба целого народа и одного торгового дела, как старый моряк крикнул «Стой!», подбежал к столу, сел за него, некоторое время посидел молча, сжав голову ладонями, будто клещами, затем схватил сосуд с вином, залпом опорожнил его почти наполовину, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, и задал Олафу, не поворачиваясь к нему лицом, странный вопрос.

– Выскочка из страны фиордов, вообразивший себя знатоком моря, видел ли ты хоть раз человека, с которого живьём содрали кожу?..

Никто в шатре предводителей и не предполагал, что с этих слов начнётся рассказ о самом страшном событии в жизни Горвинда Мак-нута, доброго шота с безумными глазами.

* * *

Хотя, кого я спрашиваю?.. Гром и молния! Конечно, ты видел, как с людей сдирают кожу. Викинги не особо церемонятся с теми, кто сопротивляется их набегам. И ничего не говори, наглый рус. Я знаю, что ты скажешь. Что ты так никогда не поступал и твои друзья тоже. Но того, что так поступали какие-то из твоих соплеменников, ты отрицать не можешь.

Молчи, рус. Молчи, словен. Молчите все, ибо то, что вы сейчас услышите, не слышал из людей ваших народов никто! И от того, кого вы послушаете, меня или вашего мнимого знатока морского дела, зависит ваша жизнь! В этом плавании ваши тела и души храню я, а что с вами произойдёт, когда вы поплывёте без меня?!.. Если будете убеждены в том, что в море много зла, но подчиняется оно какому-то доброму как медвежонок-сосунок властелину, то рано или поздно попадёте в беду!

Все вы не первый год ходите в море, но не знаете о нём десятой доли того, что известно каждому шоту.

Только тогда, когда зло даёт о себе знать, вы понимаете, что оно существует, но рассказать об этом не можете никому. Потому что зло из бездны не возвращается домой с пустыми руками.

Мы, шоты, другие. Мы знаем о существовании зла из бездны с детства и поэтому не встречаемся с ним никогда. За редким исключением. Например, когда такие как я нарушают правила, которым стоит следовать, чтобы не стать его добычей. И чтобы понять, что я пережил, вам надо хоть раз увидеть, как с живых людей сдирают кожу!..

Я не знаю, почему мой народ знает о морском зле больше других. Может быть, мои предки были ближе к богам, может просто были более наблюдательны, может, видели какие-то письмена, к которым больше никто не имел доступа… Повторяю вам всем, люди, вообразившие себя моряками, я не знаю.

Язык, на котором вы общаетесь, я так легко освоил, потому что когда-то имел с ним знакомство… Да, Феодор, я был на твоей родине. За несколько недель я завёл много интересных знакомств. Встречал я и учёного мужа, по сравнению с которым твой рассеянный шут не умнее овец моего дяди, мир его праху. Но его знания – ничто, по сравнению с мудростью моего народа.

Мы были молоды и не жалели времени на споры. Он смеялся над моими рассказами, а я над его. Он мне поведал страшную догадку, что якобы опередила время. Что богов нет, а жизнь вышла из воды, в том числе и человечья.

Мне было весело его слушать. А вы, не слушайте его лживых россказней, друзья, если встретите. Быть может, когда-нибудь, такие умники сумеют доказать всему миру, что они правы, но вы всё равно не верьте им… Жизнь вышла из воды?.. Гром и молния, да зайдите в любую лужу подальше и сразу поймёте, что это чушь!

Да, вода творит добро, но только та, что падает с неба. А у той воды, которая бежит по земле, дары жизни нужно брать самому. Сама она не даст ни рыбы, ни перетечёт в твоё ведро. Тебе нужно наклониться, чтобы зачерпнуть её, и долго трудиться, чтобы она отдала рыбу. По своей воле вода, которая течёт по земле, творит только зло. И чтобы понять, насколько велика сила этого зла, вам надо видеть хоть раз, как с живого человека сдирают кожу…

Якорь вам на голову, дайте мне ещё вина!.. Хотя нет, не надо. Вино тоже течёт, а я сейчас не хочу видеть ничего, что плещется. Я живу на воде, но воду ненавижу. Я с радостью бы проводил на суше больше времени, но зло из бездны способно меня настигнуть и там.

Якорь вам на голову, ну как человек в здравом уме может говорить, что жизнь вышла из воды?!.. Даже когда вы пьёте, вода норовит вас убить. Чуть отвлеклись, и вот она уже попала не в то горло. На суше человек может жить до смерти, а вода стремиться забрать вашу жизнь, как только вы в неё войдёте.

На твоей Родине, Феодор, мне пришлось попасть в неприятную историю. С тех пор я слежу за своими знакомствами. Из пыточной камеры я вышел живым и не увечным, но зато первый раз увидел, как с человека сдирают кожу. Как обнажается красная плоть и жёлтые пульсирующие вены… Думал ли я когда-нибудь, что встречусь с этим зрелищем снова!..

Об акулах и осьминогах вы знаете не хуже меня, поэтому о них я промолчу. Но есть твари и похуже. Даже безобидная с виду речная лошадь, если вы вовремя не выгоните её из табуна, принесёт беды. Она похожа на настоящую кобылу и вылезает ночью пощипать травы и смешаться забавы ради с табуном какого-нибудь рассеянного человека.

А ещё на морском дне раскинуты целые города, в которых живут похожие на нас люди. Прозрачные своды отделяют их улицы от толщ воды, и дышать этой водой как рыбы, они не могут. А выходить то на поверхность надо!.. Зачем?.. Хотя бы, чтобы развлечь себя мучениями простого смертного! Вот они и надевают шкуры рыб и дельфинов, а у самого берега снимают, прячут в укромном месте и отправляются в ближайшую деревню, но не дорогой честного человека, а тропою зла. Они могут сделать всё что угодно и остаться безнаказанными. Кто станет преследовать преступника, надевшего рыбью шкуру и нырнувшего в самую глубь?.. Найти эту шкуру и спалить – единственное средство борьбы с ними. Остальные обитатели бездны гораздо опасней, к тому же и выглядят страшнее!

В реках и озёрах и даже в сточных канавах живут келпи. Они уродливы и мерзки, но в них есть хоть какое-то благородство. Они всегда предупреждают свою жертву, чтобы человек успел закончить все дела перед неминуемой смертью, и с ними можно договориться. Только благодаря усердным жертвам моих предков я столько времени спасаюсь на реках и озёрах от морского зла.

Да, морское зло страшнее речного. Может быть потому, что благословенная небесная вода приходится родственницей речной и озёрной?.. И это родство смягчает душу речной воды до такого состояния, что её можно пить, как небесную?.. Не знаю, но знаю, что морская вода такого родства не имеет, и поэтому пить её – верный способ умереть от жажды втрое быстрее.

Морское зло страшно и многолико. Оно может иметь вид красивой девушки, как русалка. А может принять форму речного рака, увешанного ракушками. Встретите такого, знайте: это Шелликот или ракушечник. Он имеет весёлый нрав, но шутки его заканчиваются нашей смертью. Бойтесь услышать друзья его смех, ибо ему хорошо, только тогда, когда человечьему племени плохо.

Но это не самое страшное зло из того, что нашло приют в море. Не главный враг человечьего рода. Самый жуткий обитатель бездны может появиться где угодно, но его чертог лежит на дне моря, что омывает север моей страны и Орочьи Острова.

Орки давным-давно покинули эту местность. Три или даже четыре столетия назад. Многие даже не помнят об их существовании совсем, и кто-то даже смеет утверждать, что никаких орков никогда не было, а своё название острова получили от слова «орка» – прозвище китов-убийц.

Всё это ложь и да сгниёт язык у того, кто её повторяет! Китобои здесь не при чём! Только такие злые существа как орки могли поселиться близь чертога самого страшного создания моря.

Местные жители пользуются тем же расположением этого чудовища, что и прежние обитатели, хоть и не отличаются их злым нравом. Но даже они могут пострадать, если забудут вовремя принести жертву или нарушат правила. Как один раз нарушил я. Гром и молния, прошло тринадцать лет, а я всё помню, будто это было вчера… О, боги, пусть вам, друзья, повезет, и вы никогда не увидите, как с человека сдирают живьём кожу!..

Это было тринадцать лет назад. Я уже отошёл от морского дела и жил вместе с семьёй и родным кланом. Мой отец давно умер, и клан возглавлял мой дядя Клентвин, мир его праху.

Тем вечером я задержался на охоте и поэтому возвращался с неё глубокой ночью. Я был при оружии и потому не особо опасался дикого зверя.

И вот я уже считал, что достиг дома, когда услышал женский крик. Я не самый сильный человек своего края и не рождён воином, но клянусь честью клана, если женщина кричала, Горвинд Мак-нут всегда спешил ей помочь.

Я увидел две неясные фигуры. Одна, по всей видимости, принадлежала женщине, звавшей на помощь, а вторая была похожа на всадника. Я бросил копье, и оно взбило пыль перед носом коня, и всадник тотчас развернулся и ускакал. Если б я тогда знал, что это был за наездник и что это был за конь!..

Одно из главных правил жизни бок о бок с морским злом: никогда не вставать на его пути к избранной жертве, ибо тогда жертв будет многим больше.

Что ты смотришь на меня с таким презрением, викинг?.. Да, если б я знал, что это не простой всадник, я бы не вмешался, и не потому что трус или слишком ценю свою жизнь. А потому что в результате я остался на этом свете совсем один. Погибли все. И семья и клан во главе с дядей Клентвином, мир его праху.

Но тогда я думал, что совершил благородный поступок и был страшно этому рад. Я подобрал копьё и криком попытался вернуть убегающую женщину, но бесполезно. Страх её был так велик, что она, наверное, мчалась без остановки до самой страны саксов. Я же вернулся домой и всё рассказал жене. Она слегка пожурила меня, но в душе была довольна. Да и дядя, мир его праху, потом сказал, что я не уронил честь клана в грязь.

И вот спустя семь дней я отправился за водой на ручей, и там случилось так, что моя левая нога подвернулась, я упал, стукнулся затылком о камень и потерял сознание. Когда я очнулся, то обратный путь из-за треклятого вывиха занял довольно много времени. Тогда я ещё не знал, что этот вывих спас мне жизнь.

Когда я добрёл до деревни, то увидел, что все окна распахнуты настежь, а двери раскрыты, несмотря на то, что уже наступила ночь. Снедаемый страхом и сомнениями я вошёл в свой дом и закричал, как будто никогда не видел смерти. Хотя видел, и не раз. И даже как с человека живьём сдирают кожу. Но того, того что эта тварь сделала с моей семьёй и всей деревней… я не мог себе даже представить.

Дайте мне время вытереть слёзы и успокоить дыхание, чтобы я смог закончить. И даже не смотри в мою сторону, викинг! Я знаю, что у вас слёзы считаются позором, но я был рождён не воином, а обычным человеком, и поэтому рыдал тогда, увидев эти окровавленные стены, рыдаю и сейчас, о них вспомнив.

Только потом я понял, что всадник, вздумавший развлечься с женщиной, был его сын. Будь это сам Наккилэйви, я бы умер прежде, чем увидел смерть семьи, деревни и клана. Наккилэйви бы не испугался как сопливый мальчишка, да и я бы его узнал.

Как, вы не знаете кто такой Наккилэйви?!..

О, боги, почему у меня не такой звонкий язык как у вашего Гаилая или наших сказителей?! У меня нет их дара рассказчика, я простой человек, который говорит простыми словами и поэтому, сколько бы я вам не говорил о Наккилэйви, вы так до конца и не поймёте кто это. И не поймёте мой страх…

Но я попробую.

Друзья, представьте себе большого человека с ненормально большим лицом. Большим и вытянутым, как свиное рыло!.. С широким ртом, полным длинных острых зубов. Голова его постоянно перекатывается с плеча на плечо, потому что твари с такой вытянутой мордой не нужна шея.

Никто не знает, как он плавает в море, но на суше он появляется на коне. Точнее, не на коне, а на какой-то твари, похожей на кита, у которого отросли ноги. Те, кто ни разу не видели Наккилэйви в море, даже считают, что никакого коня нет, а всё это единое двухголовое существо, настолько сильно срастается злой дух Орочьих островов со своей чудовищной «лошадью», когда садится в седло.

Но самое страшное не это. Самое страшное, это то, что на его теле не растет ни волоска. Потому что у Наккилэйви… совсем, нет… кожи!..

Думал ли я когда-нибудь, что увижу снова красную ничем ни прикрытую плоть и кровь, бегущую по жёлтым венам!.. Но если человек, с которого содрали кожу на моих глазах, умер быстро, то Наккилэйви без кожи жил с рождения.

О, боги, зачем вы позволили луне светить в эту ночь так ярко?! Почему вы позволили мне это увидеть?!..

Ломая дома и разбрасывая в стороны изуродованных мертвецов, ещё днём шутивших со мной на разные темы, страшный «конь» Наккилэйви вёз своего хозяина, а я отползал назад, не в силах отвести от него взгляд. Зрелище было жуткое. Увидеть такое чудовище наяву я не пожелал бы худшему врагу, клянусь честью мёртвого клана!.. Но всё равно я не мог оторвать взгляд.

Он мог бы убить меня сразу. Или сожрать, или разорвать в клочья, или отравить своим ядовитым дыханием, или покарать той же жуткой смертью, какой умерла моя семья. Но ему хотелось вначале сполна насладиться моим страхом.

Я слышал, как он смеётся и как ржёт тварь, на которой он ехал! Я отползал назад, царапая спину о камни, а он неторопливо следовал за мной до тех пор, пока я не почувствовал, что одежда моя стала мокрой. Я вполз в ручей, из которого набирал воду.

И тогда Наккилэйви остановился. Теперь он больше не смеялся. От страха я не мог вспомнить, что у морского чудовища есть одна слабость: он не выносит пресную воду в любом виде, и поэтому никогда не выходит на сушу во время дождя.

Если бы я вовремя вспомнил об этом, то сейчас бы уверенно ступал на обе ноги. Но я не подтянул вовремя вывихнутую ногу к остальному телу и в результате Наккилэйви успел за нёё уцепиться.

Вот он, шрам от его когтя! Смотри, викинг, ты воин, ты должен знать толк в боевых ранах. Это след не кинжала и не меча, это коготь хозяина местных вод, от которого я по доброте своей спасаю вас всех уже третий поход!..

О, боги, как мне было больно!.. Не смотри так, викинг, у нашего народа тоже считается постыдным мужчине жаловаться на боль, но иначе вы не поймёте моего страха.

От боли я стал бить кулаками по воде, и одна из капель случайно попала на голую плоть Наккилэйви. Чудовище издало такой рык, от которого мои уши отошли только через полгода, вынуло коготь из моей ноги и исчезло.

Клянусь, друзья, я просидел в ручье, не смея подняться, два дня и две ночи. Я умирал от голода, но не сделал и шагу, пока небо не разразилось ливнем, и лишь тогда дополз до ближайшего дерева и, сорвав его плод, с жадностью съел, не обращая внимания на ливень, заливающий рот. А потом…

* * *

Вторая половина рассказа старого шота не вызвала таких эмоций как первая. О том, что он стал жителем рек и озёр все присутствующие уже знали.

Феодор не знал, как ему поступить. Не знал: верить или не верить тому, что сказал его лоцман, и о чём не было ни слова сказано в книгах мессианской веры? Он не верил тому, что Мессия может допустить существование чудовища, подобному Наккилэйви, но не мог не верить столь искреннему рассказу.

И главное: исповедь Мак-нута не принесла того, чего ждал от неё Кривой Купец. Правда заключается в словах старого шота или ложь, в которую он по какой-то причине истово верит? – Феодор в любом случае не знал, как ему помочь. А помочь ему значило спасти путешествие.

Но у Олафа-руса уже родилась одна интересная мысль.

* * *

Вся команда быстроходной «Лани» от музыканта Генриха до корабельного кота Сенеки пребывала в самом хорошем расположении духа. Ещё бы. Первый раз на их памяти добрый шот смеялся, при чём в этом смехе не было безумия. Ясная погода благоволила плаванию, и славный лоцман не требовал повернуть назад все корабли. Свесившись через борт, он смеялся светлым смехом, и можно было подумать, что это голос маленького ребёнка, а не познавшего седину взрослого. А потом лоцман достал флягу с пресной водой и щедро полил ею море, и никто не посмел ему высказать порицание за расточительство, ибо все уже знали о несчастье, которое бедняге пришлось пережить.

– …ушай, слушай, Наккилэйви! Ты услышишь этот шум даже сквозь всплеск вёсел! Это не дождь, но тебе хватит, чтобы испугаться! Я обвешан флягами, как бродячий торговец товаром, и в каждой из этих фляг то, что не убьёт тебя, но заставит помучаться! Заставит уползти обратно в бездну, тебя породившую! Тринадцать лет я прятался от тебя на пресной воде, которую ты ненавидишь, не подумав, что можно просто взять её с собой, как берут на охоту копья и ножи. Просто я не был рождён воином, и моя первая мысль при встрече со злом: бежать!

А мой друг викинг ничего не смыслит в легендах и сказаниях, но зато он воин с рождения и даже при встрече со злым духом, думает «как бы сразиться?!». Да, Наккилэйви, ты силён и страшен и убить тебя нельзя, но человек всё равно сильнее! Спи в своей бездне и не смей приходить на землю, ублюдок, погубивший мою семью, иначе клянусь честью клана, который ты уничтожил, я плесну тебе в морду столько пресной воды, что тебе мало не покажется! Тот крик, от которого я оглох на полгода, будет шёпотом тихого ветра, когда твоя морда получит привет из моей фляги!..

Мак-нут закрыл пустую флягу, открыл и отпил немного из другой, и, обратив лицо к викингу, избавившему его от страха, крикнул:

– Спасибо тебе ещё раз, Олаф-рус!

Варяг ответил кивком. Сильно отвлекаться он не имел роскоши. Сейчас побратим опять вызвал его на дружеский поединок, и два воина затеяли выяснять кто сильнее прямо на палубе.

А Феодор Отважный, прислонившись к мачте, наслаждался вкусом хорошего вина разбавленного чистой водой, и думал о том, что такого предводителя букеллария как Олаф из племени Рус не оценишь ни в золоте, ни в серебре. И не только из-за его непревзойдённых бойцовских качеств и великолепных командирских способностей.

Гаилай сидел рядом, изображая обиженного. Ему было очень неприятно, что такую интересную легенду он услышал опять из вторых уст.

– И всё-таки, Гаилай, в его словах есть истина или с деревней случилось что-то другое? А остальное ему навешал на глаза дьявол?

– Не знаю, – сказал мстительным голосом Гаилай, – меня в том шатре не было. Предводители гребцов более достойные люди для таких интересных легенд, а странствующий историк записывает их в чужом пересказе.

Словно не услышав его реплику, Феодор прищурил глаз и сказал.

– И пусть в книгах Мессии об этом чудовище, затмевающем Левиафана, ничего не говорится, но, сколько мы уже в своих странствиях видели такого, о чём нельзя рассказывать непроверенным людям!..

Тактика Феодора сработала. Удержаться от участия в настолько увлекательной беседе Гаилай не мог.

– Друг, а ведь мы ещё не были ни в Глубинной Словении, ни в Трояновой Гиперборее, ни в остальных местах, где говорят чудеса случаются на каждом шагу.

– Истинное чудо только то, которое творит пост, молитва и пророки милосердного Мессии, – напомнил Феодор.

– Конечно, – сказал Гаилай, – но.

– Но ты мне лучше скажи, – по привычке перебил странствующего историка хозяин корабля, – я знаю, что есть сумасшедшие, которые говорят, что бога нет. И только не притворяйся, что ты с ними не знаком, не выношу лжи. Так вот, если смотреть на легенду о Наккилэйви глазами тех, для кого храм – это просто большое здание, а жизнь вышла из воды, нашему другу-шоту можно верить?

– Откуда я знаю? Я не такой, – опять обиделся Гаилай, – в богословии твой друг не менее сведущ, чем в любой другой науке.

– Но ты знаком с такими людьми? Брось, друг, здесь нет доносчиков басилевса.

– Не в той мере, чтобы позволить себе.

– Гаилай, это не родная школа грамматиков. Это корабль Феодора Кория Гинсавра. Здесь слово «риторика» не в почёте. Учись говорить прямо у нашего славного викинга, или отправишься в гости к акулам!

– Здесь нет акул.

– Ну, значит к касаткам. Или к тому же Наккилэйви. В общем, мне главное выкинуть тебя за борт, а кому там стать кормом уж найди сам.

– Думаешь, я в очередной раз поверю в твои глупые шутки? – нервно бегая глазками, спросил Гаилай.

Феодор поставил сосуд с недопитым вином на палубу, и стал разминать руки, будто перед состязаниями по метанию копья.

– Хорошо!

Гаилай потёр голову, а потом сказал.

– Они полагают, что когда-нибудь их науки достигнут таких высот, что люди научаться летать по воздуху будто птицы и опускаться под воду словно осьминоги. Но, учитывая, сколько в Ойкумене воды, даже если в тысячу раз большее количество людей, чем живёт во всём мире сейчас, будет с утра до ночи только и делать, что исследовать бездну, то шанс на то, чтобы обнаружить в ней того же Наккилэйви, если он существует, равен, нулю! Если Господь позволяет таким созданиям жить, то пока они сами не захотят встретиться с человеком, наши пути ни-ког-да не пересекутся. И в связи с этим мне вспоминается один случай из истории Восто.

– Спасибо, Гаилай, – прервал учёного мужа на полуслове Феодор и отправился допивать вино в другой конец корабля.

Там, где счастливый лоцман кричал безбрежному морю.

– Эй вы, пришельцы из бездны! Рано вы праздновали победу! Человек сильней! Человек, когда не боится, всё равно сильней!

Сейчас Феодору было приятней сотню раз услышать эту мысль простого человека, чем сотни разных мыслей учёного мужа.

Проклятие

Он всю жизнь имел дело с деньгами, но никогда не видел столько золота. Он сказал бы «глазам своим не верю», если бы одна его глазница не была пустой, как мошна пьяницы. Что и говорить, сейчас он был счастлив, по-настоящему счастлив.

Карта старого Филиппа не обманула, и Феодор Корий Гинсавр, он же Феодор Кинтарийский, он же Феодор Отважный, он же Кривой Купец, он же Кинтарийский Циклоп, в одночасье обрёл небывалое богатство, хотя и раньше был не бедным человеком.

Он стоял на палубе корабля, пил роскошное вино, по обычаю предков разбавив его родниковой водой, и наблюдал, как гребцы, превратившиеся на время в носильщиков, подобно муравьям снуют между пещерой и трюмом второго судна, перенося на крепких спинах тяжёлые сундуки с золотыми монетами. Глупец сейчас бы топтался возле пещеры и следил, чтобы ни одна монетка не пропала. Феодор Кинтарийский не таков. Богатство Кривого Купца оттого и не уставало расти, что, гоняясь за ним, он никогда не терял разума. Ну, сколько может утаить полуголый носильщик от хозяина?.. Три, может быть четыре монеты. Если кто-то решится так поступить, то с Феодора Гинсавра не убудет, и это не повод оскорблять недоверием тех, чьё сердце преданно, а помыслы чисты.

Многие его друзья из партии прасинов, такие же, как он, купцы, так не думают. Они презирают гребцов и матросов, относятся к ним как к рабам, словно Мессия девять веков назад не говорил, что рабы – мы все, перед лицом одного Всемогущего Господа.

Они другие, не такие как он, хотя и носят того же цвета накидку, болеют на ипподроме за тех же возниц и занимаются тем же делом. Не раз и не два корабли Кинтарийского Циклопа ходили в дальний поход парус к парусу с их кораблями. Не раз и не два веслом к веслу пытались оторваться от грозных пиратов, а когда это не получалось палуба к палубе принимали жестокий бой. Каждый такой поход завершался доброй пирушкой в хорошей таверне, пожертвованиями во славу Мессии и высокими ставками на ипподроме. И здесь они снова были вместе.

Познав коллег по ремеслу и друзей по партии и в трудную минуту и в светлый день, он имел право судить о них, а они о нём. Но если своё мнение Кривой Купец даже на пьяную голову предпочитал держать при себе, то его обоюдоглазые приятели, опорожнив наполовину амфору фалернского, не стеснялись выразить порицание некоторыми его поступкам. Они пытались понять его мотивы, но Феодор Кинтарийский только посмеивался в ответ и хитро щурил единственный глаз.

Он и без пьяных расспросов в хорошей таверне знал, что его поведение иногда кажется друзьям странным. Знал, что когда начнётся шторм, никто из них не выскочит на заливаемую дождём палубу, не скинет шёлковые одежды, и не станет вместе с матросами убирать парус, подбадривая команду криками, перекрывающими гром. Знал, что когда носильщики будут переносить груз с корабля, давшего течь, даже если счёт будет идти на мгновения, они заставят бегать с мешками по дрожащему мостику и матросов, и дружину, но сами даже пальцем не пошевелят. Знал, что когда злая болезнь свалит половину гребцов, никого из них не увидишь за веслом, даже если в затылок дышат корабли пиратов.

Только он, Феодор, уроженец Кинтарии, прозванный Кривым Купцом, может поступиться ради пользы дела амбициями, и только он настолько отважен, что не отсиживается в трюме, пока на палубе наёмники из числа викингов или словенов рубятся с пиратской ордой, а своей бронзовой булавой и воодушевляющими криками зачастую решает исход сражения.

Он знает, что друзья никогда не поймут его, поэтому и не считает нужным ничего объяснять. Всемогущий Господь пытается их вразумить, но бесполезно. То одного команда бросила на необитаемом острове, то другой потерял в дорожных неприятностях четверть груза, но для остальных не послужил уроком ни первый, ни второй случай. В результате, когда шесть лет назад появилась возможность провернуть выгодное дело на границах загадочной Гипербореи, Феодору пришлось идти в море одному: никто из его друзей не сумел найти матросов, которые не испугаются плыть мимо берегов грозных викингов на край света, в страну белых медведей, клыкастых тюленей и людей с песьими головами.

Никаких людей с пёсьими головами Феодор тогда не нашёл, зато сумел достать легендарного северного медведя, и забил трюмы доверху белоснежными клыками злых тюленей. Тюленьи клыки теперь украшают рукоятки дорогих кинжалов на поясах богатейших людей Империи, а белый медведь – императорский зверинец.

То рискованное дело удвоило состояние Кривого Купца и убедило его, что он ведёт достойную жизнь, угодную Мессии.

И сейчас, стоя на палубе с кубком разбавленного вина в могучей руке, Феодор укреплялся в этой мысли.

Да, по прибытию первым делом нужно отблагодарить Мессию. Разумеется, некоторую сумму придётся отдать в храмы Империи, чтобы не вызывать подозрений, но большую часть пожертвований примет истинный Мессия, а не тот, которому поклоняются трусливые аристократы из ненавистной партии венетов и их лживый император из проклятой Небом и предками Феодора Кинтарийского династии. Три века назад бывший солдат, ставший басилевсом, объявил истинную веру ересью монофизитства, а ложь возвёл в ранг государственного культа. Нынешняя династия продолжает ту же политику, и не проходит и трёх недель, чтобы кто-нибудь из неосторожных на язык прасинов не попал в лапы к палачу. Глупец на троне не видит очевидное: что Господь жестоко покарал правителей, отвёргших свет истинной веры. Что территория Империи уменьшилась вдвое со времён начала их правления. Что набеги варваров, случавшиеся в былые времена от случая к случаю ныне сотрясают наши границы чуть ли не каждый год.

Открой свои глаза, августейший болван, потомок удачливого проходимца, и ты увидишь знаки, которые Небо посылало вашим предшественникам и посылает сейчас вашей династии в надежде, что вы образумитесь! Пока не поздно, возьми кнут и выгони лжецов из храма, и прекрати сам служить лжи! И когда главный собор стольного града займут те, кто сейчас осмеливается отправлять службу только в горах далёкого Кауказуса, то ты увидишь, как изменится отношение Неба к тебе. Увидишь, как границы Империи начнут снова расширяться, а злые варвары в страхе побегут от наших катафрактов.

Но, увы, басилевс так же слеп, как друзья Феодора из партии прасинов. Да, и у первого и у вторых, в отличие от Кривого Купца, на лице моргают оба глаза, однако эти глаза обладают чудесным даром не видеть очевидного. Ни божественный басилевс, ни надменные друзья Феодора Отважного никогда не поймут тех знаков, которые Небо посылает, чтобы один сменил отношение к вере, а другие пересмотрели взаимоотношения со своими людьми. Мнение Кинтарийского Циклопа, высказанное вслух, здесь роли не сыграет, потому он будет хранить его при себе, дабы не лишиться ни друзей, ни головы.

Да, приятели разделяют не все его убеждения, а многие ради спокойной жизни даже отвергли истинную веру, но самый последний из них в сто раз лучше этих спесивых аристократов и их прихвостней, которые носят голубые накидки и лебезят перед болеющим за тех же возниц императором!

Феодор вдавил сильные пальцы в древний кубок, и сжал зубы, чтобы не заплакать, когда вспомнил события пятнадцатилетней давности. Жестокий бой, подаривший ему прозвища «Отважный» и «Кинтарийский Циклоп», но стоивший левого глаза и трёх лучших друзей…

Армия нечестивых детей пустыни подошла тогда к самому стольному граду. Их злые цари отвергли предложение покинуть Империю в обмен на золото. Им не нужны были монеты, им нужны были земли и жизни тех, кто верит в божественного Мессию, а не в их лживого пророка.

Ополчение обеих конкурирующих дим – партий стольного ипподрома, приняло участие в сражении, в котором решалась судьба Империи.

Небо помогло одолеть нечестивцев, но страшной ценой далась та победа. Три дня и три ночи не смолкал плач безутешных вдов и малолетних сирот в стольном граде.

Вереница носильщиков потеряла контуры, а перед взором поплыли красные пятна. Феодор чувствовал, как гнев начинает туманить голову.

Проклятые, трижды проклятые венеты и их лживый басилевс!

Да, не все его друзья из партии прасинов приняли участие в сражении лично, многие просто вооружили тех, кто по бедности не может позволить себе ламиллярный доспех и хороший меч, но из тех, кто бился сам, ни один не показал служителям нечестивого пророка спину! Да, ополчение дим никогда не было большой силой на полях сражений, но таких больших жертв можно было бы избежать! Ведь даже ребёнку, ничего не понимающему в тактике, понятно, что когда воюют люди, далёкие по профессии от ремесла воина, главное: держать строй! Не позволить сражению распасться на множество мелких поединков, когда опытный боец кладёт каждым ударом двоих неопытных! И уж тем более не допустить флангового прорыва, который опасен даже для лучших подразделений любой армии мира, а что уж тут говорить о толпе людей, половина из которых только вчера взяла в руки меч!..

В тот чёрный для зелёной димы день, всё так и случилось. Ополчение голубой димы покинуло поле боя, не выдержав сонма стрел, и всадники пустыни, опустив копья, атаковали правый фланг прасинов. Лошади пустынных конников – ничтожные ослики против могучих коней гвардии басилевса, а копья – жалкие палки по сравнению с контарионами имперских катафрактов, но обладатели первых остались стоять рядом с императором на высоком холме, а владельцы вторых увлеклись давлей вражеской пехоты, прорвавшей фаланги скутариев в центре. Бронированная конница в тот день не сломала ни одного копья за судьбу пеших ополченцев. И участь их была ужасна, ибо в мирной жизни нет ничего страшнее чумы и гнева императора, а на войне, как уже было сказано, трусости соратников и флангового удара противника.

Много людей, среди которых было три лучших друга Феодора Кинтарийского, стали жертвами трусости венетов и последовавшей атаки всадников пустыни. Сам Феодор выжил и сохранил память о том, как божественный басилевс на высоком холме стоял, окруженный блестящей свитой, а рядом с ним топтались так и не принявшие участие в бою «бессмертные» – личная гвардия императора, созданная три века назад бывшим солдатом, занявшим стольный трон. Басилевс не посмел рисковать резервом, чтобы спасти погибающее ополчение и только безрассудная отвага варяжской стражи Империи и словенской дружины полководца Льва Тансавра, ударивших на врага вопреки приказу «ждать», спасла прасинов от полного истребления.

Когда варяги, размахивая окровавленными двуручными топорами, врезались в толпу всадников пустыни, вначале проредив её бросками толстых копий, то они навсегда запомнили высокого человека в зелёной тунике поверх ламиллярного доспеха, на широкую бороду которого стекала кровь и остатки левого глаза. Своей громадной булавой он пробивал головы невысоких лошадей и сбивал на землю их смуглых наездников, а его громовой голос перекрывал шум битвы. Викинги в тот день дали этому человеку прозвище Отважный, а полководец, чей букелларий, состоящий целиком из словенов, обратил служителей проклятого пророка вспять, назвал его Циклопом…

Феодор дрожащей рукой опрокинул в себя остатки вина, пролив часть божественной влаги на широкую бороду, бросил кубок и тряхнул кудрявой головой. Ничего, придёт и наш час. Судьба прошлых династий ничему не научила нынешнюю, тем лучше. В этот раз прасины будут подготовлены, и когда над ипподромом снова пронесётся клич «Ника», басилевсу и трусливым венетам не удастся утопить восстание в крови.

Но это дела грядущих дней, и дай Господь император всё-таки образумится, потому что хотя Феодор Кинтарийский не был трусом, но не любил войну – он был уже трижды отцом. Ради них, трёх черноглазых сыновей, он и существует на грешной земле и только ради них плавает по бурному морю.

Мысли об этих сорванцах и об их ясноокой матери вернули Кривому Купцу хорошее расположение духа. Он принял неожиданное решение.

Господь с ними, с венетами, с басилевсом и с далеко грядущими планами! К дьяволу все планы, если они угрожают благополучию трёх самых лучших созданий на этом свете!

Заработав большой живот, Феодор не потерял былой ловкости. Одним прыжком он перемахнул перила палубы и по колено приземлился в воду, подняв в воздух сонм брызг. Часть из них попала на лицо и смыла последние остатки мрачных мыслей и неприятных воспоминаний, минуту назад будораживших душу тридцатисемилетнего купца. Он выбрался на берег и направился к носильщикам.

И вовремя. Один из них, молодой Намба, поскользнулся, уронил сундук на землю и, сыпля проклятия, отпрыгнул в сторону, махая ушибленной ногой. Работавший с ним в паре соплеменник Вамба тоже не избежал столкновения пальцев ног с металлической поверхностью сундука, поэтому не стеснялся в выражениях.

Колонна носильщиков застопорилась. Люди поставили сундуки и стали ждать развития событий. Олаф-рус и Волок-ант, предводители соответственно варяжской и словенской частей дружины, оставили военные игры и приготовились разнимать приближающуюся драку. Но их наниматель оказался проворней. В мгновение ока он достиг сжавших кулаки чернокожих, положил ногу на сундук и с улыбкой сказал на их протяжном наречии:

– Юный Намба как я вижу, унаследовал от своих предков только силу буйвола, но никак не ловкость обезьяны!

Те гребцы, чья кожа была черна, засмеялись, а когда Кривой Купец перевёл свою фразу на язык Империи, то к веселью присоединились остальные члены команды, кроме дружинников.

Намба опустил голову, а его наниматель уже стыдил Вамбу, разумеется, тоже на его родном языке.

– А ты, я вижу, когда маленьким слушал сказку о льве и леопарде, мечтал стать не таким же преданным другом, каким был лев, а восхищался коварством леопарда, отвернувшегося от того, кого знал котёнком, когда тамтамы зелёных лесов запели об опасности.

Эти слова Феодор не переводил, потому что в отличие от легенды о предках чёрного народа, эту сказку на всех трёх кораблях знали только соплеменники Вамбы и Намбы, их одноглазый хозяин и ещё один человек.

Вамба вскинул голову. Его толстые губы дрожали, а в глазах светилась обида. Кинтарийский Циклоп отвернулся от него и обратился по очереди к Сараку из народа фракийцев, Полоху из народа булгар и Ираклию, родившемуся в горах Кауказуса. Он говорил с ними на языке Империи, но о тех вещах, которые каждый первый раз слышит на языке предков.

– Сарак, ваш знаменитый соплеменник смог бы много веков назад бежать из рабства и воевать с Вечным городом, если бы имел таких же преданных друзей, каких имеет Намба?.. Друзей, которые за ушибленный палец готовы размозжить голову.

Сарак отрицательно помотал головой. Остальные фракийцы команды были с ним согласны.

– Полох, ведь в землях твоего народа рассказывают легенду о двух братьях-царях?.. Как думаешь, о таких людях как Намба и Вамба, сложат когда-нибудь легенды?..

Полох отрицательно помотал головой. Остальные булгары команды были с ним согласны.

– Ираклий, когда в ваших горах люди поднимают рог, наполненный молодым вином, первый глоток делают за тех, кого сейчас с нами нет, второй за тех, кого уже никогда с нами не будет и лишь только третий за тех, кто с нами сейчас. Стал бы ты пить за таких друзей, как Вамба и Намба?..

Ираклий отрицательно помотал головой. Остальные горцы команды были с ним согласны.

– Прости меня Намба, – чуть слышно сказал Вамба.

– Прости меня, Вамба, – вторил ему собеседник.

Кривой Купец довольно улыбнулся. То тоже! Не хватало ещё раздоров в команде.

Но Феодору было этого мало.

– Ну, а если Намба и Вамба настолько немощны, что не могут носить сундуки, видно настал мой черёд занять их место, а их предназначение – занимать место моё!

Под громкий смех гребцов и матросов и даже некоторых дружинников, Феодор стянул с себя зелёные шёлковые одеяния и набросил одно из них на Вамбу, а второе на Намбу. И Намба и Вамба были новичками в команде и не привыкли к таким выходкам хозяина, поэтому были в полном недоумении, сменившимся искренним восхищением, когда оставшийся в одной набедренной повязке купец в одиночку оторвал от земли тяжёлый сундук, поднял его над головой и в таком положении доставил на корабль. Даже словены и викинги не скрывали восторга по поводу такой демонстрации силы.

– Теперь ваши хозяева Намба и Вамба – люди настолько немощные, что могут только командовать.

Гребцы вернулись к работе, которая теперь потекла в два раза быстрей. Каждый из них, проходя мимо оторопевших чернокожих, считал своим долгом задать какой-нибудь вопрос, и, не дождавшись ответа, пройти дальше, с трудом скрывая смех.

Насмешки сыпались на Вамбу и Намбу со всех сторон.

– Намба, можно я отойду по нужде?

– Вамба, ты уже решил каким маршрутом поплывём назад?

– Хозяин, когда пойдёте покупать новые корабли, не берите у кинтарийских судоделов!

Феодор не успел взять второй сундук. Намба и Вамба упали перед ним на колени, и протянули зелёные одеяния, умоляя о прощении. Тот, кого прозвали Кинтарийским Циклопом, с улыбкой натянул одежду, рывком поднял с колен каждого чернокожего, ободряюще похлопал их по плечу и велел продолжать работу. Быстрее молнии Намба и Вамба бросились к пещере.

Кое-кто из команды пытался повторить поступок хозяина. Разумеется, ни у кого это не получалось.

Когда кто-нибудь из этих горе-силачей ронял свой сундук на землю, Феодор уже не спешил на помощь. Он умел чувствовать момент для таких поступков. В отличие от других.

Один из друзей Кривого Купца, в своё время всё-таки догадался о мотивах его странного поведения и попытался подражать ему. Силы этому человеку было не занимать, поэтому он смог без вреда для здоровья разделить с командой все тяготы работы моряка. Вот только Кривой Купец, в отличие от своего незадачливого подражателя, хорошо знал, когда нужно скинуть с себя шёлковую одежду и вцепиться в длинное весло или в верёвку, держащую парус, а когда нужно попивать фалернское и отдавать суровые приказы. Через неделю команда звала того беднягу по имени, работу делала с откровенной ленью, и самый последний гребец осмеливался похлопать хозяина по плечу, когда бывал пьян, а пили на корабле с того момента каждый день. Естественно, по возвращению в стольный град пришлось менять всю команду.

Кривой Купец слышал, как на десятке языков за его спиной люди восхищаются силой хозяина. Как и многие судовладельцы, он набирал команду не по цвету кожи или глаз, а по рабочим качествам, но в отличие от них, понимал речь каждого своего работника. И не только понимал, но и чувствовал момент, когда нужно этим знанием блеснуть. Ещё один из его подражателей попытался как-то выучить язык чернокожих гребцов и когда понял то, что говорят о нём за глаза, то подбежал к дружинникам и потребовал, чтобы они отрубили головы всей команде, а за вёсла сели сами. Разумеется, они отказались, и по возвращению в стольный град пришлось распустить и команду, и дружину.

Взгляд Кинтарийского Циклопа упал на дружинников. Он доверял своим людям и не нуждался в надсмотрщиках, поэтому и словены и викинги, когда угроза драки миновала, вернулись к любимому времяпровождению: военным играм.

В данный момент они образовали полукруг и наблюдали, как их предводители состязаются в умении сражаться тяжёлым мечом и управляться большим щитом.

Непосвящённому могло показаться, что этот бой идёт не на жизнь, а на смерть, но Феодор знал, что Олаф-рус и Волок-ант – побратимы. Они никогда не поднимут друг на друга руку, если речь идёт не о дружеском поединке.

Волок-ант был нанят позже Олафа-руса. Побратимы не виделись много лет и поэтому сразу не признали друг друга. Когда Феодор узнал, что викинг и словен приятели, то он уже не мог распустить одну из своих дружин и не навлечь подозрений в трусости. Хотя, это была не трусость, а всего лишь осторожность, древний принцип «Один сторож сторожит другого», или, как говорили жители Вечного города, «Разделяй и властвуй», но Феодор дорожил уважением команды, которого так долго добивался.

Отчаявшись справиться с побратимом, Олаф-рус броском щита попытался подбить ему ноги, но более молодой Волок-ант ловко подпрыгнул и манёвр викинга не удался. Как настоящий воин, Волок знал, что бойцы, которые не дают противнику равные условия, не попадают в легенды, поэтому по приземлению тотчас освободил свою левую руку. Вооружённые теперь одними мечами, побратимы медленно кружились вокруг друг друга, ожидая удобного момента для атаки.

Знакомый не только с умением вести дела, но и с ремеслом воина, Феодор, наблюдая за походкой обоих ратоборцев, сразу понял, кто из них сегодня победит. Некогда ты был великим бойцом, Олаф-рус, но время твоё прошло, пора уступать дорогу молодым.

Однако в этот день чутьё воина подвело Феодора Гинсавра. Да, Волок-ант провёл страшный удар ногой в живот, сваливший побратима на землю, но тут же сам выронил меч. Олаф, не поднимаясь с земли, ударил противника носком сапога в пах, затем в мгновение ока оказался на ногах, и его клинок несильно, но ощутимо, звякнул о шлем упавшего на колени друга.

Феодор знал, что в жизни удар викинга разрубает и шлем, и голову, поэтому понял, что поединок можно считать завершённым.

Мнение дружинников разделилось. Даже многие викинги осуждающе качали головой и хмурили брови, глядя на командира, применившего удар в «запретное место». Запретное, во всяком случае, для дружеских поединков.

– Волок, брат, ты жив?.. – спросил Олаф друга, помогая подняться ему с земли.

– Жив то жив, только до девок яснооких дня три не охотник. Да и… вправду, а где мы в синем море девок возьмём?..

Опираясь на плечо Олафа, Волок морщился от боли, но находил силы шутить. Он подмигнул своей дружине и спросил:

– Кто-нибудь разумеет: где девку взять посреди синего моря?

Дружинники засмеялись.

– Только разве что русалку-щекочиху. Вот вылезет теперь из моря синего да как обнимет руками мягкими, да прижмётся телом гибким, тут любому из вас и конец. А мне теперь сия беда – не погибель. Спасибо брату Олафу, что в уд срамной метил!

Дружинники смеялись, а немолодой викинг хмурился. Ант поспешил разогнать приближающуюся грозу. Он похлопал друга по плечу, обнял и прошептал, сменив тон:

– Спасибо за урок, брат.

Пока побратимы стояли, сжав друг друга в объятиях, их наниматель подошёл совсем близко. Феодор, в котором звон мечей пробудил воинский азарт, поправил чёрную повязку на левом глазу, взял у одного из дружинников в правую руку меч, поднял другой рукой брошенный Волоком-антом щит и встал в полукруг.

– Олаф, может и на мне проверишь свою науку?

Но проклятый варяг в очередной раз отклонил руку дружбы.

– Прости меня, Феодор Отважный, но я тебе уже не единожды говорил, издавна так повелось: дети фьордов не сражаются с теми, от кого принимают деньги, – вежливо ответил Олаф.

Затем он приказал дружине отправляться на корабль.

– Не серчай на него, Феодор Отважный, не серчай, – сказал его побратим из племенного союза антов и тоже повернул свои стопы к судну.

И Олаф и Волок разговаривали на языке словенов. Викинги, с тех пор как в стране густых лесов стал конунгом Рюрик из племени Рус, хорошо освоили эту речь. Феодор Отважный, с тех пор как стал нанимать воинов-антов, тоже.

Кривой Купец, как это у него водилось, хорошо изучил не только язык, но и обычаи своих новых людей, но стать среди них своим, не потеряв статуса хозяина, у него не получалось.

Викинги и словены живут рядом. С тех пор, как русы, стали конунгами в стране словенов, многие даже путают эти два народа. То тут, то там, кто-то скажет, что плавал в «страну русов», когда на самом деле был вовсе не там. В настоящую страну русов люди плавают только, чтобы нанять хороших воинов, потому как викинги умеют лишь воевать, а в страну словенов – за сладким мёдом и умело выделанными мехами, за поделками из крепкого дерева и доброго железа, из калёной меди и звонкого золота. И при всё при этом, тот, кто захочет нанять в свой букелларий не варягов, а словенов-антов, сэкономит деньги, но не потеряет боевые качества дружины.

Да, иметь в друзьях словенов выгодно, а во врагах опасно. Когда Феодор был маленьким, басилевс узнал эту истину. К счастью, в тот год, словены и командовавшие ими русы, остались довольны откупом и увели войска от стольного града.

В словенах много необычного, но что поражает и пугает Феодора, так это их умение поглощать другие народы. Им не нужно с мечом в руках насаждать язык и веру, достаточно пожить рядом с кем-то полвека, и этот народ сам перенимает их странную культуру. Где сейчас те черноглазые племена, говорящие на шепелявом языке, что делили со словенами пашни?.. Нет, не истреблены, а просто растворились среди высоких бородатых соседей. А русы?.. Те, кто остались жить среди фиордов, отличаются от других викингов только цветом волос, а те, кто пришёл вместе с Рюриком уже во втором поколении вместо Одина и Тора почитают Перуна и Ярило. Страшные люди. В Империи живут сотни народов, и каждый до сих пор говорит на своём языке и тайком верит в своих богов. А вот возьми чёрного как смоль Намбу, жени на словенской красотке и отправь жить в словенский посёлок, глядишь, через пару десятков лет его сын уже и не вспомнит об обычаях чернокожих предков, впрочем, как и сам Намба.

Феодор оставался чужим и для викингов и для словенов своей дружины. Гребцы и матросы давно почитали его как отца, а он их любил почти так же, как собственных детей. Но ни русы, ни анты не хотели входить в эту семью. Для них он по-прежнему был всего лишь человеком, который платит деньги за работу, которую они хорошо выполняют. Одно слово: наёмники…

– Скажи, Феодор Отважный, а зачем тебе столько денег?..

Феодор поперхнулся. Он ожидал от кого угодно таких вопросов, но не от бывалого воина из племени русов. Пожалуй, такой вопрос уместней прозвучит из уст Гаилая. Тот когда узнал, что старый Филипп не обманул насчёт множества сундуков с золотом, но соврал насчёт сотен старинных книг, слёг в нервной горячке и пропустил всю погрузку. Свихнувшемуся от общения с записками философов учёному мужу, даже в голову не пришло, что когда денег много, можно купить всё, в том числе и книги. Ближе к ночи Кривой Купец поделился с ним этой светлой мыслью, и поклялся именем Мессии, что по возвращению в стольный град купит ему целую библиотеку. К Гаилаю после этих слов вернулась жизнь.

Такого количества поцелуев, какими учёный муж покрыл его руку, Феодор Гинсавр не получал от собственной жены.

* * *

Учёного мужа он отбил много лет назад у диких племён, вознамерившихся принести его в жертву. Уже через три дня, он пожалел о своём поступке. Это были мысли недостойные того, кто верит в милосердного Мессию, но ему очень захотелось связать Гаилая, отвезти обратно, с почестями вручить это тщедушное тело диким людям, и долго извиняться за то, что осмелился неделю назад прервать столь важную процедуру.

На то были причины. Если на мгновение предположить, что чернокожие язычники правы, и люди произошли от духов в зверином обличье, то предком Гаилая, несомненно, был попугай. Однажды Феодор неосмотрительно принял в подарок эту птицу и потом долго не знал, как от неё избавиться. Выучив несколько слов, попугай повторял их без перерыва, не зная отдыха. В конце концов, Феодор просто приказал зажарить на ужин разговорчивую птицу. Поступая так, он опускался до уровня ненавистного басилевса, который любит казнить за длинные языки, но любого человека можно довести до белого каления.

Гаилай не только повторял чужие фразы, обильно цитируя классиков эпохи Вечного города, но и вставлял в разговор собственные важные мысли – качество недоступное его предку-попугаю. От пернатого прародителя же учёный муж унаследовал, прежде всего, неутомимость в искусстве болтовни, а также полное равнодушие к тому, слушают его или нет, и мистическое искусство заговаривать с людьми в самый неподходящий для того момент. Первый раз Феодор столкнулся с этим свойством ныне покойного попугая, когда нежил жену, а наглая птица села ему на спину и крикнула «Крепись, друг! Ещё чуть-чуть и мы в бухте!» С похожим талантом пока ещё здравствующего Гаилая, познакомился, когда играл в кости с друзьями-купцами, и в момент решающего броска, в руку вцепились тощие пальцы, а слегка безумный голос возвестил: «Феодор, друг! Я разгадал тайну атлантов!».

В тот день, благодаря участию Гаилая, бросок, от которого Кривой Купец ждал победы, чуть не стал для него роковым. Кости легли на редкость неблагополучно, а ставкой было целое состояние. Но умирающие со смеху друзья за такое развлечение простили долг. Мало того, они хотели ему доплатить сверху, чтобы послушать рассказ «потешного раба» (другие купцы считали Гаилая собственностью Кинтарийского Циклопа) про атлантов.

Гаилай с жаром рассказывал о загадках древнего царства, а соскучившиеся за время долгого странствия торговые люди от души смеялись над его необычной речью. Не смеялся один Феодор. Он вдруг заметил, что рассказы учёного мужа могут быть гораздо интереснее любых легенд седобородых сказителей. К тому же, в отличие от них, очень полезными. Пока его друзья потешались над гаилаевой манерой общаться, Феодор делал важные пометки в голове. Следов Атлантиды, благодаря этим сведениям, он не нашёл, зато в кратчайший срок достал деньги, которые помогли покрыть ущерб от прошлого неудачного рейса и выкупить обратно быстроходную «Лань», проданную в тяжёлый год за бесценок.

Учёный муж путешествовал уже много лет, записывая легенды, сказки и обычаи народов, населяющих Ойкумену. Он называл себя странствующим историком и часто говорил Феодору, что его пергаменты – это настоящая история мира. Говорил с горьким смехом, что лично видел, как в королевстве наследника Шарлеманя, совсем недавно оплота культуры в море невежества, охватившего Западную Ойкумену, хронисты правят без зазрения совести тексты, которые написаны до них. Гаилай верил, что потомки сравнят его пергаменты, написанные одним почерком и исчёрканные свитки историков, и разберутся, где сказана правда, а где записана ложь. Правду всегда можно отличить ото лжи, потому старинные легенды в сто раз правдивее современных хроник. И рассказ о победе воина древности, убившего огнедышащего дракона, стоит большего доверия, чем хроника Шарлеманя, на пергаменте побеждающего с сотней ратников стотысячную армию. Тем более что, странствуя по Ойкумене, он лично видел кости огнедышащих драконов, но не разу не видел, чтобы сотня ратников обращала в бегство стотысячную армию.

Феодор сомневался, что записки Гаилая принесут когда-нибудь пользу потомкам, но ему лично они приносили ощутимую выгоду. Догадывался или нет учёный муж о том, какие истинные мотивы заставляют его спасителя, изучать вместе с ним старинные сказания и древние обычаи, но он был рад, что нашёл настоящего ценителя. Он называл Феодора единомышленником и сопровождал его во всех путешествиях.

Кривой Купец, когда понял, насколько может быть полезен этот болтун, быстро научился существовать с ним бок о бок. Когда же не хотелось слушать речи учёного мужа, то просто представлял, что это шумит ветер или плещутся волны.

Теперь, на каждой стоянке, пока Феодор искал или наоборот сбывал товар, Гаилай в сопровождении двух телохранителей-антов рыскал по окрестностям с чистым пергаментом под рукой, очиненным пером за ухом и полной чернильницей в дорожной сумке.

Языков он знал море и обычаи каждой страны ему были досконально знакомы, но, тем не менее, излишнее любопытство иной раз заводило учёного мужа в беду, из которой его мог вызволить только похожий на циклопа купец. Каждый раз Феодору было выгоднее поднять паруса и уплыть, но каждый раз он пускал в ход своё искусство дипломата или угрожал мечами дружинников, чтобы спасти из новой передряги своего странного друга. И не только потому, что надеялся извлечь из странствующего историка ещё какую-то пользу. Просто тот, кто вошёл в команду любого из трёх кораблей Кинтарийского Циклопа, тот попал в большую и дружную семью, а глава хорошей семьи не бросает в беде сыновей.

Люди Кривого Купца знали, что это так, хотя он никогда им об этом не говорил. Знали, потому что помнили, как их хозяин хлопотал, рискуя собственной репутацией благонадёжного подданного, за попавшего в лапы к палачу неосторожного на язык Полоха-булгара. Помнили, как он взял заботу о сиротах погибших в сражении с пиратами четырёх матросов. И помнили, как поднял свои три корабля и ещё два временно нанятых, чтобы догнать и отбить у вооружённых до зубов людей Кувларха-работорговца молодую жену предводителя гребцов чернокожего Гамбы.

Женщина была захвачена Кувлархом обманом, но остальные девушки были куплены на законных основаниях у их полунищих отцов, поэтому властелин работорговли не стал ссориться с рассвирепевшим купцом, и отдал ему чернокожую красавицу. Тем более что её он брал лично для себя, на рынках далёкого Туниса больше ценятся девушки с белой кожей. В этом и состоял секрет благосостояния Кувларха: он никогда не шёл с пустыми трюмами. В стольный град он привозил темнокожих красавиц, а в Тунис увозил совсем другой товар. Если бы король работорговли знал, чем закончится его страсть к молоденькой жене немолодого гребца, то трижды бы подумал, прежде чем волочить её в трюм.

Друзья часто называли поведение Феодора странным, но этот поступок был полной загадкой даже для него самого.

Всемогущий Господь, Божественный Мессия, почему я так поступил?.. – часто спрашивал себя купец, – Ведь рано или поздно, но эти девушки всё равно окажутся в гареме. Стоило ли ради них губить жизни стольких отважных воинов, которые могли бы ещё жить да жить?

Можно было бы списать всё на состояние, которое учёные Вечного города называли словом «аффект». Кратковременное помешательство, охватывающее человека в минуты праведного гнева и толкающее его на страшные поступки. Но это не было помешательство, потому что ещё в порту, в спешке разыскивая дополнительные дружины, он знал, что дело кончится боем.

Разумеется, Кувларх не захотел отпустить на свободу всех пленниц. И тогда Феодор снёс ему голову бронзовой булавой. Правда, для этого пришлось пробиться сквозь сонм дружинников врага, каждый из которых не первый день держит в руках меч.

Наёмники-анты стоят дешевле викингов, но всё равно, семья Гамбы даже примерной службой в течение трёх поколений не окупит те деньги, что потратил на освобождение его жены странный хозяин. Феодор так и не смог понять своего разорительного поступка и не почувствовал удовлетворения даже когда толпа простолюдинов встретила его появление на ипподроме рукоплесканиями и криками «Отважный! Воистину Отважный!».

Из близких людей, только Гаилай оценил это событие поднятым вверх большим пальцем. С женой и детьми на такие темы Кривой Купец не разговаривал.

* * *

– Очень интересный вопрос! – сказал Гаилай и в азарте от предчувствия хорошего спора хлопнул кубком по столу.

При этом он совсем забыл, что в кубке у самых краёв плещется вино и божественная влага, взметнувшись морем брызг, аккуратно приземлилась на взбудораженное лицо учёного мужа.

Гамба, Волок-ант и предводитель матросов Антилай Могучий прыснули со смеху. Выходки учёного мужа давно стали в команде притчей во языцах. Вечно погружённый в себя странствующий историк даже и не подозревал, что его поведение настолько потешно. Забава себе и своим людям – в этом заключалась ещё одна выгода, которую извлекал хозяин судна, когда брал на борт Гаилая.

– Да, учёные древности не уставали думать над вопросом: Что же такое счастье? И можно ли счастье купить за деньги? Сколько мы знаем счастливых богачей?.. Вспомним: Каракалла, Лукулл, Сулла…. Разве принесло этим людям счастье их богатство и власть?.. Разумеется, нет. А если вспомнить философа Диогена, представителя весьма почитаемой мной школы киников, то, как не затронуть его разговор с Ксандром Великим, когда Ксандр, как вы знаете, спросил живущего в бочке и питающегося отбросами учёного: Что я могу сделать для тебя? И тот ответил: Не загораживай мне солнце! И в связи с этой историей…

Да, пожалуй, в устах какого-нибудь молодого бездельника, начитавшегося записок киников, этот вопрос звучал бы очень естественно. Но сегодня на философию потянуло немолодого варяга, в жизни не прочитавшего даже строчки.

Феодор по обыкновению отрешился от речей своего болтливого друга и сосредоточился на ответе на вопрос, который застал его врасплох. Поток гаилаевых рассуждений обернулся шумным потоком быстрой реки, и Кинтарийский Циклоп напряг хмельную голову, пытаясь вспомнить те доводы, которые уже приводил в спорах с теми, кто считал, что копить деньги – плохо, а тратить – благородно. Не считая разговоров с одним ныне покойным человеком, которого Феодор надеялся навсегда забыть, последний раз на эту тему, он спорил в отрочестве, когда из начальной школы перешёл в школу грамматиков.

Это учреждение, в отличие от школ при храмах, не было бесплатным, и мать, в своё время порицала мужа за то, что тот тратит такие деньги на образование сына. Отец же, всю жизнь остававшийся тайным монофизитом и явным прасином, мечтал, чтобы его религия и партия, имела в государственном аппарате Империи своего человека. Единственный ребёнок в будущем просто обязан был стать важным чиновником, поэтому старик, несмотря на сопротивление жены, не скупился на учителей.

Школу Феодор не любил, хотя наставники говорили, что у него определённо есть способности, особенно к языкам и математике. Но гораздо больше мальчика интересовали занятия с предводителем отцовского букеллария, Давидом Красивым, крепким горцем из южного Кауказуса в совершенстве владевшим ремеслом воина. Интересней было только слушать рассказы отца о далёких странах.

Феодор не закончил обучения и не стал чиновником. Отец умер, когда мальчику было пятнадцать лет, а мать предстала пред ликом Мессии ещё раньше, но к тому времени их сын уже не посещал грамматическую школу Галифата Кинтарийского.

У отца не было денег заплатить за обучение, потому что старая привычка к игре в кости со временем превратилась в настоящую болезнь, усилившуюся после смерти жены.

Давид Красивый покинул букелларий старого купца до того, как этот букелларий перестал существовать в природе, поэтому во взрослую жизнь Феодор вступил совершенно один. С жалким кораблём, тремя десятками худших матросов стольного града, обветшалым домом, дедовскими доспехами, бронзовой булавой, служившей ещё его прадеду и кучей отцовских долгов.

– Гаилай, клянусь Одином, что сам говорливый бог Локки спасовал бы перед тобой, доведись вам столкнуться в споре! Если бы ты так владел мечом, как языком, то мог бы в одиночку одолеть сотню русов! Но прошу тебя, остановись! Или я так плохо знаю язык Империи, или ты слишком быстро на нём разговариваешь, или просто вино сегодня слишком крепкое для моих немалых лет, но половина твоих слов для меня сплошной туман! Вопрос я задал Феодору Отважному и от Феодора Отважного хочу получить ответ! Прошу тебя, пей вино молча, и дай сказать твоему хозяину хотя бы пару слов!

– Он мне не хозяин, а друг! – обиделся на слова викинга Гаилай.

Гамба, Волок-ант и Антилай Могучий снова засмеялись. Учёный муж погрузился в размышления над загадкой «Почему все уверены, что Феодор мой хозяин?», и в каюте настала непривычная тишина.

Стояла глубокая ночь и все три корабля, набитые золотом, были готовы плыть назад. В пещере ещё оставались монеты, и за ними Феодор намеревался вернуться в очень скором времени.

Тот, кто не умеет отдыхать, не умеет и работать. Поэтому Феодор не отправился в путь немедленно, а устроил для команды небольшой пир – предвестие пира настоящего, который ждёт корабельную семью Кривого Купца в стольном граде.

Никто не напивался до состояния свиньи. Матросы, гребцы и дружина получили вина ровно столько, сколько нужно для хорошего настроения и достойного отдыха, и никто не роптал, когда хозяин приказал убирать со столов.

Феодор сидел за этими столами вместе с гребцами и матросами и разбавлял вино водой больше обычного, чтобы сберечь силы для продолжения пира в своей каюте, привилегия, на которую имеет право глава этой семьи и его старшие сыновья: предводители команд. Хотя, Гамба и Антилай – это действительно сыновья, а Волок и Олаф ими так и не стали, несмотря на то, что в этот вечер Феодор дал им ещё один шанс.

Как это водится после обильных возлияний, люди устроили танцы, а затем состязания в борьбе. Феодор снова принял в них участие, и снова боролся один против троих сразу, чтобы дать противникам равные с ним шансы.

Новички команды, раскрыв рты, смотрели, как хозяин опрокидывает соперников ловкими подсечками и подножками, и даже Ираклий и другие горцы, с детства знакомые с секретами борьбы народов Кауказуса, не смогли ничего сделать с тем, кого прозвали Кинтарийским Циклопом, потому что там, где не помогали ловкость и уроки Давида Красивого, Феодор действовал натиском и грубой силой.

Разгорячённый, вспотевший купец предлагал вступить с ним в схватку и Олафу, и Волоку, но снова получил отказ.

Феодор был недоволен. Он, до того, как связался с русами и словенами, привык чувствовать себя самым сильным на корабле, и вот в очередной раз воины-побратимы у него это ощущение украли. Одно слово: наёмники.

– Почему ты молчишь? Или за столом ты не так отважен, как на поле битвы?

Да, они не раз сражались бок о бок с иллирийскими или тунисскими пиратами, но Олаф всё равно не стал его другом. Совместные драки не сплотили их души. Слишком велика была разница между получившим незаконченное образование грамматика купцом и викингом, воспитанным на суровых сагах.

Захмелевший викинг, сдвинув брови, смотрел на замолкшего купца. Постороннему человеку могло бы показаться, что варяг его ненавидит. Но Феодор знал, что такой взгляд для Олафа-руса дело обыденное. Так он смотрит даже на своего побратима.

Привычка философствовать – единственное, что не нравилось Феодору в соотечественниках, от чего он, до появления Гаилая, отдыхал в заморских странствиях. Там, где образование – удел избранных, народ прост и лёгок в общении, а вот в родной Империи на разговоры об этике и эстетики тянет даже возницу. Как когда-то писал один известный человек: «В стольном граде уже нельзя спокойно выпить вина! Виночерпий, пока наполняет ваш кубок, обязательно выскажет своё мнение о природе божественной Троицы».

В школе грамматиков, где дети и заражаются этой болезненной привычкой к долгим разговорам на высокие темы, Феодор старался молчать. Пока другие подростки на практике постигали основы риторики в спорах, сын кинтарийского купца скучал в сторонке, потому что отец с малолетства приучил его к тому, что тот, кто верит в истинного Мессию, должен быть осторожен в словах, пока у власти проклятая Всемогущим Господом династия. Но когда кто-нибудь из мальчишек начинал цитировать Диогена и других ненавистников роскоши и богатства, Феодор не мог стоять в стороне. Не стал он молчать и сейчас.

– Я знаю, что ты имел в виду, – собрался, наконец, с мыслями Кривой Купец, – Ты хотел сказать, что копить деньги – это занятие недостойное мужчины.

– Я не так хорошо знаю вашу речь, но сказал только то, что мыслил! У меня один язык и одна голова, – ответил ему викинг.

Гамба и Антилай не знали языка словенов, поэтому разговор шёл на языке Империи.

– Хорошо. Я тебе отвечу. В деньгах для меня заключается счастье. Чем их больше, тем я счастливее.

– Феодор! А как же.

– Помолчи, Гаилай! Или пойдёшь на корм акулам! – оборвал странствующего историка на полуслове Кривой Купец.

Гаилай замолчал и принял обиженный вид. Неунывающий Волок-ант хлопнул его по плечу и сказал по-словенски:

– Не грусти понапрасну, потешник. Ястреб уж на что знатная птица, но коли два орла сошлись в чистом небе, то не слышно его голоса.

Польщённый таким сравнением Гаилай гордо выпятил грудь.

– А для тебя, викинг? Разве для тебя счастье не в золоте?.. – вернулся к спору Феодор.

Варяг улыбнулся. Его наполовину седые усы казалось, выросли в ширину до ушей. Кинтарийский Циклоп махнул пару раз хмельной головой, и лицо Олафа приняло прежние очертания. Феодор Отважный понял, что сегодня дал маху, и пока варяг собирался с мыслями, добавил в свой кубок воды до самых краёв.

– Феодор, как ты думаешь, почему я пошёл к тебе, хотя остальные купцы платят больше?

– Потому что я, в отличие от них, хорошо плачу не только на словах, – ответил викингу его наниматель.

– Честность – хорошее качество, но не она привлекла меня в тебе. Тем более что когда боги свели нас, ты честно сказал, что пока не разбогатеешь, будешь платить очень мало, – напомнил викинг.

Феодор задумался. Действительно, Олаф-рус появился у него на службе тогда, когда Кинтарийский Циклоп уже расплатился с долгами, сменил дом и корабль, но ещё не имел возможность платить своим людям столько, сколько платят уважаемые купцы. Олаф-рус с его репутацией заработал бы гораздо больше на других судах или в рядах варяжской стражи Империи. Но он выбрал службу у небогатого купца из Кинтарии. Выбрал, и не покинул его даже тогда, когда настал трудный год, и мошна Феодора Отважного опустела, а быстроходная «Лань» ушла в другие руки.

Антилай, предводитель матросов, могучий как боевой слон царей Пенджаба и верный как боевые псы варварских племён, ответил за хозяина.

– Потому что после смерти за службу Феодору Отважному не придётся держать ответ перед Всемогущим Господом! Потому что наш хозяин не занимается работорговлей! Потому что он не обманывает ни тех, у кого покупает, ни тех, кому продаёт, ни тех, кого нанимает! Он не ведёт дел с негодяями и не работает с подлецами! Он не боится схватиться с пиратами, но сам никогда не нанимает пиратов, чтобы справиться с богатым соперником! Слышишь, ты, воин из народа морских разбойников! Наш хозяин – благородный человек! Он не пирует с мерзавцами! Немедленно покинь наш стол, пока я не выволок тебя отсюда за усы!.. Ты молчишь?!.. Ну, тогда, держись!

Антилай говорил стоя и постоянно стучал кулаком себе в грудь. До того, как попасть к Феодору, он служил у другого купца. Однажды, когда они торговали в королевстве наследника Шарлеманя, им не повезло принять участие в отражении набега викингов. В том бою погиб любимый брат Антилая и с тех пор могучий моряк ненавидел всех варягов. Выпив много вина, он мог позволить себе высказать эту ненависть.

У Олафа был тяжёлый северный меч и широкий нож сакс, а у Антилая ничего, кроме собственных кулаков, но хмель заставил его забыть осторожность. Прежде чем Феодор успел вмешаться, предводитель его матросов ударил предводителя дружинников.

Но удар этот не достиг цели. Олаф-рус не выхватил меч и не коснулся ножа. Он просто перехватил руку Антилая и, не вставая с места, вывернул её так, что могучий моряк, единственный с кем Кривой Купец сходился в борцовском поединке только один на один, под действием страшной боли в плечевом суставе повернулся к викингу спиной и опустился на колени.

– Отпусти его! – напомнил варягу Феодор, кто здесь хозяин.

Олаф-рус подчинился.

– Ступай отсыпаться! – крикнул Кривой Купец Антилаю, – И не смей больше заводить драк с другими предводителями, если не хочешь занять место простого матроса! Я оказал тебе великую честь, оставив пировать с собой и с командирами моих людей не для того, чтобы ты превращал мою каюту в дешёвую таверну, где вначале льётся худое вино и трещат острые языки, а потом льётся грязная кровь и трещат гнилые зубы! Ещё раз окажешь такое неуважение ко мне и к тем, кого я поставил выше других, то клянусь Мессией, ты узнаешь, что такое гнев Феодора Кория Гинсавра! А теперь ступай!

Могучий матрос слушал своего хозяина, опустив голову. Он беспрекословно исполнил данный ему приказ, и Волок-ант, заметив, что походка Антилая далека от алмазной твёрдости, вызвался его проводить. С антами Антилай не имел никаких счётов, а добрый и весёлый нрав молодого предводителя словенов давно сделал его любимцем команды, поэтому Феодор не стал возражать. Перед тем, как уйти, Волок сказал успокаивающим тоном своему суровому побратиму:

– Не серчай, Олаф, пьяный, что дитя малое. За то, что сделал, не отвечает, а что сказал, не помнит.

Они ушли, а Феодор ещё раз поразился тому, что такие разные люди как весёлый словен и хмурый варяг, стали друзьями, несмотря на разницу в возрасте в пятнадцать лет. Он уже знал удивительную, похожую на легенду, историю их знакомства, но всё равно, наблюдая за ними, с трудом верил, что эти воины побратимы.

Купец поднёс к губам кубок, но тут же отставил в сторону. Феодор Отважный был собой недоволен. Раньше он всегда чувствовал, когда пришла пора Антилаю покинуть каюту и вернуться к матросам. Сегодня он выпил слишком много вина и в результате допустил оплошность, которая могла стать роковой, если бы варяг чуть замешкал со встречным движением.

Но своими людьми, тем не менее, он был доволен. Они выдержали самое страшное искушение этого мира: искушение золотом. Это был не первый клад, который стал добычей Кривого Купца, но те сокровища казались ничтожными, по сравнению с тем, что лежало сейчас в трюмах. Его люди остались такими же верными, какими были раньше. Феодор ни у кого не заметил в глазах того нехорошего блеска, какой предвещает убийство с целью наживы. Кто-нибудь другой на их месте сходил бы с ума, если бы через его руки прошло столько золота, но его люди привыкли, что на службе у Кинтарийского Циклопа они получают всё, что может пожелать душа, а душа их не жаждала многого. И то, что всё золото достанется одному человеку… так это же не кто-нибудь, а их хозяин. В его руках золото не осядет в тавернах, он лучше знает, как им распорядится. Как в хорошей семье сыновья не ропщут, что все деньги идут отцу, так и его люди довольны своей участью. Но словены и викинги не входили в его семью, поэтому в них Феодор был не уверен.

Нет, бунта антов он не опасался. Словены не из тех народов, что живут разбоем и пиратством. Они чаще защищаются, чем нападают и в массе своей презирают путь обмана и предательства. Самое большое золото не способно заставить анта пойти на преступление. Но викинги, викинги другое дело.

Феодор знал, что варяги лучшие бойцы в схватке с пиратами именно потому, что они сами дружны с морским разбоем. Когда начинается бой, они не ждут иллирийцев или тунисцев на палубе, а сами прыгают как зайцы на их корабль, ещё до того, как суда столкнуться бортами. Море, словно придаёт им сил и ударом, которым тот же викинг сносит на суше одну голову, сражаясь на зыбкой палубе, срубает сразу две.

Да, его команда скорее умрёт, чем будет помогать тем, кто поднял на хозяина руку, но русы не анты, они знакомы и с ремеслом матроса и с корабельными вёслами, и вполне способны вести любой корабль сами.

Раньше, Феодор не знал таких мыслей, потому что половина его дружинников была из антов, на случай боя на суше, а половина из викингов, на случай морского боя, но сейчас их предводители – побратимы, поэтому надо держать ухо востро.

Викинг тем временем решил, что пауза затянулась.

– Антилай был неправ. Я пошёл в отряд Феодора Отважного не потому, что боялся замарать себя некрасивыми поступками. У меня другие законы и я верю в других богов, и мои боги не видят греха в том, чтобы дети северных фиордов отнимали золото и женщин у тех, кто не может их защитить. В отряде работорговца я не мучался бы душой, потому что кто позволяет, чтобы его превратили в раба, недостоин жалости.

И тогда сказал своё слово Гамба.

– Я знаю, почему ты здесь, рус. Ты здесь потому, что наш хозяин любит своих людей, как родных сыновей, не бросает их в беде и не забывает о них в светлый день.

Гамба очень волновался, когда говорил это. Первый раз Феодор услышал о себе то, что думал каждый матрос и каждый гребец. Купец почувствовал, как единственный глаз увлажнился. Но суровый викинг испортил идиллию.

– Мне не нужна защита, Гамба. Если бы у меня была жена, то я бы освободил её из плена сам, без помощи богатого человека. Да этого бы никогда и не произошло. Женщины русов могут убить рысь одним ударом ножа, поэтому скорее умрут, чем дадут себя уволочь на корабль.

Своими словами викинг очень обидел Гамбу. Чернокожий гребец хотел что-то сказать в ответ, но один взгляд хозяина заставил его промолчать. Гамба разжал кулак и опустил голову.

– Ну, так почему же? – спросил варяга Феодор, чувствуя, что этот разговор начинает ему понемногу надоедать.

Викинг неторопливо налил себе ещё вина и поднёс кубок к губам. Он пил неспешно, маленькими глотками, будто испытывал терпение Феодора. Наконец, купцу показалось, что прошла целая вечность, Олаф из племени русов поставил кубок на стол, стёр капли вина с усов, и лишь затем дал ответ на вопрос нанимателя.

– Нельзя съесть больше положенного и в хмельном деле у каждого есть свой предел. Роскошь ни к чему покойнику и золото тоже не заберёшь с собой в могилу. Все мы когда-нибудь умрём, и останемся жить только в памяти потомков. Так сотворён род людской, что в легенды попадают только воины. Сказителям неинтересны ни ремесленники, ни крестьяне, ни вы, купцы. У нас воинами рождаются все, поэтому в саги попадают только самый отважный. Твоё прозвище, Феодор, вот, что меня привлекло. Мой брат Гальдерик служил в варяжской страже Империи. От него я узнал про тебя. Сегодня я с тобой потому же, почему был и раньше. Ты купец, но ты и воин. Ты никогда не уходишь от боя. Даже если ты станешь вести другую жизнь, то бой всё равно найдёт тебя, потому что у тебя беспокойное сердце. Ты никогда не признаешься в этом, но я потомок волхва и поэтому вижу твою душу. Душу, которая жаждет справедливости и ненавидит ложь. У человека с такой душой до самой смерти руки будут по локоть в крови, потому что ложь никогда не сдаётся без боя. Я тоже хочу вечного боя и хочу, чтобы на моих руках никогда не высыхала кровь. С тобой я скорей добьюсь этой цели и попаду в легенду. Наши ярлы и конунги всё реже и реже ходят походами на ощетинившуюся прибрежными крепостями страну потомка Шарлеманя, потому так много варягов служит у вас, в Империи, а вовсе не потому, что мы так любим ваше золото.

Феодор был в ярости. Лесть была ему приятна, но лжи он действительно не переносил.

– Твои предки были плохими волхвами, о рус! Клянусь божественным Мессией, что никогда не жаждал ничьей крови, кроме нескольких мерзавцев, кои недоступны моей булаве по причине знатности! Я люблю драться, но дружеский поединок мне всегда был милее настоящего боя! Я всегда стараюсь избегать сражения и клянусь душой покойного отца, что если в Ойкумене воцарится вечный мир, и люди, наконец, станут жить так, как учил Мессия, то Феодор Гинсавр будет самым счастливым человеком от стольного града до края света!

– Не оскорбляй моих предков, Феодор, прошу тебя. И слушай внимательно мои слова. Я не говорил, что ты жаждешь боя, но повторю ещё раз: бой всегда найдёт тебя. И ты не хуже меня знаешь, что счастье боя выше счастья богатства. Твоя доблесть после твоей смерти останется в памяти потомков, а тебе самому поможет достичь Валгаллы. А золото… если его больше, чем нужно чтобы прокормить себя, лишь пустой груз. Ты не хуже меня знаешь это, вот почему я и спросил: зачем тебе столько золота?

Сказав всё, что хотел сказать, викинг вернулся к вину.

И Гамба и Гаилай молчали, понимая, что хозяин не в духе и лучше не раздражать его излишней болтовнёй.

Предчувствие их не обмануло. Кривой Купец был в тихой ярости. Распрощавшись со школой грамматиков, Феодор не чаял услышать когда-нибудь снова эти презрительные речи о тщете злата и презренности роскоши. Только один человек, которого Кривой Купец надеялся навсегда забыть, осмеливался вести с ним подобные разговоры в его взрослой жизни. И вот теперь, спустя столько лет, его, гордость зелёной димы, снова тычут в нос честно заработанными деньгами! И кто?! Морской разбойник, понятия не имеющий о том, кто такой Диоген. И ему он уже не может сказать, как сказал некогда в школе грамматиков сопливым философам: «Пока вы живёте на деньги родителей, вы можете философствовать и презирать золото, а насчёт Диогена… Если бы не золото, которое ваши отцы заплатили Галифату Кинтарийскому, вы бы никогда не узнали, кто это такой!»

Викинг неспешно поглощал вино, и эти глотки отдавали церковным колоколом в голове Феодора.

Когда варяг снова поставил пустой кубок на стол, Кривой Купец уже знал, что ему ответить.

– Ты прав. Золото не заберёшь в могилу. Сей довод зачастую бронзовый щит, коим прикрываются от укоров стариков не только такие киники, как наш добрый Гаилай, но и те, кто пропивает свои деньги в тавернах. Ты не знаешь, что такое школа и потому никогда не слышал о таком человеке, как Эпикур, и о такой вещи, как гедонизм, потому я объяснил тебе всё так примитивно то, о чём написаны целые трактаты.

Феодор сделал паузу и дрожащей рукой влил в себя половину кубка. Никто, даже викинг не сказали ни слова, пока он пил.

– Но скажу, скажу тебе, Олаф из племени русов, что одинаковы доступны презрения и те, кто отказываются от злата и те кто пропивает его в тавернах.

– Наверное, его правильней было бы отнести вашему Мессии, – усмехнулся викинг.

– Не испытывай моего терпения, Олаф-рус, – хрустнул костяшками Феодор, – я, в отличие от других купцов, разрешаю верить своим людям во что угодно, кроме лживого пророка детей пустыни, но не надо пользоваться моей благосклонностью, чтобы возводить хулу на Мессию.

Олаф слегка склонил голову, и приложили руку к сердцу.

– Феодор Отважный, я не возводил хулу на Мессию. Он великий бог, если ему служит такой человек как ты. Я уважаю его так же, как ты уважаешь моих богов. Но согласись, что глупо пытаться купить благосклонность бога за деньги.

– Я понял тебя, Олаф-рус. Но запомни, что когда человек моей веры несёт золото в храм Мессии, он не покупает его благосклонность, а просто выражает благодарность за успех. Но согласен с тобой, что достоин жалости человек, который отдаёт богу всё до последней монеты. Золото нужно не для этого.

– Так для чего же?! Клянусь молотом Тора, я не понимаю тебя, Феодор Отважный!

Викинг был раздражён, а Феодор напротив, очень спокоен.

– Дети, Олаф-рус, дети. Ты можешь сам читать Диогена и мечтать о грязном рубище, но дети твои должны ходить в шелках. И после твоей смерти дети наследуют твой дом и богатство. Может быть, они сами начитаются Диогена и захотят жизнь, подобную жизни бродячих псов, но ты должен оставить им выбор: нищета или богатство. Тот, кто рождён в богатстве, тот имеет выбор, кто рождён в нищете, тот выбора не имеет. Поверь мне, Олаф-рус. В нашем мире, всё обстоит именно так. Я знаю, ты презираешь наш мир, ты, человек народа, который умеет только воевать. Но подумай: твоя кольчуга, твой меч, твоя одежда – всё создано в нашем мире, мире, где кто-то воюет, а кто-то живёт мирной жизнью.

Олаф-рус был недоволен, но ничего не мог ответить Феодору. Кольчуга его была родом из страны саксов, меч из королевства потомка Шарлеманя, а одежда куплена в лавках Империи. А Феодор продолжал свою спокойную речь.

– Подняться из нищеты честным путём нельзя. Только разбой или война могут сделать нищего богачом. А убийство невинного человека, для тебя викинг, это пустые слова, но по моей вере, за него тебе придётся отвечать перед Мессией. И кара, зачастую настигает человека при жизни. Мой прадед сколотил себе состояние в букелларии одного негодяя. Отойдя от войны, он отдал много золота в храмы, но всё равно умер в муках. Мой дед был благодарен своему отцу за то, что он оставил ему хорошее дело, но он помнил его предсмертную просьбу и прожил честную жизнь. Мой отец не смог пережить смерть моей матери и пустил состояние по ветру. Когда Мессия забрал его, то мне остались внаследство жалкое судно и худшая команда стольного града. Я работал как проклятый и в результате превратил отцовское наследство в три лучших корабля Империи и три самые опытные команды. Мне принадлежит не один дом в стольном граде и не один сундук с монетами закопан на чёрный день в его окрестностях. Я мог бы достичь всего этого втрое быстрей, если бы жил не по закону Мессии, но я не хочу умирать в муках. Сегодня я получил по воле Господа несметное богатство. И это богатство опять превратится в роскошные дома и новые корабли, которые я оставлю своим детям. Кто-то, узнав о том, как я получил нынешний клад, назовёт меня просто удачливым человеком, но ты, викинг, знаешь, что до сегодняшнего дня ни одной монеты мне не доставалось просто так. Если сегодня Мессия послал мне столько золота, то лишь в награду за мои труды в прошлом. И скажу.

Феодор снова сделал паузу, чтобы опорожнить кубок.

– И скажу ещё раз: не будь у меня даже того жалкого корабля, который мне оставил разорившийся отец, то я бы не имел выбора. Да, я преумножил бедное наследство отца, но если бы в начале торговой жизни не имел даже этой малости, то не смог бы стать тем, кто я сейчас. Наш разговор, варяг, пустая трата времени. У тебя нет своих детей, поэтому ты не поймёшь меня.

Феодор дышал тяжело, как после хорошего боя. Он думал, что спор закончен, но викинг так не считал. Как настоящий воин, вначале он дал возможность противнику отдышаться и лишь потом заговорил.

– Ты знаешь, откуда у меня этот меч? – спросил он купца, медленно вытаскивая оружие из ножен.

Верный Гамба осторожно достал из-за сапога нож, а рука Феодора как-бы невзначай легла на рукоятку булавы. Пьяный викинг с обнажённым мечом – всякое может случиться.

Олаф-рус любовался своим клинком как сладострастник хорошенькой наложницей.

– Из страны, которой сейчас правит потомок Шарлеманя, – осторожно ответил Феодор, приготовившись ко всему.

Он успокоился лишь после того, как Олаф убрал оружие обратно в ножны.

– Да, лучшие мечи делают в этом королевстве. Свой клинок я купил на ту часть добычи, которую получил после боя на Чёрном Острове. То была славная победа ярла Хавьинга, о которой ещё сложат легенды. Я участвовал в этом бою совсем мальчишкой, но сам ярл Хавьинг восхищался моей отвагой! Свой меч я купил у лучшего кузнеца, который может состязаться в искусстве ковки с гномами подземелий! За много лет службы мой клинок ни разу не подвёл меня и ты, Феодор Отважный, сам видел его в деле! Но клянусь Одином, что по сравнению с клинком отца, мой – лишь кусок грубой стали на деревянной рукоятке, обмотанной кожаным шнуром!

Викинг в приступе ярости стукнул кулаком по столу.

– Что это был за меч! Гамба и Гаилай, заткните уши, ибо эти слова для тех, кто способен оценить красоту клинка! Тот клинок разрубал противника в шлеме и кольчуге до пояса, а железную броню разрезал вместе с плотью надевшего её воина! Он мог разрезать на лету шёлк и гусиное перо, но сам был не тяжелее пера, а его рукоятка ласкала руку как кусок шёлка! В нём была мощь северного медведя, но он был гибок, как плакучая ива! Наконечник его был не закруглён, а хорошо заточен, и там, где не получалось зарубить, мой отец закалывал противников, как свиней!

Варяг в сильном волнении привстал и оперевшись кулаками об стол посмотрел безумными глазами на Феодора. Теперь он говорил шёпотом.

– Тот меч ковал великий кузнец и могущественный колдун. Он заключил в клинок ярость волка и силу вепря, хитрость лисы и мудрость змея. В навершие он спрятал кусок железа, отколовшийся во время битвы от молотка Тора, а рукоять сотворил из обломка от копья Одина. Колдун хотел оставить этот меч для себя, но клинок не захотел служить такому хозяину. Он не стал драться за него, когда мой отец пришёл в его земли.

Викинг сел обратно и внезапно засмеялся больным смехом.

– Ха-ха! И ты наверняка думаешь: куда он делся?! Думаешь: почему отец не завещал его мне?! Ха-ха!

Олаф-рус резко оборвал смех.

– Отец забрал его в Валгаллу, потому что он добыт не моей доблестью, а значит и не мне его носить. Мы, викинги, ничего не завещаем своим сыновьям. Мы считаем, что воин должен добывать всё сам. Да, это тропа разбоя и войны, но для людей моей веры, она не является запретной.

Олаф-рус тяжело встал и стал надевать пояс с мечом. Гамба положил свой нож обратно за сапог. Феодор смотрел на пьяного викинга, размышлял над его словами и чувствовал, как начинает понемногу трезветь.

– Скажи, а знаешь ли ты, кто такие нибелунги?.. – спросил викинг, перед тем как уйти.

Гамба, которому надоело молчать, ответил за хозяина.

– Да, это великаны из ваших легенд, которые могут даровать воину невидимую накидку, хранящую его от стрел.

Викинг засмеялся.

– Вот подземные карлики и превратились в великанов, пока молва несла легенды об их деяниях до ушей чернокожих людей! В кого же они превратятся, когда молва дойдёт до края света?!

– Ты неправ, Олаф. Эти легенды очень старые, их плохо помнят даже многие скальды, – осмелился вступиться за Гамбу Гаилай.

Варяг прекратил смеяться и сказал серьёзным тоном.

– Гаилай, ты и Феодор очень любите изучать наши саги, скажите мне, сколько вы знаете песен о проклятом народе подземных карликов с птичьими ногами?

– Одну, о кузнеце Зигфриде, – ответил Феодор.

– Две, о кузнеце Зигфриде и конунге Эрике Удачливом, – сказал Гаилай.

– Если эта сага об Эрике Удачливом столь же интересна как та песня о нибелунгах, которую знаю я, то не спеши отходить ко сну, поведай мне её. Я всегда рад послушать хорошую историю их уст хорошего рассказчика, – попросил викинга Феодор.

Он знал, что варягов хлебом не корми, а дай спеть какую-нибудь сагу, но Олаф-рус решил удивить своего нанимателя.

– Нет. Я сегодня плохой скальд. Пусть тебе поведает эту историю твой потешный раб. И запомни, Феодор Отважный, я потомок волхвов. Я вижу, что это золото изменит даже тебя. Ты был храбр, пока у тебя было малое богатство, которое не страшно потерять. Теперь ты станешь таким же осторожным, как другие купцы Империи. Я знал, что ты мечтал о великих деньгах ради великого дела.

Феодор вздрогнул. Он был уверен, что никто на этом свете не знает о его планах по поводу партии прасинов, веры монофизитов, и новой династии на троне стольного града. Что никому неизвестно о тайных складах с оружием и доспехами.

– Ты мечтал об этом ещё вчера, но сегодня уже похоронил свои мечты.

Да, похоронил, но не ради себя, а ради счастья детей! Кто тебя научил в твоих скалах читать мысли людей, проклятый варяг?!

– И мне больше нет смысла служить тебе. По возвращению в стольный град, ищи себе другого предводителя дружины.

Феодор покачал головой.

– Мне не нужен другой. Я не из тех, кто забывает в светлый день того, кто не оставил его в трудную минуту. Если дело в деньгах, я готов на любую сумму.

– Нет, – викинг улыбнулся, – скажу тебе больше. Из тех сокровищ, что лежат в трюмах, я не возьму ни монеты, потому что мы взяли их без боя. Мне не нужны деньги, в которых нет моей доблести. Может быть… если повезёт, на обратном пути встретятся пираты… тогда я подумаю, разумеется, если удача будет опять на нашей стороне.

– Пираты?!.. Типун тебе на язык! – крикнул Феодор, когда викинг хлопнул дверью.

– Потешный раб?!.. – возмущался тем временем Гаилай, – Так оскорблять нашу дружбу! Феодор, ну почему меня считают твоим рабом?! Ну, что с того, что я ем твою еду и живу за твой счёт?! Это не повод называть рабом свободного человека!

Кулак Кривого Купца просвистел в ладони от носа Гаилая.

– Замолчи!

Учёный муж немедленно исполнил приказ.

– А теперь рассказывай эту… легенду о нибелунгах. И рассказывай на языке Империи, я слишком пьян, чтобы понимать сейчас другие, да и Гамбе будет интересно послушать. Правда, Гамба?!

– Мне интересно то, что интересно хозяину, – прошептал чернокожий.

Раньше эта преданность купца умиляла, а сейчас раздражала. Он вдруг понял, что будет тосковать по прямым как дороги Вечного города речам немолодого викинга. Речам, в которых никогда не было даже намёка на подобострастие. Как это у него водилось, раздражение Кривой Купец сорвал на Гаилае.

– Я же велел тебе рассказывать, негодяй! Почему ты ещё молчишь?! Или ты затосковал по акулам?!

Странствующий историк прокашлялся и сказал.

– Феодор, ты же мне не хозяин, а друг. Друзей, когда о чём-то просят, делают это более вежливо. Например, говорят одно слово.

– Быстро!!! – Феодор схватился за булаву.

– Ну, я имел в виду «пожалуйста», – учёный муж обречённо вздохнул, – но ты сегодня в плохом настроении, поэтому я тебя прощаю.

И он стал рассказывать.

Феодор любил рассказы учёного мужа больше, чем его записки. На пергамент легенды Гаилай заносил слово в слово такими, какими их услышал, а когда пересказывал, расцвечивал иногда сухой стиль повествования яркими сравнениями и красивыми эпитетами. Словно придумывал это сказание заново.

Да, у Гаилая было много недостатков, но рассказчиком он был хорошим. У него сменился даже голос, стал более мужественным и более старым. Кривому Купцу временами даже казалось, что это говорит не Гаилай, а где-то в углу сидит невидимый седой скальд и плетёт певучими словами ткань старинной легенды. Через минуту Феодор перенёсся душой из тёплой каюты на палубу варяжского драккара. Палубу заливал дождь, поэтому Феодору было немного холодно.

– …снова боги послали победу могучему конунгу Эрику Удачливому. Захватив богатую добычу и много пленных, конунг направил свой драккар домой. Погода стояла мрачная…

* * *

Погода стояла мрачная, но настоящий мрак царил в душе конунга. Буйное море терзало обшивку судна, мечи молний рубили тёмное небо, а само небо нещадно забрасывало борт копьями дождя. Но конунг не покидал палубу, потому что в сердце его бушевали страсти сильнее.

Его гребцы, пытаясь перекричать оглушающий гром и шум дождя, обсуждали недавний бой, благодарили богов за победу и восхищались мужеством командира. Они были рады. Несколько дней назад, воины снова убедились, что те, кто связал судьбу с конунгом Эриком Удачливым, не знают слова «поражение».

Десять лет конунг Эрик водит хирд в походы. Десять лет назад в хирде было сорок бойцов. И десять лет спустя те же сорок бойцов делят с конунгом добычу. Видно и вправду великий Один во время каждой схватки укрывает невидимой накидкой, хранящей от клинков и копий, войско своего любимца. Эрику Удачливому везёт и на ратном поле, и в игре в кости, и даже в любви. Самая красивая девушка земель соседнего ярла отвергла сотни более знатных воинов, чтобы разделить ложе супружеской любви с их командиром. За девять лет после свадьбы Астрид подарила ему трёх дочерей. Прекрасную Хельгу с волосами цвета весеннего солнца, как у матери. Милую Хари с волосами цвета летней ночи, как у отца. И добрую Мару с волосами цвета зимней долины, как у славного деда, конунга Тьярви Белого.

Эрик Удачливый с великой злобой слушал хвалебные речи хирдманов.

Конунг не радовался богатой добыче – Что толку от золота, если его некому завещать? Не радовался удачному бою – Что толку, когда боги хранят тело, чтобы ранить душу? Не радовался славе – Что толку в славном имени, если род твой угаснет вместе с тобой?

Эрик Удачливый имел всё, но не имел сына, и это его печалило.

Он молил богов о наследнике, хотя знал, что боги ничего не дают просто так. Что если Один дал тебе великую силу, то не блистать тебе великой мудростью, а у того, у кого самый зоркий глаз, рука не так тверда, как у остальных воинов. И если ты удачлив сверх меры в бою, то не жди везения на другом поприще.

Эрику боги северных морей, добрые и могучие асы, позволили побеждать и в жестокой схватке и в мирной жизни. Они послали ему верных сорок друзей, красавицу-жену и трёх прекрасных дочерей. Они послали ему больше многих и отняли самую малость. Но именно этой малости и не хватало конунгу для счастья. Конунг боялся, что когда-нибудь его мошна везенья иссякнет, и копьё врага верней влюблённой девы найдёт путь к его сердцу. Он бы променял посмертные пиры в Валгалле на страшные мучения в аду, только бы умереть, зная, что род его будет жить. Он поклялся со смирением принять будущую потерю – то, что отнимут у него боги за сына.

Сорок раз он произнёс эту клятву и на сороковой раз гром затих, тучи как по команде развеялись, и воины увидели остров, которого не было на карте.

Каждый викинг знает, что асы иногда поднимают из волн острова, чтобы через годы спрятать их обратно в пучину морских вод, и не удивляется этому. Не удивился и Эрик. Он приказал пристать к пустынному берегу и отправился с тремя воинами осмотреть землю.

На острове не росла трава, не шелестели деревья, не пели птицы. Он только что поднялся из воды.

Суровые скалы и зловещая тишина могли бы нагнать страх на кого угодно, но не на отважных сынов фиордов северных морей. Эрик пересёк остров из конца в конец и уже собирался уходить, когда заметил небольшую пещеру. Когда он и его воины добрались до её конца, они увидели грот, на стенах которого висели четыре обугленных скелета и горели четыре факела. Стены были мокрые (морские воды недавно покинули пещеру), но факелы горели ярче маяков тёплых морей.

Но не это поразило воинов. Их поразило содержимое грота. Сотни тысяч золотых монет с неизвестным рисунком ждали своих хозяев. Опомнившись, воины уже хотели бежать за остальными, чтобы перенести богатство на корабль, но их остановил мудрый Атли, сын волхва.

– Стойте, безумцы! – крикнул он, загородив дорогу, – посмотрите на эти монеты. На них изображён карлик с птичьими ногами. Это проклятое золото проклятого народа нибелунгов! Видите обугленные скелеты? Это их предсмертные мучения дали силу чёрному колдовству! Это их невинная кровь обагрила золотые монеты! Вспомните судьбу Зигфрида! Оставьте это золото тем, кто его собрал! Покиньте быстрее колдовской остров! Разве мало Один послал вам добычи в прошедшем бою, чтобы вы променяли её на дар чёрных колдунов? Если хотите счастья себе и роду своему, то поспешите надуть парус и сесть за вёсла.

Воины вернулись на корабль, и там конунг рассказал о находке и спросил дружину: как поступить?

Хирдманы молчали. Великий Один послал неплохую добычу, но медью и серебром, а в пещере лежало золото.

Они предоставили конунгу решать их судьбу. Конунг не поверил рассказам сына волхва и приказал сменить монеты из дешёвого металла на монеты из дорогого. Чтобы освободить больше места он решил высадить пленников. Пленникам отдали часть запасов продовольствия и пресной воды и пообещали вернуться, когда золото будет доставлено туда, где ему самое место.

Корабль отплыл, но не успел остров скрыться за горизонтом, как раздался гром среди ясного неба, и асы погрузили землю обратно под воду. И снова удача оказалась на стороне Эрика – его судно чудом спаслось от водоворота.

Когда опасность миновала, Атли, сын волхва, показав рукой на безбрежный океан, сказал, напоминая о судьбе пленников:

– Вот оно: проклятие! Первая смерть невиновных людей. Люди, которых мы убили не в честном бою, а обрекли на смерть в мучениях, вцепятся нам в ноги железной хваткой, когда мы пойдём в Валгаллу. Пока не поздно, бросьте проклятое золото проклятого народа в море!

Хирдманы снова молчали. Они снова предоставили конунгу решать их судьбу. Конунг снова не поверил рассказам сына волхва и приказал прибавить ходу. Через два дня показались костры родного острова.

Воины свою часть клада переплавили в слитки, а слитки обменяли на красивых пленниц и крепких пленников. Пленники построили им каменные дома и пасли их скот, а пленницы ублажали их похоть. Хирдманы Эрика перестали ходить в походы, забыли о войнах, а тела и души их заросли жиром, как тундра мхом. Многие по году не прикасались к мечу и забыли слово «копьё».

Один Атли отказался от своей доли добычи, остался без каменного дома, красивых пленниц и крепких пленников, но ножны меча не покидали его пояса, и он помнил слово «копьё». Атли стучал в дома бывших друзей и призывал:

– Мужчина должен завоевывать богатство в честном бою с мечом в руках, а не на горбу рабов с плёткой под мышкой. Такое богатство встанет на вашем пути непреодолимой горой, когда вы пойдёте в Валгаллу. Пока не поздно, разрушьте свои дома, отпустите пленников, дайте свободу пленницам, вернитесь на корабли и возьмитесь за мечи. Откажитесь от проклятого дара проклятого народа!

Хирдманы снова молчали ему в ответ.

Они пришли к бывшему командиру и рассказали про слова Атли. Они снова предоставили конунгу решать их судьбу. Конунг снова не поверил рассказам сына волхва и приказал выгнать его с острова. Через два дня Атли уплыл, чтобы никогда больше не возвращаться.

Сам конунг жил теперь в роскошном замке. Крепкие пленники работали на него день и ночь, а в красивых пленницах он не нуждался, ибо самая красивая женщина делила с ним ложе супружеской любви. И эта красивая женщина подарила ему, через год после того, как он вернулся из последнего в жизни острова похода, сына. Конунг в соответствии с приметой опять клал в супружеское ложе золотую монету, когда узнал, что жена понесла. Только в этот раз это была не монета стран тёплых морей, а последний золотой из клада нибелунгов.

Три раза примета обманывала Эрика, а на четвёртый раз помогла. Жена Астрид родила ему сына Грани. Прекрасного как мать, крепкого как отец, и с глазами умными, как у славного деда, конунга Тьярви Белого.

И возблагодарил богов, добрых и могучих асов, конунг острова, и сказал, что теперь воистину он Эрик Удачливый. А в последний золотой из клада нибелунгов, принёсший ему сына, он вдел шнурок, и когда малыш подрос, стал вешать ему на шею, чтобы счастливая монета охраняла его от глаза злых людей и козней злобных колдунов.

Три года и три месяца не знал горя конунг Эрик, пока не пришла в его замок беда.

Однажды оставил он старшую дочь присматривать за Грани. Услышав же среди ночи крик, не помня себя от ужаса, ворвался в комнату и застал её с топором в руках возле кровати мальчика. Вся кровать была в крови, и вместо ног у малыша дёргались две кровавые культи. Не успела ничего сказать обезумевшая дочь, когда обезумевший отец разрубил ей мечом голову.

И хлынула кровь на волосы цвета весеннего солнца, и лишился Эрик Удачливый старшей дочери Хельги Прекрасной.

Эрик перевязал малышу раны, и отнёс под покровом ночи мёртвое тело в подземелье замка. Чтобы никто не узнал о безумии дочери и грехе отца, всем было сказано, что Грани отъела ноги по недосмотру свинья из хлева, а Хельга сбежала с женихом, но жене Эрик рассказал правду.

В ту же ночь голова Астрид побелела как шкура полярного медведя.

Эрик хотел уничтожить талисман, который не смог уберечь наследника, но не сумел найти монету, как и ноги мальчика.

Ещё три года и три месяца не знал горя конунг Эрик, пока не пришла в его замок новая беда.

Мальчика отравили. Когда знахари выходили Грани, он смог назвать отцу имя той, что предложила ему напиток со странным запахом. Не помня себя от гнева, обезумевший отец ворвался в комнату завистливой дочери и разрубил ей мечом голову.

И хлынула кровь на волосы цвета летней ночи, и лишился Эрик Удачливый средней дочери Хари Милой.

Под покровом темноты конунг отнёс мёртвое тело в подземелье замка. Чтобы никто не узнал о зависти дочери и грехе отца, всем было сказано, что Грани отравился по недосмотру, а Хари утонула во время купания, но жене Эрик сказал правду.

В ту же ночь лицо Астрид покрылось морщинами, как треснувшая льдина.

Эрик сделал всё, что мог, но мальчик так и не оправился от яда и почти перестал расти. Он стал слабым и болезненным.

А ещё через три года и три месяца в замок конунга Эрика пришли сразу две беды.

Вначале, погибла последняя дочь. Она случайно выпала с балкона, и острый камень пробил ей голову. Обезумевший от горя отец долго горевал над волосами цвета зимней долины, обагрёнными кровью.

Так Эрик Удачливый лишился младшей дочери, Мары Доброй.

В ту же ночь Астрид умерла от горя. Умерла тихо и быстро, как первый снег.

С балконов сталкивают чаще, чем падает кто-то сам. Чтобы не давать почву тёмным слухам, Эрик никому не сказал правды, а похоронил тела в подземелье замка.

Три года и три месяца Эрик жил только сыном. Он исполнял любые его прихоти и желания, готов был убить за его слезу и отдать жизнь за его улыбку. Он совсем обезумел от этой любви, и когда мальчик сообщил ему о заговоре, с целью завладеть замком, рабами и убить хозяина и наследника, Эрик даже не стал спрашивать, как он это узнал. Он просто выгнал всех слуг, пригласил бывших друзей, тридцать девять хирдманов, на ночной пир, сам им прислуживал, а потом повёл их в подземелье, показывать богатство. Там он их и запер, а сам нажал на потайную скобу. Через две минуты подземелья оказались заполнены морской водой.

Так Эрик Удачливый лишился друзей верных.

Он стоял в подземелье и слушал, как хирдманы стучат кулаком в стены в предсмертных судорогах. Когда всё стихло, даже шум воды, кто-то тронул Эрика за рукав. Конунг обернулся и увидел Грани. Он так любил сына, что даже не спросил, как безногий хилый мальчик сам добрался до подземелья. Вместо этого он спросил, взяв малыша на руки и прижав к груди:

– Что ты хотел, маленький Грани?

– Отец, выведи меня к южной стене замка, напротив моей комнаты, мне нужно тебе кое-что показать.

И отец не сказал ни слова. Он даже не напомнил ему, что вокруг южной стены замка море. Прикажи ему сын, и он бы без страха спустился прямо ад.

Они выбрались из обезлюдевшего замка, прошли к южной стене, и здесь холодные брызги вернули Эрика в реальность.

– Куда идти? Здесь море, – спросил он.

Сын ничего не ответил, только загадочно улыбнулся. Эрик стал ждать.

Вскоре начался отлив. Сын велел отцу спуститься с ним на обнажившееся дно. Когда отец шёл, он задел что-то ногой, наклонился и заметил, что это увешанный тиной детский скелет. Сердце Эрика сжалось от страшного предчувствия.

Ночь не была холодной, но конунга трясло в ознобе. Он положил Грани на камень и, отойдя на несколько шагов, по-новому взглянул на сына. Сын продолжал загадочно улыбаться. Отблески луны бликовали в его нежных глазах, а ветер развевал тонкие волосы.

– Что ты ждёшь? – спросил мальчик.

– Твоих приказов, – как всегда ответил отец, только теперь в голосе бывалого воина дрожи было больше, чем любви.

– Ну, неужели непонятно? Ищи мои ноги, – сказал мальчик.

Не отрывая взгляд от ребёнка, почему-то боясь повернуться к нему спиной, Эрик наклонился и стал шарить руками. Мальчик сидел в шаге от детского скелета, и своей улыбкой подавлял волю конунга.

– Ну, как? – спросил с любопытством малыш.

– Н-н-ничего… т-т-т-только куриная лапа, – сказал отец, протягивая ему птичью ногу.

Он уже знал, что именно это сын и искал. Точнее тот, кого он раньше считал сыном. Поэтому и не удивился, когда куриная лапа мгновенно приросла к мальчишескому бедру.

– Отлично! – сказал мальчик, любуясь возвращенной конечностью.

Он лежал на камне, задрав ногу вверх. Он шевелил пальцами на фоне лика луны, словно проверял, хорошо ли сработало колдовство. Потом он несколько раз согнул и разогнул ногу, подпрыгнул на ней и, усталый сел обратно на камень.

– Спасибо, отец, – сказал мальчик, задорно смеясь, – ну, что смотришь? Вторую ногу нужно найти до прилива.

Выросший в подземельях нибелунг не знал, что прилив уже вот-вот начнётся. Шум приближающейся воды придал сил воину северных морей.

– Ты не мой сын, – прошептал он.

– Отец! Сейчас не время для таких разговоров! Всё что нужно ты уже сказал, и главное: сделал. Доделай начатое! – привычным повелевающим тоном сказал мальчик.

Но на Эрика этот тон уже не действовал.

– Ты не мой сын! – крикнул он и побежал.

Мальчик прыжками преследовал его. Через минуту он уже прыгал по колено в воде. Он кричал истошным детским голосом, каким ещё недавно заставлял Эрика исполнить любой каприз:

– Отец! Отец! Вернись! Не бросай меня! Я погибну без тебя, отец! Я тебя люблю!

А Эрик, заткнув уши, бежал и кричал одну фразу:

– Ты не мой сын!

Даже когда волны уже поглотили мальчика на птичьей ноге, Эрик продолжал кричать эти страшные слова.

Вжавшись в стену, заткнув уши, он просидел с дрожащими коленками всю ночь и весь день. Он не слышал, как утром в ворота замка робко стучались его слуги, а вечером громко родичи загубленных им хирдманов. Последние пообещали взять замок приступом, если через три дня конунг не выдаст им родственников. Эрик ничего этого не узнал. Он хотел одного: забыть навсегда тот детский крик о помощи, после которого в ушах остался только шум прибоя.

К следующей ночи он пришёл в себя. Когда отлив освободил дно, Эрик спустился и попытался обнаружить тело лжеГрани, но вместо этого нашёл всё тот же скелет всё того же ребёнка, Грани настоящего, его единственного сына, и монетку на шнуре. Когда конунг разглядел, что на монетке изображён карлик не на двух, а на одной птичьей ноге, голова его тут же побелела, как когда-то у прекрасной супруги Астрид.

Он выбросил монетку и устремился в замок.

Едва переступив порог, Эрик услышал шум в гостиной. Недоумевая, он прошёл в зал и увидел при свете луны, освещающим гостиную через решётчатое окно, пирующих товарищей. Утопленники поедали остатки вчерашнего пира, запивая их остатками вина. Улыбка осветила их синие, разбухшие от воды лица, когда они заметили бывшего командира. Громко приветствуя, они пригласили его присоединиться к пиру. Когда мёртвые хирдманы говорили, то вода вылетала из их лёгких, а некоторые капли попадали конунгу на лицо.

В ужасе Эрик оттолкнул руку с кубком, вырвался от сердобольных утопленников и бросился к выходу. Но у дверей его ждали мёртвые пленники с затонувшего острова, почему-то одетые как рабы.

– Хозяин, какие будут распоряжения? – спрашивали они, и опять вода из лёгких попадала конунгу на лицо.

Конунг попытался укрыться в детской, но там сидели три мёртвых дочери. Они качали скелет Грани и пели ему колыбельную. Увидев отца, две из них бросились к нему в объятия.

Эрик носился по всему замку пока не нашёл своих покоев. Он долго сидел с мечом в руках на кровати, но никто не пытался ворваться, и конунгу стало казаться, что это был просто дурной сон. Вывели его из этого состояния могильные черви, вдруг поползшие по одежде, резкий запах мертвечины, ударивший в ноздри, ласковые прикосновения костлявых рук к плечам и знакомые, но почему-то очень холодные поцелуи в шею.

Конунг едва вырвался из рук собственной жены, чтобы попасть в объятия друзей, которые наперебой пытались влить ему в губы глоток вина или ткнуть в лицо жирную свиную ляжку.

Таким и застали Эрика вооружённые родичи убитых им хирдманов, когда ворвались в его замок.

– Помогите!!! – закричал конунг, вырываясь из рук утопленников, но люди, побросав оружие, уже разбегались.

В ту же ночь все жители покинули остров. С тех пор никто там не был, но говорят, что и сейчас в обезлюдевшем замке конунг Эрик Удачливый мечется между мертвецами, проклиная себя, богов и проклятое золото проклятого народа.

* * *

Страшная легенда. Страшный народ. Страшные люди, что русы, что словены, не зря они так сошлись. Почему в сказках, которые ему рассказывала бабушка, удачливый человек, умеющий извлечь из всего на этом свете выгоду, получает счастье, а глупых сказках Волока-анта, коими он веселит народ, когда людям скучно, счастье получает глупец?! Почему в сагах этого проклятого викинга боги карают безумием тех, кто меньше всего это заслужил?!

Феодор выгнал Гаилая и Гамбу после того, как учёный муж закончил пересказ легенды, и ещё долго сидел, буравя взглядом стену, и пил маленькими глотками неразбавленное вино.

Он знал, что это глупо, однако всё равно проверил монеты в сундуках. Но подозрения оказались ложными: никакого карлика, никаких птичьих ног.

Он должен был радоваться богатству, но счастья не приносили даже мысли о черноглазых наследниках. В душе купца поселилась тоска, а в голову лезли совсем другие мысли. Мысли, от которых Феодор Отважный мечтал навсегда избавиться, и которых страшился.

– Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал?! Чтобы выбросил золото и оставил детей нищими?! Я не понимаю тебя, варяг!

Феодор был очень пьян, впервые за долгое время. Варяг сидел на песке, смотрел на тихое море и не отвечал на вопросы Кривого Купца.

Что мне было сделать с новым кораблём, который мне подарил «неизвестный» доброжелатель в диадеме императора?.. Отвергнуть и продолжить ловить удачу на доживающем свой век судне?..

Всего один раз! Это было всего один раз! И я же взял на себя заботу о его вдове и сыне! Его сын получил такое воспитание, какое ему не смог бы обеспечить его философствующий отец! Его вдове я дал такое содержание, что она смогла вторично выйти замуж и не за кого-нибудь, а за самого полководца Льва Тансавра! Об этом случае никто не знает кроме меня, басилевса и тебя, Мессия! И ты знаешь, что я был вынужден так поступить! Ты знаешь, что на другой чаше весов лежала даже не судьба восстания, а жизнь, которую моя благословенная супруга носила в своём чреве! Вот почему я замарал свою честь оговором! Вот почему я его предал! Не потому, что меня раздражали его речи, его сказки, что богатство – это испытание, посланное Господом, а золото – не благосклонность, а проклятие! И не, потому что он был арианин, наследник того самого нечестивца, что получил пощёчину от Николая Святителя три века назад, а я монофизит, наследник тех, кто не бросал знамя истинной веры в самый тяжёлый год!

Но ты знаешь, что с тех пор я ни разу не поступился твоими заветами. Что я искупил этот грех. Так почему же ты до сих пор посылаешь мне эти мысли, эту тоску, от которой не хочется жить?!

– …верь мне, варяг. Я сказал правду, там в каюте. Честным путём невозможно из нищеты, попасть в мир роскоши. Нужно иметь хотя бы один корабль, чтобы развернуть честное торговое дело.

Да, вот только кораблём было стыдно называть то, что мне оставил вместе с долгами отец. Десять лет я работал как проклятый с худшей командой в стольном граде и ничего! Я потерял глаз, сражаясь за Империю, но имперских ростовщиков не интересовала моя доблесть!

Но ты же знаешь, что оговорил его не поэтому! А только ради неё и того, кто жил в её чреве!

– …! Варяг! Я сегодня пьян, как никогда в жизни! И я тебе скажу то, что не говорил никому! Мои люди считают меня хорошим человеком, но Мессия знает, что я негодяй! Я ненавижу ложь, но сам один раз в жизни вынужден был солгать! И заставил меня это сделать тот самый жалкий человек, по недомыслию Мессии занявший трон, которого мне завещали ненавидеть предки, и с властью которого я поклялся бороться, когда он погубил моих друзей! Пятнадцать лет назад мои друзья погибали под копытами конницы служителей нечестивого пророка, а басилевс равнодушно наблюдал за этим с вершины холма! Оружием всадников пустыни он избавлялся от тех, кого жаждал увидеть в лапах палача, от лучших людей беспокойной зелёной димы. И именно этот жалкий человек напугал меня! Меня, великана, гнущего подковы и отламывающего щипком край от дубового стола! Он заставил солгать того, кто ненавидит ложь!.. Помнишь, как мы ловили медведя для его зверинца?!.. Так вот, я мечтал, что этот медведь когда-нибудь вырвется из клетки и загрызёт его! Как я его ненавижу!.. С тех пор, как басилевс сделал меня предателем, я возненавидел его ещё больше и планы, которые были зыбкой мечтой, обрели твёрдые контуры! Но сегодня, когда у меня есть деньги, чтобы скинуть с трона не одного палача, а сотню, я похоронил свои мечты! У меня не один сын, а трое! Трое! И я люблю их!..

А что если этот лжец на троне опять поставит меня перед выбором?! Опять заставит служить лжи?!

Феодор говорил очень долго, потому что об этих вещах он молчал всю жизнь. Увы, а может к счастью, но когда Кривой Купец коснулся варяга, выяснилось, что он спит.

Кинтарийский Циклоп оставил его, и некоторое время шёл по колено в морской воде, шепча имя того, кого надеялся навсегда забыть, того, кто пал жертвой его оговора. Потом он упал в море, в надежде, что его солёная свежесть, как обычно, принесёт ему облегчение. Но этого не произошло. Тогда он вышел на берег, и снял с себя одежду, чтобы просушить.

– Высоко сижу, далеко гляжу, всё, прохвосты, вижу!

Гребцы вскочили с сундука, как ужаленные, с ненавистью глянули на Волока-анта, и вернулись к работе. Волок-ант пригрозил им шутливо пальцем и снова притворился, что спит.

Эти гребцы были новичками в команде. Когда хозяин пригласил их побороться, они поддались. Этого Феодор не любил, и чтобы впредь неповадно было, раздражённый купец приказал им упражнять силу всю ночь, то есть таскать с места на место сундук, пока остальные гребцы спят. Разумеется, что когда тот, кто за ними присматривал, ушёл спать, провинившиеся решили отдохнуть, но Волок-ант, ради собственного развлечения решил поиграть в надсмотрщика.

В этом не было ничего смешного, но Феодор почему-то засмеялся.

– Прощаю! – крикнул он.

Радостные гребцы покинули берег, и Волок-ант, посмеиваясь, пошёл вслед за ними.

Феодору вдруг стало легко и радостно на душе. Он вдруг вспомнил о своём дальнем родственнике в горах далёкого Кауказуса, куда можно отправить черноглазых наследников, пока в стольном граде будут твориться большие дела.

Кинтарийский Циклоп смотрел на корабли, набитые золотом, и это золото само собой превращалось в дорогие ламиллярные доспехи и крепкие железные шлемы, в широкие мечи и тяжёлые булавы, в обоюдоострые секиры и длинные копья. Во все те вещи, что так не хватало три века назад людям, которым надоел запах горелой человеческой плоти, коим басилевсы освящали площади стольного града вместо фимиама.

Великодушный Мессия сжалился и мысли, от которых хотелось умереть, опять покинули голову Кинтарийского Циклопа. Голова его была опять полна великих планов, поступь тверда, а душа горела тем самым неукротимым огнём, о котором ему говорил предводитель варяжской дружины.

Нет, рано тебе ещё покидать мою команду, Олаф-рус!

Content

Вадим Калашов
Хольмганг

Хольмганг

Тень оборотня

Встреча с бездной

Проклятие