Амедей Ашар

В огонь и в воду

I. Игорный дом в осеннюю ночь

Граф Гедеон-Поль-де Монтестрюк, известный также под именем графа де-Шаржполя, считался, около 164… года, одним из богатейших и счастливейших дворян южной Франции. У него были обширные владения и хотя дворянство его не восходило до первых времен монархии и его предки не попали в число рыцарей-завоевателей Палестины, но он был в родстве с знатнейшими фамилиями королевства, которое только что было вверено Провидением рукам еще неопытного Людовика XIV.

Этим завидным положением фамилия де Монтестрюк, стоявшая в уровень с первыми домами в Арманьяке, одолжена была странным обстоятельством, ознаменовавшим начало её известности, и особенному благоволению короля Генриха IV, славной памяти.

Граф Гедеон, которого соседи звали так в отличие от его отца, графа Ильи, сына того героя, которому дом их был обязан своим величием, нашел богатство у себя в колыбели и не очень-то стеснялся мотать его. Своей пышностью он удивлял даже придворных, приезжавших по делам или для удовольствия в Лангедок. – К несчастью, богатство это досталось ему рано вместе с такими привычками и таким горячим темпераментом, которые не знали ни усталости, ни пресыщения. Его жизнь можно бы сравнить с безумной скачкой молодого коня, вырвавшегося на волю во время грозы: ни узды, ни правил.

После причудливой и расточительной жизни, граф Гедеон овдовел бездетным и в сорок лет опять женился, чтоб продлить род Монтестрюков; но, не жалея ни молодости, ни красоты своей жены, которая готова была посвятить себя его счастью, он принялся за прежнюю жизнь, как только она дала ему сына, окрещенного под именем Гуго-Павла.

В молодости граф Гедеон бывал в Париже и в Сен-Жерменском дворце; он держал сторону короля в смутах Франции, сломал не одну шпагу в стычках с испанцами и громко кричал в схватках: «Бей! руби!» – старинный клик и девиз своего дома. Возвратясь в свой замок, в окрестностях Жеро, он убивал время на всякие безрассудства: на охоту, дуэли, маскарады и пиры, нимало не заботясь о графине, которая тоскливо поджидала его за стенами и башнями замка Монтестрюк. Дворяне, с которыми он рубился, или козырял в карты, любили его за ум и веселость, а мелкий люд обожал за щедрость. Если случайно он и потреплет, бывало, мимоходом кого-нибудь из крестьян, никто на него не сердился; так мило и любезно бросал он золотой в шапку бедняги.

Граф Гедеон, статный, щедрый, сильно любимый окрестными красавицами, имел также, подобно благодетелю его рода, королю Генриху, солидную репутацию храбрости в стране, где все храбры. Каким только опасностям не подвергал он жизнь свою; из каких только бед не выпутывался он со шпагой наголо!

В то время, как начинается наша история, стали уже носиться слухи, что состояние графа де Монтестрюка идет быстро к упадку. Не было уж ни блистательных праздников в его замке, ни сумасшедших поездок в Тулузу и Бордо, где все привыкли видеть его с огромной свитой слуг и лошадей; ни шумных охот с соседями, герцогами де-Роклор, большими буянами и отчаянными кутилами. Видны были иногда и жиды по дороге к родовому замку; выходили они оттуда, потирая руки, с радостным лицом. «Жид смеется, а крещеный плачет,» говорит пословица.

Веселость графа Гедеона стала пропадать; случалось заставать его в задумчивости. Граф Гедеон скучает! Это приводило всех в изумление. Такое чудо только и можно было объяснит себе одним разорением. Но как же мог он разориться, он – владелец стольких лесов, виноградников, лугов, ферм, прудов? Старики, сидевшие по своим наследственным поместьям, только качали головой и, жалея о жене, говорили: да ведь он играл!

В самом деле, граф Гедеон играл сильно. И при всяком случае он всё ещё продолжал играть.

Около этого времени, когда дурные слухи более и более распространялись по провинции, из замков в хижины, граф Гедеон, верхом на любимом коне, выехал раз ночью из замка Монтестрюк.

Небо было весь день мрачно. К вечеру поднялся сильный ветер и разорвал густые тучи; между ними засветились звезды, то угасая, то опять показываясь. В дремучем лесу стонала буря; все покрыто было густой темнотой, которую вдруг прорезывал то там, то сям бледный луч тонкого, как стальной клинок, месяца, несшегося, казалось, в тучах каким то безумным бегом. Собаки выли в поле и своим воем еще усиливали тоскливое настроение всей природы.

Граф Гедеон, подъехавши к наружным воротам замка, кликнул часового, который стоял, скрестив руки на старинной пищали, и велел опустить мост. Зеленая вода стояла неподвижно во рву, в тени высоких стен. На досках моста раздался стук от копыт коня, который нетерпеливо прыгал и грыз удила: потом цепи опять завизжали в пазах и граф Гедеон очутился за рвом.

За ним молчаливо ехали рядом два всадника. Концы их длинных рапир стучали о железные стремена. Они, как и сам граф, были закутаны в длинные плащи, а на головах у них были широкие серые шляпы, времен покойного короля Людовика XIII. Как только граф Гедеон проехал сырой откос, отделявший ров от торной дороги, он смело пустился в галоп и оба спутника за ним. Ничего не видно было между обрывами дороги, по которым сплошь рос густой кустарник, и испуганные лошади только фыркали. Скоро они прискакали к долине, которая открывалась, как блюдо, в конце дороги; тут стало немного светлее. Низкие, покрытые соломой домики, показались смутно между деревьями. Тишину нарушал только шум ветра в листьях. Даже собаки совсем замолкли.

При начале дороги, тянувшейся желтою лентой в темную долину. граф удержал свою лошадь и обернулся на седле. На полупрозрачном небе смутно рисовались стены, куртины и башни Монтестрюка. На одном углу замка ему показался свет, будто звезда на невидимой нитке.

– Посмотри, Франц…. Что это такое? – сказал он одному из всадников, которые тоже остановились за ним неподвижно.

Франц посмотрел и отвечал с лотарингским акцентом.

– Это месяц отражается на стекле.

– Да, в окне у графини. Когда я уезжал, она сидела еще со своими женщинами!..

Граф вздохнул. Еще раз он окинул замок долгим взглядом и, дав шпоры коню, пустил его во весь карьер, как человек, который не хочет дать себе время подумать.

Франц и его товарищ поскакали за ним, и при повороте дороги и замок, и окно исчезли за пригорком.

Все трое скакали, как призраки, по пустынной дороге, молчаливо склонясь на шеи лошадей, которые метали брызги жидкой грязи из-под копыт. Когда ветер врывался под складки их плащей и раскрывал их, в кобурах седел виднелись ручки тяжелых пистолетов, а на кожаных полукафтаньях, стянутых ремнем, блестела рукоятка кинжала. У всех троих на луке седла было по кожаной сумке с полными карманами по обе стороны. Осенний ветер нес им в лицо сухие листья, пугавшие лошадей.

Когда они подъезжали к дороге, пролегающей между Ошем и Ажаном, на горизонте вдруг показался яркий свет и покрыл красным заревом широкую полосу неба. Темнота на большой равнине стала еще гуще. Освещенные этим заревом в своих глухих берегах, грязные воды Жера совершенно покраснели. Граф де Монтестрюк невольно потянул повод своей лошади, и она на минуту замедлила свой бешеный галоп.

– Дом горит, – сказал он, – а, может быть, и целая деревня; опять несчастье, как при прежних войнах!

Товарищ, скакавший рядом с Францем, покачал головой и сказал с сильным итальянским акцентом:

– Совсем не несчастье, а преступление!

– А! а почему ты думаешь, что этот пожар…

– От поджога? А разве барон де Саккаро не приехал сюда дня четыре или пять тому? Это он забавляется!..

– А! барон де Саккаро! мошенник в шкуре незаконнорожденного! – вскричал граф Гедеон с гневом и презрением. – Про него говорят, что он родился от комедиантки, как ублюдок от волчицы, и хвастает, что у него отец – испанский гранд, от которого ему досталось и все состояние!.. А я думал, что он все еще по-ту-сторону Пиренеев.

– Нет… Он уехал из своей горной башни. В Испании он – граф Фрескос, но делается французским бароном каждый раз, как у него случается разлад с судами его католического величества, и скрывается в своем поместье на границах Арманьяка, точно кабан в своем логовище, когда за ним гонятся собаки.

– Там ли он, или здесь – все равно: и был он разбойником, и всегда им будет! Что за славная вещь граница для такого народа! А шайка его с ним, без сомненья?

– Разумеется! Барон никогда не ездил один. Когда старый волк идет в поле, волчата воют вслед за ним. Человек пятнадцать или двадцать негодяев едут за ним следом на добычу.

– У меня есть старый счёт с этим бандитом… а всякий счёт требует и расчёта.

– Особенно, когда граф де Монтестрюк его предъявляет к уплате.

– Именно так, мой старый Джузеппе, и мне сдаётся, что когда-нибудь он попадет ко мне в лапы; не поздоровится ему в тот день!

– Чёрт и возьмет его душу! – проворчал Франц.

В эту минуту громадный сноп искр поднялся к небу и исчез.

– Конец празднику, – сказал Джузеппе.

– Предчувствие говорит мне, что я ему задам другой когда-нибудь, – проворчал граф.

Он отпустил повод коню, которые рванул вперед, и три всадника поскакали опять к Лектуру.

Через час, на вершине замка, окруженного поясом укреплений, граф Гедеон и его спутники увидели острую вершину крепкой колокольни. Они подогнали лошадей, у которых шеи уже начинали белеть от пены, подъехали, не переводя духу, к подошве холма, на вершине которого стояла куча старых домов, и поднялись по длинной покатости, прорезывавшей бока его. Троим всадникам, очевидно, были знакомы все извилины и повороты дороги.

Скоро и почти не уменьшая галопа, они достигли узких ворот, проделанных в толстой стене широкой и не высокой башни. Толстые ворота в два раствора, из дубовых досок, покрытых железом, висели на массивных петлях. Граф стукнул своим кулаком в перчатке по доскам и кликнул сторожа, тяжелые шаги которого скоро раздались под сводом. Он назвал себя; ключ повернулся в массивном замке, брусья упали с глухим стуком и ворота открылись. Граф бросил золотой в шерстяную шапку сторожа, полу-солдата, полу-привратника, поднявшего им решетку, и проехал дальше.

За стеной он въехал на дозорный путь, шедший вокруг вала, и почти тотчас же стал взбираться по одной из узких, темных и крутых улиц, которые извивались по городу и могли дать довольно верное понятие о том, в каком презрении держало начальство Лектура свои пути сообщения: ни одного фонаря, а рытвины на каждом шагу. Почти в конце этой крутой улицы, граф Гедеон въехал под глубокий свод, проделанный в толстой серой стене, настолько широкий и высокий, что под ним легко было проехать человеку верхом. Тут он сошел с коня.

Если на улице все было темно и молчаливо, то на широком дворе, куда он въехал, все было светло и шумно. Широкие полосы света падали от окон, а за стеклами, в свинцовых переплетах, раздавался смех с веселыми песнями и звоном стаканов.

Граф де Монтестрюк взял кожаные мешки, которые все три всадника держали перед собой в руках, и стал подниматься по винтовой лестнице с остроконечными окнами, пристроенной к одному из фасадов на внутренней стене здания. Видно было, как его ловкая и сильная фигура проходила перед этими освещенными окнами, и он легко всходил по каменным ступеням, как будто ничего и не нес на плечах.

Франц проворно отвел лошадей в сарай, тянувшийся вдоль одной из четырех сторон двора, и щедрой рукой насыпал в колоду овса из стоявшей рядом бочки. Он рад был дать коням эту заслуженную порцию, разнуздавши их и отпустив подпруги, чтоб они могли хорошенько отдохнуть. Джузеппе внимательно смотрел за своим господином, уже поднявшимся на первый этаж. В ту минуту, как он заносил ногу на последнюю ступеньку, он поскользнулся, и один из мешков упал на камни, издавши металлический звук.

– Скверная примета! – проворчал Джузеппе, покачав головой. Но граф уже оправился и вошел в большую комнату, где его встретили радостными криками.

– Наконец-то! вот и он!.. Граф де Монтестрюк!.. за здоровье графа!

Тридцать стаканов наполнились до края и разом осушились.

Граф выпил и свой стакан и вылил на паркет последнюю каплю красного вина.

– Чорт возьми! хоть ты приехал и поздно, но за то не с пустыми руками! – сказал один из пирующих, погладив рукой туго набитые мешки.

Граф засмеялся, положил их один за другим на стол, который затрещал под ними, и сказал:

– Тут шесть тысяч пистолей, разделенных на шесть ровных частей. Я поклялся, что или удесятерю их, или ни одного не привезу назад, и сдержу слово!

– Славная партия! – сказал один игрок, устремив горящие как уголь глаза на мешки с золотом.

Джузеппе уселся на соломе, рядом со своим товарищем; но прежде чем закрыть глаза, он еще раз посмотрел на красные окна, сверкавшие прямо перед ним. Сова пролетела мимо стекол и задела их крылом. Опять итальянец покачал головой.

– А сегодня еще, пятница! сказал он…

Он приладился получше на соломенном изголовье и, завернувшись в плащ, заснул, положив руку на рукоятку своего кинжала. Франц уже положил между собой и им пистолеты, как человек, который любит предосторожность.

Общество, к которому присоединился граф Гедеон, состояло из двадцати самых отчаянных игроков Арманьяка и из дюжины молоденьких и хорошеньких женщин, которые отлично наживались от обломков наследственных состояний. Они смеялись, показывая свои белые зубки. Одна из самых прелестных, блондинка, с черными глазами, подбежала к столу и, срывая с него скатерть, крикнула серебристым голоском.

– Битва начинается!

И, вынув из кармана колоду карт, она бросила её на блестящий полированный стол.

Другая, с ротиком похожим на гранатовый цветок и с мантильей на плечах, положила рядом с картами кожаный стаканчик, из которого высыпались шесть белых игральных костей.

– А вот вам, господа, для перемены удовольствия, – сказала она, стреляя глазками во все стороны.

Все общество, проходимцы и дворяне, некоторые совсем еще молодые, а другие уж с сединой, уселось вокруг стола. Когда к ним подходил граф Гедеон, одна из красавиц повисла у него на руке и сказала заискивающим голосом:

– Если вы выиграете, а счастье всегда в ладу с доброй славой, вы уделите мне из выигрыша на атласное платье? Ваша милость не останется в убытке.

Другая, еще более развязная, омочила свои розовые губки в стакане и, подавая его графу, сказала ему на ухо:

– Выпейте это вино, которое искрится, как любовь в моих глазах; это принесет вам счастье, а если вы через меня выиграете, то ведь будет же мне жемчужное ожерелье с рубинами? Жемчуг за мои зубы, а рубины – за мои губки.

Все прочие дамы тоже вертелись около него, и каждая, в свою очередь, также что-нибудь у него выпрашивала; а он обещал все, чего они хотели. Присев к игрокам, он одной рукой оперся на стол, а другою открыл один из мешков, положил горсть золота на карту и вскричал:

– Сто пистолей для начала на пиковую даму!.. Пиковая дама брюнетка, как и ты, моя милая, и если она выйдет, то и на твою долю достанется!

Граф стал метать карты; дама пик проиграла.

– Червонная дама блондинка, как ты, моя прелесть, сказал он весело, обратившись к другой соседке: двести пистолей на ламу червей, и если она выиграет, я высыплю их тебе в ручку.

Опять стали метать карты, и червонная дама тоже не выиграла…

– Не отставай! – сказала брюнетка.

– Продолжай! – сказала блондинка.

Игра пошла живо и скоро. Когда граф де Монтестрюк выигрывал, хорошенькие розовые пальчики протягивались к кучке золота, которую он подвигал к себе, и брали себе, сколько хотели. Когда он проигрывал, ножка дам сердито стучала по полу.

Через час из первого мешка не осталось ничего. Граф бросил его далеко за себя.

– Продолжай! – сказала блондинка.

– Не отставай! – сказала брюнетка.

Но графа Гедеона и не нужно было подзадоривать. В жилах у него был огонь, а в глазах сверкало золото.

– На четыре удара весь мешок, – крикнул он: – и по пятисот пистолей удар! Но теперь – в кости.

Он схватил дрожащей рукой один из стаканов и тряхнул им. Молодой человек большего роста с рыжими усами и ястребиными глазами взял другой стакан и тоже тряхнул.

– Согласен на пятьсот пистолей, – сказал он; – если я и проиграю, то отдам вам назад только то, что у вас же выиграл.

Кости упали на стол. Все головы наклонились вперед, дамы приподнялись на носки, чтоб лучше видеть.

– Четырнадцать! – крикнул граф Гедеон.

– Пятнадцать! – отвечал человек с рыжими усами.

В четыре удара граф проиграл второй мешок. Он бросил его на другой конец залы.

– У меня есть еще третий, – воскликнул он и, развязав его, высыпал золото перед собой.

– Последний-то и есть самый лучший! – сказала красавица с черными волосами.

– На два удара последний! – сказала блондинка. Граф сунул руки в кучку и разделил ее пополам.

– Кому угодно? – спросил он.

– Мне! – сказал капитан с рубцом на лице… – Тысяча пистолей! да этого не заработаешь и в двадцать лет на войне.

– Так марш вперед! – крикнул граф Гедеон и подвинул вперед одну из кучек.

Настало мертвое молчание. Кости покатились между двумя игроками. Две женщины, поместившиеся с обеих боков у графа Гедеона, опершись рукою на его плечо, смотрели через его голову.

– Семь! – сказал он глухим голосом, сосчитав очки.

– Посмотрим! кто знает? – сказала брюнетка.

Капитан в свою очередь бросил кости.

– Семь! – крикнул он.

– Счастье возвращается! – сказала блондинка. – Поскорей бросай, чтоб оно не простыло.

Граф бросил.

– Шестнадцать! – крикнул он весело.

– Семнадцать! – отвечал капитан.

Граф де Монтестрюк немного побледнел: первая кучка уже исчезла, но он тотчас же оправился и, подвигая вперед другую, сказал:

– Теперь идет арьергард!

Это был его последний батальон; у всех захватило дыханье. Оба противника стояли друг против друга; разом опрокинули они свои стаканы, и разом их сняли…

У графа было девять; у капитана десять.

– Я проиграл, – сказал граф.

Он взял мешок за угол, встряхнул его и бросил на пол. Потом поклонился всей компании, не снимая шляпы, и твердым шагом вышел из комнаты.

II

Ночное свидание

Если бы граф Гедеон, уезжая из Монтестрюка, вместо того чтоб ехать в Лектур, поехал по дороге, которая огибала замок, он бы заметил, что свет от месяца, как уверял Франц, на стекле в комнате графини, не исчезал и даже не слабел, когда месяц скрывался за тучей. Этот огонь дрожал на окне башни, стена которой была выведена на отвесной скале; внизу этой башни не заметно было никакого отверстия. В этой стороне замка, слывшей неприступною, никто даже и не подумал вырыть ров.

В то время как граф пускал своего коня в галоп по дороге в Лектур, если бы стоял часовой на вышке, прилепленной, будто каменное гнездо, к одному из углов башни, он бы непременно заметил неясную фигуру человека, вышедшего из чащи деревьев, шагах во сто от замка, и пробиравшегося потихоньку к башне, по скатам и по кустарникам.

Подойдя к подошве скалы, над которой высилась башня с огоньком на верху, незнакомец вынул из кармана свисток и взял три жалобные и тихие ноты, раздавшиеся в ночной тишине, подобно крику птицы. В туже минуту свет исчез, и скоро к самой подошве скалы спустился конец длинной шелковой веревки с узлами, брошенный вниз женскою рукою. Незнакомец схватил его и стал подниматься на руках и на ногах вверх по скале и по каменной стене. Сильные порывы ветра качали его в пустом пространстве, но он все лез выше и выше, с помощью сильной воли и упругих мускулов.

В несколько минут он добрался до окна; две руки обхватили его со всей силой страсти, и он очутился в комнате графини, у ног её. Она вся дрожала и упала в кресло. Руки её, минуту назад такие крепкие, а теперь бессильные, сжимали голову молодого человека; он схватил их и покрывал поцелуями.

– Ах! как вы рискуете! – прошептала она… – Под ногами – пропасть, кругом – пустота; когда-нибудь быть беде, а я не переживу вас!

– Чего мне бояться, когда вы ждете меня, когда я люблю вас! – вскричал он в порыве любви, которая верит чудесам и может сама их делать. – Разве я не знаю, что вы там? разве не к вам ведет меня эта шелковая веревка, по которой я взбираюсь? Мне тогда чудится, что я возношусь к небесам, что у меня крылья… Ах! Луиза, как я люблю вас!

Луиза обняла шею молодого человека и, склонясь к нему в упоении, смотрела на него. Грудь её поднималась, слезы показались на глазах.

– А я, разве я не люблю вас?.. Ах! для вас я все забыла, все, даже то, что мне дороже жизни! и однако ж, даже при вас, я все боюсь, что когда-нибудь меня постигнет наказание…

Она вздрогнула. Молодой человек сел рядом с нею и привлек ее к себе. Она склонилась, как тростник, и опустила голову к нему на плечо.

– Я видела грустный сон, друг мой; вы только-что ушли от меня, и черные предчувствия преследовали меня целый день… Ах! зачем вы сюда приехали? зачем я вас здесь встретила? Я не рождена для зла, я не из тех, кто может легко притворяться… Пока я вас не узнала, я жила в одиночестве, я не была счастлива, я была покинута, но я не страдала…

– Луиза, ты плачешь… а я готов отдать за тебя всю кровь свою!..

Она страстно прижала его к сердцу и продолжала:

– И однако ж, милый, обожаемый друг, я ни о чем не жалею… Что значат мои слезы, если через меня ты узнал счастье! Да! бывают часы, после которых все остальное ничего не значит. Моя ли вина, что с первого же дня, как я тебя увидела, я полюбила тебя?… Я пошла к тебе, как будто невидимая рука вела меня и, отдавшись тебе, я как будто исполняла волю судьбы.

Вдруг раздался крик филина, летавшего вокруг замка. Графиня вздрогнула и, бледная, посмотрела кругом.

– Ах! этот зловещий крик!.. Быть беде в эту ночь.

– Беде! оттого, что ночная птица кричит, отыскивая себе добычи?

– Сегодня мне всюду чудятся дурные предзнаменования. Вот сегодня утром, выходя из церкви, я наткнулась на гроб, который несли туда… А вечером, когда я возвращалась в замок, у меня лопнул шнурок на четках и черные и белые косточки все рассыпались. Беда грозит мне со всех сторон!

– Что за мрачные мысли! Они приходят вам просто от вашей замкнутой, монастырской жизни в этих старых стенах. В ваши лета и при вашей красоте, эта жизнь вас истощает, делает вас больною. Вам нужен воздух Двора, воздух Парижа и Сен-Жермена, воздух праздников, на которых расцветает молодость. Вот где ваше место!

– С вами, не так-ли?

– А почему же нет? Хотите вверить мне свою судьбу? Я сделаю вас счастливою. Рука и шпага – ваши, сердце – тоже. Имя Колиньи довольно знатное: ему всюду будет блестящее и завидное место. Куда бы ни пошел я, всюду меня примут, в Испании и в Италии, а Европе грозит столько войн теперь, что дворянин хорошего рода легко может составить себе состояние, особенно когда он уже показать себя и когда его зовут графом Жаком де Колиньи.

Луиза грустно покачала головой и сказала:

– А мой сын?

– Я приму его, как своего собственного.

– Вы добры и великодушны, – сказала она, пожимая руку Колиньи, – но меня приковал здесь долг, а я не изменю ему, что бы ни случилось. Чем сильней вопиет моя совесть, тем больше я должна посвятить себя своему ребенку! А кто знает! быть может, когда-нибудь я одна у него и останусь. И притом, если б меня и не держало в стенах этого замка самое сильное, самое святое чувство матери, никогда я не решусь – знайте это – взвалить на вашу молодость такое тяжелое бремя! Женщина, которая не будет носить вашего имени, к которой ваша честность прикует вас железными узами, которая всегда и повсюду будет для вас помехой и стеснением!.. нет, никогда! ни за что!.. Одна мысль, что когда-нибудь я увижу на вашем лице хоть самую легкую тень сожаления, заставляет меня дрожать… Ах, лучше тысячу мук, чем это страдание! Даже разлуку, неизвестность легче перенести, чем такое горе!..

Вдруг она приостановилась.

– Что я говорю о разлуке!.. Ах, несчастная! разве ваш отъезд и так не близок? разве это не скоро?… завтра, быть может?

Луиза страшно побледнела и вперила беспокойный взор в глаза графа де Колиньи.

– Да говорите же, умоляю вас! – сказала она; да, я теперь помню… Ведь вы мне говорили, что вас скоро призовут опять ко Двору, что король возвращает вам свое благоволение, что друзья убеждают вас поскорей приехать, и что даже было приказание…

Она не в силах была продолжать; у ней во рту пересохло, она не могла выговорить ни слова.

– Луиза, ради Бога…

– Нет, – сказала она с усилием, – я хочу все знать… ваше молчание мне больней, чем правда… чего мне надо бояться, скажите… Это приказание, которое грозило мне… Правда ли? оно пришло?

– Да; я получил его вчера, и вчера у меня не хватило духу сказать вам об этом.

– Значит, вы уедете?

– Я ношу шпагу: мой долг повиноваться…

– Когда же? – спросила она в раздумье.

– Ах! вы слишком рано об этом узнаете!

– Когда? – повторила она с усилием.

Он все еще молчал.

– Завтра, может быть?

– Да, завтра…

Луиза вскричала. Он схватил ее на руки.

– А! вот он, страшный час, – прошептал он.

– Да, страшный для меня! – сказала она, открыв лицо, облитое слезами… – Там вы забудете меня… Война, удовольствия, интриги… займут у вас все время… и кто знает? скоро, может быть, новая любовь…

– Ах! можете ли вы это думать?…

– И чем же я буду для вас, если не воспоминанием, сначала, быть может, живым, потому что вы меня любите, потом – отдаленным и, наконец, оно неизбежно совсем исчезнет? Не говорите – нет! Разве вы знаете, что когда-нибудь возвратитесь сюда? Как далеко от Парижа наша провинция и как счастливы те, кто живет подле Компьеня или Фонтенбло! Они могут видеться с тем, кого любят… Простая хижина там, в лесу была бы мне милее, чем этот большой замок, в котором я задыхаюсь.

Рыдания душили графиню. Колиньи упал к ногам её.

– Что же прикажете мне делать?.. Я принадлежу вам… прикажите… остаться мне?..

– Вы сделали бы это для меня, скажите?

– Да, клянусь вам.

Графиня страстно поцеловала его в лоб.

– Если б ты знал, как я обожаю тебя! сказала она. Потом, отстраняя его:

– Нет! ваша честь – дороже спокойствия моей жизни… уезжайте… но, прошу вас, не завтра… О! нет, не завтра!.. еще один день… я не думала, что страшная истина так близка… она разбила мне сердце… Дайте мне один день, чтоб я могла привыкнуть к мысли расстаться с вами… дайте мне время осушить свои слезы.

И, силясь улыбнуться, она прибавила:

– Я не хочу, чтоб вы во сне видели меня такою дурною, как теперь!

И опять раздались рыдания.

– Ах! как тяжела бывает иногда жизнь… Один день еще, один только день!

– Хочешь, я останусь?

Луиза печально покачала головой.

– Нет, нет! сказала она, это невозможно! Завтра я буду храбрее.

– Что ты захочешь, Луиза, то я и сделаю. Завтра я приду опять и на коленях поклянусь тебе в вечной любви!

Он привлек ее к себе; она раскрыла объятия и их отчаяние погасло в поцелуе.

На рассвете, когда день начинается, разгоняя сумрак ночи, человек повис на тонкой, едва заметной веревке, спустившейся с вершины замка до подошвы замка Монтестрюка. Графиня смотрела влажными глазами на своего дорогого Колиньи, спускавшегося этим опасным путем; веревка качалась под тяжестью его тела. Крепкая шпага его царапала по стене, и когда одна из его рук выпускала шелковый узел, он посылал ею поцелуй нежной и грустной своей Луизе, склонившейся под окном. Слезы её падали капля за каплей на милого Жана.

Скоро он коснулся ногами земли, бросился в мягкую траву, покрывавшую откос у подошвы скалы, и, сняв шляпу, опустил ее низко, так что перо коснулось травы, поклонился и побежал к леску, где в густой чаще стояла его лошадь.

Когда он совсем исчез из глаз графини в чаще деревьев, она упала на колени и, сложив руки, сказала:

– Господи Боже! сжалься надо мной!

В эту самую минуту граф де Монтестрюк выходил с пустыми руками из игорной залы, где лежали в угле три пустых кожаных мешка. Он спускался по винтовой лестнице, а шпоры его и шпага звенели по каменным ступеням. Когда он проходил пустым двором, отбросив на плечо полу плаща, хорошенькая блондинка, которая ночью сидела подле него, как ангел-хранитель, а была его злым гением, нагнулась на подоконник и сказала, глядя на него:

– А какой он еще молодец!

Брюнетка протянула шею возле неё и, следя за ним глазами, прибавила:

– И не смотря на годы, какая статная фигура! Многие из молодых будут похуже!

Потом она обратилась к блондинке, опустившей свой розовый подбородок на маленькую ручку:

– А сколько ты выиграла от этого крушения? – спросила она.

Блондинка поискала кончиками пальцев у себя в кармане.

– Пистолей тридцать всего-навсего. Плохое угощенье!

– А я – сорок. Когда граф умрет, я закажу панихиду по его душе.

– Тогда пополам, возразила блондинка и пошла к капитану с рубцом на лице.

Граф вошел в сарай, где его ожидали Франц и Джузеппе, лежа на соломе. Оба спали, сжав кулаки. У трех лошадей было подстилки по самое брюхо.

– По крайней мере, эти не забывают о своих товарищах, – сказал граф.

Он толкнул Франца концом шпаги, а Франц, открыв глаза, толкнул Джузеппе концом ножа, который он держал наголо в руке. Оба вскочили на ноги в одну минуту.

Джузеппе, потягиваясь, посмотрел на графа и, не видя у него в руках ни одного из трех мешков, сказал себе:

– Ну! мои приметы не обманули!

– Ребята, пора ехать. Мне тут делать нечего; выпейте-ка на дорогу, а мне ни есть, ни пить не хочется… и потом в путь.

Франц побежал на кухню гостиницы, а итальянец засыпал двойную дачу овса лошадям.

– Значит, ничего не осталось? – спросил он, взглянул искоса на господина.

– Ничего, – отвечал граф, обмахивая лицо широкими полями шляпы. – Чорт знает, куда мне теперь ехать!

– А когда так, граф, то надо прежде закусить и выпить; ехать-то, может быть, придется далеко, а пустой желудок – всегда плохой советник.

Франц вернулся, неся в руках пузатый жбан с вином, под мышкой – большой окорок ветчины, а на плече – круглый хлеб, на котором лежал кусок сыру.

– Вот от чего слюнки потекут! – сказал Джузеппе.

И, увидев кусок холста, висевший на веревке, прибавил:

– Накрыть скатерть?

– Нет, можно и так поесть.

Франц проворно разложил провизию на лавке и сам с Джузеппе сел по обеим концам её.

Граф, стоя, отломил кусок хлеба, положил на него ломоть ветчины и выпил стакан вина.

– Вот эта предосторожность будет не лишняя вашей милости, – заметил Джузеппе: он давно служил у графа де Монтестрюка и позволял себе кое-какие фамильярности.

У Франца рот был полон, и он не жалел вина; он только кивал головой в знак согласия, не говоря ни слова.

Между тем граф ходил взад и вперед, и только каблуки его крепко стучали по земле. Проиграть шестьдесят тысяч ливров в каких-нибудь два часа! а чтоб достать их, в недобрый час он заложил землю, леса, все, что у него оставалось. Разорение! Конечное разорение! А у него жена и сын! что теперь делать? Тысяча черных мыслей проносились у него в уме, как стаи воронов по осеннему небу.

Закончив скромный завтрак, Джузеппе и Франц стали подтягивать подпруги и зануздывать лошадей, и скоро вывели их из конюшни. Прибежал слуга; граф высыпал ему в руку кошелек с дюжиной серебряной мелочи, между которой блестел новенький золотой.

– Золотой – хозяину; – сказал он, слегка ударив его по плечам хлыстиком; – а картечь – тебе, и ступай теперь выпить!

Через минуту, граф спускался по той самой узкой улице, по которой поднимался ночью. Зеленоватый свет скользил по краям крыш; кое-какие хозяйки приотворили свои двери. Три лошади шли ровным шагом. Граф держал голову прямо, но брови были насуплены, а губы сжаты. По временам он гладил, рукой свою седую бороду.

– Бедная Луиза! – прошептал он. – Есть еще мальчик, да у этого всегда будет шпага на боку!

Нужно было однако же на что-нибудь решиться. На что же? Взорвать себе череп из пистолета, кстати он был под рукой? Как можно? Неприлично ни дворянину, ни христианину! А он граф Гедеон-Поль де Монтестрюк, граф Шаржполь, – был и хорошего рода, и хороший католик.

Поискать счастья на чужой стороне? это годится для молодежи, которой и государи и женщины сладко улыбаются, но бородачей так любезно не встречают! Просить места при дворе или губернаторского в провинции? Ему, в пятьдесят лет, попрошайничать, как монаху! Разве для этого отец его, граф Илья, передал ему родовой герб с черным скачущим конем на золотом поле и с зеленой головой под шлемом, а над ним серебряной шпагой? Полно! разве это возможно?

Было ясно однако же, что, продолжая так же, он плохо кончит, а не для того же он родился на свет от благочестивой матери. Хотя бы у него осталось только одно имя, и его надо передать чистым сыну и даже, если можно, покрыть его новым блеском, как умирающее пламя вдруг вспыхивает новым светом… Хорошо бы совершить какой-нибудь славный подвиг, подвиг, который бы принес кому-нибудь пользу и который пришлось бы оросить своей кровью… Вот это было бы кстати и честному человеку, и воину…

Проезжая мимо фонтана, сооруженного в Лектуре еще римлянами и сохранившего название фонтана Дианы, он вздумал обмыть руки и лицо холодной и чистой водой, наполнявшею широкий бассейн. Это умывание, может быть, успокоит пожирающую его лихорадку.

Он взошел под свод и погрузил голову и крепкие кулаки в ледяную воду.

– Молодцы же были люди, вырывшие этот бассейн на завоеванной земле! – сказал он себе. – Кто знает? быть может, в этом ключе сидит нимфа и она вдохновит меня!

Граф сел опять на коня и поехал по дороге вдоль вала к воротам, через которые он въехал ночью. Заря начинала разгонять ночные тени, которые сливались к западу, как черная драпировка. Равнина вдали тянулась к горизонту, окрашенному опаловым светом с розовыми облаками. Вдоль извилистого русла Жера тянулся ряд тополей, стремившихся острыми вершинами к небу, а луга по обоим берегам прятались в белом тумане.

Натуры сильные и деятельные редко поддаются впечатлению пробуждающейся тихо и спокойно природы; но в это утро граф Гедеон был в особенном расположении духа, внушавшем ему новые мысли. Он окинул взором эти широкие поля, пространный горизонт, долины, леса, между которыми он так давно гонялся за призраками, и, поддаваясь грустному чувству, спросил себя, сделал ли он хорошее употребление из отсчитанных ему судьбою дней? Болезненный вздох вырвался из его груди и послужил ему ответом.

Вдруг ему что-то вспомнилось и он ударил себя по лбу.

– Да, именно так! – сказал он себе.

И, обратясь к своим товарищам, он спросил:

– Не знает ли который из вас, что, старый герцог де Мирпуа у себя в замке, возле Флеранса, или в своем отеле в Лектуре?

– Мне говорили в гостинице, где мы провели ночь, – сказал Джузеппе, – что старый герцог возвратился вчера из Тулузы, и наверно, так рано он еще не уехал из города.

– Ну, так к нему в отель, и поскорей!

Граф повернул назад, выехал на соборную площадь и остановился немного дальше перед широким порталом, тяжелые столбы которого были увенчаны большими каменными шарами, позеленевшими от мха. Он поднял железный молоток и ударил им в дверь, которая тотчас же отворилась.

– Скажи своему господину, – сказал он появившемуся слуге, – что граф де Монтестрюк желает поговорить с ним по делу, не терпящему отлагательства.

Минуты через три тот же слуга вошел в залу, куда ввели графа, и доложил ему, что герцог де Мирпуа его ожидает.

III

Стычка в чистом поле

Граф Гедеон поднялся по великолепной каменной лестнице с железными перилами превосходной работы, прошел длинную анфиладу комнат и в большом парадном салоне нашел герцога де Мирпуа, который встретил его без шляпы.

– Граф, – сказал он вежливо, – такой ранний визит доказывает, что у вас есть ко мне важное дело. Я желал бы иметь возможность и удовольствие оказать вам в чем-нибудь услугу.

– Благодарю вас за любезность, герцог, отвечал граф де Монтестрюк; речь идет обо мне, но об вас еще больше.

– Обо мне?

– Вы сейчас это узнаете. Простите мне прежде всего, что я вызову у вас тяжелое воспоминание: у вас была дочь, герцог?

Герцог де Мирпуа побледнел и, опершись на спинку кресла, отвечал:

– Её уж нет больше, граф; она не умерла, а посвятила себя Богу, и каждый день я ее оплакиваю, потому что каждый день я знаю, что она жива и что уж я никогда больше её не увижу.

– Я знаю, какой удар обрушился на ваш дом… я знаю имя мерзавца, который совершил преступление! Меня удивляет одно только – что он еще жив.

– У меня нет сына… я гнался за человеком, о котором вы говорите, догнал его! Рука моя его вызвала… Вы знаете историю дон-Диего, граф; со мною было то же… Он сломал мою шпагу и оставил мне жизнь, а у меня нет Сида, чтоб отмстить за меня.

– Ну, а если б кто-нибудь вам сказал: я убью барона де-Саккаро или сам погибну, чтобы вы ему дали?

– Что сам бы он захотел… Этот дом, мои замки, мои имения… все, все! С меня довольно было бы угла, где бы я мог умереть.

– Всего этого слишком много. Оставьте себе имения и замки, оставьте себе этот дом и ваши дома в Оше и в Ковдоме. Я берусь убить барона де-Саккаро, немножко за себя, больше за вас, но мне не нужно ничего из всех ваших богатств… я прошу только вашего покровительства для женщины и для ребенка.

– Мой дом им будет открыт, даю вам в том слово. А как зовут эту женщину?

– Графиня де Монтестрюк, которая сегодня же вечером, может быть, овдовеет и приведет к вам моего сына.

Герцог с удивлением взглянул на графа и спросил его:

– Значит, все, что рассказывают, правда?

– Да, герцог, я разорился; мои последние деньги исчезли сегодня ночью в игорном притоне… Мне стыдно и страшно подумать об этом, но именно потому, что я так дурно жил, я хочу хорошо умереть… Кровь, говорят, омывает всякую грязь, а моя кровь прольется сегодня наверное до последней капли.

Герцог де Мирпуа сделал движение; граф остановил его жестом.

– Я твердо решился… вы мне дали слово…. Остальное касается только одного меня…

– Но этот барон де Саккаро, вы разве знаете, где он теперь?

– Я, знаю, по крайней мере, как напасть на его следы… и стану его искать, как ищейка следит за диким кабаном… раньше вечера я наверное настигну его… клянусь вам… А если я вернусь… тогда посмотрим!..

Герцог де Мирпуа открыл ему объятия; граф бросился ему на грудь. Через минуту граф де Монтестрюк пошел к двери, с высоко поднятой головой.

– Да сохранит вас Бог! – воскликнул герцог.

Очутившись снова на улице и сев на коня, граф де Монтестрюк вздохнул полной грудью: совесть говорила ему, что он поступил благородно. Проезжая мимо собора, на верху которого блестел крест в лучах утреннего солнца, он сошел с коня и, бросив поводья Францу, взошел на паперть и преклонил колена. Джузеппе вошел вслед за мим и сделал тоже.

«Барон де Саккаро – человек суровый, – сказал себе граф Гедеон; – если он убьет меня, я хочу, насколько возможно, спасти душу свою от когтей дьявола».

Помолившись, он встал. Джузеппе вышел за ним, опустил пальцы в кропильницу со святой водой и перекрестился.

– Нельзя знать, что случится, – сказал он, в свою очередь, – а все-таки это пойдет в зачет за добрые дела и повредить не может.

Выехав за ворота Лектура, три всадника очутились в поле и пустились рысью по дороге. Они ехали в ту сторону, где видели накануне зарево от пожара. Путь им лежал мимо Монтестрюка, башни которого виднелись за деревьями, на верху холма. Граф замедлил шаг лошади и долго всматривался в эти башни, в холм, по которому тянулся тяжелый пояс стен, в большие деревья кругом, в долину, которая отлого спускалась к Жеру, в эти места, где он впервые увидел свет, в это голубое небо, улыбавшееся ему с детства, во все эти окрестности, полные воспоминаний, в эти леса, бывшие свидетелями его первых охот, в лугах, где он скакал на молодых лошадях, в реку, обсаженную вербами, где он удил рыбу, в этот золотистый горизонт, где он так легко мог бы найти свое счастье, если б его не толкал демон. Неодолимое волненье пробиралось в его твердую душу. Удивленный этим непривычным ощущением, он провел рукой по глазам. Слеза повисла у него на ресницах.

– Да ведь у меня есть жена! – сказал он себе: – есть ребенок!.. Кровь моя течет в его жилах!

Не поддаваясь осаждавшим его мыслям, он пришпорил коня, который уж собирался свернуть в Монтестрюк, и пустил его в галоп к Ошу.

– Ты знаешь, куда господин едет с нами? – спросил Франц потихоньку у Джузеппе.

– Нет, но наверное на какую-нибудь чертовщину.

Встречая по дороге крестьян, ускорявших шаги, граф де Монтестрюк спрашивал у них, не знают ли они, где можно встретить барона де Саккарро? При этом страшном имени, некоторые бледнели. Его видели в окрестностях Сент-Кристи, где он для забавы сжег прошлой ночью четыре или пять домов.

– Правда, – сказала одна старуха, – что один тележник чуть не убил его молотком за то, что он обижал его дочь.

– А что же сделал барон?

– Он бросил его в ров, раскроив ему голову, а дочку увел с собой.

– Всё тот же! – проворчал граф.

В Сент-Кристи он увидел еще тлеющие развалины четырех или пяти домиков, вокруг которых горевали и плакали бедные женщины с маленькими детьми. Ни приюта, ни одежды, ни хлеба; а зима приближается.

– А я проиграл в эту ночь шесть тысяч пистолей! – сказал он с негодованием на самого себя; потом, успокоив свою совесть мыслью о том, что он затеял, он крикнул им:

– У меня нет для вас денег, но если только это может вас утешить, я клянусь вам, что проклятый барон не будет уже больше делать вам зла! А пока, ступайте к герцогу де Мирпуа, в его дом в Лектуре, и он, наверное, поможет вам в память обо мне.

Сказав это, граф Гедеон пустился к Рамбер-Преньену. Толпа цыган, тащивших за собой вереницу растрепанных лошадей и облезлых ослов с десятком полунагих ребятишек, шлепавших по грязи, сказала ему, что барон со своей шайкой поехал в Сен-Жан-ле-Конталю, где он хотел провести день в трактире, хозяин которого славится уменьем жарить гусей.

– Кто тебе сказал это? – спросил граф у цыганки, которая отвечала ему за всех прочих.

– Да он сам. Я ему ворожила.

– А что ж ты ему предсказала?

– Что он проживет до ста лет, если только дотянет до конца недели.

– А какой день сегодня?

– Суббота.

– Ну, ну! может статься, что он долго и не протянет! А что он дал тебе?

– Два раза стегнул кнутом. За то я же ему плюнула вслед, да еще перекрестилась левой рукой.

Граф уж было отъехал, но вернулся и спросил еще:

– А сколько мошенников у него в шайке?

– Да человек двадцать и все вооружены с ног до головы.

– Э! а нас всего только трое! – сказал граф. Потом, выпрямляясь на седле, прибавил: – Да, трое; но один пойдет за четверых, вот уж двенадцать, а двенадцать душ со мною пойдут и за двадцать; выходит счет ровный.

Он снял с шеи золотую цепь и отдал цыганке:

– Карман пуст, но все-таки бери, и спасибо за известия.

Цыганка протянула руку к графу, который уже поскакал дальше, и крикнула ему вслед:

– Пошли тебе, Господи, удачу!

Услышав это, граф снова остановился и, повернув к ней, сказал:

– Чёрт возьми! да кто ж лучше тебя может это знать? Вот моя рука, посмотри.

Цыганка схватила руку графа и внимательно на нее посмотрела. На лице её, под смуглой кожей, показалась дроже. Франц смотрел на нее с презрением, Джузеппе – со страхом.

– Вот странная штука! – сказала наконец цыганка: – На руке у дворянина те же самые знаки, что я давеча видела на руке у разбойника.

– А что они предвещают?

– Что ты проживешь долго, если доживешь до завтра.

– Значит, всего один день пережить, только один?

– Да, но ведь довольно одной минуты, чтобы молния сразила дуб.

– Воля Божия!

Граф кивнул цыганке и, не дрогнув ни одним мускулом, поехал дальше.

Уже собор Ошский показался на горе с двумя своими квадратными башнями, как граф Гедеон подозвал знаком обоих товарищей. В одну минуту они подъехали к нему, Франц слева, а Джузеппе справа.

– А что, молодцы, очень вы оба дорожите жизнью? – спросил граф.

Франц пожал плечами и отвечал:

– В пятьдесят-то лет! а мне они стукнули два года с месяцем тому назад! Есть чем дорожить! С трудом могу я одолеть пять или шесть кружек… я совсем разрушаюсь… Съем трех каплунов – и совсем отяжелею, а если не просплю потом часов восемь или десять, то голова после трещит… Надоело!

– А ты, Джузеппе?

– О! я, – сказал итальянец, – да также, как и он! К чему жить в мои года? Вот недавно проскакал одним духом тридцать миль – и схватил лихорадку… Правда, что лошадь совсем пала; но ведь то – животное неразумное, оно и понятно… Вот на ночлеге хорошенькая девочка наливала мне стакан… Она улыбнулась; зубки у ней блестели, как у котенка. Покойной ночи! я заснул, положив локти на стол… Совсем не стало во мне человека!

– Значит, вам все равно – отправиться в путь, откуда не возвращаются назад?

– Вот еще! когда вы едете, то и мы не отстанем. Правда, Франц?

– Еще бы!

– Когда так, то будьте готовы оба. Когда граф де Монтестрюк указывает на такое место, где умирают, то он скачет всегда впереди.

– Значит, мы едем?… – спросил Джузеппе.

– Захватить барона де Саккаро в трактире, где он пирует с своими разбойниками.

– Их двадцать, кажется, а с ним, выходит, двадцать один, – сказал Франц.

– Что ж, разве боишься?

– Нет, я только подвожу итог.

– Или мы его убьем, или он нас спровадит на тот свет.

– А что я тебе говорил? – проворчал Джузеппе на ухо товарищу.

Три всадника, оставив Ош направо, въехали в долину, которая ведет в Сен-Жан-ле-Конталь, когда граф де Монтестрюк, остановясь у группы полуобнаженных деревьев, вынул шпагу и, согнув ее на луке седла, сказал:

– Теперь, товарищи, осмотрим наше оружие! Не следует, чтобы проклятый барон захватил нас врасплох!

Все трое вынули свои шпаги и кинжалы из ножен, чтоб увериться, что они свободно входят и выходят, что концы у них остры и лезвия отточены. Осмотрели заряды в пистолетах, переменили затравку и, успокоившись на этот счет, пустились дальше.

– Видите, молодцы, – сказал граф, – шесть зарядов – это шесть убитых. Останется четырнадцать, пустяки для нас с вами… Притом же цыгане вечно прибавляют. Однако ж, нужно держать ухо востро и не тратить пороху по воробьям.

Скоро они доехали до того места долины, где начинались дома Сен-Жан-ле-Конталя. Женщины и девушки с криком бежали во все стороны по полям; дети плакали, догоняя их и падая на каждом шагу. Сильный шум раздавался из деревни.

– Вот лучшее доказательство, что тот, кого мы ищем, еще не убрался отсюда! – сказал граф Гедеон.

Он остановил за руку женщину, бежавшую с узлом платья на голове. Та упала на колена, думая, что пришла её смерть.

– Встань и расскажи, что там такое?

– Ах, мой Боже! сам дьявол напал на нашу сторону!

– Да, дьявол или барон – это одно и тоже. Что же он там делает?

– А все, что не позволено делать, добрый господин. Сначала ещё шло порядочно; вся ватага казалась усталою и толковала, что пора спать; начальник велел приготовить обед, когда они проснутся. Трактирщик поставил кастрюли на огонь, а на дворе накрыли большой стол. Но как только они открыли глаза и выпили несколько бутылок, то стали прямыми язычниками.

– Совсем пьяные, значит?

– Совершенно!

– Ну, тем лучше!

– Что вы говорите? Они собираются разграбить деревню для забавы. Я, пришла было с другими, посмотреть и едва унесла ноги. Послушайте-ка!

В самом деле, слышался сильный шум и выстрелы. Перепуганный скот бежал из деревни с отчаянным ревом. Старуха бросилась тоже бежать. Граф поехал к деревне.

– Берегитесь, детки, пляска начинается! Смотрите, руку на пистолет и, как только я подам сигнал, – не зевать!

– А какой же будет сигнал?

– Чёрт возьми! шпага наголо! Как только я ее выну – стреляй в разбойников и руби их!

Они приехали на главную улицу Сен-Жан-ле Конталя, в конце которой стоял трактир, прославившийся жареными гусями. Повсюду царствовал страшный беспорядок. На жителей напал панический ужас. Чтоб добраться до трактира Золотого Карпа, надо было только идти навстречу бегущим. Адский шум выходил оттуда.

Через растворенную дверь виден был барон верхом, со шляпой на бровях; он осушил целый жбан и смеялся во все горло, Кругом него – самый шумный беспорядок. Ломали мебель, бросали посуду за окошко. Несколько разбойников гонялись за служанками, которые не знали, куда спрятаться; стол был опрокинут, несколько бочек расстреляно из пистолетов и вино лилось ручьями на красный пол. Негодяи, припав на колена, так и пили прямо с полу. В углу плакала девушка с обнаженными плечами. Там и сям солдаты торопливо совали в мешки и чемоданы награбленные вещи. Другие стреляли в кур и уток и вешали убитых за ноги к седлам.

– Ату его! ату его! – кричал барон, забавлявшийся, как король.

Труба протрубила поход: кто держался еще кое-как на ногах, сели на коней и выровнялись подле барона де Саккаро, красного, как пион. Другие пошли, качаясь, на конюшни и вышли оттуда, таща лошадей за поводья.

– Все крепки и славно вооружены, – сказал Франц, – и не двадцать их, а тридцать!

– Ну, тем будет забавнее. На балу, ты сам знаешь, чем больше танцующих, тем веселей, – отвечал Джузеппе.

– Можно мне выбрать себе одного? Вот тот в красном плаще мне нравится.

– А меня особенно соблазняет толстяк, с зеленым пером на шляпе.

– Выстрелим-ка разом, будет пара.

Выстроив кое-как свою банду, барон огрел хлыстом отсталых и, выпрямившись на стременах, крикнул:

– Теперь, мои барашки, на охоту за хорошенькими девочками и за прекрасными денежками! Кто меня любит – за мной!

В ответ раздалось «ура», и в ту минуту, как отряд двигался с места, на дворе появился впереди Франца и Джузеппе граф Гедеон в шляпе, надвинутой на самые брови, крепко сидя в седле и с откинутым на плеча плащом. Барон уже ехавший к воротам, увидел его.

– А! граф де Монтестрюк! – вскричал он.

– Он самый!

– Тысяча чертей! помоги же моей памяти!.. Ведь это тебя я бросил наземь как-то вечером, на дороге в Миркиду, в прошлом году?

– Да, напав на меня сзади и неожиданно.

– Военная хитрость, мой друг, военная хитрость! А! да славно же ты и упал тогда!.. Какими судьбами ты гуляешь теперь по моей дороге?

– Гуляю потому, что ищу тебя.

– Ну! вот теперь ты нашел меня; чего же ты от меня хочешь?

– Хочу убить тебя.

Шпага графа блеснула в правой руке, и в тоже мгновенье он выстрелил левою из пистолета в бандита, стоявшего у него на дороге.

В ту же минуту раздались еще два выстрела, а за ними, с быстротою молнии, – еще три. Шесть человек упало, и в числе их человек в красном плаще и другой – с зеленым пером.

И вдруг с криком: «бей! руби!» – старинным военным криком своего рода, – граф де Монтестрюк бросился прямо на барона.

В то же время, со шпагами наголо: Франц и Джузеппе кинулись на прочих бандитов.

Удар был страшный. Ошеломленные стремительной атакой, расстроенные внезапным падением шестерых товарищей, всадники барона дали прорвать ряды свои, и еще двое свалились с коней от первых же ударов. Но как только они увидели, что против них всего трое человек, они сомкнули ряды и кинулись вперед в свою очередь. Тут произошла страшная свалка, раздались крики, стоны, проклятия, бешеные удары шпаг и глухой шум тяжелого падения тел на землю. Дым от выстрелов облек всю схватку.

Граф Гедеон перескочил через солдата, которого свалил первым выстрелом, и схватился с бароном де-Саккаро. Это был крепкий рубака, владевший отлично и шпагой, и кинжалом; не легко было одолеть его; но он ослабел от попойки, рука его потеряла и гибкость, и твердость; кроме того, у графа было еще и то преимущество, что он готов был умереть, лишь бы только убить врага.

Два тигра не бросаются друг на друга с такой яростью, когда схватываются из-за добычи; удар сыпался за ударом; уже кровь лилась ручьями с обоих, но потому уже, как граф вертелся около барона, грозя ему и рукой, и шпагой, и кинжалом, быстро нападая и так же быстро отражая удары, – можно было отгадать заранее, на какой стороне окажется победа. Она пришла бы еще скорей, если бы по временам один из людей барона не отделялся от общей схватки, в которой бились Франц и Джузеппе, как два диких кабана, преследуемые стаей собак, – чтобы броситься на графа, которому приходилось еще и от него защищаться, а между тем барон мог хоть немного вздохнуть; но силы его заметно истощались вместе с кровью, лившейся из ран, и шпага уже плохо действовала в его руках.

Пришла наконец минута, когда усталая рука не выдержала тяжести шпаги, опустилась и открыла задыхающуюся грудь. Быстрей молнии, рука графа Гедеона вытянулась, и барон повалился на грудь своей лошади. Ударом кинжала граф распорол ему горло, приколол еще раз и бросил окровавленного наземь.

– Мертв! – крикнул он.

Видя смерть начальника, еще кое-как державшиеся люди барона ударились в бегство и, прискакав разом целой толпой к воротам, валились друг на друга.

Франц и Джузеппе не думали гнаться за ними. Кругом них валялось с дюжину безжизненных тел. Другие хрипели по углам или едва таскались там и сям. Они изрубили эту сволочь, качавшуюся на конях и извергавшую при каждом ударе столько же вина, как и крови. Но оба они так упорно и слепо продолжали биться, что в числе ударов, направленных против них на удачу полупьяными разбойниками, некоторые все-таки попади ловко. Окруженные мертвыми и умирающими, Франц и Джузеппе и сами казались не лучше их. Они протянули друг другу руку.

– Ну, каково тебе, брат? – спросил Франц у Джузеппе.

– Да нехорошо, брат! а тебе?

– Еще немножко хуже, если возможно…. Мне кажется, что стены этого двора пляшут сарабанду.

Граф подъехал к ним, едва держа в руке мокрую и красную шпагу, вдруг побледнел и на минуту закрыл глаза. Он открыл их и, сделав последнее усилие, чтоб не упасть, сказал:

– Кажется, мой счет сведен.

Франц и Джузеппе соскочили с седел, не думая о своих ранах, и сняли с коня графа, который уж не мог держаться на ногах; они положили его на солому, покрытую собранными на-скоро плащами. Несколько жителей, увидев, что побитые разбойники скачут сломя голову из деревни, подошли к трактиру. Кто был посмелей, вошли во двор, смотрели на раненых, считали мертвых, перескакивая через целые лужи крови. Двое или трое бродили вокруг барона, удивляясь его огромному росту и еще пугаясь его свирепого лица, которое так у него и замерло. Они показывали друг другу страшную рану у него на шее. Некоторые окружили тех, кто их избавил от этих разбойников, а один из них, еще не совсем оправившийся от страха, спросил, указывая пальцем на тело барона де-Саккаро:

– Правда ли, что он мертвый?

– Мертвый, как и я сам сейчас же буду, – отвечал граф Гедеон.

Маленький человечек в черном плаще, вышедший из погреба, подошел ближе, согнув спину.

– Я немного лекарь, кое-чему учился в Испании, – сказал он; – покойный барон де-Саккаро, да приимет Господь его душу! возил меня за собой на всякий случай… Когда я увидел, что начинается битва, я спрятался, чтоб сохранить от ран такую личность, помощь которой может быть многим полезна…

Джузеппе толкнул его к графу.

– Вынимай инструмент, да только поскорей, – сказал ему граф.

IV

Обещание сдержал смертию

Маленький черный человек опустился на колена, расстегнул платье графа, положил его на спину, потом на живот, внимательно осмотрел раны и затем сказал:

– Все это – пустяки, граф; у меня есть секрет кое-каких мазей, и все бы уладилось; но, к несчастью, у вас на левом боку, между третьим и четвертым ребром, есть кинжальная рана дюйма в четыре или в пять, прошедшая насквозь через благородные части…

– Значит, смертельная? – спросил граф.

– Да, кажется по всему, что дело тут плохо; если б мой ученый друг, профессор дон-Игнацио Каррубио, преподающий в Саламанкском университете, был здесь с нами, он бы вам тоже сказал, что кинжальная рана, проникшая насквозь через…

– К чёрту твоего друга дон-Игнацио! Ему говорить тут нечего! говори сам: сколько времени я проживу?

– С помощью Божиею и с моими заботами о вашей милости, до…

Черный человек подумал.

– Да ну же! я ведь солдат. И так, по твоему, я проживу до?…

– До вечера, граф.

– Успею ли я; по крайней мере, исповедаться и принять причастие?

– Да, если у вашей милости не слишком много рассказывать попу.

– Только то, в чем порядочный дворянин может сознаться… Эй! Франц!

Франц подошел. У бедного рейтара были крупные слезы на глазах.

– Садись на лошадь и скачи в Жимонское аббатство; аббат мне приятель. Скажи ему, что приехал от меня, и пусть он пришлет мне священника… Только поторопись: смерть никак нельзя заставлять ждать.

Честный солдат, не говоря ни слова, поймал свежую лошадь, бродившую без седока, и попросил Джузеппе приложить ему к ранам, которыми он весь был покрыт, намоченные водкой компрессы и потуже их притянуть.

– Весь вопрос в том, чтоб мне только туда доехать, – сказал он, взбираясь на коня.

– Что ж? ты попридержи дыхание!

– Именно, попридержу…

Он дал поводья лошади, пришпорил ее и поскакал.

Между тем, пока Франц скакал в Жимонское аббатство за священником, черный человек, учившийся в Испании, давал графу из склянки крепительные лекарства и прикладывал к ранам разные мази, которых у него было множество. Джузеппе смотрел.

– Если у вас останется, – сказал наконец бедный солдат, – мне бы тоже нужно было хоть немножко.

Граф обернулся к итальянцу и, взглянув на него, сказал:

– А что, разве нам придется вместе отправляться в далекий путь?

– А вы как думаете? Я не из тех, что бегут в последний час.

По приказанию графа Гедеона, беднягу положили возле него, и они принялись толковать о старых походах, лежа оба рядом на соломе.

Черный человек расхаживал туда и сюда, поворачивал мертвых и останавливался возле тех, в ком были еще признаки жизни.

Жители деревни, не заботясь о несчастных умирающих, занимались очищением их карманов и действовали удивительно ловко. Услышав, что в трактире Золотого Карпа есть чем поживиться, прочие тоже прибежали, как стая голодных собак, и принялись тащить платье с мертвых, споря между собой с шумом и криками.

– Зверь убит, а вот и мухи налетели! – сказал Джузеппе глубокомысленным тоном.

Он хотел опять начать толки с господином о военных похождениях, как вдруг граф Гедеон положил ему руку на плечо и сказал:

– Смотри, не вздумай умереть первым! ведь нужно же будет кому-нибудь привезти меня домой, в Монтестрюк; я на тебя рассчитываю.

– Ну, еще бы! ведь господин всегда должен идти впереди!.. Я могу и подождать.

Вдруг раздался шум на улице и набившаяся в воротах толпа расступилась: это Франц возвращался во всю прыть, одной рукой держась за седло, а другой нахлестывая лошадь запыхавшегося святого отца, который едва держался в седле и уже считал себя погибшим.

Франц раздвинул толпу, подошел прямо к графу Гедеону и сказал:

– Вот и священник!

Едва он это выговорил, как покатился наземь и растянулся во всю длину. Его охватила дрожь, рот судорожно сжался, он раскрыл глаза и уж не двинулся.

Джузеппе, приподнявшись, перекрестил бедного товарища.

– Вот и первый, – прошептал он.

Священник подошел к графу, которого знал давно, и, сложив руки на груди, сказал:

– Ах, граф! что это с вами сделали?

– Вот потому-то и надо торопиться… Я хороший дворянин и не могу умереть, как какой-нибудь нечестивец… но только – поскорей.

Он приподнялся и сел, а священник возле него.

– Святой отец! я делал не много добра, и редко; много зла, и часто; но никогда и ничего против чести… Я умираю с верой христианина и добрым католиком. Вот сейчас только я избавил свет от гнуснейшего мошенника.

– Знаю… знаю, – сказал священник.

– Надеюсь, что это мне зачтется там, на небесах.

Священник покачал головой нерешительно; потом, наклонясь к умирающему, сказал:

– Раскаиваетесь ли вы в грехах своих, сын мой?

– Горько раскаиваюсь.

Священник поднес распятие к губам графа, который набожно его поцеловал; потом перекрестил большим пальцем его лоб, уже покрывшийся липким потом.

– Рах vobiscum!

– Amen! – отвечал Джузеппе.

Окончив исповедь, граф попросил верного Джузеппе достать ему лист бумаги, перо и чернильницу. Черный человек, не сводивший с него глаз, достал все это из кожаного футляра, висевшего у него на поясе, и, положив бумагу на колена раненому, сказал боязливо:

– Не нужно однако же писать слишком долго.

– А! вы полагаете?

– Я говорю это из предосторожности. Я только что щупал вам пульс: если вы вздумаете писать красивые фразы, то не успеете подписать.

– Очень благодарен!

Джузеппе, собравший последние силы в эту торжественную минуту, приподнял графа, который взял перо и, призвав на помощь всю силу воли, довольно твердой рукой написал три строчки, подписал, свернул лист вчетверо и приложил на горячий воск, накапанный на бумагу черным человеком, большой золотой перстень с гербом.

– Еще есть у меня время? – спросил он, взглянув на черного человека.

– Да, немного… не столько, как в первый раз.

– Гм! смерть однако поспешает!

Он взял еще лист бумаги и тем же пером написал: «Графиня, я умираю христианином, хоть и прожил хвастуном; простите мне все зло, которое я вам сделал… Вверяю вам сына».

Он вздрогнул.

– Э! э! – сказал он, – вы правы: я чувствую, что смерть приходит! – И обращаясь к Джузеппе, добавил: – Эти два письма отдай графине де Монтестрюк, жене моей, а этот перстень – моему сыну.

Он опустился на солому, закрыл глаза, сложил руки; губы его слабо шевелились. Джузеппе стал на колена и положил подле графа его обнаженную шпагу. Все молчали на дворе. Священник читал отходную.

Вдруг граф открыл глаза и, взглянув на Джузеппе, сказал твердым голосом:

– До свиданья!

Дроже пробежала по всему телу с головы до ног, и он окоченел.

– Прими, Господи, душу его! – произнес священник.

– Вот и второй! – прошептал итальянец.

Джузеппе обернул тело господина в плащ и, положив его на носилки, направился к замку Монтестрюк.

Шествие двигалось медленно; Джузеппе ехал за ним верхом, держа лошадь графа в поводу. Он спрятал оба письма на груди, под полукафтанье, а перстень в поясе. По временам у него кружилась голова, но он не поддавался:

– Все равно, доеду.

К концу ночи он увидел стены замка Монтестрюк, выступающие из мрака.

– Кто идет? – крикнул часовой, заметив толпу людей, подходивших к воротам.

– Благородный граф де Шаржполь, сир де Монтестрюк, мой господин, возвращается мертвым в свой замок.

Подъемный мост опустился и процессия перешла ров и опускную решетку.

Если бы Джузеппе, вместо того, чтоб войти через ворота, взял по тропинке, шедшей под скалой, на которой возвышалась стена замка, он, может быть, различил бы две обнявшихся тени, смутно вырисовывавшиеся в черной раме окна, на верху большой башни. Графиня обнимала графа де Колиньи и не могла с ним расстаться.

– Итак, настал час проститься, – говорила она, – и навсегда!

– Не навсегда, Луиза; я ворочусь.

Она качала головой и слезы текли по её лицу.

– Вы отложили отъезд на один день… вы подарили мне этот день, но и он прошел, как прочие… теперь все кончено!

Он говорил ей о будущем.

– Нет, нет! вы не вернетесь… Арманьяк так далеко… а в Париже так хорошо!

Ее душили рыдания; сердце билось в груди; ничто не могло успокоить её отчаянья, ни клятвы, ни обещания.

– Я чувствую, – говорила она, – что никогда уж вас не увижу!

Бледный свет, предвестник утра, начинал показываться на горизонте.

– Вот уж и день! – сказала она, вздрогнув. И, обняв его в последний раз, произнесла: – Прощай!

Она прильнула губами к его лбу и безмолвно указала на веревку, повешенную у окна. Граф де Колиньи повис на ней.

– О! нет, нет! не сейчас! – вскричала она.

Со стороны ворот послышался шум, потом завизжали цепи подъемного моста в пазах и раздался стук упавшего помоста.

– Боже! – сказала графиня, – это граф де Монтестрюк, должно быть!.. Ступайте! ступайте!

Графиня простояла, задыхаясь в страхе, у окна, пока граф де Колиньи спустился по веревке и убежал в лес. Дрожащей рукой она схватила веревку и, притянув ее наверх, спрятала в сундук. Едва успела она затворить окно, как к ней в дверь постучали. Кровь бросилась ей в голову.

– Что там? – спросила она глухим голосом.

– Это я – Джузеппе, ваш слуга, с поручением к графине от графа де Монстрюк, моего господина.

Луиза пошла медленно к двери, прислушиваясь. Галоп лошади раздался вдали.

– Уехал! – прошептала она.

Она отперла дверь – и Джузеппе, со шляпой в руке, бледный, расстроенный, вошел в комнату.

– Графиня, – сказал он, кланяясь: – вот письма, которые граф приказал мне вручить вам. Кроме того, он передал мне свой перстень для своего сына.

Графиня взяла у него из рук письма и перстень. Она смотрела на него с ужасом и боялась спросить.

– Но сам граф? – спросила она наконец.

– Граф следует за мною. Извольте взглянуть.

Он раздвинул складки портьеры и показал графине на носилках тело графа, поставленное двумя служителями посредине комнаты и окруженное четырьмя горящими свечами.

Из груди Луизы вырвался крик.

– Умер!

– Умер со шпагой в руке, как дворянин и как солдат. Вы видите, графиня, последняя мысль его была об вас.

– Где, когда, каким образом? спросила она.

В нескольких словах Джузеппе рассказал ей, как, проведя ночь за картами в Лектуре, граф отправился на рассвете искать барона де Саккаро, и как, застав его в Сен-Жан-ле-Конталье, он напал на него и убил.

– Тогда граф и написал письма, которые я обещал доставить вам. Потом он скончался от ран, получив отпущение нашей святой церкви.

Луиза упала на колена, закрыв лицо руками.

– Теперь, графиня, мое поручение исполнено и я могу идти.

И Джузеппе тяжело опустился на пол возле своего господина.

– Вот наконец и третий! – сказал он.

Служители, принесшие носилки, тогда же ушли. Графиня осталась одна с двумя трупами; кое-как она дотащилась до окна, ухватилась за него и с трудом выпрямились. Вдали, по дороге, при первых лучах света, неслось облако пыли, будто уносимое ветром.

– Ах! – сказала она, – вдова и одна!

Она подошла к столу.

– Но я могу написать, – продолжала она, – послать к нему верхового, вернуть его… – Она уже готова была опустить перо в чернила, но бросила его. – Как! – сказала она себе, – я предложу ему руку и вместе с ней заботу о разорённой женщине!.. Если граф де Монтестрюк искал смерти, то я, зная давно его дела, могу догадаться, что у него ничего не осталось… Сделаться бременем для него, после того как была его счастьем, мне!.. ни за что. И кто знает? может быть еще он и откажется… О, нет! Я сохраню имя, которое ношу, и добьюсь, чтобы сын того, кого уж нет больше в живых, носил это имя с честью.

Она затворила окно и уж не смотрела на белое облако, исчезавшее вдали.

– Теперь прошедшее умерло; надо думать только о будущем, продолжала она.

Графиня позвонила. Вошел слуга.

– Доложите графу Гуго де-Монтестрюку, что мать желает его видеть, – сказала она.

Через минуту вошел ребенок по-видимому, лет семи или восьми; она взяла его за руку, подвела к телу графа Гедеона и сказала:

– Отец твой умер, сын мой; мы остались одни… Помолитесь за вашего отца, граф.

Скоро зазвонили колокола капеллы и церкви и возвестили вассалам графа де Шаржполя о смерти господина. Со всех сторон сбежались они преклонить колена вокруг гроба, покрытого большим покровом из черного бархата с фамильным гербом, и окруженного сотнями свечей, горевших в дыме ладана. Но за толпою слуг показались и жиды с кривыми лицами, и жадные как волки ростовщики.

Графиня приняла их сама и, указывая на длинные столы, поставленные на дворе, сказала им:

– Идите и ждите; завтра замок будет ваш; сегодня он принадлежит смерти.

Черные значки развевались на верху башен и черные драпировки висели из окон. Похоронное пение раздавалось под сводами капеллы, наполненной дымом ладана. Графиня пробыла в ней целые сутки, преклонив колена на голых плитах, опустив покрытую вуалью голову, сложив руки в молитве, окруженная слугами замка, в слезах.

Когда она вышла из капеллы, это была уж не та женщина, которая вошла туда. Лицо её было бледно, как мрамор, и в заплаканных глазах светилась твердая решимость. Кротость и мягкость выражения исчезла и заменилась суровостью; вместо огня молодости, появилась грустная покорность судьбе и взгляд её ручался, что у неё достанет силы воли, чтобы остаться такою уже навеки. Прежде она была изящной, теперь стала величественною.

После великолепных похорон, на которые графиня отдала свои последние деньги, желая, чтоб они были приличны её положению и имени, она велела отворить настеже двери замка и позвать тех, кого удалила накануне.

– Из всего, что здесь есть, мне ничего больше не принадлежит, – сказала она им, – можете войти; мой сын и я – мы уходим.

Взяв с собой старого конюшего и двух служителей, которые поклялись никогда не оставлять ее, вся в черном и держа сына за руку, графиня прошла твердым и спокойным шагом через подъемный мост и, не оглядываясь на эти старые стены, в которых оставляла столько воспоминаний, пошла по дороге изгнания.

Ребенок шел возле матери, поглядывая на нее украдкой в беспокойстве и смутно понимая, что случилось нечто необыкновенное. В первый раз он почувствовал тяжесть смерти, вспоминая образ отца, неподвижного и бледного на парадном ложе. Когда исчезли из виду башни замка, он заплакал потихоньку.

Агриппа – так звали старого конюшего – не смел расспрашивать графиню, но говорил про себя, что не оставит ее, куда бы она ни пошла.

На повороте торной дороги, которая вела из замка Монтестрюка в окрестные поля, их ожидала запряженная сильной рабочей лошадью телега, приготовленная Агриппой по приказанию графини. Она села в нее с сыном.

– Как, графиня! в этой телеге, вы? – сказал Агриппа в негодовании. – Позвольте, я побегу в замок и приведу…

– Не надо! – сказала она, протягивая свою белую руку… – Разве я тебе не сказала, что все остающееся там теперь уж не мое? Слушайся же меня, как ты слушался своего господина.

Не возражая более и подавив вздох, Агриппа взял лошадь за узду и спросил:

– Теперь же, куда прикажете везти вас, графиня?

– В Лектур, к герцогу де Мирпуа.

V

Воспитание молодого графа Монтестрюка

Под вечер телега, поднявшись на склон горы, по которому граф де Монтестрюк проезжал за три дня, остановилась у дверей того самого отеля, в который и он тогда постучался. Герцог де Мирпуа был дома.

– Хорошо, – сказала графиня слуге, которого вызвал Агриппа, – доложите герцогу.

Взяв в руки запечатанное гербом графа письмо, на котором она прочла адрес уважаемого старика, она вошла в ту самую большую комнату, где он принимал графа Гедеона. При виде женщины в трауре и при ней ребенка, герцог де Мирпуа подошел к графине и серьезным и ласковым голосом пригласил ее сесть.

– Нет еще, сказала она, прочтите прежде это письмо, герцог. Она подала письмо, герцог де Мирпуа распечатал его и громко прочитал следующее:

«Герцог!

Я убил барона де Саккаро и сдержал свою клятву; не стану напоминать обещание человеку вашего рода. Умираю, оставляя вашему покровительству графиню де Монтестрюк, жену мою, и моего сына, Гуго.

Гедеон-Поль де Монтестрюк, граф де Шаржполь»

Тогда графиня подняла свой вуаль и сказала:

– Я та, о ком пишет граф де Монтестрюк, а это – сын мой, Гуго.

– Графиня, не угодно ли вам присесть? – отвечал герцог; – мой дом – к вашим услугам.

Она погладила сына по голове и, указывая ему на аллеи и лужайки сада, видневшиеся в большие стеклянные двери, сказала ему:

– Ступай, сын мой; герцог и я будем говорить о таких вещах, которые ты узнаешь со временем.

Гуго поцеловал руку матери и вышел. Он был мальчик крепкий и ловкий; лицо его дышало откровенностью и решительностью.

Когда графиня де Монтестрюк села на большое почетное кресло, герцог поместился против неё и, поклонившись, сказал:

– Говорите, графиня; чего бы вы ни пожелали, все будет исполнено. Если б даже я и не дал слова вашему мужу, если б он и не погиб из-за меня, то вы одиноки, и я в полном вашем распоряжении.

– Что мне нужно, герцог, так незначительно, что, я уверена, вы мне не откажете.

– У меня несколько замков; выберите любой и поселитесь в нем. У меня нет больше дочери, и я брожу одинокий по своим обширным владениям. Что касается до лошадей и экипажей молодого графа – это уж мое дело.

– Совсем не то… Все это совершенно лишнее. Мне нужно только пристанище, где я могла бы жить в уединении, с двумя-тремя слугами, и скромные средства для содержания меня с сыном.

Герцог де Мирпуа посмотрел на нее с удивлением.

– Я объяснюсь, – продолжала графиня. – Вы знаете, как умер граф де Монтестрюк; вы знаете, как он жил. Когда он просил моей руки, он уже был вдовцом после первой жены, не оставившей ему детей; репутация его была уже известна. Меня хотели отдать в монастырь, а монастырь меня пугал. Мой отец, маркиз де Новель, был не богат. Он сказал мне о сватовстве графа де Шаржполя. Я приняла предложение, граф увез меня в Монтестрюк, и через год у меня родился сын. Я готова была посвятить себя человеку, имя которого носила, но не было возможности сладить с его неукротимым нравом. Богатство, полученное им в колыбели, свело его с ума. Вечно в разъездах, вечно на праздниках, он переезжал из Бордо в Тулузу, из Монтестрюка ко двору, воевал с наслажденьем, когда представлялся случай, а, сложив оружие, играл с таким же жаром; едва ли сотню раз я его видела во все десять лет.

Луиза отерла платком дрожащие губы.

– Ах! сколько несчастий можно бы отвратить, если б он только сам захотел! – прибавила она, глубоко вздохнув.

Она скоро оправилась и продолжала:

– Я не хотела бы, чтобы сын мой испытал страсти, владевшие отцом. У Гуго те же инстинкты, тот же огонь в крови. Что погубило отца, может погубить и сына. Одним воспитанием можно победить и смирить его. Вот почему я хочу воспитать моего сына в бедности, в нужде, чтоб он узнал, как можно сделаться человеком.

– Вы, может быть, и правы, графиня.

– Да, я права, сердце говорит мне, что я права. Куда бы я ни поехала, в какой бы нужде я ни принуждена была жить, у меня есть два преданных существа, которые меня не покинут: женщина, которая меня выкормила, и старый солдат, который сопровождал графа в походах и ходил за его оружием и лошадьми. Он любит Гуго, как своего собственного ребенка. К этим двум преданным слугам прибавьте бедного малого, которого я приютила и у которого только и хватает смыслу на черную работу, – и вот весь мой штат.

– Хорошо, графиня, а я же что буду делать?

– Если вам угодно будет указать мне дом, где бы никто меня не знал и где бы я могла поселиться одна с сыном, я буду вам вечно благодарна.

– Что вы говорите о благодарности!.. Граф де Монтестрюк омыл в крови мерзавца обиду, нанесенную моему имени… Я ваш должник… Все ли вы сказали?

– В этом доме мне нужно помещение для пяти душ; дайте мне еще средства, какие сами найдете достаточными для скромной жизни, без нужды, но особенно – без роскоши.

– У меня есть именно такой дом, графиня, и вы хоть завтра можете туда ехать, если вам угодно. На эту ночь я вас попрошу сделать мне честь остаться здесь в отеле.

Графиня де Монтестрюк поклонилась.

– Этот дом называется Тестера, – продолжал герцог. – Это маленькое имение, доставшееся мне по наследству. В нем приличная мебель, при нем есть двор, башенка, ров, до половины полный воды, и службы. Не возражайте! Это каменная раковина, которую граф де Монтестрюк разломал бы просто локтями. При доме есть клочок земли и небольшой лес, дающие полторы тысячи ливров в год доходу, и кроме того, кое какие сборы вином, хлебом, сеном и овощами.

– Да это великолепно!

– Семье мелких дворянчиков этого показалось бы мало! Завтра я пошлю человека в Тестеру с приказанием всё там вычистить, хорошенько осмотреть, всё ли есть в комнатах, и, если вам угодно, завтра же вечером вы можете туда переехать. Само собой разумеется, что с той минуты, как вы войдете в Тестеру, дом и имение будут ваши. Если я приеду когда-нибудь туда узнать о вашем здоровье, вы, в свою очередь, приютите меня на ночку.

– Я принимаю, – сказала графиня, подавая руку герцогу де Мирпуа. – Было бы странно с моей стороны отказаться от того, что мне так чистосердечно предлагают.

– Помните только одно, графиня, – сказал герцог, почтительно целуя ей руку: – как только вам угодно будет переменить ваше местопребывание, я всё-таки остаюсь в вашем распоряжении.

Все сделалось так, как говорил герцог. На другой день, он сам захотел проводить графиню в её новое жилище, в нескольких милях от Лектура и в такой местности, где не было проезжих дорог. Когда они подъехали к аллее старых деревьев, в начале которой стояло два столба, герцог снял шляпу и, поклонившись, сказал:

– Здесь вы у себя, графиня. Через месяц, если позволите, я побываю у вас.

На крепких стенах Тестерского замка стояла башня с бойницами и издали всё здание имело вид феодального укрепления. Службы соединялись с главным корпусом амбарами и сараями и окружали двор, посредине которого бил фонтан в старый бассейн, где покоился старый мраморный дельфин со скрученным хвостом. Другая обрушившаяся башня была разобрана наравне с крышей. Низкая и широкая зала со сводом служила погребом. Окна были крепкие, двери исправные, камины в порядке.

Осматривая дом от погреба до чердака, графиня де Монтестрюк нашла в столовой шкафы полные посудой, а в спальне – богатые запасы белья. Особенное внимание было обращено на кухню; медные кастрюли блестели в ней перед большими железными таганами. Тоже было и повсюду. Обо всем подумали, обо всем позаботились. На кроватях были занавески, одеяла, чистые простыни, подушки. В сенях были большие стенные часы с фигурой Времени на верху.

Старик Агриппа, бродивший и шаривший повсюду, пришел скоро, потирая руки.

– В погребе стоит десять бочек с вином, которых мы и в десять лет не выпьем, – радовался он; – в дровяном сарае сложено столько дров и хворосту, что станет нам на самые суровые зимы; в амбарах насыпано столько хлеба, что смело можем есть, не считая кусков, а овса хватило бы на десяток лошадей, если б они у нас были: повсюду полные мешки с лучшей провизией; я услышал крик петуха и открыл в углу птичий двор с курами и утками, которыми молодой господин останется наверное доволен; жирные гуси и индейки гуляют тут же близко, а графине «для милостыни» – так и написано вот здесь на бумажке – я нашел в сундуке толстый мешочек… Да! всего, всего у нас вдоволь.

Графиня де Монтестрюк поняла теперь, зачем герцог де Мирпуа посылал накануне дворецкого в Тестеру.

– Все ли ты рассказал? – спросила она, улыбаясь.

– О, нет! есть еще комнатка полная игрушек для графа Гуго, который будет им рад, а другая побольше со всяким оружием: с кинжалами, шпагами, мушкетами, самострелами, копьями, рогатинами, алебардами, с разным огнестрельным оружием, от пистолетов до фальконетов; будет с чем приучать его к ремеслу солдата… Это уж мое дело и я беру его на себя… А потом, в высокой светлой комнате на восток, прекрасная библиотека, набитая сверху донизу книгами. Есть между ними и книги с отличными картинками про сражения и осады и с портретами военачальников. Это придаст графу охоты учиться чтению.

Две больших собаки вошли в эту минуту и стали ласкаться к Агриппе.

– И эти собаки принадлежат графине, – продолжал он, лаская их; – я встретил их на дворе, на солнышке, дал им по куску хлеба, и с тех пор мы стали друзьями. Садовник здешний сказал мне их клички: вот это Дракон, а это – Фебея, брат и сестра, отличные собаки! Посмотрите, какие у них зубы! С такими сторожами можно спать покойно.

Было уже поздно и осмотр окрестностей Тестеры отложили на завтра.

Дом был построен в углублении, на берегу широкого озера, из которого наполнялись водою рвы. К нему вела хорошо содержимая дорога. Толстые вербы нагнулись надо рвами, где сновали угри между водяной чечевицей; высокий орешник рос по откосам. Кругом во все стороны шли луга. На скатах ближних холмов было немного пашни и несколько виноградников. В конце долины рос хорошенький густо-лиственный дубовый лесок. Неподалеку высилась в голубом небе игла колокольни и указывала место деревни, скрывавшей свои смиренные крыши в зелени груш и яблонь. В той же стороне проходила дорога, служившая сообщением с окрестностями. При доме был также огород и фруктовый сад.

Обойдя свое новое имение во всех подробностях и отдав полную справедливость предусмотрительности и доброте герцога, сумевшего соединить великодушную щедрость с уважением к её воле и желаниям, графиня позвала Гуго в свою комнату, посадила его к себе на колена и сказала:

– Ты осмотрел теперь, сын мой, те места, где ты должен прожить, пока не вырастешь.

– А когда же я выросту?

– Лет через пятнадцать, дитя мое.

– Хорошо! здесь мне нравится. Я останусь здесь, пока вам будет угодно, матушка.

– А я здесь дождусь, пока Господь Бог призовет меня к Себе дать отчет в том, как я употребила дни свои.

– Не говорите этого, вы знаете – я не хочу разлучаться с вами.

Мать нагнулась к нему и поцеловала.

– Ты уже не увидишь больше замка Монтестрюк, милый Гуго, – сказала она.

– Это почему? Он мне тоже нравился со своими высокими башнями, куда я взбирался с Агриппой и откуда так далеко было видно.

– Замок этот уже не наш и у тебя нет больше ни лошадей, ни пажей, ни шелкового и бархатного платья, а у меня – ни карет, ни конюших.

– Их у нас отняли?

– Нет, дитя мое… мы разорились.

– Разорились? – повторил маленький Гуго с удивлением.

– Ты не можешь понять этого слова теперь, но поймешь со временем.

– Когда так, то что же у меня остается?

– У тебя остается твое имя, сын мой.

– Славное имя! – вскричал ребенок с оживленным взором: – Гуго-Поль де Монтестрюк, граф де Шаржполь!

– Да, славное, сын мой, но с условием, чтобы ты возвратил ему прежний блеск и сохранил его чистым и незапятнанным.

– А что нужно для этого делать, матушка?

– Надо трудиться без отдыха, чтобы сделаться человеком и солдатом.

– Ну, я и стану трудиться и сделаюсь человеком и солдатом.

– Поклянись! твой отец никогда не изменял клятве и отдал жизнь свою, чтоб сдержать данное слово.

Маленький Гуго задумался, потом, подавая матери обе руки, сказал:

– Клянусь вам, матушка.

* * *

Можно сказать, что воспитание маленького Гуго, ставшего графом де Монтестрюком, началось на другой же день после того, как он в первый раз провел ночь в Тестере. Дом этот был так далеко от замка, в котором он родился, что окрестные жители, – которые вообще мало разъезжали в эти далекие времена, а жили больше в тени своей колокольни – никогда не видели графини. Она могла гулять по окрестностям, не опасаясь быть узнанной. Она выдавала себя за вдову капитана, убитого на королевской службе, искавшую вдали от городов уединения и покоя. Все любили ее за молодость и задумчивую красоту, за проказы и миловидность сына и за делаемое кругом добро, для чего она отделяла всегда бедным десятину из своих небольших средств. Всякий кланялся, встречая ее во вдовьем трауре. По воскресеньям в церкви ей уступали особое место.

Однако ж, при всей суровости, в какую графиня де Монтестрюк заключила жизнь свою, несмотря на роковой удар, подсекший её молодость, бывали и у ней часы, когда приходили воспоминания прошлого. Ради чувства собственного достоинства, она не захотела позвать тогда графа де Колиньи, но неужели он сам не отыщет её из любви к ней? Возможно ли, чтоб он забыл ее до такой степени, что уж вовсе об ней и не думает? А как однако ж он любил ее! Как он клялся всегда сохранить эту любовь! Не он ли сам еще, в последний час разлуки, предлагал ей отыскать новое отечество в далеких странах? Тогда он был готов на всякие жертвы.

Когда эти мысли приходили ей в голову во время прогулок по окрестностям Тестеры, Луиза чувствовала внезапный огонь в сердце и одна, медленным шагом, со слезами на глазах, с подавленными вздохами, шла по тропинке от скромного дома до ближней дороги, на которой каждый день появлялись проезжие. Дорога эта пролегала по забытой местности, куда не доходило даже эхо событий, волновавших Париж. Когда задумчивая прогулка приводила ее к тому месту, откуда видна была длинная желтая лента, служившая им со общением с Ошем и Лектуром, а через Ош и Лектур – с Тулузой и Бордо, она садилась на камне и жадно всматривалась в две точки на горизонте, с востока и с запада. Когда поднималось вдали облако пыли, сердце её начинало биться, она привставала и старалась разглядеть фигуру всадника, поднимавшего эту пыль. Но то не был Жан-де Колиньи, и она грустно опускалась опять на свой камень.

Прошли дни и недели, месяцы и годы. Графиня де Монтестрюк оставалась все одна. Пришло время, когда она совсем уже перестала надеяться; она покинула мечты свои и положила на свое сердце камень отречения.

Я знала наверное, сказала она себе, что он забудет меня.

С этой минуты, между нею и Богом остался только один сын.

Первые годы прошли в глубокой тишине. Внешние события не отзывались в Тестере ни малейшим шумом. Гуго рос и укреплялся. У него оставалось смутное воспоминание о том, чем он был когда-то; но мать сказала ему, что по разным причинам, о которых он узнает впоследствии, он не должен говорит о прошлом, и ребенок молчал. Он был порядочный буян по летам своим, но в нем скрывалось что то твердое и честное, располагавшее всех в его пользу.

День его проходил в играх и в учении, в прогулках и в работах, развивавших его силы. Он любил ходить с крестьянами в поле, любил работать с ними серпом и топором в лесу. Раз как-то мать застала его за плугом; он покраснел и бросил палку с острым концом, которою погонял быков.

– Продолжай, – сказала графиня, – пахать не унизительно ни для кого.

Три раза в неделю, добрый священник, полюбивший вдову и сироту, являлся в Тестеру и учил внимательного Гуго истории, географии, словесности, латинскому языку и кое-каким обрывкам других наук. Ребенок любил читать: в длинные зимние вечера, когда ветер бушевал на дворе и дождь стучал по крышам, он, запершись в низкой комнате, возле матери, перед веселым огнем камина, по целым часам читал книгу о путешествиях или о жизни славных людей и пристращался к дальним экспедициям и к боевым подвигам, чудесные рассказы о которых были у него перед глазами; но что он любил особенно – это уроки Агриппы. Гуго еще не дорос ему до плеча, а уже бился на шпагах очень порядочно.

– Вам не достает только силы и привычки, граф, говорил старый солдат, гордясь своим учеником.

– Это придет, – отвечал Гуго, отирая пот с лица.

В пятнадцать лет Гуго был другом, можно сказать – командиром всех детей своего возраста. По воскресеньям их собиралась целая толпа к нему под команду; он делал большие смотры на окрестных лугах, строил с товарищами крепости и окопы, окружал их палисадами из кольев, потом делил войско на два отряда, отдавал один под команду смышленого товарища, сам становился во главе другого, и начиналось большое сражение, оканчивавшееся закуской, которую доставляла графиня. Ни снег, ни холод, ни дождь, ни ветер ничего не значили уже для здорового мальчика.

Гуго учился верховой езде без седла на лошадях, возвращавшихся с пахоты, и на жеребятах, которых ловил на пастбище. Никакая бешеная скачка его не пугала, никакая преграда его не останавливала. Упадет сегодня, а завтра опять принимается за то же.

Агриппа думал только, как бы приучить молодого графа к фехтованию, и ему пришла оригинальная мысль, чтобы развить в нем врожденные способности и дать ему возможность биться со временем с самыми искусными бойцами.

Всякого солдата, всякого рубаку, какой ни попадал ему на дороге к Тестере, он зазывал в дом и кормил усердно, только с условием, чтобы час другой он провел с Гуго в фехтовальной зале за добрым уроком.

Агриппа был сам знаток в этом деле и когда видел, что урок прошел отлично, давал еще учителю небольшую плату. Солдат уходил довольный и нередко обещал еще раз зайти к ним.

В то время было довольно разных искателей приключений и дезертиров, так что юноша Гуго имел дело и с испанцами, и с итальянцами, и с швейцарцами, и с фламандцами, и с португальцами, которые учили его особым приемам каждой нации. Поседевшие бойцы усердно хвалили мальчика.

Случалось иногда и раскаиваться в этих гостеприимных встречах. Пропадали кое-какие вещи. Гуго не смел подозревать своих учителей. Напротив, доверчивый столько же, как и храбрый, он верил безусловно всем рассказам их о своих подвигах и походах. Раза четыре-пять он даже высыпал им на руку всё, что было в его скромном кошельке, а они клялись ему, что скоро принесут назад занятые деньги. Получив же взаймы деньги, они, разумеется, исчезали навеки.

– Как это странно! – говорил Гуго.

VI

Уроки и советы

Раз как-то сын графа Гедеона забыл на скамейке совсем новый плащ, сшитый местным портным из хорошего сукна. Только что он отвернулся, как плащ исчез. Он бросился искать его повсюду, крича, что разве сам дьявол унес его на рогах.

– Дьявол не дьявол, – сказал Агриппа, – а тот ловкий молодец, что рассказывал тебе о сражениях во Фландрии, просто – надел и ушел.

– О! – отвечал мальчик с негодованием, – как можно думать, чтоб такой храбрый человек решился на такой скверный поступок?

– Ну, я полагаю, не один такой лежит у него на совести? Пари готов держать, судя по коже, что этот хват чаще дезертировал, чем сражался.

– Это уж через чур!.. Если ты и угадал, то один он такой и найдется между всеми.

– Я сам видел, как он стащил плащ, да и десятеро других сделали бы на его месте то же самое. Подвернулся удобный случай, хороший новый плащ – как тут не решиться прохожему завладеть чужим добром? Бродяги вообще легко поддаются искушению… насчёт оружия вам немногому осталось еще поучиться, а уж насчёт жизни и людей, ну! не найдется, я думаю, такого монастырского послушника, который бы не был гораздо опытнее вас. Хотите испытать?

– Очень рад, только предупреждаю тебя, мой старый Агриппа, что я тогда только поверю, когда сам увижу воровство собственными глазами.

– Увидите, и не раз еще, а десять! Только не мешайте мне, и чтобы я ни говорил, все кивайте головой.

В тот же день Агриппа с учеником своим принялся за дело. Он вычистил погреб в старой башне, углубил его, сняв земли, потом посыпал рыхлой землей, а в своде проделал люк, да так искусно, что его нельзя было и заметить.

Этот люк открывался под тяжестью человека и проходил как раз у начала каменной лестницы с истертыми от времени ступеньками, которая вела в круглую комнату с узкими просветами; в углу этой комнаты стоял старый дубовый сундук, окованный ржавым железом. Агриппа обмел на нем пыль и, подняв крышку, положил туда два кожаных мешка с медными и железными кружочками. Гуго смотрел внимательно на эти приготовления.

– Вот западня и готова, подождем теперь лисицу, – сказал старик.

Потом, приложив палец к губам:

– Только, пожалуйста, никому ни слова.

Через неделю появился какой-то бродяга, вооруженный с головы до ног. Нос у него был крючком, а лицо – как у совы. Агриппа побежал к, нему на встречу, наговорил ему тысячу любезностей и, как всегда делал, обещал хорошенько накормить за урок фехтования. Тот уж успел рассмотреть на кухне перед очагом аппетитный вертел, а на столе два жбана с вином, погладил усы и согласился охотно.

– На дворе уж поздно и ходить по ночам не годится, – прибавил Агриппа; – так после урока, останьтесь-ка у нас переночевать, а завтра утром мы вам поднесем на дорогу еще стакан вина и кусок холодного мяса.

– Отлично! – сказал пандур.

– Что это затевает, Агриппа? – спрашивал себя Гуго.

Урок прошел превосходно, а после него учитель, ученик и старик Агриппа уселись за столом, на котором дымилась жареная индейка, а рядом с ней лежал добрый окорок ветчины. Две широких кружки стояли под рукой у солдата, который осушил тотчас же одну, для начала.

– Надо очистить воздух, – сказал он и потом, щелкнув языком, прибавил: – Славное винцо!

После ужина, приправленного, как следует, обильными возлияниями белого и красного вина, Агриппа оглянулся кругом с таинственным видом и, положив локти на стол, сказал:

– Ну, приятель, мне сдается, что вы человек порядочный и обстоятельный, и что на вас положиться можно.

– Надеюсь!

– Надобно, значит, открыть вам секрет и вместе с тем попросить у вас услуги.

Он пошел к двери, затворил ее и вернулся на свое место.

– Сейчас я покажу вам приготовленную для вас комнату; надеюсь, вы будете ею довольны.

– О! лишь бы была хорошая постель, огонь в камине, да на столе кружка вина и кусок мяса на случай, если проснусь ночью, – больше ничего и не нужно: ночью я привык погрызть чего-нибудь, когда не спится.

– Все будет… Теперь приступаю к секрету.

Гуго, положив подбородок на руку, слушал обоими ушами.

– Ваша комната тут рядом, мы сейчас пойдем туда взглянуть, все ли готово; выходит она в коридор, ведущий к башне, которую вы, верно, заметили, когда подходили?

– Да, кажется, четвероугольная башня, – сказал рейтар, – наливая себе стакан и осушая его залпом.

– Именно. Ну! в этой самой башне я спрятал свою казну.

– Как? – спросил солдат.

– Тс! увы! вся она в двух маленьких мешочках! Время теперь такое тяжелое! Я положил их в дубовом сундуке.

– Внизу башни?

– Ради Бога, потише! Мало ли злых людей шатается на свете!

– Разумеется.

– Я сам всегда сплю там же с пистолетами, чтоб кто туда не забрался; но посудите, какая беда! Именно сегодня вечером у меня назначено свидание в деревне по очень важному делу. Мне нужно кого-нибудь, кто бы за меня поберег мое сокровище. Из вашей комнаты хорошо слышно всё, что делается в башне. При малейшем шуме вы могли бы кинуться и позвать на помощь.

– На помощь? я-то, служивший на мальтийских галерах? Довольно будет вот этой руки и этой шпаги. Не даром меня зовут дон-Гаэтано де Гвардиано.

– Впрочем, если вам не хочется караулить, скажите слово, и я отложу свое свиданье до другого раза.

– За чем же? Оказать услугу кому-нибудь – страсть моя. Ступайте себе по делам, а я покараулю и, клянусь Богом! никто не подойдет близко к вашим деньгам, даю вам слово кастильца.

– А когда так, пойдемте осмотреть место.

Гуго зажег фонарь и пошел впереди, за ним Агриппа, а поток испанец, положив руку на эфес шпаги Они прошли в молчании через комнату, потом через коридор и, войдя в башню, поднялись до лестнице в комнату, где стоял сундук.

– Вот и мои мешки, – сказал Агриппа, открывая крышку. – они легонькие… посмотрите… а все таки в них порядочный куш… Отдаю их на ваше охранение.

– Будьте покойны, – отвечал дон-Гаэтано, взвешивая их на руке, потом бросил их назад в сундук. Раздался металлический звук и глаза солдата сверкнули огнем.

– Дверь-то не совсем ладно затворяется, – продолжал Агриппа самым простодушным голосом; – дерево все источено червями… да и замок ненадежен… но вы будете близко – и мне нечего бояться.

– Еще бы! Я один стою целого гарнизона.

– Само Небо послало вас сюда…

– Ну, да! разумеется!

Все трое спустились назад по лестнице и Агриппа показал испанцу на столе в его комнате большую кружку вина и добрый кусок мяса.

– Постель ваша готова; не нужно ли еще чего? – спросил он у него. – Оказывая нам такую услугу, вы, надеюсь, не станете церемониться.

– Нет, благодарю; больше ничего не надо.

– Значит, я смело могу идти в деревню, где меня ждут?

– Хоть сейчас, если хотите, – отвечал дон-Гаэтано, расстегивая пояс.

– А завтра задам вам такой завтрак, что вы не скоро его позабудете! – вскричал Агриппа самым нежным тоном.

Они обнялись, Агриппа затворил дверь и ушел с Гуго.

– Начинаете понимать, граф? – спросил он.

– Да, немного; но ты увидишь, что твоя хитрость пропадет даром.

На другой день на заре, Агриппа и Гуго пошли в комнату испанца; в ней никого не было и дверь была отворена. Агриппа моргнул глазом и, взглянув на Гуго, сказал:

– Когда птичка вылетела из гнезда, значит – улетела за кормом.

– Послушай-ка, – сказал Гуго, схватив его за руку.

Из башни раздавались глухие проклятия. По мере того как они подвигались дальше по коридору, крики становились явственнее. В конце коридора они увидели, что люк открыт, и, нагнув голову над черной дырой, они заметили внизу, в темноте, человека, который ревел и бился.

– Как? это вы, дон-Гаэтано? – сказал Агриппа ласковым голосом. – Что это за беда с вами случилась? Я и то беспокоился, не найдя вас в постели… Она совсем холодная… Не дурной ли сон вас прогнал с неё? Или вы услышали какой-нибудь шум?

– Именно! – отвечал Гаэтано, сверкая взором. – Мне приснилось, что кто-то пробирается к вашим мешкам… я встал поспешно… и с первого же шагу в эту проклятую башню… обвалился в яму.

– Не очень зашиблись, надеюсь?

– Нет… не очень… Но вытащите меня поскорей… я продрог и не прочь отведать обещанного завтрака.

– Вот это умно сказано, господин гидальго; но этот завтрак вы получите, заплатив прежде выкуп.

– Выкуп, я?… Что это значит?

– Очень ясно и вы сейчас меня поймете, любезный друг.

Агриппа уселся поудобнее над самой дырой, свесив в нее ноги.

– Вы совсем не дурной сон видели, мой добрый Гаэтано, – сказал он, – и вовсе не шум разбудил вас, а просто пришла вам не в добрый час охота завладеть собственностью ближнего: чёрт попутал, должно быть, и – вот зачем вы забрались ночью сюда в башню.

– Клянусь вам всеми святыми рая…

– Не клянитесь: святые рассердятся. Сознайтесь, что если бы вы в самом деле вскочили с постели вдруг, неожиданно, то не успели бы одеться, как следует, с головы до ног, надеть шляпу, прицепить шпагу; ничто не забыто, ни сапоги, ни штаны, – хотя сейчас дать тягу!.. Ну, а как за всякое худое дело следует наказание, то выверните-ка ваши карманы, чтоб показать нам, что в них есть, и поделимся по-товарищески… Да и во всякой стране так уж водится, что побежденный платит штраф!

Дон-Гаэтано божился и клялся тысячью миллионов чертей, что у него в карманах не бывает никогда и шести штук серебряной мелочи.

– Ну, как хотите, – сказал Агриппа и, подняв люк, сделал вид, что хочет закрыть его. – Когда вы пообедаете и поужинаете мысленно, я приду завтра поутру узнать, не передумали ль вы, – продолжал он. – Ночь, говорят, хороший советник.

Испанец кричал и вопил, как бесноватый; Агриппа не обращал на это ни малейшего внимания. Пришлось сдаться. Мошенник вывернул карманы; в них-таки кое-что нашлось.

– Бросьте мне четыре пистоля, а остального мне не нужно, – сказал Агриппа; – я ведь не алчный.

Четыре монеты упали к его ногам.

– Поскорей теперь лестницу, – крикнул дон-Гаэтано.

– А вот ваш ученик, для которого всякое желание учителя закон… он и сходит за лестницей. Но прежде надо исполнить еще одну маленькую формальность.

– Формальность? какую это?… Говорите скорей, я озяб порядком.

– Остается только передать мне без разговоров вашу длинную шпагу и хорошенький кинжал, что висит у вас на поясе.

– Это ещё зачем?

– А затем, что вам может прийти в голову нехорошая мысль пустить их в дело, а из этого для вашей же милости вышли бы такие неприятности, память о которых осталась бы навсегда на вашей коже.

Дон-Гаэтано подумывал о мести и не решался отдать оружие.

– Ну, что же? – крикнул Агриппа: – Опускать люк или лестницу?

Единственное средство спасения показывало концы свои сверху в отверстие ямы; пленник тяжело вздохнул и, вынув из ножен шпагу и кинжал, подал их рукоятками Агриппе, который проворно схватил их.

– Славное оружие! – сказал он, осматривая их; – сейчас видна работа толедских оружейников, именно стоит такого кавалера, как ваша милость. – Потом прибавил, улыбаясь: – Я был уверен, что мы с вами поладим, а теперь, сеньор, можете выходить на свет Божий.

Лестница опустилась в погреб, а между тем Дракон и Фебея, прибежавшие вслед за Гуго, уставили черные морды в отверстие. Агриппа взял их за ошейники.

– Два неразлучных с нами приятеля! сказал, он.

Испанец вышел и пустился бежать.

Тогда Агриппа обратился к молодому графу и спросил его с улыбкой:

– Ну, теперь вы убедились, что ваш плащ не сам улетел со скамейки и что попадаются иногда на свете и скверные люди?

Отвечать было нечего, но одна вещь все-таки смущала Гуго.

– Зачем ты взял четыре пистоля у этого мошенника? спросил он.

– А затем, что их же я предложу в награду тому честному человеку, который не поддастся искушению…. Я ведь намерен продолжать этот опыт…. Утешительно было бы, если б хорошего и дурного вышло поровну!

Новый случай представился скоро. Агриппа не стал придумывать другого испытания и повторил ту же хитрость и те же речи. Новый прохожий выслушал все с таким же вниманием и ночью все обошлось так же точно, как и с Гаэтано. Пришлось опять приносить лестницу и тащить вора из погреба. Он, как Гаэтано, поплатился своим оружием; но с него взяли только шесть ливров, потому что в карманах у него было немного.

Три или четыре прохожих еще попались на ту же удочку и не дали бедному Гуго лучшего мнения о роде человеческом. Наконец, пятого застали в постели спящего блаженным сном. Агрипла насилу растолкал его, чтобы разбудить.

– Ах! – сказал он, протирая глаза, – извините, пожалуйста; до полуночи я караулил…. а потом сон одолел…. пойдемте поскорей посмотреть, не случилось ли чего с вашим сундуком.

– Не нужно. Пойдемте лучше завтракать и когда поедим, вы увидите, что иногда недурно быть и честным человеком.

Его посадили перед сытным и вкусным завтраком, и когда он кончил, Агриппа вынул из кармана с полдюжины новеньких желтых и белых монет, которые так и блестели на солнце, и сказал:

– Вот вам за труды от молодого графа и если случится вам когда-нибудь еще проходить мимо, не забывайте нашего дома!

– Забыть! – вскричал тронутый солдат, – забыть такой дом, где прохожим дают не только славную постель и хорошо их кормят и поят, да еще дают и денег на дорогу! Одного я только боюсь, – чтобы хозяева скоро не разорились совсем и не заперли дверей.

– Ну, этого не бойтесь, приятель: мы так устроили дело, что раздаем только то, что сами с других получаем.

Когда солдат ушел, Агриппа обратился к Гуго, который не пропустил ни одного слова из их разговора, и спросил:

– Вы сосчитали? я дал всего четыре, а получил тридцать. Вот вам и пропорция между добром и злом! Будьте же вперед менее доверчивым.

Случилось как-то, что проезжал солдат высокого роста на поджарой лошади и Агриппа зазвал его отдохнуть на целые сутки.

Никогда еще не бывало в стенах замка человека с такой огромной шпагой и с такими густыми усами, – просто два кустарника. Руки у него были все в волосах, уши красные, шея воловья, брови сросшиеся, а лице – квадратное, как у бульдога. При этом, он хотя и смахивал на разбойника, а было в нем и что-то дворянское.

– Ну, уж если этот не свалится в погреб, – сказал Агриппа своему воспитаннику, – то наружность, бывает, значит, иногда и обманчива.

Когда приезжего привели в фехтовальную залу, он показал себя мастером владеть и шпагой и кинжалом. Он осыпал Гуго ударами, но и сам получил несколько таких, которые его удивили. Лицо у него разгорелось.

– Как! – вскричал он, – вот первый раз случается, что воробей клюет сокола!

Он начал снова, но сердился и тем самым терял выгоды своего превосходства над молодым учеником. Удар концом прямо в грудь привел его в бешенство. Гуго, в восторге от своей ловкости, не мог скрыть этого.

– Если б у меня в руках была добрая шпага, вместо этой дряни, – воскликнул его противник, – ты бы не-то запел, молодой петушок!

– А зачем же дело стало? – возразил Гуго, разгорячась тоже и оба уж бросились было к оружию, висевшему на стене.

– Полно! довольно! – крикнул Агриппа громким голосом.

Оба повиновались. Агриппа пропустил Гуго впереди себя и вышел, а за ними пошел великан, рыча как собака, у которой отняли кость.

Агриппа привел его в нижнюю комнату и предложил закусить. Солдат осушил залпом два или три полных стакана; широкий рот его раскрывался, как пропасть, и вино исчезало в нем, как в колодезе. В промежутках между стаканами из него вырывались проклятия.

«Дело плохо», – подумал Агриппа, и сделал знак Гуго, чтоб он ушел.

Мальчик вышел, как ни в чем не бывало. Агриппа, в свою очередь, объявил, что должен кое-чем распорядиться, и тоже ушел. Он хотел послать кого-нибудь на деревню за помощью и попросить графиню, чтоб она не выходила из своих комнат.

Оставшись один, великан, все еще сердясь на последний ловкий удар мальчика, отворил окно, чтоб подышать свежим воздухом. Он увидел, что Гуго проходит по двору и, выпрыгнув из окна, побежал к нему. Услышав стук его толстых сапог по твердому песку, Гуго обернулся и подождал.

– Вы от меня ушли, приятель, – сказал рейтар, – а к этому, клянусь честью, не привык капитан Бриктайль. За вами две игры!

Он засмеялся. Гуго смотрел на него, не говоря ни слова. Вдруг, переменив тон, великан сказал ему:

– У вас прехорошенький перстень…. Можно посмотреть?

Гуго доверчиво протянул ему руку. Бриктайль схватил ее, живо сорвал перстень и, полюбовавшись немного его блеском на солнце, надел себе на палец.

– А ведь как раз впору, не правда ли? Спасибо!

Сын графа Гедеона мгновенно побледнел.

– Вы толкуете еще о вежливости, – вскричал он, – а сами-то как поступаете?

Бриктайль пожал плечами.

– Да ведь, если б я у вас попросил этот перстень, – все равно вы бы мне его отдали?

– Разумеется, нет!

– А вот потому-то я и взял его сам. Хотите получить назад, попробуйте сделать то же.

Гуго, вне себя, бросился на бандита. Но Бриктайль этого ожидал и навязывался на ссору; он с такой силой сжал его в своих длинных руках, что у Гуго кости затрещали. Обезумев от боли, он до крови укусил великана за руку.

– А! волчонок! – крикнул Бриктайль, выпустив его.

Он выхватил из ножен свою шпагу; Гуго схватил попавшуюся на земле палку и ждал его твердо. Первым же ударом Бриктайль разрубил пополам эту палку; он и не думал остановиться, как вдруг две злых собаки бросились из глубины двора с лаем и раскрытыми пастями. Бриктайль едва успел отскочить назад.

– Бери, Дракон! хватай Фебея! – кричал Агриппа появляясь вдали с мушкетами.

Бриктайль отступал, удерживая шпагой страшных псов, которые не отставая, кидались на него, как бешеные. Уже плащ, которым он обмотал себе левую руку, был в клочках, и он чувствовал у себя на ногах горячее дыханье собак, но, увидев за собой дерево, он отчаянным скачком вспрыгнул на ветку. Дракон и Фебея бегали с воем кругом дерева, поднимались на ствол передними лапами и красными глазами грозили еще солдату.

Агриппа в одну минуту побежал к ним.

– А если я вам раздроблю голову из этого мушкета, разве я буду не прав? – крикнул он Бриктайлю сердитым голосом. – Будь вы на моем месте, вы бы так и сделали!.. Но вы – мой пленник…. Я лучше подожду…. Когда-нибудь да придется ж вам сойти вниз.

Стоя на большой ветке, Бриктайль смотрел вокруг, куда бы бежать, откуда бы защищаться; ничего кругом, кроме голого ровного двора, а под деревом две собаки, не спускающие с него глаз. Вздумай он соскочить – и в ту же минуту их крепкие челюсти вопьются ему в шею.

– Гром и молния! – вскричал он.

– Попались, – возразил Агриппа. – Надо сдаваться.

– На каких условиях?

– Прежде всего – вот этот перстень, что вы украли.

– Просто шутка!.. Я с тем и взял его, чтоб отдать назад… Вот он.

Он снял с пальца перстень Гуго и бросил в шляпу Агриппе.

– Теперь – вашу шпагу и ваш кинжал.

– А если я поклянусь вам, что не пущу их в дело?

– А я буду гораздо покойней, когда шпага и кинжал не будут больше у вас в руках.

Бриктайль прикусил себе губы и, обратясь к Гуго, который смотрел на всю эту сцену, сложив руки, спросил его:

– Что вы на это скажете? я увидел герб на вашем перстне и принял вас за дворянина!

– Именно потому, что я дворянин, я и вижу, что вы не дворянского рода.

– Что ж ты принимаешь меня за незаконнорожденого, что ли, комар ты эдакий?

Гнев опять овладел им и он смерил глазом расстояние до земли и уж совсем было приготовился спрыгнуть вниз, но в эту минуту он увидел бегущих из-за стены, целой толпой, крестьян с косами, топорами и копьями, а от них он уж наверное не спасся бы, если б даже и одолел Агриппу, Гуго и обеих собак.

Проклятие вырвалось у него, и, выхватив из ножен шпагу и кинжал, он с силой швырнул их на песок.

– Теперь можете и сойти! – крикнул ему Агриппа, поднимая брошенное оружие.

Собак он взял за ошейники, и они только рычали.

В одну секунду солдат соскочил с дерева и, став прямо против Гуго, посмотрел на него молча. Его лицо, только что пылавшее диким гневом, вдруг стало бесстрастным и на нем показался какой-то отблеск благородства. Потом, подняв руку и отворотив рукав, он показал кровавую рану и сказал:

– Вот тут у меня остается такой знак на память, которого я не забуду. Клянусь вам честью дворянина, а я – дворянин, можете мне поверить – постарайтесь лучше никогда не встречаться со мной.

И выпрямившись во весь рост, с надменным видом, он прибавил:

– А теперь, прикажите меня выпустить!

– А вот там дверь! – отвечал Агриппа, указывая на угол. – Но позвольте мне проводить вас: там есть люди, которые могли бы напасть на вас, если б меня не было с вами.

Когда дверь отворилась, Бриктайль увидел, что в самом деле такая предосторожность не была лишней. Его окружило человек тридцать, готовых на него броситься, но Агриппа сделал знак рукой:

– Этот господин сознался, что был неправ… Теперь это – ягненок… Нам остается только, друзья мои, пожелать ему счастливого пути – но не мешает ему подальше обходить дубы, какие ему могут попасться на дороге: как раз на одном из них он рискует когда-нибудь повиснуть.

Взрыв смеха отвечал ему.

– А, канальи! если б только у меня была шпага! – проворчал рейтар и тотчас же принял опять невозмутимый вид, бросив на крестьян взгляд, полный презрения.

Полоумный малый, бывший все еще на службе у графа де-Монтестрюка, подвел поджарую лошадь пандура. Он сел верхом, не спеша, и поехал, высоко подняв голову, но весь зелёный от гнева и с пылающим взором.

Когда он завернул за угол стены, Агриппа положил руку на плечо графу Гуго и сказал:

– Вот вам первый враг!

VII

Гостиница Красной Лисицы

Во время прогулок молодой граф почти никогда не расставался с отысканным им в деревне мальчиком-сиротою. У бедняка не было ни родни, ни пристанища и Гуго, приютив его, нашел себе не только преданного слугу, но и друга. Звали его Коклико за красный цвет волос.

Малый был вообще очень некрасив и неуклюж: большая голова на узких плечах, длинные руки, худые ноги, все тело будто развинченное, пресмешной нос, маленькие глазки на круглом как вишня лице; но за доброту и за услужливость все забывали о его безобразии. Перед Гуго Коклико благоговел; Гуго был для него больше, чем идол, он был – великий человек.

Дружба их началась как-то раз в зимний вечер: в углу под забором маленький Гуго – ему было тогда лет десять – нашел полузамерзшего Коклико, лежащего рядом с большой связкой хворосту, слишком тяжелой для его слабых плеч. Ноги у него были голые, в разбитых деревянных башмаках, руки посинели. Сердце, у Гуго сжалось от сострадания; ни просьбами, ни убеждениями он ничего не мог добиться от бедного мальчика; взвалил его к себе на плечи, кое-как дотащил до Тестеры и положил к себе на кровать. Тепло оживило бедняжку, и как только он открыл глаза, прежде всего увидел возле себя чашку горячего супа.

– А, ну-ка, поешь, – сказал ему Гуго.

Мальчик взял, как сонный, деревянную ложку и съел суп, не говоря ни слова, но когда он понял наконец, что еще жив, глаза его наполнились слезами и, сложивши руки, он сказал:

– Как же это? на вас такое славное платье, а вы приняли участие в таком оборванце, как я!

Платье на Гуго было далеко не славное, а из толстого сукна, но на нем не было ни дыр, ни пятен, и оно показалось великолепным бесприютному мальчику.

Эти слова тронули Гуго и он понял, до какой нищеты дошел этот сиротка.

– Подожди, – сказал он ему: – ты бросишь эти лохмотья, а матушка даст тебе хорошее платье, в котором тебе будет тоже тепло.

Графиня де Монтестрюк тотчас же исполнила желание сына; Коклико одели с головы до ног. Потом она отвела Гуго в сторону и сказала ему:

– Ты спас ближнего, а теперь, дитя мое, на тебе лежит забота об его душе.

– Как это?

– Ты должен заботиться об этом несчастном, который поручен тебе Провидением, и не допускать, чтоб он бродил бесприютным и беспомощным.

– Что же мне делать?

– Подумай сам и после скажи мне, что придумаешь.

Гуго потер себе лоб и стал думать, а вечером за обедом сказал матери:

– Кажется, я нашел средство.

– Посмотрим, какое?

– Дурачок, который живет у нас из милости, не в силах справиться со всеми работами по дому: надо и дров нарубить, и воды накачать, и за припасами сходить, и в саду работать, и трех коров гонять в поле, и фрукты уложить, и хворосту принести, да мало ли еще что! Коклико примется за всё: у него доброе сердце и от работы он сторониться не станет. Таким образом он будет зарабатывать себе хлеб и не будет жить милостыней, которая еще, может статься, не привела бы его к добру. А я стану его учить читать.

– Прекрасно, дитя мое! – сказала графиня, обнимая сына: – с сегодняшнего вечера Коклико может спать у нас в доме.

Коклико, не чувствуя больше ни голода, ни холода, вообразил, что он в раю.

Когда ребенок перенес столько лишений, сколько их выпало на долю Коклико, и не умер, – значит, у него железное здоровье и он силен, как жеребенок, выросший на воле, на лугу. Коклико работал в Тестере за взрослого человека. Он также охотно пользовался и уроками, которые Гуго давал ему с большим усердием и с аккуратностью старого учителя. Но забивать себе в голову буквы и учиться читать по книге, проведя столько лет на вольном воздухе, не очень-то легко. Коклико бил себя кулаками по голове и приходил в отчаяние перед этими таинственными знаками, изображавшими звуки и понятия.

– Ничего не понимаю! – говорил он со слезами: – такой уж я болван!

Эти четыре слова засели у него в голове и он почти всегда начинал ими фразу:

– Я такой уж болван!..

А между тем, он только казался добряком и дурачком: в сущности он был хитер – как лисица, ловок – как обезьяна и проворен – как белка. Не нужно было повторять ему два раза одно и тоже. Он всё понимал с полуслова и всё замечал отлично.

Скоро он и доказал это.

Раз случилось, что Гуго, который ничего не боялся, вздумал перейти выступившую из берегов речку, чтоб достать в яме карпов; вдруг он потерял дно и хотя умел плавать как рыба, но его унесло течением, он запутался в траве и едва не утонул.

Коклико, увидев беду, бросил лодку, поплыл и вытащил из воды Гуго уже без чувств. Вблизи были мельники; они бросились на помощь и окружили Гуго, которого Коклико положил на берегу. Советы посыпались со всех сторон. Наиболее сообразительные хотели уже повесить его за ноги, головой вниз, чтоб из него вылилась вода, которой он наглотался. Коклико протестовал.

– Хорошо лекарство! и здорового-то оно убьет, а больному какая может быть от него польза? – вскричал он.

– Так что же с ним делать!

– Я такой уж болван, а вот что мне кажется… тут не в воде дело, что он проглотил… и вы сами не стали бы пить, если б вас окунуть с головой в реку – ему просто не достает воздуху. Надо, значит, чтоб он вздохнул, да чтоб он согрелся, а то он совсем холодный.

И не теряя ни минуты, Коклико унес Гуго, раздел его и положил у огня так, чтоб голова была повыше.

– А теперь, дайте-ка поскорей водки!

Его слушали, сами не зная, почему. Наливши водки на шерстяную тряпку, он принялся изо всех сил растирать утопленника. Мельники взялись тоже, кто за ногу, а кто за руку. Коклико раскрыл все окна, чтоб было побольше воздуха. Наконец, грудь Гуго поднялась, и он раскрыл глаза. Первым движеньем Коклико было броситься ему на шею.

– Вот как, – сказал он, – надо спасать утопленника; хоть я и болван, а додумался до этого сам собой.

Гуго подрастал и становился совсем уж большим. Герцог де Мирпуа, навещавший их от времени до времени в Тестере, дал ему позволение охотиться за кроликами в его лесах, и Гуго пользовался этим позволением, как хотел: то ставил силки в кустах, то сторожил кроликов с луком и стрелой… Эта охота была для него любимым отдыхом от занятий; Коклико всегда был при нем.

Раз, как-то вечером, они стояли на опушке леса и мимо их проехал верхом господин с большой свитой. Это был человек большого роста и важного вида, лет тридцати; все знали, что у него горячая голова и что он скор на руку; горд он был, как эрцгерцог, и ни перед кем не стеснялся. Звали его маркиз де Сен-Эллис; он то именно купил у жидов-барышников замок Монтестрюк, заложенный им графом Гедеоном. В самую минуту их встречи, Гуго опускал в сумку штук пять убитых им кроликов.

Маркиз остановился и крикнул, важно подбоченясь:

– А сколько тут кроликов накрадено?

– Ни одного не украдено, а поймано много, – возразил Гуго, поднимая голову.

– Я уж на что болван, а не ответил бы ни слова, – проворчал Коклико.

– Это герцог де Мирпуа позволил тебе бродяжничать по своей земле? – продолжал маркиз, между тем как Гуго закрывал сумку.

– Он самый, и я не понимаю, зачем вы мешаетесь не в свое дело?

– Э! да собачонка, кажется, лает! А после еще и кусаться станет! – сказал маркиз презрительно. – Ну, не стыдно ли пускать на свою землю такого негодяя, как ты?

– Стыдно тому, кто, сидя на лошади, оскорбляет пешего, да еще когда их десять против одного.

– Ах, ты дерзкий! – вскричал маркиз и, обратясь к одному из окружавших его людей, сказал:

– Пойди-ка, надери уши этому мальчишке!

– Вот этого-то я и боялся! – прошептал Коклико и прибавил тихо товарищу:

– Бегите же теперь скорей.

Но Гуго уперся покрепче на ногах и поджидал посланного человека; он подпустил его к себе и в ту минуту, как тот поднимал уже руку, чтоб схватить его, Гуго отскочил в сторону, подставил ему ногу и сильным ударом кулака прямо в грудь – сбросил его кувырком в ров.

– Что вы на это скажете, маркиз? – спросил он. – У мальчишки есть и зубы!

– А вот я ему их выбью! проревел маркиз в бешенстве и, выхватив пистолет из кобуры, выстрелил; но Гуго успел отскочить вовремя.

– Не попали! – вскричал он, смеясь – Вот я когда стреляю, так всегда попадаю.

И прежде, чем маркиз мог догадаться, что он хочет делать, Гуго вскочил на бугор и положил стрелу на лук:

– Берегите шапку, маркиз; я не убиваю, а только заставляю невеж мне кланяться.

Стрела просвистела и, как стрела Вильгельма Телля сняла когда-то яблоко с головы сына, так и стрела Гуго свалила на землю алую шапку с меховой опушкой, бывшую на голове у маркиза.

Маркиз испустил яростный крик и, дав шпоры коню, хотел броситься на Гуго, но этот не зевал: одним скачком он бросился в лес, который по густоте своей был недоступен лошадям. Прежде, чем маркиз взобрался на бугор, бывший между ними, Гуго уже скрылся и догнал Коклико, который бежал раньше, прихватив и сумку с кроликами. Ветер сильно раскачивал деревья и кустарник, и оба товарища исчезли, как волчата, не оставив за собой никаких следов.

Маркиз тщетно искал на опушке леса хотя бы малейшую тропинку, чтобы броситься в погоню за беглецами; ветки били его по лицу, густая листва слепила глаза, острые шипы кололи со всех сторон.

– Мы еще увидимся! – крикнул он наконец громовым голосом.

– Надеюсь! – отвечал ему голос издали, донесясь по ветру через волны качающихся веток.

Гуго и маркиз должны были, в самом деле, встретиться.

В день рожденья и именин, Гуго, с позволенья матери, собирал своих товарищей, бродил с ними по полям и потом угощал их в какой-нибудь гостинице.

В Иль-ан-Ноэ была в то время гостиница, куда собирался народ во дни ярмарки; она соперничала в славе с Золотым Карпом в Сен-Жан-ла-Контале. Гуго выбрал как раз эту самую гостиницу Красной Лисицы, чтобы погулять в ней с друзьями, и заказал хороший обед, ударив с гордостью по карману, в котором звенели деньги, положенные Агриппой. Пока ставили кастрюли на огонь и накрывали стол, он побежал по деревне собирать лучший виноград и самые спелые фрукты на шпалерах.

Между тем подъехал маркиз де Сент-Эллис с собаками и с охотниками; с ним было двое или трое друзей и все они сильна шумели. Смуглый красавец-конюший, с грустным и гордым лицом, закутанный в белый шерстяной плащ, соскочил с лошади, взяв за узду лошадь маркиза, помог ему сойти.

Войдя в гостиницу с друзьями и с конюшим, маркиз закричал, стуча ручкой хлыста по столу.

– Ну, вы там! обедать! да поскорей! А ты, Кадур, забудь законы своего пророка против вина, ступай в погреб и принеси нам по больше старых бутылок из тех, что хозяин, как хороший знаток, прячет за связками хвороста.

Араб, не отвечая ни слова, медленно вышел.

Маркиз в эту минуту увидел накрытый скатертью стол и расставленные тарелки. Девушка с голыми руками принесла суповую чашу, из которой выходил аппетитный пар.

– Чёрт возьми! – сказал маркиз, – это просто волшебство какое-то, нам и ждать было некогда.

И он храбро сел за стол и протянул стакан, чтоб ему налили пить.

Служанка немного было замялась, но, получив поцелуй в щеку и деньги в руку, ушла улыбаясь.

– А мне что за дело? – сказала она; – пусть сами разбираются, как знают!

Когда Гуго возвратился и увидел, что за его столом сидят уже другие, он очень вежливо заявил свои права.

– Идите своей дорогой, любезный! – отвечал, не глядя на него, маркиз с набитым ртом.

– Господи! маркиз! – сказал Коклико, узнавши с трепетом его голос.

Но Гуго повторил свои слова настоятельней: он заказал обед, он заплатил за него; обед принадлежит ему. Маркиз обернулся и узнал его.

– Э! – сказал он, меряя его глазами, – да это – охотник за кроликами:

– Пропали мы! – прошептал Коклико.

А маркиз, наливая свой стакан, продолжал невозмутимо:

– Ну, счастлив твой Бог, что ты являешься в такую минуту, когда я вкусно ем и не хочу сердиться! Обед очень не дурен… И за это славное вино я, так и быть, прощаю тебе обиду там, на опушке леса… Бери же себе кусок хлеба и убирайся!

Кадур вошел в эту минуту и, проходя мимо Гуго, сказал ему тихо, не смотря на него:

– Ты слабей, чем он, смолчи… молчанье – золото.

Но Гуго не хотел молчать; он начинал уже горячиться. Коклико тащил его за рукав, но он пошел прямо к столу, и, ударив рукой по скатерти, сказал:

– Все, что есть на ней, принадлежит мне; я своего не уступлю!

– Я такой уж болван, когда сила не на моей стороне, я ухожу потихоньку, – шептал Коклико. – Черномазый-то конюший – истинный мудрец!

На этот раз и маркиз разразился гневом. Он тоже ударил кулаком по столу, да так сильно, что стаканы и тарелки зазвенели, и крикнул, вставая:

– А! ты хочешь, чтоб я вспомнил старое?… Ну, хорошо же! Заплатишь ты мне разом я за то, и за это!

– Ну, теперь надо смотреть в оба! – проворчал Коклико, засучивая рукава на всякий случай.

Маркиз сделал знак двум слугам, которые бросились на Гуго; но он был сильней, чем думали, и одним ударом свалил обоих на пол.

Кадур подошел скорым шагом к маркизу и сказал:

– Не позволит ли мне господин поговорить с этим человеком? Он молод, как и я, и может быть…

Но маркиз оттолкнул его с бешенством и крикнул:

– Ты! убирайся, а не то я пришибу и тебя, неверная собака!

И обращаясь к слугам:

– Схватить его, живого или мертвого!

Охотники бросились на Гуго; Коклико и несколько товарищей кинулись к нему на помощь; слуги друзей маркиза вмешались тоже в общую свалку. Один Кадур, сжав кулаки, держался в стороне. Посредине залы, между опрокинутыми стульями, удары сыпались градом. Сидевшие за столом громко смеялись. Товарищи Гуго были и ростом меньше его, и гораздо слабей; некоторые бросились вон; другие, избитые, спрятались по углам; Коклико лежал уж без чувств на полу. Гуго должен был уступить силе и тоже упал. Все платье на нем было в клочках; его связали веревками и положили на скамье.

– А теперь – моя очередь, сказал маркиз; – такой скверный негодяй, как ты, стоит хорошего наказания… Вот тебя сейчас выпорют, как собаку.

– Меня! – крикнул Гуго и сделал отчаянное усилие разорвать давившие его веревки.

– Ничего не сделаешь, – возразил маркиз: – веревки вопьются тебе в тело прежде, чем лопнут.

И в самом деле, вокруг кистей его рук показались красные полосы, а самые руки посинели.

Между тем, с него сорвали платье и ремнем привязали ему крепко ноги и плечи к скамье, растянув его спиной кверху.

Один из охотников взял в руки длинный и гибкий ивовый прут и несколько раз свистнул им по воздуху.

– Бей! – крикнул маркиз.

Глухой стон, вырванный скорей бешенством, чем болью, раздался за первым ударом. За третьим – Гуго лишился чувств.

– Довольно! – сказал маркиз и велел развязать ремень и веревки и прыснуть ему в лицо водой, чтоб принести в чувство.

– Вот как наказывают школьников, – прибавил он.

– Маркиз, – сказал Гуго, устремив на него глаза, налитые кровью, – напрасно вы меня не убили: я отмщу вам.

– Попробуй! – отвечал маркиз с презрением и сел снова за стол.

Гуго возвращался в Тестеру, как помешанный. Жилы у него надулись, виски бились, в голове раздавался звон. Он спрашивал себя, неужели все это было с ним в самом деле: эта встреча, брань, борьба, розги?… Он весь вздрагивал и крики бешенства вырывались у него из груди. Коклико тащился кое-как, вслед за ним.

Когда Гуго прошел уже мимо последних домов деревни, он услышал за собою шаги бежавшего человека. Он обернулся и узнал араба; белый бурнус его развевался по ветру; он скоро догнал Гуго и, положив руку ему на плечо, сказал ему:

– Ты был храбр, будь теперь и терпелив. Терпенье – это червь, подтачивающий корни дуба, это капля воды, пробивающая скалу.

Он снял свою руку с плеча Гуго и бросился назад, завернувшись в широкие складки своего бурнуса.

Агриппа первый увидел Гуго и был испуган выражением отчаяния на его лице; прежде, чем он раскрыл рот, Гуго сказал ему:

– Оставь меня, я прежде хочу говорить с матушкой.

Он побежал к ней в комнату. Графиня ахнула, взглянув на него: пред ней стоял граф Гедеон, каким он бывал в минуты сильного гнева. Гуго бросился к ней и хриплым голосом, без слез, с глухим бешенством рассказал ей все, что случилось в гостинице Красной Лисицы, спор, борьбу, удары и обморок свой, заключивший порку.

Графиня де Монтестрюк страшно побледнела. Она схватила сына за руку и спросила:

– Ты отмстишь за себя?

– О! да, клянусь вам!

– Не клянись! я это вижу по твоим глазам… но – подожди!..

Это слово, напомнившее ему слово Кадура, заставило Гуго подскочить на мест.

– Ждать!.. когда там наверху есть десяток шпаг, не считая той, которая висит в головах моей кровати и покрыта пятнами крови по самую рукоятку!

– Подожди, говорю я тебе: месть – такое кушанье, которое надо есть холодным.

Графиня положила руку на голову сына, подумала с минуту и продолжала:

– У тебя течет в жилах благородная крови следовательно, ты должен мстить со шпагой в руке, это ясно. Но ты не должен пасть в этом поединке первым! Что сталось бы со мной, если б он убил тебя, этот маркиз? он взял бы у меня еще сына после замка!! нет!.. нет!.. Но если бы и ты всадил ему шпагу в грудь, и этого было бы еще мало!.. Где же было бы страданье, где ж было бы унижение?… Что ты сам перенес, надо, чтоб и он перенес это же самое и таким же точно образом.

– Но как же это сделать?

– Случай хоть и хромает, но все-таки приходит!.. Когда человек с твоим именем получает благодеяние, он воздает за него сторицей; когда он получает оскорбление, он возвращает его вчетверо!.. Несколько месяцев позднее или раньше, что-ж это значит? Карауль, ищи; своим терпеньем ты еще докажешь, что у тебя воля и долгая, и упорная… Готовься… не отдавай ничего случаю… думай только о том, как бы победить… И знаешь-ли, почему я говорю тебе с такой суровостью, сын мой? Потому, что ты носишь имя, у которого нет другого представителя и защитника, кроме тебя, и ты один отвечаешь за это имя; потому, что твой долг – передать его без пятна тем, кто родится от тебя, таким точно, каким ты получил его от своего отца, умершего со шпагой в руке, потому, что ты только еще вступаешь в жизнь и дурно бы вступил в нее, если б не отмстил тому, кто нанес тебе смертельное оскорбление… Надо, чтобы по первому же твоему удару все узнали, от какой крови ты происходишь… Да! моим голосом говорит тебе дух отца твоего… Повинуйся ему… Маркиз этот, говорят, опасный человек… надо, значит, чтобы рука твоя приучилась еще лучше владеть шпагой, надо изучить все уловки… Ищи средств, составляй план; а когда придёт час, когда ты будешь уверен, что он у тебя в руках, – тогда вскочи и порази!

Из всего страшного отчаянья, подавлявшего Гуго еще за минуту, на лице у него осталась только синеватая бледность, да сверкающая молния в глазах. Волнение улеглось в нем окончательно.

– Вы будете довольны мной, матушка, сказал он: я буду ждать и поражу.

VIII

Комедия и трагедия

Прошел день, и можно уж было подумать, что сын графа Гедеона совсем забыл о происшедшем в гостинице Красной Лисицы. Он не говорил об этом ни с кем, даже с Коклико. Когда кто-нибудь из бывших при этом делал какой-нибудь намек, Гуго делал вид, что не слышит, или разговаривал о другом. Однако он рассказал обо всем и поверил свои планы Агриппе.

– Графиня права, – сказал старик, выслушав все внимательно: – толковать о мщении – значит давать ему выдохнуться и разлететься дымом, а молчать – значит обдумывать его и давать ему укорениться… С тому же, зачем и предупреждать своего врага?… особенно, пока сила на его стороне!

Теперь еще чаще бывали они в зале, где собрано было всякого рода оружие. Коклико ходил с ними и туда и все удивлялся, к чему это они фехтуют с таким усердием; но он так уже привык подражать во всем Гуго, что и сам часто снимал шпагу со стены и тоже набивал себе руку.

Иногда Гуго требовал, чтоб он становился рядом с Агриппой и чтоб они бились вдвоем против него одного. Удваивая внимательность, Гуго успевал иногда сладить с ними, благодаря своей ловкости и проворству.

– Браво! – кричал Агриппа в восторге.

– Ах! – отвечал Гуго с оттенком неудовольствия, – все еще это не то, что Бриктайль!

– Да нет же! совсем нет! – возражал Коклико, которому и в ум не могло прийти, чтоб Гуго уступал кому бы то ни было в свете, даже самому богу Марсу.

Прошло года полтора со времени происшествия в гостинице Красной Лисицы, когда Гуго, не пропускавший ни одного случая узнавать потихоньку о привычках и образе жизни маркиза де Сент-Эллиса, созвал к себе всех, кто был с ним тогда в Иль-ан-Ноэ, и сказал им:

– Друзья мои, вы не забыли, что случилось с нами в Красной Лисице, когда мы встретили маркиза де Сент-Эллиса?

– Разумеется, нет, – вскричали все разом.

– Хорошо! я вспоминаю об этом каждый день и каждый час, и теперь говорю с вами для того именно, чтоб узнать, хотите ли и вы вспомнить вместе со мною? Ты, Жаклен, что думаешь?

Жаклен отделился от прочих и, подойдя ближе, отвечал:

– А я не говорил никогда от этом с вами потому только, что вы сами, казалось, об этом не думали… Мне же эта история приходит на ум беспрестанно… Она лежит у меня камнем на сердце. Подумайте только! я хромал после этого целых шесть недель!

– Значит, если б вам предложили отплатить маркизу око за око, зуб за зуб, вы согласились бы?

Раздался один крик:

– Все! все!

– И предоставите вы мне всем распоряжаться, мне, больше всех потерпевшему от наглости и злобы проклятого маркиза?

– Да! да!

– И поклянетесь вы повиноваться мне во всем, как солдаты своему командиру?

– Клянемся!

– И идти за мной всюду, куда я поведу вас?

– Всюду!

– Хорошо! надейтесь же на меня, как я на вас надеюсь!

Как только он это произнес, перед ними появился на дорожке бродячий фигляр с медведем на цепи. Трудно было решить, кто больше жалок, человек – или медведь: первый был оборванный, плащ на нем был весь в лохмотьях, на голове какие-то остатки шапки; на втором облезла вся шерсть и ребра торчали наружу.

Бедняга, увидев толпу молодых людей, потянул медведя за, цепь и, подняв палку, заставил его прыгать. Медведь плясал неохотно; сам хозяин тоже был невесел. На спине у него болтался пустой мешок. По впалым щекам было видно, что он не каждое утро завтракает и не каждый вечер ужинает. У Коклико сердце сжалось при виде этого несчастного и, взяв в руки шляпу, он вздумал собрать милостыню между товарищами.

– Подайте этому бедняку и его товарищу, – говорил он.

Каждый достал из кармана, что мог, кто медный грош, а кто кусок хлеба. Когда шляпа была полна, Коклико высыпал собранное в мешок фигляра. После всех Коклико подошел к Гуго, который бросил в шляпу серебряный экю. Никогда бедняге и не грезилось такого праздника. Прежде всего, поблагодаривши всех, он разнуздал медведя и отдал ему половину отложенного в сторону большого куска хлеба, к которому он прибавил два или три яблока.

– Вот и видно добрую душу! – сказал Коклико.

Медведь присел на задние лапы и, взяв в передние кусок хлеба и придерживая ими яблоки, принялся преисправно есть, тихо и без шума. Маленькие глаза его сияли удовольствием.

– О! подойдите смело, – сказал фигляр, заметив, что все общество держалось подальше с тех пор, как он расстегнул пряжку намордника; – он парень не злой и ничего вам не сделает.

Кое-кто подошел, а Коклико, желая доказать свою храбрость, погладил рукой по шерсти; медведь не зарычал, а посмотрел на него, как будто говоря: «Я узнаю тебя: ты собирал для нас подаяние!»

– Не бойтесь, – продолжал фигляр, садясь рядом с медведем, – Виктор и я – Виктором зовут моего товарища – мы народ честный и совершенно к вашим услугам; мы умеем быть благодарными, и если вам случится нужда в нас когда-нибудь, вы нас всегда найдете.

– А кто знает! – сказал Коклико.

Два дня спустя, Гуго, еще обдумав свой план, опять собрал своих товарищей.

– Маркиз приезжал к нам, – сказал он; мы должны отдать ему визит. Он съел наш обед в Красной Лисице – хотите-ли, съедим и мы его ужин в его замке Сен-Сави?

– Хотим! хотим! – крикнули все, в восторге от одной мысли съесть ужин маркиза.

– Итак, завтра утром будьте готовы на рассвете и идите за мной!

Назавтра все сошлись на сборное место; все были выбраны из числа самых решительных. Гуго сделал им смотр и предупредил их, что игра будет серьезная и может кончиться смертью.

– Итак, если кто-нибудь из вас не хочет идти до конца, еще время есть, пусть выйдет из рядов и уйдет домой… Я сердиться не буду…

Никто не тронулся.

Уверившись, что ни один из них не убежит, Гуго повел их прямо в заброшенный старый домишко, показал в углу, под соломой, целый ворох разных потешных костюмов и велел переодеться. Каждый надел, что попалось под руку. Нарядившись в платья, в чепчики, в кофты, в плащи всяких фасонов и цветов, молодеже походила на труппу фигляров или цыган-гадальщиков.

Молодые люди хохотали, глядя друг на друга. Между этими нарядами ярмарочных комедиантов было столько париков и фальшивых бород, что, напялив их, все они были неузнаваемы.

– А теперь, – сказал Гуго, – поищите в другом углу и спрячьте под платье оружие, что там приготовлено.

Здесь за разобранными бочками было спрятано столько кинжалов и пистолетов, что каждый мог выбрать себе всё, что ему нравилось.

Это еще было не все. Тут же нашлось множество разных музыкальных инструментов, которых достало бы на все кошачьи музыки в провинции.

– Разберите себе трубы и барабаны, – сказал Гуго, – тут особенного искусства не требуется…. Вы сами увидите, что эти вещи нам тоже пригодятся.

Инструменты разобраны были со смехом и прицеплены рядом с оружием.

Как только все это было покончено, Гуго приказал:

– А теперь, нам пора и в путь!

Замок, в котором жил в это время маркиз, находился в глухом месте, в окрестностях Сен-Сави, и потому назывался тем же именем. Толпа весело повалила в ту сторону. На дороге не без удивления они встретили фигляра с медведем, которые как будто поджидали их за углом забора.

– А, Виктор! – сказал кто-то…

Компания еще больше удивилась, увидев, что медведь с хозяином двинулись вслед за ними и тем же самым шагом, как и они.

– Ну, это мне пришло в голову, – сказал Коклико со скромным видом.

– Тебе? такому болвану!

– Мне, такому болвану! Это-то именно мне и удивительно.

И развеселившийся Коклико повесил бубен на шею Виктору.

– Он участвует в экспедиции, – сказал он; – надо, чтоб он участвовал и в оркестре.

Дойдя до ворот замка, по приказанию начальника, толпа остановилась и, выстроившись в ряд, принялась бить в барабан, трубить в трубы и в дудки, играть на мандолинах и лютнях, и притом с таким усердием и силой, что все слуги высыпали к окошкам.

Увидевши музыкантов, все население кухни, передней и конюшни испустило крик восторга и не устояло против искушения посмотреть поближе на эти странные вещи. Все бросились бегом на лестницы и к дверям, и в одну минуту были на дворе.

Гуго ожидал их невозмутимо, с огромной меховой шапкой на голове и в пестром плаще, совершенным царём-волхвом. Подле него Коклико, тоже в пресмешном костюме, бил в барабан.

Как только высыпала толпа слуг из замка, Гуго подал сигнал деревянным золоченым скипетром. Оркестр прибавил жару, а медведь, ободренный этим адским шумом, принялся плясать. выделывая с ловкостью и быстротой самые лучшие свои штуки.

Как только все развеселились, Гуго, увидев дворецкого, которого нельзя было не узнать по золотой цепи на шее и по важному и величественному виду, пошел к нему и, поклонившись самым почтительным образом, предложил сыграть комедию. Он хочет, прибавил он, показать свое искусство ему первому, и если человек с таким образованным вкусом будет доволен их игрой, то заплатит за труды, сколько сам захочет, a теперь пусть велит подать несколько кружек вина актерам, которые так счастливы будут повеселить его милость.

Польщенный этой речью, дворецкий улыбнулся, самым величественным шагом пошел впереди труппы и ввел ее в замок; медведь шел опять вслед, с бубнами в лапе.

Веселая компания очутилась в длинной галерее, из которой винтовая лестница вела на внутренний дворик, обнесенный со всех сторон высокой голой стеной. На стоявших в этой галерее столах скоро появились жбаны и кружки и вокруг них столпилась вся прислуга маркиза. Рядом, через большие стеклянные двери виднелся в соседней комнате накрытый стол с дорогой посудой.

– Это столовая самого маркиза, – сказал дворецкий, снимая шляпу; – если мне понравится ваше представление, я доложу его милости: и он сам пожалует вас посмотреть и послушать.

– Какая честь! – вскричал Гуго, кланяясь почтительно.

У молодежи были в свежей памяти разные фарсы, виденные ими в Оше на ярмарке, и скоро устроился спектакль на славу, в котором они вставляли в готовую рамку всё, что только им на ум приходило. Для медведя и для его хозяина тоже нашлись роли. Развеселившись, один из конюхов налил себе стакан, охотник сделал то же, а за ними и прочие все принялись усердно попивать. Скоро повар с двумя поварятами принес огромные куски холодного мяса и попотчивал комедиантов ими.

– Кушайте сами прежде, – отвечал вежливо Гуго.

Прислуге такая вежливость очень понравилась; она принялась есть, а шутки шли своим порядком. Все кричали и хохотали до упаду. Коклико, набеливший свое красное лицо мукой, старался изо всех сил и вызывал самые громкие аплодисменты расходившейся публики, Медведю тоже доставалось их немало.

Ободренный таким успехом и видя, что публика порядочно нагрузилась, Коклико крикнул:

– Все это сущие пустяки! а вот, чтобы вы сказали, если бы увидели страшный скачок медведя при дворе китайского императора? Вот это так истинно чудо! славный вышел бы финал!

– Страшный скачок! – закричали со всех сторон. – Давайте страшный скачок!

Коклико раскланялся и провозгласил:

– Хозяин мой, знаменитый и великолепный дон-Гузман Патрицио и Гомез Фуэрас Овиедо, от души желает потешить честную компанию; но в этой зале слишком низко!

– Как слишком низко? – крикнул дворецкий, обидевшись.

– Да, ваша милость, так точно, и вот сам китайский император – Коклико указал своим скипетром на медвежьего хозяина, который поклонился – сам китайский император вам скажет, что медведь здесь разобьет себе голову об потолок…. У него такая удивительная легкость, что он легко достает, когда скачет, до облаков, а раз как-то чуть не зацепился за рог месяца!.. Страшный скачок надо делать в чистом поле или на дворе… вот тут бы, например, отлично было!

– Во двор! во двор! – крикнули все в один голос.

И все бросились на лестницу и побежали вниз с шумом и смехом, толкая друг друга.

– Не зевай… смотри за Виктором, – шепнул Коклико фигляру, а тот кивнул только в ответ.

Актеры вышли из галереи вслед за прислугой, которая уже рассыпалась по двору; вдруг показался и медведь без намордника; раздались крики и публика кинулась толпой к противоположной стене.

– Теперь смотрите, господа и дамы, начинается! – крикнул фигляр.

Воцарилось мертвое молчание, все головы вытянулись вперед, чтоб лучше видеть, а фигляр взял медведя осторожно за ухо и привязал на веревке к кольцу, вделанному в стене, у самой двери.

Кончив это, он слегка кольнул его в плечо. Виктор встал на задние лапы, зарычал и показал свои острые зубы. Прислуга у стены подалась еще навал.

– Посмотри-ка хорошенько на этих добрых людей, там вот перед тобой, – сказал фигляр; – как только кто-нибудь из них вздумает двинуться с места, – ты, верно, друг Виктор, не прочь покушать: можешь хватать и кушать себе на здоровье.

Виктор зарычал еще злей, а публика задрожала от ужаса.

Тогда фигляр выпрямился во весь рост и, оставляя медведя, важно усевшегося на задних лапах прямо перед дверью, сказал своим товарищам, смотревшим из окон:

– Теперь, господа, можете пировать, сколько хотите; никто не пройдет в эту дверь без позволения Виктора, а он, ручаюсь вам, никому этого позволения не даст.

– За стол! – крикнул Гуго.

Товарищи его тоже не дремали: они успели все очистить в буфете и на кухне. Стол, накрытый для маркиза де Сент-Эллиса, буквально гнулся под множеством наложенных верхом блюд. За них принялись со всех сторон и шум поднялся страшный.

То, чего желал и ожидал Гуго, случилось: маркиз, разбуженный шумом и целый час уже напрасно звавший кого-нибудь, решился наконец сам посмотреть, что это за шум потрясает своды его замка. Догадываясь, что происходит что-то необыкновенное, он наскоро оделся, прицепил шпагу и пошел из своей комнаты в залу, откуда раздавался этот адский гвалт.

Отворив дверь, он остановился на пороге, онемев от удивления и от гнева.

За спиной у него кто-то подкрался, как кошка, и улыбнулся, увидев Гуго. Это был араб, бывший с маркизом в Красной Лисице, тот самый, который один из всех тогда взглянул на Гуго и заговорил с ним дружелюбно. На нем был тот же белый шерстяной бурнус, а в складках пояса блестел широкий кинжал.

Гуго встал и, кланяясь маркизу, сказал:

– Вы обедали в Иль-ан-Ноэ, а мы вот ужинаем в Сен-Сави! – И, сорвав с себя парик и длинную бороду. он прибавил, с полным стаканом в руке:

– За ваше здоровье, маркиз!

Маркиз узнал его и испустил крик бешенства. Он обвел глазами всю комнату, удивляясь, что никого не видно.

– Кадур! – крикнул он, – раствори все двери и звони во все колокола!.. зови Ландри, зови Доминика, зови Бертрана и Жюстина, Гузмана и Ларидена! зови всех этих каналий… и если через пять минут они здесь не соберутся все, я им всем распорю брюхо!

Кадур, продолжавший смотреть на Гуго, не двинулся с места.

– Вы ищете ваших людей, маркиз, – сказал Коклико, кланяясь низко; – не угодно ли вашей милости взглянуть в окошко: вы сами изволите убедиться, что никто не идет к вам на помощь потому только, что не может двинуться с места. И Доминик, и Ландри хотели бы кинуться к вам, так же точно, как и Бертран с Жюстином, да…. извольте сами взглянуть, что там такое.

Маркиз бросился к галерее и увидел на дворе с одной стороны медведя, а с другой – всю свою прислугу. Как только кто-нибудь делал шаг вперед, медведь вставал на задние лапы и показывал зубы и когти. Никто не смел двинуться с места.

– Это мне пришла такая славная мысль, – пояснил Коклико. – Глупый зверь один держит на почтительном расстоянии целый гарнизон, – не слишком-то лестно для рода человеческого!

В эту минуту поднялась портьера в конце галереи и показалась дама в великолепном бархатном платье, вышитом золотом; она подошла с надменным видом; все глаза обратились к ней. За ней шла служанка с улыбкой на устах и во взгляде.

У дамы были чудные глаза, чёрные, полные огня; шла она, как настоящая королева. Она обвела всё вокруг спокойным и гордым взором, как будто уверенная, что не может встретить ничего иного, кроме почтения и поклонения. И действительно, этот решительный вид и ослепительная красота её мигом остановили шум и крики; наступило мёртвое молчание.

Дойдя до середины залы, она развернула белой ручкой веер из перьев, привешенный на золотой цепочке, и спросила:

– Что это значит? что это за шум?

– Это – мерзавец, которого я уже раз проучил и теперь еще не так проучу за его неслыханную дерзость! – вскричал маркиз в бешенстве.

Гуго встал, отодвинул стул, на котором сидел за столом, снял шляпу и, подойдя, сказал:

– Маркиз преувеличивает: в первый раз он схватил меня предательски…. А теперь, вы сами тотчас увидите, на этот раз он будет наказан.

Дама безмолвно оглядела Гуго и спросила с улыбкой:

– А как вас зовут?

– Вы сейчас узнаете – а вы кто, позвольте спросить?

– Я – принцесса Леонора Мамиани.

– А! вы итальянка; значит, вы еще лучше поймете все, что здесь сейчас произойдет, – и, обращаясь к маркизу, он продолжал так же хладнокровно. – Маркиз, из ваших слов я ясно вижу, что вы не забыли, как варварски вы поступили со мной в гостинице Красной Лисицы – всякому своя очередь!

Маркиз схватился было за рукоятку своей шпаги; по прежде, чем он успел ее вынуть, двадцать рук схватили его и отняли всякую возможность защищаться.

– Кадур! ко мне! – крикнул он в отчаянии.

Но Кадур еще раз покачал молчаливо головой.

В одно мгновенье с маркиза сняли верхнее платье и, как он ни бился, привязали его на деревянной скамье, оголив ему спину. Он позеленел от бешенства.

– Год тому назад, я, так же точно как теперь маркиз де Сент-Эллис, был растянут на скамье и связан, – объяснил Гуго принцессе; – как и он, я был бледен; как и он, я звал на помощь! Я просил, я умолял – ничто его не тронуло: ни моя молодость, ни то, что я был совершенно прав! Я тогда еще сказал ему: «Лучше убейте меня! а не то я отмщу вам!» Он мне ответил: «попробуй!» Вот я и попробовал, и мщу теперь за себя!

– Понимаю, – сказала принцесса.

Между тем маркиз отчаянно бился, пытаясь освободиться от веревок; но никакие усилия ему не помогали. Он испустил хриплый крик.

– Вы тогда подали сигнал против меня, маркиз; теперь я подам против вас.

Принцесса подошла к Гуго и сказала:

– Я провела ночь под его крышей; неужели вы не дадите женщине права просить за своего хозяина?

– Все права за вами, без сомненья; но я – обязан выполнить долг…. защитить честь опозоренного имени!

– Вот еще эта деревенщина толкует о своем имени! – прохрипел маркиз.

Гуго вынул из-под платья спрятанную шпагу и, подняв руку, сказал:

– Бери свой хлыст, Жаклен!

Жаклен засучил рукава и схватил хлыст.

– Хочешь сто пистолей? – крикнул маркиз.

– Нет!

– Хочешь пятьсот, тысячу, десять тысяч?…

– Ничего! удар за удар. Отсчитай ему ровно двенадцать, Жаклен.

Холодный пот лил с лица маркиза.

– Поднимай руку! – крикнул сын графа Гедеона. – Смотри, Жаклен, я начинаю…. готов ты?

– Готов!

– Ну, так бей, да посильней!.. Раз!

Но в ту самую минуту, как хлыст свистнул в воздухе и уж опускался на голые плечи маркиза, Гуго взмахнул шпагой и разрубил хлыст пополам над самыми плечами.

Ропот негодования раздался между молодыми людьми.

– Стой! – крикнул Гуго сильным голосом.

Все замолчали.

– Теперь, развяжите его.

Товарищи Гуго замялись.

– Клялись вы мне, да или нет, слушаться меня во всем? и разве дело до сих пор шло дурно? Повинуйтесь же!

Веревки упали одна за другой. Маркиз вскочил на ноги.

– Шпагу мне! – крикнул он.

– Вам шпагу? а зачем это?

– Чтоб убить тебя!

Гуго холодно поклонился.

– А! так вы согласны драться с такой деревенщиной, как я? И вы правы, маркиз, потому что моя кровь стоит вашей.

И между тем как Коклико, по знаку Гуго, взял шпагу маркиза и подал ему, Гуго продолжал:

– Вы сейчас спрашивали, как меня зовут, принцесса. Не угодно ли вам прочесть эту бумагу, и прочесть громко? Не мешает, чтоб маркиз знал, кто я такой, прежде чем мы скрестим наши шпаги.

Взглянув с любопытством на того, кто так почтительно опять склонялся перед ней, принцесса Леонора посмотрела на бумагу, вынутую молодым человеком из кармана. Лицо её осветилось радостью.

– Ах! я знаю, что судьба создала вас дворянином! – сказала она. Она женщина и не могла ошибиться!

И звонким голосом она прочитала следующее:

«Вы видите перед собой моего сына, Гуго-Поля де-Монтестрюка, графа де-Шаржполь, в чем подписью моей свидетельствую.

Луиза де-Монстестрюк,

Графиня де Шаржполь».

– А теперь становитесь, становитесь, же скорей!.. маркиз, у вас ваше имение, а у меня имя…

– Чорт возьми! я хочу еще и твоей крови!

Маркиз стал в позицию, но Гуго остановил его знаком и, обратясь к своим товарищам, сказал им повелительным голосом.

– Бой как следует! и никто не смей тронуться с места хотя бы я упал – ни ты, Коклико, ни ты, Жаклен!

– Хорошо! – сказала принцесса.

Кадур подошел поближе и, скрестив руки под бурнусом, огненным взором смотрел на Гуго.

– А тебя, подлый раб, я сейчас велю запороть до смерти! – крикнул маркиз.

Но Гуго выпрямился:

– Теперь – раздайтесь!

В ту же минуту послышался звон оружия. Обе шпаги встретились и столкнулись. У Гуго была в руке та самая, которой отец его, граф Гедеон, убил барона де-Саккаро. На клинке были еще видны пятна крови.

Оба клинка, казалось, дышали страшной жизнью: они искали друг друга, избегали и встречались с отрывистым и звонким ударом.

Маркиз надеялся сначала легко сладить с молодым графом, но скоро понял, что перед ним противник нешуточный, и стал сам гораздо внимательней. Но как ни быстро он действовал шпагой, конец во всякий раз встречал другую, уже отведавшую человеческой крови. Гуго хладнокровно, совершенно владея собой, как было когда-то перед Бриктайлем, щупал своего противника. С быстротой молнии, в одну секунду он обвил клинок маркиза и обезоружил его.

Коклико поднял шпагу и подал ее маркизу.

– Продолжайте, маркиз; это ничего! – сказал Гуго.

Маркиз явственно расслышал шепот и подавленный смех зрителей и кинулся с яростью на противника.

– Вы открываетесь, маркиз, берегитесь! – продолжал Гуго.

И в другой раз, обвив его шпагу с неодолимой силой, он отбросил ее в самый угол залы.

Маркиз бросился за ней, как волк, но Коклико уже опередил его и опять подал ему шпагу, держа, ее рукояткой вперед.

Бой возобновился жестокий, упорный, молчаливый. Глаза маркиза горели, как уголья; зубы были стиснуты за бледными губами. Вдруг, и в третий уже раз, шпага его полетела прочь из рук.

– Браво! – крикнула принцесса, поддаваясь невольно удивлению при виде изящной ловкости и невозмутимого хладнокровия молодого графа.

В отчаянии, совсем обезумев, маркиз схватил себя обеими руками за голову.

– Ах, убейте меня! – вскричал он. – Да убейте ж меня наконец!

– Хорошо! Теперь будет уже и кровь! – Отвечал Гуго; между тем как Коклико подавал опять с улыбкой шпагу маркизу.

Кадур все смотрел невозмутимо.

Гуго собрался с силами и, не ожидая уже нападения противника, как только скрестились клинки, кинулся как пуля и первым же ударом проколол насквозь руку маркиза.

Маркиз хотел поднять на последний бой повисшую бессильно руку; она упала безжизненно и пальцы выпустили шпагу.

Гуго схватил ее и, вложив сам в ножны, висевшие на поясе маркиза, который смотрел на него, ничего не понимая, сказал ему:

– Маркиз, носите эту шпагу на службе его величеству королю.

Коклико бросился к окну и крикнул фигляру:

– Эй, приятель! прибери-ка медведя, и освободи гарнизон!

Принцесса подошла к Гуго, бледная, взволнованная, и сказала:

– Граф, я считаю себя счастливой, что встретилась с вами и надеюсь еще встретиться. Ваше место – вовсе не здесь в глуши, а при дворе… вы пойдёте там хорошо… Принцесса Мамиани вам в этом ручается.

Между тем, страшная борьба происходила в душе маркиза. Гнев еще бушевал в ней, мщение еще кипело. Побежден он; и у себя дома, ребенком, у которого едва пробиваются усы! Он то бледнел, то краснел и бросал во все стороны яростные взгляды. Но, с другой стороны, не простой, не обыкновенный же человек и стоял перед ним! Он сам не знал – будь он на его месте, поступил ли бы он так же? А Гуго, казалось, совсем забыл об нем. Вложив шпагу в ножны, он собирал своих товарищей и строил их, чтоб уходить из замка. Наконец, в этой: борьбе добра и зла в душе маркиза добро победило и он сказал, подходя к Гуго:

– Граф де Монтестрюк, у вас сердце дворянина, как и имя дворянина… Обнимемся.

– Вот это благородно!.. – вскричала принцесса, наблюдавшая: все время за маркизом. – Поклянитесь мне оба, что искренняя дружба будет отныне оказываться друг с другом на веки.

– Ах! за себя клянусь вам! – вскричал маркиз с удивлением. – Эта дружба будет такая же глубокая и такая же вечная, как и мое удивление перед вами, прекрасная принцесса!

Она улыбнулась, краснея, а Гуго и маркиз братски обнялись. Дворецкий, прибежавший наконец с людьми маркиза, и не понимая еще, что случилось тут без него, поднял руки к небу при виде этих неожиданных объятий. Маркиз рассмеялся и вскричал:

– Чёрт возьми! старик Самуил, еще и чего увидишь теперь! Узнай прежде всего, что этот молодой человек, протянувший мне руку, – друг мой, лучший из друзей, и я требую, чтобы он был полным хозяином в Сен-Сави, как он хозяин у себя в Тестере: лошади, экипажи, люди – все здесь принадлежит ему!.. И, клянуся чортом, мне бы очень теперь хотелось, чтоб он пожелал чего-нибудь такого, чем я особенно дорожу, чтоб я мог тотчас же отдать ему и доказать этим, как высоко я ценю его дружбу!

В эту минуту взор его упал на араба, который все еще стоял в стороне, неподвижный и молчаливый. Вдруг лицо маркиза изменилось и он вскричал:

– А! а ты, неверный, изменяешь своему господину! ну, пришла теперь и твоя очередь!.. Плетей, Самуил, плетей!.. пусть четверо схватят этого чернокожего разбойника и забьют его до смерти!..

Самуил с четырьмя слугами уже протянул было руку к арабу, когда Гуго вмешался:

– Вы сейчас сказали, маркиз, что охотно пожертвуете всем, чтоб доказать мне вашу дружбу?

– Сказал и еще раз повторяю… говори… чего ты хочешь?…

Гуго показал пальцем на араба:

– Кто этот человек, которого зовут Кадуром?

– Дикий, проклятый невольник, взятый у африканских корсаров … Мне подарил его двоюродный брат, кавалер Мальтийского ордена.

– Отдай его мне!

– Бери. Когда Сент-Эллис что-нибудь обещал, он всегда держит слово.

Гуго подошел к Кадуру и, положив ему руку на плечо, сказал:

– Ты свободен.

– Сегодня меньше, чем вчера, – отвечал араб.

И, взяв в свою очередь руку графа де Монтестрюка и положив ее себе на голову, он продолжал цветистым языком Востока:

– Ты обвил мое сердце цепью крепче железной… я не в силах разорвать ее… От Самого Бога она получила имя – благодарности… Куда ты ни пойдешь, и я пойду, и так буду всегда ходить в тени твоей.

– Когда так, то пойдем же со мной! – отвечал Гуго.

IX

Безумный шаг из любви

Слух об этом приключении распространился в окрестностях и сильно поднял репутацию сына мадам Луизы, как называли там вдову графа де Монтестрюк. Одни удивлялись его ловкости, другие хвалили его храбрость; все отдавали справедливость его великодушию.

– Он так легко мог бы убить дерзкого маркиза, – говорили те, у кого нрав был мстительный.

Победитель маркиза де Сент-Эллиса сделался чуть не героем, а то обстоятельство, что молодой хозяин Тестеры был сыном графа Гедеона, придавало ему еще больше важности. Хорошенькие женщины начинали строить ему глазки.

Встреча с принцессой Мамиани представлялась ему каким-то видением. Её красота, великолепный наряд, величественный вид – напоминали ему принцесс из рыцарских романов, созданных феями на счастье королевских сыновей. Ему снились её светлый образ и бархатное, вышитое золотом платье.

Как счастлив маркиз де Сент-Эллис, что она живет у него в замке Сен-Сави!

Как-то раз утром, несколько дней спустя после своего приключения, гуляя по полям, Гуго увидел на дороге, верхом на отличном коне прекрасную принцессу, которая с такой благосклонной улыбкой говорила ему о дворе и ожидающих его там успехах.

Она сидела гордо на соловом иноходце, затянутая в парчовое платье; на серой шляпе были приколоты красные перья. На устах играла улыбка, лицо румянилось от легкого ветерка, ласкавшего её черные кудри. Гуго перескочил на самый края дороги и стал пристально смотреть. Она его заметила.

Проезжая мимо него шагом, она оторвала перо со шляпы и, бросив его прямо в лицо молодому человеку с кокетливым жестом, сказала:

– До свиданья, граф!

И, дав поводья горячему коню, принцесса Леонора поскакала дальше.

Смущенный Гуго, с красным пером в руке, еще следил за нею глазами, как вдруг на дороге показалось облако пыли и он узнал маркиза, скачущего во весь карьер вслед за принцессой.

– Куда она; туда и я! – крикнул он ему на скаку и исчез в золотой пыли.

«Счастливец маркиз!» – подумал Гуго, прикованный бедностью к месту своего рожденья.

Куда это ехала она, прекрасная, молодая, блестящая, свободная принцесса, вдруг показавшаяся как метеор на небе его жизни? В Париж, должно быть, в Компьен, в Фонтенебло, где составлялся двор короля на заре его царствования… Она сказала ему: до свиданья, и каким тоном, с какой увлекательной улыбкой! Целый мир мыслей пробуждался в нем. Там, в самом конце дороги, по которой она поскакала, там – жизнь; а здесь напротив не говорило ли ему все о падении его дома?

Сын графа Гедеона прицепил красное перо к своей шапке и пошел в самую глубь полей. Это кокетливое перо, обладая как будто даром волшебства, поднимало в молодой голове его целую бурю мыслей, проносивших мимо него видения празднеств, замков, сражений, балконов, кавалькад, и повсюду горели как уголья зеленые глаза принцессы. При свете этих глаз, он вглядывался в таинственную даль, полную чудес и очарования. Своим жестом, своим призывом не указывала ли она ему пути туда?

Гуго вернулся задумчивый в Тестеру, где графиня прижала его к сердцу в самый день победы над маркизом. Удивляясь его молчанью, тогда как все вокруг рассыпались в похвалах ему, она спросила старого Агриппу, которого не раз заставала в длинных разговорах с воспитанником. Он владел его полным доверием, – значит, должен был знать, что с ним происходит. Верный оруженосец улыбнулся.

– Это молодость машет крылом, – сказал он.

– Как! – вскричала графиня, вздрогнув, – ты полагаешь, что Гуго уже думает меня покинуть?

– Графу уж двадцать лет… а у орлят рано растут перья. Графу Гедеону было именно столько же, когда он уехал из дому на добром боевом коне. Притом же ваш сын встретился с прекрасной, как день, принцессой, и глаза его смотрят теперь гораздо дальше.

– Да, да, – прошептала графиня со вздохом, – та же самая кровь, которая жгла сердце отца, кипит и в жилах сына!.. Да будет воля Господня! – И гордо подняв, голову, удерживая слезы, она продолжала: – Чтобы ни случилось, совесть ни в чем не будет упрекать меня: из ребенка, оставленного мне графом Гедеоном, я сделала человека… мой долг исполнен.

Немного спустя, раз как-то Гуго, бодро приближавшийся к совершеннолетию, встретил под горой, на которой построен город Ош, красивую девушку; она придерживала обеими руками полы длинного плаща, в который был закутан её тонкий стан, и смотрела испуганными глазами на лужи грязной воды и на глубокие рытвины дороги, по которой ей нужно было идти: ночью прошёл сильный дождь и превратил эту дорогу в настоящее болото. Хорошенькая девушка сердилась и стучала щегольски обутой ножкой по камню, на котором она держалась как птичка.

Привлеченный её красивым личиком, Гуго подошел к ней и, желая помочь, спросил:

– Что это с вами? вы, кажется, в большом затруднении?

Девушка обратила на него блестящие и веселые карие глаза и, сделав гримасу, как дитя, которому не дают конфетки, отвечала:

– Да, и есть отчего!.. Меня ждут в той стороне, там будут танцевать… Я нарядилась в новенькое платье, а тут такая дрянная дорога… ямы, да грязь на каждом шагу! Ну, как же мне пройти?… Не знаешь, куда и ногу поставить. Просто, хоть плачь!

– Ну плакать тут еще нечего… вот сами увидите.

И прежде, чем хорошенькая девушка догадалась, что он хочет сделать, Гуго подхватил ее на руки и медленно зашагал через лужи.

– Но послушайте, что же это вы делаете? – вскричала она, стараясь освободиться, – с которых это пор носят людей таким образом?

Гуго забавлялся шуткой, остановился посреди дороги и весело, взглянув на хорошенькое личико, красневшее рядом с его лицом, спросил:

– Прикажете опустить вас здесь?

– Как можно! подумайте сами!

– Значит, вы сами видите, что вам надо тихонько оставаться у меня на руках и довериться моему усердию.

– Тихонько! тихонько! вы думаете, может быть, что мне так удобно? – продолжала она, оправляя руками складки своего измятого плаща. – Хоть бы уж вы не теряли по-пустому времени на разговоры.

– А вы хотите, чтоб я шел поскорей? Извольте. Но если мы упадем, то вы будете сами виноваты.

Он нарочно споткнулся, она слабо вскрикнула и уже больше не двигалась.

– Вот вы стали умницей… и я тоже стану осторожней. Ведь я хлопочу для вас же, чтобы не вышло беды с этими вот хорошенькими ножками.

Гуго прижал к себе немножко сильней незнакомку и лукаво доставил себе удовольствие пройти через дорогу, не слишком спеша. Перейдя на другую сторону, он осторожно опустил девушку на сухое место, где уже был мелкий песок. – Вот и все, сказал он, кланяясь.

Хорошенькая девочка была совсем красная и невольно рассмеялась.

– Однако, вы – порядочный оригинал!.. Схватили меня попросту, даже и не зная, кто я такая!

– Это был лучший способ познакомиться, а теперь, так как мы уже знакомы, можно и еще раз повторить то же самое.

– Кого же я должна благодарить?

– Гуго де Монтестрюка.

– Как! это вы – граф де Шаржполь? тот самый, что наделал столько хлопот маркизу де Сент-Эллису в его замке Сен-Сави?

– Тот самый.

– Поздравляю, граф!.. Теперь уже я не удивляюсь больше, что у вас такая легкая и такая сильная рука!

Она смотрела на него ласково, качая головой, как птичка.

– Я вам сказал, кто я; могу теперь узнать и ваше имя? – спросил Гуго.

– О! у меня имя совсем не знатное, а самое скромное – меня зовут Брискетта.

– Прехорошенькое имя… А нельзя ли будет поскорей опять встретиться с владетельницей этого имени?

– Вот уже и любопытство! Ну, что же? Поищите сами, и если уже очень захочется найти, так и найдете: девушка в Оше ведь не то, что зяблик в лесу.

За тем она низко присела и ушла, переступая на кончики пальцев, как куропатка в борозде на поле. Сделав шагов тридцать, уверенная, что он еще следит за ней глазами, она обернулась, улыбнулась и кивнула головкой.

Разумеется, у Брискетты не было ни величественного стана, ни важного вида принцессы Леоноры, ни сверкающих глаз её, ни белых длинных рук: никто бы и не принял ее за королеву; но её свежие губы алели как вишни, длинные загнутые ресницы оттеняли темной бахромой веселые глаза; вся маленькая фигурка её дышала грацией, а стройная ножка кокетливо несла эту фигурку. Эти ножки, касавшиеся до Гуго, пока он нес ее на руках, не выходили у него из головы. Щечки её цветом и свежестью напоминали спелый персик; так и хотелось укусить их.

Кровь Гуго волновалась и он продлил свою прогулку, преследуемый воспоминанием о Брискетте: её живая и легкая фигура, казалось ему, все еще идет рядом. Задумчивый вернулся он в Тестеру. Несколько дней потом он бродил по темным углам, Агриппа спросил; что с ним; Гуго рассказал ему приключение на городской дороге.

– С этой минуты, – прибавил он, – куда бы я ни пошел, повсюду мне чудятся в кустах два карих глаза, так на меня и смотрят… Ночью они блестят мне в темной комнате… Когда ветерок шелестит листьями, мне слышится её голос, смех её звучит у меня в ушах… Должно быть, я болен…

– Нет, вы просто влюблены.

– Влюблен? – спросил Гуго.

– Послушайте, граф, вот вы уже и покраснели, как пион. Эта болезнь – не редкость в ваши лета, хоть она и кажется вам странною… А хотите убедиться, что я не ошибаюсь?

– Разумеется! Я, Бог знает, что бы дал за это!

– Давать ничего не нужно, а только делайте, что я скажу.

– Говори.

– Вы после виделись с вашим предметом?

– Нет… Ты сам знаешь, что она мне отвечала.

– И она сказала правду! а чтоб ей доказать, что и вы тоже догадливы, ступайте-ка в воскресенье в городской собор, к поздней обедне: хорошенькие девочки всегда ходят к обедне, потому что там бывает много народу. Когда служба кончится, станьте у дверей и как только ее увидите, подайте ей святой воды… И тогда замечайте хорошенько… Если у вас забьется сердце, когда её тонкие пальчики встретятся с вашими, – значит, вы влюблены.

– Хорошо! этот опыт я намерен произнести не позже, как в будущее же воскресенье.

И действительно, в первое воскресенье Гуго отправился в Ош в сопровождении Коклико, который, как мы уже говорили, всюду за ним следовал. Они подошли к собору в ту самую минуту, когда колокольный звон призывал верующих. У паперти теснилась густая толпа. Когда Гуго вошел в церковь, она была наполнена наполовину, а скоро совсем наполнилась. Обедня должна была тотчас начаться. Гуго стал искать глазами, и между множеством черных капоров отыскал один, от которого уже не мог отвести взора: что-то говорило ему, что именно под этим капором улыбается Брискетта.

Когда начали выходить из церкви, Гуго поместился у самых дверей и стал ждать. Он потерял было свой капор из виду, когда двинулась толпа, как волнуемое ветром поле колосьев; но скоро увидел подходящую Брискетту. Лукавая улыбка освещала её лицо. Граф де Монтестрюк обмочил пальцы в святой воде и протянул Брискетте. Как только они коснулись друг друга, сердце его забилось.

«Агриппа, видно, прав», – подумал он.

Он подождал, пока Брискетта вышла из дверей на площадь, и, пробравшись вслед за нею, сказал ей:

– Брискетта, мне нужно вам что-то сказать… Подарите мне одну минуту.

Она прикусила лукаво губки и, взглянув на него украдкой, отвечала:

– Никому не запрещается гулять по берегу Жера… Если и вы туда пойдете, то через четверть часа, может быть, и меня там встретите.

Гуго сказал Коклико, чтоб он подождал его в гостинице, и пошел на берег.

Ветер шелестел листьями, солнце весело играло в воде, погода была ясная и тихая. Через минуту он увидел подходящую Брискетту с букетом цветов в руке.

– Ну, граф! что же вы хотели мне передать? – спросила она, слегка покусывая цветы.

– Брискетта, – отвечал Гуго, – мне сказали, что я влюблен в вас… Сейчас я убедился, что мне сказали правду… и подумал, что честь велит мне сказать вам об этом.

Брискетта рассмеялась молодым и свежим смехом.

– У вас как-то идут рядом такие слова, которые обыкновенно не ладятся вместе, сказала она. Короче сказать, вы меня любите?

– Ее знаю…

– Как, не знаете?

– Не знаю!.. С утра до вечера я думаю об вас, о вашей милой улыбке, о ваших блестящих глазках, об этой ямочке на подбородке, куда, так и кажется, что поцелуй спрячется, как в гнездышко, о вашем гибком как тростник стане, о вашем личике похожем на розу, о ваших ножках, которые я бы так и обхватил одной рукой, о вашем ротике, алом как земляника; ночью я вижу вас во сне… и я так счастлив, что вас вижу… мне бы так хотелось, чтоб это продолжалось вечно… Если все это – значит любить… ясно, что я вас люблю…

– В самом деле, мне кажется, что так… И вам нужно было столько времени, чтоб это заметить?… Значит, эта милая беда случается с вами в первый раз?

– Да, в первый раз.

– Как! – воскликнула она, взглянув на него с удивлением, – вы так еще молоды в ваши лета?…

– Мне будет двадцать один год на св. Губерта.

– О! мне еще нет и двадцати, и однако же…

Брискетта спохватилась и покраснела до ушей.

– И однако ж? – спросил Гуго.

– Нет, ничего! Это до вас не касается… Ну, а теперь, так как вы меня любите и придумали сказать мне об этом, что же вам нужно?

– Полюбите меня, как я вас люблю.

Они ушли незаметно по дорожке в поле; была половина апреля; запах был восхитительный; изгороди и кустарники похожи были на огромные гирлянды и букеты цветов; среди шелеста листьев слышалось пение птичек. Сквозь деревья блистало лучезарное небо; над головами у них качались ветки. Брискетта, продолжая разговор, взяла за руку Гуго, который шел медленно.

– О! я-то! – сказала она, – это – другое дело!.. я ведь не в деревне жила… я и родилась-то в городе… и многое мне представляется не так, как вам… Знаете ли вы, что мне нужно, чтоб полюбить кого-нибудь так, как вы меня любите?

– Оттого-то я и спрашиваю, что не знаю.

– Хотя едва достаю головой до вашего плеча, граф, а я горда, как герцогиня… я не поддамся, как прочие, на красивые перья и на прекрасные слова… сейчас я вас выслушала… все, что вы сказали, было очень мило, и я бы солгала, если б стала уверять вас, что оно мне не понравилось… это так приятно щекочет за сердце… но чтобы полюбить, мне нужно гораздо больше!

– Чего же вам еще?

– Мне нужно встретить человека красивого, статного, смелого, щеголя, умного, искреннего.

– Ну, так что же? – спросил Гуго.

– Гм! вы очень красно рассказываете, граф! Положим, это не мешает, но надо еще, чтоб и дела отвечали словам.

– Мне не приходится слишком хвалить себя, но мне кажется, что после того, что я сделал в Сен-Сави…

– Правда, вы вели себя отлично… Рыцарь из волшебных сказок не поступил бы лучше. Но эту удаль вы показали только, защищая честь своего имени; а мне… мне бы хотелось таких же подвигов из за меня. Посмотрите на меня хорошенько: разве мне не позволительно желать этого, скажите сами?

И она подставила ему к самым глазам такое живое, хитрое и соблазнительное личико, что его так и ослепило.

– О! разумеется! – отвечал он.

– Отлично! – продолжала она, – вот это так ответ: и взгляд и выражение – все тут, как следует.

– Но какие же вам нужны подвиги?

– И одного с меня было бы довольно.

– Да укажите же мне, что именно?

– А если б и указала, вы бы не отступили?

– Нет, даю вам честное слово.

Брискетта шла все тише и тише, обламывая попадавшиеся на дороге веточки. Глазки её блестели каким-то дьявольским огнем; улыбка играла на устах; по всему было ясно видно, что ею овладела какая то безумная фантазия:

– Ну, что же? – повторил Гуго, который в эту минуту не задумался бы сразиться со сказочным драконом садов Гесперидских, чтоб только доказать свою любовь.

– Мне всегда казалось, – отвечала Брискетта, – что если б кто-нибудь решил сделать для меня тоже самое, что совершил когда-то один испанский рыцарь из одного хвастовства, то он мог бы смело взобраться на балкон домика Вербовой улицы.

– Вы там живете, кажется?

Брискетта кивнула головой вместо ответа.

– А что же именно он сделал, этот испанский рыцарь? – проговорил Гуго.

– А вы разве не знаете этой истории? Раз как-то в праздничный день, на виду у всех жителей, он храбро съехал верхом с Пустерлей.

– А потом?

– Как, а потом? Вам кажется, что этого мало? Да он двадцать раз мог сломать себе шею, этот испанец.

– Да ведь не сломал же?

– История об этом молчит.

– Ну, так вот что, Брискетта! на Пасху, в полдень, я буду на городской площади и съеду верхом с большой Пустерли.

– Значит, в будущее воскресенье?

– Да, в будущее воскресенье.

– Мне кажется, если так, то кавалер наш найдет в тот же вечер открытым окно на балконе на Вербовой улице.

Гуго хотел достать для этого случая красивого коня, на котором было бы не стыдно сломать себе шею ради хорошенькой девочки.

Дело было не очень-то легкое. Куда обратиться, чтоб достать коня, похожего на Золотую Узду, знаменитую лошадь Роланда или на славного Баярда, волшебного коня Ринальдо де-Монтобана? Несколько лет уже, как старый герцог де-Мирпуа отдал душу Богу; маркиз де Сент-Эллис скакал повсюду за своей принцессой. А в кошельке у Агриппы сомнительно было, чтоб нашлось довольно денег для покупки такого редкого коня, какой был нужен молодому графу Гуго де Монтестрюку.

Он задумался, как вдруг заметил у городских ворот лакея в ливрее маркиза. Удивляясь, зачем он тут шатается, Гуго позвал его. Лакей обернулся и подбежал с радостным лицом.

– Граф, вас то именно я и ищу! – сказал он. – У маркиза есть к вам дело.

– Разве он возвратился?

– Да, граф, только вчера. Он послал меня к вам, а когда я ехал в Тестеру, мне кто-то сказал, что вы в городе, – я и повернул сюда.

– Так маркиз меня ждет?

– В замке Сен-Сави. И чем скорей вы пожалуете, тем будет лучше. Я даже привел вам и лошадь с конюшни маркиза, чтоб вы скорей туда доехали.

– Само Небо посылает тебя, любезный! Я сяду на эту лошадь, а свою ты отдай Коклико. Я сам скажу обо всем маркизу, а за труды вот тебе экю, – ступай поужинать.

Через пять минут Гуго скакал в Сен-Сави, а вслед за ним и Коклико, не понимавший, что это вдруг за охота пришла графу так скакать.

– Отстань! – говорил Гуго, в волнении посылая поцелуи на воздух; – отстань: я еду искать средства исполнить такую затею, в которой можно добыть себе славу или потерять жизнь.

– Хороша, должно быть, затея! – возразил Коклико.

– Так ты не хочешь в ней участвовать?

– Я, как вы говорите, порядочный болван, а все-таки у меня хватает ума, чтоб не пускаться на опасные приключения по своей доброй воле!..

Сойдя с коня у дверей замка, Гуго встретил маркиза, который его ждал и бросился к нему в объятия.

– Ах! мой дорогой Монтестрюк, – вскричал маркиз, подводя его к накрытому столу, – перед тобой – несчастнейший из смертных!

– Так это, от несчастья-то ты сюда и вернулся?

– А ты не веришь? страшное несчастье! – продолжал маркиз разрезая отличный пирог.

– Принцесса?…

– Ты попал в самую рану, друг мой… Ах! эта принцесса! А выпьем-ка за её здоровье, хочешь?

Маркиз налил два стакана, выпил свой залпом и продолжал:

– Славное кипрское вино; рекомендую его тебе для печальных случаев. Итак, я был в Ажаке и окружал ее самым предупредительным вниманием, как вдруг один местный дворянин позволил себе взглянуть на нее слишком близко. Я послал вызов наглецу и мы сошлись на месте. Должно быть, я еще плохо оправился от нанесенной тобой раны в руку: с первого же удара разбойник проколол мне плечо, а вечером я уже лежал в постели, в лихорадке и с фельдшером для компании.

– Неприятное общество!

– Вот! ты отлично это сказал с первого же слова; а можешь ли сказать еще, что случилось на другой день?

– Еще бы! само собой разумеется! Принцесса, тронутая этим несчастьем и навлекшею его ревностью, поспешила тайком к постели…

– Принцесса уехала и не возвращалась!

Гуго расхохотался.

Маркиз стукнул сильно кулаком по столу.

– Как, ты смеешься, бездельник! – вскричал он. – Мне так сильно хочется вызвать тебя немедленно, чтоб ты меня уже доконал совсем… Посмотрим, будешь ли ты смеяться, когда я умру!..

– Ну, – отвечал Гуго, с большим трудом принимая серьезный вид; – еще неизвестно, кто из нас умрет скорей!.. Ты вернулся как раз во время, чтобы помочь мне в такой затее, из которой я, может быть, живым и не выйду…

– Ну, уже наверное не помогу, чтоб отучить тебя смеяться, животное, над несчастьем ближнего… Что там за затея?

– Я поклялся съехать верхом с большой Пустерли, сверху вниз.

Маркиз подскочил на стул.

– Да ведь это сумасшествие! – вскричал он.

– Знаю, и потому-то именно я и взялся за это.

– Ручаюсь, что тут замешана женщина?

– Разумеется.

– Ну, так я поберегу на будущее убедительные речи, которыми хотел было тебя огорчить… А для кого же эта безумная затея?

– Для Брискетты.

– Хорошенькой девочки с Вербовой улицы? Ну, приятель, у тебя вкус недурен! Я не могу смотреть на нее, чтоб не позавидовать счастью того негодяя, которого она полюбит… У неё такие глаза, что она кого хочет сведет в ад и станет еще уверять, что это рай… Было время, что я, как только придут черные мысли, шел прямо в лавку к её отцу… Бывало, посмотришь, как она ходит туда и сюда, да послушаешь, как поет, что твой жаворонок… ну, и горе пройдет прежде, чем она кончит – бывало свою песенку.

– Значит, ты находишь, что я прав?

– Еще бы! я и сам съехал бы вниз со всех больших и малых Пустерлей, и опять наверх бы взъехал, если б только принцесса Мамиани…

Маркиз остановился, вздохнул и, положив руку на плечо товарищу, продолжал:

– А чем же я могу услужить твоей милости в этом деле?

– Мне казалось, что нужно к этому дню, а именно к Пасхе, доброго коня, чтобы и красив был, и достоин той, которая задала мне такую задачу… я надеялся на тебя…

– И отлично вздумал! Выбирай у меня на конюшне любого испанского жеребца… есть там темно-гнедой; ноги – как у дикой козы, а крестец – будто стальной. Он запляшет на камнях Пустерли, как на ровном лугу, на травке… Его зовут Овсяной Соломинкой.

Маркиз взял бутылку мальвазии и, налив свой стакан, сказал:

– Когда подумаю, что у каждого из нас есть своя принцесса, мне так приятно становится. За здоровье Брискетты!

Он осушил стакан и налил опять:

– За твое здоровье, любезный граф; нельзя знать, что случится… Если ты умрешь… я ничего не пожалею, чтоб утешить твою богиню…

– Спасибо, – сказал Гуго, – какой же ты добрый!

Темно-гнедого в тот же вечер привели в Тестеру. Его маленькие копыта оставляли едва заметный след на песке. У него была гибкость кошки и легкость птицы. Агриппа вертелся вокруг него в восторге от безупречных статей животного; но когда ему сказали, для чего назначается этот чудесный конь, он изменился в лице.

– Боже милостивый! и зачем это я сказал вам, что вы влюблены! – вскричал он. – Да что она, совсем полоумная, что ли, эта Брискетта?…

– Нет, мой друг, но она прехорошенькая.

Коклико и Кадур тоже узнали, в чем дело. Коклико нашел, что это безумие, а Кадур – что это очень простая вещь.

– А если он убьется! – сказал Коклико.

– Двух смертей не бывает, – возразил араб.

Однако же решено было ничего не говорить графине де Монтестрюк.

* * *

Расставшись с Гуго у самых городских ворот, Брискетта была в восторге. Её влюбленный был настоящий рыцарь и притом молоденький, как паж. Уже не в первый раз говорили Брискетте о любви. Много дворян ходили в лавку к её отцу, который был первым оружейником в городе, и она часто слышала эти сладкие речи; но никто еще доселе не казался ей таким привлекательным, как Гуго. Все, что он ни говорил ей, дышало какой-то новой прелестью.

– А впрочем, говорила она себе в раздумье, все это почти всегда одно и то же!

Такая опытность могла бы показаться странною в такой молоденькой девочке, но хроника гласила, что Брискетта не без удовольствия слушала уже речи одного господина, у которого был замок с высокими башнями в окрестностях Миранды, и кроме того, не раз видели, как вокруг лавки оружейника, в такие часы, когда она бывала заперта, бродил португальский господчик, будто бы поджидая, чтобы показался свет за окном маленького балкона. От этого-то самого, прибавляла хроника, Брискетта и не выходила замуж, несмотря на хорошенькое личико и на собранные отцом деньги.

Мысль, что такой красавец, да еще и граф, сделает такую безумную выходку, и для неё одной, – приводила ее просто в восторг. Она думала, как станут сердиться прекрасные дамы и ревновать её подруги. На устах её так и летали веселые песни. Когда она шла по улице, легкая, проворная, разряженная в пух, то её походка, живой взгляд, светлая улыбка так и говорили, казалось:

– Никого во всем Оше так не обожают, как меня!

Однако она вздрагивала каждый раз, когда вспоминала, какой опасности подвергается граф де Монтестрюк из любви к ней. Что, если он в самом деле убьется в этой безумной попытке? Накануне назначенного дня она пошла к Пустерлям и остановилась на вершине самой большой. Взглянув на эту кручу, падавшую с вершин города к берегу Жера, будто каменная лестница, она вздрогнула. Разве оттого только, что она ни разу не видела этой кручи, она и могла потребовать, чтобы Гуго спустился с ней верхом. Где же тут лошади поставить ногу на этом обрыве, усеянном еще гладкими, будто отполированными голышами? Наверное, тут всякий сломит себе шею. Рассказ об испанце очевидно – басня. Дрожа, она прошла вдоль домов, высокие стены которых еще больше омрачали эту глубокую улицу, показываемую всем приезжим, как один из предметов любопытства в Оше; внизу протекала река.

– Если он заберется сюда, подумала она, он живой не выйдет… И я сама…

Бедная Брискетта побледнела и вернулась домой, твердо решившись снять с графа его обещание.

Между тем затея эта наделала шуму; рассказывал об ней маркиз, похвасталась и Брискетта своим приятельницам, и слух быстро разошелся из города в предместья, а там и в окрестные деревни, возбудив всеобщее любопытство. Все хотели быть на этом представлении и когда наступила Пасха, с утра все, кто только мог двигаться в городе и в окрестностях, пошли к тому месту, куда граф де Монтестрюк поклялся явиться в назначенный час и однако же, как думали многие, не явится.

День был праздничный и солнце блистало на безоблачном небе. Скоро на площади перед собором собралась несметная толпа. По временам поднимался сильный шум; охотники держали между собой пари. Каждый раз, как показывался вдали верховой, эта масса народа волновалась, как море от ветра.

Дамы поместились на своих балконах, чтоб видеть, как приедет Гуго.

– Если он приедет, то он – просто сумасшедший! – говорили люди рассудительные.

– Нет, он влюблен, – говорили другие, – и наверное приедет.

– Давайте же дорогу! крикнул один насмешник, расталкивая локтями толпу: сумасшествие – вещь священная!

При первом ударе колокола в полдень, все головы обратились ко въезду на площадь. При двенадцатом – показался граф де Монтестрюк на своем испанском жеребце, а за ним Коклико и Кадур. Хорошенькие девушки чуть не захлопали. Маркиз де Сент-Эллис, уже с четверть часа постукивавший ногой от нетерпенья, подъехал к Гуго и обнял его; потом он сошел с коня, чтоб хорошенько осмотреть своими глазами, все ли исправно: узда, удила, цепочка у мундштука, подпруга. Брискетга, едва удерживаясь от слез, раздвинула толпу и, положив ручку на шею Овсяной Соломинки, который бил копытом от нетерпенья, сказала графу:

– Я была не права; останьтесь пожалуйста.

Гуго покачал головой. Брискетта поднялась на цыпочки и, схватив Гуго за руку, шепнула:

– Останьтесь, кто знает! может случиться, что окно отворится и само собой!

– Нет, Брискетта! что бы вы сами подумали о человеке, который принял бы милость, не заслужив ея?

– А если я вас сама освобождаю от вашего обещания? Если я вам скажу, что я умираю от страха… что у меня сердце разрывается на части?

– Я в восторге, милая Брискетта: это мне доказывает, что я победил сердце, прежде чем выиграл пари, к несчастью, раз данного мною слова вы не в силах мне возвратить… Я дал его самому себе и не хочу, чтобы весь этот собравшийся народ имел право сказать когда-нибудь, что граф де Монтестрюк отступил хоть на один шаг назад.

Брискетта печально сняла руку и чувствуя, что слезы душат ее, спрятала личико в мантилью.

Гуго оправился на седле и поехал к большой Пустерле, провожаемый целой толпой народа, между тем как дамы махали ему платками на своих балконах.

Маркиз де Сент-Эллис в раздумье ехал рядом с ним.

Доехав до того места, откуда надо было начать спуск, Гуго остановился на минуту и взглянул вниз на дно этого обрыва, будто вырубленного топором великана между двумя рядами домов. Конь вытянул шею, поднял уши и фыркнул, взглянув тоже в эту пропасть.

Фиговые деревья, освещенные солнцем, простирали там и сям свои ветки с блестящими листьями через стены дворов и бросали двигающуюся тень на белые фасады соседних домов. Раскрытые окна были полны тесными кучами смотрящих вниз голов.

Маркиз взглянул на Пустерлю через голову своего коня, который стал над самым обрывом, как вкопанный.

– Гм! – промычал он, – эта прогулка могла бы считаться в числе двенадцати подвигов Геркулеса!

И дотронувшись до руки Гуго, он спросил его:

– Ты твердо решился? Подумай, что тут не ты будешь защищать свою жизнь: она зависит от коня – или даже от первого камня, который попадется ему под ноги!

Вместо ответа, Гуго поклонился толпе и тронул поводья. Жеребец перебрал ногами, отступил назад и взвился на дыбы. Гуго дал шпоры, он фыркнул и нерешительно ступил ногой на скользкие камни спуска. Настало мертвое молчание. Теперь Гуго, если б и захотел, уже не мог вернуться назад: негде уже было повернуть коня.

Такая же точно толпа, какая была наверху, собралась и внизу, на берегу реки. Сверху виден был только круп лошади, снизу – только грудь. Она как будто висела на воздухе. Каждый шаг, который она пробовала сделать вниз по обрыву, заставлял всех невольно вздрагивать. Она подвигалась медленно, со страхом, выставив уши вперед, раздувши красные ноздри; копыта ощупывали осторожно малейшие щели между голышами, прежде чем ступить ногой. Иногда все четыре подковы скользили разом, конь садился назад и полз вниз по круче. На половине спуска нога попала на камень; конь споткнулся и уже всем казалось, что человек с лошадью вот вот оборвутся в страшную пропасть. Раздался общий крик ужаса, но жеребец сделал скачок и стал твердо.

– Ах! как страшно! – вскричал Коклико. – Я уже думал, что все кончено!

– Не было так записано в книге судеб, – сказал Кадур. Маркиз просто не дышал. Он впился глазами в Гуго и следил за малейшим его движением; ловкость его, хладнокровие, смелость были по истине изумительны.

– И подумаешь, что я чуть-чуть не раскроил голову этому молодцу! – шептал он; – хорошо, что я был тогда так неловок!

Перед Гуго и Овсяной Соломинкой оставалось вниз каких-нибудь десять шагов. Гуго смело дал шпоры коню и одним скачком, собрав ноги, жеребец спрыгнул на гладкую и ровную землю. Раздались восклицания и в одну минуту все платки и все шляпы полетели вверх. Маркиз, отирая слезы, бросился вперед и упал в объятия Гуго.

– Уф! – сказал он, – довольно и одного разу; больше уже не надо.

Гуго не слушал его и глазами искал во все стороны.

– Ах! да, Брискетта! – вспомнил и маркиз. – Смотри, вот она!

И рукой он указал на Брискетту, бледную, уничтоженную, опустившуюся у подножия старого креста. Целая стена зрителей отделяла их друг от друга. Взрыв восклицаний поразил бедную девушку и, объятая ужасом, думая, что случилось несчастье, она вскочила на ноги, увидела Гуго, вскрикнула, улыбнулась и, шатаясь, прислонилась опять к кресту. Гуго хотел броситься к ней, но она поспешно опустила вуаль на лицо и исчезла в толпе, как куропатка во ржи.

X

Добрый путь

Жизнь Брискетты была весела, как песенка, сердце – светло и легко, как текучая вода. Гуго обожал ее, Брискетта тоже его любила, но между ними обоими была заметная разница. однако же девушка вполне отдавалась очарованию любви, с помощью, впрочем, веселого мая месяца, и если Гуго не уставал скакать между Тестерой и Вербовой улицей, то и она также не уставала дожидаться его у себя на балконе. Агриппа только потирал себе руки.

Один разве Овсяная-Соломинка и мог бы пожаловаться.

Иногда, бегая по городу за покупками или просто, чтобы погулять на солнышке, Брискетта удивлялась такому постоянству Гуго ежедневно из дня в день скакать к ней, несмотря ни на ветер, ни на дождь, лишь бы только увидеть ее, и спрашивала себя, надолго ли хватит такой любви. Ей сильно хотелось разъяснить себе этот вопрос, и один раз утром, между двумя поцелуями, когда облака принимали уже розовый оттенок на востоке, она вдруг спросила Гуго:

– Ты приедешь опять сегодня вечером?

– Сегодня вечером? что за вопрос!.. да и завтра – и послезавтра – и после-после завтра…

– Значит, всегда?

– Да, всегда.

– Странно!

Гуго взглянул на нее с удивлением; сердце у него слегка сжалось.

– Что это с тобой сегодня? – вскричал он. – Не больна ли ты? Нет, я думаю… Должно быть, какая-нибудь неведомая мне фея присутствовала при твоем рождении.

– Это почему?

– Да потому, что каждую ночь, в один и тот же час, ни одной минутой не поздней, какова бы ни была погода, каково бы ни было расстояние, я слышу твои шаги под моим балконом, и никогда ни на лице твоем, ни в глазах, ни в словах твоих, ни в выражении твоей любви, я не подметила ни малейшего признака усталости или скуки, ни малейшей тени разочарования или пресыщения. Каков ты был сначала, таким и остался.

– Что же в этом удивительного?

– Да все… самый факт, во-первых, а потом… да подумай сам, что ты говоришь! Да знаешь ли ты, что вот уже четыре или пять месяцев как ты меня любишь?

– Ну, так что же?

– Ты не думаешь же ведь однако жениться на мне?

– А почему же нет?

– Ты, ты, Гуго де Монтестрюк, граф де Шаржполь, ты женишься на мне, на Брискетте, на дочери простого оружейника?

– Я не могу жениться завтра же – это ясно; но я пойду к матери и, взяв тебя за руку, скажу ей: я люблю ее; позвольте мне жениться на ней!

Живое личико Брискетты выразило глубокое удивление и вместе глубокое чувство. Тысяча разнообразных ощущений, радость, изумленье, нежность, гордость, немножко также и задумчивости – волновались у ней в душе и отражались в её влажных глазах, как тень от облаков отражается в прозрачной, чистой воде. Вдруг она не выдержала, бросилась на шею Гуго и, крепко целуя его, сказала:

– Не знаю, что со мной делается, но мне хочется плакать; вот точно так, как в тот день, когда ты спускался верхом с большой Пустерли…. Посмотри, сердце у меня так и бьется в груди. Ах! если бы все люди были похожи на тебя!..

Она рассмеялась сквозь слезы и продолжала:

– И однако же, даже в тот день, когда ты чуть не сломал себе шею из-за этих вот самых глаз, что на тебя теперь смотрят, ты не был в такой сильной опасности, как сегодня!

– В опасности?

– Смерть – это дело одной минуты; но цепь, которую нужно носить целую жизнь и которая давит, чистит, – вот что ужасно! Слушай, друг мой: я не допущу, чтобы твоя мать, графиня де Монтестрюк, была огорчена твоим намерением жениться на мне и поставлена в неприятную необходимость отказать тебе, что она. и сделала бы, разумеется, с первого же слова, и в чем была бы совершенно права – но я дам тебе самое лучшее, самое живое доказательство привязанности, какого только ты можешь ожидать от моего сердца. Ты не поведешь меня с собой в Тестеру, но будешь по прежнему ездить сюда ко мне, пока я сама здесь буду.

– Но….

Брискетта прервала его поцелуем:

– Ты показал мне, как сильно меня любишь. А я покажу тебе, оставляя тебе полную свободу, как ты мне дорог…. У всякого из нас своего рода честность.

Гуго ничего больше и не мог добиться. Заря уже занималась – Брискетта толкнула его к балкону.

Немного спустя, Гуго застал однажды Брискетту бледною, расстроенною, сильно озабоченною посреди разбросанных в комнате узлов; все шкафы были раскрыты, все ящики выдвинуты.

Она привлекла его к себе и сказала, подавляя вздох:

– У тебя храброе сердце, друг мой; не плачь же и обними меня… Нам надо проститься!

Гуго так и подпрыгнул.

– Разве не этим все должно было кончиться? – продолжала она с живостью; – разве есть что-нибудь вечное? Я знаю, что ты хочешь сказать… Ты любишь меня столько же, как и в первый день, даже больше еще, кажется; но ведь это – первый пыл молодости, пробуждение сердца, которое только что забилось в первый раз. Той, которая должна носить имя графини де Монтестрюк и разделить с тобой жизнь, – этой ты еще не видел… Ты ее узнаешь среди тысячи женщин; тогда в самой глубине души твоей что-то вздрогнет и скажет тебе: вот она! и в этот день ты забудешь даже, что Брискетта когда-нибудь существовала.

Гуго стал было возражать.

– Хочешь послушать доброго совета? – продолжала Брискетта твердым голосом. – Заводи любовные интриги внизу и береги настоящую любовь для своих равных, на верху. Да и кроме того, вот видишь ли, милый Гуго, – прибавила она, склоняясь на его плечо, – я немножко из породы ласточек… мне нужно летать… пусти же меня полетать…

Она отерла украдкой бежавшие по щекам слезы.

Гуго был растроган, хотя и старался всячески не показать этого. Эта была для него первая тяжелая разлука, оставляющая рану в сердце. Брискетта завладела обеими его руками и продолжала с милой улыбкой:

– Еще бы мне не говорить с тобой откровенно: я тебе ведь все отдала, а за то и ты любил меня искренно. Сколько раз, гуляя по лесам в мае месяце, мы с тобой видели гнезда среди кустарников в полном цвету! А куда улетали осенью те соловьи и зяблики, что строили эти гнезда? Их любовь длилась столько же, сколько длилась весна!.. Разве ты не заметил, что листья начинают желтеть, а вчера уже и снег носился в воздухе!.. Это сигнал. Расстанемся же, как расстались легкие птички, и если только мои слова могут облегчить тебе грусть разлуки, я признаюсь тебе, друг мой, что никого уже я, сдается мне, не полюблю так беззаветно, как тебя любила!

– Да, я вижу, – сказал Гуго, озираясь кругом, – ты в самом деле собираешься уехать.

– Да; я еду в Париж с матерью одного молодого господина, которая очень ко мне привязалась.

– Точно ли мать, а не сын?

– Мать, мать… Сын – совсем иначе.

– Он тебя любит?

– Немножко.

– Может быть, и много?

– Нет – страстно!

– И ты мне говоришь это?

– Лгать тебе я не хочу.

– И ты едешь?

– Париж так и манит меня. У меня просто голова кружится, когда я об нем подумаю… Такой большой город… и Сен-Жермен близко, а не много дальше – Фонтенбло, т. е. двор!

– Значит, и отъезд скоро?

– Очень скоро.

Брискетта схватила голову Гуго и долго-долго ее целовала. Слез не могла она удержать и они падали ей прямо на губки.

– Если мы с тобой там встретимся когда-нибудь, ты увидишь сам, как я тебя люблю! – сказала она. – Одно хорошее место и есть у меня в сердце, и место это – всегда твое.

И вдруг, вырвавшись из его объятий и положив обе руки на его плечи, сказала:

– А ты – меть повыше!

Отъезд Брискетты оставил большую пустоту в сердце и в жизни Гуго. Ни охота, ни беседа с маркизом де Сент-Эллис не могли наполнить этой пустоты. Фехтование с Агриппой или с Коклико, разъезды без всякой цели с Кадуром также точно не развлекали его. Какое-то смутное беспокойство его мучило. Париж, о котором говорила Брискетта, беспрестанно приходил ему на ум. Горизонт Тестеры казался ему таким тесным! Молодая кровь кипела в нем и бросалась ему в голову.

Агриппа заметил это прежде всех. Он пошел к графине де Монтестрюк в такой час, когда она бывала обыкновенно в своей молельне.

– Графиня, я пришел поговорить с вами о ребенке, – сказал он. – Вы хотели, запирая его здесь, сделать из него человека. Теперь он – человек; но разве вы намерены вечно держать его при себе, здесь в Тестере?

– Нет! Тестера – годится для нас с тобой, кому нечего уже ждать от жизни; но Гуго носит такое имя, что обязан еще выше поднять его славу.

– Не в Арманьяке же он найдет к этому случай… а в Париже, при дворе.

– Ты хочешь, чтоб он уехал… так скоро?

– В двадцать два года, граф Гедеон, покойный господин мой, уже бывал в сражениях.

– Правда! Ах! как скоро время-то идет!.. Дай же мне срок. Мне казалось, что я уже совсем привыкла к этой мысли, которая так давно уже не выходит у меня из головы, а теперь, как только разлука эта подошла так близко, мне напротив кажется, что я прежде никогда об ней и не думала.

Однако же у вдовы графа Гедеона был не такой характер, чтоб она не могла вся отдаться печали и сожалениям. Несчастье давно закалило ее для борьбы. Она стала пристальнее наблюдать за сыном и скоро убедилась сама, что то, чего ему было довольно до сих пор, уже больше его не удовлетворяет.

– Ты прав, мой старый Агриппа, – сказала она ему: – час настал!

Раз как-то вечером она решилась позвать сына. Всего одна свеча освещала молельню, в которой на самом видном месте висел портрет графа Гедеона в военном наряде, в шлеме, в кирасе, с рукой на эфесе шпаги.

– Стань тут, дитя мое, перед этим самым портретом, который на тебя смотрит, и выслушай меня внимательно. – Графиня подумала с минуту и, снова возвысив голос, продолжала: – Как ты думаешь: с тех пор, как я осталась одна, чтоб заботиться о тебе, исполнила ли я, как следовало, мой долг матери?

– Вы!.. о, Боже!

– Награда моя, милый Гуго, – в этом самом восклицании твоем и в твоем взгляде. И так, если ты, дитя мое, и следовательно судья мой, если ты думаешь, что я выполнила мой долг бодро и честно, пред очами Всевышнего, памятуя и что данное тебе Господом имя, – то должен выслушать меня со всем вниманием.

Она сделала над собой усилие одолеть свое волненье и знаком подозвала сына ближе:

– Прожив под этой крышей долгие годы, пока Господь позволил тебе запастись силами и здоровьем, мы должны теперь расстаться. Для тебя, в твои лета, это просто поездка… для меня – почти разлука на веки… Я покоряюсь ей однако для твоего блага.

– Отчего же разлука на веки, матушка? я не уеду ведь из Франции; поездка дело не вечное… я снова найду путь в Тестеру.

– Надеюсь, что Господь дозволит мне еще раз встретить здесь тебя, но если и суждено иначе, ты все таки иди своим путем. Я все уже приготовила для этой разлуки. В этом кошельке сто золотых, с которыми ты можешь прожить первое время… У тебя есть конь и шпага, – Господь пошлет все остальное; быть может, с Его помощью, ты поднимешь снова наш дом из развалин. Я сделала тебя человеком; ты сам сделаешь себя главой семейства.

– Ручаюсь вам, по крайней мере, что положу на это все мужество, все терпение, всю волю, которым вы меня научили.

Гуго сел у ног матери, как в дни своего детства. Она взяла его руки, устремила на него влажный и глубокий взор и продолжала тихим голосом:

– Не стану давать тебе пустых советов: ты сам знаешь, от какой крови ты родился… этого с меня довольно. Один совет однако же, один только, навеянный мне тою книгой, которую ты так любил читать в детстве, которая так пленяла тебя чудесными рассказами, и в которой самые славные, самые благородные примеры облекаются иногда в символы. Помнишь ли ты историю сказочного корабля, Арго, на котором люди храбрые, неустрашимые, в геройские времена Греции, плыли к далеким берегам за Золотым Руном?

– Еще бы не помнить!.. детскими мыслями я следил за мужественными пловцами в их смелом подвиге! Ни море, ни дальнее расстояние, ни тысячи опасностей, ничто не остановило Аргонавтов и они вернулись победителями, завоевавши сокровище.

– Ну, мой милый Гуго, каждый человек, вступающий в жизнь, должен видеть у себя впереди свое Золотое Руно. Имей и ты своё и никогда не теряй его из виду; пусть будет оно целью твоих усилий, желанью достичь его отдавай все, кроме одной чести, Для одних это Золотое Руно, благородная мечта души мужественной, представляется в виде женщины, с которой они хотят соединиться на всю жизнь, и которая служит им живым олицетворением всего прекрасного и доброго на земле. Если и ты ищешь того же, да пошлет тебе Господь такую подругу, которая заслуживала бы тех жертв, какие ты принесешь, чтоб добиться её; да будет она хорошего рода и добрая христианка, чтоб умела воспитать твоих детей в святых истинах веры, которые ты сам всосал с колыбели. Но смотри больше на сердце, нежели на лицо. и если ты найдешь такую, какой желает тебе моя любовь матери к своему единственному ребенку, отдайся ей весь и навсегда! Но если мечта твоя стремится не к женщине, если душу твою одолеет другое честолюбие, другое желание, – избирай высокое и великое, не унижайся до жалкой и презренной наживы; пусть будет это таким делом, где бы предстояло тебе побеждать опасности, кровью своею жертвовать славе, королю, родине, вере. Вот в чем будет твое Золотое Руно… Но, будет ли то женщина или честолюбие, или всегда прямым путем и оставайся чистым, без пятна, чтоб заслужить победу.

– Я заслужу ее, матушка, и добьюсь её.

– Да услышит тебя Господь!

Она привлекла его к сердцу и долго обнимала.

– Теперь, сын мой, помни также, что бывает и такое несчастье, которого ничем не одолеешь. Храбрость бывает иногда побеждена, терпенье истощается, воля устает; сколько бывает таких, что возвращаются с битвы израненные, обессиленные! Если и на твоем пути станут преграды неодолимые, ну! у тебя останется еще Тестера. Окрестные поля дают тысячи полторы ливров в год. Есть, значит, крыша и кусок хлеба для старика, приют от холода и нищеты… Но прежде чем станешь искать здесь убежища, борись до конца и начинай двадцать раз сызнова, пока будет у тебя хоть капля крови в жилах, хоть капля жизни останется в сердце.

Когда Гуго встал, графиня увидела, по мужественному выражению его лица, что сын понял ее.

– Ступай теперь, сказала она ему, и готовь все к отъезду; раз что-нибудь решивши, не надо откладывать.

Маркиз де Сент-Эллис прежде всех узнал об этом решении.

– Ну, молодец, – сказал он графу Гуго, – ты выбрал себе хороший путь! Мне сдается, что и я скоро увижусь там с тобой; я думал было проучить принцессу, но чувствую сам, что сердце бьет уже сдачу. Если только узнаю, что она в Париже…. Мы скоро увидимся.

Он побежал к графине спросить, не может ли и он в чем-нибудь облегчить Гуго в предстоящей поездке. Он толковал уже, что берет на себя снарядить молодого друга, как следует. Графиня остановила его:

– У Гуго не будет ничего лишнего, – сказала она; – У него есть от вас же, маркиз, испанский конь и, сколько я слышала об этом коне, на нем он уедет далеко. От герцога де Мирпуа у него есть Тестера, где он вырос и научился постоянству и покорности судьбе. От отца у него есть шпага. Другие начинают жизнь и с меньшими еще средствами. Притом же вы знаете мои мысли о кое-каких вещах. Я не хочу, чтобы двери отворялись для Гуго чужими руками, а не его собственными; я хочу, чтоб он умел отворить их даже и силой. Здесь сформировался молодой человек, а там, в толпе, в свалке, сформируется настоящий граф де Монтестрюк.

Через несколько дней после этого разговора, солнце осветило день отъезда. Графиня де Монтестрюк встретила сына в той же самой молельне. Глаза у неё были красные, но дух тверд. Она отдала сыну кошелек с вышитым гербом и снятый со своего пальца перстень.

– В кошельке, – сказала она, – сотня золотых; это все, что у меня есть на лицо, и я думала об тебе всякий раз, как откладывала сюда день за день, сколько могла от ежедневного расхода… Этот перстень подарил мне отец твой, граф Гедеон де Монтестрюк, в день нашей помолвки. С тех пор я его ни разу не снимала. Тогда мне было восемнадцать лет, теперь же я – старуха. Сколько горя перенесла я, сколько слез пролила с того времени! Когда ты выберешь женщину, которая будет носить то же имя, что я ношу, надень ей сам этот перстень на палец.

Гуго стоял на коленах и целовал ей руки. Она не спускала с него глаз.

– Еще не все, – продолжала она. – Вот письмо за черной восковой печатью. Ты отдашь его по адресу, но только в таком случае, если будешь в крайней опасности или в крайней нужде. Если нет, то и не отдавай, не нужно.

Говоря это, она задыхалась; губы её судорожно тряслись.

– Вы не сказали мне имя того, кому назначено это письмо, матушка, а на конверте оно не написано.

– Оно надписано, дитя мое, на другом конверте, под верхним. Ты разорвешь верхний только в крайней нужде, когда дело будет касаться твоей жизни или твоей чести. Тогда, но только тогда, иди прямо к этому господину и он тебе поможет.

– Но если его уже не будет в живых?

Графиня побледнела.

– Если он умер, тогда – положись на Бога… тогда сожги письмо.

Она положила руки на голову сына, все еще стоявшего перед ней на коленах, призвала на эту дорогую голову благословение свыше и, сдерживая слезы, открыла ему объятия. Он бросился к ней на грудь и долго, долго она прижимала его к сердцу, готовому разорваться на части.

В самую минуту отъезда, когда все уже было готово, Агриппа подкрался к своему воспитаннику и, отведя его в сторону, сказал ему с довольным видом, не без лукавства:

– И я тоже хочу оставить вам память, граф: это добыча, взятая у врага, и, легко может случиться, что вы будете рады найти у себя в кармане лишние деньги.

И старик протянул ему длинный кошелек, порядочно набитый.

– Это что такое? – спросил Гуго, встряхивая кошелек на руке и не без удовольствия слушая приятный звон внутри его.

– Как же вы забыли, что я, по сущей справедливости и притом в видах нравственных, брал выкуп с мошенников, которые пробовали ограбить наш сундук, где ничего не было?

– Как! эти опыты in anima vili, как ты говорил…

– Именно! и вот вам их результат. Я брал подать с мошенников, употреблявших во зло доверие старика, а честных награждал подарком. Вы можете убедиться, увы! что равновесия между злом и добром не существует! Зло – и это служит предметом самых печальных моих размышлений – сильно перетягивает. У вас в руках теперь и доказательство: у меня ведь было кое-что на уме, когда я изучал по-своему человечество.

– А если б ты ошибся, ведь ты бы разорил нас! – сказал Гуго, смеясь от души.

– Граф, – возразил старик, рассчитывать на бесчестность и плутовство рода человеческого – всё равно, что играть поддельными костями… совесть даже упрекает меня, что я играл наверное.

– Я всегда думал, что г. Агриппа великий философ, – сказал, подойдя к ним, Коклико, слышавший весь разговор. – Этот честно наполненный кошелек представляет то, что мы, честные люди, называем между собой грушей на случай жажды.

– А когда голод и жажда мучат постоянно… – сказал Агриппа.

– То все и глотаешь, – подхватил Коклико, опуская кошелек к себе в карман.

– Разве и ты тоже едешь? – спросил Гуго, притворяясь удивленным.

– Граф, я такой болван, что если б вы бросили меня здесь, то я совсем бы пропал; ну, а в Париже, хоть я его вовсе и не знаю, я ни за что не пропаду.

И, дернув его за рукав, он указал на Кадура, который выводил из конюшни пару оседланных лошадей.

– И он тоже едет с нами, – прибавил он; – значит, нас будет трое рыскать по свету.

– Numero Deus impare gaudet (Бог любит нечет), – проворчал Агриппа, немного знакомый, как мы уж видели, с латынью.

Через четверть часа, трое всадников потеряли из виду башню Тестеры.

– В галоп! – крикнул Гуго, чувствуя тяжесть на сердце и не желая поддаться грустным чувствам.

XI

Старинная история

Все трое, Гуго де-Монтестрюк, Коклико и Кадур были в таких летах, что грусть у них долго не могла длиться. Перед ними было пространство, их одушевляла широкая свобода – принадлежность всякого путешествия, в карманах у них звенело серебро и золото, добрые лошади выступали под ними, грызя удила, над головой сияло светлое небо, а под рукой были шпаги и пистолеты, с которыми легко одолеть всякие преграды. Они ехали, казалось, завоевывать мир.

Гуго особенно лелеял такие мечты, конца которым и сам не видел. Красное перо, полученное когда-то от принцессы Мамиани и заткнутое в шляпу, представилось ему теперь каким-то неодолимым талисманом.

Скоро виды изменились и трое верховых очутились в таких местах, где прежде никогда не бывали.

Коклико не помнил себя от радости и прыгал на седле, как птичка на ветке. В этой тройке он изображал собой слово, а араб – молчание. Каждый новый предмет – деревня, развалина, каждый дом, купцы с возами, бродячие комедианты, прелаты верхом на мулах, дамы в каретах или носилках – все вызывало у Коклико крики удивления, тогда как Кадур смотрел на все молча, не двигая ни одним мускулом на лице.

– Вот болтун-то! – вскричал весело Гуго, забавляясь рассказами Коклико.

– Граф, – сказал Коклико, – это свыше моих сил: я не могу молчать. Примером впрочем нам могут служить птицы: они всегда поют; от чегоже и нам не говорить? притом же я заметил, так уж я болван, что молчанье ведет к печали, а печаль – к потере аппетита.

– Ну, так будем же говорить, – отвечал Гуго, бывший в хорошем расположении духа и видевший все в радужном свете; – и если мы плохо станем расправляться с ужином, ожидающим нас на ночлеге, тогда что подумают в этой стороне о гасконских желудках?

– Да их добрая слава пропадет на веки, вот что!

Двинув своего коня между Гуго и Кадуром, который продолжал смотреть на все спокойно, Коклико тоже принял серьезный вид и сказал:

– А как вы думаете, граф, что ждет того, кто ищет себе удачи в свете и у кого есть притом хороший испанский жеребец, который так и пляшет под седлом; шпага, которая так и просится вон из ножен, а в кармане добрые пистоли, которые так и хотят выскочит на свет Божий?

– Да ждет все, чего хочешь, – отвечал Гуго.

– Так значит, если б вам пришла фантазия сделаться императором требизондским или царем черкесским, вы думаете, что и это было б возможно?

– Разумеется!

– Ну, не надо забирать так высоко, граф, не надо преувеличивать!.. это, мне кажется, уже слишком много… А ты как думаешь, Кадур?

– Без помощи пророка, дуб – все равно, что травка, а с помощью пророка, песчинка становится горой…

– Слышишь, Коклико! моя воля будет именно такой песчинкой, а в остальном поможет моя добрая звезда.

– Ну, и я немного помогу, граф, да и Кадур также не прочь помочь; правда, Кадур?

– Да, – отвечал коротко последний.

– Не обращайте внимания, граф, на краткость этого ответа: у Кадура хоть язык и короткий, да за то рука длинная. Он из такой породы, которая отличается большой странностью – говорить не любит…. Огромный недостаток!

– Которого за тобой не водится, мой добрый Коклико.

– Надеюсь! ну, вот, пока мы едем теперь смирненько по королевской дороге, по хорошей погоде, которая так и тянет к веселым мыслям, почему бы нам не поискать, как бы устроить предстоящую нам жизнь повеселей и поприятней?

– Поищем, – сказал Гуго.

Кадур только кивнул головой в знак согласия.

– А, что я говорил! – вскричал Коклико, – вот Кадур еще сберег целое слово.

– Он сберег слово, за то ты можешь разориться на целую речь.

– Ну, с этой стороны я всегда обеспечен…. Не беспокойтесь!

Он уселся потверже на седле и продолжал, возвысив голос.

– Я слышал, что при дворе множество прекрасных дам, столько же, сколько было нимф на острове Калипсо, о котором я читал в одной книге, и что эти дамы, как кажется, особенно милостивы к военным и еще милостивее к таким, которые близки к особе короля. Как бы мне хотелось быть гвардейским капитаном!

– Да, недурно бы, – сказал Гуго: – можно бывать на всех праздниках и на всех сражениях.

– А вам очень нужны эти сражения?

– Еще бы!

– Ну, это – как кому нравится. Мне так больше нравятся праздники. С другой стороны я слышал, что у людей духовных есть сотни отличнейших привилегий: богатые приходы, жирные аббатства с вкусным столом и с покойной постелью, где не побьют и не изранят…. А какая власть! их слушают вельможи, что довольно важно, да еще и женщины, что еще важней. Без них ничего не делается! их рука и нога – повсюду. А некоторые ученые утверждают даже, что они управляют миром. Я не говорю, разумеется, о сельских священниках, что таскаются в заплатанных рясах по крестьянским избам, а едят еще хуже своих прихожан. Нет! я говорю о прелатах, разжиревших от десятины, о канониках, спящих сколько душе угодно, о князьях церкви, одетых в пурпур, заседающих в советах королевских, важно шествующих в носилках… А что вы скажете, граф, о кардинальской шляпе?

Гуго сделал гримасу.

– Пропади она совсем! – вскричал он. – Монтестрюки все были военными.

– Ну, когда так, то перейдем лучше к важным должностям и к чинам придворным. Как весело и приятно быть министром или послом! Кругом толпа людей, которые вам низко-низко кланяются и величают вас сиятельством, что так приятно щекочет самолюбие. Вы водитесь с принцами и с королями, вы преважная особа в свете. Не говорю уже о кое-каких мелких выгодах, в роде крупного жалованья, например, или хорошей аренды. Кроме того, мне бы очень было весело поссориться, например, сегодня с англичанами, придраться завтра к испанцам, а при случае содрать взятку с венецианцев или с турецкого султана. Пресыщенный славою, я бы мирно окончил жизнь в расшитом мундире и в шляпе с перьями – каким-нибудь первым чином двора.

– Гм! – сказал Гуго, – слишком много лести с одной стороны и неправды с другой!.. склоняться перед высшими, гордо выпрямляться перед слабыми, вечно искать окольных путей, плакать – когда властитель печален, смеяться, когда он весел, корчить свое лицо по его лицу, вся эта тяжелая работа со всем не по моему характеру – к тому же у меня никогда не хватит храбрости возиться с чужими делами, когда и со своими-то собственными часто не знаешь, как сладить.

– Есть еще кое-что, – продолжал Коклико, – и чуть ли это будет не получше. Можно вернуться в Тестеру, где вас любят, да и сторона там такая славная, прожить там всю жизнь, поискать славной хорошенькой девушки порядочного рода и с кое-каким приданым, жениться на ней и народить добрых господ, которые, в свою очередь, тоже проживут там до смерти, сажая капусту. Так можно прожить счастливо, а это, говорят, ведь не всякому дается.

– Мы такого рода, что одного счастья нам еще мало, – гордо возразил Гуго.

Коклико взглянул на него и продолжал:

– Да, кстати, граф, о Монтестрюках рассказывают какую-то историю; я что-то слышал об этом, еще будучи ребенком… Мне давно хочется спросить у вас о всех подробностях. Меня всегда интересовало, откуда у вас фамилия Шаржполь и девиз: «Бей! руби!» что написано у вас на гербе; так кричат, кажется, члены вашего рода в сражениях. Не объясните ли вы нам всего этого? Мне бы это теперь и надо бы узнать, раз я сам принадлежу к вашей свите.

– Охотно, – отвечал Гуго.

Они ехали в это время в тени, между двумя рядами деревьев, и ветерок слегка шелестел листьями; до ночлега оставалось две или три мили; Гуго стал рассказывать товарищам историю своего рода, между тем как они ехали по бокам его, внимательно слушая:

– Это было в то время, начал он, когда добрый король Генрих IV завоевывал себе королевство. За ним всегда следовала кучка славных ребят, которых он ободрял своим примером; ездил он по горам и по долам; счастье ему не всегда улыбалось, но за то он всегда был весел и храбро встречал грозу и бурю. Когда кто-нибудь из товарищей его переселялся в вечность, другие являлись на место, и вокруг него всегда был отряд, готовый кинуться за него в огонь и в воду.

– Как бы мне хотелось быть там, – прошептал Коклико.

– Случилось раз, что короля Генриха, бывшего тогда еще, для доброй половины Франции и для Парижа, только королем наваррским, окружил, в углу Гаскони, сильный отряд врагов. С ним было очень немного солдат, вполне готовых, правда, храбро исполнит свой долг, но с такими слабыми силами нелегко было пробиться сквозь неприятельскую линию, охраняемую исправными караулами. Король остановился в лесу, по краю которого протекала глубокая и широкая река, окруженная еще срубленными деревьями, чтобы закрыть ему совсем выход. Враги надеялись одолеть его голодом, и в самом деле, отряд его начинал уже сильно чувствовать недостаток в продовольствии.

– Генрих IV бегал как лев кругом своего лагеря, отыскивая выхода и бросаясь то налево, то направо. Происходили небольшие стычки, всегда стоившие жизни нескольким роялистам. По всем дорогам стоял сильный караул, а переправиться через реку, где караул казался послабей, и думать было невозможно: она была такая быстрая, что без лодок нельзя было обойтись, а достать их было негде.

– Чёрт побери! – бормотал король, – не знаю, как отсюда выйти, а все-таки выйду!..

– Такая уверенность поддерживала надежду и в его солдатах.

– Раз вечером, на аванпостах показался какой-то человек и объявил, что ему нужно видеть короля. На спине у него была котомка и одет он был в оборванный балахон, но смелый и открытый взгляд говорил в его пользу.

– Кто ты таков? – спросил его офицер.

– Я из таких, что король будет рад меня видеть, когда узнает, зачем я пришел.

– А мне ты разве не можешь этого объявить? Я передам слово в слово.

– Извините, капитан, но это невозможно.

Офицер подумал уже, не подослали ли неприятели кого-нибудь от себя, чтоб отделаться раз навсегда от короля, и сам не знал, что отвечать. Неизвестный стоял смирно, опираясь на палку.

– Дело в том, – продолжал офицер, – что с королем нельзя всякому говорить, как с простым соседом….

– Ну, я и подожду, если надо; только разумеется, поговорив после со мной, король Генрих пожалеет, что вы заставили меня потерять время.

У человека этого было такое честное лицо, он так покойно сел под деревом и вынул из котомки кусок черного хлеба и луковицу, собираясь поужинать, что офицер наконец решился. «Кто знает! – говорил он себе, – у этого человека есть, может быть, какая-нибудь хорошая весть для нас».

– Ну, так и быть! пойдем со мной, сказал он крестьянину.

Тот поднял брошенные на землю котомку и палку и пошел за офицером, который привел его к капитану гвардии; этот обратился к нему с теми же вопросами и получил на них те же самые ответы. Ему надо было говорить с королем, и с одним только королем.

– Да ведь я все равно, что король! – сказал капитан.

– Ну, как же не так! Вы-то капитан, а он – король… Значит, не все равно!

Против этого возразить было нечего и капитан пошел доложить королю Генриху, который грустно рассчитывал про себя, сколько еще дней остается ему до неизбежной и отчаянной вылазки.

– А! ввести его! – крикнул он; – может быть, он прислан ко мне с известием, что к нам идут на помощь.

Крестьянина ввели. Это был статный молодец с гордым взглядом, на вид лет тридцати.

– Что тебе нужно? – спросил король; – говори, я слушаю.

– Я знаю, что вы с вашими солдатами не можете отсюда выбраться… Ну, и я вбил себе в голову, что выведу вас, потому что люблю вас.

– А за что ты меня любишь?

– Да зато, что вы сами храбрый солдат, всегда впереди всех в огне и себя совсем не бережете: вот мне и сдается, что из вас выйдет славный король, милостивый к бедному народу.

– Не дурно, любезный! но каким же способом ты думаешь вывести меня отсюда?… Да, ведь понимаешь? не одного же меня! Всех со мной, а не то я останусь здесь с ними.

– Вот это сказано но-королевски; значит, я не ошибся, что пришел сюда.

– Так ты думаешь, что можешь вывести нас всех вместе из этого проклятого леса?

– Да, именно так и думаю.

– Так говори же скорей… Каким путем?

– Да просто – рекой.

– Но ведь река так широка и глубока, что через нее нельзя перейти… Ты, любезный, чуть ли не теряешь голову!..

– Голова-то у меня еще исправно держится на плечах… И даже в ней сидит пара добрых глаз, чтоб вам послужить…. А брод через реку разве годится только для коз, да для овец, что ли?..

– Значит, есть брод на этой реке и ты его знаешь?

– Ну, вот еще! да если б я не знал его, так зачем же и пришел бы сюда?

Генрих IV чуть не обнял крестьянина.

– И ты нас проводишь?

– Да, когда прикажете. Оно даже и лучше подождать ночи: ночью-то похуже караулят в окрестностях.

– А разве и на том берегу есть неприятели?

– Да, за леском, и вам оттого именно их и не видно… но не так, как здесь… а отряд, надо думать, вдвое против вашего.

– Ну, это ничего, пробьемся!

– И я себе говорил то же самое.

– Живей снимать лагерь! – крикнул король, но, спохватившись, тронул руку будущего проводника: – Да ты не врешь? Ты не для того пришел сюда, чтоб обмануть меня и навести нас всех на засаду?

– А велите ехать по обеим сторонам меня двум верховым с пистолетами в руке и, как только вам покажется, что я соврал, пусть меня застрелят без всяких разговоров! Но за то, если я благополучно проведу вас в брод, то ведь и мне же можно будет попросить кой о чем?

– Проси, чего хочешь! кошелек весь высыплю тебе на руку.

– Кошелек-то оставьте пожалуй при себе, а мне велите дать коня да шпагу и позвольте биться рядом с вами.

– Ещё бы, решено!.. Останешься при мне.

Как только совсем стемнело, королевский отряд снялся потихоньку с лагеря и выстроился, а крестьянин стал к голове и пошел прямо вперед через лес. Солдаты потянулись гуськом по узкой и извилистой тропинке, которая через чащу вела к самой реке. Проводник скакал на ходу, как заяц, ни разу не задумавшись, хоть было так темно, как в печке. Когда выходили на поляну, вдали виднелись там и сям красные точки, блиставшие, как искры: то были неприятельские огни. Они огибали лес кругом со всех сторон. Ветер доносил оттуда песни. Видно было, что там люди сыты: так они весело шумели. С королевской стороны царствовало глубокое молчание.

Вдруг на опушке открылась река, совсем черная от густой тени деревьев. Крестьянин, шедший доселе крупными шагами и молча, остановился и стал пристально искать, сказав, чтобы никто не двигался пока с места.

– Понимаете, – сказал он: – как бы не ошибиться и не завести вас в какую-нибудь яму.

При слабом отблеске гладкой воды, он увидел в нескольких шагах толстую дуплистую вербу, а рядом с ней другую поменьше с подмытыми корнями.

– Вот если тут, немножко в стороне, есть под водой большой плоский камень, то значит, брод как раз тут и есть, – продолжал он.

Он опустил в воду свою палку, пощупал и нашел камень.

– Отлично! – сказал он, – теперь смело можем переходить.

И первым вошел в воду. Все взошли за ним следом. Скоро вода стала доставать им выше колен. Смутно начинал уже обозначаться другой берег.

– Сейчас, – продолжал проводник, все еще ощупывая дно палкой, – дойдет до пояса, и немного дальше – почти до плеч… Тут самое трудное место, но оно не широко. Вот только руки надо будет поднять над головой, чтобы не замочить пороху… А то и верховые могут взять пеших себе за спину на коней.

– Молодец-то ни о чем не забывает! – сказал король.

Как говорил проводник, отряд очутился скоро на самой середине реки; лошадям было уж по грудь. Через несколько шагов, вода дошла почти до самых седел; потом мало-помалу дно стало опять подниматься. Шагов за десять до берега, лошадям было только по щетку.

– Слава тебе, Господи! – сказал король, ступая на берег; – ну ты, брат, молодец!

Ночь приходила к концу. На белеющем горизонте начинал обозначаться гребень холмов, на небе показывался бледный отблеск зари.

– Вот самый отличный час, чтобы напасть врасплох на неприятеля, – сказал крестьянин: – От усталости и от утреннего холода все там крепко заснули.

– А ты почему это знаешь?

– Да разве я не служил целых шесть лет? Рана-то ведь меня и заставила бросить оружие.

Королевские солдаты уже строились на берегу, каждый подходя к своему ротному значку.

– Что-ж, – сказал крестьянин королю, который привстал на стременах, чтоб лучше видеть; – помните, что мне обещали?

– Коня и шпагу? сейчас! – Генрих IV сделал знак офицеру, и крестьянину тотчас же подвели оседланную лошадь.

– Храбрый солдат, что ездил на этом коне, убит на днях, – сказал король, – а теперь ты его заменишь.

За леском что-то зашевелилось, но еще нельзя было разобрать, что там именно делается.

– Это неприятельский лагерь просыпается, – сказал крестьянин и принялся махать шпагой, подбирая поводья.

– Ты хорошо знаешь местность. Что нам теперь делать? Куда идти, – спросил король.

– Этот лесок – пустяки: тоненький полог из зелени, и только. А стоит отряд дальше, в долине; как только спустимся, так на него и наткнемся… Значит, прямо вперед и в атаку!

– Славно сказано!.. А как тебя зовут?

– Поль-Самуил, из местечка Монтестрюк, что в Арманьяке.

– Ну! вперед, Поль[1] марш-марш!

Крестьянин дал шпоры коню и пустился во весь карьер, махая над головой новой шпагой и крича: бей! руби!

В одну минуту они пронеслись через лесок. Как и говорил Поль, это был просто полог из зелени, и королевский отряд, с Генрихом IV и с проводником во главе, ринулся вниз с горы, как лавина. Лошади в неприятельском лагере были почти все еще на привязи; часовые выстрелили куда попало и разбежались. Кучка пехоты, собравшаяся идти на поживу, вздумала было сопротивляться, но была опрокинута и в одно мгновение ока король со своими очутился перед самым фронтом лагеря. Тут все было в смятении. Но на голос офицеров несколько человек собрались наскоро в кучу и кое-как построились. Поль, увидев их и указывая концом шпаги, кинулся со своими, продолжая кричать: «бей! руби!»

Ударом шпаги плашмя он свалил с коня первого попавшегося кавалериста, острием проткнул на сквозь горло другому и врезался в самую середину толпы.

Все подалось под ударом королевских солдат, как подается дощатая стенка перед стремительным потоком, и в одну минуту все кончилось. Четверть часа спустя, король был уже в чистом поле, далеко от всякой погони, и вокруг него собрались сторонники, терявшие уже надежду увидать его в живых.

Когда пришли вечером на ночлег, король подозвал Поля-Самуила, обнял его при всех офицерах и сказал им:

– Господа! вот человек, который спас меня; считайте его своим братом и другом. А тебе, Поль, я отдаю во владение Монтестрюк, – так от него ты и будешь вперед называться – кроме того, жалую тебя графом де Шаржполь, на память о твоей храбрости в сегодняшнем деле. На графский титул и на владение ты получишь грамоту по форме за моей подписью и за королевской печатью. Сверх того, я хочу, чтоб ты принял в свой родовой герб, на память о твоем подвиге и о словах твоих во-первых, золотое поле, потому что ты показал золотое сердце; во-вторых, черного скачущего коня – в память того, который был под тобой; в третьих, зеленую голову – в знак того леса, в который ты бросился первым, и в четвертых, над шлемом серебряную шпагу острием вверх – в память той, которою ты махал в бою и которая, видит Бог! сверкала огнем на утреннем солнце. А девиз своего рода ты сам прокричал и можешь вырезать под щитом эти два слова, которые лучше всяких длинных речей: «бей! руби!»

– Как было сказано, так и сделано, – прибавил Гуго, – и вот как мой предок стал сир де Монтестрюк, граф де Шаржполь. С тех пор в нашем роде стало обычаем прибавлять имя Поль к тому, что дается при крещении. Первый Монтестрюк назывался Поль-Самуил, сын его – Поль-Илья, мой отец – Поль-Гедеон, а я зовусь Поль-Гуго и, если Богу будет угодно, передам это имя своему старшему сыну с титулом графа де Шаржполь, который я считаю наравне с самыми лучшими и самыми древними. Как ты думаешь, Коклико?

– Ей Богу! – вскричал Коклико в восторге, – я скажу, что король Генрих IV был великий государь, а предок ваш Поль-Самуил был славный капитан, хоть и пришел в простой одежде крестьянина, и все, все, высоко и славно в этой истории! А ты, друг Кадур, что ты скажешь?

– Бог велик! – отвечал араб.

XII

Дама с голубым пером

Разговаривая таким образом, трое товарищей проехали чуть не половину Франции и нигде не встретили ничего особенного, хотя дороги в то время были далеко не то, что теперь. Должно быть, вид трех молодцов, крепких и исправно вооруженных, внушал особенное почтение всем ворам, какие попадались на дороге, а щедрость при расплате располагала в их пользу всех хозяев в гостиницах.

Переехав Луару в окрестностях Блуа, они услышали в ближнем лесу громкие звуки рога и догадались, что благородное дворянство забавляется тут охотой.

– Чёрт возьми! – вскричал Гуго, – Интересно взглянуть, как понимают они охоту в этой стороне.

Погода бела ясная и веселая, местность живописная и богатая; вблизи лениво протекала широкая Луара, вокруг шли темные леса вплоть до самого горизонта. Гуго, недолго думая, поскакал прямо к густой дубраве, откуда слышался рог.

Через несколько минут лай собак привел его в самую середину блестящего общества; охота шла на оленя.

Свора была отличная, впереди неслись большие ищейки. Охотники были все в зеленых суконных казакинах, в желтых кожаных штанах, спущенных в широкие сапоги; за ними были доезжачие со свежими собаками на смычках. Человек двадцать господ, разукрашенных шнурками и лентами, в шляпах с перьями, разъезжали по зеленым аллеям. Впереди скакала на белой лошади, отливавшей чистым серебром, молоденькая дама. На серой шляпе её колыхалось голубое перо, по шее вились кольцами белокурые волосы с золотым отливом. Голубой бархатный корсаж плотно обтягивал её легкий стан. На ноги спускалась широкими складками длинная амазонка. Лицо было гордое; разгоряченная охотой рука то и дело рассекала воздух хлыстиком.

– Э! э! – сказал себе Гуго, окинув ее быстрым взглядом, – как славно я надумал, свернув в эту сторону!

Рядом с незнакомкой – и Гуго вовсе не удивился бы, если б узнал, что у неё течет в жилах королевская кровь – красовался всадник важного вида и, гордо подпершись рукой, ухаживал за дамой, нашептывая ей любезности, на которые она отвечала улыбкой. Эта улыбка освещала веселое личико, которому могла бы позавидовать любая богиня. Красота незнакомки была ослепительная, красота кавалера – какая-то надменная. Ей, казалось, нет еще и двадцати лет, ему – не больше двадцати пяти. Какое-то необъяснимое чувство с оттенком ревности схватило Гуго за самое сердце.

Дама с охотником скрылись в чаще густых деревьев. Они его едва заметили.

Но ни изумление при виде прелестной незнакомки, ни бросаемые со всех сторон любопытные взгляды не отвлекали ни на одну минуту внимания Гуго от всех подробностей охоты, и он не чувствовал ни малейшего замешательства, как будто бы находился в окрестностях Тестеры, у своего друга, маркиза де Сент-Эллиса. Собаки бегали туда и сюда по широкой поляне, искали по следу, обнюхивали траву, тянули воздух, возвращались опять назад; ясно было, что след зверя потерян. Гуго сошел с коня посреди охотников, которые не решались сознаться, что дали маху.

– Вы гоните по десятирогому оленю, господа! – сказал Гуго смотревшим на него дворянам.

Красивый жеребец, нетерпеливо бивший копытом землю, расположил уже некоторых в его пользу: такого коня не могло быть у первого встречного.

– Да, великолепный зверь, – отвечали ему; – мы уже совсем было нагнали его, как вдруг он пропал.

– Ну, господа, вы совсем не на настоящем следе: это вот – след лани, а это – годовика… надо хорошенько поискать по лесу и поправить ошибку.

Он вошел в чащу, а за ним охотник с ищейкой на смычке и, поискав несколько времени, он указал пальцем, на мху у корней дуба, совсем еще свежий след.

– Вот он, след, – сказал он.

В ту же минуту ищейка, обнюхав траву, натянула туго повод.

– Пускай собаку и марш за ней! – крикнул Гуго и мигом вскочил на коня.

Десять минут спустя, совсем овладев следом, Гуго выхватил рог у охотника и затрубил по зрячему.

– Э! да это, видно, охотник! – сказал один из дворян.

Вся охота прискакала и кинулась за зверем, который уходил в долину. Целый час он не давался, вскочил было в воду, потом бросился назад в лес. Гуго вел охоту и затрубил, чтобы дать знать, что зверь уходит на логово; конь его летал птицей. Общество немного рассеялось: добрая половина осталась позади, другие потеряли опять след.

Охота скакала в это время по такой трущобе в лесу, что легко было сломать себе шею. Красавца, недавно ехавшего возле дамы с голубым пером, уже не было при ней. Гуго благословил судьбу. Он заметил, что незнакомка забралась в глубокую рытвину между двумя крутыми откосами, густо поросшими кустарником. Как ни горячо он гнал оленя, но тут он кинулся вслед за дамой. Не успел проскакать и ста шагов, как увидел, что белая лошадь закусила удила. От безумных скачков даму так подбрасывало на седле, что нельзя было терять ни минуты.

Гуго пришпорил коня и нагнал ее; но, бросив взгляд вперед, увидел, что глубокая рытвина ведет прямо к страшному крутому обрыву, зиявшему между каменьями. И шагом-то спуститься туда трудно и опасно: не всякий конь решился бы на такой спуск; а на взбесившейся лошади дама с голубым пером летела на верную погибель, если только не удержать ее, во что бы то ни стало.

Вырвать ее от опасности было дело нелегкое. Дорога так под конец сузилась, что не было никакой возможности кинуться рядом и остановить бешеную лошадь за узду. Взобраться кверху, чтоб обскакать, нечего было и думать: оба откоса были почти отвесные и заросли сплошным кустарником. Гуго измерил глазом расстояние, остававшееся до обрыва и видя, что оно уменьшается со страшной быстротой, достал было пистолет из кобуры. Но пуля могла попасть в даму, а не в лошадь: на полном скаку нельзя было ручаться за верность руки. Что делать? а терять нельзя было ни минуты.

Вдруг светлая мысль осенила Гуго. Он выхватил из ножен шпагу и, пригнувшись на шею коня, пустился во вес опор; в четыре скачка он догнал белую лошадь и нагнувшись, изо всей силы хватил ее шпагой по задней ноге; лошадь сразу упала на колена, но прежде чем она успела опять вскочить на ноги, Гуго соскочил с коня, и держа шляпу в одной руке, подал другую амазонке. Но та сама уже спрыгнула с седла, между тем как её лошадь билась, в предсмертных судорогах, оставляя за собой кровавый след.

Обрыв был всего в десяти шагах. Еще одна секунда – и дама наверняка погибла бы.

Незнакомка, выпрямившись во весь рост, с лицом оживленным скорей гневом, нежели волненьем от недавней опасности, окинула Гуго надменным взглядом и сказала:

– Кажется, вы искалечили мне Пенелопу!

– Почти… – отвечал Гуго. – Кажется, в самом деле, ей трудно будет оправиться.

– А кто вас просил?

– Я сам!

– Что? – спросила она, нахмурив брови.

– Надо было выбирать: вас спасать или ее. Взгляните сами… Еще один скачок – и ваша Пенелопа, которая не слишком-то об вас, кажется, думала, увлекла бы вас на дно пропасти. Она бы тоже убилась, но это ведь вас не воскресило бы. Я подумал, что герцогиня все-таки будет получше лошади…

– А! герцогиня?… Вы первый раз меня видите… почему же вы так думаете?..

– Помилуйте, да могла ли судьба быть настолько дерзкой, чтоб не прикрыть по крайней мере хоть герцогской короной такое чело, которое создано, очевидно, чтоб носить венец королевы!

Дама успокоилась и, бросив взгляд на обрыв, на дне которого виднелся настоящий хаос каменьев и деревьев, сказала:

– Может быть, вы и правы.

– Я уверен в этом. Если б вы убились, я остался бы безутешным на веки.

– А как вас зовут?.. надо же мне узнать имя любезного кавалера, которому я обязана жизнью.

– Поль-Гуго де Ментестрюк, граф де Шаржполь.

– Имя – совсем неизвестное при дворе.

– Со временем оно станет известным.

Их взоры встретились, один – полный гордости, другой – твердой и веселой уверенности.

– Делать нечего, – продолжала дама, – приходится сдаться и поблагодарить вас за поданную помощь…

В это время общество охотников подскакало к ним с большим шумом. Впереди всех несся красавец, ехавший в начале охоты подле амазонки с голубым пером. Она махнула им платком и попросила всех отъехать назад, чтоб дать ей место выбраться из узкой рытвины, куда занесла ее Пенелопа. Все повиновались. Через минуту она появилась на гладкой поляне, а за ней – белая лошадь, страшно хромавшая. Все окружили ее. Что это значит и что с ней случилось? Почему её не было у затравленного наконец оленя?

– Я был там одним из первых, – сказал красивый молодой человек, – и очень жалел, что вас там не видел.

– Не беспокойтесь… Просто – случай, от которого избавил меня вот кто… Была минута, когда я могла вообразить себе, что я – в лесу Броселианды и сам дон-Галаор явился собственной своей особой, чтоб вывести меня из затруднения.

И, переменив тон, она представила Гуго красавцу:

– Граф де Шаржполь, любезный кузен. Граф Цезарь де Шиври.

Молодые люди холодно поклонились друг другу, не сказав ни слова.

Незнакомка повернулась к Гуго и, склоняя тонкий стан свой, как настоящая королева, произнесла:

– Орфиза де Монлюсон, герцогиня д'Авранш, просит графа де Монтестрюка проводить её в её замок.

Граф де Шиври нахмурил брови, Гуго низко поклонился.

Почти в ту же минуту на окруженной высокими деревьями поляне, где собралось все общество, а охотники трубили сбор, появилась еще амазонка, на встречу которой герцогиня д'Авранш поспешила с внимательной предупредительностью. С первого же взгляда Гуго узнал принцессу Леонору Мамиани. Она тоже его заметила и между тем как все почтительно сторонились перед ней, она направилась прямо к нему и, наклоняясь к седлу, сказала:

– Помните, как я вам крикнула: до свиданья? с тех пор прошло не мало времени, но внутренний голос говорил мне, что я не ошиблась и что мы с вами опять увидимся.

– Ваше пророчество я принял за приказание, – отвечал любезно Гуго, касаясь губами обтянутой в перчатку ручки принцессы.

– А! вот наш провинциал встретил и знакомых! – проворчал граф де-Шиври.

Скоро все общество двинулось в путь, принцесса и герцогиня впереди, подле Орфизы – граф де-Шиври, подле Леоноры – граф де-Монтестрюк.

Его взор переходил с одной на другую: у одной глаза были зеленые, у другой – черные; у обеих стан был тонкий и гибкий; обе были ослепительной красоты, но у Орфизы – было больше молодости, а у принцессы – больше величия. Между ними всякий бы задумался, а за Леонору говорило у Гуго уже то, что она первая смутила его мысли и разбудила мечты. Отчего же он был внимательней к грациозной герцогине, и при взгляде на графа де Шиври в нем шевелилось чувство ревности, которого он вовсе не испытывал перед маркизом де Сент-Эллис?

В эту минуту Гуго заметил, что красное перо, бывшее у него на шляпе с самого отъезда из Тестеры, исчезло. Он потерял его, должно быть, на узкой дороге, по которой скакал сломя голову за герцогиней д'Авранш.

Не было ли предвестием эта внезапная потеря подарка принцессы?

«Время и обстоятельства покажут», – подумал он и перестал об этом заботиться.

Коклико бродил долго по лесу и наконец нашел Гуго в замке герцогини д'Авранш. Никогда он еще не видел такого великолепного дворца, таких обширных служб, широких дворов, пылающих кухонных очагов, столько праздной прислуги.

– Ах! граф, – говорил он, вся Тестера поместилась бы в одной галерее здешнего дворца! Представьте себе…

Вдруг Гуго прервал его:

– Скачи сейчас же в Блуа, куда я уже послал Кадура, сказав, чтоб он там дожидался меня; попроси его от меня перерыть все лавки в городе и прислать мне, что только найдет лучшего из кружев, из платья, лент и перьев. Я тут одет, как какой-нибудь бродяга, а здесь все похожи на принцев: это мне унизительно. Хоть загони лошадь, а привези мне все сегодня же вечером; смотри только, не торгуйся и высыпай всё из кошелька, если нужно. У тебя ведь есть золото, не правда ли?

– У меня кошелек, данный Агриппой…

– И прекрасно! Но вот что еще! чего доброго, ничего не найдешь порядочного в Блуа: ведь это – провинция! Если так, то скажи Кадуру, чтоб ехал тотчас же в Париж. Он там был как-то с маркизом де Сент-Эллис. Пусть приготовит нам там квартиру и пришлет всё, что нужно, чтоб одеться по моде.

– И всё это, не считая денег?

– Разумеется!

– Значит, мы здесь у самого короля?

– Гораздо лучше, бедный мой Коклико! мы – у герцогини д'Авранш… у герцогини, которая больше похожа на богиню, чем на простую смертную!..

– A! так тут женщина! А я такой уже болван, что и не догадался. Сейчас же скачу, граф, не жалея лошади, прямо в Блуа и вернусь так скоро, что сам ветер покраснеет от зависти и злости.

Коклико вернулся в самом деле вечером с огромным выбором чудесного платья, надушенных перчаток, самых модных плащей, шелковых чулков и бантов из лент. С жалостной миной он встряхнул кошелек Агриппы, совсем отощавший. Гуго бросил его через всю комнату. В эту минуту он был готов продать всю Тестеру за один наряд, который мог бы привлечь взоры Орфизы. Целый вечер он любовался ею и ухаживал за ней; всю ночь она грезилась ему во сне. Никогда не мог он представить себе кого-нибудь прекрасней неё. Ему казалось просто невозможным, чтоб она была простой смертной. Вся она была – грация и обаяние, богиня, сходящая с облаков. Каждый взгляд на неё открывал новые прелести, улыбка её придавала ум каждому её слову. Он понимал, что для неё можно совершить чудо.

– Ты заметил, каким очаровательным тоном она говорит? – говорил он после Коклико; – какие жемчужины виднеются из-за её улыбки? Никто не ходит как она, не садится, никто не танцует как она! Она все делает иначе, чем другие. Её голос – просто музыка. Я сейчас смотрел на нее, как она проходила по террасе: божество, спустившееся с Олимпа! Уже не Диана ли это, или сама Венера?

– Разумеется, – отвечал Коклико; – но вы замечаете, граф, столько необыкновенных вещей, а заметили ль вы, что здесь ведь не одна, а две дамы?.. Об которой же вы это говорите, позвольте узнать?..

– Как, разбойник, ты не понимаешь, что я говорю о герцогине д'Авранш?.. Разве можно говорить о ком-нибудь другом, рядом с ней?..

– Но, граф, и та дама, что мы видели в замке Сен-Сави, тоже, право, стоит, чтоб и на нее посмотреть!

– Согласен и даже должен сознаться, что когда она показалась в зале, где мы ожидали тогда маркиза де Сент-Эллиса, то её величавая красота меня ослепила! Но теперь, как я могу сравнивать, у меня только и есть глаза, что для другой. Не кажется ли герцогиня д'Авранш, белая как лилия и увенчанная белокурыми волосами, самою богиней Гебой?

Коклико не из-за чего было спорить и он признал, что герцогиня, как прелестное совмещение всех совершенств, должно быть, действительно сама богиня Геба. Но этот обрывок разговора возбудил в уме Гуго целый ряд рассуждений о странной игре случая, отчего это он отдавал только свое удивление принцессе, первой по порядку между его видениями, а теперь готов сложить к ногам герцогини и удивление, и любовь свою? Между тем, красотой они в самом деле еще могли поспорить. Зачем же вторая, а не первая? В этом невольном, безотчетном предпочтении богини-блондинки богине-брюнетке, может быть, и не столько ослепительной, он мог видеть только указание самой судьбы, распоряжавшейся его жизнью.

В самом пылу этих мечтаний и волнений, он вспомнил вдруг о графе де Шиври. Ясно было, что он встречает соперника в этом молодом красавце, который живет на такой близкой ноге у герцогини д'Авранш. Правда, он ей родня, но самое родство это уже было неприятно для Гуго. Уже не помолвлены ли они друг с другом? Это надо бы разъяснить хорошенько. Да и самое лицо этого де Шиври ему не нравилось, у него была какая-то дерзкая, нахальная и презрительная улыбка, которая так и напрашивалась на ссору.

Судя по всему, что говорилось вокруг него, граф де Шиври считался одним из самых ловких и самых остроумных кавалеров при дворе. Он был знатного происхождения и богат, хотя этому богатству и нанесены уже были порядочные удары, о важности которых он один мог впрочем судить и которые во всяком случае легко было поправить женитьбой. Уверяли, что он в силах добиться всего. Он смотрел вельможей, был изыскан и изумительно изящен в нарядах, руки у него были тонкие и белые, стан ловкий, движения свободные, цвет лица бледный с тем неопределенным оттенком, по которому узнают люди, испытавшие сильные страсти и всякие удовольствия, глаза смелые и блестящие или глубокие и томные, но с таким выражением, которое никогда не смягчалось от взгляда, улыбка насмешливая, а в голосе, в жесте, в позах, в манере говорить или слушать – что-то особенно высокомерное, так что ему можно было удивляться, пожалуй, его даже можно было остерегаться, но искать его дружбы – никогда!

Те из дворян, которые были в свете французского посольства в Риме, находили в нем любопытное сходство с знаменитым портретом Цезаря Борджиа, что в галерее Воргезе, работы Рафаэля. Он так же точно носил голову, так же точно держался и даже звали его Цезарем.

«Я буду очень удивлен, – говорил себе Гуго, – если не столкнусь когда-нибудь с этим графом де Шиври».

Гуго узнал – мы всегда узнаем, сами не зная как, что нас особенно интересует – что Орфизу де Монлюсон крестил сам король Людовик XIV, очень уважавший покойного герцога д'Авранш и теперь оказывавший особенное покровительство его единственной дочери-сироте. Говорили даже, но это только так говорили, что король сам позаботится выбрать ей и мужа. Орфиза была очень богата и притом такая красавица, что легко могла обойтись в этом деле и без чужих забот. Кроме того уверяли, что король, в память постоянной верности и услуг, оказанных ему в смутные времена Фронды, хочет предоставить своей крестнице право принести в приданое мужу титул герцога д'Авранш. Вследствие этого, целая толпа вздыхателей вертелась беспрестанно пред наследницей знатного имени; но большая часть из них давно уже отказалась от всякой надежды одержать верх над графом де Шиври.

Орфизе недавно исполнилось восемнадцать лет, всего несколько месяцев назад, она вышла из монастыря и жила теперь под покровительством почтенной тетки, вдовствующей маркизы д'Юрсель, пользовавшейся правом сидеть на табурете при дворце.

Все это сильно смущало графа де Монтестрюка, у которого только и было за душей, что плащ да шпага, да полторы тысячи ливров доходу от Тестеры, а с этим трудно было завоевать герцогский титул и бесчисленные владения Монлюсонов. Но гасконец готов был на всё из любви к такой красавице. Только огромное богатство было тут в самом деле большим несчастьем.

Но разве из-за этого несчастья он должен от неё отказаться?

– О! этому-то не бывать! – воскликнул он.

Волнение не давало ему спать; он ворочался в постели с боку на бок и вздыхал глубоко; вставал, ходил, открывал окно, смотрел на звезды и опять ложился. Бедному Коклико сильно хотелось спать, и он от всей души посылал к чёрту все эти глупые волненья. Вдруг Гуго вспомнил слова Брискетты.

– Ах, бедная Брискетта! – сказал он, – как она верно отгадала, предсказывая мне все эти мученья страсти! Это совсем не похоже на то, что я к ней чувствовал… То просто сердце мое пробуждалось, даже скорей молодая кровь, чем сердце, и я бежал к молодой девочке, как белка к свежим орехам!

Теперь он любил истинно, и одна мысль, что Орфиза де Монлюсон может принадлежать другому, а не ему, отзывалась дрожью в его сердце. Лучше умереть тысячу раз, чем видеть подобное несчастье! Но как добраться до неё, какими путями, какими подвигами? Как бороться с графом де Шиври, за которого было все – и состояние, и родство, и положение в обществе и связи?

Так мечтал и рассуждал он по целым дням. Вдруг ему пришел на память прощальный рассказ матери о Золотом Руне и как она толковала ему эту легенду. Он вздрогнул и задумался.

– Да, – сказал он наконец, вот оно – мое Золотое Руно! Оно блеснуло мне и так высоко, как будто на самом небе. Её волосы такого именно цвета, как это Руно, и глаза блестят точно также! Целую жизнь я буду стремиться к ней и, быть может, никогда не достигну… но какой-то тайный голос говорит мне, что никогда уж мое сердце не оторвется от неё!

Если что-то говорило графу де Монтестрюку, что он встретит на своем пути графа де Шиври, то и этот тоже сразу почувствовал, что в Гуго он встретил такого соперника, которым пренебрегать не следует.

Не своим светским положением был он страшен, но молодостью, привлекательной наружностью, какой-то лихой смелостью: что-то необъяснимое показывало в нем, что под этой юношеской оболочкой есть сердце, мужество, твердая воля.

Цезарь сам не понимал, отчего он так заботится об этом пришельце: такой чести он до сих пор никому еще не оказывал. Что же это за предпочтение такое в пользу графа де Монтестрюка? Отчего и почему, с самой первой встречи на охоте, он с каждым днем больше и больше об нем думает? Сердясь на самого себя, граф де Шиври захотел узнать на этот счет мнение одного дворянина, жившего при нем и служившего ему поверенным, от которого ничего не скрывают.

Родословная кавалера де Лудеака была очень темна. Он уверял, что семья его родом из Перигора, где у него множество замков и несколько поместий; но все это были одни россказни, а насколько в них правды – никто сказать не мог. Люди догадливые уверяли напротив, что все его родовое наследство заключается только в бесстыдстве, хитрости и дерзости. Одним словом, его больше боялись, чем уважали.

Лудеак не скрыл от графа де Шиври, что, по его мнению, не следует считать Гуго де Монтестрюка за ничтожного противника.

– Но мне говорили, – вскричал де Шиври, – что эти Монтестрюки – голые бедняки и у нашего нет ровно ничего за душой!

– Этот значит только – аппетит у него будет посильней! – отвечал Лудеак. – Притом же он гасконец, т. е. из такой породы, которая не боится ничего, не отступает ни перед чем, рассчитывает только на свою смелость и на случай, чтоб добиться всего, и наполнила бы весь мир искателями приключений, если б их и без того не было довольно повсюду.

– Ни состояния, ни семьи, ни протекции, ни даже почти и имени!

– Да это-то именно и дает ему силу!

– Как? то, что у него ничего нет?

– Да! женщины причудливы! Сколько встречалось таких, которые рады были разыгрывать роль благодетельных фей в пользу красавчиков, вознаграждая их за всякие несправедливости судьбы… Все, чего нет у этого Монтестрюка, помогает ему, все идет ему в счет… А твоя кузина, герцогиня д'Авранш, нрава прихотливого и, если не ошибаюсь, очень охотно занялась бы разными приключениями в роде рыцарских романов, в которых бывают всегда замешаны принцессы… Разве ты не заметил, как взглянула на него, когда приглашала к себе в замок, и как улыбнулась, услышав, что сказала ему принцесса Мамиани?

– Да, да!

– И это не заставило тебя задуматься? У него есть еще огромное преимущество; у этого проклятого Монтестрюка, хоть от его шляпы и платья так и несет провинцией, а шпага у него такая, каких никто не носит со времен покойного короля Людовика XIII!

– Преимущество, говоришь ты?

– А то, как он познакомился с твоей кузиной, ты ни во что не считаешь? Он гонится за взбесившейся лошадью, ловким ударом шпагой по ноге останавливает ее, лошадь падает всего в десяти шагах от страшной пропасти, герцогиня спасена им от верной смерти… разве все это ничего не значит? Ведь вот он – герой с первого же шагу! И она ведь вспомнила же, говоря о своем спасителе, про дон-Галеора, одного из рыцарей Круглаго Стола, если не ошибаюсь!

– Это была просто насмешка!

– Э, мой друг! у женщин бывает часто прехитрый способ сказать правду под видом насмешки! Воображение герцогини затронуто…. Берегись, Шиври, берегись!

– Поберегусь, Лудеак, будь покоен, и не дальше как завтра же пощупаю, что это за человек!

В то самое время, когда Шиври и Лудеак толковали об Гуго, ему самому приходили в голову престранные мысли. С самого утра он забрался в парк и целый час бродил по нем. Не обязан ли он честью объявить Орфизе де Монлюсон, что любит ее безумно? Если он так откровенно поступил, когда шло дело о какой-нибудь Брискетте, то не так ли же точно должен поступить и теперь, перед герцогиней? Весь вопрос был только в том, чтобы найти случай к этому признанию; а это было дело нелегкое, так как Орфизу окружала целая толпа с утра до вечера. Гуго впрочем утешился, подумав, что если случай и не представится, то он сам его вызовет.

В тот же самый день встретился случай, сам по-себе неважный, но его довольно было опытному глазу, чтоб сразу заметить искру, от которой должен был вспыхнуть со временем целый пожар.

Общество гуляло по саду; герцогиня де Авранш играла розой и уронила ее на песок. Гуго живо ее поднял, поднес к губам и возвратил герцогине. Цезарь покраснел.

– Э! да вы могли бы заметить, что я уже наклонялся поднять эту розу, чтоб отдать ее кузине!

– И вы тоже могли бы заметить, что я поднял ее прежде, чем вы к ней прикоснулись.

– Граф де Монтестрюк!

– Граф де Шиври!

Они уже смотрели друг на друга, как два молодых сокола.

– Э, господа! – вскричала принцесса Мамиани, от которой ничто не ускользнуло; – что это с вами? Орфиза уронила розу; я тоже могу уронить платок или бант. Граф де Монтестрюк был проворный сегодня; завтра будет проворней граф де Шиври, и каждый в свою очередь получит право на нашу благодарность. Не так ли, Орфиза?

– Разумеется!

– Хорошо! – сказал Цезарь дрожащим голосом и, наклонясь к уху Лудеака, изменившегося в лице, прошептал: – Кажется, дело добром не кончится.

– Гм! не спешите, – отвечал Лудеак: – Монтестрюк не из таких, что опускают скоро глаза. Притом же, я осматривал ногу у Пенелопы: он чуть не отрубил ее с одного удара. Ну, да и удар же! Бедная нога едва держится на сухой жиле!

Он отвел графа де Шиври в сторону и, покручивая усы, продолжал:

– Или я очень ошибаюсь, или твоё дело станет скоро и моим. Заметил ты, с какой поспешностью принцесса Мамиани вмешалась в разговор? Она уже что-то очень скоро является на помощь этому гасконцу, которого видела там где-то далеко…. Если на его беду она станет смотреть на него слишком снисходительными глазами, то граф де Шаржполь узнает, что значит иметь дело с Лудеаком.

– Сказать тебе правду, – возразил Цезарь, радуясь случаю дать почувствовать другу такую же ревность, какая и его самого грызла за сердце; – мне давно кажется, что эту снисходительность, которая так справедливо тебе не нравится, с первого же дня выказали глаза прекрасной принцессы, предмета твоего нежного внимания. Я повторю тебе то же, что ты сам мне сказал недавно. Берегись мой друг, берегись!

XIII

Поцелуй в темноте

Между тем Гуго хотел сдержать данное себе слово, а стычка с графом де Шиври еще более побуждала его сдержать это обещание, во что бы то ни стало. А раз решившись, зачем же откладывать? К несчастью, весь день проходил в удовольствиях и ни разу не удалось ему встретить Орфизу де Монлюсон с глазу на глаз.

– Ну, – сказал он себе, – наедине или при всех, а до завтрашнего солнечного восхода она узнает мои мысли.

После этого решения он впал в какое-то особенное расположение духа. Воспитанный вдали от городского шума, на деревенской свободе, он сохранил привычку к мечтательности и к уединению, хоть этого и трудно ожидать от человека, готового броситься на самые опасные приключения. Под вечер, когда все общество рассыпалось по саду, он ушел в отдаленный угол замка, где среди окруженного высокими стенами двора возвышалась часовня; ветер шелестел листьями росших вокруг неё деревьев.

Двери были отворены; он вышел.

В часовне никого не было. Несколько свечей горело светлыми звездочками, шум его шагов глухо отдавался под сводами. Большие расписные окна на хорах блестели ярким светом и обливали золотом, пурпуром и лазурью толстые столбы и паперть. В лучах виднелись беломраморные колено-преклоненные фигуры на гробницах. Торжественное молчание царствовало в храме. Гуго сел в темном углу.

Он чувствовал, какое важное дело предстоит ему. Настал ли в самом деле час наложить эту цепь на свое сердце? Одна ли истина руководит им? Вполне ли искрення любовь, в которой он намерен признаться?

Он спрашивал себя, как будто бы сама мать его была тут с ним; он испытывал и совесть свою, и сердце. В совести он нашел твердую, непоколебимую решимость вести дело до конца, а в сердце – сияющий в лучах образ Орфизы де-Монлюсон.

Подняв глаза, он увидел на окне в золотом сиянии лучезарную фигуру, напоминавшую каким-то смутным сходством ту, кто наполнял собой все его мысли. В ярких лучах заходящего солнца она простирала к нему руки.

Он встал и, не сводя глаз с образа, вскричал в порыве восторга:

– Да! я отдаю тебе любовь мою и клянусь посвятить тебе всю жизнь!

Когда он вышел из часовни, был уже вечер. Свет в окне погас, в сумерках виднелись одни смутные очертания ангелов и святых. Гуго пошел под мрачными арками, тянувшимися вокруг двора и вступил в темную галерею, которая вела в замок.

Он шел медленно в темноте, как вдруг заметил двигавшуюся вблизи неясную фигуру, внезапно появившуюся будто сквозь стену. В ушах его смутно отдавался шелест шелкового платья; он остановился, шелест приближался и вдруг горячее дыханье обдало лицо его и губ его коснулся жгучий поцелуй. У него захватило дух, он протянул руки, но призрак уже исчез и только в конце галереи отворилась дверь из освещенной комнаты и в ней отразился на одно мгновение силуэт женщины. Дверь тотчас же затворилась и густой мрак снова окружил его.

Гуго бросился вперед; но руки его наткнулись на шероховатую каменную стену. Долго он ощупывал ее; ни малейшего признака двери не попалось ему под руки. Наконец он ощупал пуговку и подавил ее. Перед ним открылась большая пустая комната, полуосвещенная четырьмя узкими и глубокими окнами.

Преследовать дальше было бы бесполезно. Гуго еще чувствовал на губах следы горячего поцелуя и спрашивал себя, не видение ли это было, но ему отвечало сильно бьющееся сердце. Кто же был этот мимолетный призрак? Зачем он появился? Зачем исчез? Где найти эту женщину и как узнать ее?

Когда волненье его немного утихло и сердце успокоилась, Гуго пошел отыскивать все общество. Слуга указал ему на большое строение, назначенное для игры в мяч и в кольцо.

Когда он вошел, все обитатели замка были в сборе. Зала была ярко освещена и огни отражались на бархате и атласе платьев. Лошади в щегольской сбруе нетерпеливо ржали на арене и кольца были уже развешаны на тонких прутьях по столбам.

Ослепленный внезапным переходом из темной галереи в ярко освещенную залу, Гуго увидел однако же с первого взгляда герцогиню де-Авранш и рядом с ней принцессу Мамиани.

– Да идите же скорей, – крикнула ему принцесса своим музыкальным голосом, – вас только и ждали!

– Уже не заблудились ли вы, преследуя какую-нибудь злую фею? – спросила его Орфиза, обмахиваясь кокетливо веером.

Гуго посмотрел ей прямо в глаза. Она не моргнула и щеки её были такие же розовые, лоб и шея такие же снежно-белые, вся фигура сияла той же девственной чистотою, как и всегда.

«Нет! нет! её лицо не знает лжи! это не она; но кто же?» – сказал себе Монтестрюк.

Принцесса улыбалась кавалеру де-Лудеаку и ощипывала лепестки роз в своем букете.

Граф де-Шиври подошел к Гуго, между тем как оканчивались приготовления к игре в кольцо.

– А что, знают эту игру в вашей стороне? – спросил он.

– Нет, но мне кажется, что это очень не трудно.

– Хотите попробовать?

– Очень рад.

Гуго велел принести Овсяную-Соломинку, и десяток всадников собрались на конце галереи и бросились снимать кольцо друг за другом.

Каждый раз, как кольцо попадало на копье, герцогиня д'Авранш громко аплодировала.

– Я хочу, господа, дать от себя приз первому из вас, кто положит к моим ногам десять колец.

– Чорт возьми! – сказал себе Гуго, вполне уже овладевший собой; – вот и желаемый случай… лучшего никогда не встретится.

И он поскакал во весь опор и стал нанизывать на тонкое копье одно кольцо за другим.

Через четверть часа десять колец было взято.

– Вот видите, – сказал он графу де Шиври, у которого на копье было всего восемь колец; – дело-то в самом деле не очень трудное.

И, соскочив с коня, он пошел прямо к герцогине, преклонил колено и положил у ног её свои десять колец.

Маркиза д'Юрсель, очень высоко ценившая ловкость, поздравила Гуго с победой и сказала:

– Мне кажется, граф, что сам его величество король, ловкости которого я не раз имела счастье удивляться в каруселях, не сделал бы лучше вашего. Вот вы теперь склонились перед моей племянницей, как некогда склонялись рыцари перед дамой сердца, когда подходили получать награду за свои подвиги.

– А какой же награды вы желаете от меня, граф? – спросила Орфиза кокетливо.

– Права посвятить вам, герцогиня, мою жизнь, мою кровь и мою любовь.

Голос, жест, выражение, взгляд придавали этим словам такую цену, которая спасала их от свойственной обыкновенным любезностям приторности; ошибиться было невозможно. Орфиза де Монлюсон покраснела; принцесса побледнела; кругом послышался легкий шепот.

– Что это, шутка, граф? – вскричал де Шиври с гневом. Встав с колен и не отвечая ему, а обращаясь снова к герцогине почтительно и с гордостью, Монтестрюк продолжал:

– Я из такого рода, который привык говорить прямо и открыто, что думает, и потому-то я считал своим долгом сказать вам, что сейчас высказал, герцогиня. Позволю себе только прибавить, что любовь эта родилась во мне в ту минуту, как я вас увидел.

– Значит, дня два или три тому назад? – спросил Шиври.

– Да, точно, два или три дня, герцогиня, как говорит граф де Шиври, ваш кузен; но она останется неизменной до моего последнего вздоха.

Потом, обращаясь к своему сопернику и не теряя хладнокровия, он продолжал:

– Неужели вы находите, что нужно много времени, чтобы любовь родилась от удивления, какое внушает герцогиня д'Авранш, и неужели вы считаете, граф, что жизни человеческой слишком много, чтоб доказать ей эту любовь?

Граф де Шиври начинал терять терпенье, но все еще сдерживая себя, вскричал, обращаясь к окружавшему обществу:

– Что вы скажете, господа, об этих словах? Неправда ли, по всему видно, что граф де Монтестрюк приехал издалека?

На этот раз Гуго переменил тон и, возвысив голос, отвечал, бросая огненные взгляды:

– Эти слова, граф, вполне достойны хорошего дворянина и дворянин этот, откуда бы он не приехал, готов предложить бой, пешком или на коне, с кинжалом или со шпагой, каждому, кто бы ни стал ему поперёк дороги.

Де Шиври сделал шаг вперед; Орфиза де Монлюсон остановила его жестом и сказала:

– Я дала слово графу де Шаржполю и сдержу его.

Она окинула взглядом все общество и спросила с кокетством и вместе с достоинством:

– Вы требуете себе, граф, права посвятить мне вашу жизнь и доказать мне вашу любовь преданностью?

– Да, герцогиня, и если мне не удастся, ценой самых постоянных, самых упорных усилий, назвать вас графиней де Монтестрюк, женой моей, то я отдам за это всю свою кровь до последней капли.

Пока он говорил, принцесса дрожащей рукой рвала цветы своего букета и бросала по полу. Де Шиври побледнел страшно. Его удивляло, как это человек, позволивший себе при нем такую дерзость, еще стоит на ногах; он совсем уже готов был разразиться гневом, но кавалер де Лудеак пробрался к нему сзади и прошептал ему на ухо:

– Если не уступишь, берегись: она совсем готова на полный разрыв.

Эти слова произвели в уме графа де Шиври внезапный переворот, он вдруг изменил позу и тон и воскликнул весело:

– Кажется, вы говорили сейчас, любезный граф, о кинжале и шпаге? э! Боже милостивый, что вы это?… Эти страсти давно уже вышли из моды! Неужели там у вас, в Арманьяке, этого не знают? Но, уверяю вас честью, никто уже при дворе не выходит теперь на дуэль, как случалось прежде. Каждый век имеет свои обычаи и мне кажется, что наши права не хуже прежних… Вместо того, чтоб ломать копья или рубить друг друга секирами и подвергать царицу турнира неприятности отдавать свою руку калеке, теперь сражаются умом, хорошими манерами и предупредительностью. Теперь уже не хватаются за оружие при каждом случае – это прилично только людям грубым, а люди со вкусом доказывают свою любовь вежливостью, деликатными поступками, благородной внимательностью, уважением, постоянством. И настает день, когда тронутая наконец дама венчает любовь того, кто умел ей понравиться… Не так-ли, милая кузина?

Орфиза де Монлюсон слушала эту речь с удивлением и с удовольствием. Она знала графа де Шиври, и знала, что он не слишком-то уступчив. Была минута, что она боялась, по сорвавшемуся у него жесту, что вот-вот последует вызов и разговор совсем оборвется. Она хорошо знала, как он страшен со шпагой в руке и, сама не сознаваясь себе, может быть даже, и совсем не зная того, боялась за жизнь графа де Монтестрюка. Когда де Шиври обратился прямо к ней, она весело наклонила голову и отвечала:

– Согласна ли я с вашим мнением, любезный кузен? совершенно!.. И чтоб доказать это на деле, так как вы оба, господа, – вы, граф де Шиври, уж целый год, а вы, граф де Монтестрюк, всего только двое суток, – делаете мне честь вашим вниманием, то я даю вам обоим три года сроку: мне теперь восемнадцать лет, а когда исполнится двадцать один, вы оба возвратитесь сюда и если сочтете себя в праве просить руки моей – а я ценю себя очень высоко – ну, господа, тогда посмотрим!

Если б у ног графа де Шиври разразился удар молнии, то едва ли и он произвел бы на него такое ужасное действие, как эти слова герцогини. Высказанные при маркизе де Юрсель, которая пользовалась почти правами опекунши, так как одна представляла всю родню, да еще при двадцати свидетелях, – они получали цену настоящего обязательства. Кроме того, граф хорошо знал упорный характер своей кузины. Он думал, что как только он повернул разговор на шуточный тон, то герцогиня, благосклонно принимавшая до сих пор его поклонения, воспользуется тотчас же случаем, чтоб окончательно обратить и дело в шутку, и граф де Монтестрюк так и останется ни причем. Но нет! По какой-то странной фантазии, герцогиня обращала в серьезное дело такой эпизод, который, по его понятиям, был просто мимолетным капризом! И какой же горькою и глубокою ненавистью наполнялось теперь его сердце к тому, кто был причиной такого оскорбления!

– Вы согласны? – вдруг спросила Орфиза, взглянув на Гуго.

– Согласен, – отвечал Гуго серьезно.

Все взоры обратились на графа де Шиври. Он позеленел, как мертвец. Он хорошо понимал, какой страшный удар ему наносится: отсрочка на три года, ему, который не дальше как накануне еще был так уверен в успехе, и для кого же? для едва знакомой личности! Но если с первого же дня ему встречаются такие препятствия, то что же будет через месяц, через год? Стиснутыми пальцами он сжимал эфес шпаги, кусая себе губы. Самое молчание его служило уже знаком, как важна настоящая минута. Все окружающие сдерживали дыханье.

– Вы заставляете меня ждать, кажется? – сказала Орфиза звонким голосом.

Де Шиври вздрогнул. Надо было решиться, и решиться немедленно. Мрачный взор его встретил взгляд Лудеака, красноречивый взгляд просьбы и предостережения. Бледная улыбка скользнула у него на губах и, почтительно поклонившись, он выговорил наконец с усилием:

– Я тоже согласен, герцогиня.

Вздох облегчения вырвался из груди Орфизы, а маркиза де Юрсель, питавшаяся всегда одними рыцарскими романами, высказала свое одобрение графу де Шиври.

– Сам Амадис Гальский не поступил бы лучше, – сказала она Цезарю, который ее не слушал, а смотрел, как кузина уходила из залы под руку с его соперником.

Оставшись вдвоем с Лудеаком, вне себе от бешенства, с пеной на губах, совсем зеленый, граф де-Шиври топнул ногой и разразился наконец гневом:

– Слышал? – крикнул он. – И как гордо она это сказала! можно было подумать, право, что вовсе не обо мне идет тут речь… Понимаешь ли ты, скажи мне? Я, я сам попал в западню, как школьник, я осмеян, позорно осмеян… и кем же?.. ничтожным проходимцем из Гаскони!

– Не говорил я тебе, что он опасней, чем ты предполагаешь? – сказал Лудеак.

– Да ведь и ты виноват тоже!.. Не шепни ты мне на ухо, не взгляни на меня, я бы прижал его к стене… и сегодня же вечером он был бы убит!..

– Что кто-нибудь из вас был бы убит, я в этом уверен. Но только еще вопрос, кто именно, он или ты?

– О! – отвечал Цезарь, пожимая плечами.

– Не выходи из себя! До меня дошел слух об одной истории, случившейся как-то в Арманьяке, и я начинаю думать, что граф де-Монтестрюк в; состоянии помериться силами с самыми искусными бойцами… Впрочем, ты можешь сам справиться, и если меня обманули, то всегда можешь поднять снова дело. Он не из таких, что отступают, поверь мне!

Лудеак взял графа де-Шиври под руку и сказал ему вкрадчивым голосом:

– Мой друг, не поддавайся советам гнева: он редко дает хорошие. У тебя много прекрасных качеств, которые могут повести тебя далеко; но ты их портишь своей живостью, которую надо предоставить мелкоте. У тебя ум тонкий, изворотливый, ты схватываешь быстро, решаешь тоже. Тебе смело можно поручить всякое щекотливое дело, где требуется разом и ловкость, и твердость; я тебя видел на деле. Ты знаешь, куда надо метить и бьешь верно, только иногда ты слишком горячишься. Ты честолюбив, друг Цезарь, и ты рассуждал правильно, что рука такой наследницы, как Орфиза де-Монлюсон, которая принесла бы тебе в приданое огромные имения и герцогскую корону, откроет тебе все поприща… Это очень умно, но не ставь же, ради Бога, все свои шансы на одну карту… Хорошо ли будет, если ты получишь в тело вершка три железа, которое уложит тебя в постель месяцев на пять, на шесть, а то и совсем отправит на тот свет рассуждать о непостоянстве и непрочности всего в этом мире? Учись прибегать к открытой силе, чтобы отделаться от врага, только тогда, когда истощились уже все средства, какие может доставить тебе хитрость… Подвергай себя опасности только в крайнем случае, но за то уже и действуй тогда решительно и бросайся на противника, как тигр на добычу.

– А с ненавистью как же быть? ведь я никого никогда так ненавидел, как ненавижу этого Монтестрюка, который охотится по моему следу и, в минуту вызова, может похвастаться, что я отступил перед ним: ведь он вызвал меня, Лудеак, а я отступил!

– Э! с этой-то самой минуты я и получил о тебе лучшее мнение, Цезарь! Я вовсе не забыл о твоей ненависти, и именно для того, чтобы получше услужить ей, я и говорю-то с тобою так… У меня на сердце тоже ненависть не хуже твоей… Я ничего не пропустил из всей сцены, в которой рядом с тобой и с ним, и другие тоже играли роль… Твое дело я сделал и своим; придет когда-нибудь час, но подожди, Шиври, подожди… и не забывай никогда, что царь итакский, самый лукавый из смертных, всегда побеждал Аякса, самого храброго из них!

– Ну, так и быть! – возразил Цезарь, поднимая омрачённое злобой чело, – я забуду на время, что Александр разрубил мечом Гордиев узел, и оставлю свою шпагу в ножнах; но так же верно, как-то, что меня зовут граф де Шиври, я убью графа де-Монтестрюка или он убьет меня.

XIV

Маски и лица

Трудно было бы отгадать, что заставило герцогиню д'Авранш принять решение, столь сильно оскорбившее гордого графа де Шиври. Может быть, она и сама хорошо не знала настоящей причины. Разумеется, тут важную роль играла фантазия, которая всегда была и будет свойственна всем вообще женщинам. Орфизе было всего восемнадцать лет, целый двор окружал ее; но в этом поступке, породившем соперничество двух пылких молодых людей, проскакивало желание показать свою власть. Самолюбию её льстило двойное поклонение, столь явно высказанное; но, быть может еще, вникнув поглубже в сердце блестящей и гордой герцогини, можно бы было открыть в нем волнение, симпатию, какое-то неопределенное чувство, в котором играла роль и неожиданность, побуждавшая ее склоняться на сторону графа де Монтестрюка. Он сумел удивить ее, тогда как Цезарь де Шиври имел неосторожность показать свою уверенность в успехе. Она была оскорблена этой уверенностью, сама того не сознавая, и принятое ею решение, ободряя одного, служило вместе с тем и наказанием другому.

А что может выйти из этого – Орфиза и не думала. Ей довольно было и того, что в последнюю, решительную минуту развязка будет все-таки зависеть от неё одной.

Пока обстоятельства должны были решить, на которую сторону склонится окончательно предпочтение Орфизы, время весело проходило в замке между играми в мяч и в кольцо, между охотой и прогулками. Коклико говорил, что это настоящая обетованная земля; он видимо толстел и уверял, что пиры, празднества и кавалькады – единственные приключения, которых позволительно искать порядочному человеку.

Когда шел дождь, общество занималось фехтованием. Была даже особая зала, где собирались и дамы и усердно аплодировали победителям.

Граф де Шиври, следуя советам Лудеака, ожидал именно случая убедиться самому, насколько Гуго де Монтестрюк приобрел искусства и силы у себя в Арманьяке. С того памятного вечера, когда Цезарь вынужден был подчиниться желанию кузины, он постоянно выказывал своему ненавистному сопернику вежливость и любезность, даже заискивал в нем. У Гуго была душа добрая и доверчивая и он легко давался в обман, не смотря на прежние предостережения опытного философа Агриппы, подновляемые и теперь время от времени словами Коклико. Почти можно было подумать, что между обоими графами начинается дружба.

Раз как-то в дождливый день, граф де Шиври вошел в фехтовальную залу в ту самую минуту, как начинался бой между самыми искусными бойцами. Он увидел герцогиню д'Авранш и, подойдя прямо к Гуго, спросил его:

– А что, вас это не соблазняет? Я, признаться, рад бы размять немного руки… такая сырость на дворе… при том же мне бы хотелось узнать, как фехтуют в Лангдоке… И чёрт возьми? мне кажется, что в вас я встречу сильного противника!

– О! – отвечал Гуго, – я научился только кое-как отбиваться…

«Гм! – подумал Лудеак, – какая скромность!.. скверный знак для Цезаря!»

Принцесса Мамиани подошла к ним с улыбкой и сказала:

– Теперь моя очередь увенчать победителя… Вот эта роза, которую я только что сорвала и поднесла к своим губам, будет ему наградой.

И, проходя мимо Гуго, она тихо прибавила:

– Вспомните Сен-Сави!

Через минуту Гуго и Цезарь стояли друг против друга с отточенными шпагами.

Цезарю предстояло отстаивать свою славу, Гуго должен был еще завоевать свою. Орфиза де Монлюсон смотрела на обоих. Цезарь начал с притворной легкостью, прикрывавшей тонкое искусство, Гуго – прямо и отчетливо. Оба выказали всю свою гибкость и ловкость. Лудеак следил внимательно, не теряя из виду и принцессу Леонору, которая волновалась гораздо больше, чем бы следовало при простой невинной забаве. Она продолжала поглаживать розу, Орфиза играла веером. Среди зрителей слышался одобрительный шепот.

Ничто еще пока не обнаруживало, кто из двух бойцов сильнее. Точно бился Ожье-датчанин против Гвидо-Дикого. Железо встречалось с железом. однако же опытный глаз мог бы заметить, что у гасконца больше разнообразия в ударах и твердости в руке; но это были почти неуловимые оттенки.

Дело шло без всякого результата. Наконец граф де Шиври, сделав несколько новых усилий и видя, что ему никак не удается поймать противника и что последний напротив иногда ставит его самого в затруднение силою своей защиты и неожиданностью своих нападений, решил, что граф де Монтестрюк стоит его и что серьезный бой между ними остался бы нерешенным. Зрители принялись громко аплодировать, когда он отступал и, склоняя перед Гуго шпагу, прежде чем тот попал в него, сказал:

– Партия совершенно ровна и потому продолжать бой бесполезно.

Орфиза улыбнулась; её глаза взглянули еще ласковей на молодого человека, который так бойко остановил тогда Пенелопу, когда она понесла, а теперь устоял с честью против одного из лучших бойцов при дворе.

Маркиза д'Юрсель принялась тоже аплодировать и сказала:

– Совершенно как двое рыцарей Круглого Стола! и сама прекрасная Изольда не знала бы, кому вручить пальму.

– А я так знаю, – прошептала принцесса и, подойдя к Гуго, сказала ему: – Вы заслужили розу и я сберегу ее для вас.

Между тем Лудеак, не пропустивший ни одного движенья Гуго, подошел к нему и сказал:

– На вашем месте, граф, я бы просто боялся.

– Боялись бы? чего же?

– Да того, что столько преимуществ и успехов, при вашей молодости, непременно восстановят против вас множество врагов.

– Милостивый государь, – отвечал Гуго гордо, – один император, знавший толк в деле, говорил Господу Богу; спаси меня от друзей, а от врагов я и сам сберегу себя… Так точно и я скажу и сделаю.

Между тем граф де Шиври подал руку Орфизе де Монлюсон, уходившей из залы. Приняв эту руку, как будто бы он и в самом деле заслужил такую милость победой, она осыпала его комплиментами, не без оттенка впрочем иронии.

– Ваш поступок, – прибавила она, – тем прекрасней и тем достойней, что вы имели, кажется, дело с Рено де Монтобаном.

Цезарь почувствовал жало, но не моргнув отвечал:

– А по этому случаю, знаете ли, прекрасная кузина, я мог бы напомнить вам знаменитое двустишие, вырезанное за стекле в Шамборе королевской рукой:

Jouvent femme varie,

Bien fol qui s'у fie…[2]

– Мне-то этот поэтический упрек! Чем же я его заслужила?

– Как, чем заслужили! Я думал, я мечтал по крайней мере, что вы почтили меня вашей дружбой, и ревность кое-кого из нашего общества давала мне право надеяться, что эта дружба истинная…

– Согласна…

– И вот, с первого же шага, вы ставите на ряду со мной… кого же? незнакомца, занесенного галопом коня своего в лес, где вы охотились!

– Признайтесь по крайней мере, что этот галоп мне очень. был полезен!.. Не случись того господина, о котором вы говорите, очень может быть, что вы не трудились бы теперь обращаться ко мне ни с упреками, ни с комплиментами. Уже не по поводу ли высказанного мною решения между вами и графом де Монтестрюк, вы говорите мне это?

– Разумеется.

– Но вы должны бы обожать этого графа, который дал вам случай высказаться о вашей страсти публично!

– Что это, насмешка, Орфиза?

– Немножко, сознаюсь; но вот еще, например: вы бы, может быть, обязаны были-мне благодарностью за доставленный мною вам прекрасный случай выказать ваше превосходство во всем. Неужели же вы, считающийся справедливо одним из первых придворных, сомневаетесь в успехе?… Ах! кузен, такая скромность и в таком человеке, как вы, просто удивляет меня!

– Как! в самом деле одна только мысль дать мне случай одолеть соперника внушила вам это прекрасное решение?

– Разве это не самая простая и самая натуральная мысль?

– Теперь, когда вы сами это говорите, я уже не сомневаюсь; но самому мне было бы довольно трудно уверить себя в этом. И так, я принужден жить с графом де Монтестрюк, несмотря на странность его объяснения в любви к вам, на сердечно вежливой ноге?

– О! но ведь он так издалека приехал, как вы остроумно заметили!.. – прервала Орфиза.

– И даже, – продолжал де Шиври, крутя усы, – вы потребуете, быть может, чтобы за этой вежливостью появилось искреннее желание оказать ему услугу при случае?

– Так и следует порядочному человеку… да впрочем, не это ли самое вы уже и теперь делаете?

– Не нужно ли еще, чтобы я, в благодарность за вашу стол лестную для меня любезность, дошел до прямой и открытой дружбы?

– Я хотела именно просить вас об этом.

– Разве одно ваше желанье не есть уже закон для того, кто вас любит? С этой минуты, граф де Шаржпноль не будет иметь друга преданнее меня, клянусь вам.

Орфиза и Цезарь поговорили еще тем же шутливым тоном, он – стараясь подделаться под любимый тон кузины, она – радуясь, что может поздравить его с таким веселым расположением духа. Проводив ее во внутренние комнаты, он сошел в сад, где заметил кавалера Лудеака. Никогда еще, быть может, он не чувствовал такой бешеной злобы. Он был оскорблен в своём честолюбии столько же, как и в своём тщеславии.

– Ах! – вскричал он, – герцогиня может похвастать, что подвергла мое терпенье чертовски тяжелому испытанию! но я выдержал себя, как будто желая испытать, насколько послушны у меня нервы. Ах! ты был ужасно прав! Целый час она безжалостно насмехалась надо мной со своим Монтестрюком! и с каким вкрадчивым видом, с какой улыбкой! Она все устроила, только чтоб угодить мне, и я должен бы благодарить ее с первой же минуты, говорила она… Сам дьявол принес сюда этого гасконца и бросил его на мою дорогу!.. Но он еще не так далеко ушел, как думает!.. Она хочет, чтоб я стал его другом… я… его другом!

Он сильно ударил ногой по земле.

– А странней всего то, – продолжал он, бросая мрачный взгляд на Лудеака, – что я ведь обещал – я послушался твоих советов!..

– И отлично сделал!.. Вспомни знаменитый стих на этот случай:

j'embrasje mon rival, mais c' ot pons l'étvuffer!

Это Расин написал, кажется, и в твоем случае поэт оказался еще и глубоким политиком. Стань неразлучным другом его и, право, будет очень удивительно, если тебе не удастся, под видом услуги ему, затянуть его в какое-нибудь скверное дело, из которого он уже никак не выпутается…. Его смерть будет тогда просто случаем, который все должны будут приписать или его собственной неловкости, или роковой судьбе… Но чтоб добиться такого славного результата, не надо скупиться на ласковую внимательность, на милую предупредительность, на прекрасные фразы. Если бы тебе удалось привязать его к себе узами живейшей благодарности, ты стал бы его господином…. А насколько я изучил графа де Монтестрюка, он именно способен быть благодарным.

Решившись так именно действовать, Цезарь приступил к делу тотчас же. В несколько часов его обращение совершенно изменилось и от неприязни перешло к симпатии. Он стал ловко-предупредителен, постоянно стремясь овладеть доверием соперника, вложил весь свой ум и всю свою игривость в ежедневные сношения, обусловливаемые житьем в одном доме и общими удовольствиями. Гуго, не знавший вовсе игры в мяч, встретил в нем опытного и снисходительного учителя, который радовался его успехам.

– Еще два урока, – сказал Цезарь как то раз Орфизе, – и ученик одолеет учителя.

Если Гуго забывал взять свой кошелек, Цезарь открывал ему свой и не допускал его обращаться к кому-нибудь другому. Раз как то вечером был назначен маскарад и портной не прислал графу Гуго чего то из платья, а без этого ему нельзя было появиться рядом с герцогиней; Гуго нашел что было нужно в своей комнате при записке от графа де Шиври с извинениями, что не может предложить ему чего-нибудь получше. И когда Гуго стал было благодарить его, Цезарь остановил его и сказал:

– Вы обидели б меня, если б удивились моему поступку. Разве потому, что мы с вами соперники, мы должны быть непременно и врагами? И что же доказывает это само соперничество, делающее нас обоих рабами одних и тех же прекрасных глаз, как не то, что у нас обоих хороший вкус? Что касается до меня, то, уверяю вас честью, что с тех пор как я вас узнал, я от души готов стать вашим Пиладом, если только вы захотите быть моим Орестом. Чёрт с ними, с этой смешной ненавистью и дикой ревностью! Это так и пахнет мещанством и только могло бы придать нам еще вид варваров, что и вам, вероятно, так же противно, как и мне. Станем же лучше подражать рыцарям, которые делились оружием и конями, когда надо было скакать вместе на битву. Дайте руку и обращайтесь ко мне во всем. Все что есть у меня, принадлежит вам и вы огорчили бы меня, если б забыли это.

За этими словами пошли объятия, и Гуго был тронут: он еще не привык к языку придворных и счел себя обязанным честью отвечать ему от всего сердца на эти притворные уверения в дружбе.

Коклико высказал ему по этому поводу свое удивление.

– Как странно идет все на свете! – сказал он. – Я бы готов головой поручиться, что вы терпеть не можете один другого, а вот вы напротив обожаете друг друга.

– Как же я могу не любить графа де Шиври, который так любезен со мной?

– А отчего же он сначала внушал вам совсем другое чувство?

– Да, признаюсь, во мне было что-то похожее на ненависть к нему; потом я должен был сдаться на доказательства дружбы, которые он беспрерывно давал мне. Знаешь ли ты, что он отдал в мое распоряжение свой кошелек, свой гардероб, кредит, все, даже свои связи и свое влияние в обществе, почти еще не зная меня, через каких-нибудь две недели после нашей первой встречи?

– Вот оттого-то именно, граф, я и сомневаюсь! Слишком много меду, слишком много! Я уж на что болван, а никак не могу не вспомнить о силках, что расставляют на птичек… Они, бедные, ищут зерна; а находят смерть!

– Э! я еще пока здоров! – сказал Гуго.

Дня два спустя, Цезарь отвел в сторону Лудеака.

– Место мне не нравится, – сказал он: – я всегда думал, что Париж именно такой угол мира, где всего верней можно встретить средство отделаться от лишнего человека, вот по этому-то мы скоро и уедем отсюда.

– Одни?

– Э, нет! герцогиня д'Авранш нам первая подает сигнал к отъезду. У меня есть друзья при дворе и один из них – верней, впрочем, одна – говорила королю, по моей просьбе, что крестница его величества уже слишком зажилась у себя в замке; она-то и подсказала ему мысль вызвать ее отсюда.

– Граф де Монтестрюк, разумеется, захочет тоже за ней ехать.

– Тут-то именно я его и караулю. Во-первых, я выиграю уже то, что расстрою эту общую жизнь, в которой он пользуется теми же преимуществами, как и я.

– Не говоря уже о том, что Париж – классическое место для всяких случаев. Вот еще недавно вытащили из Сены тело дворянина, брошенное туда грабителями… а у Трагуарского Креста подняли другого, убитого при выходе из игорного дома.

– Как это однако странно! – сказал Цезарь, обмахиваясь перьями шляпы. – И письмо, которое должно разрушить очарование нашего острова Калипсо?…

– Придет на днях, как мне пишут, и притом написано в таких выражениях, что нечего будет долго раздумывать.

– Бедный Монтестрюк!.. Провинциал в Париже будет точно волчонок в долине… Я буду непременно, Цезарь, при конце охоты!

Вскоре в самом деле пришло письмо, извещавшее герцогиню д'Авранш, что её требуют ко двору.

– Желание его величества вас видеть близ себя так лестно, – сказала маркиза д'Юрсель, – что вам необходимо поспешить с отъездом.

– Я так и намерена сделать, – отвечала Орфиза; – но вы согласитесь, тетушка, что не могу же я не пожалеть о нашей прекрасной стороне, где нам было так хорошо, где у нас было столько друзей, где нас окружало столько удовольствий. Я знаю, что покидаю здесь, но еще не знаю, что меня там ожидает…

– Но разве вы не надеетесь встретиться при дворе с теми самыми лицами, которые составляли ваше общество здесь?

– Граф де Монтестрюк, правда, там еще не был, но он из такого рода, что ему не трудно будет найти случай представиться.

– Да разве меня там не будет? – воскликнул граф де Шиври; – я требую себе во всяком случае чести представлять повсюду графа де Шаржполя.

– Я знаю, – сказала Орфиза, – что вы не уступите никому в вежливости, и в любезности.

– Вы меня просто околдовали, прекрасная кузина: великодушие – теперь моя слабость… Я хочу доказать вам, что бы ни случилось, что во мне течет кровь, которая всегда будет достойна вас.

Орфиза наградила его за послушание и за мадригал такой улыбкой, какой он не видел со дня охоты на которой чуть не убилась Пенелопа.

Близкий отъезд привел Гуго в отчаяние: ему предстояло расстаться с этими местами, где он каждый день видел Орфизу, где их соединяли одни и те же удовольствия, где он дышал одним с нею воздухом, где он мог отгадывать всегда её мысли. Сколько условий будет разлучать их в Париже и как редко будет он с ней видеться!..

Накануне отъезда Орфизы в Блуа и оттуда в Париж, Гуго, проведя с ней последний вечер, грустно бродил под её окнами, надеясь увидеть еще хоть тень её на стекле. Его била лихорадка. Безумная мысль пришла ему в голову и овладела им с такой силой, что через минуту он уже мерял расстояние до балкона, на которым показывался изредка легкий силуэт Орфизы: он желал чего-нибудь от неё, какой-нибудь вещи, которой касалась рука её и которая могла бы напоминать ее повсюду.

Перенесенный на другое место огонь показывал, что герцогиня перешла во внутренние комнаты. Не прошло и пяти минут, как он уже был на балконе, не зная сам, каким путем он туда взобрался, но с твердой решимостью не сходить вниз, пока не найдет свое сокровище. Окно было полуотворено, он толкнул его рукой и вошел в маленькую комнату, которая отделялась одной только полуприподнятой портьерой от той, куда ушла Орфиза. Его мгновенно охватил тот самый запах, очарование которого он уже не раз испытывал: то было как бы её собственное дыхание.

Повсюду были разбросаны её вещи: бывшее на ней в этот день платье из блестящей материи, облекавшее её легкий стан; тонкое кружево, покрывавшее её плечи от вечерней сырости; венгерские перчатки, еще сохранявшие форму её милых ручек; маленькие атласные башмачки, обтягивавшие её детские ножки; веер, которым она играла так грациозно, как истинная кастильянка; все говорило ему об ней. Гуго стоял в восхищении, упиваясь ароматом всех этих вещей, но среди этого восторга начинало закрадываться в него беспокойство: что, если вдруг Орфиза выйдет в эту комнату, что подумает она, увидев его здесь, как и чем он объяснит ей свое присутствие? Можно ли надеяться, что ему удастся уйти так же неслышно, как он вошел? Он и не подозревал, что Орфиза уже следила за всеми его движеньями.

Как ни легко он взошел на балкон, но в ночной тишине все было так безмолвно, что как только Гуго ступил ногой на пол, она стала прислушиваться; скоро ей показалось, что окно открывается невидимой рукой; легкий треск паркета предупредил ее, что кто-то ходит до соседней комнате. Она была слишком храбра, чтоб звать кого-нибудь на помощь: дочь одной из героинь Фронды, она, как и мать, не знала вовсе страха. Она подумала, не Шиври ли это, известный своей наглой смелостью, и уже схватила кинжал, готовая твердой рукой поразить его за такую дерзость; молча, приподняв портьеру, она посмотрела.

Она задрожала, узнав Гуго де-Монтестрюка. Как! он, в её комнатах, в такой час! что ему нужно? Удерживая дыханье и спрятавшись за толстую портьеру, из-за которой могла все видеть, тогда как её самой было не видно, она следила за каждым его шагом. Первое чувство её было – гнев и огорчение: Гуго падал в её мнении и сердце её сжимаюсь от сожаления; второе чувство было – удивление и нежное умиление.

После минутной нерешимости, Гуго подошел осторожно к креслу, на котором висел венок из роз, бывший сегодня на корсаже у Орфизы. Оглянувшись на все стороны, он оторвал в волнении один цветок, страстно поцеловал его и спрятал у себя на груди. Он уже хотел уходить и повесил осторожно венок на спинку кресла, когда внимание его обратилось на что то, чего Орфиза не могла рассмотреть из-за своей портьеры. Гуго нагнулся и нежно снял с белого атласного корсажа какую-то ниточку золотого цвета: то был длинный волос Орфизы. Она улыбнулась, увидевши, с каким восхищением он рассматривает свою находку, как будто она дороже для него всякого жемчужного ожерелья, и тихонько выпустила кинжал из рук. К чему ей нужно было оружие против такого почтительного обожания?

Долго Гуго рассматривал при огне стоявшей на столике свечи тонкие изгибы этого белокурого волоса, он то вытягивал его, то обвивал золотым кольцом на пальце. Вдруг он достал спрятанную на груди розу и, обмотав вокруг стебелька найденный волос, завязал оба конца и спрятал опять на груди, как вор, схвативший какую-нибудь драгоценность.

Он уходил тихо и уже дошел было до окна, как вдруг тяжелые складки портьеры раскрылись и перед ним появилась Орфиза. Он отступил шаг назад, вскрикнув от ужаса.

Окутанная белым кисейным пеньюаром, с распущенными волосами, с обнаженными по-локоть руками в длинных широких рукавах, в полусвете, оставлявшем в тени её неясную фигуру, – она казалась призраком. Она сама не понимала, отчего вдруг решилась показаться, и какое-то новое, неиспытанное еще ощущение удивляло ее; но, притворяясь раздраженною, она спросила Гуго:

– По какому это случаю, граф, вы вошли сюда в такой час?… Неужели вы обыкновенно так поступаете и неужели вы думаете, что такой поступок – честный способ отблагодарить за мое гостеприимство и за мою прямую, открытую признательность вам?…

Гуго хотел отвечать; она его прервала:

– Каким путем вы попали в мои комнаты? как? зачем?

– Я был там внизу, под вашими окнами… увидел свет… сердце мое забилось, мной овладело безумие… у шпалеры растёт дерево… я взлез… меня всё тянул свет, по нем проходила ваша тень…. я прыгнул с дерева на балкон…

– Но вы могли упасть в такой темноте!.. убиться насмерть!..

– Вы вот об этом думаете, герцогиня, а я не подумал!..

– Но, еще раз, зачем? с какой целью?

– Сам не знаю… Не сердитесь, ради Бога! я вам все, все скажу – я искал чего-нибудь из ваших вещей, что вы носили. Я хотел сделать из этого талисман себе. Мне попалась под руку роза – она была тут вот, в этом венке… я взял ее.

– Но если уже вам так сильно хотелось этого цветка, зачем же вы прямо у меня не попросили его?

– Как, попросить у вас! А какое имел я право на такую огромную милость? Нет, нет, я бы ни за что не посмел! но вы уезжаете и я не знаю, когда опять вас увижу! моя голова помутилась. Я не хотел всего лишиться от вас…. Ах! герцогиня, я так люблю вас!

Этот крик, вырвавшийся из глубины души его, заставил ее вздрогнуть.

– Так вы в самом деле меня любите? – спросила она глухим голосом, – и вы не в шутку сказали мне тогда, что хотите посвятить мне свою жизнь?

– В шутку! но во мне говорило все, что только есть самого лучшего, самого искреннего!.. Эта любовь овладела всем существом моим с первого же взгляда, который я осмелился поднять на вас; каждый день, проведенный у вас на глазах, делал эту любовь сильнее и глубже… Я живу только вами и хотел бы жить только для вас… Неужели вы не поняли, не догадались, не почувствовали, что меня одушевляет не мимолетное безумие, не каприз молодого сердца, но чувство неизменное, необъятное, неведомое? Но ведь самая смелость моего поступка служит вам доказательством моей искренности. Моя надежда, моя мечта – это вы. Мечта такая высокая, что даже теперь, когда вы мне позволили стремиться к этому блаженству, я не знаю, каким чудом могу его достигнуть? Я вижу вас между звездами… Но мысль, что сам Бог привел меня на ваш путь, укрепляет меня и поддерживает… Ах! если-б довольно было храбрости, преданности, всевозможных жертв, беспредельной любви, безграничного уважения, ежеминутного обожания, – я, может быть, заслужил бы вас и вся жизнь моя ушла бы на любовь к вам!.. Взгляните на меня, герцогиня, и скажите сами, разве я говорю неправду?

Эта пламенная речь, столь непохожая на придворные мадригалы будуарных поэтов, какие привыкла слышать до сих пор герцогиня де Авранш, увлекла ее, как порыв бури.

– Я верю вам, граф, отвечала она с живостью; я уже и тогда верила вашей искренности, когда сказала вам, что буду ждать три года. Но у меня сердце гордое и одних слов мне мало! И между тем, мне кажется, что если б я любила, как вы любите, ни перед чем бы я не оставалась, ничего бы не пожалела, чтобы добиться успеха, – ни усилий, ни терпения, ни самых тяжелых испытаний. Какие бы ни стояли передо мной преграды, ничто бы меня не удержало. Я пошла бы к своей цели, как идут на приступ крепости, сквозь дым и пламя, презирая смерть. Я где-то читала девиз человека, питавшего честолюбие и готового пожертвовать ему последней каплею своей крови: Per fas et nefas! [ «правым и неправым путем» (лат.)] Я переведу этот крик гордости и отваги следующими словами, которые я ставлю себе законом: «Во что бы то ни стало!» Если вашу душу, как вы говорите, наполняет любовь, заставившая вас преклонить передо мной колена, то вы будете помнить эти слова, не будете оглядываться назад, а будете смотреть вперед!

Он готов был кинуться к её ногам, но она его удержала и продолжала:

– Вы у меня взяли, кажется, розу? отдайте мне ее назад.

Гуго достал розу и подал ей.

– Я не хочу, чтобы отсюда уносили что-нибудь без моего согласия, – сказала она; – но я не хочу также дать повод думать, что я придаю слишком большую важность простому цвету…. Каков он есть, я вам отдаю его.

Гуго бросился целовать её руку, но она высвободила ее и, подойдя к столу, взяла с него книгу, поискала в ней и, проведя ногтем черту на полях раскрытой страницы, сказала:

– Можете прочесть, граф, и да сохранит вас Бог!

Орфиза вышла из комнаты бледная, со сверкающим взором, между тем как Гуго схватил книгу и раскрыл на замеченном месте. С первых же строк он узнал Сида, а на полях отмеченной ногтем страницы глаза его встретили знаменитый стих:

Sors vainqueur d' un combas dont Chiméne est lepria.

– Орфиза! вскричал он.

Но его руки встретили колебавшиеся еще складки портьеры за вышедшею герцогиней. Гуго не осмелился переступить за легкую преграду, отделявшую его от его идола. Но не нашел ли он в этой комнате больше, нежели смел надеяться, больше чем цветок, больше чем даже её волос? Опьяненный любовью, обезумевший от счастья, с целым небом в сердце, Гуго бросился к балкону и в один миг спустился вниз, готовый вскрикнуть, как некогда Родриг:

Paraisfez, Novarrois, Maures et Castillans.

XV

Игра любви и случая

Недаром боялся Монтестрюк минуты отъезда: после деревенской жизни, которая сближала его все более и более с Орфизой де Монлюсон, наступала жизнь в Париже, которая должна была постепенно удалить его от неё. Кроме того, разные советы и влияния, которые были совсем незаметны в тени деревьев замка Мельер, наверное завладеют герцогиней, тотчас же по приезде её в Париж. И в самом деле, Гуго скоро увидел разницу между городским отелем и деревенским замком.

С появлением герцогини среди рассеянной парижской жизни при дворе, дом её хотя и остался открытым для Гуго, но он мог видеться с ней лишь мимоходом и не иначе, как в большом обществе. Для любви его, после жаркого и светлого лета, наставала холодная и мрачная зима.

И странная же была Орфиза де-Монлюсин! Молодая, прекрасная, единственная дочь и наследница знатного имени и огромного состояния, она была предметом такой постоянной и предупредительной лести, такого почтительного обожания, видела у ног своих столько благородных поклонников, что не могла не считать себя очень важною особой и не полагать, что ей все позволительно. Кроме того, ее приучили видеть, что малейшая милость, какую угодно было рукам её бросить кому-нибудь мимоходом, принималась с самой восторженной благодарностью. Против её капризов никто не смел восстать, желанием её никто не смел противиться. Благодаря этому, она была-то величественна и горда, как королева, но причудлива, как избалованный ребенок.

После сцены накануне её отъезда в Париж, оставшись с глазу на глаз со своими мыслями, она сильно покраснела, вспомнив прощанье с Гуго, вспомнив, как у неё, под влиянием позднего часа и веяния молодости, вырвалось почти признание, потому что разве не признанием был отмеченный ногтем стих из Конелева Сида?

Как! она, Орфиза де-Монлюсон, герцогиня де-Авранш, покорена каким-то дворянчиком из из Гаскони! Она, которой поклонялась вельможи, бывшие украшением двора, в одно мгновенье связала себя с мальчиком, у которого только и было за душой, что плащ да шпага! гордость её возмущалась и, сердясь на самое себя, она давала себе слово наказывать дерзкого, осмелившегося нарушить покой её. Но если он и выйдет победителем из указанной ею борьбы, – он сам еще не знает, какими усилиями, какими жертвами придётся ему заплатить за свою победу.

С первых же дней, Орфиза доказала Гуго, какая перемена произошла в её планах. Она приняла его, как первого встречного, почти как незнакомого.

Затерянный в толпе посетителей, спешивших поклониться всеобщему идолу, Гуго почти каждый раз встречал и графа де-Шиври в отеле Авранш; но, продолжал осыпать его всякими любезностями, тем не менее граф Цезарь, носившийся в вихре увеселений и интриг, относился к нему, как вельможа к мелкому дворянину. Но у Гуго было другое на уме и он не обращал внимания на такие мелочи.

Взобравшись на третий этаж невзрачной гостиницы, где Кадур нанял ему квартиру, он предавался угрюмым размышлениям и печальным заботам, которые легко могли бы отразиться и на его расположении духа, если б у него не было хорошего запаса молодости и веселости, которого ничто не могло одолеть.

Орфиза, казалось, совсем забыла разговор с ним накануне отъезда из Мельера, и как будто бы мало было одного уже этого разочарования, причины которого он никак понять не мог, – еще и жалкая мина Коклико, состоявшего у него в должности казначея, окончательно представляла ему все на свете в самом мрачном виде.

Каждый раз, как Гуго спрашивал у него денег для какой-нибудь из тех издержек, которые у молодых людей всегда бывают самыми необходимыми, бедный малый встряхивал кошелек как-то особенно и нагонял на Гуго самые грустные размышления, из туго набитого, каким этот кошелек был еще недавно, он делался легким и жидким, а у Гуго было всегда множество предлогов запускать в него руку, так что очень скоро он и совсем должен был истощиться.

– Граф, – сказал ему как-то утром Коклико, – наши дела дольше не могут идти таким образом: мы стягиваем себе пояса от голода, а вы всё расширяете свои карманы; я сберегаю какой-нибудь экю в три ливра, а вы берете напротив луидор в двадцать четыре франка. Мое казначейство теряет голову…

– Вот поэтому-то и надо решиться на важную меру…. Подай-ка сюда свою казну и высыпь ее на стол: человек рассудительный, прежде чем действовать, должен дать себе отчет в состоянии своих финансов.

– Вот, извольте смотреть сами, – отвечал Коклико, достав кошелек из сундука и высыпав из него все перед Гуго.

– Да это просто прелесть! – вскричал Гуго, расставляя столбиками серебро и золото. – Я, право, не думал, что так богат!

– Богаты!.. граф, да ведь едва ли тут остается…

– Не считай, пожалуйста! это всегда накликает беду! Бери, сколько нужно из кучки и беги к портному; вот его адрес, данный моим любезным другом, графом де-Шиври, и закажи ему полный костюм испанского кавалера…. Не торгуйся! Я играю на сцене с герцогиней де-Авранш, которая удостоила оставить для меня роль в одной пасторали, и я хочу своим блестящим костюмом сделать честь её выбору. Беги же!

– Но завтра, граф? когда пьеса будет разыграна?…

– Это просто значит оскорблять Провидение – думать, что Оно так и оставит честного дворянина в затруднении. Вот и Кадур тебе скажет, что если нам суждено быть спасенными, то несколько жалких монет ничего не прибавят на весах, а если мы должны погибнуть, то все наши сбережения ни на волос не помогут!

– Что написано в книге судеб, того не избегнешь, – сказал араб.

– Слышишь? ступай же, говорю тебе, ступай скорей!

Коклико развел только руками от отчаянья и вышел, оставив на столе кое-какие остатки золотых и серебряных монет, которые Гуго поспешил смахнуть рукой к себе в карманы.

Действительно, Орфиза де Монлюсон вздумала устроить сцену у себя в отеле и, чтоб обновить ее, выбрала героическую комедию и сама занялась раздачей ролей между самыми близкими своими знакомыми. Граф де Монтестрюк, граф де Шиври, кавалер де Лудеак, даже сама принцесса Мамиани должны были играть в этой пьесе, навеянной испанской модою, всемогущею в то время. Надо было совершенно подчиниться её фантазии и не спорить, а то она тотчас же выключит из числа избранных.

– Судя по всему, – сказал кавалер своему другу Цезарю, – нам-то с тобой нечего особенно радоваться… В этой бестолковой пьесе, которую мы станем разыгрывать среди полотняных стен в тени картонных деревьев, тебе достанется похитить красавицу, а Монтестрюку – жениться на ней… Как тебе нравится эта штука? Что касается до меня, то осужденный на смиренную роль простого оруженосца, я имею право только вздыхать по моей принцессе… Меня просто удивляет, как серьезно наши дамы, Орфиза и Леонера, принимают свои роли на репетициях… И нежные взгляды, и вздохи – а все у них только для героя!

– Ты не можешь сказать, что я пренебрегаю твоими советами, – отвечал Цезарь; – но всякое терпенье имеет же пределы… а репетиции эти произвели на мой рассудок такое действие, что я решил приступить скоро к делу: как только разыграем комедию, я покажу себя гасконцу, а там будь что будет!

– Ты увидишь сам тогда, быть может, что и я не терял времени… Не на одни тирады и банты ушло у меня оно…

Дело в том, что уже несколько дней Лудеак связался с каким-то авантюристом, таскавшимся повсюду в длинных сапогах с железными шпорами и при длиннейшей шпаге с рукояткой из резной стали. Он был сложен геркулесом и встретить его где-нибудь в лесу было бы не совсем безопасно. Он всегда был одет и вооружен, как рейтар накануне похода. Лудеак водил его с собой по лучшим кабакам Парижа и очень ценил этого капитана д'Арнальера, заслуги которого, уверял он, были плохо вознаграждены правительством короля.

Все знакомые Лудеака не могли понять, зачем он таскает за собой повсюду ненасытимый аппетит и неутолимую жажду этого свирепого рубаки, напоминавшего собой героев тридцатилетней войны.

Граф де Шиври должен был узнать об этом все обстоятельно утром в тот самый день, когда назначено было представление, для которого лучшие модистки Парижа изрезали на куски столько лент и дорогих материй.

В это самое утро к нему вошел кавалер де Лудеак и, приказав подать завтрак, затворил очень старательно все двери.

– Я всегда замечал, – сказал он, – что обильный и изысканный стол способствует зарождению мыслей и дает им возможность порядочно установиться; поэтому-то мы с тобой и станем толковать между этим паштетом из куропаток и блюдом раков, да вот этими четырьмя бутылками старого бургонского и светлого сотерна…

Он приступил к паштету и, налив два стакана, продолжал:

– Я говорил тебе на днях, что не потерял даром времени; сейчас ты в этом убедишься. Что скажешь ты, если мы превратим милую комедию, в которой будем выказывать наши скромные таланты, в самую очаровательную действительность?

Цезарь взглянул на Лудеака.

– Не понимаешь? Хорошо; вот я тебе растолкую. В нашей комедии, неправда-ли, есть берберийский паша, роль которого ты призван выполнить, – паша, похищающий, несмотря на её крики, благородную принцессу, из которой он намерен сделать себе жену на турецкий лад?

– Ну, знаю! ведь я же сам буду декламировать две тирады во вкусе актеров Бургонского отеля, одну – описывая свою пламенную страсть, а другую – изливая свою бешеную ревность.

– Ну вот! благодаря моей изобретательности, паша мавританский похитит в самом деле Орфизу де Монлюсон в костюме инфанты. Когда ей дозволено будет приподнять свое покрывало, вместо свирепого Абдаллы, паши алжирского, она увидит у ног своих милого графа де Шиври… Остальное уже твое дело.

– Я отлично понимаю эту развязку, которая так приятно поправляет пьесу, даже охотно к ней присоединяюсь; но-какими средствами думаешь ты дойти до этого изумительного результата?

– Средства очень просты и могут позабавить твое воображение. Мне попался под руку человек, созданный богами нарочно, чтобы выручать из затруднительных обстоятельств. Он совершенно в моем полном распоряжении. Это – солдат, готовый помогать за приличную награду. Мне сдается, что он когда-то кое-что значил у себя на родине… Несчастье или преступление сделали его тем, что он теперь… Все у меня предусмотрено; я рассказал ему все наши дела. Он подберет себе несколько товарищей без лишних предрассудков, проберется в отель Авранш, где его никто не заметит среди суеты и шума, расставит своих сообщников по саду или рассеет их между прислугой и, по условленному заранее сигналу, героиня комедии, вышедшая подышать свежим воздухом, попадает в сильные руки четырех замаскированных молодцов, предводительствуемых моим капитаном… Он становится во главе процессии и в одну минуту они укладывают ее в заранее приготовленную карету со скромным кучером, которая будет ожидать рыдающую красавицу за калиткой, а ключ от этой калитки уже у меня в кармане.

Лудеак налил стакан бургонского Цезарю и продолжал:

– Меня уверяли, что похищенные невинности не слишком долго сердятся на прекрасных кавалеров, умеющих выпросить себе прощение в таком огромном преступлении. А так как я никогда не сомневался в силе твоего красноречия, то мне кажется, что, разразившись несколькими залпами вздохов, Орфиза де Монлюсон простит наконец герцогу д'Авранш.

Последние слова вызвали улыбку у графа де Шиври.

– Ну, а ежели кто-нибудь из недогадливых рассердится и обнажит шпагу? – сказал он. – Про одного уже нам известно, что он в состоянии не понять всей остроумной прелести твоего плана!

– Тем хуже для него! Не твоя ведь будет вина, если в общей свалке какой-нибудь ловкий удар научит его, как полезна бывает иногда осторожность! Я по крайней мере не вижу в том никакого неудобства.

– Да и я тоже! Впрочем, если припомнишь, еще когда я решил, что Орфиза де Монлюсон должна переехать в Париж, у меня в уме уже зарождалось нечто похожее.

– Значит, это дело решенное, и я могу сказать своему капитану, чтоб строил батареи?

– По рукам, кавалер! дело не совсем то, правда, чистое, но ведь пословица гласит: ничем не рискуя, ничего и не выиграешь.

– За твое здоровье, герцог!

Лудеак осушил до последней капли и красное, и белое вино из четырех бутылок и, поправив кулаком шляпу на голове, сказал в заключение:

– Вот ты увидишь сам сегодня вечером, каковы бывают оруженосцы в моем роде!

К началу представления, блестящая толпа собралась в отеле Авранш, ярко горевшая бесчисленными огнями. Внимательный наблюдатель мог бы заметить, среди пышно разодетого общества, сухого, крепкого и высокого господина с загорелым лицом, которое разделяли пополам длиннейшие рыжие усы с заостренными концами. Одетый в богатый костюм темного цвета и закутанный в бархатный плащ, он пробирался изредка к каким-то безмолвным личностям, шептал им что на ухо и вслед затем они рассыпались по саду или втирались в толпу лакеев, толпившихся у дверей и по сеням.

Высокий господин встретился раз с Лудеаком и, проходя мимо друг друга, они быстро обменялись несколькими словами вполголоса, после чего Лудеак возвратился напевая за кулисы.

Граф де Шиври, в мавританском костюме, ожидал только сигнала, чтобы выходить на сцену.

– Все идет хорошо, шепнул Лудеак, подойдя к нему.

– Что вы говорите?… – спросила Орфиза, окруженная еще двумя или тремя горничными, которые то закалывали булавку в кружевной бант, то поправляли гребнем упрямую буклю.

– Я говорю, что все идет отлично, – отвечал Лудеак. – Мне кажется, даже, что последствия этого вечера превзойдут все наши ожидания.

Раздались три удара и спектакль начался.

Портной, к которому обратился Гуго по рекомендации Цезаря де Шиври, отличился на славу. Такого чудесного испанского костюма никогда не встречалось при дворе Изабеллы и Фердинанда-католика. Одушевленный новостью своего положения, ярким освещением залы, великолепием нарядов, живой интригой самой пьесы, но особенно улыбкой и сияющей красотой Орфизы, Монтестрюк играл с таким жаром, что заслужил оглушительные рукоплескания. Была минута, когда, упав к ногам взятой в плен прекрасной инфанты, он клялся посвятить себя на её освобождение с таким увлечением, с таким гордым и искренним видом, что Орфиза забыла свою руку в руке коленопреклоненного перед ней юного мстителя. Все общество пришло в восторг.

Успех этот Гуго разделял впрочем с принцессой Мамиани, окутанной в вышитое золотом покрывало и одетой в усеянное драгоценными камнями платье султанши, обманутой своим повелителем. В одной сцене, где она изливала свои страдания вследствие открытой внезапно неверности, она выразила жгучую ревность таким хватающим за душу голосом, что смело могла сравниться с первоклассными трагическими актрисами. Слезы показались на глазах у зрителей.

Между тем таинственная личность, с которой шептался Лудеак, скрывалась в углу залы, в тени драпировок. Глаза его сверкали как у хищной птицы.

Когда принцесса Мамиани появилась на сцене, он вздрогнул и наклонился вперед, как будто готовясь броситься.

– Она! она! – прошептал он.

Лицо его странно побледнело, судорожная дрожь пробежала по всему телу.

Она опять вышла на сцену и опять он вперил в нее настойчиво-пристальный взор. Грудь его поднималась; он похож был на человека, перед которым вдруг появился призрак.

К концу представления Лудеак, уже кончивший свою роль, проскользнул к нему. Незнакомец, сам не сознавая, что делает, схватил его за руку с такой силой, что тот даже удивился.

– Кого я должен похитить, скажите, которую? – спросил он глухим голосом. – Эту брюнетку в мавританском костюме, у которой столько жемчугу и брильянтов в черных волосах?…

– Принцессу Мамиани?

– Да!.. да, принцессу Леонору Мамиани!..

– Как! разве вы ее знаете?

Человек с рыжими усами провел рукой по влажному лбу.

– Я встречал ее прежде, во Флоренции… но с тех пор случилось столько событий, что она мне представляется теперь вышедшею из царства теней!.. Так не ее?

– Э! нет… другую…

– Ту, у которой голубой шарф?

– Да, блондинку, которая играет роль инфанты, – Орфизу де Монлюсон.

– А! – произнес капитан со вздохом облегчения.

– Но что с вами? Руки у вас холодные как мрамор, а лицо – как будто покрыто снегом!

– Ничего… это часто бывает со мной в закрытом месте, где большая толпа… Это проходит обыкновенно на чистом воздухе…

Он уже сделал было шаг вперед, чтоб уйти, но, одумавшись, спросил еще:

– А как зовут этого молодого человека в розовом атласном костюме испанского кавалера?…

– Граф де Шаржполь.

– Незнакомое имя… Голос, что-то такое в наружности возбудило во мне давние воспоминания… Должно быть, я ошибаюсь.

Слова эти были прерваны громом рукоплесканий: представление кончилось, занавес опустился.

Незнакомец поправил на плечах плащ и, приподняв портьеру, пошел в сад.

– Сейчас увидимся! – крикнул ему Лудеак, между тем как зрители, отодвинув кресла и стулья, бросились на встречу Орфизе де Монлюсон, показавшейся в конце галереи вместе с графом де Шиври и с Гуго.

Принцесса шла медленно в стороне, опустив руки под золотой вуалью.

Толпа окружила Орфизу и осыпала ее похвалами, сравнивая ее с богинями Олимпа. Дамы толпились вокруг Гуго и поздравляли его с успехом.

– Посмотрите, – сказала одна, взглянув на него влажными глазами, – вы заставили меня плакать.

– А я, – сказала другая, – должна признаться, что если бы со мной заговорили таким языком, с такой страстной пылкостью, с таким пленительным жаром, мне было бы очень трудно устоять.

Принцесса Леонора прошла гордо, не останавливаясь, сквозь толпу, осаждавшую ее изъявлениями восторга и удивления, и не отвечая никому ни слова, направилась прямо к дверям в конце галереи. Через минуту она скрылась в пустом саду, где цветные огни дрожали между листьями.

Дойдя до темного угла, где уже не слышно было праздничного шума, она замедлила шаг и поникла головой на груди. Теперь ее уже не поддерживало больше волнение игры и гордость знатной дамы; она вспомнила все, что перенесла во время спектакли, и две слезы, медленно набиравшиеся под веками, скатились по её щекам.

В эту минуту перед ней встала тень на повороте аллеи, и тот самый незнакомец, который только что ушел так поспешно от Лудеака, прикоснулся к ней рукой и вывел ее из печальной задумчивости.

– Орфано! – вскрикнула она, здесь вы!

– Да, тот самый Орфано, который любил вас так сильно и думал уже, что у него в сердце ничего ни осталось, кроме пепла! Я увидел вас на сцене, слышал, что ваши уста произносили какие-то стихи, и всё существо моё вздрогнуло! Я уже не надеялся никогда вас встретить после того памятного, давнего дня, когда вы оттолкнули ногой любовь мою. Я нахожу вас… вы плачете и я чувствую снова, что вся кровь в моих жилах все-таки по-прежнему принадлежит вам!

– Да, давно это было!.. Сколько лет прошло? не знаю уже; но если я заставила вас страдать, то за вас хорошо и отмстили, поверьте мне!

И, склонив голову, хриплым голосом, с побелевшими губами, как будто говоря сама с собой, она продолжала:

– И я тоже узнала, что такое ревность; и я тоже узнаю теперь, что такое слезы!.. Как он смотрел на нее! Каким голосом он говорил ей эти стихи, в которых каждое слово – признание! и как она счастлива была, слушая его! Любовь облекала ее будто новой красотой. И все это возле меня, которой, он даже и не замечает!

Она прислонилась к дереву и помолчала с минуту.

– Не нужно ли отмстить за вас, поразить, наказать? Скажите одно слово, я готов! – прошептал Орфано.

Принцесса взглянула на него, как бы пробуждаясь от сна; потом, сделав усилие овладеть собой, сказала:

– Что вы здесь делаете?… Что привело вас сюда?… зачем? С какой целью?… Какими судьбами вы очутились в Париже?… Что вас выгнало из Италии?… Откуда вы пришли? куда идете?

Горький смех искривил губы Орфано.

– Спросите лучше у этого увядшего листа, что я попираю ногой, какой ветер сорвал его с дерева? Спросите у него, куда полетит он? Причина моего несчастья носит имя… которое вы знаете. Ее зовут Леонорой… Я бежал от её гнева, я бежал от её презрения… и с того дня я блуждаю туда и сюда, по воле какой-то фантазии или какого-то бедствия; сегодня ведет меня ненависть, завтра – меня толкает вперед бешеное желание убить кого-нибудь или самому быть убитым… То, чем я был прежде, я оставил там, где вас знал… я спустился под гору, оборвался… что за дело, чем бы я мог быть?… вы не хотели любить меня!

– И теперь Орфано де Монте-Россо, владевший дворцами и замками, стал искателем приключений, неправда ли?

– И целый сонм дьявольских страстей воет вслед за ним! Маркиз стал разбойником.

Лицо его отуманилось.

– Ах! если б вы захотели, однако же! – продолжал он, – если бы жалость тронула ваше сердце, какого человека вы сделали бы из меня!.. Для вас все мне показалось бы легким!..

– Но могла ли я, скажите сами, принять руку, окровавленную злодеянием?… Ах! мое сердце возмутилось при мысли о том. какое имя вы мне предлагаете… сумели ли вы сохранить его, скажите?

– Оставим это, – отвечал итальянец, топнув сильно ногой. – Прошедшее умерло!.. Я отдался душой и телом приключениям…. Каждый день бывает новое, кончается одно, другое тотчас начинается! Когда у меня нет своих, я охотно берусь за чужие.

– Уж не в том ли роде что-нибудь привело вас и сюда?

– Тьфу! просто – безделица!.. какая-то женщина, как я догадываюсь, противится своему обожателю; ну, вот я и взялся ее похитить, чтоб избавить ее от скучных размышлений…

– Орфиза де Монлюсон, может быть?

– Да, так именно ее мне назвали… Блондинка, которая была бы и хороша, если б вас не было рядом с нею… Легкое насилие поможет её счастью… и все окончится свадьбой… Может статься, сказали мне, что кавалер, взирающий на нее нежными очами, бросится наперекор нашим планам… Мне поручено не щадить его… и на меня не рассердятся, если удар шпаги свалит его слишком сурово наземь.

– А вы знаете этого кавалера?

– Я сейчас его видел… Судя по его взгляду, он далеко пойдет, если только ему дадут время…. его зовут, кажется, граф де Шаржполь.

Принцесса едва удержала крик, готовый вырваться у неё, и, сделав шаг в сторону, чтобы скрыть лицо свое в тени деревьев, сказала:

– Если б я положила свою руку на вашу, Орфано, и если б я попросила маркиза де-Монте-Россо оказать мне услугу; если б я попросила его в память любви его к Леоноре в то время, когда он виделся с нею в садах отца её, во Флоренции, – скажите, оказал ли бы он ей эту услугу?

Что-то влажное показалось на глазах павшего дворянина; он смиренно протянул свою голую руку.

– Правда? как тогда, вы положите вашу обожаемую ручку вот на эту?

– Можете взять ее, если поклянетесь сделать сегодня то, что я скажу.

– Клянусь!

Тонкая, белая ручка принцессы опустилась в грубую руку авантюриста. Он медленно поднес ее к губам.

– О! моя молодость! – прошептал он.

– Вы стоили лучшей участи, Орфано; но ничто не может уничтожить сделанного!.. По крайней мере, я унесу об этой встрече, которая будет между нами, вероятно, последнею, хорошее воспоминание…

– Говорите, – продолжал Монте-Россо, к которому вернулся голос и поза дворянина, – что я должен сделать?

– Я не знаю, какими средствами и с какими сообщниками вы хотите вести ваше преступное предприятие…. но я не хочу, чтобы оно исполнилось!.. я хочу, чтобы Орфиза де-Монлюсон, у которой я живу, осталась свободной…. Вы не наложите руки на неё и вы и все ваши, уйдете отсюда немедленно….

– Такая преданность у одной женщины к другой женщине! – вскричал Орфано, – А сейчас вы плакали, сейчас вы говорили о ревности? Нет, не за нее вы боитесь!

Он привлек принцессу к свету и, взглянув ей пристально в глаза, продолжал:

– Постойте! не замешан ли тут мужчина?… Мужчина этот не был ли между вами на сцене?… Не граф ли это де-Шаржполь и не сказал ли я вам, что, быть может, в пылу сватки удар шпаги поразит его насмерть?… Так это за него вы так боитесь?

– Ну, да! я не хочу, чтоб он умер!

– Вы не хотите!.. А почему?

– Я люблю его!

– Гром и молния!

Орфано оттолкнул руку принцессы; сильнейший гнев отразился на лице его, но в одно мгновенье он овладел собой и сказал Леоноре:

– Я дал вам слово и сдержу его… Сегодня ни один волос не упадёт с его головы; сегодня Орфиза де-Монлюсон останется свободной, а он останется жив… но завтра принадлежит мне, и как ни велик Париж, а я сумею отыскать графа де-Шаржполя.

– Один на одного, полагаю, человек против человека, значит?

– Капитану де-Арпальеру не нужно никого, чтоб отмстить за обиду маркиза де-Монте-Россо!.. оставайтесь с Богом, Леонора!.. А я иду назад к чёрту.

Он поспешно ушел, окутывая свою длинную фигуру широкими складками плаща, выходя из аллеи, где осталась принцесса, он встретил Лудеака, который шел с озабоченным видом.

– Я повсюду ищу вас, – сказал Лудеак, увидев его; – видите, вон там граф де-Шиври гуляет с Орфизой де-Монлюсон. Сад почти пуст; ваши люди, которых я узнал по лицу, бродят под деревьями. Самая благоприятная минута! подайте скорей сигнал, и в одно мгновенье все будет кончено. Смотрите, вот и граф де-Шаржполь там, как бы нарочно для того, чтоб его можно было дернуть мимоходом. Долго ли хватить кинжалом?… Ну же, на охоту!

Но капитан покачал головой:

– Не рассчитывайте больше на меня. Сегодня утром я был ваш, сегодня вечером – я ничей; завтра – посмотрим.

Раздраженный Лудеак только что открыл было рот, чтоб возразить; но Орфано прервал его:

– Знаю, что вы собираетесь мне сказать: получил деньги, тем и дело кончено. Теперь я не расположен объясняться. А деньги – вот они!.. не хочу ничего отвечать, потому что не хочу ничего делать.

Капитан вынул из кармана толстый кошелек, бросил его в ноги Лудеаку и, взяв привешенный на шее серебряный свисток, свистнул три раза, один за другим, особенным манером.

Вдоль деревьев скользнули тени и проворно исчезли среди веселых огней иллюминации, вслед за капитаном, который пошел, не оглядываясь, прямо к калитке сада.

XVI

Буря близка

Когда капитан ушел, Лудеак не стал терять времени на жалобы и на сокрушение. Он отыскал Цезаря, который терял уже терпенье, любезничая с Орфизой, чтоб только задержать ее, и, ударив его по плечу, шепнул ему на ухо:

– Дело сорвалось!

И между тем как граф де Шиври подал руку герцогине, чтоб проводить ее в галерею, где танцевали, Лудеак прибавил тем же шепотом:

– Но, как мне кажется, с этим делом случилось то же, что бывает с разорванной нечаянно материей… можно зашить.

Этим, впрочем, не ограничились неудачи Цезаря в ночь после театра. Орфиза казалась рассеянной и поглощенной другими мыслями, пока он с намерением замедлял прогулку по освещенным аллеям. Придя на террасу сада, она поспешила оставить его руку и остановилась среди группы гостей, которая окружала принцессу Мамиани, поздравляя ее с успехом на сцене. Лицо Леоноры сияло таким торжеством, что Монтестрюк заметил ей это.

– Мы видели удалявшуюся нимфу, а теперь видим возвращающуюся богиню, – сказал он ей цветистым языком только что разыгранной пьесы.

– Это оттого, что я спасла от большой опасности одного героя, который и не подозревает этого, – отвечала она с улыбкой.

– Значит, герой вам дорог?

– Я и не скрываю этого.

«А! так это она!» – подумал Лудеак, не пропустивший ни одного слова из их разговора.

Принцесса сняла у себя с плеча бант из серебристых лент и, подавая его графу Гуго, сказала:

– На моей родине есть обычай оставлять что-нибудь из своих вещей на память тому, с кем встречались три раза при различных обстоятельствах. В первый раз я вас видела со шпагой в руке, в одном замке; во второй – на охоте, в густом лесу; сегодня мы разыграли вместе комедию, в Париже, Хотите взять этот бант на память обо мне?

И пока Монтестрюк прикалывал бант к своему плечу, она тут прибавила:

– Не знаю, что бы ответила султанша тому рыцарю, который бросился бы к ней на помощь; но удивляюсь, что инфанта может так долго противиться поэзии и пламенным речам, которые вы обращали к ней сегодня вечером.

У герцогини д'Авранш была лихорадочная дрожь, к ней примешивалась и досада. Она была удивлена, что Гуго не пошел вслед за ней в сад, и раздражена, что застала его в любезностях с принцессой. Она подошла поближе и смело произнесла с оттенком неудовольствия и не обращая внимания на окружающих:

– Инфанта может оправдаться тем, что видела в этой поэзии и в этих пламенных речах одну комедию.

Такая же лихорадка волновала и кровь Монтестрюка, но лучше сдерживая себя, он улыбнулся и, гордо взглянув на Орфизу, возразил с той же смелостью, как и прежде, в замке Мельер:

– Нет, герцогиня, нет! вы ошибаетесь: это была не комедия, не вымысел. Видя вас в ярком блеске драгоценных камней, сверкавших при каждом вашем движении, я вспомнил о походе Аргонавтов, искавших за морями обещанное им Золотое Руно… В сердце у меня столько же постоянства, столько же мужества, как было и у них… В глазах моих вы так прекрасны и так же блистательны, и я сказал себе в безмолвном изумлении, упоенный моими чудными мечтаниями: мое Золотое Руно – вот оно!..

– Значит, – сказала просиявшая Орфиза, – вы шли завоевать меня?

– На глазах у всех, как следует честному дворянину, с полной решимостью победить или умереть!

Взглянув на него, она была поражена выражением энтузиазма на его лице, озаренном сиянием молодости и восторга. Поддавшись магнетизму глаз любящего человека, она отвечала тихо и быстро:

– Если так, то идите вперед!

Она повернулась, чтоб вмешаться в толпу, но в эту минуту встретилась глазами с грозным взглядом графа де Шиври. Она остановилась и продолжала громким голосом:

– Я, помнится, говорила вам о своем девизе, граф де Монтестрюк: per fas et nefas. Вы знаете, что это значит?

– Настолько понимаю, чтобы перевести эти четыре латинских слова таким образом: во что бы то ни стало!

– Так берегитесь же бури!

И не опуская глаз, она ушла с террасы.

– Ну! что ты на это скажешь? – прошептал Лудеак на ухо Цезарю.

– Скажу, что пора все это кончить! Сегодня же я поговорю с кузиной и, если не получу формального обещания, то примусь действовать… и эта буря, о которой она говорила, разразится очень скоро.

– Не стану отговаривать тебя на этот раз… Почва горит под нами, но завтра или сегодня же ночью, прежде чем ты на что-нибудь решиться, приди ко мне поговорить… Упущенный случай можно отыскать снова.

Через час граф де Шиври, бродивший взад и вперед по залам, мучимый гневом, но все еще не желая пока ссориться с Монтестрюком, встретил Орфизу в одной галерее.

– Я искал вас, – сказал он, подходя к ней.

– А я вас ожидала, – возразила она, останавливаясь.

– Значит, и вам тоже кажется, что нам нужно переговорить?

– Скажите лучше, мне показалось, что я должна потребовать у вас объяснения.

– Не по поводу ли тех слов, которые я услышал?

– Нет, – отвечала гордо Орфиза, – а по поводу тех взглядов, которые их вызвали.

Граф де Шиври давно знал Орфизу де Монлюсон и давно убедился, что ее ничем нельзя заставить уступить. Хоть она была и молода, но из таких, что не изменяются от детства до старости. Он пожалел, что навел разговор на такой опасный путь, но избежать столкновения уже не было возможности. Пока он искал какого-нибудь ловкого средства к отступлению, герцогиня приступила прямо к делу.

– Если мы и несогласны с вами на счет поводов, прекрасный кузен, то согласны по крайней мере на счет необходимости этого разговора. И так, мы поставим, если угодно, вопросы как можно ясней и вы не будете иметь оснований, клянусь вам, пожаловаться на недостаток откровенности с моей стороны. Когда разговор наш кончится, наши отношения друг к другу, надеюсь, будут определены ясно и точно.

– Я желаю этого, кузина, столько же как и вы.

– Вы знаете, что я не признаю ни за кем права вмешиваться в мои дела. К сожалению, у меня нет ни отца, ни матери; по этому, мне кажется, я купила довольно дорогой ценой право быть свободной и ни от кого не зависеть.

– Не забывайте о короле.

– Королю, граф, надо управлять королевством и у него нет времени заниматься подобным вздором. Между тем, до меня дошло, что при дворе есть люди, которые ставят рядом наши имена, мое и ваше, но, вы должны сознаться, нас ничто не связывает, ни обещания, ни какие бы то ни было обязательства: следовательно – полнейшая независимость и свобода с обеих сторон.

– Позвольте мне прибавить к этому сухому изложению, что с моей стороны есть чувство, которому вы когда-то отдавали, казалось, справедливость.

– Я так мало сомневалась в искренности этого чувства, что предоставила вам дать мне доказательства его прочности.

– А! да, когда вы отложили ваш выбор на три года!.. когда вы представили мне борьбу на одинаковых условиях с человеком незнакомым! с первого же разу – полное равенство!.. Странный способ наказывать одного за вспышку и награждать другого за преданность!

– Если это равенство так оскорбительно для вас, то зачем же вы приняли борьбу? Ничто вас не стесняет, вы свободны…

Еще одно слово – и разрыв был бы окончательный, Орфиза, быть может, этого и ожидала. Цезарь все понял и, сдерживая свой гнев, вскричал:

– Свободен, говорите, вы? Я был бы свободен, если б не любил вас.

– Тогда почему же вас так возмущает мое решение? Как! вас пугают три года, в продолжении которых вы можете видеться со мной сколько вам угодно! Этим вы доказываете, как мало сами уважаете свои достоинства!

– Нет, но бывают иногда такие слова, которые дают право предположить, что обещанное беспристрастие забыто.

– Вы говорите мне это по поводу сделанного мною намека на мой девиз, не так ли? Я только что хотела сказать об этом. Кончим же этот эпизод с одного разу. Последнее слово мое было обращено к вам, сознаюсь в этом. Но разве я не была права, предостерегая графа де-Монтестрюка от бурь, близость которых мне была ясна из всего вашего поведения, несмотря на ваши уверения в дружбе к нему и в рыцарской покорности мне, и не должна ли я была предупредить его, что заявляя намерение подняться до меня, он должен быть готов на борьбу, во что бы-то ни стало? Признайтесь же в свою очередь, что я не очень ошибалась.

– Разумеется, граф де-Монтестрюк всегда встретит меня между собой и вами!

– На это вы имеете полное право, также точно как я имею право не отступать от своего решения. Я хотела убедиться, может ли мужчина любить прочно, постоянно? Еще с детства я решила, что отдам сердце и руку тому, кто сумеет их заслужить… Попробуйте. Если вы мне понравитесь, я скажу: да; если нет. скажу: нет.

– И этот самый ответ вы дадите и ему, точно также как мне?

– Я дам его всякому.

– Всякому! – вскричал граф де-Шиври, совершенно уже овладев собой. – Могу ли я понять это таким образом, что вы предоставляете нам двум, графу де-Шаржполю и мне, только право считаться солдатами в малолюдной фаланге, нумерами в лотерее?

– Зачем же я стану стеснять свою свободу, когда я не стесняю вашего выбора?

Цезарь вышел из затруднения, разразившись смехом.

– Значит, сегодня – совершенно то же, что и прежде! Только одним гасконцем больше! Но если так, прекрасная кузина, то к чему же это решенье, объявленное вами в один осенний день, за игрой в кольцо?

– Может быть – шутка, а может быть – и дело серьезное. Я ведь женщина. Отгадайте сами!

Орфиза прекратила разговор, исходом которого Цезарь был мало доволен. Он пошел ворча отыскивать Лудеака, который еще не уходил из отеля Монлюсон и играл в карты.

– Если тебе везет в картах сегодня так же, как мне у кузины, то нам обоим нечем будет похвалиться! Прекрасная Орфиза разбранила меня и доказала, как дважды два – четыре, что во всем виноват я один… Я не много понял из её слов, составленных из-сарказмов и недомолвок… Но я чертовски боюсь, не дала ли она слово этому проклятому Монтестрюку!

– Я догадался по твоему лицу… Значит, ты думаешь?..

– Что его надо устранить.

– Когда так, пойдем ужинать. Я уже говорил тебе, что мне попался под руку такой молодец, что лучшего желать нельзя…

– Не тот ли это самый, что должен был, сегодня ночью, дать мне случай разыграть перед Орфизой роль Юпитера перед Европой?

– Тот самый.

– Гм! твой молодец что-то слишком скоро ушел для такого решительного человека!

– Я хорошо его знаю. Он и ушел-то только для того, чтобы после лучше броситься на добычу.

– А как его зовут?

– Капитан д'Арпальер… Балдуин д'Арпальер… Ты об нем что-нибудь слышал?

– Кажется, слышал смутно, да еще по таким местам, куда можно ходить только в сумерки и в темном плаще под цвет стены… когда приходит в голову фантазия пошуметь.

– Именно… Не спрашивай, как я с ним познакомился… Это было однажды вечером, когда винные пары представляли мне все в розовом цвете… Он воспользовался случаем, чтоб занять у меня денег, которых после и не отдал, да я и требовать назад не стану по той простой причине, что всегда не мешает иметь другом человека, способного на все!

– И ты говоришь, что он – капитан?

– Это он клялся мне, что так; но мне сдается, что его рота гребет веслами на галерах его величества короля… Он уверяет, что требует от министра возвращения денег, издержанных им на службе его величества. А пока в ожидании, он шлифует мостовую, таскается по разным притонам и живет всякими проделками. Я уверен, что его можно всегда купить за пятьдесят пистолей.

– Ну! значит, молодец!

– Надо однако же поспешить, если хотим застать его в одном заведении, где ему отпускают в долг, а он осушает бутылки, без счета, платя за них рассказами о сражениях.

– Так у тебя есть уже план?

– Еще бы! разве я потащил бы тебя, чёрт знает куда, по такому туману, если б у меня в голове не было готового великолепного плана кампании?

Они прибавили шагу и пришли в улицу Сент-Оноре, к знаменитому трактирщику, у которого вертела вертелись не переставая перед адским огнем. Когда они подходили к полуотворенной двери, изнутри слышался страшный шум от бросаемых в стену кружек, глухого топота дерущихся и резкого визга руготни.

– Свалка! – сказал глубокомысленно Лудеак; – в таких местах это не редкость!

Они вошли и при свете огня увидели посредине залы крепкого и высокого мужчину, возившегося с целой толпой слуг и поваров, точно дикий кабан перед стаей собак. Человека четыре уже отведали его могучего. кулака и стонали по углам. Он только что отвел от груди своей конец вертела и хватил эфесом шпаги самого трактирщика по голове так ловко, что тот покатился кубарем шагов на десять; остальным также досталось. В эту самую минуту Цезарь и Лудеак вошли в залу, давя каблуками осколки тарелок и бутылок.

– Эй! что это такое? – крикнул Лудеак, – разве так встречают честных дворян, которые, веря славе заведения, приходят поужинать у хозяина Поросенка?

В ответ раздался только стон и хозяин, завязывая салфеткой разбитый лоб, притащился к вошедшим друзьям и сказал им:

– Ах, господа! что за история! еще две-три таких же – и навсегда пропадет репутация этого честного заведения!

– Молчи, сволочь! – крикнул великан, махая шпагой и удерживая на почтительном расстоянии избитую прислугу. – Я вот сейчас объясню господам, в чем дело, и они поймут. А если кто-нибудь из вас тронется с места, разрублю на четверо!

Шпага блеснула и все, кто вздумал было подвинуться вперед, разом отскочили на другой конец комнаты. Тогда он положил шпагу на стол и, осушив стакан, оставшийся по какому-то чуду целым, благородно сделал знак обоим вошедшим дворянам присесть на скамье против него.

Капитан Балдуин д'Арпальер, тот самый, кого принцесса Мамиани называла Орфано де Монте-Россо, был еще в том самом костюме, в котором его видели у герцогини д'Авранш. На омраченном лице его еще виднелись остатки гнева, который он усердно заливал вином.

– Вот в чем дело, – начал он, покручивая свои жесткие усы. – Со мной ночью случилось неприятное приключение. Ум мой помутился от него. Чтоб прогнать грустное воспоминание, я отправился в этот трактир с намерением докончить здесь ночь смирненько между окороком ветчины и несколькими кружками вина.

Он повернулся к хозяину, у которого ноги все еще дрожали от страху, и грозя ему пальцем, продолжал:

– Надо вам сказать, что я делал честь этому каналье – ел у него – столько же по доброте душевной, сколько и потому, что он кормит недурно, как вдруг, сейчас перед вашим приходом, под смешным предлогом, что я ему немного должен, он имел дерзость объявить, что не иначе подаст мне вина, как за наличные деньги! не иметь доверия к офицеру Его Величества короля! Я хотел наказать этого негодяя, как он того заслуживал; вся эта сволочь, служащая у него, кинулась на меня… вы видели сами, что было дальше. Но, Боже правый! если б только ваш приход, господа, не возбудил во мне врожденной кротости и не склонил меня к снисходительности, я бы нанизал на шпагу с полдюжины этих бездельников и изрубил бы в котлеты всех остальных!

Огромная нога капитана в толстом сапоге со шпорой: топнула по полу; все задрожало.

– Хозяин – просто бездельник, – сказал Лудеак; – он привык говорить, чёрт знает с кем. А сколько он с вас требовал, этот скотина?

– Не знаю, право… какую-то безделицу!

– Двести пятьдесят ливров, круглым счетом, – прошептал трактирщик, державшийся почтительно вдали; – двести пятьдесят ливров за разную птицу, за колбасу и откормленных каплунов, да за лучшее бургонское вино.

– И за такую безделицу вы беспокоите этого господина? – вскричал Цезарь; – да вы, право, стоите, чтоб он вам за это обрубил уши! Вот мой кошелек, возьмите себе десять золотых и марш к вашим кастрюлькам!

В одну минуту вертела с поросятами и с аппетитными пулярками завертелись перед огнем, в который бросили еще пук прутьев, между тем как слуги и поварята приводили всё в порядок, накрывали на стол и бегали в погреб за вином.

Поступок графа де Шиври тронул великана. Он снял шляпу, вложил шпагу в ножны и уже подходил к Цезарю, чтоб поблагодарить его, но Лудеак предупредил.

– Любезный граф, сказал он, взяв Цезаря под руку, позволь представить тебе капитана Балдуина д'Арпальера, одного из самых храбрейших дворян во Франции. Я бы сказал – самого храбрейшего, еслиб не было моего друга, графа Цезаря де Шиври.

– Не для вашей ли милости я должен был сегодня ночью победить нерешительность одной молодой дамы, которая медлит отдать справедливость вашим достоинствам?

– Как точно, капитан, и признаюсь, ваш неожиданный уход очень меня опечалил.

– Дьявол замешался в наши дела в виде маленькой белой ручки, и вот почему я изменил вам; но есть такие вещи, о которых я поклялся себе никогда не забывать, и не забуду. Вы же, граф, прибавил он, взяв руку Цезаря в свою огромную ручищу, приобрели сейчас право на мою вечную благодарность. Шпага и рука капитана д'Арпальера – в вашем полном распоряжении.

– Завидная штука! – вскричал Лудеак: – Фландрия, Испания и Италия знакомы с ней.

– Значит, – сказал Цезарь, пожимая тоже руку капитану, – вы не сердитесь на меня, что я позволил себе бросить в лицо этому грубияну немного мелочи, которую он имел дерзость требовать с вас?

– Я-то? между военными такие вольности позволительны! Сколько дворян я выводил из затруднения такими же точно поступками!

– Без сомнения! это видно впрочем по вашему лицу! И вы согласитесь, неправда-ли, сделать мне честь разделить мой ужин с моим другом Лудеаком?

– Тем охотней, что работа, за которой вы меня застали, порядочно-таки возбудила во мне аппетит!

– Подавать кушанье, да живей! – крикнул Лудеак.

XVII

Подготовленная дуэль

Человек, стоявший перед Цезарем, был большого роста, сухой как тростник, мускулистый, с широкими плечами, жилистыми руками, небольшой круглой головой, покрытой густыми курчавыми волосами, как у Геркулеса, с плотной шеей, широкой грудью и с рубцом на щеке, который терялся в густых усах; кожа у него была кирпичного цвета. Все в нем обличало сангвинический темперамент, животные страсти и богатырскую силу.

Иногда впрочем, на мгновение, какое-нибудь слово, поза, жест выдавали дворянина, как выдается вдруг свежий пейзаж из разорванного ветром тумана; но вслед затем выступал снова старый рубака и граф Орфано исчезал в капитане д'Арпальер.

– Ах, граф, – сказал он, расстегивая пояс, – трудно жить в такие времена, когда министры короля не признают заслуг порядочного человека!.. Заставляют бегать за недоданным жалованьем капитана, который командовал жандармским эскадроном в Милане и гренадерской ротой во Фландрии; заставляют дежурить по передним человека, бравшего Дюнкирхен с Тюренном и ходившего на приступ Лериды с принцем Конде; а между тем дают полки мальчишкам, у которых еще нет и трех волосков на бороде! Если бы храбрости отдавали должную справедливость, я давно уже был бы полковником.

– Скажите лучше – генералом! – ввернул Лудеак. – К чему такая скромность?

– Не беспокойтесь, – сказал Цезарь, – я беру на себя ваше дело, а пока я не добьюсь для вас справедливости – мой кошелек к вашим услугам…

На рассвете десять пустых бутылок свидетельствовали о жажде капитана, а обглоданные кости жаркого – об его аппетите. Во время ужина он рассказывал о своих походах, мешая оживленные речи с кружками вина и постоянно сохраняя трезвый вид.

– Если когда-нибудь вам встретится надобность в капитане д'Арпальере, – сказал он, застегивая пояс со шпагою которая в его сильной руке казалась перышком, – обратитесь в улицу Тиктонн, под вывеской Красной Щуки…. Я там обыкновенно сплю до полудня.

– Понял? – спросил Лудеак Цезаря, когда капитан ушел. – Мы пригласим графа де Монтестрюка ужинать… поговорим, поедим, осушим побольше кружек… головы разгорячатся… случайно завяжется спор и мы неловко раздуем его, желая будто бы утушить… Оба рассердятся и ссора кончится дуэлью!..

– А потом?

– Потом Гуго де Монтестрюк, граф де Шаржполь, будет убит. Не знаю, правда ли, что капитан д'Арпальер командовал жандармским эскадроном в сражении при Дюнкирхене, или ходил на приступ Лериды с принцем Конде, но знаю очень хорошо, что во всей Европе нет лучшего бойца на шпагах. И вот зачем я повел тебя сегодня ужинать с этим молодцом в трактире Поросенка.

– Одно беспокоит меня немного, – сказал Цезарь, покручивая усики, – ты уверен, что это будет не убийство?

– Э! нет, – ведь это будет дуэль.

– Ты умен, Лудеак, – сказал Цезарь.

Все устроилось, как предвидел кавалер: подготовленная и рассчитанная заранее встреча свела Гуго и Цезаря на маскараде у герцогини д'Алфанш, граф де Шиври проиграл какое-то пари Монтестрюку, назначили день для ужина.

– И мне очень хочется, чтоб вы надолго сохранили память об ужине и о собеседнике, с которым я вас познакомлю! – сказал он Гуго. – Это молодец, встречавшийся с врагами короля лицом к лицу в Каталонии и во Фландрии, в Палатинате и в Милане!

Но Лудеак вовсе не желал, чтоб Монтестрюк встретился с капитаном Арпальером прежде, чем он сам переговорит с бывшим командиром гренадерской роты в битве при Нордлингене.

– Любезный капитан, – сказал он ему, войдя в его чулан в улице Тиктонн, – вам уже сказано, что вы встретитесь на днях с новой личностью. Я знаю, что вы человек порядочного общества, столько же осторожный, как и смелый; но умоляю вас при этой встрече еще удвоить вашу осторожность.

– Это зачем?

– Как бы вам это сказать?… Вещь очень щекотливая!

– Продолжайте.

– Вы не рассердитесь?

– Нет… я кроток, как агнец.

– Вот именно эта-то кротость нам и будет нужна… Впрочем, заметьте, что я ведь только передаю слова других.

– Вы наконец выводите меня из терпенья своими недомолвками… Кончайте же.

– Представьте себе, что люди, видевшие, как вы деретесь на шпагах, и знающие, как силен в этом деле собеседник, которого граф де Шиври хочет вам представить, – уверяют, что в благородном искусстве фехтования он вам ступить не даст… Делать нечего, говорил кто-то из них, а храброму капитану д'Арпальеру придется помериться с этим и отказаться от славы первого бойца… Да, он будет только вторым, говорил другой.

– А! вот что говорят!

– Да, и множество других глупых толков, которых я не хочу передавать вам, прибавляют еще к этим рассказам… Вот почему, для вашей же собственной пользы, я умоляю вас не говорить ничего такого, что могло бы рассердить вашего соперника. Он молод, как я вам говорил; он не только слывет редким дуэлистом и страстным охотником биться на шпагах, но еще и очень щекотливым на счет чести… Не заведите как-нибудь глупой ссоры, прошу вас!

– А что вы называете глупой ссорой, позвольте узнать?

– О, мой Боже! не горячитесь пожалуйста! Я называю глупой ссорой такую, в которой нет достаточного довода, чтобы два честных человека выходили на дуэль… Если у него громкий голос, – ну, пусть себе кричит…

– Ну, это значит – подвергать мою дружбу к вам слишком тяжелому испытанию!.. Но пусть же он не слишком громко кричит, а то как раз ему заткнут глотку!.. Я и не с такими петухами справлялся!..

– Я в этом совершенно уверен, – возразил Лудеак, пожимая ему руку; – но теперь я вас предупредил, и вы сами знаете пословицу…

Обезпечив себя с этой стороны, Лудеак пошел к Гуго.

– Я должен дать вам добрый совет, сказал он ему; вы будете ужинать с человеком, которого мой друг Цезарь так расхвалил вам; он и заслуживает этих похвал, но у него есть один недостаток, о! всего только один! Он чертовски щекотлив, обижается словом, улыбкой и тотчас же готов в таких случаях выхватить из ножен шпагу.

– А!

– И притом любит острить и насмехаться. Вот меня, например, он не раз просто осыпал насмешками! Будьте же осторожны и если заметите, что он к вам пристает, делайте лучше вид, что не обращаете на это внимания.

– Однако же, если он перейдет границы приличной шутки?

– Между нами будь сказано, у капитана д'Арпальера на боку такая шпага, которую можно бы прозвать по истине кровопийцей: ее постоянно мучит жажда крови. Ну, что же будет хорошего, если вы схватите рану за то только, что у вас на минуту не достало терпенья!

– Ну! раны-то я пока еще не получил!

– Я знаю, что вы можете с ним потягаться… Но подумайте – нет лошади, которая бы хотя раз не споткнулась. Итак, не выходите из себя, доверьте мне!

Лудеак ушел от Гуго.

– Спи покойно, сказал он Цезарю, я подложил трут и раздул уголья; если теперь не загорится, то, значит, все святые не захотят этого.

Дня два или три спустя, четверо собеседников собрались у того же самого трактирщика, в улице Сент-Оноре, где граф де Шиври познакомился в первый раз с капитаном д'Арпальером. Гуго и капитан, кланяясь друг другу, обменялись грозными взглядами, гордым и высокомерным со стороны графа де Монтестрюка, нахальным со стороны капитана.

– Искра запала, сказал себе Лудеак.

Хозяин Поросенка превзошел сам себя и, несмотря на обвязанный еще лоб, он из одного самолюбия приготовил им такой ужин, которому мог бы позавидовать сам знаменитый Ватель. Тонкие вина не оставляли желать ничего лучшего.

Как только они уселись за столом, Монтестрюк стал внимательно присматриваться к лицу капитана, ярко освещенному огнем свечей. Он почувствовал как будто электрический удар и глаза его беспрестанно обращались на это лицо, почти против воли.

Где же он видел этот квадратный лоб, эти красные мясистые уши, этот короткий нос с раздутыми ноздрями, эти жирные губы, эти серые, будто пробуравленные глаза с металлическим блеском, эти брови, взъерошенные как кустарники и как-то особенно свирепо сросшиеся над носом, что придавало столько суровости этой разбойничьей роже? Он припоминал смутно, но почти был уверен, что уже встречался с этой личностью, хотя не мог еще определить, где и когда?

Капитан с своей стороны, не сводил глаз с Гуго и как-то особенно посмотрел на него, как будто с беспокойством и с любопытством вместе. О ему тоже смутно казалось, что он уже встречался где-то с графом де Монтестрюк. Но когда именно, в какой стороне?

Теперь Монтестрюк был уже не в своем театральном костюме; в лице его и во всей фигуре было много такого, что оживляло воспоминания капитана и давало им новую силу.

Недовольный однако же тем, что молодой человек рассматривает его с таким упорством, он вдруг сказал ему:

– Послушайте! должно быть, вы находите много интересного в моем лице, что так пристально на него смотрите? Уже не противен ли вам цвет моих глаз, или вам не нравится, может быть, моя открытая улыбка?

– Вовсе не улыбка и не глаза, хотя густые усы и брови и скрывают, может быть, всю их прелесть; но меня интересует вся ваша фигура! Черты ваши, капитан, невозможно забыть тому, кто хоть раз имел счастье созерцать их, а я уверен, что я уже имел это счастье… Но когда именно, где и в каких обстоятельствах? – этого моя неблагодарная память никак не может подсказать мне.

– Что это, насмешка, кажется? вскричал д'Арпальер, выведенный из терпенья уже одним оборотом фраз Гуго.

– Сдержите себя, ради Бога! – сказал тихо Лудеак, обращаясь к Монтестрюку.

– Я-то? Боже меня сохрани! – весело возразил Гуго, продолжая смотреть на капитана. – Я только ищу! Вот у вас между бровями, наверху носа, сидит пучок волос, который мне особенно припоминается и я просто не в силах оторвать от него глаз… К этому именно пучку примешивается одна история, герой которой, в настоящую минуту, должно быть, давно уже качается где-нибудь на веревке…

– И вы осмеливаетесь находить, что этот герой похож на меня?

– С искренним сожалением, но – да!

– Будьте осторожней, – шепнул Лудеак на ухо капитану, который изменился в лице.

Гуго и капитан вскочили разом.

– И послушайте! – продолжал Монтестрюк, – чем больше я смотрю на вас, тем ясней становятся мои воспоминания. С глаз моих спадает наконец пелена… разве родные братья могут быть так похожи друг на друга, как похожи вы на этого героя… Тот же вид… та же фигура, тот же голос!.. Тот был наполовину плут, а на – половину разбойник.

Дикий рев вырвался из груди капитана.

– Кажется, уже больше нечего мешаться, – прошептал Лудеак, наклонившись к Цезарю.

Граф де Монтестрюк сложил руки на груди.

– Точно ли вы уверены, что вас зовут Балдуин д'Арпальер? – спросил он. – Подумайте немножко, прошу вас… У вас должно быть еще другое имя… просто-кличка, когда вы странствуете по большим дорогам?…

– Гром и молния! – крикнул капитан и ударил со всей силой кулаком по столу.

– Бриктайль! я был уверен.

И хладнокровно, показывая великану перстень на своем пальце, он произнес:

– Узнаешь ты этот перстень, что ты у меня чуть было не украл?… Вот он – всё еще у меня на пальце… Одно меня удивляет, что у тебя до сих пор еще голова держится на плечах!..

Кровь бросилась в лицо Бриктайля: действительно, это он сделал себя капитаном д'Арпальером, вследствие разных приключений. Он уж хотел было броситься через разделявший их стол и схватить врага за горло, но сдержался невероятным усилием воли и отвечал:

– А! так ты – волчонок из Тестеры, тот самый, что оставил следы своих зубов у меня на руке?… Посмотрите, господа!

Он отвернул рукав и показал белый знак зубов на волосатой руке; потом, с тем же страшным хладнокровием, обмакнув пальцы в стакан, из которого только что пил, он бросил две или три капли вина в лицо Гуго де Монтестрюку.

– О! умоляю вас! – вскричал Лудеак, бросаясь на Гуго, чтоб удержать его.

– Мне хотелось только видеть, каков будет эффект от красного вина на его белой коже!.. сказал Бриктайль, хладнокровно застегивая пояс со шпагой.

– Вы сейчас увидите тот же самый эффект на черной коже, возразил Гуго и спокойным движением высвободился из рук Лудеака.

Дела шли отлично. Шиври вмешался в свою очередь.

– Вы друг мне, любезный граф, сказал он Гуго, поэтому я имею право спросить вас, до каких пор вы намерены оставлять эти капли вина на своих щеках?

– Пока не убью этого человека!

– А когда же вы его убьете?

– Сейчас же, если он не боится ночной темноты.

– Пойдем! – отвечал Бриктайль.

– Ты, Лудеак, будешь секундантом у капитана, – сказал Цезарь, – а я – у Монтестрюка.

Все вместе вышли на улицу; Шиври пропустил вперед Бриктайля и сам пошел перед Гуго, а Лудеак последним. Спускаясь по узкой лестнице в нижний этаж трактира, Лудеак нагнулся к уху Монтестрюка;

– Ведь я же вас предупреждал… Надо было промолчать!.. Теперь я дрожу от страха.

Скоро пришли к лампаде, горевшей пред образом Богоматери, на углу улицы Ленжери, рядом с кладбищем Невинных Младенцев. Неясный свет лампады дрожал на мокрой и грязной мостовой, звезды светили с неба. Местность была совершенно пустынная. Там и сям блистал огонь, на самом верху высоких, погруженных в сон домов; между трубами светил рог месяца, тонкий как лезвие турецкой сабли, и аспидные крыши сверкали, как широкие куски металла.

– Вот, кажется, хорошее место, – сказал Гуго, топнув ногой по мостовой, где она казалась суше и ровней; – а тут кстати и кладбище, куда снесут того из нас, кто будет убит.

Он обнажил шпагу и, упершись острием в кожаный сапог, согнул крепкий и гибкий клинок.

Лудеак, хлопотавший около капитана, принял сокрушенный вид.

– Скверное дело! – шепнул он ему. – Если хотите, еще можно уладить как-нибудь.

Вместо всякого ответа, Бриктайль обратился к противнику и, тоже обнажая шпагу, сказал ему:

– Помните-ли, я раз вечером сказал вам. Берегитесь встречаться со мной! Мы встретились… поручите же вашу душу Богу!..

– Ну! тебе, бедный Бриктайль, об этом заботиться нечего: твою душу уже давно ждет дьявол!

Бриктайль вспыхнул и, бросив далеко свою шпагу, стал в позицию.

Началась дуэль суровая, твердая, безмолвная; ноги противников прикованы были к земле, глазами они впились друг в друга. Оба бойца щупали пока один другаго, не предоставляя ничего случайности; Гуго вспомнил полученные когда-то удары, Бриктайль – тот прямой удар, который отпарировал все его хитрости. Хладнокровие было одинаково с обеих сторон; искусство тоже было равное. Де Шиври и Лудеак следили за боем, как знатоки, и еще не замечали ни малейшего признака превосходства ни с той, ни с другой стороны.

Видно было, что Гуго учился в хорошей школе, и рука его, хотя и казалась слабей, но не уступала в твердости руке противника. Удивленный Бриктайль провел ладонью по лбу и уже начинал немного горячиться, но еще сдерживал себя. Вдруг он прилег, съежился, вытянул вперед руку, представляя шпаге Гуго узкое и короткое пространство.

– А! неаполитанская штука! – сказал Гуго, улыбаясь. Бриктайль прикусил губы и, не находя нигде открытаго местечка, куда бы можно было кольнуть острием, вдруг вскочил; выпрямился во весь свой огромный рост, зачастил ударами со всех сторон разом, быстрый как волк, кружащийся вокруг сторожевой собаки.

– А! теперь испанская! – продолжал Гуго. И та же улыбка скользнула у него на губах.

– Чёрт возьми! да это мастер! – проворчал Лудеак, обменявшись взглядом с Цезарем.

Бриктайль быстро приостановился, весь сжался, укоротил руку и, прижав локоть, подставил противнику из своего тела какой то шар, из которого торчало одно острие шпаги.

– А! фламандская!.. целый смотр! – сказал Гуго.

Вдруг он, не отступая ни на волос, перенял шпагу из правой руки в левую; Бриктайль побледнел. Он напал теперь основательно и почувствовал царапину в ответ.

– Гром и молния! – вскричал он, – да эта шпага – настоящая кираса!

Его удары посыпались один за другим, более быстрее, но за то менее верные и отражаемые повсюду.

– Манера школьников, на этот раз! – сказал Гуго.

– Как только он потеряет хладнокровие, он пропал, – прошептал Лудеак, наблюдавший за Бриктайлем.

Вдруг Гуго выпрямился, как стальная пружина.

– Вспомни прямой удар! – сказал он, и острие его шпаги вонзилось прямо в грудь Бриктайлю.

Рейтар постоял еще с минуту, опустив руку, с выражением ужаса и удивления на лице, потом вдруг тяжело упал. Кровь хлынула у него изо рта и брызнула на мостовую; но, сделав последнее усилие, он поднял голову и сказал:

– Если уцелею, то берегись!

Голова его упала с глухим стуком на землю, ноги судорожно вздрогнули, бороздя грязь, и он вытянулся недвижимо.

– Убит! – сказал Шиври, склонившись над ним.

Лудеак стал на колени возле тела и положил руку на сердце, а ухо приставил к губам раненого.

– Нет! – возразил он, еще как будто бы дышит. – У меня душа добрая и я не могу оставить христианскую душу умереть без помощи. Вдвоем с Цезарем они прислонили великана к столбу, подняв ему голову, чтобы его не задушило лившейся из горла кровью. Лудеак отдал справедливость искусству Монтестрюка и обратясь к Цезарю, сказал ему.

– Побудь с ним пока, а я побегу к знакомому хирургу, очень искусному в подобных случаях… Такого молодца, как этот, стоит сохранить.

Когда пришел хирург с носилками для раненого, Гуго поспешил уйти. Патруль или просто городовой из объездных мог застать его с окровавленной шпагой в ножнах над телом человека при последнем издыхании. Лудеак посмотрел, как он уходил на темное кладбище, закутавшись в плащ, между тем как хирург осматривал раненного.

– Не так-то, видно, легко нам будет отделаться от этого малого, – сказал он Цезарю. – Уже если капитан ничего не мог сделать, то кто же с ним сладит?

– Я.

– Со шпагой в руке?

– Нет – разве что буду вынужден безусловной необходимостью – но человека можно погубить, и не убивая… У меня не одно средство.

– Гм! я верю только смерти… Знаешь старинную поговорку: убит зверь – и яд пропал…

– Поговорка основательная и при случае я ее припомню. А пока все, что я могу тебе сказать, это – что если когда-нибудь граф де Монтестрюк женится на Орфизе де Монлюсон, то это будет значить, что Цезаря де Шиври нет уже в живых.

Между тем хирург перевязал рану несчастного, голова которого бессильно перевешивалась с одного плеча на другое; прикладывая корпию к ране, он любовался широкой грудью, сильными мускулами, вообще крепким сложением капитана.

– Да, говорил она сквозь зубы, рана ужасная – весь клинок прошел через легкое!.. прости, Господи! Он чуть не насквозь хватил! но такой силач еще может отойти – знавал я и не такие еще раны, да и те залечивались… Все зависит от присмотра.

И, взглянув на Лудеака, доктор спросил:

– Куда понесете вы его? В больницу? это все равно, что гроб ему готовить! Есть ли у него квартира, где бы можно было следить за ним, не теряя напрасно времени и трудов?

– А ручаетесь вы за выздоровление?

– Воля Господня, но если отдадите его мне на руки и если ни в чем не будет недостатка, то – да, может быть…

– Когда так, то берите его и несите ко мне, сказал Цезарь носильщикам…. Мой дом и мои люди к его услугам, а если он выздоровеет, то вы получите сто пистолей.

– Это, значит, ваш друг? вскричал хирург, идя впереди носилок.

– Лучше чем друг – человек полезный.

– А как починим его, то он еще нам послужит, прибавил шепотом Лудеак.

XVIII

Спасайся, кто можетъ

Как это узнали? Какими путями? Монтестрюк не мог этого понять, но на другой же день, человек пять знакомых рассказывали уже ему об его дуэли на углу кладбища Невинных Младенцев. Стоустая молва разнесла весть повсюду. Гуго не скрывал правды, но на поздравления с победой отвечал очень просто:

– Полноте! Это искатель приключений, считавший меня своим должником, а я показал ему, что я напротив его кредитор. Ну! мы и свели с ним счеты, вот и все.

Через два или три дня он выходил утром из дому с неизбежным своим Коклико; к нему подошел мальчик, которому он не раз давал денег, и спросил робким голосом:

– У вас нет, врага, который бы хотел вредить вам?

– Не знаю! А зачем тебе это?

– Да вот вчера днем какой то человек с недобрым лицом бродил здесь у нас и все спрашивал, где вы живете?

– Ну?

– Подождите! Он вернулся еще вечером, но тогда уже был не один. С ним был другой, с таким же нехорошим лицом. Я слышал, что они произносили ваше имя. Вы часто мне подавали милостыню, видя, что я такой бедный, и еще говорили со мной ласково; вот я и подумал, что, может быть, окажу вам услугу, если стану слушать. Я и подошел к ним поближе.

– Отлично, дитя мое! сказал Коклико: ты малый-то, видно, ловкий! а что же они говорили, эти мошенники?

– Один, указывая пальцем на ваш дом, сказал другому: «Он здесь живет». – «Хорошо», отвечал этот. – «Он почти никогда не выходит один, – продолжал первый. – Постарайся же не терять его из виду, а когда ты хорошо узнаешь все его привычки, то остальное уже будет мое дело».

– Какой-нибудь приятель Бриктайля, должно быть, хочет затеять со мной ссору, – заметил Гуго равнодушно.

– А потом? – спросил Коклико.

– Потом – первый ушел, а другой вошел вот в ту таверну напротив, откуда видна дверь вашего дома.

– Шпион, значит! а сегодня утром ты его опять видел?

– Нет, а как только увидел вас, то прибежал рассказать что я подслушал.

– Спасибо, и будь уверен, пока у меня в кармане будут деньги, и ты будешь получать свою часть; а если теперь те же личности опять придут сюда и станут тебя расспрашивать, будь вежлив с ними и отвечай, что ни у кого нет таких регулярных привычек, как у меня: встаю я, когда придется, а возвращаюсь домой, когда случится. А если бы этих сведений им показалось мало, то попроси их также вежливо оставить свои имена и адресы: я скоро сам к ним явлюсь.

Коклико почесывал голову. Он принимал вещи не так беззаботно, как Гуго. С тех пор как Бриктайль показался в Париже, ему только и грезились разбойники и всякие опасные встречи. Кроме того, он не доверял и графу де-Шиври, об котором составил себе самое скверное мнение.

– Ты останься дома, – сказал он Кадуру, который собирался тоже идти за графом, а особенно, смотри, не зевай.

– Останусь, – сказал Кадур.

Потом, погладив мальчика по голове, Коклико спросил его:

– А как тебя зовут?

– О! у меня только и есть что кличка!

– Скажи, какая?

– Меня прозвали Угренком, видите, я от природы такой проворный, скоро бегаю и такого маленького росту, что могу пролезть повсюду.

– Ну, Угренок! ты мальчик славный! Сообщай нам все, что заметишь, и раскаиваться не будешь.

И, попробовавши, свободно ли двигается у него шпага в ножнах, он пошел вслед за Гуго.

А Гуго, как только повернул спину, уже и не думал вовсе о рассказе мальчика. Он провел вечер в театре с герцогиней д'Авранш и маркизой д'Юрсель, которые пригласили его к себе ужинать, и вернулся домой поздно. Кадур глазел на звезды, сидя на столбике.

– Видел кого-нибудь? – спросил Коклико, между тем как Гуго, с фонарем в руке, всходил по лестнице.

– Да!

– Говорил он с тобой? Что сказал?

– Четыре-пять слов всего на все.

– А потом куда он делся после этого разговора?

– Пошел принять ванну.

Коклико посмотрел на Кадура, думая, не сошел ли он вдруг с ума?

– Ванну? что ты толкуешь?

– Очень просто, – возразил араб, который готов был отвечать на вопросы, но только как можно короче. – Я лежал вот там. Приходит человек, смотрит; солдат пополам с лакеем. «Это он!» сказал мне мальчик. Я отвечал: «молчи и спи себе». Он понял, закрыл глаза и мы оба захрапели. Человек проходит мимо, взглядывает на меня, видит дверь, никого нет, вынимает из кармана ключ, отпирает замок, добывает огня, зажигает тоненькую свечку и идет вверх по лестнице. Я за ним. Он уже у нас.

– Ловкий малый!

– Ну, не совсем-то: ведь не заметил же, что я шел за ним. Он стал рыться повсюду. Тут я кинулся на него; он хотел было закричать; но я так схватил его за горло, что у него дух захватило; он вдруг посинел и колена у него подкосились. Он чуть не упал; я взвалил его на плечи и сошел с лестницы. Он не двигался. Я побежал к реке и с берега бросил его на самую середину.

– А потом?

– А потом, не знаю; вода была высокая. Когда я вернулся домой, мальчик убежал со страху.

– Гм! – сказал Коклико, – тут решительно что-то есть. Друг Кадур, надо спать теперь только одним глазом.

– А хоть и совсем не будем спать, если хочешь.

Коклико и не так бы еще встревожился, если б мог видеть, на следующий день, как кавалер де-Лудеак вошел в низкую залу в Шатле, где писал человек в потертом платье, склонясь над столом с бумагами. При входе кавалера, он положил перо за ухо и поклонился. Его толстое тело на дряблых ногах казалось сделанным из ваты: до такой степени его жесты и движения были тихи и беззвучны.

– Ну! какие вести? – спросил Лудеак.

– Я говорил с г-ном уголовным судьей. Тут смертный случай, – почти смертный, по крайней мере. Он дал мне разрешение вести дело, как желаю. Приказ об аресте подписан; но вы хотите, чтоб об этом деле никто не говорил, а с другой стороны, наш обвиняемый никогда не выходит один. Судя потому, что вы об нем говорили, придется дать настоящее сражение, чтоб схватить его. А Бриктайль – человек совсем потерянный, им никто не интересуется; я знаю это хорошо, так как мне приходилось употреблять его для кое-каких негласных экспедиций. Легко может статься, что граф де Монтестрюк вырвется у вас из рук свободным и взбешенным.

– Нельзя ли как-нибудь прибрать его?

– Я об этом уже думаю и сам.

– И придумаете. г. Куссине, неверное придумаете, если прибавите немножко обязательности к вашей всегдашней ловкости! Граф де Шиври желает вам добра и уже доставил вам ваше теперешнее место; он знает, что у вас семья и поручил мне передать вам, что он будет очень рад помочь замужеству вашей дочери.

Лудеак незаметно положил на столе, между бумагами, сверток, который скользнул без шума в карман толстого человека.

– Я знаю, знаю, сказал он умиленным голосом; на то и я ведь все готов сделать, чтоб только услужить такому достойному господину. Личность, позволяющая себе мешать ему в его планах, должна быть непременно самого дурного направления… Поэтому я и поручил одному из наших агентов, из самых деятельных и скромных, заглянуть в его бумаги.

– В бумаги графа де Монтестрюка? в какие бумаги?

– Что вы смотрите на меня таким удивленным взором, г. кавалер? У каждого есть бумаги, и довольно двух строчек чьей-нибудь руки, чтоб найти в них, с небольшой, может быть, натяжкой, повод к обвинению в каком-нибудь отравлении или даже в заговоре.

– Да, это удивительно!

– К несчастью, тот именно из моих доверенных помощников, который должен был все исполнить в прошлую ночь и явиться ко мне сегодня утром с докладом, – куда-то исчез.

– Вот увидите, что они с ним устроили что-нибудь очень скверное!

– Тем хуже для него! мы никогда не заступаемся за неловких. Мы не хотим, чтобы публика могла подумать, что наше управление, призванное ограждать жителей, имеет что-нибудь общее с подобным народом.

– Я просто, удивляюсь глубине ваших изобретений, г. Куссине.

Куссине скромно поклонился и продолжал:

– Раз внимание графа де Монтестрюк возбуждено; теперь он, наверное, припрячет свои бумаги всего лучше было бы устроить ему какую-нибудь засаду.

– Где бы его схватили за ворот ваши люди, и он осмелился бы сопротивляться.

– Что поставило бы наших в положение законной обороны….

– Раздается выстрел…

– Человек падает. Что тут делать?

– Да у вас преизобретательный ум, г. Куссине.

– А ваш схватывает мысли прямо на лету!

– Еще одно усилие – и вы откроете приманку, которая должна привлечь в ловушку.

– Ах! если бы у меня был хоть кусочек от письма любимой им особы – в его лета ведь всегда бывают влюблены – я съумел бы привлечь его на какое-нибудь свиданье, и тогда ему трудно было бы улизнуть от меня…

– Да, но ведь еще нужно, чтоб она написала, эта необходимая вам особа!

– О, нет! у нас такие ловкие писцы, что не зачем бы и беспокоить! вот только образца нет…

– Только за этим дело? Да вот у меня в кармане есть стихи герцогини д'Авранш, которые взял у неё, чтоб списать копию.

– А! героиню зовут герцогиня д'Авранш? есть еще другое имя – Орфиза де Монлюсон, кажется? Чёрт возьми!.. Покажите мне стихи.

Лудеак достал бумагу; Куссине развернул ее и прочитал.

– Хорошенькие стихи, сказал он, очень мило написаны! – больше мне ничего не нужно, чтоб сочинит записку. А вот и подпись внизу: Орфиза де Монлюсон… Отлично! теперь можете спать покойно; человек у меня в руках.

– Скоро?

– Я прошу у вас всего два дня сроку, и дело будет обработано.

Через день, в самом деле, к Гуго подошел вечером маленький слуга с угрюмым лицом и подал ему записку, от которой пахло амброй.

– Прочитайте поскорей, сказал посланный. Гуго раскрыл записку и прочитал:

«Если графу де Монтестрюку угодно будет пойти за человеком, который вручит ему эту записку, то он увидит особу, принимающую в нем большое участие и желающую сообщить ему весьма важное известие. Разные причины, которые будут объяснены ему лично, не позволяют этой особе принять его у себя; но она ожидает его, сегодня же вечером, в десять часов, в небольшом домике на улице Распятия, против церкви св. Иакова, где она обыкновенно молится.

Орфиза де М…»

– В девять часов!.. А теперь уже девятый! бегу! – вскричал Гуго, целуя записку.

– Куда это? – спросил Коклико.

– Вот, посмотри…

– На улиду Распятия, и герцогиня д'Авранш назначает вам там свидание?

– Ведь ты сам видишь!

– И вы в самом деле воображаете, что особа с таким гордым характером могла написать подобную записку?

– Как будто я не знаю её почерка! Да и подпись её руки! и даже этот прелестный запах её духов, по которому я узнал бы ее среди ночи, в толпе!

Коклико только чесал ухо, что делал обыкновенно, когда что-нибудь его беспокоило.

– Вот если б внизу была подпись принцессы Мамиани, я бы этому скорей поверил… Эта дама – совсем другое дело… Но гордая герцогиня д'Авранш!..

– Хоть и гордая, но также ведь женщина, – возразил Гуго, улыбаясь, – и притом ты сам знаешь, что принцесса Леонора живет с некоторого времени в совершенном уединении.

– Это-то самое и подтверждает мое мнение о ней!

Снова Коклико почесал крепко за ухом и сказал:

– Как хотите, а я, на вашем месте, ни за что бы не пошел на это свиданье.

– Что ты? заставлять дожидаться милую особу, которая беспокоится для меня! Да разве это возможно?… Я бегу, говорю тебе.

– Когда так, то позвольте нам с Кадуром идти за вами.

– Разве ходят на свиданье целой толпой? Почему уже и в рога не трубить?

– А ты как думаешь, нужно-ль идти графу, куда его зовут? – спросил Коклико у Кадура.

– Сказано господин, – отвечал Кадур.

– Чорт бы тебя побрал с твоими изречениями! – проворчал Коклико.

А между тем Гуго уже подал знак маленькому слуге идти вперед и пошел за ним с полнейшей беззаботностью.

– Ну! а я думаю, что его не следует терять из виду, объявил Коклико; пойдем, Кадур.

– Пойдем.

В это время года ночь наступала рано. Париж тогда освещался кое-где фонарями, от которых если и было немного светлей там, где они горели, за то дальше темнота становилась еще гуще. Все лавки были заперты. Небо было серое и мрачное. Густая тень падала от крыш на улицы, по которым прокрадывались у самых стен редкие прохожие, поспешая домой. Гуго и посланный за ним человечек шли очень скоро. Коклико и Кадур, закутанные в плащи и, опасаясь быть замеченными, едва за ними поспевали. Но, к счастью, на Гуго было светлое платье, и они не теряли его из виду и следили за ним по лабиринту улиц между высокими домами. С неба ничто не светило; темнота становилась все черней я черней.

– Славная ночка для засады! – проворчал Коклико, пробуя, свободно ли ходит шпага в ножнах.

Девять часов пробило в ту самую минуту, как Гуго и маленький слуга поворачивали из-за угла в улицу дез-Арси, которая открывалась перед ними, будто черная трещина между двумя рядами старых серых домов.

– Подождите здесь, сказал провожатый, а я постучу легонько в дверь маленького домика, где вас ждут, я посмотрю, что там делается. При первом ударе, который вы услышите, не теряйте ни минуты…

Он побежал по середине улицы и почти тотчас же пропал в густой тени. Скоро шаги его замолкли и через несколько минут, среди глубокой тишины, Гуго услышал сухой удар, как будто от молотка в дверь. Он бросился вперед, но в ту минуту, как он поровнялся с черной папертью соседней церкви, толпа сидевших там в засаде людей быстро выскочила и бросилась на него.

– Именем короля, я вас арестую! – крикнул начальник толпы и уже положил было руку ему на плечо.

Но Гуго был не из таких, что легко даются в руки. С ловкостью кошки он кинулся в сторону и сильным ударом заставил противника выпустить его из рук.

– А! так-то! – крикнул тот. – Ну же! бери его! вы там, чего зеваете?

Вся толпа разом кинулась за начальником на Гуго, как стая собак.

Но уже одним скачком Гуго обеспечил себя от первого нападения. Прислонившись к углу стены и обернув левую руку плащом, он подставим острие шпаги нападающим. Четыре или пять ударов, направленных против него, пропали даром в его развевающемся щите, а один из тех, кто особенно сильно напирал на него, наткнулся горлом прямо на шпагу и упал на колена.

Прочие отступили, окружив Гуго с трех сторон.

– А, бездельник! так ты вздумал защищаться! крикнул начальник…. живого или мертвого, а я захвачу тебя!

Он выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил. Пуля пробила плащ Гуго и попала в стену.

– Хорош стрелок! сказал Гуго шпагой рассек лицо, попавшееся ему под руку.

Тут вся толпа яростно кинулась на него с поднятыми шпагами, с криками и воплями, ободряя друг друга примером и голосом. Смутно послышался стук затворяемых дверей; две-три свечи, блестевшие там и сям по слуховым окнам, разом погасли, и на улице слышался в темноте только звон железа и глухой топот ног.

Но неожиданная помощь подоспела к Гуго разом с двух сторон. Сверху, от улицы св. Иакова, прискакал верховой и ринулся прямо на толпу, а снизу, от Старо-монетной улицы, прибежали два человека и бросились, очертя голову в самую середину свалки. Этого двойного нападения не вынесли храбрые наемники. Под ударами спереди и сзади, справа и слева, они дрогнули и разбежались, оставив на земле трех или четырех раненых.

– Я ведь уж на что болван, а этого именно и ждал, – сказал Коклико и не удержался – бросился на шею Гуго.

Этот ощупывал себя.

– Нет, ничего особенного, – сказал он: – только царапины.

– Чёрт возьми! да это он, мой друг Гуго де Монтестрюк! вскричал верховой, нагнувшись к шее коня, чтоб лучше разглядеть, кого он спас от беды.

Гуго так и вскрикнул от удивления.

– Я не ошибаюсь!.. маркиз де Сент-Эллис!

– Он самый, и я должен бы узнать тебя по этой отчаянной защите, сказал маркиз, сойдя с лошади и обнимая Гуго. Но что это за свалка? по какому случаю?

– Вот чего я и не знаю, а очень бы хотелось узнать! Но ты сам, поспевший так кстати, чтоб меня выручить, какими судьбами ты очутился в Париже, когда я полагал, что ты все еще сидишь в своем прекрасном замке Сен-Сави?

– Это целая история – и я очень рад рассказать тебе ее… Только в эту минуту, мне кажется, лучше заняться тем, что здесь происходит; может быть, мы добудем кое-какие полезные сведения вот от тех мошенников, что я вижу там.

Двое из лежавших на грязной мостовой не подавали уже признака жизни; третий, раненый в горло, был не лучше и хрипел под стеной, но четвертый только стонал и мог еще кое-как ползти. Кадур нагнулся к нему и, приставив ему кинжал к сердцу, сказал:

– Говори, а не то – сейчас доконаю!

– Убьем, если будешь молчать, прибавил маркиз де-Сент-Эллис, а если будешь говорить, то вот тебе этот кошелек.

Он бросил кошелек на тело несчастного, который, как ни был слаб, а протянул руку и схватил подачку.

– По твоему проворству я вижу, что ты меня понял, продолжал маркиз. Мне что-то кажется, что ты малый с толком, и только попал в скверное общество. Припоминай же все и рассказывай.

Раненого подняли и прислонили к стене; усевшись кое-как, он положил сперва кошелек в карман, потом вздохнул и сказал:

– Сколько я мог разобрать, нашему сержанту было приказано непременно схватить какого-то графа де Монтестрюка. Я только и гожусь что на подобные дела. Когда нам раздавали наградные деньги, нам было объявлено, что получим еще столько же в случае удачи, и чтоб мы его не щадили в случае сопротивления. Говорили что-то, будто это за какую-то дуэль…

– Хорош предлог! – проворчал Коклико.

– Больше я ничего не знаю… но ваш поступок меня трогает, и в благодарность я должен вам сказать, что лучше вам поскорей отсюда убираться… Сержант наш очень-упрям… ему обещана хорошая награда в случае удачи… значит, он наверное вернется сюда с большой силой… Бегите же!

Кадур, как только начался допрос, стал на часах в конце улицы с той стороны, куда убежала толпа; вдруг он вернулся бегом.

– Там люди, – сказал он; – бегут прямо сюда.

– Это они и есть, – сказал раненый. – Поверьте мне, спасайтесь поскорей!

В конце улицы слышны уже были шумные шаги. Показался отряд и впереди его человек с фонарем в руке. Против дозора нечего было рыцарствовать. Маркиз де Сент-Эллис сел на коня, а прочие пустились бежать в ту самую минуту, как дозор подходил к углу соседней улицы.

На самом перекрестке раздались два выстрела и две пули просвистели мимо бежавших, одна задела по мостовой, а другая – по стене.

– А! вот и ружья! – сказал Гуго.

– Партия, выходит, неровна. Спасайся, кто может и побежим порознь, чтоб они не кинулись всей толпой за нами, – сказал Коклико.

Маркиз де Сент-Эллис еще раздумывал.

– Без комплиментов, – шепнул ему Гуго: – на свободе ты мне будешь полезней, чем когда попадешься со мной вместе.

Они наскоро обменялись адресами; маркиз дал шпоры коню; Гуго пустился к улице св. Иакова, Коклико за ним, а Кадур нырнул в переулок.

Гуго направился прямо к Сене. Добежав до улицы Корзинщиков, он и Коклико остановились, чтоб немного вздохнуть и прислушаться. Колеблющийся свет факела почти в ту же минуту окрасил красным цветом угол улицы, показавшийся человек приложился и выстрелил. Пуля оставила белую полосу на стене, всего в каких-нибудь двух вершках от головы Коклико.

– В путь! – крикнул он.

Привлеченные, вероятно, выстрелом, два человека, бежавшие им на встречу, вздумали было загородить им дорогу на углу улицы Шанш-Мибрэ. Наткнувшийся на Гуго получил прямо в лицо удар эфесом шпаги и полумертвый свалился в грязь; попавший на Коклико встретил такого противника, которому пошел в прок недавний урок Кадура: схваченный вдруг за горло и наполовину задушенный, он растянулся в уличной канаве.

Коклико перескочил через его тело и догнал Гуго.

Возле Телячьей площади их догнал еще один залп и беглецы пустились дальше, не переводя духу. Тут они попали в узкую улицу, вдоль которой тянулась высокая стена, а выше её виднелись верхушки деревьев. Они прислушались; никакого шума сзади, а только смутные отголоски вдали.

– Эта минутка отдыха очень приятна, – сказал отдуваясь Коклико, – но дело ясное, что нам недолго позволят им воспользоваться… Кроме того, положение усложняется… Дело тоже ясное, что несколько этих разбойников наверное бродят теперь вокруг нашей квартиры, карауля, когда мы вернемся… А если, с другой стороны, они вздумают засесть на набережной, то мы попадем как раз между рекой и их ружьями, между водой и огнем.

– Из чего я вывожу заключение, что лучше всего их ждать здесь твердой ногой и умереть, убив из них, сколько будет можно.

– Умереть-то всегда еще успеем, а истребление хоть целой дюжины этих мошенников едва ли может утешить нас в потере жизни… Вот почему, если позволите, я несогласен с вашим мнением.

– А что же ты думаешь делать?

– Я-то? я бы никого не стал дожидаться, а постарался бы перебраться на ту сторону этой стены, чтоб сберечь мужа для герцогини д'Авранш.

– А ты думаешь, что она очень этому будет рада? – отвечал Гуго, вздохнув при этом имени.

– Герцогиня – особа со вкусом; она очень бы рассердилась на вас, если б вы дали себя убить и даже никогда бы вам этого не простила… А если напротив, из любви к ней, вы будете заботиться о своем здоровье, она ничего не пожалеет, чтоб вас наградить за это… Полезайте-ка на меня, как полезли бы на дерево; сотню раз мы с вами проделывали эту самую штуку в Тестере, добираясь до птичьих гнезд или до яблок; а теперь поставьте ноги мне на плечи, помогайте себе руками и одним скачком попадете как раз на самый гребень стены.

– А ты же как? – спросил Гуго, проделавши в точности все, что советовал Коклико.

– О! я-то?… не бойтесь! у меня есть своя мысль. Еще не в эту ночь меня поймают!.. Добрались?

– Добрался, – отвечал Гуго, сидя верхом на стене.

– Ну, граф! теперь прыгайте вниз.

– А ты же? беги хоть скорей!..

XIX

Что бывает за стеной

В ту минуту, как Коклико пускался бежать дальше, держась поближе к стене, Гуго заметил вдали свет факелов, от гнавшегося за ними отряда полиции; шум голосов доходил уже к нему. Он пустил руки и упал без шума на мелкий песок аллеи. Прежде всего он осмотрелся кругом. Всюду – мертвая тишина; только ветер шумел голыми ветками. Подумав с минуту, он вступил в пустынную аллею, перешел через лужайку, по середине которой тихо журчал прозрачный фонтан, и вдали, в смутной тени, за террасой, на которой стояли на мраморных подножьях белые призраки нескольких статуй, увидел величественную массу отеля, широкий фасад которого и крыльцо с двойным всходом слабо выделялись из мрака.

– Чёрт возьми! – сказал он себе, – я как будто узнаю этот отель.

Он вошел в скрытую аллею, которая вела прямо к террасе; не прошел он еще и половины этой аллеи, как увидел, что на встречу ему идет женщина в светлом платье, раздвигая ветки и ступая не слышными шагами, как ящерица в траве.

– Это вы, Паскалино? – спросила она слегка дрожащим голоском.

– Не знаю, я ли Паскалино, но знаю хорошо, что вас мне нужно, чтоб выбраться отсюда, – отвечал Монтестрюк.

Незнакомка слабо вскрикнула и пустилась бежать. В три прыжка Гуго догнал ее и принял в свои объятия полубесчувственную от страха.

– Ах! я умираю! – прошептала она.

– Нет еще! – сказал он, целуя ее в шею.

Незнакомка очнулась и, смягчаясь, продолжала:

– А я приняла было вас за вора… как легко можно иногда ошибиться!

Она поглядела на него с боку, желая рассмотреть в темноте лицо и усы, коснувшиеся её шеи. Не совсем еще придя в себя, она опиралась на его руку.

– Где я? – спросил Гуго.

– У принцессы Мамиани.

– У принцессы Мамиани!.. Ты просто очаровательна, а если хочешь доказательств, то вот они.

И он опять поцеловал ее, но на этот раз уже в обе щеки. Субретка скорчила скромную мину и прошептала, улыбаясь: – Не следовало бы, может быть, однако ж доказывать мне это так близко.

– А если ты хочешь, чтоб я перестал, прекрасная Хлоя, то проведи меня поскорей к принцессе.

– Так вы знаете, как меня зовут? ну, теперь я понимаю, отчего сейчас…

– Хочешь, чтоб я опять начал?

– Нет, пожалуйста!.. Скажите мне только, кто вы такой? – Гуго взял ее за руку и вывел из-под зеленого свода аллеи.

– Посмотри-ка на меня!

– Граф де Монтестрюк! – воскликнула она.

– Он самый… что же, теперь ты проводишь?

Субретка ответила легким поклоном и пошла прямо к террасе.

– Вот приключение! – говорила она. – Признайтесь, однако, граф, ведь я хорошо сделала, что пошла сегодня вечером гулять по саду.

– Я очень благодарен за это Паскалино.

Хлоя покраснела и, ускорив шаги, отперла маленькую дверь бывшим у неё в кармане ключом.

Между тем как все это происходило в саду принцессы Мамиани, Коклико полетел было сначала птицей, спасаясь от дозора; но лишь только он обогнул стену, за которою исчез Гуго, и оглянулся кругом, чтоб решить, куда бежать дальше, как вскрикнул от удивления, узнав отель принцессы.

– Чёрт возьми! как случай-то славно распоряжается! Значит, мы здесь на союзной почве; ну, тут и останемся!

В эту минуту он увидел тряпичника с плетушкой за спиной и с фонарем в руке, только что вошедшего в эту улицу. Он кинулся прямо к нему.

– Сколько хочешь ты, приятель, за всё твое добро?

– За всё?

– За всё.

– Да вы, видно, лакомка! – отвечал тряпичник, поставив плетушку на столбик. – Три экю в шесть ливров… может быть, слишком дорого?

– Согласен на три экю! Поскорей только, давай сюда свой казакин и крючок!

Тряпичник, находя сделку выгодною, не стал терять времени и в одно мгновенье снял свое заплатанное платье, а Коклико надел его поверх своей одежды. В каких-нибудь три минуты переодеванье было окончено. Тряпичник ушел, постукивая в руке своими тремя экю, а Коклико улегся у столбика, положив плетушку рядом. Как раз было пора: два солдата из дозора выбегали из-за угла.

– Эй! ты с фонарем! ты ничего не видал? – спросил один из них, толкнув Коклико ногой.

– Чего не видал? – спросил тоже Коклико, протирая глаза, будто его только что разбудили.

– Двух бегущих мошенников?

– А! это-то! да, видел!.. не знаю точно ли они мошенники, но у ребят ноги-то куда прыткие: они бежали что твои зайцы; один даже чуть не упал на меня, споткнувшись.

– А куда же они побежали?

– А вот туда! – отвечал Коклико, указывая именно в противоположную сторону. – Э! да они, должно быть, теперь далеко ушли… на набережной чего доброго!

– Ну! так, значит, попались: там есть наши.

– Я так и думал! сказал себе Коклико.

Оба солдата побежали к реке, а новый тряпичник закрыл глаза:

– Ну! теперь не мешает и заснуть.

Мы оставили Гуго у маленькой двери, от которой ключ был в кармане у предусмотрительной Хлои. Она ввела Монтестрюка в длинную галерею, в конце которой в дверную щель виднелся свет.

– Подождите здесь, сказала она, я сейчас ворочусь… не знаю, нет ли кого у принцессы; стойте смирно.

Хлоя исчезла в потайную дверь, скрытую в деревянной обделке стены; Гуго осмотрелся кругом. В темноте он мог различит портьеры, на стенах портреты, зеркала в золоченых рамах – все признаки богатства и роскоши: судьба привела его, значит, именно к даме с зелеными глазами. Но вздыхая от глубины души, он не мог не подумать, каким странным случаем он попал опять к принцессе. Точно сама судьба толкала ее к нему, и каждый раз в самую критическую минуту его жизни.

Вдруг в той стороне, где виднелась полоска света, растворились настежь двери и принцесса появилась в ярком свете соседней комнаты, быстро идя с протянутыми руками. Он пошел к ней на встречу.

– Вы! вы! у меня, в такой поздний час? какими судьбами? спросила она, уводя его за собой.

Он очутился в огромной комнате, освещенной полусотней свечей и с широкими стеклянными дверьми прямо на террасу. По мебели разбросаны были плащи, тюники, платья, кружева. Принцесса все еще держала Гуго за руку и смотрела на него с беспокойством и с восхищением.

– Надеюсь, что не несчастье какое-нибудь? – продолжала она; – вы были в саду… зачем?.. Сейчас мне послышались выстрелы. Ведь не в вас стреляли, не правда-ли?

– Напротив.

И, раскрыв плащ, Гуго показал ей, что он весь пробит пулями.

– Ах, Боже мой! – сказала она, сложив руки.

– Не пугайтесь: в меня только целили, но не попали. Вы говорили о несчастье?

– Не совсем так, но меня преследуют… и сильно преследуют, а в конце – быть может, и арест!..

– Что вы! Под каким предлогом? что же вы такое сделали? в чем обвиняют вас?

Хлоя вошла перепуганная.

– Ах! я не знаю, право, что это такое. Там офицер из дозора и с ним четверо солдат; они выломали двери: офицер требует, чтоб его допустили осмотреть отель: уверяет, что сюда спрятался какой-то обвиняемый, которого им приказано схватить. Я едва успела убежать. Он идет вслед за мной.

В соседней комнате действительно послышались шаги.

– Скорей туда, – сказала принцесса, толкая его в следующую комнату: – там моя спальня. Спрячьтесь в алькове. Клянусь, они не пойдут туда искать вас. А ты, Хлоя, скорей к туалету!

Гуго исчез; принцесса стала перед Хлоей, которая схватила первое платье, готовясь подать ей. Постучались в дверь.

– Войдите, – сказала принцесса. Появился офицер со шпагой на голо.

– Это что значит? – спросила она высокомерно.

Увидев ее, офицер снял шляпу.

– Извините, что я вхожу к вам ночью, но у меня есть приказ об аресте и я должен его исполнить.

– Очень хорошо! – возразила принцесса, – но какое отношение может быть, хотела бы я узнать, между вашим приказом и моим отелем? Уже не меня ли вы явились арестовать?

– О, нет! но одного господина, за которым мы гнались и который, по всей вероятности, скрылся именно сюда, под вашу крышу.

– А! а какое преступление совершил этот господин?

– Граф де Монтестрюк дрался на дуэли, в противность законам и высочайшим указам, и мало того, что он ранил смертельно, быть может, одного капитана, проливавшего кровь на службе его величества, но еще ранил двух или трех солдат, посланных схватить его и следовательно, оказал неуважение к правосудию. Убийство и бунт вот его преступления. Тут дело идет об его жизни, так как его величество требует прежде всего его повиновения его воле.

– А почему вы думаете, что граф де Монтестрюк спрятался в этом доме?

– На стене вашего сада нашлись свежие следы: на верху есть. царапины от шпор…. я приказал осмотреть сад во всей подробности.

– Без моего разрешения?

– Дело было спешное: он мог ускользнуть от нас; а мне его непременно нужно и я добьюсь своего!

– Какое усердие! можно подумать, право, что тут замешано немножко и ненависти.

– Да, я в самом деле ненавижу графа де Монтестрюка…

– Его? а за что? Что он вам сделал?

– Мне-то – ровно ничего, я его даже и не знаю…

– Ну?

– Но раненый им на дуэли капитан, может быть, не вынесет раны, а он – отец мне. Не по крови; но я привязан к нему как сын узами вечной благодарности… Я обязан ему спасением жизни.

Принцесса Мамиани вздрогнула: она имела дело не с простым солдатом, которого можно прогнать или подкупить, но с безпощадным врогом. Если отъищут Гуго, он пропал. Перед ней стоял высокий бледный молодой человек с выражением печали и решимости на лице. Виднелись следы долгой, мужественно вынесенной борьбы и какая-то роковая печать страдания от самой колыбели…

Офицер помолчал с минуту, как бы подавленный жгучими воспоминаниями; принцесса смотрела на него внимательно.

– У меня было поручение в провинции, продолжал он, когда состоялась у них эта роковая дуэль; как только я вернулся, я узнал об исходе ея, и всего какой-нибудь час тому назад, мне донес нарочный о том, что произошло между графом де Монтестрюк и дозором. Я взял в руки все дело.

Только что он кончил, появился солдат и, стукнув по ковру прикладом ружья, сказал:

– Поручик, я обошел весь сил и никого не нашел. Но наверное по нем прошел кто-нибудь всего несколько минут тому назад: на песке по аллеям видны свежие следы сапог. Я выследил до первых ступенек террасы, а там следы пропали на плитах; но наверное кто-нибудь да вошел в отель с террасы.

Поручик посмотрел пристально на принцессу и сказал:

– Вы слышите?

Положение становилось критическим; принцесса ясно слышала тяжелое биение своего сердца и боялась, чтоб и офицер его тоже не услышал; взоры её блуждали по комнате и невольно скользили по двери, за которой скрылся Монтестрюк, Молчать дольше было опасно: волненье принцессы могло быть замечено офицером и тогда опасность очевидно усиливалась.

Хлоя подошла робко и, опустив глаза в замешательстве, сказала:

– Не угодно ли вам будет спросить у солдата, не заметил ли он, рядом со следами, которые довели его до террасы, других следов поменьше и в том же самом направлении, как будто двое шли рядом по саду?

– Правда, отвечал солдат. Два следа, один побольше, а другой поменьше, в самом деле идут рядом.

– Ну, как ни совестно мне признаться, но я должна сказать, что это я оставила следы.

Принцесса вздохнула. Она бы охотно поблагодарила Хлою за вмешательство, но должна была притвориться удивленною.

– Вы? что это значит?

– Я всё расскажу, – продолжала субретка, не поднимая глаз и теребя конец ленты между пальцами. – Я сошла в сад, чтобы поджидать кое-кого – я готова его и назвать, если прикажете – и с ним вернулась в отель через маленькую дверь в галерее, отворивши ее вот этим ключом. Я едва смею просить о прощении, принцесса…

Все это было сказано с таким смущением и так натурально, что невозможно было не поверить: обмануться впрочем тем легче, что и в нашем деле в признаниях служанки было на половину правды.

– Я прощаю, сказала принцесса, именно за полную откровенность вашей неожиданной исповеди. Надеюсь, теперь г. офицер сам поймет, что его подозрение было совершенно неосновательно: искали следов беглеца, а нашли следы влюбленного. Сознайтесь, что в эти дела правосудию нечего мешаться!

Принцесса улыбнулась и начинала шутить. Уже она ясно показывала офицеру, что ему пора уйти. Этот еще раздумывался, но вдруг, спохватясь, сказал:

– Я не могу не поверить искренности этого рассказа, но, к несчастью, на мне лежит суровый долг и я обязав его выполнять. Сад осмотрен, но самый отель еще нет. Надо и его осмотреть.

– Пожалуй, отвечала принцесса хладнокровно и решительно пошла прямо к дверям, в которые скрылся за несколько минут граф де Монтестрюк, смело отворила их и продолжала, взглянув прямо в глаза офицеру:

– Здесь моя собственная комната. Можете войти, но когда я вернусь на родину, во Флоренцию, я расскажу моим соотечественникам, как уважают в Париже права гостеприимства, которого ищут во Франции знатные дамы, и какую предупредительную вежливость здесь им оказывают.

Офицер призадумался.

– Что же вы не входите? продолжала она. Вы сейчас застали меня за туалетом, который я готовлю для балета в Лувре. Немного поздней, вы бы меня застали в спальне, где все приготовлено для меня на ночь.

Слабый свет лампы в алебастровом шаре позволял поручику видеть через отворенную дверь поднятые занавески алькова белую постель и разложенный на мебели ночной туалет. Он отступил шаг назад.

– И так, принцесса, вы никого не видели?

– Никого.

– Вы поклянетесь?

Принцессе показалось, что занавеска алькова колыхнулась, как, будто невидимая рука готовилась приподнять ее.

– Клянусь! сказала он решительно.

– Я ухожу, сказал офицер, кланяясь. Теперь принцесса сама подошла к нему.

– Как вас зовут? я хочу знать, покрайней мере, кого должна благодарить за такой деликатный поступок.

– Мое имя совершенно неизвестно; из него вы ничего не узнаете: меня зовут Лоредон.

Он низко поклонился принцессе, подал знак своим людям идти за ним и вышел медленно, как бы оставляя неохотно дом, где он надеялся захватить убийцу своего отца.

Принцесса и Хлоя обе разом бросились к дверям, через которые вышел поручик; наклонив голову вперед, они прислушивались к шуму удалявшихся шагов, сперва в передней, потом на лестнице. Не сводя глаз друг с друга, безмолвно, они считали сколько еще ему остается пройти, чтоб уйти совершенно из дома. Шум слабел более и более. Убедившись, что всякая опасность миновала, они облегчили грудь глубоким вздохом.

– Ах! – сказала Хлоя, – я до сих пор еще дрожу. Я думала, что упаду, когда тот проклятый человек объявил, что станет осматривать весь дом!

– Знаешь-ли, что без тебя он пропал бы!.. Ах! я тебя никогда уже не отпущу, и выходи замуж за кого хочешь!..

Как только она отворила дверь, из больших сеней послышался смешанный шум голосов.

– Что там еще? спросила принцесса, между тем как Хлоя целовала ей руки… кажется, опасности больше нет, а мне очень страшно! пойди… посмотри, не задержало ли там что-нибудь этого офицера… Если бы они взяли графа де Монтестрюка, я бы не пережила этого, понимаешь-ли?

Хлоя быстро ушла. Оставшись одна, принцесса побежала в комнату, где был спрятан Гуго. Он только что раздвинул занавески, за которыми скрывался, она коснулась к нему.

– Ах! спасен! спасен! вскрикнула она.

Слезы текли ручьями по её лицу.

– Признайтесь, вы хотели выйти, когда я поклялась, что никого не видала?

– Посмотрите сами, я уже вынул было шпагу! Они бы не взяли меня живым! Но подвергать вас необходимости лгать, вас и за меня!.. О! эта мысль приводит меня в отчаянье!

– А мне что за дело? и как мало вы меня знаете! Я бы поклялась сто, тысячу раз, во всем, чего б ни потребовали, на евангелии, на распятии… не бледнея!.. Разве я не могла отступить перед чем бы то ни было, чтоб только вырвать вас у смерти?…

В порыве страсти, принцесса не помнила сама себя; глаза её сверкали, восторг сиял в её улыбке.

– Эта странная речь вас удивляет, продолжала она, и вы спрашиваете себя, быть может, отчего во мне столько усердия и столько огня?

– Да, отчего? спросил он, не сводя с неё глаз.

Она схватила его за руку и, увлекла в большую комнату перед спальней; при ярком огне свечей, освещавших её прекрасное лицо, бледная, взволнованная, подавленная страстью, но не опуская глаз, она сказала ему дрожащим голосом:

– Помните ли вы, как раз вечером, в замке, в окрестностях Блуа, почти в ту самую минуту, как ваша очарованная молодость готова была заговорить языком страсти с другой женщиной, – вы вдруг почувствовали, в темной галерее, горячее дыханье уст, встретившихся с вашими?

– Как! этот поцелуй?

– Я дала вам его… и ваши руки хотели схватить меня, но я убежала.

– Вы! вы! это были вы?

– Да, я! ах! я почувствовала, что этот поцелуй связывает меня с вами на веки… чем я была тогда, тем я и теперь…

Ослепленный, очарованный, Гуго смотрел на это милое лицо, сиявшее огнем страсти. Зеленые глаза Леоноры сверкали. Он открыл рот, чтоб говорить, она положила ему руку на губы и продолжала:

– Ах! не портите мне эту чудную минуту благодарностью! Я действую из одного эгоизма. Что сделали вы, чтоб внушить мне такую любовь? Ничего. Я полюбила вас с первой минуты, как увидала, сама не зная этого, не подозревая; я думала, что это просто симпатия к вашей молодости и к вашей храбрости, потом любовь сказалась вдруг, внезапно… Я вся принадлежу вам. Я жила мыслью об вас, а между тем знаю, что вы мечтаете не обо мне!

Печаль разлилась по лицу её, огонь потух в глазах и бессильная рука выпустила руку Гуго.

– Ах! я безумная! проговорила она.

Две слезы выкатились из её глаз; она уходила, он удержал ее.

– За такую преданность можно заплатить только жертвой целой жизни!.. вскричал он. Но чем она выше, беззаветнее, тем больше честь моя требует, чтоб я не употребил эту преданность во зло… Нет! нет! я не могу принять от вас приюта, не подвергая вас, быть может, таким же точно опасностям, какие грозят мне самому…

– Да, понимаю, отвечала она с грустью. Вам уже тяжело быть мне чем-нибудь обязанным! Вы не можете, вы не хотите быть мне благодарным, чтоб не похитить эту благодарность у другой! Вы хотите уйти от меня, уйти из этого дома, где мы с вами снова встретились! Уверьтесь однако прежде, возможно ли это?

Она снова взяла его за руку и, через целый ряд темных комнат, привела в кабинет с одним окном, выходившим на главный фасад отеля. Она подняла занавеску и Гуго взглянул. У столбика спал тряпичник, положив голову на свою плетушку, а в нескольких шагах от проезда ходили взад и вперед два солдата из дозора.

– В этой стороне невозможно, не правда-ли? спросила принцесса. Посмотрим теперь от саду.

Они вошли в ту галерею, где был уже Гуго в первый раз, и по маленькой внутренней лестнице поднялись в башенку на угле отеля, откуда, в слуховое окно, видна была вся улица, вдоль которой тянулась стена сада. Два часовых ходили с ружьями на плече.

– Поручик Лоредан отказался от осмотра отеля, – прибавила принцесса Мамиани, – но не от надзора за ним. Попробуйте перепрыгнуть через эту стену! разве вы хотите, чтобы та пуля, которая попадет в вас, поразила и меня в самое сердце, скажите?

– Что же делать однако же? – вскричал он.

– Идти за мной! слушаться меня! – отвечала она.

Она склонилась к нему, прижавшись к его груди, как будто уже чувствовала рану, о которой она говорила, и увлекла Гуго в ту комнату, где он сейчас скрывался. Биение её сердца, быстрое и тяжелое, отдалось в нём, зараза страсти овладела им и, нагнувшись к пылающему лицу принцессы, он произнес:

– Я остаюсь!

XX

Старое знакомство

Невозможно было однако же, чтобы, при всем упоении молодости к страсти, граф де Монтестрюк и принцесса Мамиани не одумались сами с появлением дневного света.

Гуго не мог надеяться, чтобы его присутствие оставалось у принцессы долго неоткрытым. Леонора ручалась, правда, за молчанье Хлои, обеспеченное вдвойне – интересом и преданностью; но оставаться долее значило компрометировать ее даром, не спасая самого себя. Ничего не делать, скрываться – это значит почти признать себя виновным; но его больше всего заботило положение самой принцессы, так великодушно предложившей ему приют у себя в отеле.

Леонора видела отражение всех этих мыслей на его лице, как видна бывает тень облака на прозрачном озере.

– Вы опять думаете меня покинуть, не правда ли? сказала она.

– Да, правда. Прежде всего, вас самих я не имею права вмешивать в такое дело, в котором я смутно чувствую что-то недоброе. Я слишком вам обязан со вчерашнего дня и мне просто невыносима мысль, что вам может встретиться какая-нибудь неприятность из-за меня… Потом мои два служителя, всегда готовые рисковать жизнью для моей защиты… я потерял их совсем из виду; где они теперь? Один из них особенно, которого я знаю с детства, – почти друг мне…

– Знаю… но выйти и быть схваченным через десять шагов – разве этим можно принести им какую-нибудь пользу? Я смотрела на рассвете: те же люди караулят на тех же самих местах…

– Я так и думал… но опять и еще раз, речь идет о вас….

– А чего же мне бояться, если вам не грозит здесь никакая опасность?…

Принцессу прервал легкий шум: Хлоя постучалась в дверь и вошла.

– Там внизу, – сказала она, – какой-то человек в лохмотьях так настоятельно требует, чтоб его допустили к принцессе, что швейцар позвал меня… Я видела этого человека; он клянется, что вы будете рады его видеть… Я смотрела пристально ему в глаза…

– Я такой болван, – сказал он мне, – что не умею хорошо объяснить; но мне сдается, что ваши госпожа поймет меня…

– Как он сказал?… Чёрт возьми! да это Коклико! – вскричал Гуго. – Позвольте войти ему сюда.

Принцесса сделала знак и почти тотчас же вошел тот самый тряпичник, которого она видела спящим на улице у столбика. Он бросил свой крючок и подбежал прямо к Гуго.

– А! жив и здоров! ну, я доволен! – вскричал он.

Он оглянулся кругом и потом продолжал, улыбаясь.

– Клетка-то славная и красивая, но век в ней высидеть нельзя и пора подумать, как бы из неё выйти.

– Слышите? – сказал Гуго, обращаясь к принцессе.

– Но, ведь там же есть люди, которые вас караулят!.. – вскричала она, – и если б вы даже дали им смелый отпор, то прибегут другие и схватят вас!

– Потому то именно и нечего тут прибегать к смелости, – сказал Коклико своим спокойным, как всегда, голосом: – теперь нам её вовсе не нужно; довольно с нас будет и хитрости.

Хлоя, слушавшая до сих пор, хотела было уйти.

– Нет! нет! – сказал Коклико, удерживая ее за руку; – вы, кажется мне, особа разумная; следовательно, будете нелишнею на предстоящем совещании.

Хлоя спрятала руки в карманы, скорчила самую скромную рожицу и стала за принцессой, поглядывая искоса на Гуго.

– Сам дьявол сидит в мошенниках, которые вас преследуют, – продолжал Коклико. – Тут кроется какое-то гнусное злодейство. Перед тряпичником с плетушкой они не очень-то стесняются; кусая корку хлеба с куском сыру, я разговорился с одним из тех, что мы так славно поколотили там, на улице дез-Арси. Он рассказал мне, что их начальник, какой-то Лоредан, слывет сыном…

– Капитана д'Арпольера, – прервала принцесса.

– А! вы это знаете! Это вещь такая важная, что нам нельзя ждать ни малейшей пощады с этой стороны… Кажется, этого Лоредана подняли на мостовой в каком-то городе, отданном на разграбление после того, как его взяли приступом. Бриктайль, в первый и в последний раз в жизни, без сомнения, – сделал доброе дело: он взял бедного мальчугана, кричавшего на пороге горящего дома, положил его к себе на седло и увез. Ребенок, каким-то чудом, остался жив, научился военному делу и стал, не знаю как, поручиком в дозоре, где его считают малым надежным.

– Да, надежным и даже чем-то получше, – сказал Гуго.

– Вас не удивит, конечно, если я прибавлю, что для разбойника, которому он обязан дневным светом и своей шпагой, он готов на всякие муки. Я все это выпытал, потому что всегда полезно знать, с кем имеешь дело, особенно между врагами.

– А какое же будет заключение? – спросил Гуго.

– Заключение, граф, такое: нам нельзя рассчитывать ни на подкуп, ни на открытую силу. Лоредан отлично принял свои меры: отель окружен со всех сторон.

– Я была уверена! – сказала принцесса.

– Сокрушаться особенно тут нечего. Сколько рыбы проходит через сети! И я надеюсь доказать это.

– Каким образом? – спросила она с живостью. – Если вам удастся, г. Коклико, то я знаю кое-кого, кто вам будет за это очень, очень благодарен.

– Э! хоть я и болван, а все-таки иногда могу кое-что придумать! и тут-то именно вот это самая барышня нам и поможет.

Хлоя поклонилась и подошла поближе.

– Есть тут еще кто-нибудь, кроме барышни, на кого можно бы положиться? – спросил Коклико.

Принцесса и Хлоя переглянулись.

– Есть Паскалино, – сказала Хлоя, немного покраснев; – я его знаю и могу поручиться, что он сделает все, что хотите из любви к принцессе, если я его попрошу.

– Попросите, барышня, и пусть он не слишком удивляется, если увидит незнакомого товарища, который понесет с ним принцессу в портшезе.

– А! мне, значит, нужно выехать? – спросила принцесса.

– Да, принцесса, среди дня, около полудня, потрудитесь сделать прогулку в портшезе; вдвоем с Паскалино вас будет иметь честь понести граф де Монтестрюк, мой господин.

– Э! Э! – сказал Гуго. – А ты сам?

– Раз все видели, что сюда вошел тряпичник, надо, чтоб он и вышел на глазах у всех. Принцесса позволит положить ваше платье к ней в портшез, под юбки… а барышня, ручающаяся ему за преданность доброго Паскалино, сумеет добыть нам еще и ливрею для графа.

– По милости принцессы, у Паскалино две ливреи вполне чистых, и он охотно отдаст ту, которая получше, в распоряжение графа де Монтестрюка, если я его попрошу; они одного роста, я вчера чуть не ошиблась.

– Значит платье у нас есть, так как барышня сейчас же пойдет попросить его у хозяина, который, наверное не откажет, в чем ручаются её хорошенькие глазки, и она принесет нам его тотчас же. Переодеться можно в одну минуту, где-нибудь в темном кабинете, и если только я не вернусь сюда, то при первом ударе полудня можно и в путь!

– И куда мы пойдем?… спросил Гуго.

– В такое место, где принцесса сможет остановить вас без всякой опасности; например, в баню или куда-нибудь, где на хозяина можно вполне положиться.

– На Прачечной улице есть лавка духов Бартолино: он земляк принцессы и многим ей обязан, – сказала Хлоя. – Я уверена, что он вам отопрет комнату за лавкою.

– Хлоя права, – сказала принцесса; – без неё я бы об этом и не вспомнила… я только и думаю, что об окружающих вас опасностях и совсем память потеряла!

– А я, – продолжал Коклико, – я пойду разведчиком, вперед… Кадур – совершенно как поднятый собаками заяц: всегда возвращается в свою нору. Поэтому я пойду бродить на Маломускусную улицу, где он наверное уже нас поджидает… вы понимаете, что если б его захватили или убили, то я бы узнал от бездельников, с которыми разговаривал. Как только соберу сведения, тотчас же побегу в лавку Бартолино, который имеет честь поставлять духи принцессе, и мы составим новый план компании… А пока барышня пусть походит здесь по соседству, будто с поручением от принцессы, и потом придет сказать нам, не случилось ли чего подозрительного… Если б я опять вошел в отель, раз отсюда вышедши, я мог бы возбудить подозрения… а их-то именно и не нужно в настоящую минуту.

Все так и сложилось, как устроил Коклико. Хлоя скоро вернулась с прогулки, не заметив ничего особенного; Паскалино, которому она шепнула словечко мимоходом, поспешил отдать ей самую новую из своих ливрей, и в одну минуту Гуго переоделся носильщиком портшеза, с ремнем на плечах. В назначенный час, принцесса вышла с большой церемонией из растворенных настежь дверей отеля, а швейцар отдал ей честь алебардой; Коклико со своим крючком пошел сбоку и процессия двинулась по улицам медленно, как следует людям, которым спешить некуда и которые идут прилично, сохраняя достоинство, по своим делам.

Отойдя от отеля и уверившись, что все идет хорошо, тряпичник прибавил незаметно шагу и направился на Маломускусную улицу, где надеялся встретить Кадура.

Когда он огибал Львиной улицы, он увидел мальчика, который первый рассказал им о бродящих у их дома подозрительных личностях. Забавляясь волчком, Угренок поглядывал во все стороны. Заметив это, Коклико призадумался.

– Э! наш маленький приятель, – сказал он, – не станет даром играть так волчком; кажется, надо его порасспросить.

Он подошел к нему в ту минуту, как мальчик вытягивал шею, чтоб заглянуть за угол улицы вдаль.

– Ах! как хорошо, что вы вздумали переодеться! – сказал Угренок, едва не вскрикнув от радости.

– Есть, значит, новое?

– Еще бы. Ваши неприятели стоят там на часах. Они не сходят с места от самого рассвета!

– А мой товарищ?

– Большой черномазый, что ворочает языком десять раз во рту, прежде чем заговорит? Он пришел… я успел его предупредить. Он задумал непременно войти домой…

– И вошел?

– Да, но через забор соседнего сада; перелез через три или четыре стены; а потом тем же путем опять ушел.

– Настоящая кошка, этот Кадур! А теперь?

– Он здесь близко в одном месте, которое я знаю… я могу провести вас к нему… Делайте только вид, что ищете крючком под стенами, и идите за мной издали. Куда я войду, войдите и вы тоже.

Угренок поднял свой волчок и принялся скакать впереди, как заяц по борозде. Коклико шел сзади, посвистывая. Два-три человека, одетых как рабочие, ходили взад и вперед. зевая перед дверьми, но зорко поглядывая во все глаза.

– Хорошо! я знаю, что это значит! – сказал себе Коклико.

Войдя в пустынный переулок, Угренок, прыгавший все время, не оглядываясь назад, толкнул дверь кабака, стекла которой были завешаны грязными кусками красной материи, и проворно юркнул туда. Коклико вошел за ним после и с первого же взгляда узнал Кадура, хотя он тоже был переодет. Араб сидел перед стаканом, до которого не касался вовсе, положив локоть на стол и опираясь головой на руку. Товарищ сел рядом на той же скамейке.

– Ну? – спросил он, осушая стакан, стоявший перед арабом. Кадур обернулся; ни один мускул на лице у него не дрогнул.

– Наконец! – сказал он в ответ.

– Говори скорей! – сказал Коклико; – нас ждет кто-то, кто сильно об тебе беспокоится, между тем как я беспокоюсь об нем.

– Тогда и говорить нечего; пойдем.

– Дьявол, а не человек! – сказал Коклико; – у него язык нарочно для того и есть, чтоб не говорить!

Кадур уже встал и, не отвечая, отворял дверь. Коклико увидел с удивлением, что он остановился перед ручной тележкой, которой он было и не заметил и которая стояла у стены кабака. Араб молча надел ремень себе на плечи, стал в оглобли и двинулся, везя тележку. Тележка была наполовину полна салату и прочей зелени. Рот его стянулся от беззвучного смеха.

– Одна и та же мысль! – сказал себе Коклико: – я – тряпичник, а он – огородник.

Коклико пошел вперед: Угренок бежал рядом с ним. В конце улицы мальчик замедлил шаг и, дернув его за полу, сказал:

– Послушайте, если б я смел, я спросил бы у вас обо одной вещи.

– Говори, мальчуган, я очень рад найти случай услужить тебе.

– Случай-то уже нашелся, – продолжал Угренок, наматывая веревочку вокруг волчка: – если я пригодился вам на что-нибудь, потрудитесь сказать вашему господину, что здесь есть бедный мальчик, который бы очень хотел отдаться ему на всю жизнь.

– Значит, ни отца, ни матери? – спросил Коклико, продолжая идти.

– Ни брата, ни сестры.

– Хорошо! я знаю кой-кого, кто был таким же, как и ты.

– Вы сами, может быть!

– Я сам, и потому-то именно об тебе и не забудут… положись на нас.

Через полчаса после этого короткого разговора, продолжая – один везти свою тележку, а другой – нести свою плетушку, не обменявшись ни словом, ни взглядом, Кадур и Коклико пришли к лавке духов Бартолино. Коклико вошел первым, а Кадур за ним, в узкий коридор, в глубине которого Хлоя, стоявшая на карауле, ввела их в темную комнатку, где Гуго и принцесса Мамиани сидели запершись.

– Вот и Кадур, – сказал Коклико; – если можете, вырвать у него рассказ о том, что он видел.

– Дом караулят, – отвечал араб; – но можно войти через окно, когда нельзя через двери. Я всё выбрал из шкафов. Платье, деньги, бумаги – все положил в тележку.

– А сверху морковь и репу, – проворчал Коклико, потирая руки; – почти такой же болван, как и я, этот бедняга Кадур!

– Значит, всё спасено? – спросил Гуго.

– Всё.

– Теперь надо решаться, – объявил Коклико, – дело ясное, что мы не можем вечно жить ни в лавке с духами, ни в отеле принцессы, не оставаться навсегда в этих фиглярских костюмах.

Принцесса смотрела на Гуго с тревогой. Настал час окончательного решения.

Вдруг Гуго ударил себя по лбу и спросил Кадура:

– Ты, должно быть, нашел между бумагами пакет, запечатанный пятью черными восковыми печатями?

– Разумеется.

– Пойди, принеси его.

Кадур вышел.

– Мне дозволено пустить в ход это письмо только в случае крайней необходимости, – продолжал Гуго, – или крайней опасности.

– Увы! опасность грозит каждую минуту! – сказала принцесса.

– Приходится, значит, прибегнуть к этому талисману, который мне дала мать моя, графиня де Шаржполь, в минуту разлуки. Кто знает? спасенье, быть может, там и заключается!

– Не сомневайтесь; в ваши лета разве можно считать всё потерянным?

Кадур вошел с пакетом в руке.

Монтестрюк взял в волнении этот пакет, напоминавший ему то счастливое, беззаботное время, от которого отделяло его теперь столько событий. Он поцеловал шелковую нитку, обвязанную вокруг конверта руками графини, и разорвал верхний конверт; на втором, тоже запечатанном черной восковой печатью, он прочел следующий адрес, написанный дорогим почерком: графу де Колиньи, от графини Луизы де Монтестрюк.

– Бедная, милая матушка! – прошептал он; – мне кажется, как будто вчера только она меня обнимала!

Он пересилил свое волненье и, подняв голову, продолжал:

– Ну! теперь я пойду к графу де Колиньи и у него попрошу помощи и покровительства. Только не в этом костюме хочу я явиться к нему: он должен помочь дворянину и я хочу говорить с ним, как дворянин.

– Ба! – сказал Коклико, – мы уже потеряли счет глупостям! Одной больше или одной меньше – право ничего не значит!

Кадур не сказал ни слова и вышел опять. Он достал из тележки полный наряд, лежавший под грудой капусты, и принес его графу, который в одну минуту переодел снова. На этот раз принцесса уже не могла участвовать в экспедиции. Она должна была наконец расстаться с тем, кому всем пожертвовала. Она встала, бледная, но твердая, и, протянув ему руку, сказала:

– Вы любили меня всего один день; полагайтесь на меня всегда.

Скоро затем, закутанный с ног до головы в длинный плащ, из-под которого видны были только каблуки его сапог, конец шпаги и перо на шляпе, Гуго дошел благополучно до отеля Колиньи, а за ним подошли Кадур – огородник и Коклико – тряпичник.

Лишь только он вошел в двери отеля, дворецкий остановил его: граф де Колиньи занят важными делами и никого не принимает.

– Потрудитесь доложить графу, что дело, по которому я пришел, не менее важно, – возразил Гуго гордо, – и что он будет сам раскаиваться, если меня не примет теперь же: дело идет о жизни человека.

– Как зовут вашу милость? – спросил дворецкий.

– Гриф де-Колиньи прочтет мое имя на бумаге, которую я должен ему вручить.

– Ваша милость не поверит ли мне эту бумагу?

– Нет! граф де-Колиньи один должен прочесть ее…. Ступайте.

Дворецкий уступил этому повелительному тому и, почти тотчас же вернувшись, сказал:

– Не угодно ли войти? граф вас ожидает.

Гуго застал графа де-Колиньи стоящим перед столом, заваленным картами, планами, в большой комнате, освещенной высокими окнами, выходящими в сад, залитый светом. У него был стройный стан; красивое лицо его поражало выражением смелости и упорства; ни утомительные походы, ни заботы честолюбия не оставили ни малейших следов на этом лице. Мужественный и ясный взор графа остановился на Гуго.

– Вы желали говорить со мной, и со мной одним? – спросил он.

– Так точно, граф.

– Вы, значит, думали, что принесенная вами бумага настолько важна, что, не зная меня и не желая себя назвать, вы сочли себя вправе настаивать, чтоб я вас принял немедленно?

– Вы сами увидите это сейчас, я же вовсе не знаю, что заключается в этих бумагах.

– А! – отвечал граф де-Колиньи с видом любопытства. Он протянул руку и Гуго подал ему пакет.

При первом взгляде на адрес, граф де-Колиньи вздрогнул, вовсе не стараясь скрыть этого движения.

– Графиня Луиза де-Монтестрюк!.. – вскричал он.

Он поднял глаза и взглянул на стоявшего перед ним незнакомца, как будто отыскивая в чертах его сходство с образом, воспоминание о котором сохранилось в глубине его сердца.

– Как вас зовут, ради Бога? – спросил он наконец.

– Гуго до-Монтестрюк, граф де-Шаржполь.

– Значит, сын ея!..

Граф де-Колиньи постоял с минуту в молчании перед сыном графа Гедеона, восстанавливая мысленно полустершиеся черты той, с кем он встретился в дни горячей молодости, и неопределенная фигура её, казалось, медленно выступала из далекого прошлого и рисовалась в воздухе, невидимая, но чувствуемая. Вдруг она предстала ему вся, такая, как была в час разлуки, когда он клялся ей, что возвратится. Дни, месяцы, годы прошли длинным рядом, другие заботы, другие мысли, другие печали, другая любовь увлекли его, и он уже не увидел больше те места, где любил и плакал как-то. Как полно было его тогда его сердце! как искренно он предлагал ей связать свою жизнь с её судьбой!

– Ах! жизнь! – прошептал он, – и как все проходит!..

Он подавил вздох и, подойдя к Гуго, который смотрел на него внимательно, продолжал, протянув ему руку:

– Граф! я еще не знаю, чего желает от меня графиня де-Монтестрюк, ваша матушка; но что бы это ни было, я готов для вас все сделать.

Он сломал черную печать и прочел внимательно несколько строк, писанных тою, кого он называл когда-то просто Луизой.

Глаза полководца, который видел так часто и так много льющейся крови, подернулись слезой и взволнованным голосом он произнес:

– Говорите, граф, что я могу для вас сделать?

XXI

Король – солнце

Гуго в нескольких словах рассказал графу де-Колиньи, в каком он находится положении: дуэль, засада, сражение, погоня, найденный приют в таком доме, где честь не позволяла ему оставаться; в какое затруднение поставлен он всеми этими приключениями и наконец какой помощи пришел он просить у графа, в минуту крайней опасности. Он рассказал всё с полной откровенностью и, увлеченный понемногу своей доверчивостью, передал всю жизнь свою с минуты отъезда из Тестеры. Его честная речь поразила графа де-Колиньи, который усадил его подле себя.

– Во всем этом, – сказал он, когда Гуго кончил свой рассказ, нет ничего, чего бы я сам не сделал, если б был на вашем месте, – может быть, не с таким счастьем, но наверное с такой же решительностью. В сущности, кого поразили вы вашей шпагой и кто из вас первый затеял ссору? Вас задел какой то бесприютный искатель приключений, один из тех бездельников, которые так и просятся на виселицу; ему давно следовало бы грести на королевских галерах. Вы положили его на мостовую ударом шпаги: что же может быть проще? Вот расставленная вам засада – другое дело, вовсе не такое уже простое… вы никого не подозреваете в этой низости?

– Никого. Разве вы не находите, что одна злоба самого Бриктайля может служить достаточным объяснением?

– Дуэли – пожалуй: осушают кружки, горячатся, дерутся – это встречается ежедневно, но засада, погоня, записка, приглашающая вас на свидание, где вы встречаете вместо ожидающей вас женщины отряд из ночного дозора, – вот тут вопрос усложняется! есть кто-нибудь, кому бы выгодно было погубить вас?

– Никого не знаю.

– Вы говорили мне о соперничестве между вами и графом де-Шиври.

– Да, но соперничество открытое, на виду у всех, так что оно не мешает ему оказывать мне самую искреннюю дружбу. Он был моим секундантом в этой дуэли.

– А кавалер де-Лудеак был секундантом у этого капитана д'Арпальера, в котором вы встретили вашего старого знакомого, Бриктайля? Ну, а ужин, за которым у вас вышла ссора с этим бездельником, ведь его затеяли граф де-Шиври с своим другом, не так-ли?

– Как! неужели вы можете предполагать?…

– Мой милый Гуго – позвольте мне называть вас так: я имею на это право по моим летам – вы не знаете еще придворных. Самый лучший из них глубокий дипломат и всегда облекается в мрак и темноту. Этот самый Шиври, рассыпающийся перед вами в уверениях дружбы, которые вы принимаете с полной доверчивостью, так свойственною вашей молодости, да ведь это – такой человек, который не отступит ни перед чем, чтоб только устранить препятствия, заграждающие ему путь! Он знатного рода, состояние у него большое, но, говорят, и много долгов, и он разумеется не прочь бы украсить свою голову герцогской короной. Ну, а та, которая может ему доставить ее, сама позволила вам добиваться её руки… я был бы очень удивлен, если б Шиври вас не ненавидел!

– Мне кто-то уже говорил то же самое.

– И этот кто-то был совершенно прав. А что касается до Лудеака, который живет под покровительством графа де-Шиври, то это – черная и низкая душа, в которой ни одна хорошая, добрая мысль не найдет ни малейшей щелки, куда бы ей можно было проскользнуть. У него нрав злой, происхождение темное, а в карманах – ничего. Это, как говорилось в старину, пленник графа де Шиври, а верный – состоящий у него на службе палач; притом же – ненасытимый в своих потребностях, упорный в мстительности, лукавый как судья, скрытный как исповедник, ловкий на все руки и храбрый, когда нужно… С такими двумя ищейками по вашему следу, держите ухо востро!

– Беда в том, что Провидение не на моей стороне…

– Ну, так я беру на себя кричать вам на каждом шагу, берегитесь! опасное место!

Граф де Колиньи отодвинул рукой развернутый на столе план, который он рассматривал, когда Гуго вошел к нему.

– Завтра, – сказал он, вставая, – мы пойдем с вами к королю.

– К королю? – вскричал Гуго.

– А почему же нет? Вы – довольно хорошего рода, чтоб иметь право быть на малом выходе… я сам повезу вас… бывают случаи в жизни, где лучше всего взять быка за рога. Ваше положение именно в этом роде.

Граф де Колиньи позвонил. Вошел лакей.

– Граф будет жить здесь; приготовьте ему комнаты.

– Вы позволите мне дать тоже приказание?

– Прошу вас.

Гуго обратился к ожидавшему лакею.

– Пойдите, пожалуйста, на подъезд; так есть человек с ручной тележкой и другой с плетушкой на спине. Одного зовут Кадур, а другого Коклико. Это мои друзья. Попросите их сюда.

Граф де Колиньи смотрел на него с удивлением, пока лакей уходил.

– Я не могу, объяснил Гуго, оставить на произвол розыскам Лоредана и его дозора двух моих слуг, которые всегда готовы рисковать для меня жизнью.

Через минуту, Гуго представил графу де Колиньи Кадура и Коклико. Оба прибрали уже в конюшни графа тележку и плетушку.

– Нельзя знать, что случится, и очень может быть, что они нам еще понадобятся, – говорил глубокомысленно Коклико.

Граф де Колиньи пользовался милостями Людовика XIV, который не забыл, как открыто наследник великого адмирала отделился, в смутное время Фронды, от принцев и перешел на сторону короля, когда дела его далеко еще не были в хорошем положении. Эти милости давали графу при дворе видное положение, но он должен был постоянно бороться с принцем Конде, старинная злоба которого не слабела с годами. Вот это-то личное влияние свое граф де Колиньи хотел теперь употребить в пользу Монтестрюка, решив действовать смело и быстро.

На следующий же день действительно, он вместе с Гуго поехал в Фонтенебло, где находился двор, назвал своего спутника дежурному шталмейстеру и стал на таком месте, где должен был пройти король по возвращении с охоты.

Трубы возвестили скоро приезд Людовика XIV, который появился в сопровождении толпы егермейстеров и дам. Другая толпа ожидавших дворян бросилась во двор – поклониться королю, и потом вслед за ним вошла в парадные залы дворца, среди пажей и голубых камер-лакеев, освещавших путь факелами и свечами, огонь которых подвигался, как огненный поток. Это торжественное шествие вверх по широкой парадной лестнице служило верным изображением самого блестящего царствования короля, которое достигало в то время высшей степени славы и величия. Ослепленный окружавшею молодостью, красотой, славой, Гуго пошел вслед за Колиньи в галерею, где король только что остановился.

– Граф де Шаржполь, нарочно приехавший недавно из Арманьяка, чтоб иметь счастье поклониться вашему величеству и лично выразить желание посвятить себя службе вашей, – произнес граф де Колиньи с низким поклоном.

– Очень рад приезду графа де Шаржполя к моему двору, – отвечал король, который уже начинал выказывать свое расположение к молодым людям и которому лицо Гуго понравилось с первого же взгляда.

– Граф де Шаржполь хочет еще просить ваше величество не отказать ему в милости, – продолжал его покровитель.

– Уже! – ответил король, улыбаясь немного насмешливо, но не без благосклонности.

– Я хочу, чтобы признательность ознаменовала первый же день, когда мне было дозволено предоставить себя в распоряжение вашего величества, – отвечал Гуго с почтительной смелостью.

– Говорите, – продолжал король, обратясь к графу де Колиньи.

– Он имел несчастье встретить одного искателя приключений и, по роковому стечению обстоятельств, было вынужден обратить против него шпагу на мостовой доброго города Парижа и положить его наземь.

– Дуэль! – произнес король, нахмурив брови.

– Я не был бы здесь – ваше величество хорошо это изволите знать – если бы дело графа де Монтестрюка не было правым: он был вызван и должен был защищать свою жизнь против недостойного противника, который прежде еще изменил у графа де Шаржполя законам гостеприимства.

– Если так, то я прощаю и надеюсь, что вперед вы не забудете почтения и повиновения, какими обязаны издаваемым нами указам.

– Это еще не все, государь. Вследствие этой дуэли, граф де Шаржполь был завлечен в засаду и должен был защищаться против ночного дозора. который напал на него и осыпал ружейными выстрелами, в противность всякой справедливости. Он вынужден был опять обнажить шпагу и кровь была пролита.

– И я тем более об этом сожалею, – сказал Гуго, гордо сохраняя свое спокойное и почтительное положение, – что все честолюбие мое, при отъезде из провинции, состояло в том, чтобы пролить всю мою кровь, до последней капли, для славы вашего величества.

– Я же, ручаюсь за невинность и добросовестность графа де Шаржполя, осмеливаюсь еще сослаться и на самое имя, которое он носит. Преданность королю передается в его роде от отца к сыну. Граф де Шаржполь единственный представитель своего рода. Ваше величество изволите знать о подвиге первого из Шаржполей в такой день, когда дело шло о свободе и жизни короля Генриха IV, вашего славного деда.

– Знаю, – отвечал Людовик XIV, – покойный король, отец мой, рассказывал мне эту историю, о которой слышал от августейшего главы нашего дома[3]. Я очень рад видеть при своем дворе потомка того человека, который показал себя тогда таким хорошим французом и таким хорошим солдатом. Благодарю графа де Колиньи за доставленный мне случай узнать его.

– Мое искреннее желание – идти по следам графа Самуила де Шаржполя и кинуться в свою очередь с обнаженной шпагой на врагов короля.

– Может ли граф де Шаржполь надеяться, государь, что его не будут больше ни беспокоить, ни преследовать за такое дело, в котором правда на его стороне?

– Я прикажу и даже сделаю больше.

Король сделал знак; подошел дежурный офицер.

– Маркиз де Креки, – продолжал он, – в моей военной свите есть, кажется, вакантное место поручика. Скажите графу де Лувуа, чтоб отослал патент графу де Шаржполю.

Сказав это, король махнул приветливо рукой Гуго и Колиньи, и пошел далее.

Все заметили благосклонную улыбку короля во время длинного разговора с новым лицом в древнем фонтенблоском дворце. Придворные, стоявшие поодаль, придвинулись ближе: всем любопытно было узнать имя этого дворянина, принятого его величеством так милостиво. Некоторые, получив ответ от графа де Колиньи, пожелали познакомиться с Гуго.

– Король разговаривал с вами сегодня благосклонно, – сказал Колиньи Гуго, – завтра у вас будет больше друзей, чем волос на голове.

– Тем лучше!

– Ну, не знаю! Иногда бывает очень опасно иметь так много друзей. Их объятия напоминают мне те венки, которые жрецы вешали в древности на шею жертвам. Вас осыпают приветствиями, и именно те самые руки, которым вы доверяетесь, ведут вас незаметно к самой пропасти. Ни в одном болоте нет таких опасных ям, как в этих прекрасных, блестящих позолотой галереях. Здесь нужно ходить, открыв глаза и уши.

Совет был хорош, но одна вещь озабочивала Монтестрюка более, чем все козни и ловушки на скользкой придворной почве: ему хотелось разгадать загадку, которая хранилась у него в кармане, в виде записки с подписью Орфиза де М…

Прежде всего, после представления королю, так ловко устроенного графом де Колиньи, он поспешил к герцогине д'Авранш. Он нашел ее в великолепном наряде, она собиралась ехать на прием у королевы. Граф де Шиври был с нею и рассыпался в похвалах с драгоценными вещами, которые одна из горничных подавала ей. Цезарь не мог скрыть удивления при виде Гуго, но поспешил к нему на встречу.

– Что это мне говорили? за вами гоняется полиция?… Слава Богу, это неправда, как я вижу!

– Теперь это действительно неправда, но еще недавно я бы не мог этого сказать.

– Как это?

– Целая история: беготня по улицам, прыжки через стены, падение в сад, переодеванье в шутовской наряд, и всё это, чтоб отделаться от полицейских, выпущенных на меня целой стаей.

– Выходит, настоящая Одиссея? – спросил Цезарь.

– Которая окончилась только в Фонтенбло, у короля.

– Теперь все для меня ясно! Вот почему, должно быть, я вас так давно и не видела, – сказала Орфиза, смотрясь в зеркало. – Мне тоже говорили, кажется, о какой-то дуэли, в которой вы наделали чудеса… Кто-то еще вчера сравнивал вас с знаменитым Амадисом Галльским!

Сарказмы Орфизы затронули Гуго за живое.

– Эта дуэль, о которой вам рассказывали, вероятно, от нечего делать, разные любезники, – отвечал он, – имела удивительные последствия, и первым из них была схватка, в которой два или три бедняка лишились жизни.

– Столько разом! и, без сомнения, от вашей могучей шпаги?

– Увы, да! другое последствие – то, что ваше имя было замешано в этой истории.

– Мое имя?! – вскричала Орфиза.

– Ваше имя, лучшее доказательство – вот эта записка.

Гуго вынул из кармана записку, переданную ему вечером в Маломускусной улице, и подал ее раскрытою герцогине. Пробежав ее глазами, она расхохоталась.

– И вы могли подумать, что я написала подобную записку? – спросила она. – Вот наивность, очень близкая к дерзости! взгляните, граф де Шиври!

Герцогиня передала записку Цезарю; он улыбнулся.

– Меня обвиняют в тщеславии, – сказал он, взглянув на записку; – но сказать по правде, если б мне прислали подобное нежное письмецо, то прежде всего, разумеется, я бы вздохнул от сожаления, что не могу этому поверить, но никогда бы не подумал, что написала его герцогиня д'Авранш!.. Ах! бедный друг мой! какая же странная мысль пришла вам в голову!

Орфиза улыбнулась одобрительно, и эта улыбка окончательно рассердила Монтестрюка. Он взял из рук у де Шиври записку, скатал ее шариком и спокойно бросил в огонь.

– Немного чернил… немного золы… и ничего не останется! – сказал он.

Потом продолжал шутливым тоном:

– Это однако же неблагодарно!.. я бы должен был сохранить этот кусок бумаги, какая бы рука ни исписала его, хоть на память о том добре, которое он принес мне.

– Что же это такое? – спросил Цезарь.

– Вещь очень ценная – благоволение короля.

– Да, в самом деле, вы видели короля! – вскричала Орфиза, – а я совсем уже было об этом забыла… в Фонтенбло, кажется? по какому случаю? зачем?

– Но разве не в обычае, чтобы все дворяне королевства представлялись его величеству?… Спросите у графа де Шиври… Кроме того я должен еще был просить короля о милости.

– И получили?

– Он сделал больше: со вчерашнего дня, по высочайшему повелению, я принадлежу в военной свите его величества.

– А! – протянул де Шиври.

– Это только начало, – прибавил Гуго, – но я надеюсь пойти гораздо дальше и гораздо выше, во что бы то ни стало, per fas et nefas.

– Да куда же, позвольте узнать? – спросила герцогиня, улыбнувшись при этом намеке и вперив в него блестящий взор.

– Но ведь вы сами знаете… до завоевания Золотого Руна.

– А! так это дело решенное, что вы похитите меня на корабле «Арго», и даже не крикнув: берегись!

– Вы сами видите, что нет: ведь я вас предупреждаю.

– Много милости! А если б однако же я вздумала отказать? Женщины так причудливы!

Гуго был просто в припадке хладнокровия; он улыбнулся, поклонился и отвечал:

– Нет, герцогиня, нет! вы согласитесь.

– Сейчас вы были наивны до дерзости; теперь вы смелы до наглости.

Орфиза встала с явным желанием прекратить разговор. Но Гуго решился идти до конца.

Он хладнокровно положил руку на эфес шпаги и поклонившись еще раз Орфизе, глаза которой сверкали от гнева, сказал ей:

– Если смелость – действительно преступление, то все-таки ничто не заставит меня отступить… Вы – или смерть!

Лишь только он вышел, Цезарь пожал плечами и вскричал:

– Это просто сумасшедший!

Но Орфиза, под влиянием внезапного, столь обычного у женщин переворота, посмотрела ему прямо в лицо и сказала:

– Он не похож однако же на прочих… Кого он возьмет, того сумеет и охранить!

Выйдя из отеля герцогини, Гуго пошел бродить без цели по улицам Парижа. Он мечтал о воздушных замках, над которыми видал в облаках образ Орфизы. Он сладит наконец с этой гордой герцогиней, с которой вечно приходилось начинать дело сызнова; он пожертвует для этого всей кровью, всей жизнью. Она увидит наконец, что он не шутил, когда принимал её вызов.

– С ней, – говорил он себе, – то улыбается надежда, то находит отчаяние; сегодня у ней – мелькала ласковая улыбка, завтра – ирония, сарказм… Молодая и прекрасная, она забавляется переменами, питается капризами… Но я сам из упрямого рода и покажу ей! Волей или неволей она должна сдаться и сдастся!

Гуго всё шёл да шёл.

Настали сумерки, потом и шла ночь. Опомнившись, он уже не знал и сам, куда зашёл. Он ждал первого прохожего, чтоб спросить дорогу в отель Колиньи, как вдруг вблизи раздались крики. Он кинулся на шум и в узком переулке, в ночном сумраке, увидел брошенный у стены портшез, между тем как несшие его лакеи с трудом отбивались от целой шайки мошенников.

Гуго выхватил шпагу и бросился на грабителей. Как только самый отчаянный из них упал от первого же его удара, все прочие бросились бежать, опасаясь, чтоб дозор не вмешался в дело, если борьба затянется далее. Гуго и не думал их преследовать и уже вкладывал шпагу в ножны, как вдруг дверца портшеза отворилась и из него вышла дама, закутанная в плащ и с черной бархатной маской на лице.

– Если она старая и дурная, – сказал себе Монтестрюк, – то пусть это доброе дело зачтется мне, по крайней мере, на небесах.

Незнакомка взглянула на него, пока он кланялся.

– Послушайте, что это значит? – спросила она.

– Извините, но я сам хотел спросить вас об этом, – отвечал Гуго, успокоившись: голос был молодой и свежий.

– Извините и вы меня, я привыкла спрашивать, но не отвечать.

Дама толкнула ногой тело человека, которого ранил Гуго; он не двинулся.

– А! вот как вы их отделываете! – продолжала она, взглянув опять на своего защитника.

– Да, я уже так привык, – отвечал Гуто тоже гордо, не желая уступить и в этом незнакомке; – когда я бью, то всегда падают.

Она осмотрелась кругом. Из двух носильщиков и двух лакеев, которые были при ней, один был убит, двое убежали, четвертый стонал под стеной, возле опрокинутого портшеза.

– Милостивый государь, – продолжала дама, – когда спасают кого-нибудь, то тем самым отдаются им в распоряжение.

– Приказывайте. Что я должен делать?

– Не угодно ли проводить меня домой, но с условием, что вы не будете стараться увидеть меня, ни узнавать, кто я.

– Боже сохрани! Уже и то иногда бывает скучно, что надо смотреть на тех, кого знаешь, и знать тех, на кого смотришь.

– Какая дерзость!

– Вот это самое слово мне сказали уже раз сегодня, и потому-то мне не хочется говорить ни с кем.

Незнакомка подошла к раненому лакею и, толкнув его ногой в плечо, сказала:

– Перестань стонать, и марш!

Бедняга встал и потащился кое-как к концу переулка.

– Приятное приключение, нечего сказать! – проворчала незнакомка, идя за ним, – и вот бы посмеялись, если б узнали, с кем оно случилось!

– Посмеялись бы или поплакали, – сказал Гуго, шедший рядом.

– А! а почему вы так думаете?

– Потому что одно без другого не бывает. Женщины, как кошки, то прячут когти, то царапаются… Когда одни смеются, другие плачут.

– Вы это знаете?

– Что бы вы подумали обо мне, если б я не знал!

– Немного или много?

– Довольно, чтоб не иметь желания делать новые опыты.

Разбуженный шумом, жилец одного из соседних домов, не слыша больше ничего, приотворил немного окно, чтоб узнать, что случилось. При свете бывшей у него в руках свечи, дама посмотрела на Гуго внимательно, почти в упор. Гуго рассмеялся.

– Мое лицо говорит вам что-нибудь?

– Ничего.

– Ему больше и сказать нечего. Мы встретились с вами, как два ночных призрака.

Скоро показались стены большого сада; сквозь деревья виднелся смутно в темноте дворец.

– Э! да это Люксембург! – сказал Гуго будто сам себе.

– Теперь мне уж нечего здесь бояться; можете уйти.

Монтестрюк внезапно остановился и уж было повернулся назад, чтоб идти, как вдруг она его удержала.

– А если б мне пришла фантазия поблагодарить вас, неужели вы не дали бы мне к этому способа? – спросила она, удивляясь, что он так скоро её слушает.

– Ничего нет легче. Угодно вам снять перчатку?

– Вот, – сказала она, подумав с минуту.

Она подала ему тонкую, гибкую, изящную руку, уходившую в шелковый рукав.

Гуго взял ее почтительно концами пальцев и, сняв шляпу и поклонившись, поднес к губам. Выпрямившись, он сказал ей:

– Теперь я должен благодарить вас.

Он еще раз поклонился незнакомке и ушел, не поворачивая головы, между тем как она следила за ним глазами.

– Э! э! – сказала она, – человек с сердцем, а будет придворным!

* * *

Фраза, которою заключила Орфиза де Монлюсон свой разговор с графом де Шиври, когда ушел от неё Монтестрюк, заставила сильно задуматься раздражительного Цезаря. Он хорошо знал женщин и следовательно знал также, что многие из них любят известную смелость в речах и в поступках. Он чувствовал, что Гуго, не испугавшись сделанного Орфизой приема и её насмешливой улыбки, выиграл много в её мнении. Сверх того, он выпутался удачно из такой беды, в которой другие могли бы потерять или свободу, или жизнь, и не только ничего не проиграл, но напротив приобрел милостивое внимание короля. Если он вышел с таким успехом из положения трудного, то чего нужно было ожидать от такого человека, когда ему подует попутный ветер?

Правда, у графа де Шиври был всегда под рукой Бриктайль, взбешенный поражением и дороживший теперь жизнью только для того, чтоб употребить ее на борьбу с Монтестрюком всегда и где бы то ни было; но еще долго, проколотый насквозь, он пролежит в постели и не будет в силах что-нибудь предпринять. А когда этот был побежден, то уж никого другого нельзя было и выпустить на гасконца с какой-нибудь надеждой на удачу; надо ждать, а пока принять меры, чтобы бороться тем оружием, которое доставляли ему имя и общественное положение.

Теперь надо было смотреть на герцогиню д'Авранш, как смотрит полководец в военное время на крепость. Нельзя уже было надеяться, что она поднесет ему ключи от своего сердца на серебряном блюде, счастливая, что должна сдаться по первому требованию. Надо было вести осаду, правильную осаду, в которой необходима и система, и ловкость; надо было копать траншеи, подводить мины. Граф де Монтестрюк нашел неожиданного союзника в особе короля. Почему же и графу де Шиври, в свою очередь, не обратиться тоже к Людовику XIV, имевшему над герцогиней особенную, почти неограниченную власть? Наскоро разобранная мысль эта показалась ему недурною.

Оставалось только выполнить ее искусно, но с этой стороны Цезарь был обеспечен. Несколько минут размышления показали ему, каким способом надо приступить к королю, характер которого он знал отлично, и какую выгоду можно извлечь из этого плана для своего честолюбия.

Цезарь скоро добился случая явиться к королю и, приблизившись к нему с видом глубочайшей почтительности, он сказал:

– Государь! я желал выразить вашему величеству свое опасение, что едва ли не навлек на себя вашего неудовольствия.

– Вы, граф де Шиври?

– Увы! да, государь… Я осмелился поднять глаза на особу, которую доброта вашего величества осеняет своим покровительством.

– О ком вы говорите?

– О графине де Монлюсон… Я предавался с упоением очарованиям её прелестей, как вдруг вспомнил, что она связана с вашим величеством такими узами, которые для меня священны. Быть может, по незнанию я шел против намерений моего государя. За моею любовью наступило раскаяние и я дал себе клятву, что, если я имел несчастье навлечь на себя немилость вашего величества, позволив себе мечтать об особе, на которую вы имеете, может быть, другие виды, то пусть сердце мое обливается кровью до конца моей жизни, но я откажусь от этой любви. А у ног короля ожидаю своего приговора… Повиноваться ему я сочту таким же священным долгом, каким счел и признание в моей вине.

Эта речь, в которой было рассчитано каждое слово, понравилась Людовику XIV, который уже стремился решать своей властью всякое дело; она льстила его необузданной страсти к владычеству над всем и над всеми. Он улыбнулся милостиво и отвечал;

– Вы рождены от такой крови, с которою может соединиться, не унижая себя, графиня де Монлюсон, хотя она и возведет в герцоги того, кого изберет её сердце. По этому разрешаю думать вам об ней. Вы имеете мое королевское позволение.

– Чтобы графиня де Монлюсон не подумала, что я поддаюсь тщеславию и действую под влиянием слишком высокого мнения о самом себе, ваше величество, не разрешите ли мне также повторить ей слова, которые я имел счастье выслушать из уст ваших и за которые я не нахожу слов благодарить моего государя?

– Мое позволение дает вам все права.

Это было гораздо более, чем граф де Шиври смел ожидать: Людовик XIV почти сам дал ему слово.

– Теперь не одного уже меня встретит этот проклятый Монтестрюк между собой я Орфизой де Монлюсон, сказал он себе, но и самого короля! У него выдался счастливый день; мой день, надеюсь, будет решительным.

XXII

Кто сильнее?

Гуго не виделся с маркизом де Сент-Эллис с того вечера, как он подал ему так неожиданно помощь в улице дез-Арси.

На следующий же день после встречи с дамой в черной маске в окрестностях Люксембургского дворца, он пошел отыскивать маркиза по адресу, сообщенному им при расставании.

Выпутался ли он, по крайней мере, из беды? Когда Гуго вошел, маркиз мерил комнату шагами взад и вперед и так и сыпал восклицаниями, из которых можно было заключить, что он здоров, но в самом скверном расположении духа.

– Что тебя так сильно злит? – спросил Гуго: – сам чёрт не шумит так, попав в святую воду!.. Ведь не ранен, надеюсь?

– Что значит такой вздор в сравнении с тем, что со мной случилось? Всякая рана показалась бы мне счастьем, блаженством раздушенной ванны! Знаешь ли, что со мной было после твоего отъезда из Арманьяка?

– Никакого понятия не имею.

– Так слушай же. Как-то раз, помнишь, злая судьба привела меня в Тулузу; там я встретился с одной принцессой… Что сказать тебе об ней? Фея, сирена… Калипсо! Цирцея! Мелюзина!.. Одним словом – чудо! Но к чему рисовать тебе её портрет?… Ты знал ее в Сен-Сави, куда она приезжала по моей убедительнейшей просьбе.

– Короче, принцесса Леонора Мамиани?

– Она самая. Само собой разумеется, как только я увидел ее, я влюбился безумно; у меня ведь сердце такое нежное, это уже у нас в породе… Чтобы понравиться ей, я пустил в ход все тайны самой утонченной любезности. Но у неё, видно, камень в груди: ничто не помогло! В одно утро она меня покинула без малейшего сострадания к моему отчаянию, но позволила однако же приехать в Париж, куда она направлялась не спеша, с роздыхами.

– Короче, мой друг, пожалуйста покороче! Я помню, что раз утром я встретил тебя, как ты отправлялся на поиски, точно римлянин за сабинянкой. Помню также, что ловкий удар шпагой положил конец твоей одиссее в окрестностях Ажана, и ты был принужден искать убежища под крышей родового замка, где, помнится, я тебя оставил. Потом?

– Говорит как по книге, разбойник! Потом, спрашиваешь ты? Ах, мой милый Гуго! только что я выздоровел и стал было готовиться к отъезду к моей прекрасной принцессе, как явилась в наших местах одна танцовщица, совсем околдовала меня и я поскакал за ней в Мадрид… Наверное, ее подослал сам дьявол!

– Не сомневаюсь. А потом?

– Заметь, что танцовщица была прехорошенькая, и потому я поехал вслед за ней из Мадрида в Севилью, из Севильи в Кордову, а из Кордовы – в Барселону, где наконец один флорентийский дворянин уговорил её ехать с ним в Неаполь. Моя цепь разорвалась и у меня не было другой мысли, как увидеть снова мою несравненную Леонору, и вот я прискакал в Париж чуть не во весь опор.

– Видел сам, видел! Ты еще был верхом, как появился ко мне на выручку!

– Бегу к ней, вхожу, бросаюсь к её ногам и разражаюсь страстью! Скала, мой друг, вечно скала!.. А что ужасней всего – она явилась передо мной еще прелестней, чем прежде… Я умру, наверное умру. Неправда ли, как она прекрасна?

– Очень красива!

– И такая милая! Стан богини, грация нимфы, молодость Гебы, поступь королевы, ножки ребенка, глаза – как брильянты… ручки…

– Да перестань, ради Бога! а то, право, переберешь весь словарь мифологических сравнений. Да и к чему? ведь я знаю и тоже поклоняюсь ей.

– И ты не сошел с ума от любви, как я?

– Но, – отвечал Гуго, запинаясь, – признайся сам, что твой пример не слишком-то может ободрить меня!

– Правда, – отвечал маркиз, вздыхая; – но я хочу забыть эту гордую принцессу. Я заплачу ей равнодушием за неблагодарность. Я соединю свою судьбу с твоей, я не разлучусь уже с тобой ни когда. Мы вместе станем гоняться за приключениями. Мы добьемся того, что о наших подвигах затрубят все сто труб Славы, я я хочу, чтобы, ослепленная блеском моих геройских дел, когда-нибудь она сама, с глазами полными слез, упала передо мной на колена, умоляя располагать ею… едем же!

– Куда это?

– Право, не знаю, но все-таки едем скорей!

– Согласен, но с условием, что ты пойдешь прежде со мной к графу де-Колиньи, у которого я поселился после той ночной схватки.

– Да, кстати! правда! что с тобой сделалось после этого наглого нападения, которое подоспело так во время, чтобы рассеять мои черные мысли?

– Я встретил дом, где одна добрая душа приютила меня.

– А хорошенькая эта добрая душа? спросил маркиз.

– У христианской любви не бывает пола, – отвечал Гуго, а про себя подумал: – «Положительно, этому бедному маркизу не везет со мной!»

Когда оба друга вышли на улицу, маркиз взял Гуго под руку и, возвращаясь опять к предмету, от которого не могли отстать его мысли, продолжал:

– Я всегда думал, что если сам дьявол зажжет свой фонарь прямо на адском огне, – и тот не разберет, что копошится в сердце женщины! Что же после этого может разобрать там бедный, простой смертный. как я? Принцесса была вся в черном, приняла меня в молельне, – она, дышавшая прежде только радостью и весельем… а из слов её я догадываюсь, что она поражена прямо в сердце каким-то большим горем, похожим на обманутую надежду, на исчезнувший сон, в котором было все счастье её жизни… Не знаешь ли, что это такое?

– Нет, – отвечал Гуго, не взглянув на маркиза.

– Ведь не может же это быть любовное горе! Какой же грубиян, замеченный принцессой, не упал бы к её ногам, целуя складки её платья? если бы я мог подумать, что подобное животное существует где-нибудь на свете, я бы отправился искать его повсюду и, как бы только нашел, вонзил бы ему шпагу в сердце!

– Надо однако и пожалеть бедных людей: довольно уже, кажется, быть слепому; умирать тут незачем!

– Пожалеть такого бездельника! что за басни! Она хочет удалиться от света, эта милая, очаровательная принцесса, украшение вселенной, запереться с своем замке, там где-то за горами, и даже намекнула мне, что втайне питает страшную мысль – похоронить свои прелести во мраке монастыря. Вот до какой крайности довело ее несчастье! Клянусь тебе, друг мой, я не переживу отъезда моего идола…

– Что это? Как только ты не убиваешь ближнего, то приносишь самого себя в жертву; не лучше ли было бы заставить твое милое Божество переменить мысли, не лучше ли внушить ей другие планы?

– Ты говоришь, как Златоуст, и я примусь думать, как бы в самом деле этого добиться… Могу я рассчитывать на твою помощь при случае?

– Разумеется!

Все время разговаривая, Гуго и друг его пришли наконец к графу де Колиньи и застали его сидящим, с опущенной на руки головой, перед тем же самым столом с картами и планами, за которым нашел его Монтестрюк в первый раз.

Гуго представил маркиза де Сент-Эллиса и граф принял его, как старого знакомого; он сделал знак обоим, чтоб сели возле него, и сказал:

– Ах! вы находите меня в очень затруднительном положении. Вы верно слышали оба, что император Леопольд обратился недавно к королю с просьбой о помощи?

– Против турок, – отвечал маркиз, – которые снова угрожают Вене, Германии и всему христианскому миру? Да, слышал.

– Только об этом все и говорят, – добавил Гуго.

– Вы знаете также, может быть, что в совете короля решено послать как можно скорей войско в Венгрию, чтоб отразить это вторжение?

– Я что-то слышал об об этом, – отвечал маркиз, – но должен признаться, что одна принцесса с коралловыми губками…

– Вот дались ему эти сравнения! – проворчал Гуго.

– Так засела у меня в голове, что уже и места нет для турецкого султана, – докончил маркиз.

– Ну, – продолжал Колиньи, улыбнувшись, – мне очень хотелось бы получить начальство над этой экспедицией, – и вот я изучаю внимательно все эти карты и планы, но не так-то легко будет мне устранить соперников!

– Разве это не зависит вполне от самого короля? – спросил маркиз.

– Разумеется, да!

– Ну, что же? разве вы не на самом лучшем счету у его величества?… Я-то уже очень хороше знаю это, кажется… – продолжал Гуго.

– Согласен… но рядом с королем есть и посторонние, тайные влияния.

– Да, эти милые влияния, которые назывались Эгерией – в Риме, при царе Нуме, и Габриелью – в Париже при короле Генрихе IV.

– А теперь называются герцогиней де-ла-Вальер или Олимпией Манчини – в Лувре, при Людовике XIV.

– А герцогиня де-ла-Вальер поддерживает, говорят, герцога де Лафельяда.

– А королева дает шах королю.

– Не считая, что против меня еще – принц Конде со своей партией.

– Гм! фаворитка и принц крови – этого уже слишком много за один раз!

– О! принц крови не тревожил бы меня, если б он был один… Король его не любит… Между ними лежат воспоминания Фронды; но вот Олимпию Манчини надо бы привлечь на свою сторону…

– Почему же вам бы к ней не поехать? почему же бы не сказать ей: графиня! опасность грозит великой империи, даже больше – всему христианству, а его величество король Франции – старший сын церкви. Он посылает свое войско, чтоб отразить неверных и обеспечить спокойствие Европы… Этой армии нужен начальник храбрый, решительный, преданный, который посвятил бы; всю жизнь торжеству правого дела… Меня хорошо знают, и вся кровь моя принадлежит королю. Устройте так, графиня, чтобы честь командовать этой армией была предоставлена мне, и я клянусь вам, что употреблю все свое мужество, все усердие, всю свою бдительность, чтоб покрыть новою славой королевскую корону его величества… Я встречу там победу или смерть! и в благодарность за доставленный мне случай к отличию, я благословлю руку, которая вручит мне шпагу.

– Право, друг Монтестрюк, браво! – вскричал Колиньи, – но чтоб говорить так с фавориткой, надо иметь ваше лицо, ваш пламенный взор, восторженный жест, звучный, идущий прямо в сердце, голос, вашу уверенность, вашу молодость, наконец… Тогда, может быть, если б у меня было все это, я бы решился попытать счастья и, может быть, получил бы успех, но мой лоб покрыли морщинами походы, на лице моем положили печать заботы и борьба, в волосах моих пробилась седина; как же я могу надеяться, чтобы блестящая графиня де Суассон приняла во мне участие?

– Да кой чёрт! – вскричал Монтестрюк, – не в уединенной же башне очарованного замка живет эта славная графиня, обладающая, как говорят, грацией ангела и умом дьявола! Не прикована же она в пещере, под стражей дракона! Она имеет, если не ошибаюсь, должность при дворе: есть, значит, возможность добраться до неё, познакомиться с ней, говорить с ней. Один прелестный ротик сказал мне недавно, что у меня смелость граничит с дерзостью. Я доведу эту дерзость до крайней наглости и, с помощью своей молодости, дойду до той веры, которая двигает горами.

– Если дело только в том, чтоб тебя представить, – сказал маркиз де Сент-Эллис, – то об этом нечего хлопотать: я к твоим услугам.

– Ты, милый маркиз?

– Я сам. Ведь я говорил же тебе, что приехал в Париж именно для того, чтоб выручать тебя, ночью на улице, а днем во дворце! Я помог тебе вырваться из когтей шайки бездельников, а теперь я же берусь толкнуть тебя в когти хорошенькой женщины.

– Да как же ты возьмёшься за это?

– Очень просто. Есть какое-то дальнее родство между нами и графом де Суассоном, мужем прекрасной Олимпии: там какие-то двоюродные или троюродные. Я никогда не пользовался этим родством, а теперь отдаю его в твое полное распоряжение.

– Соглашайтесь, – сказал Колиньи. – Она – женщина, и хорошо это доказала!.. Кто знает?…

– Отлично! – вскричал маркиз, – сейчас же бегу к кузине, не знаю с которой-то степени, и беру с бою позволение представить тебя ей.

– Не думайте однако же, чтоб это было так легко… Войти к той, кто была, есть или будет фавориткой – трудней, чем к самой королеве. В её приемных залах всегда целая толпа.

– Возьму приступом, говорю вам; но с условием, чтобы друг мой Гуго и ваш покорнейший слуга тоже участвовали в экспедиции. Мы оба хотим отведать Венгрии, и я надеюсь покрыть себя там лаврами за счёт турок и отнять у них с полдюжины султанш, которых подарю одной принцессе, не имеющей соперниц по красоте в целом мире!

– Будьте покойны!.. хотя бы мне досталось идти до Болгарии, чтоб истребить неверных, я поведу вас и туда.

Через два дня после этого разговора, Гуго был дежурным в Фонтенбло. В той галерее, которая вела в комнаты графини де Суассон, он вдруг увидел фигурку, которая шла припрыгивая так проворно и так весело, что он невольно взглянул на этот вихрь из шелку, уносимый парой маленьких резвых ножек. Женщина, которой принадлежала эта фигурка, это личико, этот взгляд, эта улыбка, в платье усеянном развевающимся бантами и лентами, – обернулась инстинктивно.

Вдруг она вскрикнула и бросилась к гасконцу.

Другой крик раздался в ответ и Монтестрюк кинулся к ней.

– Но, прости, Господи! это Брискетта, – воскликнул он.

– Но, это он, это Гуго! – вскричала она в то же мгновенье. И, окинув его сверкающим взглядом, продолжала: – Мой милый Гуго в таком чудном мундире!.. Вот сюрприз!

– Моя милая Брискетта в таком прелестном наряде! – возразил он. – Вот приключение!

Тут появились придворные.

– Место не совсем удобно для разговора, – сказала она: – слишком много глаз и ушей! но через час сойдите вниз, я буду во дворе принцев; не останавливайтесь только, а идите за мной, как будто вовсе меня не знаете; мы уйдем в сад, а я знаю одну рощицу рядом с королевской шпалерой, где можно будет объясниться на свободе.

И она улетела, как жаворонок, послав ему воздушный поцелуй.

Гуго ждал с величайшим нетерпением назначенного Брискеттой срока; он даже сошел во двор принцев раньше часу. Её еще не было. Гуго принялся ходить взад и вперед, отыскивая тёмные углы и делая вид, что изучает архитектуру, чтоб не возбудить подозрений. Ни на одну минуту он не подумал, что Брискетта забудет обещание.

– Если она не идёт, – значит, ее задержали, – говорил он себе; – но что и кто?

Это-то именно ему и хотелось узнать. Какими судьбами дочь Ошского оружейника очутилась во дворце в Фонтенбло, и притом не как постороннее лицо, которое встречается случайно мимоходом, но как живущая там? Впрочем, с такой взбалмошной девочкой не все ли было вероятно и возможно, а особенно сумасбродное?

Так размышлял Гуго, как вдруг услышал шелест шелкового платья на ступенях лестницы, которая вела во двор. Он обернулся – перед ним была Брискетта, немного запыхавшаяся от скорой ходьбы. У неё было то же смеющееся личико, как и в галерее. Она сделала ему знак глазами и вошла в темный коридор, а оттуда проворно выскочила в сад; дойдя до королевской. шпалеры, она живо взяла его под руку и увела в скромный приют в рощице, где можно было беседовать, не опасаясь посторонних взоров.

– У вас готово тысячу вопросов мне. неправда ли? – сказала она ему, – и у меня также целая тысяча… Они так столпились у меня на губах, что я и сама не знаю, с чего начать. Давно ли вы при дворе?… Как сюда попали?.. Зачем?… Чего надеетесь?… Довольны ли вы?… Рады ли, что со мной встретились? Я очень часто об вас думала, поверьте!.. Ну, поцелуемся!

И не дожидаясь его поцелуя, Брискетта бросилась ему на шею.

– Как хорошо здесь! – прибавила она, прижимаясь на минуту к его сердцу. – Ах! я так сильно вас любила, мой милый Гуго, когда мы были там, далеко!

– А теперь?

– Теперь? – сказала она, поднимая голову, как птичка, – пусть только вам встретится надобность во мне, и вы увидите, что я сберегла для вас то же сердце, что билось на Вербовой улице!..

Она улыбнулась, отстранилась немного и продолжала:

– Вы только болтаете, а не отвечаете мне. Расскажите мне всё, всё.

Гуго рассказал ей всё подробно, умолчав благоразумно о кое-каких обстоятельствах, которых незачем было открывать ей. Он осторожно обошел причину опасности, грозившей ему у церкви св. Иакова, но остановился охотно на своей встрече с маркизом де Сент-Эллис, на участии к нему графа де Колиньи, на представлении королю и неожиданной развязке, бывшей последствием его первого появления при дворе. Монтестрюк вел свой рассказ так свободно и так живо, что Брискетта не могла не похвалить его ораторские способности.

– Выходит, – продолжала она, – вы совершенно счастливы?

– Счастлив! Да разве можно когда-нибудь быть вполне счастливым?

– Значит, есть еще что-нибудь, чего вы желаете?

– Э! мой Боже, да! и мне не останется ничего желать разве только тогда, когда я добьюсь от графини де Суассон того, что мне от неё нужно…

– Вы в самом деле имеете просьбу к обер-гофмейстерине её величества королевы? Вы?

– О! сущие пустяки!.. Начальство над армией, посылаемой в Венгрию, для одного из моих друзей, которому мне пришла мысль услужить этим.

– Только-то!.. Ах! видно, вы так навсегда и останетесь верным сыном своей родины! А какими же путями вы надеетесь добраться до графини?

– Один господин, которого вы знаете, тоже из Арманьяка, маркиз де Сент-Эллис, обещал мне открыть двери графини.

Брискетта задумалась на минуту и, погладив рукой подбородок, спросила:

– А хотите, я возьму это дело на себя, скажите?

– Вы?

– Да, я! Бывают часто такие обстоятельства, что женщина стоит в них любого маркиза.

– В самом деле, какими судьбами вы очутились здесь? что делаете?

Целый поток вопросов сорвался с языка его. Она остановила наводнение, положив руку на губы поручика.

– Ах! как вас мучит любопытство! продолжала она со смехом; все узнаете, только после… Теперь у нас одна важная вещь, которой нужно заняться, – это свиданье ваше с графиней де Суассон… свиданье, от которого вы ожидаете таких чудес… Если я возьмусь за дело, то мне сдаётся, что это свиданье вам будет назначено скоро… и при лучших условиях, чем через вашего маркиза де-Сент-Эллиса… Хотите?

Уверенность Брискетты поразила Гуго.

– Хорошо! – отвечал он; – но как же я узнаю, что вам удалось?

– Будьте здесь завтра, в этот же час.

– Как! уже и завтра?

– А зачем же откладывать?

– Значит, у вас есть волшебная палочка феи?

– Почти.

На этом последнем слове Брискетта его оставила, а Гуго, разумеется, ни слова не сказал графу де Колиньи о том, что произошло между ним и хорошенькой девочкой из Оша, встреченной им в Фонтенбло. Он сам вполне доверял уменью Брискетты, и боялся, чтоб другие не осмеяли этого доверия, объяснить которое он и сам не умел порядочно.

Как и накануне, он в нетерпении пошел в сад немного раньше назначенного часа. Скоро он завидел Брискетту издали: она скользила вдоль шпалер и лишь только подбежала к нему, как поднялась на цыпочки и шепнула ему на ухо:

– Готово!

– Как! с первого же разу! Но это похоже на чудо!

– А вас это удивляет? Дела всегда так делаются, когда я в них вмешиваюсь. Но прежде всего, пока я стану рассказывать об употребленных мной средствах, у меня есть к вам просьба… Мне как-то неловко говорить тебе «вы», мой милый Гуго. позвольте мне говорить вам «ты».

– Говори.

– Вот это называется – ответ! Ну, мой друг, маркиз де Мент-Эллис тебя представил очень плохо, все равно, как бы и не представлял вовсе.

– Что же он сказал такое?

– Он поклялся графине, что она тебя ослепила своей красотой, и что ты сейчас вот испустишь дух, если она не позволит тебе обожать ее вблизи.

– Нашел дурака!

– Глупо, мой бедный Гуго, непроходимо глупо! Графине уже просто надоели все эти ослепления: ведь она давно знает, что она – светило и что лучи её глаз жгут насмерть бедных смертных! Все придворные поэты клянутся ей в этом великолепными рифмами и тысячи просителей давно уже это доказали ей окончательно. Знаешь ли, что она мне говорила сегодня утром?

– Тебе?

– Мне, Брискетте.

– Вот забавно!

– Слушай прежде, а удивляться можешь после. «Ах, моя милая! – говорила она мне, – какая скука! какой-то кузен из Арманьяка хочет представить мне какого-то провинциала, своего друга… Что тут делать?»

– А ты что отвечала?

– «Надо прогнать его, графиня, и немедленно… Провинциал? у нас и без того их довольно!»

– Что?

– А потом я прибавила равнодушным тоном: а как его зовут, этого провинциала, которым вас хотят наградить, графиня?

– «Граф де Монтестрюк, кажется», – отвечала она.

– «Ах, графиня! – вскричала я, сложив руки, – избави вас Бог когда-нибудь принимать его! Совсем нехороший человек, – влюбленный, который только делает, что вздыхает и сочиняет сонеты для своей красавицы!»

– «Ба!» – произнесла она.

– А я продолжала все настоятельней: «рыцарь Круглого Стола, графиня, герой верности!»

– «Что ты говоришь, Брискетта?» – вскричала она.

– «Истину, графиня, святую истину; хоть бы все принцессы, хоть бы сами императрицы осаждали его самыми сладкими улыбками, он на все будет отвечать одними дерзостями. Да и не знаю, право, даже заметит ли он еще эти улыбки?»

– «Значит, просто – сам Амадис Галльский?»

– «Почти что так. Ах! не он обманет когда-нибудь ту, кого любит!.. Он сочтет за измену обратиться с самой невинной любезностью к другой женщине!..»

– «А известно, кого он любит?…» – спросила она с легким. оттенком неудовольствия.

– «Едва разве подозревают… глубочайшая тайна!.. Герцогиня де Креки, де Сент-Альбан, де ла Ферте, де Ледитьер, де Шон, де Субиз… и сколько других еще!.. самые хорошенькие герцогини пробовали отвлечь его от божества… Все напрасно, все труды их пропали даром!..»

– Бог знает, что ты выдумываешь, Брискетта! – сказал Гуго.

– Подожди! ты увидишь, что наши знатные дамы совсем не так глупы!.. Как только я кончила эту тираду – а уже сколько увлечения, сколько огня я в нее положила, если б ты слышал! – графиня де Суассон нагнулась к зеркалу…

– «После твоих рассказов, мне почти хочется узнать его… человек, так искренно влюбленный и сохраняющий такую верность той, кого любит… ведь это большая редкость!.. я, пожалуй, приму этого оригинала…»

– А я именно на это и рассчитывала, Гуго… Разве когда-нибудь женщина могла устоять против любопытства, да еще когда затронуто её самолюбие?

– А когда же, ты думаешь, прекрасная графиня даст мне аудиенцию? – спросил Гуго, который не мог удержаться от смеха.

– О! наверное скоро; завтра, сегодня же вечером, может быть.

– Ба! ты думаешь?

– Она попалась на удочку, говорю я тебе! Пропади мое имя Брискетты, если ее не мучит уже нетерпение испытать силу своих прелестей над твоей неприступностью…

Брискетта подвинула свое хорошенькое личико на вершок от лица Гуго.

– Сознайся сам, – продолжала она, – что для такой неопытной девушки я, право, недурно вела твои дела.

– Сознаюсь охотно.

– Но теперь, не выдай же меня, ради Бога! Постарайся особенно получше разыграть роль влюбленного.

– Это мне будет тем легче, – возразил Гуго с глубоким вздохом, – ничто не заставит меня забыть ту, образ которой наполняет мое сердце!

– Что такое?

– Я говорю, что мне стоит только говорить просто, непринужденно, чтоб оставаться верным своей роли… Да! твоя рекомендация очень облегчает мне эту роль!

– Ты, влюблен – искренно?

– Увы! да.

– А! изменник! И ты ничего не говорил об этом?

– Но судя по тому, как ты об этом говорила, я думал, что ты и сама знаешь…

– А кого это, позвольте узнать, вы так пламенно обожаете?

– Графиню де Монлюсон.

– Крестницу короля! Чёрт возьми! граф де Монтестрюк, вы-таки высоко целите!

– Я только послушался твоего совета, Брискетта.

– В самом деле, так, – продолжала она, рассмеявшись; – прости мне минуту неудовольствия при вести, что у тебя в сердце уже не я! Но теперь, когда её сиятельство обер-гофмейстерина королевы в таком именно расположении духа, в какое мне хотелось принести ее, смотри – не поддавайся, ради Бога! стой крепко!

– Против чего?

– Как! так молод еще, а еще при дворе!.. Но, дружок мой, ведь ты – запретный плод для Олимпии!.. понимаешь? Что ты такое, в эту минуту, как не яблоко о двух ногах и без перьев. Зазевайся только… и тебя съедят живым.

– Ты меня пугаешь – и для этого-то ты так проворно взялась пронести меня в рай?

– Иди теперь, и да руководит тобой сам дьявол!

Брискетта хотела уйти; Гуго удержал ее и спросил:

– Ты забыла мне сказать, что ты здесь делаешь и чем ты считаешься при графине де Суассон?

Брискетта встала и отвечала важным тоном:

– Я состою при особе её сиятельства… Ты имеешь честь видеть перед собой её первую горничную… её доверенную горничную…

И, присевши низко, продолжала:

– К вашим услугам, граф!

Всё устроилось, как говорила Брискетта.

Она передала Гуго записку, которой его извещали, что он будет принят в тот же вечер на игре у королевы, где он будет иметь честь представиться обер-гофмейстерине её величества. Маркиз де Сент-Эллис должен был только позвать его. Остальное пойдет само собой.

В назначенный час Монтестрюк явился на прием у королевы. Сперва он преклонился по всем правилам придворного этикета перед её королевским величеством, а вслед затем маркиз де Сент-Эллис подвел его к обер-гофмейстерине.

– Граф де Шаржполь желает иметь честь быть вам представленным, графиня, – сказал он.

Графиня де Суассон подняла глаза, между тем как Гуго кланялся ей. На её лице отразилось удивление. На минуту она было смешалась, но тотчас же оправилась и сказала ему:

– Очень рада вашему появлению при дворе и надеюсь, что вы встретите здесь достойный вас прием…

– Я уже встретил его, потому что графиня де Суассон так снисходительно дозволила мне иметь иметь честь быть ей представленным.

«Это он! – подумала она… А, грубиян, однако ничего не теряет при огне!.. Важный вид, прекрасные манеры и прехорошенькое лицо!»

Сначала Олимпия не обратила на него, казалось, особенного внимания; но Гуго скоро заметил, что она довольно часто бросает взгляд в его сторону.

Скоро за этим взглядом показалась приветливая улыбка.

«Держись! сказал он себе, вспомнив кстати советы Брискетты; берегись крушения в самой гавани!.. У этой графини де Суассон лицо так и дышит умом и хитростью».

Утвердившись в своем решении, Гуго притворялся равнодушным, принялся бродить взад и вперед, и прятаться по темным углам, как человек, поглощенный одной мыслью. Раза два или три Олимпия постукивала от досады веером по ручке кресла; он делал вид, что ничего на замечает.

Вдруг появилась Орфиза де Монлюсон. В одну минуту все было забыто; Гуго подошел к ней с такой живостью, которой графиня де Суассон не могла не заметить. Орфиза с ним – и для него больше ничего не существовало! Его отвлекло только появление принцессы Мамиани, к которой он пошел на встречу, Она указала ему пустой стул подле себя.

– Так вот наконец здесь у королевы я могу поздравить вас с переменой судьбы! – сказала она. – На днях еще вы скрывались, смерть висела у вас над головой, а теперь вы состоите в свите короля и попали в число придворных. Какие же еще ступени вверх остаются перед вами?

Гуго пролепетал несколько слов в извинение: его осадили со всех сторон бесчисленные заботы. Она прервала его:

– Не извиняйтесь. Расставаясь с вами в то утро, когда вы шли искать помощи у графа де Колиньи, я вам сказала слова, смысл которых вы, кажется, не совсем поняли: вы любили меня всего один день, а я вам буду предана на всю жизнь! Неблагодарность ваша не может изменить меня, еще менее – расстояние, отъезд, разлука. Что со мной будет – не знаю, но какова я теперь, такой и останусь.

Она увидела маркиза де Сент Эллиса, который, узнав об её приезде, шел к ней; но прежде чем он мог услышать их разговор с Гуго, она прибавила грустным голосом:

– Впрочем, за что могу я жаловаться на вас? Вот ваш друг, маркиз де Сент-Эллис, питает ко мне такое же глубокое чувство, как я питаю к вам. А разве это меня трогает?… Вы мстите мне за него.

Скоро графиня де Суассон ушла вслед за удалившейся королевой и осталась в своих комнатах. Она отослала всех, кроме одной Брискетты.

– Ваш граф де Монтестрюк – просто дерзкий грубиян, – сказала она с живостью, сделав особенное ударение на слове: «ваш».

– Графиня изволила употребить местоимение, делающее мне слишком много чести, но я позволю себе заметить, что граф де Шаржполь вовсе не мой…

– О! я знаю, кто завладел теперь его сердцем!..

– В самом деле?

– Он даже и не дал себе труда скрыть этого. Она была там, его героиня, его божество!.. Графиня де Монлюсон, наконец!.. Ах! ты не обманула меня… он обожает ее!

– Да, совершенное безумие!

– А забавней всего то, что пока он пожирал ее глазами, другая дама, итальянка, принцесса Мамиани, выказывала ясно, что пылает страстью к нему!

– Да это настоящая эпидемия! И графиня уверена?…

– Меня-то не обманут… Мне довольно было взглянуть раз на них троих, и я всё разгадала!.. А впрочем, какое мне дело до этого? Это просто неуч, не заметивший даже, что я существую….

– Вы! когда вы видели у ног своих короля и могли бы увидеть самого Юпитера, если б Олимп существовал еще!.. Накажите его презреньем, графиня.

– Именно так; но я хочу прежде узнать, такой ли у него немой ум, как слепы глаза!.. Ах! если б он вздумал только заметить наконец, что я стою его Дульцинеи, как бы я его наказала!

– Без пощады!.. И как вы были бы правы!

– Не правда ли?… Так ты думаешь, что я должна еще принять его?

– Разумеется! если это может доставить вам удовольствие, а для него послужить наказаньем.

– Эти обе радости я сумею повести рядом.

– Я боюсь только, чтоб в последнюю минуту ваше доброе сердце не сжалилось.

– Не бойся… Хоть бы он стал каяться и сходил с ума от любви у ног моих…

– Он будет у ног ваших, графиня!

– Я поступлю с ним, как он того стоит… я буду безжалостной.

– И я тоже не пожалею его, когда его оцарапают эти хорошенькие ногти, – сказала Брискетта, целуя пальчики графини. – И если б вы даже укусили его побольней, графиня, сколько других позавидовали бы такому счастью!

– Отчего же нет?… Возьми только на себя передать ему, что я жду его завтра при моем малом выходе.

Брискетта уходила; графиня спохватилась и сказала:

– А я забывала Морица Савойского, графа де-Суассона, нашего мужа! Бедный Мориц!

Брискетта едва не расхохоталась и поспешила выйти.

XXIII

Чего хочет женщина

Между тем двор переехал из Фонтенбло в Париж, где король имел чаще возможность беседовать о своих честолюбивых планах с Ле-Телье и его сыном, графом де Лувуа, уже всемогущим в военном ведомстве.

Обер-гофмейстерина королевы, само собой разумеется, тоже переселилась в Лувр вместе с её величеством; также точно поехали в Париж и все придворные, молодые и старые. В Париже их ожидали те же самые интриги, нити которых были завязаны в Фонтенбло любовью, тщеславием и честолюбием…

Гуго, хорошо направленный Брискеттой, появился на другой же день при малом выходе Олимпии, а вечером его увидели опять на игре у королевы. Как некогда суровый Ипполит, он, казалось, смягчился к хитрой и гордой Аридии, которая разделяла, как уверяли, с маркизой де ла-Вальер внимание его величества короля и держала в страхе половину двора под своей властью; но Гуго действовал, как ловкий и искусный дипломат, которому поручены самые трудные переговоры: он поддавался соблазнам её ума и прелестям её обращения медленно, постепенно, мало-помалу, не как мягкий воск, таявший от первых лучей огня, но как твердый металл, нагревающийся сначала только на поверхности. Олимпия могла считать шаг за шагом свои успехи; ей нравилась эта забава и она тоже поддавалась невольно увлечению. Ей было ново – встретить сердце, которое не сдавалось по первому требованию. Это сопротивление приятно волновало ее: это была приправа, будившая её уснувшие чувства и притупленное любопытство.

Само собой разумеется, при этих почти ежедневных встречах, не раз представлялся им случай говорит о графе де-Колиньи и о начальстве над войсками, которого он добивался. Гуго всякий раз хватал такие случаи на лету. Венгерская экспедиция сводила всех с ума: она напоминала крестовые походы; предстояло, как во времена Саладина, биться с неверными, и дальнее расстояние, неизвестность, придавали этому походу в далекие страны такую рыцарскую прелесть, что все горели желанием принять в нем участие. Не было ни одного дворянина, который не добивался бы счастья посвятить свою шпагу на службу христианству. Все знали уже, что король, уступая просьбам императора Леопольда, который решился, сломив свою гордость, прислать графа Строцци к французскому двору, – отдал уже приказание министру Летелье собрать армию под стенами Меца и оттуда направить ее к Вене, которой угрожали дикие толпы, предводимые великим визирем Кьюперли, мечтавшим о покорении Германии исламу[4].

Граф Строцци усердно хлопотал, чтобы французские войска собирались поскорей. Но еще неизвестно было, кому поручено будет начальство над экспедицией; называли сперва Тюренна и маркграфа Баденского, но оба были скоро отстранены. Двор, средоточие всех интриг, разделился на два лагеря: одни держали сторону герцога дела Фельяда, другие графа де-Колиньи. Шансы обоих казались равными и спорам не было конца.

Раз вечером, на приеме у графини де-Суассон, Гуго наконец не выдержал.

– Ах! – вскричал он, – вот один из тех редких случаев, когда приходится сожалеть, что у вас в руках шпага, а не веер, и что вас зовут Гуго де-Монтестрюк, а не Луиза де ла Вальер.

– Это почему? – спросила с живостью Олимпия, на которую это имя производило всегда действие электрического удара.

– Потому что никогда еще не представлялось лучшего случая сделать дело полезное и хорошее, дело великое и славное и связать имя свое с таким предприятием, которое возвысит блеск французской короны! Готовится смелая и опасная экспедиция… Чтобы командовать армией, идущей на помощь колеблющейся империи, нужно полководца надежного, а кого хотят назначить? герцога де ла-Фельяда!.. И вот судьба сражений вверяется человеку, который не сумел бы, может быть, сделать ученья эскадрону!.. А почему его выбирают? потому что его поддерживает женщина… герцогиня де да-Вальер вздыхает, она плачет, она умоляет, и этого довольно, чтобы знамя Франции было вверено человеку неспособному, тогда как есть полководец опытный в своем деле, закаленный в самых тяжелых трудах, всеми уважаемый, сражавшийся под начальством Тюренна, умеющий подчинить себе победу!.. Ах! если б я был женщиной!

– А что бы вы сделали, граф, если б были женщиной?

– Я бы захотел доставить торжество правому делу, я бы употребил мою красоту, мою молодость, весь мой ум на то, чтобы счастье Франции поднялось как можно выше…. я захотел бы, чтобы со временем про меня сказали: «спасение империи, освобождение городов, одержанные победы, побежденные варвары – всем этим обязана родина одной ей, потому что она одна вручила оружие той руке, которая нанесла все эти удары! Победой, осветившей зарю нового царствования, обязаны графу де-Колиньи! но выбор графа де-Колиньи решила она!»

В душе графини де-Суассон шевельнулось что-то, удивившее ее самое: грудь её пронизал какой то горячий ток. Она взглянула на лицо Гуго, воспламененное воинственным жаром, и сказала ему не без досады:

– Итак, вы полагаете, граф, что ни одна другая женщина при дворе не в состоянии совершить подобное чудо? Вы думаете, что одна герцогиня де-ла Вальер…

– Я знаю, что и другие могли бы. Разве они не одарены всеми прелестями, всем очарованием? Им стоило бы только захотеть…. одной из них в особенности! Но, нет! ни одна женщина не понимает этого, ни одна не осмелится бороться с могущественной фавориткой! и герцог де ла Фельяд будет непременно назначен.

– Кто знает? – прошептала Олимпия.

– Ах! если б это была правда! – вскричал Гуго, взглянув на нее пламенным взором.

Взволнованная еще и на следующий день и сама удивляясь этому волнению, графиня, под предлогом утомления, приказала не принимать никого и допустить одного только защитника графа де-Колиньи.

– Благодаря вам, я только и видела во сне, что приступы, вооружения да битвы, – сказала она ему; – но если вы говорите с таким жаром, с таким огнем о делах военных, то что бы это было, если б вы заговорили о делах сердца?

– Та, кто доставила бы мне случай пролить мою кровь для славы его величества в славном предприятии, узнала бы об этом очень скоро.

– Как! вы согласились бы расстаться с ней?

– Да, но для того только, чтобы сделаться достойней её любви.

– Но разве она… графиня де-Монлюсон согласилась бы также?

– Кто вам говорит о графине де-Монлюсон? Не от неё же, полагаю, зависит экспедиция.

Олимпия улыбнулась.

– Вы так усердно хлопочете за графа де Колиньи, – продолжала она, – и никогда ничего не просите для себя самого. Почему это?

– А чего же мне еще просить, когда я сижу один с обер-гофмейстериной королевы, одного взгляда которой добиваются все придворные; когда-та, кто была Олимпией Манчини, самая прелестная из прелестных племянниц великого кардинала, благоволит меня принимать и выслушивать; когда наконец эта царица красоты, графиня де-Суассон, позволяет мне подносить к губам ручку самой пленительной женщины в королевстве?

Графиня не отняла руки, взглянула на него нежно и кокетливо, и спросила:

– А вам очень хочется, чтобы граф де Колиньи был назначен командиром армии, которую посылает король на помощь своему брату, императору германскому?

– Это было бы мне дороже всего, если бы, когда я добьюсь этого, не оставалось еще другого, что мне еще дороже.

– Что же это такое?

– Ваш гнев не поразит меня, если я осмелюсь признаться.

– Прошу вас.

– Если так, графиня, то я больше всего дорожу желанным случаем – броситься к ногам той, которая дает мне возможность заплатить долг благодарности!

– У вас такие основательные доводы в пользу графа де Колиньи, что я начинаю находить его честолюбие совершенно законным… Я решаюсь поговорить с королем.

– Когда же, графиня?

– Да сегодня же вечером, может быть.

– Тогда – наше дело выиграно! – сказал он, опускаясь на колена. Олимпия медленно поднялась и сделала ему знак уйти.

– Я отсылаю вас не потому, чтоб рассердилась, но вы меня взволновали вашими рассказами о благодарности и войне, о любви и славе… Мне нужно остаться одной, подумать, сообразить. Мы скоро опять увидимся… Надеюсь, что вы покажете себя достойным моего участия.

Гуго поклонился и вышел. Вечером, разговаривая с Брискеттой, Олимпия сказала:

– Он умен, этот граф де-Монтестрюк… он пойдет далеко!

– Надеюсь, – возразила горничная, – если какой-нибудь добрый ангел придёт к нему на помощь.

– Добрый ангел или благодетельная фея…

– Я именно это и хотела сказать.

В этот самый день, около полуночи, когда Гуго, окончив свою службу в Лувре, возвращался в отел Колиньи, Коклико подбежал к нему проворно, вздохнул, как будто уставши от ожиданья, и сказал;

– Ах, граф! там кто-то вас ожидает.

– Кто такой?

– Кузен… нет – кузина дьявола… посмотрите сами!

Монтестрюк взглянул в ту сторону, куда указывал Коклико, и увидел в больших сенях на подъезде черный силуэт женщины, закутанной в широкие складки шелкового плаща и с капюшоном на голове. Он сделал шаг к ней; она сделала два шага и, положив легкую ручку ему на плечо, спросила:

– Хочешь идти за мной?

– Куда?

– Если б я могла сказать это, ты уже знал бы с первого же слова.

Коклико потянул Гуго за рукав, нагнулся к его уху и прошептал:

– Граф, вспомните, умоляю вас, маленького слугу, который чуть не сделал, очень недавно, из совершенно здоровых честных людей – бедных израненных мертвецов.

– Одно и то же не случается два раза сряду, – возразил Гуго.

– В тот же день, может быть, – проворчал Коклико, – но через несколько недель – это бывает!

– Если боишься, то оставайся, – продолжала домино; – если ты влюблен, то иди.

– Идем! – отвечал Гуго, с минуту уже наблюдавший внимательно незнакомку.

Она пошла прямо к парадным дверям и, выйдя на крыльцо, живо схватила Гуго за руку. Она загнула за угол улицы, подошла к карете, возле которой стоял лакей, сделала знак, подножка опустилась, одним прыжком она вскочила в карету и пригласила Гуго сесть рядом.

– Пошел скорей! – крикнула она.

Кучер стегнул лошадей и карета исчезла из глаз испуганного Коклико, который собирался бежать за своим господином.

– Он, может быть, и не умрет от этого, прошептал честный слуга, но я скоро умру наверное, если так пойдет дальше!

Пока он готовился пронести бессонную ночь, карета с Монтестрюком и незнакомкой скакала во весь опор по лабиринту парижских улиц. Гасконца занимали, казалось, мысли менее печальные. Вдруг он охватил рукой тонкий стан своей таинственной путеводительницы и спросил весело:

– А в самом деле, куда это ты везешь меня, душечка Брискетта?

– Ах! ты меня узнал?

– Разве иначе я позволил бы себя похитить?

Говоря это, он раскрыл капюшон, закутывавший голову шалуньи и звонко поцеловал ее.

– Дело сегодня не обо мне, сказала она, возвращая ему однако ж очень добросовестно поцелуй за поцелуй. Это даже ты крадешь у одной знатной дамы, которая на тебя рассердилась бы не много, если б узнала, что мы с тобой целуемся.

– А! разве в самом деле, графиня де Суассон…

– Ничего не знаю, кроме того, что у графини есть очень важная для тебя новость… и что она хочет передать ее только тебе самому… Она полагает, что после этого сообщения она получит право на твою вечную благодарность… Кажется даже, передавая мне об этом, она сделала особенное ударение на последнем слове.

– Я и буду ей благодарен, Брискетта… Но, ради Бога, дай мне совет мимоходом… Особа, пользовавшаяся вниманием короля – а это бросает и на нее отблеск величия – особа необыкновенная… Ты ее хорошо знаешь… что я должен делать и как говорить с ней, когда мы останемся с глазу на глаз.

– Делай и говори, как со мной… Вот видишь ли – в каждой женщине сидит Брискетта.

Карета остановилась у длинной стены в пустынной улице, конец которой терялся в глухом предместье. Брискетта выскочила, из кареты и постучала особенным образом в узкую калитку, выкрашенную под цвет стены и закрытую до половины густым плющом. Калитка тихо отворилась и Брискетта бросилась, ведя за собой Гуго, в сад, в конце которого смутно виднелся в темноте маленький домик, окруженный высокими деревьями. Брискетта смело пошла по усыпанной мелким песком дорожке, все извилины которой были ей издавна хорошо знакомы. Они подошли к скромному павильону, в котором, казалось, никто не жил: снаружи он был безмолвен и мрачен, и ни малейшего света не заметно была в щелях ставней.

– Э! э! – прошептал Гуго, – вот и таинственный дворец!

– Скажи лучше – замок Спящей красавицы; только красавица, теперь не спит, – возразила Брискетта глухим голосом.

Она вложила маленький ключ в замок, дверь повернулась на петлях без шума и Гуго вошел в сени, плиты которых были покрыты толстым ковром. В сенях было еще темней, чем в саду. Гуго послушно следовал за Брискеттой, которая в этой темноте ступала смело и уверенно. Она подняла портьеру, взошла проворно и без малейшего шума по лестнице, остановилась перед узенькой дверью и толкнула ее. Тонкий, как золотая стрела, луч света прорезывал темную комнату, в которую вступил Гуго.

– Ступай прямо на свет, – шепнула ему на ухо Брискетта. – Тебе под руку попадется дверная ручка; отвори – и желаю тебе всякого успеха…

Она исчезла, а Гуго пошел прямо к двери. Легкий душистый запах и приятная теплота охватили его. Он нашел ручку и отворил дверь. Целый поток света хлынул ему на встречу.

Он вошел в круглую комнату, обтянутую шелковой материей, огни больших подсвечников отражались в венецианских зеркалах. В изящном камине трещал огонь; на доске стояли дорогие часы, наверху которых сидел Амур с приложенным к губам пальцем. На позолоченных консолях разбросаны были роскошные вещи, блестевшие серебром, слоновой костью и золотом. В этом благоуханном приюте никого не было.

Удивленный и взволнованный, Гуго оглянулся кругом. Вдруг незаметная в складках китайского атласа дверь скользнула в драпировку и графиня де Суассон появилась пред его очарованными глазами.

Руки её были полуобнажены, волосы раскинуты буклями по плечам, шея тоже обнажена; щегольской наряд еще более возвышал её пленительную красоту. Божество вступало в свой храм.

– Поблагодарите ли вы меня за то, что я сдержала слово? – спросила она, подняв на Гуго блестящие глаза.

– Я уже благодарю вас, графиня, и за то, что вы явились мне в этом очаровательном уединении, – возразил Монтестрюк, преклонив колено.

– Ну! – продолжала она, нагнувшись к нему, – король сделал выбор: он назначил графа де Колиньи… Вы получили то, чего желали больше всего; но остается еще другое…

Олимпия пошатнулась, будто ослабев от овладевшего ею волнения.

Гуго привстал до половины и охватил ее руками, чтоб поддержать.

– Чем могу я доказать вам мою благодарность? – воскликнул он.

– Полюбите меня! – вздохнула она.

Тонкий стан её согнулся как тростник, все помутилось в глазах у Гуго; он видел одну лучезарную улыбку Олимпии, вызванный было им образ Орфизы проскользнул и исчез и, вспомнив слова её, он прошептал между двумя поцелуями.

– Per fas et nefas!

Слабый свет падал на розовые шелковые обои, когда Олимпия сказала улыбаясь Гуго, что пора расстаться. Ему не хотелось еще уходить.

– Солнце нас выдаст, погубит нас, – сказала она.

– Когда же я вас опять увижу? – спросил он, отрываясь с трудом от объятий, которые его уже не удерживали.

– Если захочет ваше сердце, то от вас самих зависит, чтоб этот бант из жемчуга, бывший на мне вчера вечером, а теперь лежащий вот там на полу, рядом с туфлей, опять появился у меня в волосах. Вы его уронили, вы же его и поднимите и подайте мне. Он будет знаком нашего союза. Посмотрите на него хорошенько и когда опять увидите, вспомните Олимпию и павильон.

Пока еще не совсем рассвело, Брискетта провела Гуго осторожно через темные сени и безмолвный сад. Шаги их едва слышались на мягком песке дорожек, когда они медленно прокрадывались к скрытой в стене калитке.

– Ах, Брискетта! милая Брискетта! – вздохнул Гуго.

– Да! да! ваши губы произносят мое имя, изменник, а сердце шепчет другое!

– Если я опять с ней не увижусь, я буду несчастнейшим из людей!.. это не простая смертная, Брискетта, это – волшебница…..

– Да, это – фаворитка, знаю… а это все равно… но, продолжала она с лукавой улыбкой. успокойтесь, вы опять ее увидите.

– Ты обещаешься?

– Клянусь…

– Ты восхитительна, Брискетта!

– Да… разве рикошетом.

– Отчего ты не говоришь мне больше ты, Брискетта?

– Всему свое время: теперь на вас как будто отражается королевское величие, знакомое вам величие, которое вас так тревожило… Но все вернется, граф.

Они дошли до таинственной калитки. На улице ожидала карета, ни одного прохожего не было видно. Брискетта остановилась на пороге и, поклонившись графу де Монтестрюку, сказала в полголоса:

– Её сиятельство госпожа обергофмейстерина желает видеть вашу милость сегодня, на большом выходе у неё.

– Я буду счастлив исполнить желание графини, – отвечал Гуго тем же тоном и бросился в карету, лошади поскакали в галоп.

Через час он вошел к графу де Колиньи, который только что встал с постели и, поклонившись ему с глубочайшим почтением, сказал:

– Позвольте мне, граф, поздравить первым главнокомандующаго армией, посылаемой его величеством королем французским на помощь его величеству императору германскому.

– Что ты говоришь? – вскричал Колиньи… откуда ты это знаешь? кто тебе сказал?

– Та особа, которая должна знать об этом раньше всех, потому что она сама иногда внушает волю, которая повелевает свыше.

– Маркиза де ла Вальер?

– Э, нет!

– Значит, графиня де Суассон?

– Она самая.

– Обними меня, друг Гуго!.. Да! ты платишь сторицей за услугу, которую я оказал тебе!

– Так всегда поступаем мы, Монтестрюки, по примеру, поданному нам блаженной памяти королем Генрихом IV.

Он вздохнул и продолжал печально:

– Только мне было очень трудно добиться этого блестящего результата.

– Как это?

– Увы! измена!.. Я должен был выбирать между любимым другом и обожаемой неблагодарною… Я обманул её, чтоб услужить ему!

– Ну! – сказал Колиньи, улыбаясь, – если б ты бросился на какую-нибудь актрису из Бургонского отеля или на гризетку, шумящую юбками на Королевской площади, то на тебя могли бы еще сердиться… но ты метил высоко и за успех тебя, поверь мне, помилуют.

Сказав это, он сел к столу, придвинул лист бумаги, обмакнул перо в чернила и твердой рукой быстро написал следующее письмо:

«Графиня,

Дворянин, имевший когда-то честь быть вам представленным, назначен главнокомандующим армией, посылаемой королем на помощь своему брату, императору германскому, которому грозит нашествие турок на его владения.

Он постарается устроить, чтобы граф де Шаржполь, сын ваш, за присылку которого он вам искренно вам благодарен, отправился с ним, разделяя опасности и славу этой далекой экспедиции.

Будьте уверены, графиня, что он доставит ему случай придать своей храбростью новый блеск славному имени, наследованному от предков. Это лучшее средство доказать ему мою благодарность за доказанную им преданность мне и мое уважение к носимому им имени.

Куда бы я ни пошел, он пойдет со мной. От вас, графиня, он научился быть хорошим дворянином; от меня научится быть хорошим солдатом. Остальное – в руках Божиих.

Позвольте мне сложить у ног ваших уверения в неизгладимом воспоминании и в глубочайшем уважении и позвольте надеяться, что в молитвах ваших к Богу вы присоедините иногда к имени вашего сына еще имя

Жана де-Колиньи».

Он обратился к Гуго со слезами на глазах и сказал ему:

– Я написал вашей уважаемой матушке; прочтите.

– Так вы ее знали? – спросил Гуго, поцеловав место, где написано было имя графини.

– Да… и всегда сожалел, что судьба не допустила ее называться Луизой де Колиньи.

Он открыл объятия, Гуго бросился к нему и они долго прижимали друг друга к груди. Потом, возвращая вдруг лицу своему, расстроенному сильным волнением, выражение мужественной твердости, Колиньи позвонил и, запечатав письмо, приказал вошедшему лакею:

– Вели сейчас же кому-нибудь сесть верхом и отвезти это письмо графине де Шаржполь в замок Тестеру, между Лектуром и Ошем, в Арманьяке… Ступай!

Лакей вышел; овладев собой, граф де Колиньи надел перевязь со шпагой и громким голосом сказал Гуго:

– Теперь графиня де Монтестрюк извещена о нашем походе и нам остается обоим, тебе и мне, думать только об исполнении нашего долга… И если нам суждено умереть, то умрем же со шпагой наголо, лицом ко врагу и с твердым духом, как следует христианам, бьющимся с неверными!

Слух о назначении графа де Колиньи распространился с быстротой молнии. Когда Гуго появился в Лувре, там только и было речи, что об этой новости. Сторонники герцога де ла Фельяда злились ужасно. Все спрашивали себя, каким волшебным влиянием одержана была такая блистательная победа в какой-нибудь час времени? Расспрашивали Монтестрюка, зная об его отношениях к счастливому избраннику, но он притворился тоже удивленным.

На игре у короля он встретил графиню де Суассон, которая улыбнулась ему, пока он кланялся, и спросила:

– Довольны ли вы, граф изумительной новостью, о которой вы, вероятно, уже слышали?

– Кто ж может быть ею более доволен, чем я?… Теперь мне и не остается желать ничего более!

Она сделала кокетливую мину и, играя веером, спросила:

– Уверены ль вы в этом?… Я думаю, что и вы тоже хотите участвовать в этой экспедиции, в которую стремится попасть все дворянство?

– Да, графиня, и я брошусь в нее первым, если получу разрешение короля. Мне оказали милость и я хочу заслужить ее готовностью пользоваться всяким случаем, чтоб служить его величеству. Я сделаю всё, чтоб не лишиться высочайшего благоволения.

Графиня де Суассон еще раз улыбнулась.

– Если вы так сильно этого желаете, граф, то можете рассчитывать и на мое содействие, чтоб ваше желание осуществилось.

Графиня де Суассон не преувеличивала, говоря, что всё дворянство Франции стремилось участвовать в венгерском походе. С некоторых пор все, что было при дворе и в армии молодого и блестящего, страшно волновалось, чтоб добиться разрешения отправиться на войну волонтерами. Когда экспедиция была окончательно решена и возвещена официально, порох вспыхнул. Все бредили только войною в странах незнакомых, войною обещавшей возобновление романов рыцарства. Графа де Лувуа осадили со всех сторон просьбами. Во Франции ожил дух, водивший некогда Готфрида Бульонского в Палестину.

Не было больше ни дел, ни интриг, ни любви: мечтой всех стал венгерский поход, война с турками. Кто надеялся уехать – был в восхищении, кто боялся остаться во Франции – был в отчаянии. Можно было подумать, что дело идет о спасении монархии. Опасности такого дальнего похода никого не пугали; этой храброй молодежи довольно было заслужить себе славу и честь.

Все знали сверх того, что король занимался с особенным благоволением поездкой в Венгрию: так называли на языке придворных экспедицию, ради которой император Леопольд, доведенный до крайности, должен был смирить свою гордость и прислать в Париж посольство с графом Строцци во главе. Для приема его король развернул всю пышность, которую так любил уже и к которой впоследствии так сильно привык. Он хотел – и это все знали – выступить в этот поход как король Франции, а не как граф Эльзасский. Этого довольно было, чтоб воспламенить мужество всего французского дворянства поголовно.

Как только назначение графа де Колиньи было объявлено, Гуго один из первых явился к королю с просьбой о разрешении идти с армией, получившей приказание собраться в Меце.

– Я имею неоцененную честь, – сказал он, – состоять в свите вашего величества, но я хвастаюсь с усердием, которое вы изволите понять, смею надеяться – на первый представляющийся случай доказать моему государю ревность мою к его службе. Все честолюбие мое состоит в том, чтобы стать среди тех, кто хочет сражаться во славу его королевского имени!

– Вы правы, – отвечал король; – я даю вам разрешение. Дворянство мое окружит меня и в Венгрии, также точно как окружает в Лувре.

И, обращаясь к толпе придворных, король прибавил;

– Если бы дофину, сыну моему, было хоть десять лет, я бы послал и его в поход.

Эти слова, разнесенные стоустой молвой, довершили всеобщее увлечение. Графа де Лувуа, который разделял уже с отцом своим, канцлером Ле Телье, тяжесть занятий по военному министерству, буквально засыпали просьбами. Кто не ехал в Венгрию, на того уже почти и смотреть не хотели. Общий порыв идти с графом де Колиньи за Рейн и за Дунай был так силен, что дав сначала позволение всем, кто хотел, скоро были вынуждены ограничить раздачу разрешений.

Среди этого всеобщего волнения, дававшего новую жизнь двору, столь оживленному и до сих пор кипучей деятельностью молодого царствования, трудно было разобрать, что происходит в уме графини де Суассон, внезапно увлеченной свою фантазией в объятия Гуго де Монтестрюка.

Какое место назначала она в своей жизни этой связи, родившейся просто из приключения и в которой любопытство играло более заметную роль, чем любовь? Она и сама этого не знала. С самой ранней молодости она выказала способность вести рядом любовные дела с интригой; должность обер-гофмейстерины при королеве, доставленная ей всемогущим дядею, кардиналом Мазарини, открывала ей доступ всюду, а итальянский дух, наследованный ею от предков, позволял ей, при тонком понимании духа партий, вмешиваться и в такие дела, в которых она вовсе ничего не понимала. Живость ума и горячий характер, в связи с особенной эластичностью правил, выручали ее до сих пор во всем и всегда.

Под глубокою, беспощадною и тщательно скрываемою ненавистью её к герцогине де ла Вальер таилась еще упорная надежда привести снова короля к ногам своим и удержать его. Это было единственной заботой Олимпии, мечтой её честолюбия, которое могло удовлетвориться только самым неограниченным владычеством. И вот в самом разгаре её происков и волнений, она неожиданно встретилась с Гуго.

В ней родилось беспокойство, которого она преодолеть не могла и которое становилось тем сильней, чем больше старалась она от него отделаться; что было сначала минутным развлечением – стало для неё теперь вопросом самолюбия. Не думая вовсе о том, чтоб сделать прочною простую прихоть, начавшуюся с шутливого разговора, Олимпия хотела однако ж вполне овладеть сердцем Монтестрюка. Ее удивляло и раздражало, что это ей не удается, ей, которая умела когда-то пленить самого короля и могла опять пленить его, и у ног которой была половина двора.

Если у неё не было ни величественной красоты её сестры Гортензии, сделавшейся герцогиней Мазарини, ни трогательной прелести другой сестры Марии, принцессы Колонны, зато она одарена была живым умом и какой-то особенно пленительной, соблазнительной физиономией.

Бывали часы, когда Гуго поддавался её чарам; но чары эти скоро и разлетались; овладев снова собой, он чувствовал что-то далеко непохожее ни на нежность, ни на обожание. Сказать правду, он даже ожидал с нетерпением минуты отъезда в Мец. Графиня де Суассон чувствовала инстинктивно, в каком расположении был её влюбленный Гуго; она видела ясно, что все кокетство её, все усилия оживляли его только на одну минуту.

Если б он был влюблен, если б он вне себя трепетал от волнения, – она наверное оттолкнула бы его через несколько дней, поддавшись на время разве одному только соблазну таинственности; но раз он был равнодушен, – ей хотелось привязать его к себе такими узами, которые она одна могла бы разорвать.

Однажды вечером, почти в ту минуту, как он собирался уже уходить из комнат королевы, Гуго увидел в волосах Олимпии бант из жемчуга, имевший для них обоих особенное значение.

Был ли он счастлив или недоволен? – этого он и сам не знал.

XXIV

Открытая борьба

Та же самая карета, в которой Брискетта привозила Гуго в первый раз, опять приехала за ним на следующий день и по тем же пустынным улицам привезла его к калитке сада, где тот же павильон открыл перед ним свои двери.

Никто не ожидал его, чтоб проводить, но память у него была свежая и он не забыл ни одного поворота дороги, пройденной так недавно. Он дошел по дорожке, взошел на крыльцо безмолвного домика, пробрался через темные сени, взошел на лестницу, отворил одну дверь, услышал тот же сильный запах, увидел тот же блестевший, как золотая стрела, луч света и вступил в ту самую комнату, где в первый раз огни свечей ослепили его.

Но на этот раз Гуго не увидел самой богини храма. Веселый смех доказал ему, что она ждала его не в этом приюте, все очарования которого были им уже изведаны. Он сделал шаг в ту сторону, откуда слышался смех, и через узкую дверь, скрытую в шелковых складках, увидел Олимпию в хорошеньком будуаре. В прелестном домашнем наряде, графиня сидела перед столом, уставленным тонкими кушаньями и графинами, в которых огонь свечей отражался рубинами и топазами испанских и сицилийских вин. Улыбка играла на её губах, глаза горели ярким пламенем.

– Не хотите ли поужинать? – спросила она, указывая ему место рядом с собой.

– В полночь? – сказал он с видом сожаления.

– Заря не блестит еще, – продолжала она с улыбкой. Он поцеловал ей обе ручки и сказал:

– Как бы она ни была далеко от того часа, который приводит меня к вашим ногам, она все-таки слишком близко.

– Разве вы меня любите?

– Неужели вы в этом сомневаетесь?

– Гм! в этих вещах никогда нельзя быть совершенно уверенной!..

– Что вы хотите сказать этими нехорошими словами? Должен ли я думать, что не имею права рассчитывать слишком на ваше сердце?

– Э! кто знает? Король-Людовик XIV, ваш и мой государь, любит ли в самом деле герцогиню дела Вальер? Можно бы так подумать по тому положению, какое она занимает при дворе; а между тем он оказывает внимание и трогательным прелестям сестры моей Марии.

– Не говоря уже, что он и на вас смотрел, говорят, и теперь еще смотрит так…

– Так снисходительно, хотите вы сказать? Да, это правда. Но разве это доказывает, что он обожает меня?… Полноте! Только безумная может поверить этим мимолетным нежностям! А я что здесь делаю? Я одна с любезным и молодым рыцарем, обнажившим раз шпагу для защиты незнакомки. Между нами стол, который скорее нас сближает, чем разделяет… Вы подносите ко рту стакан, которого коснулись мои губы. Глаза ваши ищут моих, которые не отворачиваются. Мебель, драпировка, люстры, освещающие нас веселыми огнями, хорошо знают, что я не в первый раз прихожу сюда. Если б они могли говорить, они поклялись бы, что и не в последний… вы берете мою руку и она не отстраняется от ваших поцелуев… Мой стан не отклоняется от ваших рук, которые обнимают его… что же все это значит? и что мы сами знаем?

Олимпия положила локоть на стол; упавший кружевной рукав открывал изящную белую руку, а черные и живые глаза блестели шаловливо. Она нагнула голову к Гуго и, с вызывающей улыбкой, продолжала:

– Можно бы подумать, что я вас люблю… а это, может быть, только так кажется!

Вдруг она обхватила руками его шею и, коснувшись губами его щеки, спросила:

– Ну, как же ты думаешь, скажи?

Он хотел удержать ее на груди; она вырвалась как птичка, выскользнула у него из рук и принялась бегать по комнате, прячась за кресла и за табуреты, с веселым, звонким смехом. Бегая, она тушила веером свечи:; полумрак заменял мало-помалу ослепительное освещение; но даже и в темноте Гуго мог бы поймать ее по одному запаху её духов. Она давала себя поймать, потом опять убегала и снова принималась весело бегать.

Наконец, усталая, она упала в кресло; руки Гуго обвили её гибкий и тонкий стан; она наклонила томную головку к нему на плечо и умирающим голосом прошептала:

– Так вы думаете, что я вас люблю?

Голова её еще покоилась на его плече, как вдруг, открыв глаза и улыбаясь, она сказала:

– Да, кстати! мне кто-то сказал на днях, не помню кто именно, что вы идете в поход с графом де Колиньи? я рассмеялась.

– А! – сказал Гуго, – а почему же это?

– Хороший вопрос! Разве я была бы здесь, да и вы тоже были ли бы здесь, если б должны были уехать?

Монтестрюк хотел отвечать; она перебила его:

– Вы мне скажете, может быть, что я это знала, что вы мне это говорили и что я ничего не имела против…

– Именно.

– Да, но я передумала… Все изменилось. Чего вам искать там, чего бы не было здесь?

– Разумеется, если б я хотел искать в той далекой стороне, наполненной турками, прелесть и красоту, – было бы глупо ехать отсюда.

– Ну?

– А слава?

– А я?

Гуго не отвечал. Он смутно понимал, что решительная борьба начинается.

– Вы молчите? – продолжала она, бросив на него оживленный взгляд, – должна ли я думать, что вы все еще не отказываетесь от намерения ехать в Венгрию, когда я остаюсь в Париже?

– А служба короля, графиня?

– А моя служба?

Она встала; выражение её лица было уже не то: гнев согнал с него свежий румянец, губы плотно сжались.

– Ну, что же? – продолжала она, – ведь это не серьезно, ведь вы не уедете?

– Я должен с сожалением сказать вам, что напротив, нет ничего вернее того, что уеду.

– Даже если б я просила вас остаться?

– Вы только прибавили бы еще одно сожаление к тому, которое я уже так испытываю, поступая против вашего желания.

Графиня де Суассон сильно побледнела.

– Вы знаете, граф, что если вы уедете, – это будет разрыв между нами?

Голос её стал жестким и суровым; к несчастью, Гуго был из таких людей, которые сердятся, когда им грозят, и которых легко возмутить окончательно.

– Сердце мое будет разбито на веки; но когда идет дело о моей чести, я ни для кого и ни за что не могу отступить.

– А! да! ваша честь! – вскричала она. – Теперь я вспомнила: должно быть, обет, данный графине де Монлюсон?

Гуго гордо поднял голову.

– Сознайтесь, покрайней мере, что эта причина стоит всякой: другой!

– И это вы мне говорите? Послушайте! это крайне не ловко и даже крайне неосторожно!..

Она совсем позеленела; черные глаза горели зловещим огнем. Гуго стоял перед ней, не опуская взора. Эта гордость и раздражала ее, и пленяла.

– Еще одно слово, – сказала она, – может быть, – последнее!

Монтестрюк поклонился.

– Если б я согласилась все забыть, если б я согласилась расстаться с вами без злобы, даже протянуть вам руку, но с одним только условием; что вы не увидите больше графини де Монлюсон, – согласитесь ли вы?… О! пожалуйста, без фраз – одно только односложное слово: да или нет?

– Нет!

– Чтоб ни случилось теперь – не моя вина!

И, сделав гордое движенье, она сказала глухим голосом:

– Граф, я вас не удерживаю.

В ту минуту, как Гуго, сделав глубокий поклон графине де Суассон, шел по темной комнате к выходу, он почувствовал, что его схватила за руку маленькая женская ручка.

– Как! уже? – прошептал ему на ухо веселый и ласковый голос Брискетты.

– А! это ты, крошка! – сказал Гуго. – Откуда ты явилась! Я не видал тебя сегодня вечером ни в саду, ни в павильоне.

– У всякой горничной могут быть свои дела, как и у знатной дамы… Потом я вспомнила, что могу здесь понадобиться, и вернулась… Так дела-то идут не совсем ладно?

– Твое отсутствие принесло мне несчастья. Только отведали крылышка куропатки – и доброй ночи!

– А! а!

– Что делать?… здесь не то, что на Вербовой улице! С обер-гофмейстеринами утро бывает иногда близко к вечеру, хотя первый час и не давал мне повода ожидать такой злополучной развязки.

– Но почему же?

– Потому, что графиня де Суассон сначала полюбила меня немножко, а теперь вздумала ненавидеть и премного.

– Увы! это в порядке вещей!

Они вошли в темный сад. Звезды сверкали на темно-синем небе. Брискетта шла безмолвно рядом с Гуго, продолжая держат его за руку.

– О чем ты задумалась, Брискетта, дружок мой? – спросил Гуго.

– Об тебе – этот разрыв стоит, поверь мне, чтоб об нем подумать… Но, скажи же мне – ведь во всем есть оттенки – как именно ты расстался с графиней?… Холодно, или совсем поссорились? только дурно, или очень дурно?

– Так дурно, как ты только можешь себе представить, и даже еще хуже, как ни богато твое воображение!

– Чёрт знает, как скверно!

– Именно вот это самое и я сказал себе в сторону, но что же тут делать?

– Надо принять меры предосторожности.

– Против женщины-то?

– Особенно против женщины! когда ты уезжаешь?

– Сегодня надеюсь закончил последние сборы, а граф де Колиньи, я знаю, будет готов сегодня вечером.

– Значит, завтра уедете?

– Или послезавтра, самое позднее.

– Ну! не уезжай же, не повидавшись со мной.

– Очень рад! Но где и как?

– Это не ваша забота, граф, а уже мое дело; вас известят, когда будет нужно. Только не забудьте побывать завтра в Лувре и подождать в галерее на берегу озера, пока не получите обо мне известий.

На этом они расстались и садовая калитка закрылась без шума за Брискеттой.

– Какой однако у меня друг! – говорил себе Гуго, идя по темному переулку, где уже не было ожидавшей кареты. – Вот у маленькой девочки великая душа, а у знатной дамы – так маленькая!

На угле улицы садовая стена была в одном месте пониже. Бросив взгляд в эту выемку, Гуго увидел красный свет, блестевший как звезда на верху павильона, из-за деревьев. Он вздохнул.

– Этот свет напоминает мне глаза Олимпии, когда она рассердится, – прошептал он, – глаза, из которых светит тоже красный как кровь огонь.

Он только что загнул за угол, и за высокой стеной уже не видно было павильона, как вдруг из углубления в стене выскочил человек и почти в упор выстрелил в него из пистолета. Гуго отскочил назад, но пуля попала в складки его плаща, и он почувствовал только легкий толчок в грудь. Оправившись от удивления, Гуго выхватил шпагу и бросился на разбойника, но тот пустился бежать и пропал в лабиринте темных улиц.

– Как заметно, – сказал себе Монтестрюк глубокомысленно, – что у меня нет больше кареты в распоряжении!

На другой день, не смотря на все волненья прошлой ночи, он не забыл явиться в Лувр и пойти в галерею на берегу озера. Через час появился лакей в ливрее королевы и попросил его идти за ним. Когда он дошел до конца большой комнаты, у дверей которой стоял на карауле мушкетер, поднялась портьера и Брискетта увлекла его в угол и сунула ему в руку два ключа.

– Тот ключ, что потяжелее – от садовой калитки, которую ты знаешь, – сказала она очень скоро; – а другой, вот этот – от дверей павильона. Я хотела передать их тебе из рук в руки. Тебя будут ожидать в полночь…

– Графиня? Но сейчас один дворянин из свиты королевы сказал мне, что она больна и не выходит из комнаты?

– Графиня всегда бывает больна днем, когда должна выехать вечером.

– А! так это, может быть, чтоб помириться?

– Может быть…

– Тем лучше… я не люблю быть в ссоре с женщиной.

– Ты не опоздаешь?

– Я-то? будь уверена, что нет, не смотря на маленькое приключение, над которым можно бы и призадуматься… но я не злопамятен.

– Какое приключение?

– Безделица, которая однако могла мне сделать дыру в коже… но я хочу думать, что графиня де Суассон тут не при чем.

– Приключение, безделица… ничего не поймешь; говори ясней.

Гуго рассказал, что с ним было вчера, когда он вышел из павильона: Брискетта подумала с минуту, потом улыбнулась и сказала:

– Я не пошлю тебя в такое место, где тебе может грозить какая-нибудь опасность… делай, что я говорю, с тобой не случится никакой беды.

Когда Брискетта появилась перед графиней де Суассон, она ходила взад и вперед по комнате, как волчица в клетке, с бледными губами, с мрачным взором.

– О! о! – сказала она себе, гроза бушует; тем лучше: я узнаю, что она думает.

– А! это ты? – произнесла графиня, не останавливаясь.

– Да, это я, – отвечала Брискетта покорным голосом.

– Ты не забыла, что я тебе говорила поутру?

– Об чем это, графиня?

– О графе де Монтестрюке.

– Графиня мне сказала, кажется, что он дерзкий.

– Наглый, Брискетта!

– Это разница, графиня, – такая разница, которая обозначает ясней ваше мнение об этом графе.

– Теперь я скажу еще, что его наглость переходит всякие границы… Мне сейчас сказали, что он был в Лувре.

– И я об этом слышала.

– Ты, может быть его и видела, Брискетта, видела собственными глазами? А! ты можешь признаться: с его стороны я всего ожидаю.

– Я видела его, в самом деле, но только издали…

– Что я тебе говорила? Он, в Лувре! Я думала однако же, что он не осмелится здесь больше показаться.

– Почему же?

– Потому что, – отвечала графиня в раздумье, – потому что чувство самого простого приличия, после того, как он выказал мне так мало почтения, должно бы, кажется, подсказать ему, что ему не следует здесь показываться… неужели его присутствие в том месте, где я живу, не рассердило тебя, Брискетта?

– Рассердило – неверно передает мое чувство. Теперь я не нахожу подходящего выражения.

– Я никогда его больше не увижу, будь уверена…

– Наказание будет только соразмерно обиде!

– Но я никогда не забуду последнего вечера, проведенного с ним вместе, Брискетта.

– В этом я уверена, графиня.

– Всюду он встретит меня на своем пути.

– И меня также: я хочу подражать графине во всем и тоже никогда не забуду графа де Монтестрюка.

– Ты добрая девочка, Брискетта.

– Это правда, графиня: я это доказала и еще не раз докажу.

– Я тоже была доброю и вот чем кончилось!.. Ты была права: мне надо было оставить этого дворянчика из Арманьяка умирать у моих ног…. но если он видел, что я могу сделать, когда люблю, то теперь увидит, что я такое, когда ненавижу!.. Враг будет также беспощаден, как был великодушен друг….

– О! о! вот этого-то именно я и боялась! – подумала Брискетта.

Между тем она готовила разные принадлежности темного костюма, раскладывая их по креслам. Графиня подошла к зеркалу, взяла румян из баночки и стала ими натираться.

– Я говорила тебе, кажется, что еду сегодня вечером к сестре, куда и король, должно быть, тоже приедет…. Не жди меня; ты мне понадобишься только завтра утром.

– Графиня может видеть, что я приготовила уже платье.

– И клянусь тебе, граф де Монтестрюк скоро узнает, с кем имеет дело!

– Я не сомневаюсь, графиня.

Оставшись одна и приводя в порядок комнату графини, Брискетта слышала её шаги, как она сходила по потайной лестнице.

– Какую это чертовщину она затевает? – сказала она себе. – Такая женщина, оскорбленная в своем самолюбии, способна на все… Этот выстрел – это она подстроила наверно…. Но у Гуго легкие ноги и зоркие глаза, да и я ведь тоже не дура…

Часы пробили полночь; она засмеялась.

– Ну, хорошо! – продолжала она; у меня целая ночь впереди, а дела можно отложить и на завтра.

Гуго явился на свиданье. В полночь он вошел в знакомый темный переулок, приняв однако же кое-какие предосторожности. Через две минуты, он был в пустом саду и по той же дорожке, по которой проходил утром с Брискеттой, пришел к павильону, дверь которого отворилась при первом усилии, так что и ключа не понадобилось.

– А! я, видно, не первый! – сказал он себе.

Он взошел по темной лестнице, прошел через темную комнату, поднял портьеру и очутился в самой густой темноте.

– О! о! – сказал он, останавливаясь.

Но в ту же минуту ушей его коснулся шум шелкового платья по ковру и прежде, чем он сделал шаг вперед, маленькая ручка взяла его за руку. Ручка дрожала и увлекала его; он шел послушно. Знакомый тонкий запах духов окружал его; перед ним отворилась дверь и при свете единственной розовой свечи, горевшей на углу камина, он узнал ту самую таинственную комнату, где Олимпия принимала его в часы увлечения. Путеводительница его, которую скорей он вел, чем она его, была закутана в широкое черное платье; на лице у неё была шелковая маска. Она быстро приподняла кружево маски и задула свечу.

– Я не хотела отпустить вас, не простившись с вами, – прошептала она дрожащим голосов. – Сколько беспокойства, пока дойдешь сюда! сколько затруднений!..

– И однако же вы пришли?

– Ничто не могло остановить меня.

– И так, уезжая, я могу думать, что оставляю друга в Лувре?

– Друга, о да, и друга, который любит вас гораздо больше, чем вы полагаете.

Горячее дыханье скользило по губам Гуго. Он чувствовал под рукой трепетание сердца за тонкой шелковой тканью…

– Прихоть дала мне вас, прихоть и возвратила, – сказал Гуго, – да будет же благословенна эта прихоть!

На рассвете, луч света пробившийся сквозь драпировку, открыл ему прислоненное к его плечу улыбающееся розовое личико, закрытое распустившимися волосами; он осторожно раздвинул волосы и вскрикнул:

– Ты, Брискетта!

– Неблагодарный!

Раздался свежий, звонкий смех, но вдруг она переменила тон:

– Да, у тебя есть в Лувре друг, друг очень смиренный, но истинный, – это я… но есть также и враг, и страшно сильный враг – графиня де-Суассон, и потому ты должен простить дочери оружейника, что она заняла место племянницы кардинала… Думай об ней больше, чем обо мне, и берегись!

– Чего мне бояться?

– Разве я знаю чего? – продолжала она, прижимаясь к нему. – Всего, говорю тебе, всего!.. Предательства, измены, козней, клеветы, засады, и интриги! У неё будет хитрость змеи, терпеливость кошки, кровожадность тигра… Берегись, мой друг, берегись, Гуго, берегись каждую минуту!.. я ее хорошо знаю!

– Э! милая крошка! ты забываешь, что я буду сегодня вечером далеко от Парижа, через неделю в Германии, а через месяц в Венгрии… Неужели ты думаешь, что её память может уйти так далеко?

– Хорошая память – не знаю; но дурная, злая – наверное, да! разве ты забыл, что Манчини – итальянка?

– Э! да ты становишься нравоучителем и философом, Брискетта!

– Нет, с меня довольно – оставаться женщиной…. И заметь, друг Гуго, что я из таких, перед которыми не стесняются, а говорят совершенно свободно. Горничная, что это такое? вещь, машина, которая ходит, бегает, слушает, – меньше, чем что-нибудь, наконец… Смотри! у графини де Суассон память беспощадная!.. Ты задел, оскорбил, ранил то, что всего меньше прощает в женщине – её самолюбие!.. Досада её излилась свободно при мне, и Бог знает, хорошо ли я слушала! Слова уже что-нибудь значат, но взгляд, выражение, улыбка! Что за улыбка!.. я знаю, какие улыбки бывают у женщин… этой я просто испугалась… Злоба, мщение так и кипят под нею!

Она взяла руки Гуго в свои; веселые глаза её подернулись слезами.

– Если б я написала тебе все это, продолжала она, ты бы мне не поверил. Надо было сказать тебе: я сама видела, я сама слышала!.. Безумная мысль пришла мне в голову… я схватила ее на лету… я могла представить себе на несколько минут, что здесь еще маленькая комнатка на Вербовой улице. Помнишь? Куда бы я ни пошла, чтобы со мной ни случилось, память об ней останется у меня на веки… Сколько перемен с тех пор!.. Я смотрю на тебя, я говорю себе, что это он, это Гуго, и мне хочется и смеяться, и плакать разом, когда я вспомню об этом далеком прошлом, состоявшем всего из нескольких дней!.. Как встрепенулось мое сердце, когда я увидела тебя! Вот почему ты должен мне верить, когда я говорю тебе: берегись!.. Эта опасность, которая грозит тебе, когда придёт она? Откуда придёт она? Не знаю; но она повсюду, я это чувствую… Она в Париже, если ты останешься, она будет в Вене, если ты уедешь… Еще раз, берегись, умоляю тебя, ради Бога, берегись!

Она отерла слезы и поцеловала Гуго.

– Буду беречься, сказал он, но как это скучно!.. Враг мужчина – это ничего… но враг-женщина – это сам дьявол!

– Да, дьявол – вот его настоящее имя, особенно когда этот враг – графиня де Суассон!

Между тем как все это происходило в маленьком павильоне, где обер-гофмейстерина королевы устраивала себе молчаливый приют, Бриктайль, которого кавалер де Лудеак считал уже мертвым, сидел в отели Шиври перед столом, установленным изобильно разными блюдами, и весело кушал. Он доканчивал жаркое, от которого оставались одни жалкие косточки на серебряном блюде, и обильно запивал отличным бургонским, от которого у него уже совсем разгорелись щеки. Цезарь смотрел, как он ест, и удивлялся неутомимости его крепких челюстей.

– Что вы скажете, если я вас попотчую этим куском паштета с таким аппетитным запахом? – спросил он его.

– А скажу, что другой такой же кусок даст мне возможность лучше оценить достоинства первого.

– Значит, дела идут лучше? продолжал Цезарь, между тем как капитан глотал кусок паштета, разрезав его на четверо.

Вместо ответа, Бриктайль схватил за ножку тяжелый дубовый стул, стоявший рядом, и принялся вертеть им над головой так же легко, как будто бы это был соломенный табурет.

– Вот вам! – сказал он, бросая стул на паркет с такою силой, что он затрещал и чуть не разлетелся в куски.

– Здоровье вернулось, – продолжал граф де Шиври, – а память ушла, должно быть?

– К чему этот вопрос?

– Чтоб узнать, не забыли ли вы про графа де Монтестрюка?

При этом имени, Бриктайль вскочил на ноги и, схватив бешеной рукой полуразломанный стул, одним ударом разбил его вдребезги.

– Гром и молния! – крикнул он; – я забуду… я забуду этого хвастунишку из Лангедока, который два раза уже выскользнул у меня из рук! Я тогда только забуду об ране, что он мне нанес, когда увижу его его на земле, у моих ног, разбитого на куски, вот как этот стул!..

– Значит, на вас можно рассчитывать, капитан, если б пришлось покончить с этим малым?

– Сегодня, завтра, всегда!

– Дайте руку… Мы вдвоем примемся выслеживать его…

Они крепко пожали друг другу руку, и в этом пожатии слилась вся их беспощадная ненависть.

– Разве есть что-нибудь? – спросил капитан, сильно ткнувши вилкой в паштет.

– Разумеется! пока вы лежали больной, мы выжидали случая, и он найдется.

– Славная штука! Объясните-ка мне это, пожалуйста, – продолжал Бриктайль, заливая остатки паштета целым графином бургонского.

– Вы знаете, что он идет в венгерский поход? – сказал Цезарь.

– Лоредан говорил мне об этом.

– А не желаете ли вы проводить его в этой прогулке и приехать в Вену – славный город, говорят – в одно время с ним, если он точно поедет?

– Сделайте только мне знак, и я буду следить за ним как тень, здесь или там, мне все равно!

– Одни, без помощи товарища? Вы знаете однако, что это – малый солидный.

– Товарищей можно всегда найти, когда они понадобятся; им только нужно показать несколько полновесных и звонких пистолей.

– Будут пистоли! Не скупитесь только, когда представится желанный случай.

– С железом на боку и с золотом в карманах – я отвечаю за все!

– Так вы поедете?

– Когда и он поедет.

Капитан встал во весь огромный свой рост, налил стакан и осушив его залпом, произнес торжественно:

– Граф де Шиври, клянусь вам, что граф Гуго де Монтестрюк умрет от моей руки, или я сам расстанусь с жизнью.

– Аминь, – отвечал Цезарь.

XXV

Куда ведут мечты

Гуго не был у Орфизы де Монлюсон с того самого дня, когда он имел с ней, в присутствии графа де Шиври, объяснение по поводу знаменитой записки, которая привела его окольными путями из улицы дез-Арси в павильон Олимпии через отель принцессы Мамиани. Он не сомневался в том, что она не нарушит назначенного ею самой срока и кроме того смотрел на нее, как на такую крепость, которою искусный полководец может питать надежду завладеть тогда только, когда совсем окончит все свои подступы. однако ж он не хотел уехать из Парижа, не простившись с нею; поэтому он отправился в тот же день в отель Авранш.

Увидев его, Орфиза слегка вскрикнула от удивления, впрочем немного притворного.

– Вы застаете меня за письмом к вам, – сказала она; – право, граф, я уже думала, что вы умерли.

– О! герцогиня, кое-что в этом роде могло бы в самом деле со мной случиться, но вот я жив и здоров…. и первая мысль моя – засвидетельствовать вам мое почтение.

– Эта первая мысль, как вы говорите, не слишком однако же скоро пришла вам в голову. Но когда едут с графом де Колиньи в Венгрию, то понятно, что нет времени обо всем подумать – ведь вы едете, неправда-ли?

– Без сомнения, еду, герцогиня.

– При дворе только и речи, что о привязанности его к вам… Назначенный королем главнокомандующий говорит об вас в таких выражениях, которые свидетельствуют о самой искренней дружбе между вами. Он говорит даже, что в этом деле многим обязан вам.

– Граф де Колиньи преувеличивает….. Всё сделали его собственные заслуги. Впрочем, признаюсь, когда я люблю кого-нибудь, то моя преданность не отступает ни перед чем.

– Если сблизить его слова с вашими частыми визитами графине де Суассон, которая, как говорят, особенно к вам внимательна и благосклонна, то можно вывести заключение, что ваша судьба в короткое время значительно изменилась к лучшему…. Что же это за секрет у вас, граф, чтоб дойти так быстро до таких блестящих результатов?

– Я вспомнил о девизе, о котором вы сами мне говорили, герцогиня.

– О каком девизе?

– Per fas et nefas.

Горькая улыбка сжала губы Орфизы.

– Желаю, – сказала она, – чтоб этот девиз был вам так же благоприятен и в Венгрии, как был во Франции.

– Я надеюсь. Если я еду так далеко, то именно затем, чтоб поскорей заслужить шпоры. Мой предок завоевал себе имя, которое передал мне, и герб, который я ношу, ценой своей крови и острием своей шпаги… Я хочу дойти тем же путем к той цели, к которой стремлюсь… Цель эту вы знаете, герцогиня.

– Я помню, кажется, в самом деле, эту историю, которую вы мне рассказывали. Неправда ли, речь шла о Золотом Руне? Разве все еще на завладение этим Руном направлены ваши усилия?

– Да, герцогиня.

– Это меня удивляет!

– Отчего же?

– Да оттого, что, судя по наружности, можно было подумать совершенно противное…

– Наружность ничего не значит…. поверхность изменчива, но дно остается всегда неизменно.

Улыбка Орфизы потеряла часть своей горечи…

– Желаю вам успеха, когда так! – сказала она.

Орфиза встала, прошла мимо Гуго и вполголоса, взглянув ему прямо в глаза, произнесла медленно.

– Олимпия Манчини – это уже много; еще одна – и будет слишком!

Он хотел отвечать; она его перебила и спросила с улыбкой:

– Так вы пришли со мной проститься?

– Нет, не проститься, – возразил Гуго гордо; – это грустное слово я произнесу только в тот час, когда меня коснется смерть; но есть другое слово, которым полно мое сердце, расставаясь с вами: до свиданья!

– Ну, вот это – другое дело! Так должен говорить дворянин, у которого сердце на месте! Прощайте – слово уныния, до свиданья крик надежды! До свиданья же, граф!

Орфиза протянула ему руку. Если в уме Гуго и оставалось еще что-нибудь от мрачных предостережений Брискетты, то все исчезло в одно мгновенье. В пламенном взгляде, сопровождавшем эти слова, он прочел тысячу обещаний, тысячу клятв. Это был луч солнца, разгоняющий туман, освещающий дорогу, золотящий дальние горизонты. При таком свете все становилось возможным! Что ему было за дело теперь, забудет ли его равнодушно графиня де Суассон, или станет преследовать своей ненавистью? Не была ли теперь за него Орфиза де Монлюсон?

Гуго не слышал земли под ногами, возвращаясь в отель Колиньи, где все было шум, суета и движенье с утра до вечера, и это продолжалось уже несколько дней. Двор отеля был постоянно наполнен верховыми, скачущими с приказаниями, дворянами, просящими разрешения связать судьбу свою с судьбой генерала, поставщиками, предлагающими свои услуги для устройства его походного хозяйства, приводимыми лошадьми, офицерами без места, добивающимися службы, молодыми людьми, которым родители хотят составить военную карьеру.

Этот шум и беспрерывная беготня людей всякого сорта нравились Коклико, который готов бы был считать себя счастливейшим из людей, между кухней, всегда наполненной обильною провизией, и комнатой, где он имел право валяться на мягкой постели, если б только Гуго решился сидеть смирно дома по вечерам.

Он жаловался Кадуру, который удостаивал иногда нарушать молчание и отвечать своими изречениями.

– Лев не спит по ночам, а газель спит. Кто прав? Кто неправ? Лев может не спать, потому что он лев; газель может спать, потому что она газель.

Араб сделал себе из отеля Колиньи свой дом, свою палатку. Он никуда не выходил и проводил часы, или мечтая в саду, или давая уроки фехтования Угренку, или пробуя лошадей, приводимых барышниками на продажу. Тут только, в этом последнем случае, сын степей отдавался весь свой врожденной страсти и дикой энергии; поездив, он опять впадал в молчаливое равнодушие.

В тот день, когда было решено, что граф де Монтестрюк идет в поход с графом де Колиньи, он улыбнулся и показал свои блестящие зубы.

– Скакать! отлично! – сказал он.

И пробравшись на конюшню, он выбрал для себя и для двоих товарищей лучших лошадей, каких чутье указало ему в числе прочих.

С этой минуты он стал спать между ними и окружил их самыми нежными заботами.

– На войне, – сказал он Коклико, который удивлялся его затее, – чего стоит конь, того же стоит и всадник.

Когда граф де Монтестрюк сошел во двор, Коклико и Кадур оканчивали все приготовления к отъезду. Лошади были сытно накормлены, чемоданы крепко увязаны, все ждало только сигнала.

– Сегодня, что ли? – крикнул ему Коклико, застегивая чемодан.

– Седлайте коней… едем! – весело отвечал Гуго.

– Наконец-то! Я никогда не видал других турок, кроме пряничных, что продают на ярмарке в Оше, и был бы очень рад увидеть, каковы они живые.

Говоря это и между тем как Кадур осматривал, все ли исправно у лошадей, Коклико толкнул маленького мальчика прямо на Гуго и спросил:

– Узнаете этого мальчика?

Гуго взглянул на мальчика, который смотрел на него кроткими и блестящими глазенками.

– Э! да это наш друг из Маломускусной улицы! – вскричал он, погладив рукой по кудрявой головке.

– Он самый! А так как Угренку сильно хочется научиться солдатскому ремеслу с добрыми людьми, то я думал, не позволите ли вы мне взять его с собой?

– Пусть едет!.. Ведь он храбро помогал нам! Поцелуй-ка меня, Угренок.

Угренок расплакался и бросился на шею графу де Монтестрюку.

– Ну, вот ты теперь и принят в полк, приятель, – сказал Коклико; – пока будет хлеба для троих, будь покоен, хватит и на четвертого.

– Да и лошадей четыре уже готово, – проворчал Кадур.

В тот самый час, как Гуго садился на коня и, в голове своего маленького отряда, проезжал по Парижу, по дороге в Мец, Орфиза де Монлюсон ходила в сильном волнении взад и вперед у себя по комнате.

– Это вовсе не простой воздыхатель – этот граф де Шаржполь, – говорила она себе: – ничто его не пугает, ни опасности, ни женские причуды. Он не опускает глаза ни перед шпагой, ни перед моим гневом… Про него нельзя сказать, что он идет избитыми дорогами к своей цели – это история с графиней де Суассон, тайну которой он выдал своим молчаньем, – очень странная история…. зачем стану я обманывать сама себя?… Я почувствовала дрожь ревности, когда подумала, что это правда…. С какой гордой уверенностью отправляется он в этот далекий поход, наградой на который должна быть я, и он так сильно верит в мое слово, что даже об нем и не поминает! Каков он сам, такою он считает и меня, и он прав. Ведь я сравнила себя как-то с Хименой. На другой день я и сама удивлялась, что решилась сказать это. Я почти жалела: так мало это было на меня похоже…. ведь это было почти обязательство с моей стороны! а нельзя сказать однако, чтоб он этим хвастал. Он думал и думает еще теперь, как бы заставить меня сдержать слово одними только благородными опасностями, на которые он пускается…. Правда, велика отвага и у графа де Шиври, но в ней нет такой открытой смелости. Мне казалось иногда, что в ней есть даже расчёт. Если б у меня не было герцогской короны в приданое, была ли б у него такая же страсть? А глаза того ясно говорят мне, что если б я потеряла все, что придает блеск союзу со мной, то и тогда он пошел бы за мной на край света.

Орфиза продолжала ходить взад и вперед, мечтала, бросалась в кресло, опиралась локтем на стол – и перед ней все стоял, как живой, образ Гуго де Монтестрюка.

– Я помню, как бы это было вчера, как смело он бросился ко мне там в лесу, на охоте: ясно, что я ему обязана жизнью…. Всякий на его месте, видя меня в такой опасности, сделал бы, разумеется, то же самое, все они говорили так, и граф де Шиври первый; но…. не знаю… другой имел ли бы столько присутствия духа и столько ловкости? Странней всего – его ответ мне, когда я спросила его, зачем он остановил Пенелопу ударом шпаги – где у меня была голова, когда я так странно его поблагодарила? а он не потерялся – преимущество остаюсь за ним… А через несколько минут, как он показал графу де Шиври, что он ни перед чем не отступит! – смирение графа де Шиври в этом случае, его любезность к сопернику – меня не много удивила тогда – да и теперь удивляет, как я об этом подумаю… Он не приучил меня к такой уступчивости и кротости… И вдруг перед явно и открыто высказанным соперничеством он вдруг становится каким-то нежным поклонником, он, Цезарь, выходивший на моих глазах из себя из-за одного пустого слова! Каким чудом появилась вдруг эта кротость? зачем? теперь сколько времени пройдет, пока я не увижу Монтестрюка! целые месяцы – наверное, год – может быть. Германия, Вена, Венгрия – как это все далеко! Привыкаешь думать, что дальше Фонтенбло или Компьеня ничего и нет… А тут вдруг тот, о ком думаешь, едет в такие страны, о которых и не слыхала с тех пор, как училась еще географии в монастыре!.. Должно быть, очень странно, очень смешно в такой стороне, где не говорят по-французски!.. Как же там говорят? Я люблю вас?… Мужчины в этих далеких странах любезные ли, милые, ловкие? А придворные дамы одеваются ли там по моде? Хороши ли они?… есть ли там Олимпии, как в Париже?… О! эта Олимпия! я терпеть её не могу!.. А если еще кто-нибудь встретится с графом де Монтестрюком, пустит в ход те же хитрости, те же неприятные уловки, чтоб заставить его забыть свои клятвы? И я потерплю это… я?

Она топнула ножкой с досады и продолжала:

– Да, надо признаться, мужчины очень счастливы… Они одни имеют право делать всякие глупости… Хотят ехать – едут, хотят оставаться – остаются!.. но зачем же мы оставляем за ними это преимущество? Кто мешает нам делать то же?… Если б мне захотелось однако же взглянуть на Дунай, кто бы мог этому помешать? Разве я не могу делать, что хочу? Разве есть кто-нибудь на свете, кто имел бы право сказать мне: я не хочу!.. граф де Шиври? Вот славно! разве это до него касается? Король? Но разве он обо мне думает? У него есть королевство и маркиза де ла Вальер!.. следовательно, если б мне пришла фантазия путешествовать, разве я должна спрашивать у кого-нибудь позволения?… Разумеется, нет! А если так, то почему же и не уехать, в самом деле?

Она захлопала руками и вдруг вскричала веселым голосом:

– Решено!.. еду!

Тотчас же она пошла в комнату маркизы де Юрсель и, ласкаясь и целуя ее, объявила:

– Милая тетушка, мне сильно хочется уехать из Парижа теперь же… Неправда-ли, вы меня настолько любите, что не откажите?

Маркиза, в самом деле очень любившая племянницу, тоже ее поцеловала и отвечала:

– Правда! теперь настает такая пора, когда Париж особенно скучен: все порядочные люди разъезжаются… Вы кстати не приглашены на первую поездку в Фонтенбло… Я не вижу в самом деле, почему бы и не исполнить вашего желания?

Орфиза живо, раза два три, поцеловала маркизу и продолжала:

– В таком случае, если угодно, чтоб не терять времени, уедем завтра.

– Пожалуй, завтра.

Орфизав самом деле не потеряла ни одной минуты; на карету привязали чемоданы и сундуки; она назначила распорядителем путешествия доверенного слугу, Криктена, служившего у ней с самого её детства; взяла двух лакеев, на храбрость и преданность которых могла совершенно положиться, и такую же верную, преданную горничную, и на следующий же день четыре сильных лошади повезли галопом карету с племянницей и теткой.

Через несколько часов, маркиза была немного удивлена, не узнавая дороги, по которой всегда ездила в замок Орфизы, в окрестностях Блуа. Она заметила это племяннице.

– Ничего! – отвечала Орфиза: – ведь вы знаете, что все дороги ведут в Рим!

После первого ночлега, удивление маркизы удвоилось при виде полей и деревень, по которым она никогда в жизни не проезжала: ясно, что совсем не виды орлеанской провинции были у ней перед глазами.

– Уверены ли вы, Орфиза, что ваши люди не сбились с дороги? – спросила она.

– Они-то? я пошла бы за ними с завязанными глазами. Не беспокойтесь, тетушка. Мы всё-таки приедем… вот спросите хоть у Криктена…

Когда спросили у Криктена, он отвечал важно:

– Да, маркиза, мы всё-таки приедем.

Таким образом они миновали уже Mo и Эперне и ехали по пыльным дорогам Шампани, как вдруг, раз утром, из пойманного маркизой на лету ответа ямщика она узнала, что они только что выехали из Шалона.

– Боже милосердый! – вскричала она. – Эти разбойники нас увозят, Бог знает, куда! надо позвать на помощь!

– Не нужно, тетушка: полиция тут ровно ни причем.

– Разве ты не слышала? Вот тот город, откуда мы выехали, – это не Этамп, а Шалон.

– Знаю.

– Ты видишь сама, что они хотят нас похитить… Надо кричать!

– Успокойтесь, тетушка: эти добрые люди вовсе не похищают нас, а только повинуются.

– Кому?

– Мне.

– Но куда же мы едем?

– В Вену.

– В Вену, в австрийскую Вену?

– Да, тетушка.

Маркиза просто обомлела на подушках кареты. Так близко от турок! Было отчего испугаться особенно женщине! И что за странная мысль пришла Орфизе подвергать их обеих такой опасности? Об этих турках рассказывают, Бог знает, какие вещи… Они не имеют никакого почтения к знатным особам. Если только кто-нибудь из них коснется до неё рукой, она умрет от стыда и отчаяния!.. Но когда ей заметили, что в Вене она будет иметь случай представиться ко двору императора, добрейшая маркиза успокоилась.

Оставим теперь маркизу с племянницей продолжать путь к Рейну и Дунаю и вернемся назад в Париж, где обязанности по званию и расчёты честолюбия удерживали Олимпию Манчини.

Если бы Гуго носился поменьше в облаках, когда возвращался в восторге из отеля Авранш в отель Колиньи, он мог бы заметить, что за каждым его шагом следит по пятам какой-то плут, не теряя его ни на одну минуту из виду.

Этот шпион, хитрый как обезьяна и лукавый как лисица, был преданным слугой графини де Суассон и особенно любил разные таинственные поручения. Он был домашним человеком в испанской инквизиции, секретарем одного кардинала в Риме, агентом светлейшей венецианской республике, наемным убийцей в Неаполе, лакеем в Брюсселе, морским разбойников, а в последнее время – сторожем в генуэзском арсенале, где чуть не занял места своих подчиненных. Карпилло очень нравилась служба у графини.

Когда женщина с характером Олимпии вступала на какой-нибудь путь, она шла до самого конца, не останавливаясь ни перед какими недоумениями совести, ни перед какими преградами. Брискетта не ошибалась: то, что гордая обер-гофмейстерина королевы называла изменой, нанесло жестокую рану самолюбию фаворитки. Предупрежденная, еще при начале своей связи с Монтестрюком, о любви его к герцогине д'Авранш, она сначала взглянула на это открытие, как на неожиданный случай развлечься немного от постоянных интриг и происков, обременявших жизнь её. Размышление пришло уже после разрыва, под влиянием раздражения и она принялась разбирать все, до последней тонкости, все признаки, все вероятности, собирать в памяти малейшие поступки и слова, подвергать их подробнейшему анализу, подобно тому, как алхимик разлагает в своем тигле какое-нибудь вещество, чтоб добраться до его составных элементов.

Целым рядом выводов она пришла к вопросу, не была ли она просто игрушкой интриги, имевшей целью – начальство над венгерской экспедицией, а средством – волокитство графа де Шаржполя? Но если последний не был ослеплен видением будущего, которое могло ему доставить милость такой высокопоставленной женщины, как графиня де Суассон, то, значит, у него в сердце было такое честолюбие, которого ничто не могло преодолеть.

Мысль об этом пришла Олимпии в голову в самую ночь разрыва с Гуго и имя графини де Монлюсон, как мы видели попало ей на уста почти случайно. Гордый ответ Гуго, которому она пожертвовала всем, превратил эту догадку ревности в полную уверенность. Но ей нужны были доказательства, и она поручила Карпилло следить как тень за Монтестрюком.

Много уже значило знать, что он делает, но не менее необходимо было знать и что он думает. Вдруг ей пришла на намять принцесса Мамиани, с которой графиня де Суассон была дружна, как с соотечественницей. Раз вечером, в Лувре, она поймала на её лице выражение такого волнения, что вовсе не трудно было догадаться об его причине. Кроме того, она слышала от самой принцессы, что она очень приятно провела время в замке Мельер, где и Гуго был принят герцогиней д'Авранш.

Зазвать принцессу к себе было не трудно; при первом же случае, Олимпия ее задержала и обласкала, употребив весь свой гибкий ум, все свое искусство на то, чтоб добиться её доверия. Овладевшее Леонорой серьезное чувство, поразившее ее как удар молнии, предрасположило ее к изменам, не потому, чтоб ей хотелось говорить о своей любви, но она просто не могла устоять перед искушением слышать имя любимого человека, говорить о том, как они встретились. Кто знал ее во Флоренции, в Риме, в Венеции, блестящую, высокомерную, веселую, и кто встретил бы ее теперь в Париже, серьезную и задумчивую, – тот не узнал бы её.

Олимпия всего раза два поговорила с Леонорой и узнала все подробности пребывания графа де Монтестрюка у Орфизы де Монлюсон и между прочим странную сделку, устроенную там хозяйкой. Она еще обстоятельней расспросила принцессу и убедилась, что целью всех усилий Гуго де Монтестрюка, мечтой всей его жизни, его Золотым Руном, одним словом, была – Орфиза де Монлюсон, герцогиня д'Авранш.

– Хорошо же! – сказала она себе; – а я, значит, была для него только орудием! Ну, когда так, то орудие это станет железным, чтоб разбить их всех до одного!

XXVI

Буря в сердце

Через несколько дней после отъезда Монтестрюка, за которым так скоро последовал отъезд Орфизы де Монлюсон, принцесса Мамиани была приглашена графиней де Суассон и застала ее сидящею перед столом. На столе, между цветами и лентами, стояло два металлических флакона в роде тех, в которых придворные дамы держали духи, а в хрустальных чашах были золотые и серебряные булавки, похожие на те, что итальянки закалывают себе в волосы. Олимпия смотрела мрачно и сердито.

Она играла, казалось, этими булавками, не вставая при входе Леоноры; она сделала ей знак сесть рядом и продолжала опускать дрожащей от злобы рукою одну булавку за другой в флаконы. Они выходили оттуда, покрытые какою-то густою сверкающей жидкостью, как будто жидким огнем.

– Что это, вы меня позвали любоваться этими булавками? – спросила принцесса, протягивая руку, чтоб взять одну из булавок, сверкавших в хрустальной чаше.

Графиня схватила ее за руку и сказала:

– Эти булавки убивают… берегитесь!

– Что это за шутка? – продолжала принцесса, пораженная однако же свирепым выражением лица и сжатых губ Олимпии.

– Хотите доказательств? – вскричала последняя. – Это будет и коротко, и нетрудно; будет стоить только жизни вот этому попугаю.

И пальцем она указала на прекрасного, белоснежного попугая с золотым хохолком, болтавшегося на насесте.

Потом, улыбаясь и взяв в одну руку из чаши конфетку, а в другую – золотую булавку, она позвала птицу. Приученный есть сладости из рук графини, попугай прыгнул на стол и с жадностью вытянул шею. Между тем как он брал лапой конфетку и подносил ее в рот, Олимпия нежно гладила его по гладким перьям и слегка уколола ему шею концом спрятанной в руке булавки.

– Вот посмотрите теперь, что будет! – сказала она Леоноре.

Попугай даже не вздрогнул; ни одна капля крови не оросила его белых перьев. Его рубиновые глаза блестели по прежнему, а крепким клювом он ломал на мелкие кусочки полученную конфету и глотал их с наслаждением. Прошло две, три минуты. Вдруг он весь вздрогнул, ступил один шаг, раскрыл крылья, упал и не двинулся.

– Посмотрите, – продолжала Олимпия, толкая бедного попугая к принцессе: – он мертв!

Леонора подняла теплое еще тельце; голова и лапки висели без движения.

– Ах! это ужасно! – воскликнула она.

– Совсем нет – это полезно. Когда вы вошли, я думала, какие услуги могут оказать эти хорошенькие булавки? они разом и украшение, и оружие. Ничто не может изменить тонкого яда, прилипшего к их острию, ни время, ни сырость: он всегда верен и всегда надежен.

Принцесса взяла булавки и смотрела на них с любопытством и со страхом.

– Не все смертельны, как та, которую я сейчас пробовала над попугаем, – прибавила графиня де Суассон. – Золотые убивают, а серебряные только усыпляют. Одни поражают верней шпаги и не оставляя следа; другие производят летаргический сон, от которого ничто не может разбудить, ни движенье, ни шум: жизнь будто приостановлена на долгие часы.

Она взглянула на принцессу и спросила с полуулыбкой:

– Не хотите ли этих булавок?

– Я? зачем?

– Кто знает?… Мало ли что может случиться?… Может быть, когда-нибудь они вам и пригодятся. Вот они; возьмите! у какой женщины не бывает проклятых часов, когда она хотела бы призвать на помощь забвение!

– Вы, может быть и правы…. Если я попрошу у вас две булавки, вы мне дадите?

– Берите хоть четыре, если хотите.

Она подвинула хрустальные чаши к принцессе, которая скоро выбрала одну булавку золотую и одну серебряную и воткнула их себе в волосы.

– Благодарствуйте, – сказала она.

Между тем как она отодвинула от себя чашу, удивляясь сама, что приняла такой странный подарок, Олимпия стучала ногтями дрожащих пальцев по столу.

– Послушайте! – сказала она, – сейчас я смотрела на эти булавки с каким-то жадным желаньем – испытать на себе их адскую силу.

– Вы?

– Да, я! Я иногда чувствую себя очень утомленною, поверите ли? Когда я вспомнила о тайне этого яда, сохраняемой в нашем семействе столько лет…. черные мысли пришли мне в голову… Потом другие мысли прогнали их, менее отчаянные, быть-может, но наверное более злые!

Желчная улыбка сжала ей губы.

– Знаете ли вы, что такое ревность? – продолжала она.

– Да, кажется, знаю, – отвечала принцесса, между тем как молния сверкнула в её глазах. – Когда она меня мучит, это просто огнем жжет! В груди больно, сердце горит. Приходит ненависть – и терзает как железный зуб… У меня нет тогда другой мысли… другого желанья… другой потребности, – как отмстить за себя!..

Принцесса дрожала от её голоса. По лицу Олимпии, отражающему самую беспощадную, самую непримиримую злобу и ненависть, она видела на сквозь всю её душу до самой глубины и ей стало страшно.

Графиня провела рукой по лбу и, подвинувшись к Леоноре, которая сидела безмолвная, продолжала:

– Вы хорошо сделали, что приехали – мне нужно было видеть лицо, напоминающее мне родину – бедную родину, которую я покинула для этой проклятой Франции!..

– Вы, графиня де Суассон, вы жалеете, что приехали сюда?.. Я не думала, чтобы которая-нибудь из племянниц кардинала Мазарини могла пожалеть, что переменила отечество…

– Сестры мои – может быть… но я! Да притом же, что за дело, что у нас есть, когда нет того, чего хочется!

Она сделала несколько, неверных шагов по комнате. Брискетта, на которую никто не обращал внимания; ходила взад и вперед, по-видимому, равнодушная, занимая чем попало руки, но внимательно прислушиваясь к разговору.

– Я попала на дурную полосу, – продолжала Олимпия. – Ничто мне не удается… Вот эта ла-Вальер: она, должно быть, околдовала короля… Ничего не придумаю против её соблазнов.

– Неужели вы не можете простить ей её счастья?

– А я разве счастлива?

Принцесса взглянула на графиню с удивлением.

– Ах! я знаю, что вы мне хотите сказать… у меня есть молодость, богатство, влияние, имя, завидное положение в обществе… а прочее? А бывают иногда такие часы, когда для женщины это прочее все!

– Не понимаю.

– Разве вы не знаете, что случилось?.. Он уехал!

– Кто?

– Граф де Монтестрюк.

– Ну, что же такое?

Графиня де Суассон пожала плечами.

– Вы бываете при дворе и спрашиваете: ну, что же такое? Не хотите ли вы уверить меня, что вам ничего не говорили, или что вы сами ничего не отгадали?

– Так это правда? вы его любите? – вскричала принцесса.

– Я не знаю, люблю ли я его, но вот здесь у меня болит живая рана, когда подумаю, что ничто не могло удержать его… Да, я просила, я грозила, и этот провинциальный дворянчик, которому я, Олимпия Манчини, отдала все, уезжает!.. Но я не позволю поступать с собой, как с мещанкой, которую возьмут и потом бросят… нет!.. Я дала ему понять, что не забуду этого, и не забываю!.. Вы поймёте это: у вас течет итальянская кровь в жилах…

– О, да! – отвечала принцесса глухим голосом.

– И как будто этого еще мало, что он пренебрег мною, – он весь предан другой женщине, с которой почти помолвлен…

– Знаю! знаю!

Вдруг она изменилась в лице, положила холодную руку на руку Олимпии и спросила:

– Неужели я поняла? Этот яд, эти булавки, неужели это всё для Гуго?..

– А! и вы тоже называете его Гуго?.. Да, признаюсь, одну минуту… Если он умрёт, где же будет мщение?.. у него едва будет время узнать, какая рука поразила его… он и страдать-то не будет… Нет! нет! он должен жить!

– Так для той, может быть?..

– Для той, кого он любит?.. Для Орфизы де Монлюсон?.. Это было бы лучше… поразить его в его любви… вырвать ее у него… сложить эту любовь в могилу!.. Но нет! и этого еще мало… Он станет оплакивать свою молодую Орфизу, умершую во всей красе… Мне хочется другого… Мне хочется такого мщения, которым я могла бы наслаждаться, сколько хочу… чтоб оно было медленное, продолжительное… чтоб оно текло капля по капле, чтоб оно просыпалось с зарей, но не засыпало бы ночью…. чтоб оно было ежечасное, ежеминутное, и все живей, все злей, все глубже!.. Вы, видно, не умеете ненавидеть?.. Вот увидите!

– Что же такое?

– А! если я не могу потрясти влияние фаворитки на ум короля и заставить ее вытерпеть то же, что я сама вытерпела… то я сумею, по крайней мере, наказать соперницу… и я жду теперь именно кого-то, кто мне поможет!

Она позвонила.

– Отчего это графа де Шиври нет до сих пор? В этот час он бывает обыкновенно в Лувре… – сказала она вошедшему лакею. – Видели ли его? Что он отвечал?

– Граф де Шиври прочёл принесенное мной письмо и сказал, что скоро приедет к графине, – отвечал лакей.

Измученная принцесса встала. Брискетта подкралась к ней.

– Останьтесь, ради Бога!.. я ничего не могу, а вы?

Пораженная и тронутая умоляющим голосом Брискетты, принцесса села опять.

– Я вам не мешаю? – спросила она у графини.

Но Олимпия не отвечала ни слова, а провела платком по сухим губам.

– Орфиза де Монлюсон будет герцогиней! Она богата – она красавица!.. он любит ее… и я увижу их вместе, счастливых, женатых, у меня на глазах?… Ни за что!.. Разве я не права, скажите?

Она взяла руки Леоноры и сжимала их в порыве ненависти и отчаяния; потом отошла от неё и принялась ходить по комнате.

– И еще приедет ли этот граф де Шиври? А между тем дело касается его не меньше, чем меня!

В эту минуту доложили о графе; он вошел гордо, высоко подняв голову.

– Наконец!.. – вскричала графиня.

– Вот слово, которое навлекло бы мне много врагов, если б его услышали придворные, – сказал граф, целуя руку Олимпии.

– Теперь не до мадригалов, граф; если я послала вас звать, то больше для вашей же пользы, чем для себя. Имеете ли вы известия о графине де Монлюсон, вашей кузине, которую вы хотели бы сделать вашей женой, как мне говорили?

– Она уехала недавно в свой замок.

– А! вы так думаете? Ну, так знайте же, граф, что она скачет по дороге в Вену.

– Она – в Вену!

– А разве граф де Монтестрюк не туда же едет?

– А! – произнес Цезарь, бледнея.

– Графиня де Монлюсон приедет туда в одно время с ним… Теперь, если вам нравится, что они вернутся женихом и невестой… то мне-то что до этого? Это ваше дело…. но если б я была мужчиной и если б другой мужчина вздумал занять мое место…. я бы не стала разбирать оружия, а поразила б его, чем попало!

Глаза Цезаря стали страшны.

– Одно преданное мне лицо, имеющее свои причины не терять их обоих из виду, следит как тень за графом де Монтестрюком, – сказал он.

– Хорошо! но довольно ли этого? Его надо поразить прямо в сердце…. он любит графиню де Монлюсон и надо мстить!

Огненный взор Цезаря впился в глаза Олимпии.

– Германия не заперта для вас, сколько я знаю? – продолжала она, – дороги открыты для всякого…. Скачите за ней в погоню, загоните сотню лошадей, если нужно, подкупите сотню лакеев, проберитесь ночью в гостиницу, где она остановилась; ну, а дальше… вы сами понимаете? Устройте так, чтоб ехать с ней день, два, три дня, по доброй воле или насильно, и вы будете очень неловки, если, по возвращении домой, она сама не попросит променять имя Монлюсон на де Шиври. А когда вы станете герцогом д'Авранш… она простит вам, поверьте!

Брискетта, слушавшая внимательно, подошла потихоньку к принцессе Мамиани и, сложив руки, шепнула ей:

– Слышите, принцесса, слышите?

– Но уже нечего терять время на танцы в будущем балете при дворе! – продолжала Олимпия. – Такие дела, когда их начинают, надо вести быстро.

– Я еду сегодня вечером, графиня, – сказал Цезарь.

– И не возвращайтесь назад, пока не достигнете цели, герцог, – вскричала Олимпия с ударением на последнем слове. – Докажите этой гордой графине де Монлюсон, что её дерзкий девиз – per fas et nefas – годится для всякого!

– А для меня особенно.

Делая вид, что ей нужно дать ему еще новые и настоятельные указания, Олимпия проводила его до самой передней, говоря с ним вполголоса.

Как только она вышла из комнаты, Брискетта побежала к принцессе.

– Ах! умоляю вас, спасите ее, спасите его! вскричала она, бросаясь перед ней на колена и обнимая её ноги обеими руками. – По выражению вашего лица, я сейчас заметила, что вы – друг графа де Монтестрюка – я смотрела на вас внимательно и тайный инстинкт толкнул меня к вам – Не отрекайтесь!.. вы изменились в лице, когда узнали, на что годятся эти булавки, и в глазах ваших отразился ужас, когда графиня де Суассон высказала вам свои мысли… Мне говорили, что вы добры, что у вас высокая душа… Дьявол может внушить графине какое-нибудь ужасное дело… От неё всего можно ждать… У меня пробегал холод по костям, когда я слушала, что она говорила… Гуго грозит смертельная опасность… Той, кого он любит, то же грозит страшная беда… Я готова отдать всю кровь свою, чтоб спасти их обоих… но что я могу сделать?… Вы сильны и свободны, неужели же вы ничего для него не сделаете?

– Ах! ты сама не знаешь, чего требуешь!

– Я знаю, что один раз вы уже спасли его от погони. Не краснейте! Какая женщина, у которой есть сердце в груди, не сделала бы того же самого??… Кого мы раз спасли, с тем мы связаны на веки. Посмотрите на эти два лица, вот в той комнате! Сколько желчи у них в глазах! сколько яду на губах!.. Ах! умоляю вас, принцесса, вы можете предупредить обоих! Письмо может не дойти – посланного могут не послушать… Вы же расскажете, что сами слышали. Вы опередите графа де Шиври и вам Гуго будет обязан всем.

– Ну, так и быть! я еду… Чтоб увидеть его, я положу всю преданность, какая только может быть в сердце женщины – Бог совершит остальное!

Брискетта бросилась к рукам принцессы и горячо их целовала. Граф де Шиври ушел, Олимпия вернулась.

– Кажется, теперь я отомщу за себя! – сказала она.

– Разумеется, – прошептала Брискетта и, взглянув на принцессу, прощавшуюся с обер-гофмейстериной, подумала: «А, может быть, и нет!..»

XXVII

В темном лесу

Мы оставили графа де Монтестрюка на пути в Лотарингию, со свитой из Коклико, Кадура и Угренка. Он уже почти подъезжал к Мецу, как вдруг услышал за собой целый поток страшных ругательств и между ними свое имя. Он обернулся на седле. Целое, облако пыли неслось вслед за ним по дороге, и из этого облака показалось красное лицо маркиза де Сент-Эллиса.

– Тысяча чертей? – крикнул маркиз неистовым голосом, – не мог ты разве сказать, что уезжаешь? Ты мне дашь ответ за такое предательство, животное!.. Не смей говорить ни слова… я знаю вперед, что ты скажешь… Да, я не выходил от очаровательной принцессы и когда не был у её ног, то бродил под её окнами, сочиняя в честь неё сонеты… Я никуда не показывался, я это знаю, но разве из этого следует, что обо мне можно было совсем забыть?… Я взбесился не на шутку, когда узнал совершенно случайно, что ты ускользнул из Парижа. Я бросился вслед за тобой, давши клятву распороть тебе живот, если только ты приедешь в армию прежде меня… Вот-таки и догнал! Теперь я тебе прощаю, потому что в Мец ты без меня уже не выедешь. Но зло хоть и прошло, а пить страшно хочется!

– Успокойтесь, маркиз, – возразил Коклико: – в христианской стороне можно всюду выпить… и уже я слышал о мозельском винце, которое вам верно понравится.

Когда маленький отряд вступил в древний город, отразивший все приступы императора Карла V, Мец представлял самое необыкновенное зрелище.

В нем собрался небольшой корпус войск из четырех пехотных полков: Эспаньи, ла Ферте; Граше и Тюренна, из Шемонтского полка и кавалерийской бригады Гассиона в четырнадцать штандартов. Гарнизон крепости встретил эти войска трубными звуками, и принялся угощать их на славу. Все кабаки были битком набиты, повсюду плясали, пели и пировали.

Солдатам давали волю повеселиться перед походом, из которого многие из них могли и не вернуться, и Колиньи, поддерживая только дисциплину, без которой нельзя было пройти через всю Германию, смотрел сквозь пальцы на разные мелкие грешки.

Рядом с начальниками, назначенными начинавшим забирать силу Лувуа, множество дворян присоединились к армии волонтерами и сам король взял на себя труд распределить их по полкам и по ротам. Среди этой блестящей молодежи, для которой война со всеми её опасностями была истинным наслаждением, находились герцоги де Бриссак и де Бетон, де Бильон, де Сюлли, принцы д'Аркур и де Субиз, де Роган, маркизы де Линьи, де Гравиль, де Муши, де Мортмар, де Сенесе, де Вильярио, де Баленкур, де Терм, де Кастельно, де Рошфор, де Рэни и де Канапль, де Вильруа и де Валлен, де Форбен и де Курсель, д'Альбре и де Матинъон, кавалер де Лоррен, кавалер де Сент-Эньян, де Гюитри, де Коссе, граф д'Овернь и много других – весь цвет французского дворянства. Местные дворяне считали своим долгом встретить их с честью и угощать с полнейшим радушием.

Только и речи было, что о балах и охотах вперемежку со смотрами и с ученьями для поддержки в солдатах воинского духа. Проезд каждого нового лица был предлогом для новых пиров. Играли по большой, ели вкусно и пили исправно. Старые городские отели и все окрестные замки растворили свой двери настежь и хозяева принимали волонтеров самым роскошным образом. Все эти молодые лица сияли радостью, которая, казалась тем живей, что возврат на родину был для всех так неверен. Сколько голов должна была скосить турецкая сабля!

Между тем Колиньи, прибывший в Мец еще с конца апреля, употреблял все старания, чтобы поставить свою армию на хорошую ногу и подготовить все к походу. Герцог де ла Фельяд был назначен к нему старшим полковником, с тайным поручением заменить его в случае болезни или раны, но главнокомандующий давал ему полную волю петушиться сколько угодно, а сам занимался всем. Праздники и приготовления продолжались еще в начале мая. Человек незнакомый с положением дел в Европе, видя такое всеобщее веселье в лагере и слыша повсюду громкие песни, мог бы подумать, что все эти солдаты и офицеры собрались здесь единственно для того, чтоб позабавиться пышной каруселью. В этот-то веселый шум попал и Монтестрюк, в одно майское утро, при ярком солнце, игравшем в свежей весенней зелени. Пушки стояли между яблонями в полном цвету, ружья, вытягивались вдоль живых изгородей. Барабан раздавался на берегу ручья, трубы трубили в тени рощи. На лугу солдаты в щегольских мундирах заигрывали с девушками, которые не бежали прочь, как некогда и Галатея; между палатками разъезжали прекрасные дамы с милыми офицерами, любуясь отчетливым устройством лагеря. Штандарты, для которых сам Людовик XIV назначил цвета по эскадронам, развевались рядом с шалашами из зелени, под которыми маркитантки расставляли свои складные столики.

Коклико бегал целый день во все стороны и вечером объявил, что Мец несравненно красивее Парижа.

– Ура войне! – вскричал он в восторге; – не даром я всегда плохо верил философам и книгам: они просто оклеветали ее самым бесстыдным образом. Тут смеются, пляшут, никого не убивают: просто – прелестная штука! выдуманная, должно быть, нарочно мужчинами, чтоб дать случай поселянкам выбрать себе любезных. Только разве и терпят немножко птичные дворы соседей.

Угренок был того же мнения; за лукавое личико его подпаивали по всем выставкам, мимо которых он проходил; в голове у него немного шумело и он весело хохотал.

Сам Кадур был не так важен, как обыкновенно, и изволил тоже улыбаться. В это самое время Гуго сидел запершись с графом де Колиньи, который объявил ему, что он должен ехать немедленно дальше.

– Мне нужно кого-нибудь, – сказал ему главнокомандующий, – чтоб ехал впереди по Германии и обстоятельно извещал меня обо всём, что там делается. Ты молод, храбр, верен, предприимчив; ты предан мне столько же, как и я тебе; тебя я и выбрал для этого поручения. Надо поспешить с отъездом.

– Завтра же, если прикажете.

– Хорошо, завтра. Объяви министрам императора Леопольда, что я сам скоро буду. Не поздней 16-го или 17-го я выеду. Так я написал и графу де Лувуа. У меня нет верных сведений о числе и качествах имперского войска, с которым я должен соединиться. Главнокомандующего я знаю по его славной репутации: никого нет достойней такой чести, как граф Монтекукулли. Но что может сделать генерал, если у него мало солдат, или плохие солдаты? Узнай – надо непременно узнать – какие позиции он занимает, на какие крепости он опирается, на какие вспомогательные войска он рассчитывает; думает ли он наступать, или только обороняться, не грозят ли турки самой Деве и что сделано для защиты её от внезапного нападения? Не верь тому, что тебе станет рассказывать старик Торчиа, любимый министр старого императора: он совсем заснул в самодовольстве и бездействии. Смотри своими глазами.

– Будьте покойны.

– Еще бы лучше узнать все и о турецкой армии. Говорят, она велика, считают ее непобедимою; но не надо забывать, что воображение и страх, особенно страх – часто преувеличивают. Надо однако же сознаться, что она разлилась по Венгрии, как буйный поток, снесла все, забрала города и рассеяла войска, пробовавшие сопротивляться. Командует ею человек ужасный, Ахмет-Кьюперли, из простого носильщика сделавшийся великим визирем. Таким врагом пренебрегать не следует. У него храбрость и упорство истинного военачальника, верный взгляд и энергия. Если только его не остановят, он станет истребителем всего христианского мира. Но как узнать наверное, что делается у него в лагере и из чего составлено его войско, идущее на германскую империю, а потом – после её падения – на Европу? Мастерская штука была бы, если б этого добиться! Я этого от тебя не требую, но узнавай все, что можно. Часто простой случай решает судьбу сражений. А сколько я мог понять из всех полученных сведений, в Австрии хоть и есть полководец, но нет министра, который умел бы распоряжаться всем. Смотри же, не пропускай ничего и когда я сам приеду на место, где должен поддержать честь французского имени, надеюсь найти в тебе и советника, и руководителя. – Колиньи подошел к Гуго, обнял его и продолжал: – Помни, что, отправляясь в подобную экспедицию, нам надо вернуться победителями, или не вернуться вовсе… Мы будем действовать храбро… Спасем честь, а в остальном положимся на Провидение!

На следующий день Гуго убедился, что если и похвально полагаться в остальном на Провидение, то и случай не мешает тоже принимать иногда в расчёт.

В ту минуту, как он выходил из дома главнокомандующего, где не очень торопились заготовлением доверительных писем, которые должны были облегчить ему даваемое поручение, к нему подошел на площади человек и сразу обнял его, так что он с трудом отделался от этих объятий. Незнакомец улыбнулся и, не выпуская его рук, сказал:

– Я вижу, что это значит… Вы меня не узнаете! Так давно мы с вами не виделись, и вы были тогда еще так молоды! Но я, я не забыл вас; у меня сердце благодарное! Я был бы чудовищем неблагодарности, если б забыл оказанное мне вами гостеприимство и славный ужин в Тестере!

– В Тестере? – спросил Гуго.

– Да! в этом уютном замке, который пользовался такой славой во всем Арманьяке и где вы так хорошо пользовались уроками старика Агриппы. Ах! что за человек! и умный, и храбрый!.. Еще и теперь помню залу, увешанную оружием, куда он зазывал всех прохожих военных!.. и низкую комнату, где так вкусно ужинали после фехтования!

Не было сомненья, незнакомец бывал в Тестере. Перед Гуго стоял высокий статный солдат, очевидно не потерявший с летами своей силы. Загорелое лицо его носило следы долгих походов, щеки и лоб были покрыты морщинами, борода и усы поседели, на висках оставалось мало волос, но глаза блестели, как у сокола, а крепкие члены сохраняли еще гибкость далеких дней молодости. Коклико так и впился в него глазами.

– Чёрт возьми! – продолжал неизвестный, обнимая снова Гуго, – вы и тогда уже порядочно владели шпагою! Старые рубаки, воевавшие с Врангелем и с Тилли, исходившие много земель в своих походах, встречали в вас достойного противника! Если вы сдержали все, что обещало ваше отроческое искусство, то я от души жалею всякого, кто с вами поссорится!.. Какой верный взгляд! какой отпор!.. Точно молния!.. Расскажите же мне, пожалуйста, что поделывает Агриппа?

– Увы! он очень стар и готовится отдать душу Богу! Но я надеюсь, что он не закроет глаза прежде, чем мне удастся обнять его еще хоть раз.

Незнакомец, казалось, был сильно тронут; он снял шляпу и сказал взволнованным голосом:

– Вот этого-то счастья мне и не достанется испытать… а между тем Сам Бог видит, как сильно я этого желал бы! Он не скупился на добрые советы и на хорошие примеры, этот славный, почтенный Агриппа, и душа его, молитвами святых угодников, пойдет прямо в рай.

Он утер слезы и, погладив усы, продолжал:

– Теперь вот на мне кожаный колет, потертый латами, и желтые бархатные штаны, потертые седлом, а когда-то я командовал кавалерийским эскадроном у знаменитого Бернгарда Веймарского… Я только что вылечился от страшной раны на водах Обонн, когда судьба привела меня случайно в Тестеру. Как славно я заснул после сытного ужина! И какого вина поднес мне г. Агриппа, когда я уезжал дальше!.. Любому монаху не стыдно было бы выпить такого вина, а предки мои никогда такого и не пивали! Боевого коня моего вволю накормили овсом. Да! проживи хоть сто лет дон-Манрико и Кампурго и Пенафьель де Сан-Лукар, ваш покорнейший слуга, никогда он не забудет этого блаженного дня, когда он спал под вашей крышей и сидел за вашим столом!

Говоря это, дон-Манрико согнул свою длинную спину до самой земли.

– А все таки однако ж очень странно, – сказал Гуго, кланяясь ему тоже, – что вы так с первого взгляда меня тотчас и узнали! Неужели я так мало изменился?

– Напротив… изменились необычайно! Но и тогда у вас был какой-то особенный вид, посадка головы, походка, ловкость в движеньях, что то такое, одним словом, что, увидев вас среди тысячи людей, где бы то ни было, на пиру или в схватке, я бы тотчас сказал: это он, это граф де Шаржполь!

– Так вы знали и мое имя? Его однако же никогда не произносили в Тестере!

– Да, – возразил с живостью испанец; – но я был так тронут вашим ласковым приемом, что в тот же день навел справки, чтоб узнать, кому именно я им обязан, и один кавалер, знавший когда-то вашего храброго отца, графа Гедеона, в его замке Монтестрюк, выдал мне тайну вашего происхождения. Меня это и не удивило во все: любой сын принца мог бы позавидовать вашей осанке.

Проговорив эту речь, дон-Манрико пошел рядом с Гуго и продолжал:

– Я не хочу мешать вам… позвольте мне только немножко пройтись с вами. Я просто молодею, когда вас вижу и слушаю! Ах! славное было тогда время! Вы тоже участвуете, должно быть, в венгерском походе, судя по вашему мундиру?

– Да, вы не ошиблись… Можно ли желать лучшего случая для начала своей службы, как сразиться с врагами христианского мира?

– Я узнаю сына благородных графов де Шаржполей! И у меня тоже, при первом известии об этой священной войне, закипела старая кровь! Я снова облекся в старые доспехи! Большой честью для меня будет сделать поход с вами и быть свидетелем ваших первых подвигов. Если только есть хоть сотня дворян вашего закала в армии его величества короля французского, то я готов поклясться, что туркам пришел конец… Я же сам – испанец и добрый католик, живу теперь одной надеждой, в мои лета, – умереть за такое славное дело…

– Да сколько же вам лет? Вы еще так свежи!

– Это только от радости, что вас встретил, я кажусь моложе… мне семьдесят лет.

– Чёрт побери! – заметил Коклико.

– Потому-то именно, – продолжал дон-Манрико, – я и позволяю себе говорить с вами, как старый дядя с племянником… У меня водятся деньги… Если вам встретится нужда, не церемоньтесь со мной… мой кошелек к вашим услугам. Я буду счастливейшим из людей, если вы доставите мне случай доказать вам мою благодарность.

Монтестрюк отказался, к большому сожалению испанца; разговор перешел на военное дело и дон-Манрико выказал в нем много опытности. Он расстался с Гуго только у дверей его квартиры и опять обнял его так искренно, что доверчивый гасконец был глубоко тронут.

– Честный человек и опытный человек! – сказал он. – Как благодарен за простую постель и за простой обед!

– Слишком уже благодарен, граф… Что-то мне подозрительно!

– Так, значит, неблагодарность показалась бы тебе надежней?

– Она была бы, по крайней мере, в порядке вещей и ни мало бы меня не удивила.

Гуго только пожал плечами при этой выходке Коклико, ставшего вдруг мизантропом.

– Так ты станешь подозревать кавалера, отдающего свой кошелек в мое распоряжение? – спросил он.

– Именно, граф: это так редко встречается в настоящее время!

– В каких горячих выражениях он говорил об оказанном ему когда-то приеме в Тестере, и разве тебя не удивляет, что, через столько лет, он еще не забыл моего лица?

– Слишком хорошая память, граф, слишком хорошая память, – проворчал упрямый философ.

– Что ж, ты считаешь это недостатком, а не достоинством, что ли?

– Разумеется, нет; но я прибавлю только, что такая память слишком щедра на комплименты.

– Ты не можешь, по крайней мере, не сознаться, что дон-Манрико хорошо знает наш старый замок, где мы с тобой прожили столько счастливых дней.

– О! что до этого, то правда! Весь вопрос только в том к лучшему ли для нас это, или к худшему?

– Сам святой Фома, патрон неверующих, показался бы очень простодушным в сравнении с тобой, Коклико!

– Граф! поверьте мне, вы всегда успеете сказать: я сдаюсь! но иногда поздно бывает сказать: если б я знал!

Если бы Коклико, вместо того, чтоб пойти на конюшню взглянуть, всё ли есть у Овсяной-Соломинки и у трех его товарищей пошёл вслед за испанцем, то его недоверчивость пустила бы еще более глубокие корни.

Побродив несколько минут вокруг дома, где остановился Монтестрюк, как будто всё там высматривая, человек, назвавший себя доном Манрико, вошел в низкую дверь. и, заметив слугу, зевавшего в уголке, принялся расспрашивать его, кто здесь есть с графом де Шаржполем.

– С графом де Шаржполем? – переспросил слуга, подняв руку с глупым видом, и стал чесать себе лоб.

Дон-Манрико, вынул из кармана немного денег и опустил их в поднятую и раскрытую руку слуги; язык плута вдруг развязался каким-то чудом.

– Граф де Шаржполь приехал вчера ночью с тремя людьми, двое больших и один маленький, вроде пажа; все вооружены с головы до ног, и с ними еще приехал кавалер, который тоже, кажется, шутить не любит. Этого зовут маркиз де Сент-Эллис.

– Четверо, а я один!.. Гром и молния! – проворчал испанец.

Вырвавшееся у дон-Манрико восклицание поразило бы Коклико; но и сам Монтестрюк тоже сильно бы удивился, если б, после этого короткого разговора испанца со слугою гостиницы, он встретил своего собеседника, идущего смелым шагом по улицам Меца.

Дон-Манрико шел в это время к ближайшим от лагеря городским воротам; он уже не притворялся смирным и безобидным человеком и ступал твердой ногой. Большой рост, гибкий стан, широкие плечи, рука на тяжелом эфесе шпаги, надменный вид – тотчас же напомнили бы Гуго недавнее приключение и, взглянув на этого сильного рубаку, не скрывавшегося более, он бы наверное вскричал, не задумавшись: Бриктайль!

Это он и был в самом деле. Капитан Бриктайль, позднее капитан д'Арпальер, опять переменил кличку, но как только миновала надобность корчить лицо сообразно речам и личности, за которую он теперь выдавал себя, он сам невольно изменял себе. Ястребиные глаза его зорко следили за всем вокруг; по временам он вмешивался в толпу бродивших повсюду солдат, то оравших песни во все горло, то нырявших в двери кабаков. Его можно было принять за сержанта-вербовщика.

Подойдя к парижским воротам, он заметил среди запрудившей их разношерстной толпы какого-то лакея с честной физиономией, справлявшегося у военных о квартире офицера, к которому у него было, говорил он, весьма нужное и весьма важное письмо. По запыленному его платью было видно, что он приехал издалека. Дону Манрико показалось, что лакей, говоривший плохо по-французски, с сильным итальянским акцентом, произнес имя графа де Монтестрюка. Он смело подошел.

– Не правда ли, мой друг? – сказал он лакею на чистейшем языке Рима и Флоренции, – вы ищете сира Гуго де Монтестрюка, графа де Шаржполя?

Услышав родной язык из уст итальянца, посланный улыбнулся с восхищением и сам заговорил по-итальянски очень бегло:

– Ах! господин иностранец, как бы я вам был благодарен, если б вы указали мне, где я могу найти графа де Монтестрюка! Его именно я ищу, и вот уже добрых два часа расспрашиваю у всех встречных, а они или отсылают меня то направо, то налево, или просто смеются надо мной. Меня зовут Паскалино и я служу у принцессы Мамиани, которая привезла меня с собой из Италии и удостаивает своего доверия.

При имени принцессы Мамиани, молния сверкнула в глазах дон-Манрико и он продолжал вкрадчивым голосом:

– Само Провидение навело меня на вас, друг Паскалино. Я многим обязан принцессе Мамиани; я тоже итальянец, как и вы….. На ваше счастье я очень хорошо знаком с графом Гуго де Монтестрюком, к которому у вас есть, кажется, очень важное письмо?

– О! такое письмо, что принцесса приказала доставить ему как можно скорей, и что он, наверное, поедет дальше другой дорогой.

– А!

– Мне велено отдать это письмо ему самому в руки… Оно тут при мне и если б кто захотел отнять его у меня, то добыл бы разве вместе с моей жизнью…

– Вот слово, за которое я вас очень уважаю… Нас много, таких честных людей, в Италии. Пойдемте со мной и я отведу вас прямо к графу де Монтестрюку, а с Бортоломео Малатестой вам нечего бояться.

Сказав это, испанец дон-Манрико и Кампурго и Пенафьель де Сан-Лукарль, внезапно превратившийся в итальянца Бартоломео Малатесту, прошел под длинным сводом Парижских ворот и вступил на поле.

– Так граф де Монтестрюк живет не в городе? – спросил Паскалино, идя за ним следом.

– Кто вам сказал это, тот просто обманул вас: граф де Монтестрюк поселился у одного здешнего приятеля, живущего за городом и довольно далеко; но я знаю проселочную дорожку и скоро приведу вас прямо к нему.

Скоро оба пешехода пошли полями по дорожке, которая вела к большому лесу, мало-помалу удаляясь от всякого жилища. С своим добрым, смирным лицом и спокойными светло-голубыми глазами, Паскалино, рядом с крепким и сухим кастильянцем, похожим на коршуна, сильно напоминал барана, провожаемого собакой, готовой укусить его при малейшей попытке к непослушанию.

Лес, к которому они шли, покрывал подошву и скат холма. Дойдя до этого холма, дорожка делалась все уже и уже и углублялась в самую чащу деревьев.

– А скоро мы дойдем? – спросил Паскалино.

– Скоро, – отвечал новый Бартоломео.

– Если б я знал, что граф де Монтестрюк живет так далеко от города, я бы лучше поехал верхом на той лошади, на которой приехал в Мец.

– Лошадь, должно быть, сильно устала, а дорога за лесом так заросла кустарником, что ей трудно бы было оттуда и выбраться… Значить, и жалеть нечего.

Дорожка в самом деле привела их в такую трущобу, где не было и следа ноги человеческой. Кустарники совершенно скрывали корни деревьев; но малейший шум не доходил сюда. Оба товарища шли молча. Дон-Манрико покручивал острые кончики своих длинных усов и искоса поглядывал на соседа.

Вдруг он остановился и, оглянувшись на пустынную окрестность, сказал:

– Мы дошли до места: дом, где живет мой друг, граф де Шаржполь, вот там за этими большими деревьями. Отдайте мне письмо… и подождите меня здесь.

– Подождать вас здесь, мне?

– Да, можете посидеть или полежать на этой мягкой травке… Мне довольно часу времени, и вы успеете отдохнуть… а это вам будет не лишнее.

Паскалино покачал головой.

– Я, кажется, вам говорил, что обещал не выпускать письма, из рук… иначе, как передав самому графу де Монтестрюку.

– Не все ли это равно? ведь я его лучший, старинный друг.

– Я не сомневаюсь, но я не могу изменить данному слову; поклялся – должен и сдержать клятву.

Дон-Манрико надеялся в два слова сладить с добряком Паскалино; он нахмурил брови.

– Ваше упрямство не отдавать мне письма дает мне повод думать, что вы мне не верите. Это обидно мне!

– Никогда и в голове у меня не было вас обижать.

– Докажите же это и отдайте мне письмо.

Паскалино опять покачал головой.

– Да ведь она мне его доверила, как же я могу выпустить его из рук?

– Если так, то вините сами себя, а я требую от вас удовлетворения за обиду.

– Какую же обиду я вам делаю, когда исполняю только свой долг?

Но дон-Манрико уже выхватил шпагу.

– Становитесь! – крикнул он, подставляя острие итальянцу.

– Я начинаю думать, что вы завели меня нарочно в западню! – сказал Паскалино, тоже обнажая шпагу.

– Вот за это слово ты заплатишь мне своею кровью…

И он напал неистово; Паскалино отступил.

– О! можешь отступать, сколько хочешь! – крикнул ему дон-Манрико. – Если сзади тебя не растворятся двери ада, ты не уйдешь от меня.

Удар посыпался за ударом без перерыва. Хотя и храбрый и решительный под спокойной своей наружностью, Паскалино не мог однако же бороться с таким противником. Первый удар попал ему в горло и он зашатался, второй прямо в грудь и он упал. Он вырвал скорченными пальцами два пучка травы, вздрогнул в последний раз и вытянулся, Испанец уже запустил жадную руку к нему в карман и шарил на теплой еще груди бедного малого. Он вынул бумагу, свернутую вчетверо и обвязанную шелковинкой.

– Да, да, герб принцессы! – сказал он, взглянув на красную восковую печать.

Не долго думая, он разорвал шелковинку и открыл письмо. В было всего несколько слов:

«Большая опасность грозит той, кого вы любите… поспешите, не теряя ни минуты… дело идет, может быть, об её свободе и о вашем счастье… одна поспешность может спасти вас от вечной разлуки… Посланный – человек верный; он вам расскажет подробно, а мне больше писать некогда. Поезжайте за ним… Буду ждать вас в Зальцбурге. Полагайтесь на меня всегда и во всем.

Леонора М.»

Если бы кто-нибудь, спрятавшись в кустах, был свидетелем этой сцены, ему показалось бы, что веки Паскалино, протянувшегося во весь рот на траве, приподнимаются до половины в ту минуту, когда противник на него не смотрит. Лишь только испанец повернется в его сторону, веки покойника вдруг опять закроются и потом снова откроются, как только он от него отвернется, и погасший взгляд снова оживится на мгновение.

Между тем дон-Манрико перебирал пальцами письмо принцессы Мамиани. Раз оно ему досталось в руки, надо было попробовать извлечь из него всю пользу… Но как именно выгодней им воспользоваться? Глаза его переходили от письма на тело Паскалино. Вид мертвеца ни мало не мешал его размышлениям, однако ж он отошел в сторону и стал ходить, чтобы освежить немного свои мысли. Нежное чувство принцессы к графу де Монтестрюку, явное и очевидное, окончательно взбесило его против Гуго. Он жаждал страшной мести, и она должна быть именно страшною соразмерно обиде, нанесенной его гордости. Мало было того, что гасконец уже два раза победил его; нужно было еще, чтобы та, кого он сам обожал, победила победителя!

– А! – сказал он себе, – я не умру спокойно, пока не вырву сердце у него из груди!

XXVIII

Рыбак рыбака видит издалека

Лишь только высокая фигура убийцы исчезла в лесной чаще, Паскалино, лежавший все время неподвижно, пошевелился и, поднявшись медленно на локоть, долго смотрел беспокойным взором в ту сторону, пока шум шагов его совсем не пропал вдали. Тогда, собрав последние остатки сил, раненый пополз к светлевшей сквозь сплошные деревья поляне.

Он подвигался медленно, оставляя за собой полосу крови, останавливался, переводил дух и пополз дальше, подстрекаемый сильным желанием жить и твердой волей выполнить данное поручение.

– Ах! – говорил он себе, – когда бы Господь милосердый даровал мне еще хоть несколько часов!..

Между тем овладевший письмом победитель бедного Паскалино шел большими шагами назад по той же самой дороге, по которой пришел в чащу леса. Много планов составлялось у него в голове. Ему предстояло бороться не с одним Монтестрюком, а еще с его телохранителями, Коклико и Кадуром, преданность и храбрость которых он знал очень хорошо; да кроме них, был еще и маркиз де Сент-Эллис. Было о чем хорошенько подумать.

Он уже испытал на себе страшную силу врага; на груди его оставался навеки знак от нанесенной им раны, и нечего было думать нападать на Гуго прямо, среди белого дня. Умереть он был сам готов, но только тогда, когда увидит мертвого Гуго у ног своих. После дуэли на улице Сент-Оноре, нападать лицом к лицу было плохим средством достигнуть своей цели! На ходу капитан д'Арпальер – нам не зачем теперь скрывать его ни под испанской кличкой дона-Манрико, ни под итальянской Бартоломео Малатесты – вспомнил кстати из римской истории о битве Горация с тремя Куриациями. Благоразумие требовало, прежде чем нападать на своих трех Куриациев, разлучить их, тем более, что ни один из них не получил еще ран, облегчивших победу Горация: тогда гораздо легче будет перебить их по одиночке.

За одной мыслью часто приходит другая. В походе рядом с Монтестрюком идет маркиз де-Сент-Эллис; нельзя ли как-нибудь отвлечь маркиза от его друга? Благодаря попавшему в его руки письму, у него теперь есть превосходное для этого средство. В самом деле, он знал, частью из собранных между прислугой принцессы сведений, после встречи с ней в садах отеля Авранш, а частью из доставленных ему графом де Шиври и кавалером де Лудеаком, что маркиз преследует ее неутомимо своей страстной любовью и своими пламенными вздохами. Открытие связи между принцессой и Монтестрюком могло, значит, повести к неожиданному столкновению между обоими обожателями и восстановить против Гуго нового врага, который много значил.

Решивши это, капитан не стал терять времени на долгое обсуждение. Он еще прибавил шагу, вышел из лесу и, войдя в Мец, скоро нашел квартиру маркиза.

Он явился смело к нему и сказал без всяких предисловий:

– Маркиз, какого вы были бы мнения о человеке которого вы всегда осыпали доказательствами дружбы и который, несмотря на это, обманывал вас с тою особой, которую вы любите больше всего на свете, с принцессой Мамиани?

Маркиз так и вскочил с места.

– Кто это? – воскликнул он.

– А вот прочтите… Тут названо имя друга, а принцесса сама подписалась. После вы мне скажете, ошибся ли я.

Имена Гуго де Монтестрюка и Леоноры бросились разом в глаза маркизу. Он изменился в лице, принявшем то самое выражение, какое оно имело в ту минуту, когда на него напали и раздели его в замке Сен-Сави. Мрачным взором он пожирал строки, написанные рукой принцессы.

– Гуго! Гуго! – проговорил он глухим голосом, – и она, Леонора!..

Капитан указал пальцем на печать.

– Рука её, а вот и печать.

– О! я отмщу за себя! – продолжал маркиз со свирепым рычаньем. – А я его слушал еще, когда он мне толковал о своей любви к графине де Монлюсон!.. Как же он обманывал меня, предатель!..

Ослепленный гневом, он даже и не подумал спросить у незнакомца, каким путем он добыл это письмо, а капитан д'Арпальер, понятно, сам не приступал к объяснениям.

– Я не смею давать советов вашей милости, – продолжал капитан, – но если б я был на вашем месте, я знаю, что бы я сделал.

– Вы схватили бы шпагу, пошли бы прямо вызвать мерзавца, обманувшего ваше доверие, и отмыли бы обиду в крови его!.. Чёрт возьми! история будет недолгая!

– Совсем нет! я поступил бы вовсе не так.

Маркиз уже застегивал пояс и посмотрел на капитана с удивлением.

– Хороша штука будет, как он вас убьет, а ведь это легко может случиться! Что же это будет за мщение, позвольте спросить? Вот я, как итальянец, смотрю совершенно иначе на такие дела… Я мечу туда, где удар будет самый чувствительный… я мечу прямо в сердце.

– А! – произнес маркиз.

– Принцесса ждет графа де Монтестрюка в Зальцбурге. Я бы обогнал его и поехал бы прямо в Зальцбург. Там я бы свел счеты сперва с ней, а потом и с ним, если б он явился мешать мне!

– Чёрт возьми! да вы, в самом деле, правы.

– Но для этого нельзя терять ни минуты и вы не должны здесь больше видеться с врагом. Надо ехать тотчас же. Когда есть лошадь, шпага, и деньги – все пути открыты, а питаться дорогой можно и одной ненавистью.

– Я уеду сегодня же вечером.

– Зачем же вечером? отчего не сейчас же? Бывают такие случаи, что один потерянный час портит окончательно все дело.

– Правда! Я уеду сейчас же.

– Когда так, не оглядывайтесь только назад, маркиз!

Выйдя через несколько минут на улицу, капитан был очень доволен собой, день его не пропал даром: убит мешавший человек, открыта важная тайна и опасный враг стал союзником. Для начала это было, право, недурно!

Он был уже в нескольких шагах от своей гостиницы, как вдруг заметил у дверей человека с лисьей физиономией, который разговаривал со слугой и выказывал величайшее нетерпение. По платью его, покрытому грязью и пылью, видно было, что он прибыл издалека и вовсе не жалел себя дорогой.

– Значит, – говорил этот человек, топнув ногой, – вы ничего не знаете о той личности, которую я ищу? Высокий, худой, с загорелым лицом, старый рейтар, сильный как вол, а на голове курчавые волосы, как у негра?

– У нас здесь только один проезжающий, похожий на ваше описание дон-Манрико и Кампурго…

– Э! вовсе не об испанце тут речь, corpo di Bacco!

– А! еще один соотечественник! – сказал капитан; – сегодня, видно, уже такой урожай на итальянцев.

Он вежливо подошел и, поклонившись кавалеру с лисьей физиономией, сказал ему:

– Вы иностранец здесь в городе, а я походил-таки по улицам и знаю кое-кого…. если я могу быть вам полезен, очень рад буду служить вам…

– Вот битых четыре часа я таскаюсь от одной двери к другой, отыскивая одного капитана, и никак не могу попасть на него – Уже не живет ли он, прости Господи, в какой-нибудь лисьей норе?…

– А как его зовут?

– Капитан д'Арпальер…

– Ну, вам особенное счастье, кавалер. Капитан д-Арпальер – мой друг…. не угодно ли вам пойти со мной? Я вас провожу прямо к нему.

– Ступайте же вперед! – отвечал незнакомец.

Тот, кто в один и тот же день назывался сначала дон-Манрико и Кампурго, а потом Бартоломео Малатеста, завернул за угол гостиницы, вошел в пустынный переулок близ крепостного вала и, забравшись в пустую беседку при кабаке, объявил:

– Капитан д'Арпальер – это я сам. Если у вас есть с ним какие-нибудь счеты, вот мирный уголок, где можно объясниться, как угодно. У вас шпага, у меня тоже; только – пожалуйста, поскорей.

– Я-то? чтоб я стал драться с дворянином, которого от всей души уважаю и которому хочу оказать услугу? нет! ни за что!

– Когда так и если, как я предполагаю, вы приехали от графа де Шиври или от его друга, кавалера де Лудеака, то говорите скорей.

– Вот это мирит меня со всякими случайностями! – вскричал неизвестный. – Встретить вас почти сразу в таком муравейнике солдат и офицеров – да ведь это небывалое счастье! Хоть я и не служу у графа де Шиври, но знайте, что меня передала в его распоряжение та особа, у которой я служил в Париже, – графиня де Суассон.

– Хорошо! так у вас значит, есть поручение ко мне, присланному сюда самим графом де Шиври?

– И, без сомненья, вы уже догадались, с какой целью. Вы уже видели графа де Монтестрюка?

– Я скоро совсем подружусь с ним и мы поедем вместе в Вену.

– Вы и приедете туда, я уверен, только переменивши путь и расставшись с вашим Монтестрюком.

– А! и это граф де Шиври так приказал?

– Он сам… А вот и доказательство…

При этих словах, посланный графа де Шиври вынул из потаенного кармана в подкладке своего колета небольшую бумажку, запечатанную гербовым перстнем графа, и показал ее капитану.

– Мне очень жаль однако, – сказал последний, – отказаться от этой поездки – она должна была совершиться при таких обстоятельствах, которыми я легко мог воспользоваться для известных планов…

– Успокойтесь… Если дело идет, как я догадываюсь, о том, чтоб сделать зло графу де Монтестрюку, вы найдете к этому случай и в Зальцбурге не меньше, если даже не больше, чем в Вене…

Вот уже в другой раз сегодня встречалось капитану имя Зальцбурга – в первый раз он прочел его в письме принцессы Мамиани; оно возбудило в нем любопытство и ему представлялось в нем что-то особенно хорошее.

На развернутой им бумажке было написано следующее:

«Доверьтесь во всем Эммануэлю Карпилло, который получил от меня подробные наставления, и слушайтесь его. Как только дело будет сделано, он поможет вам во всем, что вы сами предпримете.

Цезарь, граф де Шиври».

– Ну, храбрый Карпилло! я слушаю, – сказал капитан, – итак, мы едем в Зальцбург?

– Не останавливаясь, не сходя с коня. После вашего отъезда случилось много нового. По какой-то неизвестной причине – сильные мира не всегда все говорят, в особенности дамы – обер-гофмейстерина её величества королевы вдруг сошлась в мыслях с графом де Шиври, и мне кажется, что она питает к графу де Монтестрюку, по крайней мере, такую же сильную ненависть, как и сам граф Цезарь.

– Если их ненависть такая же, как моя, то ничто не в силах ее не только совсем потушить, но даже и ослабить.

– Вот теперь нас с вами и посылают в Зальцбург, где мы должны встретить графиню де Монлюсон, которая едет в Венгрию…

– А! и графиня де Монлюсон тоже туда едет?

– Да, просто дурачество, какого бывало уже столько примеров при дворе… Во время Фронды их встречалось немало… Ну, вот нам и надо расставлять сети вокруг графини де Монлюсон… За этой самой дичью вам и предстоит охота…

– Гм! за женщиной!..

– Уже не затрудняет ли это вас, капитан? То, что дошло до меня об одном приключении, в котором вы должны были недавно играть главную роль, давало мне лучшее понятие о вашем характере…

– Я давно перестал затрудняться, друг Карпилло, но когда вы напали на след кабана, а приходится гнаться за ланью… вы сами понимаете…

– Прекрасно… понимаю… во прелесть обещанной награды не позволяет мне останавливаться на таких тонкостях… Притом же, лань еще и не взята… Граф де Шиври ждет нас в Зальцбурге, где графиня де Монлюсон остановится, как полагают, отдохнуть немного… Там мы, смотря по обстоятельствам, устроим такую штуку, чтобы наследница герцогства д'Авранш попала прямо в объятия к графу де Шиври… Ну, а если правда, как уверяют, что граф де Монтестрюк обожает графиню де Монлюсон, то мне кажется, что тут можно будет отомстить так славно, что самая сильная ненависть останется довольной.

– По рукам, Карпилло! – вскричал капитан в восхищении, нечего лучше и желать нельзя, как продолжения того дела, которое тогда один слепой случай помешал мне довести до конца… но есть вещи, о которых ты не знаешь еще, Карпилло… и другая еще женщина будет в Зальцбурге…

– Другая женщина, говорите вы?

– Да, принцесса Мамиани, а с ней господин, которого я пустил за ней в погоню, маркиз де Сент-Эллис; она – союзница графини де Монлюсон; а он друг и враг графа де Монтестрюка…

– Вы говорите такими загадками, капитан…

– Полно! Удары шпаг разъяснят все загадки, а пока эта ожидаемая и неожиданная смесь людей, которые ищут друг друга, бегут один от другого, встречаются один с другим, ненавидят и любят друг друга – наделает в добром городе Зальцбурге такой путаницы, что люди нашего сорта будут уже очень неловки, если не извлекут из всего этого для себя пользы.

И в порыве свирепой радости он поднял кулак и крикнул:

– Пускай же этот проклятый Монтестрюк едет теперь в Вену!.. Чёрт с ним! В Зальцбурге его ждет такая рана, от которой обольется кровью его сердце!..

И он дико захохотал.

– Я уж и не знаю, право, в кого он влюблен, этот волокита? прибавил он. Тут сам чёрт ногу сломает!.. В принцессу? или в герцогиню? Но я так устрою, чтобы двойной удар поразил его и в той, и в этой.

И, обнажив до половины свою шпагу, он с силой толкнул ее назад в ножны и сказал:

– Ну, после увидим.

Пока капитан д'Арапльер собирается ехать в Тироль вместе с Карпилло, мы вернемся на опушку того леса, откуда силился выбраться раненый Паскалино, напрягая последние остатки своих сил. Когда он выбрался, невдалеке проходил человек. Итальянец позвал его; человек прибежал.

– Сведите меня в Мец, через час мы можем туда добраться, и я дам вам десять экю за труды… но у меня почти нет больше силы тащиться… надо достать телегу или какую-нибудь вьючную скотину; я с вашей помощью как-нибудь взберусь на нее…

Обещанная награда соблазнила прохожего.

– Подождите здесь, – отвечал он раненому; – я берусь доставить вас в город.

Он скоро в самом деле вернулся с клячей, запряженной в тележку, и, положив Паскалино на солому, взял клячу под-уздцы и повел к городу.

Паскалино получил от своего проводника кое-какие тряпки, которыми обвязал, как умел, свои раны, чтоб остановить хоть немного кровь, и потом принялся, с освеженной немного головой, составлять себе план действий. Можно было подумать, что грозящая смерть совсем рассеяла его врожденное простодушие и придала ему и живости, и твердости. Он решил ехать прямо к графу де Колиньи, не теряя времени на розыски графа де Монтестрюка. У него в карманах было довольно денег, чтоб расплатиться с проводником; но он боялся показать ему свое золото и серебро, чтоб не навлечь на себя еще беды: приключение с Бартоломео сделало его недоверчивым и теперь он клялся себе, что не его уже вина будет, если его совсем доконают.

Считая каждую минуту и умоляя проводника подгонять клячу, которая, к счастью, могла идти гораздо скорей, чем можно было ожидать, судя по её жалкому виду, Паскалино добрался без всяких приключений до отеля главнокомандующего и, объявив, что у него есть письмо к графу де Монтестрюку, которого все там знали, был впущен без всякого затруднения в дом.

При виде хрипящего человека, который едва слышным голосом произносил имя графа де Монтестрюка, как призывает умирающий имя своего святого, Угренок, всюду вертевшийся во всякое время, бросился со всех ног к своему графу.

– Там человек совсем умирает! поскорей как можно к нему, граф! – крикнул Угренок.

Гуго поспешил к умирающему.

– Узнаете вы меня, граф? – сказал ему честный слуга: – это я имел честь нести с вашей милостью, когда вы переоделись в ливрею, портшез принцессы Мамиани, помните, в тот день?…

– Совершенно так! – перебил Коклико. – Граф, быть может, думал когда о другом, но я видел прекрасно, что было у меня перед глазами… Поэтому, любезный, пропускай подробности… и ступай прямо к цели…

В нескольких словах несчастный Паскалино рассказал Гуго обо всём, что с ним случилось. Когда дошло дело до дуэли его с человеком, которого он встретил у ворот Меца, Коклико вскрикнул:

– Высокий, худой, с сединой, на голове шляпа с красным пером?

– И в бархатном колете, а сверху него – кираса из буйволовой кожи…

– Это мой испанец, дон-Манрико!

– А моего звали Бартоломео Малатеста и он уверял, что он итальянец…

– Два имени у одного и того же бездельника!.. И это он то так славно тебя отделал, мой бедный друг?

Паскалино кивнул головой и рассказал, как у него отняли письмо принцессы, когда он упал.

– Но разбойник не знал, что принцесса передала мне еще и на словах содержание этого письма, продолжал он… Я уверен, что если б он заметил во мне малейший признак жизни, он бы распорол мне живот… Никогда не забуду его злодейской рожи, когда он читал это письмо принцессы…

Потом Паскалино провел рукой по лбу, стараясь получше все припомнить, и продолжал:

– Да, принцесса умоляет вас ехать как можно скорей в Зальцбург, на дороге в Вену… Графиня де Монлюсон, у которой я видел вашу милость в Мельере, тоже уехала с намерением добраться до Венгрии, как полагают, а граф де Шиври поехал по той же самой дороге… Ей грозит большая опасность… принцесса надеется, что вы спасёте ее.

Гуго обменялся взглядом с Коклико.

– А данное вам поручение? – сказал последний.

– А мое Золотое Руно? граф де Колиньи всё узнает и сам решит, что мне делать.

Паскалино потянул Монтестрюка за рукав и сказал ему:

– Если я не выздоровею, позаботьтесь, ради Бога, о Хлое….У меня сердце разрывается, когда вспомню об ожидающем её горе… Честная девочка любила только меня одного с прошлого года и мы хотели обвенчаться нынешним летом!..

– Гм! – произнес Коклико… – любовника еще можно найти, но мужа!.. Ну, мы однако поищем…. А пока спи себе и не тревожься ни о чём…

Паскалино улыбнулся и закрыл глаза, как будто ему в самом деле хотелось поспать подольше.

– С тобой вместе мы носили ремень, – сказал Коклико, вздохнув; – когда-нибудь и мне будет, может быть, такая же участь, как тебе теперь!

Монтестрюк поспешил к графу де Колиньи и рассказал ему всё, что узнал.

– Очень некстати всё это, – сказал граф, – но честь налагает на вас обязанность скакать куда нужней. Если всё обойдется, как я надеюсь, – у вас всё-таки будет довольно времени, чтобы приехать раньше меня в Вену и в Венгрию и собрать все нужные сведения к моему приезду… А если нет, то посвятите себя совсем графине де Монлюсон и кроме неё, ни о чем не думайте. Дела короля не пропадут оттого, что в его армии будет одним храбрым офицером меньше, а честь и спокойствие графини де Монлюсон могут подвергнуться большой опасности, если вы не поспешите к ней на помощь.

– А я клянусь вам, – вскричал Гуго, – что ворочусь к вам тотчас же, как свезу в безопасное место графиню де Монлюсон, которая будет со временем графиней де Шаржполь, если Господу Богу угодно.

Колиньи дал ему открытый лист, в котором просил все власти городов и областей, зависящих от Германской империи, оказывать помощь и содействие графу де Монтестрюку, отправленному по делам службы его величества короля французского, и, обняв его еще раз, сказал:

– Ну, теперь ступай скорей с Богом, увидимся у турок!

Вечером того же самого дня, в который встретился Монтестрюк с доном-Манрико, Паскалино был ранен на дуэли с Бартоломео Малатестой, а маркиз де Сент-Эллис пришел в ярость от предательского рассказа, в котором ложь так искусно перемешана была с правдой, капитан д'Арпальер и Карпилло с одной стороны, Гуго, Коклико, Кадур и Угренок с другой, а маркиз с исправно вооруженным лакеем с третьей, выехали из Меца в разные часы и все направились к Зальцбургу, каждый по такой дороге, которая казалась ему короче и верней, между тем как граф де Шиври и кавалер де Лудеак тоже гнались по следам графини де Монлюсон, за которой ехала и принцесса Мамиани. Вот сколько живых стрел летело к одной и той же цели!

XXIX

Зальцбург

Трудно представить себе тот ужас, который внушало тогда нашествие турок целой Европе. Особенно этот ужас был силен в Германии; он распространялся, как зараза, из городов по селениям. Одна Венгрия отделяла Германию от могущественной империи, основанной мечом Магомета II, и первые удары страшного врага должны были обрушиться на нее, а с падением венгерского оплота ничто уже не могло остановить натиска мусульман. Это был поток, выступающий из берегов, река, прорвавшая плотины, морской прилив, заливающий твердую землю. Людская волна, явившаяся из глубины Азии, перешла через Дунай, разлилась по равнинам Венгрии, смывая все на своем пути, гоня перед собой собранные наскоро войска, пробовавшие остановить ее, открывая пушечными выстрелами ворота городов; волна эта, с ничем неудержимой силой, двигалась все вперед и грозила Вене, передовому оплоту империи.

По всем провинциям царствовало всеобщее смятение. Огромное тело Священной Империи все было составлено из разных кусков и кусочков и заключало в себе не менее трехсот пятидесяти самодержавных владений, в числе которых было полтораста светских государств, управляемых курфюрстами, маркграфами, герцогами и графами, двадцать три духовных государства, имевших в главе архиепископов, епископов, начальников военных орденов, приоров, аббатов и аббатисс, и шестьдесят два имперских города, составлявших настоящие республики. Трудно двигалась эта нестройная машина и трогалась с места не иначе как потеряв много времени. Силы были рассеяны, государи – разделены вечной враждой и соперничеством, денег не было ни у кого; искали главнокомандующего в то же время, как вербовали солдат, вели переговоры, спорили, интриговали и дни уходили, не приводя ни к какому решению, а опасность росла между тем с часу на час.

В одно утро вдруг узнали, что грозная армия великого визиря Ахмета-Кьюперли выступала из Белграда и при звуке барабанов и литавр, распустив знамена, оглашая воздух страшными криками, она целых семь дней проходила перед своим главнокомандующим, которому султан Магомет IV, остановившийся в Адрианополе, присылал каждый день еще новые подкрепления. С этой минуты каждый день приносил смятенной Германии известие о каком-нибудь новом несчастье.

Сегодня разносился слух о торжественном вступлении турок в Левенти, Нуарград, в Нейтру; завтра – о падении Нейгаузаля, прикрывавшего границу от Моравии. Скоро затем слышно было, что татарские отряды носились по этой несчастной провинции, грабили селения, жгли замки, гнали перед собой, как стадо, бесконечные ряды пленников, которых жадные купцы спешили уводить на рынки Буды и Константинополя. Сколько пленниц исчезало в гаремах Азии! Все казалось потерянным. Все и могло погибнуть, в самом деле.

Еще один последний удар, еще одно последнее усилие – и Вена погибла бы тоже. Тогда уже нечему было остановить вторжение мусульманских войск в Германию.

Между этим грозным нашествием и доведенной до последней крайности империей оставалось только течение Рааба и слабый кордон в несколько тысяч под командой Монтекукулли.

Как только эта преграда опрокинется, – христианскому миру будет нанесен такой удар, от которого он никогда уже, может статься, и не оправится.

В эту страшную минуту, весной 1664 года, все взоры и все мысли были обращены на Венгрию. С этой стороны раздавалась буря, отсюда шла она.

Опасность была очевидной не для одних только государственных советников, на которых лежала забота о всеобщем спасении; она смущала умы народов. Там и сям бежали с полевых работ; обезумевшее население, при первом тревожном слухе, искало спасения в церквах и в укрепленных замках. Беглецы из соседних туркам областей еще более усиливали своими рассказами заразу ужаса, овладевшего всеми. У всех в уме была одна опасность, один враг, одна беда – турки. Страх заполонил Германию в ожидании, пока мусульманский меч не сразит ее. Никто не знал, какая рука остановит нового Аттилу-Кьюперли.

Все это было ясно до очевидности в глазах военачальника или дипломата, будь то маркграф Баденский или граф Строцци; но об этом не думал ни один из тех, кого гнали различные страсти по следам графини де Монлюсон: в погоню за ней скакали ревность, ненависть, честолюбие, преданность, любовь, предательство, все демоны и все ангелы, каких только может вместить в себе сердце человеческое.

Каждый из этих людей, – капитан д'Арпальер, граф де Шиври, граф де Монтестрюк, маркиз де Сент-Эллис, и с ними Карпилло, Коклико, Кадур, – скакал в ту же сторону, рассыпая золото полными пригоршнями, загоняя лошадей, с криком и проклятиями как маркиз, молчаливый и мрачный как капитан, наглый и надменный как Цезарь де Шиври.

Одни выехали из Меца, другие из Парижа; они скакали в Зальцбург через горы Шварцвальда или Таунуса, скорей или тише по прихоти проводников или по воле случайностей. Один раз павшая от истощения лошадь остановила маркиза де Сент-Эллиса; в другой – выступившая из берегов река остановила Монтестрюка; как то вечером, граф де Шиври заблудился в лесу; в следующую ночь, капитан д'Арпальер попал в такой густой туман, что сбился совсем с дороги. У одного были открытые листы, обещавшие ему содействие от начальников по городам и по областям, повиновавшимся императору Леопольду; у другого была заносчивость, щедрость, отвага. У Бриктайля была старинная привычка к бродячей жизни, освоившая его со всеми уловками и со всеми способами выходить из затруднений.

У графини де Монлюсон первый пыл ощущений при начале путешествия сменился скоро спокойным и беспечным удовольствием путешествия по незнакомой стороне. Поля были украшены всей прелестью майского наряда. Деревья представлялись огромными букетами цветов; одетые свежей зеленью леса и живые изгороди наполняли воздух чудным благоуханием; легкий ветерок гнал по небу белоснежные облака. Новость местоположения и народной одежды увлекала Орфизу. Она знакомилась с городами, которые знала до сих пор только по имени из уроков географии в монастыре; она смотрела с удивлением на памятники, замки, церкви, дворцы и соборы, являвшиеся на каждом переезде. Уверенная, что приедет в Вену раньше Монтестрюка, задержанного в Меце при графе де Колиньи, она не очень спешила и отдавалась своей лени, из которой сделала себе милого товарища в путешествии.

Она с самого начала еще хотела остановиться в Зальцбурге: один из её родственников, бывший в дальних походах, говорил ей, что в этом городе очень много любопытного. С первой же прогулки по городу она увидела нагроможденные среди живописных скал укрепления, монастыри, аббатства, дворцы и захотела пожить тут подолее. Притом же, и тетке её, маркизе д'Юрсель, нужно было отдохнуть с дороги. Орфиза выбрала себе комнаты в лучшей гостинице и поселилась в них.

Эта остановка дала графу де Шиври возможность догнать свою кузину.

Орфиза была немного удивлена, увидев его в Зальцбурге, и сначала вообразила себе, что он явился только затем, чтоб помешать её романическому путешествию.

– Если вы в самом деле за этим приехали, – сказала она ему прямо и свысока, – то прошу вас избавить меня от всяких увещаний: я вас всё равно не послушаю.

– Как! неужели вы думаете, что я стану отговаривать вас от поездки в Вену, где теперь в полном сборе весь цвет германского дворянства, и от поклонения мощам св. Стефана, прославленным свыше чудесами? Сохрани, Боже! Не считаете ли вы уже меня неверующим! Напротив, смелость вашего прекрасного примера подействовала и на меня. И мне тоже захотелось побывать в Венгрии… Только я решился отдать себя под ваше начальство и вместе с вами в ехать в столицу Австрии.

Цезарь обратился любезно к маркизе д'Юрсель и с самой милой улыбкой сказал ей:

– Две дамы, путешествующие одни, нуждаются в кавалере; позвольте мне быть вашим.

Эти слова окончательно смягчили Орфизу.

– Если так, отвечала она, и если решено, что вы даете нам клятву в повиновении, то мы соглашаемся допустить вас в наше общество.

Дать клятву никогда не затрудняло Цезаря. Он поклялся во всем, чего хотелось Орфизе.

– Вот ты и в крепости, – сказал кавалер де Лудеак: – это для начала очень недурно. Теперь нам остается только ждать помощи от случая, чтоб крепость эта сдалась на капитуляцию.

Помощь эту, на которую Лудеак и Шиври рассчитывали оба, должен был привести им капитан д'Арпальер, за которым послан был в Мец Карпилло. Весь вопрос заключался теперь в том, чтоб капитан поспел во время – поддержать их силой в благоприятную минуту. При въезде в город поставлены были лакеи; им рассказали подробно приметы обоих итальянцев и велели немедленно донести, как только они появятся.

Недолго пришлось им дожидаться.

Как-то вечером капитан, весь в грязи, явился перед Цезарем и Лудеаком в сопровождении одного из часовых.

– Наконец-то! – вскричал Лудеак; – я уже начинал бояться…

– Чего? – перебил капитан, – что я не приеду? Плохо же вы меня, знаете, если могли это подумать!.. Куда я хочу ехать, туда и еду… Я не считал ни лесов, через которые пробирался на прямик, ни рек, куда пускал коня вплавь, ни гор, на которые взбирался, ни болот, какие попадались на пути… и вот явился перед вами. Товарищем у меня была жажда мести, а проводником – злоба и ненависть…

– Вы знаете, – сказал Цезарь, поспешивший его поблагодарить за усердие, – что мы должны быть каждую минуту готовы ехать дальше: прихоть графини де Монлюсон – закон для нас всех…

– А всем известно, что прихоти приходят к графине де Монлюсон всегда вдруг, внезапно, – прибавил Лудеак.

– Ну, а если мы выедем так неожиданно, – продолжал Шиври, – то первый же переезд приведет нас в гористую местность, усеянную ущельями, где так легко встретить кого-нибудь совершенно нечаянно…

– Если я хорошо понял, – возразил капитан, – то вы желаете, чтоб я был готов действовать быстро?…

– При графине де Монлюсон есть три или четыре лакея, хорошо вооруженных и очень храбрых: с ними придётся, вероятно, и подраться…

– У меня будут такие люди, что научат их держать себя посмирней… Но есть еще одна вещь, которой вы не знаете и которою однако же пренебрегать вовсе не следует: к графине де Монлюсон спешат на помощь… О! успокойтесь, эта помощь является в виде женщины… принцессы Мамиани.

Лудеак встревожился. Откуда она едет? С какой целью? с кем? Капитан рассказал со всеми подробностями про свою неожиданную встречу с Паскалино у ворот Меца, открывшую ему все планы принцессы.

– Паскалино уже не в состоянии помешать нам, – прибавил он; – а что касается до принцессы, то пустилась ли она в путь, отказалась ли от своей поездки, чего я не думаю, или в последнюю минуту не послала ли кого-нибудь другого, этого я хоть и не знаю, но во всяком случае благоразумие требует, чтобы мы не теряли напрасно времени… завтра, до восхода солнца, я на беру себе отряд…

В сумерки, капитан Балдуин д'Арпальер и Карпилло отправились по кабакам Зальцбурга вербовать себе разных бездельников.

– Рыбаки, – говорил капитан, – закидывают обыкновенно удочку в мутную воду, а нашей дичи мы наловим скорей всего в таких притонах, где побольше бьют посуды…

Оба сообщника скоро пришли в глухую часть города, где по трущобам кишела целая толпа разного сброда. Его довольно было тогда по городам священной империи, особенно поближе к границам; в Зальцбурге недостатка в нем тоже не было.

Вниманье их было привлечено красноватым светом и хором пьяных голосов, выходившим из одной пивоварни, стоявшей в углу на площади.

– Войдем-ка сюда, – сказал капитан.

Карпилло толкнул дверь и они уселись перед столом, на который дебелая служанка скоро поставила два больших стакана и кружку пива. Вокруг них, в облаках дыма, шумела целая толпа народа, одетого в самые разнообразные костюмы, кто в лакейский балахон, кто в кроатский доломан; весь этот люд играл, чокался и распевал песни. Тут были авантюристы всех стран и дезертиры всех наций. Особый говор, составленный из всех языков света, гудел под черными балками потолка; по углам раздавались взрывы хохота. При входе двух незнакомых лиц, все замолчало и обратило глаза на вошедших.

– Вот таких-то именно лиц нам и нужно, – шепнул капитан на ухо Карпилло.

Он вынул из кармана кошелек и с силой бросил его на стол; раздавшийся металлический звон привлек вниманье всего общества. Человек десять привстали с места вдруг, машинально, десять пар рук оперлись на столы и десять пар блестящих, хищных глаз жадно впились в тяжелый кошелек.

– Гм! – произнес Карпилло на ухо капитану, – это все равно, что класть голову в волчью пасть!

– Перестань… я знаю, чего хочу!..

И встав во весь свой огромный рост, он сильно хлопнул ладонью по столу и крикнул громким голосом:

– Нет ли между вами храбрых солдат, которые не прочь бы были заработать денег из этого кошелька? Кто хочет, выходи вперед… Я скоро доставлю случаи.

Человек двадцать перепрыгнули через скамейки и, опрокидывая кружки и стаканы, бросились к столу, вскрикивая в один голос:

– Я хочу! и я! и я!

Великан с целым лесом остриженных, как щетка, волос над низким лбом раздвинул соседей локтем и, протянув руку, как тигр свою лапу, сказал:

– Можно с горсть и так взять, пока представится случай отработать остальное.

Но как ни быстро было его движенье, капитан, зорко следивший за всем своими рысьими глазами, предупредил великана и, схватив руку его своей железной рукой, сдавил ее так сильно, что тот вскрикнул от боли прежде, чем успел дотронуться пальцами до кошелька.

– Пойми хорошенько, – сказал капитан: – дать – я даю, но красть у себя никому не позволяю.

Он выпустил руку великана, открыл кошелек, вынул золотой и, положив его в онемевшую руку, объявил:

– Тебя я возьму, если хочешь, но с одним условием, чтобы ты слушался.

– Десять тысяч чертей! – отвечал великан, ощупывая свою руку, – да за таким капитаном я пойду, куда он прикажет!

Вся толпа почтительно поклонилась; те, кто был поближе, сняли даже шапки.

– А вы, друзья, – продолжал капитан, – вы тоже готовы идти за мной?

– Все! все!

– На тех же условиях?

– Приказывайте; мы будем слушаться.

Высокий и худой человек с лукавым и решительным видом выступил из толпы вперед.

– Я парижанин и путешествую, чтоб поучиться, – сказал он; – я принимаю ваше предложение, но прибавлю только одно условие: где бы мы ни очутились, чтоб повсюду было порядочное вино. Пиво мне только пачкает желудок, а вино напротив веселит меня и прочищает мозг.

– А как тебя зовут?

– Пемпренель. Только чтоб было вино, а остальное – мне все равно…

– Белое и красное, будешь пить что угодно.

– Хорошо! готов служить всякому, кто меня станет поить!

Капитан опять встал и, окинув взглядом всю толпу, указал пальцем тех, кто показался ему сильней и решительней. Само собою разумеется, Пемпренель попал в число избранных. Капитан сделал им знак выстроиться у стены.

– Вы будете составлять главный отряд; остальные заменят тех неловких, которые будут иметь неосторожность попасть под пулю или наткнуться на шпагу… Все вы позаботьтесь добыть себе хорошее оружие…

Пемпренель улыбнулся, пошел в угол комнаты и сильным ударом ноги вышиб гнилую дверь в темный чулан.

– Не угодно ли взглянуть? – сказал он капитану, показывая на полный выбор разного оружия, наваленного на полу и развешанного по стенам. – Вот наши обноски. Вступая в залу Венчанного Быка, мы обыкновенно закладываем их хозяину, который поставляет нам вино и живность до тех пор, пока какой-нибудь господин не возьмет нас к себе на службу… Хозяин же – и полный наследник всех, кто погибает в стычках.

– Должно быть, честный человек, – проворчал Карпилло.

– И так, считая с этого вечера, вы принадлежите мне, а вот на что и покутить сегодня ночью, – сказал капитан, бросая на стол несколько монет. – Каждое утро собираться здесь и ждать моих приказаний… По первому сигналу – надевать казакины и цеплять шпаги.

– Ура, капитану! крикнула вся толпа, бросаясь в погреба и на кухню.

Капитан д'Арпальер поклонился величественно и вышел, провожаемый восторженными криками, от которых дрожали закоптелые стены Венчанного Быка.

– Ты видишь, – сказал он Карпилло, – эти волки – что твои ягнята!

И, вернувшись к графу Шиври, он доложил:

– Когда будет вам угодно, граф, я готов!

XXX

Мина и контрмина

Мы расстались с маркизом де Сент-Эллис, когда он, в бешенстве посылая ко всем чертям Гуго де Монтестрюка, собирался обогнать его на зальцбургской дороге. От скорой езды он еще больше выходил из себя и от нечего делать рассыпался в ругательствах.

– Славного молодчика, нечего сказать, предпочла мне! – говорил он, стегая до крови бедную лошадь свою хлыстом. – Молод, говорят, и красавец… Велика важность!.. Что же я, стар и неуклюж, что ли?.. А откуда он явился, позвольте спросить? Что, у него хоть два или три предка сложили голову в Палестине от меча сарацин, или хоть один пал в битве при Бувине? Дворянство-то у него вчерашнее, а туда же гоняется за принцессами, дерзкий мальчишка!.. И что за предательство!.. Ведь я от него не прятался со своими мученьями! Еще дал лучшего жеребца с конюшни для дурачества! А как ловко напал я на мошенников, чтоб его выручить! И вот в благодарность он, с первого же разу, отнимает у меня инфанту!.. Ну, уже только бы догнать мне ее! Как она ни кричи там себе, а я уже её не выпущу и весь свет объеду с нею!

С криками, с бранью, с проклятиями он скакал себе да скакал, как вдруг, раз вечером, при заходе солнца и при выезде из бедной деревеньки, нагнал карету, лежащую на боку посреди дороги: одно колесо было на воздухе, а другое валялось на земле, разбитое на двое. Лошади бились в упряжи, а ямщики бегали от одной к другой, наделяя их кнутами и бранью. Из кареты слышались нежные и жалостные стоны.

Как ни сердит был маркиз, а растаял от нежного голоса и, соскочив с седла, подбежал к карете, открыл дверцу и вытащил заплаканную женщину. При первом взгляде на него, она вскрикнула;

– Как! это вы, маркиз де Сент-Эллис!

– Принцесса Мамиани!

– Ах! милый маркиз, само Небо вас посылает!

– Нет, принцесса, нет, совсем не Небо, а разве бешенство.

Он отступил шаг назад и, не спуская с неё глаз, начал так:

– Осмельтесь признаться, зачем вы едете в Зальцбург? Попробуйте отречься, что не для того, чтоб встретиться с графом де Монтестрюком? Достанет ли у вас смелости сказать, что вы не назначили ему там свиданья?

– Да сознаюсь же, напротив, сознаюсь!

– Как! сознаетесь? и мне, Гаспару-Генриху-Готфриду де Сент-Эллис?…

– Да, без сомненья… кому же и сознаться, как не вам, его другу, его лучшему другу?

– Я – друг его?… никогда! я терпеть его не могу!

Услышав это, принцесса зарыдала и, ломая руки, воскликнула в отчаянии:

– Но что же со мной будет, если вы меня здесь бросите?… в незнакомой стороне, без всякой помощи, с опрокинутой каретой!.. Каждый лишний час грозит ему бедой.

– И отлично! пусть попадет он прямо в ад, к сатане!

– Гуго? да что же он вам сделал? за что это?…

– Как! что он мне сделал? ну, признаюсь, на такой вопрос только и способна женщина, да еще итальянка! Что он мне сделал, этот проклятый Монтестрюк? да спросите лучше, чего он мне не сделал?

– Что же такое?

– Величайшее преступление в моих глазах: он вас любит!

– Он? О! если б то Господь дал, чтоб так было!.. тогда дела не были бы в таком отчаянном положении!

Тут гнев маркиза перешел все границы.

– Вы жалуетесь, что он вас не любит! Какая неслыханная смелость! А посланная в Мец записка, в которой вы говорите таким нежным языком? А требованье, чтоб он поспешил в Зальцбург к предмету своей страсти? Наконец самое присутствие ваше здесь, на этой дороге – не лучшее ли доказательство целой цепи предательства и измены, которые бесят меня и вопиют о мщении?

Принцесса смотрела на маркиза заплаканными глазами.

– Что вы там говорите о мщении? – сказала она жалобно, – никогда вы не сумеете отомстить мне так, как судьба уже мстит… Увы! вы обвиняете Монтестрюка в любви ко мне, а он весь занят мыслью – понравиться другой! И для этой-то другой, для графини де Монлюсон, я скачу во весь опор посреди Германии! Обожаемой его Орфизе грозит страшная опасность. Я знаю, что лишиться её – для него хуже, чем умереть, и вот я еду спасать ее…

– Вы?

– Да, я! Если б мне сказали прежде, что я сделаю когда-нибудь то, что теперь делаю, – я бы ни за что не поверила! Я не обманываю вас, а говорю, как оно есть на самом деле. Любовь к вашему другу – не качайте так свирепо головой, он ваш друг и будет вашим другом, так нужно любовь эта меня совсем переродила. Я уже и не знаю, право, что за сердце у меня в груди. Я вытерпела все муки ревности, я плакала, я умоляла, я проводила бессонные ночи, я томилась по целым часам, я призывала смерть, не имея духу сама искать её, – и вот последствия всего этого! Какая-то неодолимая сила вынуждает меня посвятить ему всю жизнь мою. Мне бы следовало бросить на гибель соперницу, я бы должна была ее ненавидеть всеми силами души, отдать ее, беззащитную, такому человеку, который ни перед чем не отступит. Нет! не могу! Дело не в ней, а в нем! понимаете?

Маркиз де Сент-Эллис ходил взад и вперед по дороге, слушая Леонору, кусая свои усы, пожирая ее глазами, волнуясь между гневом и жалостью, но сильней всего поддаваясь удивлению.

– Что вы там рассказываете? – вскричал он наконец, – вы говорите, что любите его, а он вас не любит?

– К несчастью, именно так.

– Да что он, слеп, что ли, скотина?

– Увы! совсем не слеп: у него ведь есть же глаза для графини де Монлюсон!

– И это для неё вы пустились теперь в путь?

– Вы сами это скоро увидите, если только поможете мне теперь.

– Что же надо делать?

Принцесса подскочила и, взяв обе руки маркиза, сказала в порыве радости:

– Ах! я ведь знала, что вы меня послушаете и что мой голос найдет отголосок в вашем сердце!

– Я пока ничего еще не обещал… Объяснитесь, пожалуйста…

– Графиня де Монлюсон поехала в Вену единственно для того, чтоб быть поближе к графу де Монтестрюку…

– Что, разве она его тоже любит?

– А вы этого не знали?

– Значит, весь свет его любит, разбойника?

– Человек, который желает его только за богатство и за титул, решился воспользоваться случаем, чтоб похитить ее…

– Вот это очень мило!

– А что совсем уже не так мило, так это – пользоваться беззащитностью одинокой женщины, с слабостью, доверчивостью, чтоб принудить ее, хоть бы силой, не иметь другого прибежища, как к состраданию похитителя.

– Тьфу, какая мерзость! ну, моя страсть к приключениям не доходит до таких подвигов.

– Я никогда в этом не сомневалась…

– А как зовут этого ловкого человека?

– Граф де Шиври. Он ускакал вперед; он уже теперь, может быть, в Зальцбурге и, поверьте, ни перед чем не остановится, лишь бы добиться своей цели. Именно для того я и собралась вдруг ехать к ней, чтоб предупредить, предостеречь ее от этого страшного Цезаря… чтоб помочь ей и вырвать у него из когтей.

– Вы? этими вот маленькими ручками? Хоть вы и принцесса, а все-таки женщина, да еще и одна, что же вы можете сделать?

– Епископ Зальцбургский, владетельный государь в своем городе – мне родственник. Я уверена, что, по моей просьбе, он даст мне конвой, чтоб защитить графиню де Монлюсон от всякого покушения. Тогда пусть попробует граф де Шиври дотронуться хоть до одного волоска на её голове!

– И все это оттого, что Монтестрюк ее обожает?

– Да, оттого, что он ее обожает.

Принцесса сказала это таким нежным и печальным голосом, с такой жгучей горестью и с такой покорностью судьбе, что маркиз был тронут до глубины души.

Она заметила это по его глазам и, улыбаясь, как мученик, которого коснулся огонь костра и который устремил взоры к небу, она продолжала:

– Не жалейте обо мне. В этой беспредельной преданности, из которой состоит теперь вся жизнь моя, есть тайная прелесть, какой я прежде и не подозревала. В мыслях нет больше ни малейшего эгоизма… дышишь, действуешь, надеешься – все для другого… Очищаешься душой в этом жертвенном огне, делаешься лучше… Это, может быть, и не то, о чем я мечтала, но это несравненно выше! На Востоке, говорят, вдовы приносят себя в жертву, чтоб не пережить любимого мужа… Почему же христианке не принести в жертву любви своей счастью любимого человека? Неужели разбить свое сердце трудней, чем сжечь тело? У меня хватит на это храбрости и, может быть, мне многое простится в последний час за то, что я много любила.

Маркиз утирал слезы украдкой.

– Чёрт знает, что такое! вот уже я плачу, как ребенок! – сказал он.

Он взял обе руки принцессы и принялся целовать их одну за другой, потом вдруг вскричал гневно:

– И он не у ваших ног, язычник проклятый!

– Вы поедете со мной, я могу на вас рассчитывать, не правда ли? – спросила Леонора, уверенная теперь в победе.

– Всегда и во всем; еду, куда прикажете.

– Ну, так поскорей!.. Нельзя терять ни минуты!

Она сделала усилие и пошатнулась. Маркиз бросился поддержать ее.

– У вас сил не хватит, сказал он.

– О! хватит!.. Правда, я страшно измучилась… Все время вскачь, и по каким дорогам! Но ехать надо, и я поеду!

Карета все еще лежала на боку, а кругом толпился народ и, как водится, только рассуждал, а ничего не делал. Кто связывал веревку, кто вбивал гвоздь. С такими рабочими прошло бы несколько часов, пока можно было бы двинуться дальше.

– Бросим эту развалину и на коня! – сказала принцесса решительно.

– Да вы не удержитесь в седле!

– А вот увидите!

В ближайшей деревне нашлись лошади не только для принцессы Мамиани и для маркиза де Сент-Эллиса, но и для всех их людей. В таких случаях у маркиза было очень простое средство добиться толку: он являлся в одной руке с кошельком, а в другой – с хлыстом, и в подкрепление своих требований, говорил всего три слова:

«Заплачу или изобью!»

Ни разу эти три слова не пропадали даром. Деньги брали, хлысту кланялись, а лошадей приводили.

До Зальцбурга доехали скоро и без всяких приключений. Принцесса поехала прямо к его преосвященству епископу зальцбургскому, своему родственнику, который имел и духовную, и светскую власть над своим добрым городом и над его округом; а маркиз пустился по улицам отыскивать графиню де Монлюсон и графа де Шиври.

В гостинице ему сказали, что они уехали на рассвете.

* * *

Читатель не забыл, вероятно, что капитан д'Арпальер, навербовав себе шайку в трактире Венчанного Быка, самой гнусной трущобе во всем Зальцбурге, позволил новобранцам осушать и бить кружки, сколько угодно, но с одним условием – быть всегда готовым в поход по первому сигналу. В тот же вечер, он сообщил обо всем графу де Шиври, уверив его, что с такими головорезами он ручается, что похитит, под носом у всяких лакеев, всех герцогинь мира.

– Я не могу сказать, – прибавил он, – чтоб это были Ахиллы или Александры Македонские, способные устоять против рыцарей; очень даже может статься, что в чистом поле они больше нашумят, чем сделают дела; но с таким вождем, как ваш покорный слуга, и против какой-нибудь полудюжины лакеев, они представят вам, будьте уверены, связанною по рукам и по ногам, даму вашего сердца.

– Мне больше ничего и не нужно.

– Только мне кажется, что было бы верней испытать как можно поскорей их усердие. Знаете старую пословицу: куй железо, пока горячо. Ну, а совестливость не Бог знает ведь какая у всех этих молодцов, между которыми есть все, что хотите, как в испанской кухне: словаки и итальянцы, кроаты и фламандцы, болгары и поляки, и даже один парижанин! Подвернется какой-нибудь господин и завербует их для другого дела, где можно будет хорошенько пограбить, – и когда они понадобятся мне, в гнезде не окажется ни одной птички. Кроме того – на случай никогда слишком полагаться не следует – проклятый Монтестрюк может пронюхать о таких вещах, которых ему знать не следует, а он такой человек, что может стать у нас поперёк дороги. И так, я того мнения, что надо поторопиться.

– Да и я то же думаю, – возразил Цезарь. – Ещё одно слово – надо всё предвидеть – и то, что вы мне сейчас сказали, поможет вам еще лучше понять меня.

– Говорите.

– Для того, чтобы разыграть свою роль как можно натуральней, прежде всего необходимо, чтоб я вас не знал вовсе. Следовательно, при первой же схватке, не удивляйтесь, если я тоже выхвачу шпагу.

– И броситесь на нас, как некогда Персей на чудовище, грозившее пожрать прекрасную Андромеду?

– Именно так.

– Я так и думал – только действуйте, пожалуйста, помягче.

– Моя храбрость остановится на том, что меня одолеют и обезоружат, а потом само Небо приведет меня в скромный приют, куда увлечет заплаканную красавицу бесчестный похититель.

– И благодарность совершит остальное… Будьте покойны, приют будет самый таинственный и безмолвный.

После этого разговора, Цезарь употребил в дело все свое влияние на кузину, чтоб убедить ее ехать из Зальцбурга как можно скорее. Венский двор хотел встретить французов празднествами, и это окончательно убедило маркизу д'Юрсель, которая уже мечтала, как она будет рассказывать обо всем этом в Лувре. Решено было выехать в конце недели, рано на заре.

Но пока Бриктайль ходил беспрерывно между гостиницей, где остановился граф де Шиври, и трактиром, где пьянствовали его рекруты – и Пемпренель с своей стороны тоже ходил взад и вперед по городу, который, как уверял он, ему особенно нравился своим живописным местоположением и своими оригинальными постройками. Немудрено потому, что ему случилось раз встретить своего капитана с одним дворянином, и как человек, долго шатавшийся по парижским мостовым, он узнал этого дворянина с первого взгляда.

В другой раз, так только Бриктайль кончил свое совещание с Цезарем, Пемпренель толкнул локтем капитана и сказал ему:

– Это тоже парижанин, как и я, этот прекрасный дворянин… немножко только побогаче, вот и все!

– Что такое? – проворчал капитан, – об ком это вы говорите?

– О! я совсем не хочу выпытывать у вас ваши тайны: вы даете деньги, я пью – этого с меня и довольно – но все-таки не мешает знать, для кого работаешь. Это может пригодиться.

Пемпренель принял самодовольный вид и, раскачиваясь, продолжал:

– Вы понимаете, что кто положил двадцать лет жизни на шатанье от Нового моста до Луврской набережной и от Королевской площади до Кардинальского дворца, тому нельзя не знать людей. Я могу назвать самых знатных придворных только по их манере носить перо на шляпе или подавать руку дамам… Вот, например, граф де Шиври, что сейчас был с вами, когда кланяется с улыбкой, то так, кажется, и говорит: «ну, сударыня, нравится ли вам это, или нет, а так нужно!» Это – настоящий вельможа и я поистине горжусь тем, что состою у него на службе.

Сказав это, Пемпренель преважно завернулся в плащ и пошел дальше.

– Э! да в этом малом есть-таки толк! – проворчал Бриктайль сквозь зубы.

Когда был назначен день отъезда, капитан побежал в трактир Венчанного Быка. Судя по раздававшимся оттуда песням и крикам не могло быть никакого сомненья, что вся шайка в полном сборе. Он застал ее, в самом деле, пирующею вокруг столов со множеством кружек и засаленных карт.

– Вставай! – крикнул он, входя; – поход на завтра, а выступаем сегодня ночью. Вот вам на ужин сегодня.

И он гордо бросил на залитую вином скатерть два или три испанских дублона.

В ответ раздалось ура и все встали.

– Вот это так честно сказано! – крикнул Пемпренель: – деньги цветом солнечные, а вино – рубиновое – с этим можно заполонить себе все сердца!..

– Будьте все готовы к полуночи, – продолжал капитан, – и запаситесь оружием и наступательным, и оборонительным. Нам нужно стать на дороге у людей, провожающих одну знатную особу, которую мне поручено доставит к кавалеру, который ее обожает.

– Значит, похищение? – спросил Пемпренель. – Как это трогательно!

– Да, что-то в этом роде. Может статься, будут там слуги с задорным нравом, которые захотят вмешаться в такое дело, что до них вовсе не касается.

Великан, которому капитан сдавил так сильно кулак при первом знакомстве, бросил об стену оловянный стакан и совсем сплющил его.

– Я не видал еще глотки, которая бы не замолкла когда в нее всадят вершка три железа, – сказал он.

– А как повалите наземь всех через чур горячих и любопытных, – продолжал капитан, – надеюсь, никто из вас не услышит стонов и воплей дамы?

– Ну, они ведь вечно стонут…. Мы будем глухи и немы, – отвечал Пемпренель.

– Но никто также не коснется её и рукой!

– Мы будем однорукие.

– А чтоб никто не жалел, что пошел со мной, то если кто no неловкости лишится жизни в свалке, его часть из приза пойдет товарищам, а эти могут ее пропить или проиграть, как сами захотят.

– Когда б так, то побольше было бы мёртвых! – крикнул парижанин.

Горожане, которые выходили, покачиваясь, из пивоварен и из кабаков доброго города Зальцбурга, могли видеть среди ночи – пока дозор его преосвященства епископа блуждал по темным улицам – отряд всадников, ехавших к предместью правильным строем вслед за командиром огромного роста, который сидел прямо и крепко в седле, важно подбоченясь рукой. Гордая осанка его пугала пьяниц, которые прятались под навес лавочек, и ночных воров, которые убегали сломя голову.

А запоздавшие честные люди думали, что это едет капитан со своим эскадроном, которого государь их епископ посылает на помощь к императору Леопольду, вздыхали о грозящих Германии бедствиях, поспешали домой и набожно крестились, вспоминая о турках.

Выехав за город, капитан д'Арпальер смело пришпорил своего коня и направился в горы, лежащие на дороге, по которой должна была проезжать графиня де Монлюсон. В этих горах он знал отличное тесное ущелье, будто нарочно созданное для засады.

XXXI

Коршуны и соколы

Несколько часов спустя после выступления этого молчаливого отряда, граф де-Шиври с гордой улыбкой подавал руку графине де Монлюсон, садившейся в карету с своей теткой, чтобы ехать по той же самой дороге. Солнце вставало в горах Тироля и освещало их свежие вершины. Розовые облака на небе внушали мадригалы Цезарю, который сравнивал их нежные оттенки с румянцем Орфизы и с её алыми губками.

– Взгляните, – говорил он, – небо улыбается вашему путешествию и утро окружает вас венцом из лучей. Не вы ли сами заря, освещающая эти поля?

Хотя Орфиза, особенно с некоторого времени, чувствовала очень мало симпатии к высокомерной особе своего прекрасного кузена, но все-таки она была женщина и эти любезные речи приятно щекотали ей слух. В веселом расположении духа она простилась с живописным Зальцбургом, оставшимся за ними в туманной дали.

Веселости этой однако же не разделял доверенный человек, распоряжавшийся их путешествием. Слышанное им в Зальцбурге рассказы о свирепых татарах, грустный вид пустынной местности – все внушало ему печальные мысли. Перед отъездом, Криктен попробовал отговорить графиню; она только посмеялась над его страхом.

– Ну! – сказал себе честный слуга, – теперь мне остается только поручить свою душу святым угодникам и исполнить свой долг, как следует.

И он смело поехал вперед в голове поезда.

Граф де Шиври ехал верхом у дверцы кареты и обменивался взглядами и довольными улыбками со своим другом, кавалером де Лудеаком, который восхищался прелестными видами окрестностей. Никогда еще не бывал он в таком восторге от красот природы. Вековые леса, шумящие водопады, улыбающиеся в тени деревьев долины, снеговые горы, висящие на гребне скал древние замки – все это вызывало у него крики удивления. Стада и хижины его трогали. Он не был уже придворным, он был пастушком. Орфиза, слушая его, улыбалась и сравнивала его с Мелибеем.

– Смейтесь, сколько угодно, – возражал он, – а я чувствую, что мое сердце расширяется! Бог с ним с этим воздухом, которым мы дышим во дворцах! Невозможно, чтоб поездка, начатая при таких очаровательных условиях, не привела к чудным результатам!.. Я, по крайней мере, уверен, что счастье ждет нас на повороте дороги!

– Вас или меня? – спросила Орфиза.

– О! счастье будет настолько любезно, что обратится прежде всего к вам – и этим оно только докажет свой ум.

– А в каком же виде оно появится? – продолжала Орфиза, забавляясь шуткой.

– Это знает? в виде прекрасного кавалера или прелестного принца, окруженного свитой пажей и конюших, который предложит вам следовать за ним в очарованное царство.

– Где поднесет мне, не правда ли, корону и свое сердце?

– Признайтесь однако же, графиня, что лучше этого он ничего и не может выдумать.

В эту самую минуту, когда графиня де Монлюсон весело болтала, а дорога углублялась в горы и в леса, принцесса и маркиз де Сент-Эллис узнали, что рано утром она выехала из Зальцбурга.

Забыв об усталости, принцесса бросилась во дворец епископа, назвала себя стоявшему в карауле офицеру, пробралась в собственные покой его преосвященства и вышла оттуда, добившись всего, чего хотела, т. е. конвоя из смелых и решительных солдат. Ее мучило мрачное предчувствие.

– Теперь уже мало догнать её, – сказала она маркизу, – надо её спасти… Дай Бог, чтоб мы не опоздали!

Из сведений, собранных в гостинице, где останавливалась графиня де Монлюсон, было очевидно, что граф де Шиври опередил их четырьмя или пятью часами. Конный отряд мог еще, прибавив рыси, вернуть часть потерянного времени, но успеет ли он догнать путешественниц? Кроме того, принцесса узнала еще, что ночью видели, как другой отряд, тоже конный, выезжал из города по той самой дороге, по которой поехала после Орфиза с теткой. Приметы командира этого другого отряда весьма напоминали авантюриста, встреченного маркизом де Сент-Эллисом в Меце, что он не мог этого не сообщить принцессе.

– Никакого больше сомненья! засада! – вскричала принцесса. – В эту самую минуту, бедная Орфиза уже, мажет быть, попалась в нее!

– А вам бы в самом деле было больно, если б ее похитили?

– Я останусь безутешной на всю жизнь!

– А между тем однако же вы избавились бы от соперницы!.. Чем больше я думаю, тем меньше тут что-нибудь понимаю… Что же у вас за сердце, в самом деле?

– Сердце любящей женщины, очищенной страданием от всякого эгоизма!

– И вы хотите, чтоб я не обожал вас?

– Обожайте, но только спасите ее!

– Ну, принцесса, надо, видно, прибегнуть к талисману, сокращающему всякие расстояния и отворяющему всякие двери.

С кошельком в руке, маркиз обратился к командиру конвоя, данного им епископом. Хотя он и служил князю церкви, но был старый и опытный солдат. Он подумал с минуту.

– Пять-шесть часов времени, – сказал он, – это каких-нибудь пять-шесть миль в гористой стороне по скверным дорогам. Значит, надо взять напрямик и не для того, чтоб догнать карету, а чтоб опередить ее. Ну, а я знаю именно такую тропинку, что часа через два мы будем в том самом ущелье, где должна ждать засада, если только она есть в самом деле.

– Так едем же скорей! – вскричал маркиз, – и сто пистолей попадут тебе в карман, если выгадаешь еще полчаса из тех двух, о которых говоришь!

Через две минуты, весь отряд вступал, при самом выезде из Зальцбурга, на тропинку, которая вилась узкой лентой по склонам гор и спускалась в тесные ущелья. Обещание маркиза удвоило усердие конвойных; у коней будто выросли крылья. Несмотря на непроходимую почти местность, они быстро подвигались вперед, один за другим. Принцесса Мамиани пустилась тоже с ними и подавала всем пример храбрости, не пугаясь ни глубоких рытвин, ни шумящих потоков, через которые надо было переправляться в брод, по скользким камням.

– А что, мы выгадаем полчаса? – спрашивала она время от времени у проводника.

– Выгадаем, да еще несколько минут лишних, – отвечал он, И как только встречалось место поровней, хоть и поросшее густым вереском, он пускал своего коня вскачь.

Случалось иногда, что принцесса, увлекаемая нетерпеньем, обгоняла его.

– Быть любимым подобной женщиной и самому не любить её, – что за болван однако же мой друг! – ворчал маркиз про себя.

Наконец они вобрались на вершину горы, спускавшейся крутым, заросшим кустарниками, склоном в мрачное ущелье, сжатое между двумя стенами сероватых скал. Вдоль самой дороги, которая вилась внизу, яростно шумел белый от пены поток.

– Вот оно! – сказал проводник, указывая пальцем на глубокое ущелье.

Оно было пустынно и тянулось черной змеей в густой темноте. Солдат взглянул на солнце, лучи которого не достигали еще до этой ямы.

– Когда спустимся вниз, – сказал он, – полчаса будет выгадано.

В то время, как принцесса Мамиани и маркиз де Сент-Эллис спускались вслед за проводником по крутому обрыву высокой горы, карета графини де Монлюсон въезжала в ущелье.

Дикий вид его привлек её вниманье. По обе стороны дороги, скалы поднимались высоко двойной стеной, а внизу несся еще более, стесняя дорогу, бешеный поток, клубясь и пенясь между кучами камней. Там и сям цеплялись ели по скатам изрытой дождями скалы и ветер шумел их ветками, нарушая тишину безмолвного ущелья. На вершине голой скалы высились развалины зубчатой башни. Лошади ступали медленно. Несмотря на полуденный час, дорога оставалась в густой тени.

– Мне кажется, – сказала Лудеаку Орфиза, привыкшая к плоским берегам Луары и видевшая теперь в первый раз эти суровые горы и дикие ущелья, – мне кажется, что если рыцарь, о котором вы говорили, существует не в одном вашем воображении, он нигде не найдет более удобного места для своих смелых подвигов.

– Могу вас уверить, – возразил Лудеак, – что если бы мне суждено было сделаться атаманом разбойников, то я именно здесь выбрал бы себе притон.

– Вы заставляете меня дрожать от страху со всеми вашими рассказами, – сказала старая маркиза д'Юрсель: – ждать опасности – значит накликать ее…

– Э! э! – продолжала Орфиза, – а я, право, была бы довольна, если б мне представился случай рассказать о каком-нибудь приключении моим прекрасным приятельницам в Лувре: после Фронды, это не со всяким случается!

– И вы это говорите, вы, которую прекрасный кавалер вырвал недавно из челюстей смерти в ту самую минуту, как вы были на самом краю страшной пропасти! – вскричал граф де Шиври насмешливо.

– Разумеется, и это чего-нибудь стоит, но именно этот случай, о котором вы мне напомнили, и развил во мне охоту насладиться еще раз такой же опасностью. Нападение, попытка похитить меня, неожиданная помощь от руки защитника, освобождение – все это сделало бы из моей скромной личности героиню романа, и я должна сознаться, что не была бы слишком огорчена, если б мне досталась такая роль, хоть бы на час или на два.

– Мысль прекрасная, – отвечал Цезарь, – но я позволю себе однако же выкинуть из нее одно только слово. Зачем же называть помощь, которая спасла бы вас, неожиданною? Разве я не с вами и неужели вы не верите, что я готов пожертвовать жизнью вашей красоте? Пускай явится похититель и он узнает всю тяжесть моей руки!

В эту самую минуту подъезжали к тому месту, где узкое ущелье терялось в долине, как ручей в озере. Обе стены, вдруг раздвигались и составляли род цирка, покрытого мелкой травой; дорога шла по самой середине. Орфиза предложила остановиться здесь и позавтракать.

Криктен сначала было зашумел, но потом представил покорным голосом несколько робких возражений. Что за странная мысль – останавливаться в такой глухой стороне, отдаленной от всякого жилища и от всякой помощи! Было бы гораздо благоразумней ехать дальше, пока не встретится какая-нибудь гостиница… Там успели бы и позавтракать в четырех стенах.

Граф де Шиври рассмеялся.

– Если тебе страшно, любезный, – сказал он ему, – можешь себе убираться; найдутся и другие охотники осушить здесь несколько бутылок и закусить чем-нибудь холодным.

Криктен вздохнул и принялся помогать товарищам, вынимавшим провизию из каретных сундуков.

– Как жаль, что с нами нет музыки, чтоб еще более украсить этот милый привал, – прошептал потихоньку Лудеак, отыскивая для Орфизы местечко на траве в углу долины.

Он посмотрел внимательно кругом и заметил по выходившему из густой чащи сверканию металла, что если не музыканты готовили свои инструменты, то люди, присутствие которых едва ли можно было разве отгадать, но не различить, готовили свое оружие.

Один из них выставил даже украдкой голову между ветками. Это был Пемпренель, который смеялся себе в бороду, узнав графа де Шиври среди путешественников.

– Очень ловкий этот граф де Шиври! – прошептал он, – и очень красивая эта графиня де Монлюсон!.. Пари держу, что он сейчас прикинется, что намерен пощипать нас!.. Получит себе, значит, и все выгоды от результата, и всю пользу от нежной преданности…

– А ты догадался, – сказал Бриктайль, улыбаясь, – ну! вот и пора нам пришпорить коней…

Слуги едва успели открыть сундуки и разложить часть провизии, как вдруг общество было окружено шайкой верховых, выскочившей во весь опор из темного углубления в горе. Впереди скакал человек огромного роста, размахивая тяжелой шпагой; первым же ударом он свалил с ног лакея, собиравшегося выстрелить. Нельзя было ошибиться: напали разбойники.

Графиня де Монлюсон побледнела, маркиза д'Юрсель вскрикнула и упала в обморок, а граф де Шиври, обменявшись взглядом с кавалером, выхватил шпагу, делая вид, что хочет броситься на нападающих.

– Ведь я говорил! – проворчал Пемпремель.

Отпор был и не долгий, и не сильный. Три или четыре лакея однако же, и во главе их Криктен, кинулись смело на выручку графини и составили вокруг неё оплот из своих рук. Они рубили направо и налево, как честный народ, не желающий погибнуть без отпора; но их бы очень скоро всех перебили, если б жадные мошенники, набранные капитаном д'Арпальером, не бросились грабить карету, что придало бедным слугам немного больше стойкости. Между тем граф де Шиври отчаянно злился и охотно бы стал колоть своих бездельников, кинувшихся на чемоданы, а не на графиню, но для виду ему пришлось скрестить шпаги с начальником шайки. При первых же ударах он вдруг ослабел и громким голосом стал звать к себе на помощь.

Само Небо, казалось, услышало эти крики. В ту самую минуту, как Орфиза де Монлюсон, считая себя погибшею, уже искала оружия, чтоб наказать дерзкого, который осмелится к ней прикоснуться, – отряд солдат, вооруженных с головы до ног, показался при въезде в долину и со шпагами наголо бросился на грабивших сундуки бездельников. Люди эти спустились, казалось, с вершины гор, как соколы. Командир летел впереди и раскроил до самой бороды череп разбойнику, который неудачно выстрелил в него из пистолета.

– Скверно! – проворчал Лудеак, раздумывая ужо о последствиях этой схватки.

Цезарь считал глазами врагов, с которыми приходилось биться. Поддержи его, как следует шайка капитана, он мог бы выдержать их напор и даже, быть может, одолеть их. Орфиза была тут, рядом: еще одно усилие – и она попадет к нему в руки. В одно мгновенье у него в голове мелькнула мысль схватить ее, взвалить на седло и ускакать с ней; но раздавшийся с другого конца долины крик остановил его.

– Бей! руби! – ревел кто-то страшным голосом.

И в ту же минуту трое всадников, пришпоривая белых от пены коней, налетели сзади, как молния, на мошенников, которых солдаты епископа зальцбургского рубили спереди.

В одно мгновенье ока человек пять упало замертво. Цезарь узнал по воинскому крику Гуго де Монтестрюка, а с ним Коклико и Кадура, и позеленел от ярости. Не броситься-ль на него, сделав знак Лудеаку, чтоб он бросился на маркиза? Но уже бездельники капитана, захваченные врасплох, начинали подаваться; те, у кого лошади были поисправней, скакали уже прочь во весь опор. Нерешительность Цезаря продлилась всего одну секунду и, понимая, что он может погубить себя навеки в глазах графини де Монлюсон, он кинулся горячо на своих сообщников.

– А! и вы тоже! – проворчал сквозь зубы Бриктайль, только что сваливший одного из людей маркиза де Сент-Эллиса.

– Да! и я, чёрт побери! – возразил Цезарь тем же тоном. – Ведь надо ж мне показать!.. смотрите… вот ваши плуты бегут… а вот и маркиз де Сент-Эллис с этим проклятым Монтестрюком!..

– Ах! если б их было только двое! – продолжал д'Арпальер, узнав принцессу, спешившую подъехать к Орфизе, и смутившись от этой неожиданной встречи.

Лудеак проскользнул к ним, как лисица.

– Совсем было хорошо, а теперь все пропало! – сказал он. – Бегите скорей.

Капитан зарычал, как бульдог; губы у него побелели, глаза горели. Он еще не решался бежать: у него блеснула безумная мысль – кинуться на Монтестрюка и вырвать у него жизнь или самому погибнуть. Вдруг он почувствовал, что лошадь его слабеет и падает под ним.

– Гром и молния! – крикнул он, – моя лошадь ранена!

При этом знакомом восклицании, Гуго обернулся, но не заметил капитана, впереди которого вертелись Лудеак и Шиври, делая вид, что рубятся с ним.

– Скорей хватите меня шпагой, чтоб я мог упасть, – возразил быстро кавалер с обычной своей находчивостью, – и берите мою лошадь! Она надежная и вывезет вас из беды.

Итальянец поднял шпагу, скользнувшую по шляпе Лудеака, который тяжело повалился. Одним скачком капитан кинулся на его седло и, пришпорив коня, исчез в ближнем овраге. Два-три выстрела раздались за ним вдогонку, но ни один не попал и скоро он скрылся от всякой погони.

Эту самую минуту и выбрал Цезарь, чтоб броситься, как следует, на своих недавних союзников. Первым подвернулся ему Пемпренель.

– Прочь, каналья! – крикнул он.

– О! как грозно! а еще земляк! – возразил разбойник.

Но в ту же минуту страшный удар шпаги хватил его по голове. Ослепленный кровью, оглушенный ударом, парижанин сохранил еще однако же настолько присутствия духа, что обнял шею лошади и пустил ее во всю прыть вон из долины.

– Ах! да какой же он ловкий, граф де Шиври! какой же ловкий! – ворчал он, удаляясь. – Если только уцелею, я ему это припомню.

Монтестрюк был так занят графиней де Монлюсон, что не слишком заботился о бегстве капитана. Он уже забыл о раздавшемся в его ушах восклицании и думал просто, что ускакал один лишний разбойник. Он был с Орфизой, он видел только ее одну.

– Я опять вас вижу! и вы невредимы, неправда ли? – вскричал он, как только мог заговорить от радости.

– Совершенно, отвечала она и, забывшись, протянула ему обе руки, которые он целовал с восхищением. Но почти тотчас же улыбка показалась на лице герцогини; она вернулась к своему всегдашнему гордому и веселому нраву, хотя и была еще бледна, и сказала:

– Я немножко, может быть, и дрожала; но теперь, как все кончено, признаюсь, я довольна, что присутствовала при одной из тех сцен, какие только и можно видеть, что в испанских драмах. Но объясните мне, пожалуйста, как вы могли поспеть именно во время, чтоб вырвать меня из когтей этих разбойников? Что у вас есть добрая фея в распоряжении, что ли?

– Эта добрая фея – вот она, – отвечал Гуго указывая, на принцессу.

– Вы? – продолжала Орфиза, у которой страх начинал уступать место удивлению; – каким чудом, в самом деле вы попали в эту пустыню с маркизом де Сент-Эллис?

– На этот вопрос гораздо лучше нас мог бы, кажется ответить граф де Шиври, который вас так удачно провожал! – сказал Гуго, бросив на Цезаря гневный взгляд.

– Не понимаю, что вам угодно этим сказать, граф, – возразил Шиври со своим всегдашним высокомерием, – и вы мне позволите, без сомненья, не беспокоиться разгадывать ваши странные слова… Я провожаю герцогиню д'Авранш в неосторожно предпринятой ею поездке. Шайка разбойников, пользуясь пустынною и дикой местностью, нападает на её карету. Мы обнажаем шпаги, мой друг Лудеак и я, чтоб наказать бездельников; мне достается две-три царапины, кавалер лишается своей лошади и я, право не понимаю, из чего тут поднимать крик!

– Тьфу! – произнес Лудеак, – пять-шесть убитых мошенников, да несколько слегка побитых лакеев и сломанных замков на сундуках, стоит ли об этом толковать?

– В самом деле, не стоит, или считать пролитую кровь ни во что… – отвечала графиня де Монлюсон; – но все это нисколько мне не объясняет, зачем очутилась здесь принцесса Мамиани?

– Поговорим об этом после, пожалуйста! – возразила Леонора спокойно. – Я, может быть, бредила; мне представились вы под видом голубки, похищаемой коршуном… Вы ведь знаете, что все мы итальянцы очень суеверны и я, право, не виновата, что верю в предчувствия.

Взгляд её скользнул при этом на графа де Шиври.

– Наверное, что-нибудь случилось, – шепнул Цезарь на ухо Лудеаку.

– Боюсь, что так, – отвечал этот тоже шепотом.

Пока Монтестрюк забывал и себя, и всех близ Орфизы, Коклико, у которого еще звенело в ушах восклицание капитана, бросился вслед за ним к выходу из ущелья, вместе с Угренком, который уже вообразил себя настоящим солдатом, потому только, что понюхал пороху.

– Ведь ты тоже слышал, неправда ли? – спрашивал его Коклико. – Меня ведь не обманул слух? Ведь он крикнул: Гром и молния!

– И еще каким страшным голосом! Я так и подскочил, на седле.

– Да! да! Этот гром с молнией я бы узнал между тысячью криков.

Следы крови на траве и на камнях вели их по горам шагов на сотню. Они думали, что человек, за которым они гонятся, ранен и что эти следы крови помогут им нагнать его, как вдруг увидали под большим кустом на траве несчастного, который усиливался слабеющей рукой остановить кровь, лившуюся ручьем из широкой раны на голове. Это был не капитан Бриктайль, но жалость и сострадание охватили Коклико и он подъехал поближе к раненому.

При виде верхового, тот приподнялся с трудом.

– Ну! вы из тех, что там наделали-таки нам хлопот! Хотите доконать меня – это ваше дело; только, ради Бога, поскорей: не мучьте!

– Доконать? – сказал Угренок, сойдя с лошади; – нет, мы не из таковых, приятель!

И он принялся обвязывать платком разрубленную голову бедняги, между тем как Коклико давал ему пить из фляжки. Раненый взглянул на них с удивлением.

– Ну! – сказал он, облизываясь, – я видел на своем веку многое, но ничего еще в этом роде!

Он растянулся на траве, головой в тени.

– Вы мне попали как раз в слабую жилку, – продолжал он – хоть еще раз в жизни досталось выпить, да и водка же какая славная, клянусь Богом!.. Теперь и душе будет легче умирать.

– Что там толковать о смерти?… Уже если вашей душе вздумалось забраться в такое худое тело, то, видно, ей там нравится… Я христианин, и раз судьба послала мне встретиться в Германии с земляком – я это вижу по вашему выговору, – то не дам же я ему так пропасть без всякой помощи.

Сказав это, Коклико взвалил его к себе на плечи и отнес к дровосеку, домишко которого виднелся на горе по выходившему из трубы дыму.

– Эй! кто там? – крикнул он. – Вот возьмите-ка себе раненого – Бог вам его посылает, так и ухаживайте за ним получше: это зачтется вам в раю. А вот пока и деньги за труды и на расход.

Дровосек с женой сделали на скоро постель из мха и сухого листа, покрыли простыней и уложили на ней раненого.

Коклико собирался уже уходить, как почувствовал, что его кто-то дернул за рукав.

– Это я… хочу вам сказать два слова… У меня сердце растаяло от того, что вы для меня сделали… а растрогать Пемпренеля – это штука, право, нелегкая… Мне сильно хочется стать вам другом, если только останусь жив… Значит, когда вам случится надобность в человеке с добрыми ногами и зоркими глазами, лишь бы только у него голова тогда была цела, – вспомните обо мне…. Для вас я сделаю то, чего никогда ни для кого не делал…

– Доброе дело, что ли?

– Ну, да, хоть и доброе дело, особенно, если от него будет вред кое-кому!

– Но, расставаясь в Тироле, где же мы можем сойтись опять?

– А хоть бы в Париже: я вернусь туда прямёхонько, как только буду в силах переставлять ноги. Чёрт бы побрал глупую фантазию потаскаться на чужой стороне!

Он притянул одеяло под бороду и, сделав знак Коклико чтоб тот подошел поближе, продолжал:

– Вы знаете, что меня зовут Пемпренель…. Значит, если вам встретится надобность в моих услугах, походите только по Медвежьей улице и поищите там плохенький трактир под вывеской Крысы-Прядильщицы. Там вы меня и найдете.

Он глубоко вздохнул и продолжал:

– Крыса-то ведь я сам, увы! а уже и бегал-то я сколько на своем веку!..[5] Держит этот трактирчик женщина, которую зовут Кокоттой…. Она такая же жирная, как я худой, и живем мы с ней ладно. Я скромно прячусь у неё от людского любопытства…. Когда вспомните обо мне, дайте ей в руки только клочок бумажки с тремя словами: Пемпренель, Зальцбург и Коклико, ведь вас так зовут, кажется? да напишите их не сряду, а одно под другим. Я пойму и буду ждать вас.

– Хорошо, вспомним, – сказал Угренок.

– А теперь спите себе покойно, – продолжал Коклико; – время бежит и нам пора вернуться к своим.

Он высыпал на руку дровосеку то, что еще оставалось у него в кошельке и, сев на коней с маленьким товарищем, поскакал назад в долину, где Монтестрюк беседовал с Орфизой де Монлюсон.

XXXII

Тишина после бури

После сказанных принцессой графине де Монлюсон нескольких слов, участники в кровопролитной схватке в долине, где встретились Гуго и Цезарь, решились по-видимому, избегать всего, что могло бы навести их на скользкий путь объяснений. Внимательный и беспристрастный наблюдатель легко мог бы, по одному выражению их лиц, вывести верное заключение об одушевляющих каждого чувствах: так разнообразно и даже противоположно было это выражение.

Поведение Гуго совершенно успокоило маркиза де Сент-Эллиса: если б у него и оставалось еще сомнение после разговора с принцессой, то по одному голосу своего друга он бы мог теперь убедиться, каковы именно его чувства. Маркиз был счастлив, что может любить его по прежнему и особенно отказаться от вражды, которая и самому ему была бы и тяжела, и неприятна. Эта новая весна его сердца отразилась в горячих объятиях, которые Гуго, ничего не подозревая, мог приписать только радости маркиза от неожиданной встречи. Теперь, не видя больше в Гуго соперника, маркиз чувствовал себя способным на самые великодушные жертвы; к этому пробуждению прежней преданности примешивалась впрочем и смутная надежда победить наконец своим постоянством упрямое сердце Леоноры, которая не могла же вечно вздыхать о том, кто не любил её вовсе.

Что-то гордое и вместе покорное судьбе виднелось на лице принцессы. Она испытывала то внутреннее и глубокое счастье высокой души, которое проявляется вследствие принесенной любимому существу жертвы. Лицо её совершенно преобразилось: глаза блестели, а в улыбке сиял болезненный восторг мученика, который отрывает с восхищением грудь терзающим ее ударам.

Рядом с ней, опираясь на её руку, сидела гордо графиня де Монлюсон, еще взволнованная минувшей опасностью, но тронутая чувством, чистый источник которого изливался прямо в её сердце. Она рада была и тому, что любила, и тому, что в себе самой чувствовала отзыв на эту любовь. Восхищенный Гуго опять видел в глазах её тот же взгляд, как в тот день, когда она отметила ногтем знаменитый стих Корнеля:

Sors vainquer d'un combat dont Chimène est lepris,[6]

– но этот взгляд был теперь еще теплей и еще нежней.

Цезарь и кавалер держались немного в стороне, оба взволнованные одинаково мрачными мыслями: ненависть и ревность в них были отравлены еще сознанием, что они унижены, побеждены. Весь так искусно составленный план их, смелое похищение, дерзкая попытка сделать из графа де Шиври герцога д'Авранша и обладателя одной из самых прелестных женщин во всей Франции, – все это обратилось в прах, пропало, рушилось от простой случайности, в ту самую минуту, когда удача уже казалась так верною и так близкою. Змеи грызли сердце Цезаря. Какая месть может быть достойна его злобы и его гнева?

У Лудеака этот пожар страстей раздувался еще бурей зависти. Он видел перед собой Монтестрюка, против которого он ковал уже столько замыслов и который уничтожал их все один за другим, как будто бы какой-то добрый гений шел с ним рядом; подле этого соперника, молодого, прекрасного, с незапятнанным именем, с непобедимой шпагой, – он видел итальянку редкой красоты, родственницу самых древних семейств Венеции и Флоренции, которая охотно бы отдала свою княжескую руку бедному дворянину из Арманьяка и которая не удостаивала заметить любви его самого и даже не заботилась об его существовании.

Кавалер смутно чувствовал её руку в позорной неудаче так ловко однако же составленных планов. Он не мог разобрать только, что именно побудило ее вмешаться. Его душа не в состоянии была понять преданности; но ему довольно уже было понять, что Монтестрюк был главной причиной той радости, которая светилась в её чертах.

Еще один человек стоял тут же поодаль. То был Кадур.

Араб в первый раз видел графиню де Монлюсон. По странному стечению обстоятельств, он никогда не встречал её в Париже, а в замке Мельер, когда там был Гуго, его также не было. Не двигаясь с места, с дрожащими ноздрями, с сверкающими глазами, напоминая собою конную статую, он смотрел теперь на нее. Он был ослеплен, как правоверный, которому внезапно является божество его в святилище храма. Лицо его дышало восторгом; кроме графини, он ничего не замечал; душа его была очарована и вся горела на огне, зажженном одной искрою.

В эту минуту Орфиза взглянула с нежностью на Монтестрюка. Глаза араба вдруг озарились мрачным огнем и белые зубы показались из-за дрожащих губ, как у тигра, когда он облизывается.

Что-то такое, чего сейчас не было, зажглось в глубине души Кадура и сделало из него нового, незнакомого нам человека.

В это самое время в долине показался Коклико, об котором никто теперь и не думал. Он повесил нос и едва держал в руке поводья, висевшие по шее коня, который тяжело дышал. Он спас Пемпренеля, но не догнал Бриктайля.

– Это был наверное он, – шептал он, – никто так не кричит: Гром и молния! я слышал это раз в Тестере и никогда не забуду…. Точно вызов бросает небо…. Но ведь ушел же от меня!.. У его лошади были крылья! Может быть, и лучше, что моя-то отстала!.. Мудрецы ведь учат же, что всегда надо смотреть на вещи с хорошей стороны… Может статься, я был бы теперь мертв, покойник Коклико, сорванный с ветки цветок!.. Но зачем Бриктайль здесь? – как бы он там ни назывался, разбойник, для меня он все же будет Бриктайль, исчадие сатаны. Наверное уже, не для хорошего дела. И если он напустил свою шайку на графиню де Монлюсон, то что он – голова или только рука? правда, они не прочь пограбить; но из-за того, чтоб очистить карету, стал ли бы он соваться, когда графиню провожают такие бойцы, как граф де Шиври и кавалер де Лудеак!.. Вот это уже просто непонятно.

Пока Коклико рассуждал сам с собой, люди графини де Монлюсон приводили в порядок упряжь и экипаж. Солдаты епископа рыли в стороне могилы, куда спешили опустить тела убитых разбойников, выворотив, однако же, прежде у них карманы. А что касается до раненых, то их вязали по рукам и по ногам и клали на земле, пока сдадут их на руки конвойным, которые сведут их в Зальцбург, где виселица окончательно вылечит их от всяких болезней.

Одна из горничных старалась всеми силами принести в чувства престарелую маркизу д'Юрсель, поливая ее усердно свежей водой после того как все душистые воды были перепробованы без успеха. Укладывали в сундуки разбросанные по траве платья и драгоценные вещи, прилаживали порванные постромки. Кавалер де Лудеак поправил свой туалет и, притворяясь, что хромает, клялся, что не успокоится ни днем, ни ночью, пока не обрубит ушей разбойнику, который так жестоко повалил его с лошади.

Коклико опять призадумался, находя, что за это, право, не стоило бы так сильно сердиться.

Когда поезд тронулся снова в путь, с несколькими всадниками впереди, граф де Шиври сделал знак Монтестрюку и немного отстал. Этого никто не заметил, так как при выезде из долины опять въехали в тесное ущелье. Как только Гуго подъехал к нему, Цезарь сказал:

– Не угодно ли вам, граф, поговорит о серьезных вещах шутя, чтобы графиня де Монлюсон, если взглянет случайно в нашу сторону, не была ни удивлена, ни обеспокоена?

– Охотно, граф.

Лицо графа де Шиври озарилось веселой улыбкой.

– Вы не верите, надеюсь, всем этим знакам дружбы, что я вам так часто оказывал, чтоб угодить прихоти моей прекрасной кузины, но прихоти для меня весьма даже обидной? На самом деле, я вас ненавижу и вы, должно быть, питаете ко мне тоже самое чувство.

– От всего сердца, действительно; особенно теперь.

– Кроме того, вы сейчас произнесли такие слова, что я хоть и сделал вид, будто не обратил на них внимание, как бы следовало, но тем не менее не мог не расслышать, потому что я ведь не глух.

– Ни одного из них я не возьму назад и не изменю ни за что.

– Следовательно, любезный граф, – продолжал де Шиври, притворно смеясь, потому что в эту самую минуту головка кузины выглянула из окна кареты, – вы не удивитесь, если когда-нибудь я у вас попрошу начисто и поближе объяснения.

– Когда угодно! завтра, если хотите, или сегодня же вечером.

– Нет, ни сегодня и не завтра. Вы позволите мне самому выбрать час, который для меня будет удобней. Неужели вы забыли, что графиня де Монлюсон наложила на нас перемирие на три года?

– Разумеется, не забыл; я даже, несколько времени, имел наивность думать, сознаюсь в этом, что можно остаться друзьями, будучи соперниками.

– Вы тогда только что приехали из провинции, граф.

– Боже мой, да, граф! но с того времени я переменил мысли и думаю, что теперь мои чувства совершенно согласны с вашими.

– Вот это самое вам поможет понять, что я нарушу перемирие только в удобную для меня минуту, когда мне уже нечего будет щадить.

– Это только доказывает, что вы ставите осторожность выше других добродетелей.

– Вы очень тонко насмехаетесь, любезный друг; да, именно, я люблю осторожность, особенно когда она мне позволяет пользоваться всеми моими преимуществами, а мое родство с графиней де Монлюсон дает мне кое-какие привилегии, вот хоть бы право провожать ее повсюду, даже и в тот город, куда вы едете. Но будьте покойны, вы ничего не проиграете от того, что подождете.

– Вы дадите мне в этом клятву?

– Вам бы и не пришлось требовать от меня этой клятвы, если б у графини де Монлюсон не был такой характер, что она никогда не простит мне, если я вас вызову; но ежели это вам может доставить удовольствие, я даю вам слово, что один из нас убьет другого и что я ничего не пожалею, чтоб этим другим были вы.

– Посмотрим; но пока я вам все-таки благодарен за это слово. Оно мне так приятно, что накануне того дня, когда графиня де Монлюсон сделается графиней де Шаржполь, я непременно вам напомню об нем, если бы вам самим изменила память!

– Вы – герцог д'Авранш! – вскричал Цезарь с резким смехом; – чтобы это сбылось, надо прежде, чтоб у меня не осталось ни одной капли крови в жилах!

– Пожалуй и так! – возразил Гуго холодно.

Читателю может показаться удивительным, что съехавшись с Орфизой, принцесса Мамиани не объяснилась с ней тотчас же на счет счастия графа де Шиври в сделанном на нее покушении. Ей помешало следующее рассуждение: какое материальное доказательство его сообщничества в этом покушении могла она представить? Он был такой человек, что прямо отрекся бы, положив руку на распятие и стоя одной ногой в могиле! Разорванное платье, несколько капелек крови на галунах, удары, которые он наносил и получал – не доказывало ли все это напротив, что он бросился на разбойников, чтоб разогнать их? Его друг Лудеак лишился даже лошади в этой схватке.

Сверх того, как уверить, что дворянин с его положением при дворе, пользующийся такими милостями короля, может быть способен на подобную низость? А что касается до графини де Суассон, которой первой эта мысль пришла в голову, то нечего было и думать даже говорить об ней: её сила служила ей недосягаемым оплотом; притом же, и солгать ей также ничего не стоило.

Всего благоразумней было, значит, молчать и ожидать, наблюдая за всеми происками Цезаря, лучшего случая изобличить его: этого требовала осторожность и на это именно принцесса и решилась.

Когда все было исправлено и приведено в порядок, путешествие продолжалось и окончилось без приключений; кареты ехали под охраной нескольких человек, выбранных принцессой из числа солдат епископа и взятых ею к себе на службу, и под двойным покровительством Монтестрюка и маркиза де Сент-Эллиса, у которого камень спал с сердца с той минуты, как он отрекся от недавней злобы против своего молодого друга.

Не встретилось больше ни воров, ни разбойников; гостиницы, в которых останавливались на ночлег, были тихи и спокойны, как женские монастыри; дороги – мирны и безопасны, как аллеи парка, и когда графиня де Монлюсон приехала в Вену со своим милым и любезным обществом, древняя столица Австрии готовилось встретить графа де Колиньи и его войска празднествами и увеселениями. Это была интермедия, которую двор и город давали себе с общего согласия, между вчерашним страхом и завтрашними опасениями.

В тот самый вечер, когда граф де Шиври приехал в Вену вслед за Орфизой де Монлюсон, неизвестный посланный оставил для него в гостинице, где он остановился, записку, в которой была всего одна строчка:

«Пропущенный случай можно воротить».

– Милый капитан! – прошептал Лудеак, которому Цезарь передал записку, – он хоть и не подписывается, но как легко его узнать!

1875

Примечания

1

Charge, Paul!.

2

«Женщина изменчива, очень глуп тот, кто ей верит».

3

Людовик XIV остался после отца пятилетним ребенком; следовательно, сомнительно, чтоб он мог слышать от него какой-нибудь рассказ, а тем менее его понять и запомнить Прим. перев.

4

Ашар говорит о визире Кеприли, начальнике турецких войск после Кара-мустафы, казненного за неудачную осаду Вены. Прим. перев.

5

Тут непереводимая игра слов, основанная на двойном значении французского глагола filer – бежать, убегать и прясть.

6

Кто тот победитель, кому наградой будет Химена? (франц.) – Корнель, «Сид»

Content

Амедей Ашар
В огонь и в воду

I. Игорный дом в осеннюю ночь

II Ночное свидание

III Стычка в чистом поле

IV Обещание сдержал смертию

V Воспитание молодого графа Монтестрюка

VI Уроки и советы

VII Гостиница Красной Лисицы

VIII Комедия и трагедия

IX Безумный шаг из любви

X Добрый путь

XI Старинная история

XII Дама с голубым пером

XIII Поцелуй в темноте

XIV Маски и лица

XV Игра любви и случая

XVI Буря близка

XVII Подготовленная дуэль

XVIII Спасайся, кто можетъ

XIX Что бывает за стеной

XX Старое знакомство

XXI Король – солнце

XXII Кто сильнее?

XXIII Чего хочет женщина

XXIV Открытая борьба

XXV Куда ведут мечты

XXVI Буря в сердце

XXVII В темном лесу

XXVIII Рыбак рыбака видит издалека

XXIX Зальцбург

XXX Мина и контрмина

XXXI Коршуны и соколы

XXXII Тишина после бури

Примечания