Ермак Е

Серебристая Чаща. 1 часть

1

Быть подростком сложно. Особенно, если оказаться в Серебристой Чаще, и не просто оказаться, а переехать туда, пойти учиться в новую школу к другим подросткам.

Моя семья переехала в этот поселок из города. В разгаре были девяностые годы, и взрослые заботились о том, чтобы выжить, а подростки были предоставлены сами себе. Серебристая Чаща – поэтичное название, навсегда застряла в моем сердце и разуме, до сих пор течет разбавленная по моим венам, и вшита куда-то вовнутрь меня. Так глубоко, что до сих пор воспоминания могут заставить меня, если не заплакать, то грустно вздохнуть. А ведь я уже давно взрослая тетка.

Я помню окна-глаза в серых пятиэтажных домах, устремлённые на меня. И если я приеду туда опять, мне будет сложно не вспоминать снова и снова то, что случилось со мной, что сотворила со мной эта проклятая Серебристая Чаща. Только изгой, которого все сторонятся, может понять мои чувства.

Почему я не попросила помощи? Почему я не защитила себя? Почему, почему? Мне было стыдно. Я боялась. И это длилось целую вечность, а на самом деле не больше одного хилого года.

Мне исполнилось тринадцать лет, когда моя мама получила квартиру. К моему сожалению, не в городе, а в поселке городского типа. Людей в поселке было на порядок меньше, чем в городе, и для меня тот маленький злой мирок состоял только из тех, кого я знала. Моя демократичная мама не настаивала на том, чтобы я меняла школу, и какое-то время я ездила в городскую школу на электричке. Эти три остановки были для меня целым путешествием. Но причина моего ухода из городской школы в поселковую были не три остановки на электричке каждое сонное утро, а ревность. Подружка из моей старой школы совершенно оторвалась от меня, а я больше ни с кем так близко не дружила, как с ней. Леночка Филатова в свои тринадцать лет была стройной, рослой, интересной девочкой. Она взрослела, интересовалась мальчиками, а мне хотелось продлить свое, а заодно и ее детство. Я отказывалась отдавать свою подружку дурным компаниям, к которым ее тянуло. Я ревновала и страдала. Когда я поняла, что Леночка ушла от меня безвозвратно, то попросила своих родителей перевести меня из старой школы в новую – ту, что в поселке. Школа как школа. Белая, трехэтажная, наполненная визгами, криками и знаниями. Но то касалось благополучных, любознательных деток, а я была не такой.

Сигареты и алкоголь в тринадцать лет? Мне они нравились. Они делали из меня взрослую и смелую. Так я думала. Помню я протирала лицо розовым лосьоном перед зеркалом в ванной нашей новой квартиры и внушала себе: раз я курю, то рискую состоянием кожи, а, значит, буду каждый день протирать кожу. Какие умные зрелые мысли у малолетки! В моей голове теснились советы из женских журналов, прочитанные мною в бесчисленных количествах. Зачем я дымила и пила алкоголь? В тринадцать лет. В толк сейчас не возьму. Но подростков взрослые не понимают, а я теперь взрослая. Когда меня начали унижать в Серебристой чаще, я стала бояться ходить по улицам, бояться идти в школу. Я ничего не могла противопоставить грубой физической силе и мерзким окрикам. Мне было тринадцать, и я научилась надевать на свое лицо выражение, в которое я вкладывала почти молитву: не троньте меня, не обзывайте меня, я никого не обижаю, я бесхребетная серость. Иногда это срабатывало. Меня перестали замечать к концу того ужасного года, перестали задирать и унижать. Я добилась полной бесцветности, и это стало моим спасением.

Но поначалу всё было не так. Мы переехали в Серебристую чащу ранней осенью. Осень была золотой, теплой, с яркими опадающими листьями. Я чувствовала себя красавицей в новой квартире, с ярким жёлтым паркетом на полу, с новым чайным сервизом, где на белом фоне были изображены красные большие цветы. Каждое утро я накладывала макияж из нового подаренного мне набора косметики. Я была подростком, обидчивым и своенравным. Мне нравилось красить губы тенями для глаз, которых в наборе было много. Каждый новый день я использовала новый цвет. Мой отец не умел быть деликатным, и прямо указал мне на то, что я выгляжу странно. Естественно, я обиделась, и радость от собственной изобретательности померкла. У нас была собака. Я назвала ее Рикки, по первой части имени мангуста из Рикки-Тикки-Такки Р.Киплинга. Собаку свою я стыдилась от того, что кончик ее хвоста был будто обрубленным. Если я с ней выходила гулять, то переживала мучительные моменты от возможного внимания к ее хвосту. Чем больше я думаю о своих тогдашних чувствах, тем больше я понимаю, что главным и непреходящим для меня чувством был стыд. Мне было стыдно от того, что я плохо владею своим телом и языком в состоянии опьянения. Но понять, зачем я употребляла спиртное сейчас не могу, хоть убей! Впрочем, наверное, это из-за страха. Ведь, когда выпьешь, то ничего не страшно, всё весело и все, как родные. Сложно это.

Так вот золотая осень. Беседка в санатории, который находился и находится в Серебристой чаще. В беседке сижу я, курю, чувствую себя красивой и интересной. Меня окружают исключительно мальчишки, примерно моего возраста. Они восхищённо смотрят на меня. Ещё бы! Девчонка из города, живёт в новом доме, симпатичная. Я просто купалась во внимании. Солнце светило, желто-красные листья шуршали под ногами, теплый ветер развевал мои распущенные волосы. В беседке сидел высокий, красивый парень. Я ещё не знала, что за смазливость его в Серебристой чаще не жаловали. Как зритель моей первоначальной успешности в поселке, он меня более чем устраивал. Привлекала я отчего-то только мальчишек, девчонки со мной не знакомились.

В четвертом подъезде нашего нового дома жил парень, который был меня старше лет на пять. Игорь. Я ему приглянулась, и он предложил мне встречаться.

Наблюдая свою подружку со старой школы Леночку, я приблизительно знала, чего мне ожидать, как новенькой. Интереса, восхищения, зависти, но все оказалось не так. Я перевелась в новую школу, в новый класс. Никому особенно я не приглянулась, друзей у меня не было. Я исправно ходила какое-то время в школу, но потом я начала прогуливать, много. Моя школа находилась метрах в ста от дома. О таком можно только мечтать. Утром мама уходила на работу, а я вместо того, чтобы идти в школу, пряталась в подъезде. Когда я видела из окна, что она ушла, то возвращалась в квартиру. Моя сестренка ходила тем временем во второй класс этой же новой для нее школы. Она быстро адаптировалась и, особых трудностей не испытывала. Мой старший брат продолжал ездить в нашу старую школу, так как доучивался последний год. И друзья у него остались прежними в том городе, откуда мы уехали. В общем, мама и папа работали, брат и сестра учились, одна я как-то осталась не у дел. Я продолжала тосковать по своей бывшей подружке, продолжала курить и выпивать с мальчишками из Серебристой чащи, прогуливать с ними школу, и бесконечно стыдилась всего. Своих родителей, своей собаки, того, что у меня нет подруг. Ко мне заходили девчонки, но, в основном, попарно. И приходили они на какие-то нелепые разборки. Серебристая чаща кормилась сплетнями обо мне, не понятно от чего, от скуки, наверное… Однажды в школьном вестибюле мне пригрозил какой-то парень расправой. Услышав это, вполне взрослая девчонка сказала, что меня давно следовало проучить. А я все думала и думаю, за что? Сколько лет прошло, а я помню дословно некоторые обидные прозвища в мой адрес. Когда это началось? Когда схлынула всеобщая волна интереса ко мне? Не последнюю роль в потере симпатии ко мне сыграл тот парень, что предложил встречаться.

Парень из соседнего подъезда имел неплохую репутацию среди молодежи. Странно говорить о репутации, имея ввиду подростков. Но стоило в Серебристой чаще оступиться, как снежный ком из сплетен катился на человека. Помню был мальчишка, которому не посчастливилось столкнуться вечером с компанией подвыпивших ребят. Ребята унизили бедного пацана, заставив встать на колени на асфальте, а болтовня об этом дошла даже до меня, до изгоя, буквально на следующий день. Каюсь, что с тех пор об этом мальчишке я думала только в уничижительной форме. Я не могу объяснить, почему в этом поселке в конце прошлого века были настолько жёсткие нравы. И допускаю крамольную мысль о том, что с жестокими сторонами ребят довелось познакомиться исключительно мне. Потому как я вела себя не так, как нужно было. Парень из соседнего подъезда был так же, как и я из многодетной семьи. У моих родителей было трое детей, а в его семье было четверо. У меня старший брат и младшая сестра, а у него, наоборот, старшая сестра и два младших брата. Парня звали Игорь. Он был широк в плечах, коренаст, лицом скорее мужественным, чем симпатичным. Как я уже говорила, у Игоря была хорошая репутация. Он был покладист, молчалив, но его никто не задирал, побаивались его тихой уверенности в себе и крепких кулаков. Я приглянулась ему, и будь я спокойной, скромной девчонкой, то оказалась бы под его защитой, и мое взросление в Серебристой чаще не стало бы для меня таким памятным, точнее злопамятным. Однако я не была влюблена в Игоря, мне просто нравилось целоваться с почти взрослым парнем, нравилось общаться с его двумя весёлыми друзьями, я чувствовала себя включенной в привилегированное общество молодежи в Серебристой чаще. К Игорю заходила Танечка, его соседка по подъезду. Танечка была очень симпатичной, блондинкой с зеленоватыми глазами. Она была старше меня года на два и казалась мне верхом элегантности. Как-то я имела неосторожность поделиться с одной девочкой своими наблюдениями за внешностью Танечки. Я углядела на ее бледном лбу пару прыщей. Дорого же я поплатилась за свои слова. Но об этом позже. А пока только начало учебного года в новой школе, я встречаюсь с премиальным парнем, я курю, посещаю кино и сельские дискотеки, выпиваю, когда наливают. Наливают часто, почти в каждый мой выход из дома. Самогон, водка. Самое оно для тринадцатилетней девчонки! Родители мои боялись сказать мне грубое слово, потому как полугодом ранее я в компании со своей старой подружкой Леной Филатовой сбежала из дома. Нас не было дней десять, и моя мать сходила с ума, катаясь по полу от тревоги за меня. У подружки была склонность к бродяжничеству, а я ушла из дома с нею за компанию. Меня охватило адреналиновые чувство тревоги и свободы, когда последняя электричка ушла, а я по-прежнему оставалась на улице. Было лето, пустынные улицы, тепло и весело. Ах, совсем забыла, что помимо меня и Лены с нами отвязался от правильной жизни симпатичный мальчишка. Он ухаживал за Леной, и, естественно, я хотела, чтобы он ухаживал не за ней, а за мной. Бедная моя мама! Мы ночевали в электричках, у каких-то взрослых знакомых, не слишком отягощенных понятием нормальной жизни. Несмотря на то, что я была наивной девчонкой без тормозов, со мной ничего плохого не случилось. Я думаю, что ангел-хранитель и материнская любовь оберегают маленьких детей и сбежавших из дома легкомысленных подростков. Так вот, когда мы уже переехали в Серебристую чащу, мои родители боялись мне сказать грубое слово, лишь бы я снова не смоталась из дома. Они старались закрывать глаза на запах сигарет и алкоголя. Я помню, однажды, когда мы сидели в подъезде и попивали что-то, туда неожиданно зашла моя мама. Я сидела у кого-то на коленях, пьяно флиртовала. Моя измочаленная бытом мать увидела меня. Стало невыносимо стыдно, и я убежала от нее, пока она сообразила, что к чему.

Всё мне было стыдно, от всего, ото всех, от самой себя. Я не могу объяснить, что это за напасть такая у меня была. Стыд.

Опишу, пожалуй, Серебристую чащу. Это поселок, окружённый с одной стороны леском, с другой деревеньками. Поселок упирался в железную дорогу, по которой до Москвы ехать чуть больше часа, а до города, где я родилась и училась до седьмого класса – три остановки. Природа в Серебристой чаще радовала чудесным воздухом, обычно чистым высоким небом, жёлтой осенней травой в полях. На территории поселка было даже два водоёма. Один – болотистый. Изредка местные запойные мужики в нем пытались поймать рыбу. В другом водоеме побольше в жаркие летние дни люди купались. Ещё к Серебристой чаще примыкали огороды. Народ выращивал, что мог и возил продавать в Москву. Время было такое. Мы тоже возили, в основном, зелёный лук и мяту. Наш огород находился минутах в двадцати ходьбы от квартиры в Серебристой чаще. Он не был шибко большим, но мне вполне хватало его площади для прополки грядок. Я помню, как уставала вытаскивать сорняки. Я садилась прямо на сухую землю вдоль грядки и так полола. Зато лук был знатный, упругий, длинный, ровный, темно-зеленый. За всю жизнь я не встречала такого вкусного лука. Мы его ничем не удобряли, и он рос под солнцем как ему вздумается, вверх и вверх. Потом мама продала огород, хотя и очень любила землю, копаться в ней, выращивать овощи. Но кроме нее ходить на огород стало со временем некому, а она и так уставала. На маме была готовка, стирка, глажка, дети. Уборка и мытьё посуды было на мне. Я благодарна своему брату, что гуляние с нашей собакой было на нем. Ведь я стыдилась нашу бедную псину, ее внешнего вида и невоспитанности. Собака лает независимо от того, хочу я этого или нет.

Итак, Игорь. Как-то в один из вечеров, когда мы собирались на дискотеку, а следовательно, выпивали, его друг Серёжка решил проявить ко мне интерес. Мне, тринадцатилетней малолетке представился шанс почувствовать себя роковой женщиной-вамп. Я приняла его ухаживания, не подозревая о подлом плане Сережки. Едва представился момент, Серёжка заявил Игорю, что я вертихвостка, и продолжать со мной встречаться – это не уважать себя. А что главное было в Серебристой чаще для подростка? Сохранить лицо, сохранить к себе уважение, иначе сплетни накроют грязевым потоком, из которого не выбраться. Поэтому Игорь отвернулся от меня. Но я не сразу узнала об этом.

Помню, стоял кружок из парней и девчонок на улице прямо перед окнами нашего дома. Там был Игорь, блондиночка Таня, подлый Серёжка, ещё один приятель Игоря и другие ребята с хорошей репутацией. Я подошла к этому кружку и что-то сказала или спросила. Кружок замолк и сделал вид, что я не существую. Кружок не разомкнулся, не впустил меня. Я постояла неловко рядом, потом повернулась и ушла в свой подъезд. Это было началом моего социального поражения в Серебристой чаще.

Потом вдруг всё покатилось, как с огромной горы, набирая скорость и мощь. Мальчишки, с которыми я дымила, при моем приближении в лучшем случае отворачивались, а в худшем обзывались. В мгновение ока я превратилась в девчонку, с которой рядом оказаться означало стать таким же изгоем. Ну, а девицы со мной и так не дружили. Тут уж ничего нового не было. В школе появляться становилось невыносимо. Если мне удавалось затеряться с толпой приличных учеников, то я могла относительно спокойно преодолеть десять ступенек на школьное крыльцо и проникнуть в царство знаний через тяжёлую входную дверь. Но часто на крыльце стоял кружок. Опять кружок из парней и девчонок, которые не слишком любили учиться, а любили тусоваться и сплетничать. Они могли выцепить меня из толпы и обозвать при всех. Прозвище было похабное, означающее легкомысленную женщину с пониженной социальной ответственностью. Эти подростки из кружка все были популярны среди молодежи. Их мнение обо мне распространялось подобно кругам на воде. Меня могли схватить за волосы, смеясь подтолкнуть, ударить по мягкому месту. Поход в школу грозил мне как физически, так и психологически. Как-то в ответ на обзывательство я показала грубый жест в школе тому самому Сережке. Это было в вестибюле, и мой жест могли видеть другие школьники. Естественно, Серёжка был просто обязан восстановить свой авторитет. Он подскочил ко мне и схватил меня за горло. Так, что я даже приподнялась на цыпочки. Серёжка что-то прошипел мне в лицо и отпустил. Я чувствовала себя облитой грязью. Ведь меня тоже видели другие школьники, но я ничего физически в ответ сделать бы не смогла, даже если бы осмелела настолько, чтобы дать отпор. Отныне при обзываниях на меня нападала немота. Я не огрызалась в ответ так, как боялась нарваться на физическую грубость от обидчика. Не было в нашей школе никого, кто бы мог и хотел бы меня защитить. Впрочем, я и не просила никого об этом. Я затаилась и упала на дно. Думала, что так обо мне забудут. Выходила в магазин и надевала на лицо маску, которая жалобно шептала: не троньте меня! Иногда это помогало. Но был случай, который я запомнила на всю жизнь. Меня вывели за школу. Там были ребята из кружка и Танечка, о прыщах которой я однажды заикнулась. Мальчишки из кружка меня пообзывали, слегка потолкали и оставили в покое. Помню я сидела на шине, утопавшей в земле наполовину. Расстрепанная, растерянная, не соображающая, что мне дальше делать и куда идти. Была прохладная сухая осень, ясное небо и солнце в глаза. Моих унижений Танечке показалось маловато, и она вместе с толстой мерзкой Бэллочкой подошла ко мне. Бэллочка – это прозвище, кличка, которой снабдили в Серебристой чаще эту вульгарную девчонку. У Бэллочки было тупое полное лицо, маленькие испуганные глазки, губы, всегда готовые сказать скабрезность. Она тоже выживала в Серебристой чаще как могла. Была непопулярной, откровенно некрасивой, грубой и неумной. Но к ней не цеплялись сильно от того, что ее неповоротливое туловище могло ненароком задеть смельчака. Бэллочка брала массой. И вот Танечка с Бэллочкой подошли ко мне и велели идти в свой класс. Ну, прямо борцы за знания. Я была слишком расстрепанной, чтобы идти в школу, да и звонок давно прозвенел. Но на девочек мои аргументы не подействовали. Танечка подошла ко мне и навертела себе на пальцы мои волосы. Мои светлые, шелковые, на солнце золотые волосы. Я подумала, что она завидует моим живым волосам против своих сожженных перекисью белых прядей. Вот какие мысли мелькали у меня в голове, пока Танечка с Бэллочкой тащили меня в мой класс. Подойдя ко двери, Бэллочка постучала в нее и, не дожидаясь ответа, втолкнула меня в класс. Поскольку девочка она была мощная, то я пролетела почти до середины класса, шепотом сказала "блин", чтобы не показаться жертвой, хотя я была ею. И мне нужно было кричать об этом, но меня будто речку сковало льдом. Я сидела на задней парте одна, не понимала ни слова, из того, что говорит учитель, не понимала, что происходит в классе с обычными приличными детьми. Я только снова и снова переживала, как жалко я выглядела, когда Бэлла втолкнула меня в класс. Естественно, моя учеба тоже пострадала за то время, что я была изгоем в этой поселковой школе. Учителя полагали, что я попросту прогульщика и двоечница. Классного руководителя я даже не помню. В конце учебного года выяснилось, что я не аттестована по основным предметам. Если бы мои родители не пошли к директору и не добились того, что я разом сдала эти самые предметы, то я осталась бы на второй год. Вот тогда мне бы грозило надолго завязнуть, как физически, так и морально в этом болоте Серебристой чащи. Я помню, как писала что-то на школьной доске, а сзади учитель цокал языком, дескать, ведь не глупая девчонка…А я и не была никогда глупой, а просто беззащитной девочкой тринадцати лет с сигаретой во рту. Не знаю, кто мне внушил идею о том, что закончив девять классов, я могу покинуть ненавистную школу и поступить в техникум, который находился за пределами Серебристой чащи. Эта идея стала моим спасением и моей целью. Когда я в очередной раз боялась подняться по школьному крыльцу, где гоготал вечный кружок, то я поддерживала себя скорым переходом в другое учебное заведение. Там меня не могли достать длинные руки кружка, там меня никто не знал. А ещё у меня была тетя, на которую мне хотелось быть похожей. Она работала бухгалтером и имела доход побольше нашего, хорошо выглядела, не занималась физическим трудом, как моя всегда усталая мама. У меня появилась цель, и она не давала мне сдастся. Я продолжала ходить в школу, не огрызалась на обзывательства, и от меня отстали. Учебный год я закончила с грехом пополам. Мне оставалось доучиться всего один год, чтобы вырваться из Серебристой чащи. Наверное, это и есть хэппи-энд? Полное отсутствие друзей, прочно въевшиеся в кожу и кровь воспоминания о моем унижении. Возможно, от меня отстали ещё потому, что мои родители спохватились и пошли к директору школы, когда я однажды вернулась домой без сумки с учебниками. Дело было зимой. У меня был зелёный пуховик. Мы с мамой купили его на рынке. И сумку, которую у меня утащили, красивую, черную, мы тоже купили на рынке. Хорошо, что в тот день родители были дома, когда я пришла. Иначе неизвестно, сколько бы ещё мои проблемы бы длились. И опять этот вопрос. Почему я никому ничего не сказала, не попросила помощи. Мне было стыдно, что я позволяла так к себе относится. Я боялась пойти на открытую конфронтацию. Боялась физического насилия, обзываний, оскорблений. Я ненавидела Серебристую чащу, и не люблю ее сейчас, хотя части моих обидчиков и в живых-то, наверное, нет. Когда я приезжаю уже будучи взрослой женщиной в этот поселок, то с мрачным удовлетворением замечаю, как недалеко продвинулись в жизни члены того кружка. Отдельного внимания заслуживает история семьи того парня из соседнего подъезда, с которым я встречалась. О трагической судьбе его семьи я знала весьма поверхностно, но и то что я знала, достойно быть рассказанным.

Итак, семья. Большая. Глава семьи – спокойный, крупный тюлень, мать – энергичная, цепкая малютка, младший сын, взрослая дочь, почти не живущая в доме, старший сын – Игорь, мой недолгий ухажёр. Времена нестабильные, самый конец прошлого века, народ выживал, торговал, экономил. Хлынула разномастная информация обо всём и ни о чем конкретно. Россияне, словно слепые кутята тыкались и мыкались без работы. Большие предприятия позакрывались, в магазинах дорого, мужчины опускали руки, а женщины не могли позволить себе такой роскоши и ввязывались в торговый бой. Моя мама торговала шоколадом, мороженым, жвачками и всякой мелочевкой. Папа и я подвозили по утрам товар на ее точку. Помню раннее зимнее утро. Холодно и темно. Папа раздражён и ехать никуда не хочет, а надо. Я спускаюсь вниз и сажусь в его заледеневшую "копейку", пытаюсь завести машину, она не заводится. Чтобы почувствовать себя веселее, я включаю габариты и ближний свет. Через минут десять выходит мой папа и начинает ругаться, что я посадила карбюратор, включив габариты. Мне обидно, и я не помню уже, чем закончилось то утро.

В нашей семье было принято употреблять алкоголь исключительно по большим праздникам, которые можно пересчитать по пальцам одной руки. Новый год, день рождения кого-то из взрослых, мамы или папы.

В семье Игоря установились немножко другие традиции. Его отец мог выпить на пару с женой, допустим, в одну из тяжёлых пятниц. Они могли отпраздновать окончание рабочей недели. Мама Игоря относилась к тому сорту женщин, которые умели пить без последствий в виде быстрого алкоголизма и отекшего лица по утрам. Она была очень деятельной и злой на работу. Она хваталась за всё, и всё в ее руках горело. Ростом мама Игоря была невысокого, худенькая, приятная на лицо, но не более. Она подкрашивала свои тонкие губы розовой блестящей помадой и носила короткую стрижку. Волосы ее были темно-русые и, кажется, вились от природы. Помню она однажды бежала на работу, и ее невысокие каблучки скоро-скоро цокали по асфальту. За спешащей женщиной стремительно неслась мелкая собачонка. Она тявкала и то и дело пыталась зацепить зубами край брюк. Женщина пару раз останавливалась и отпугивала псину топаньем ноги, при этом сама хохотала. Этот лёгкий искристый хохот уже десятки лет как растворился в воздухе Серебристой Рощи, а я до сих пор его помню.

Когда я вырвалась из школы и стала ездить на профессиональное обучение в другой город, то события в поселке меня, вообще, перестали интересовать. Казалось, что с потерей моего интереса к жителям Серебристой Чащи, их жизнь тоже закончилась. Но, разумеется, это было не так. Жизнь их продолжалась, только я об этом ничего не знала и не хотела знать. Однажды после занятий в техникуме я ждала на остановке междугородний автобус, чтобы ехать домой. Была поздняя весна, очень тепло. На мне были бежевые леггинсы и какая-то блузка, уже не вспомню. Я чувствовала себя нарядной и ухоженной. Автобус этот подходил к остановке пустым, но мгновенно после открытия дверей, салон заполнялся суетливыми, агрессивными людьми. В который раз, оглядывая будущих своих соседей по автобусу, а это были, в основном, бабули с авоськами, я думала, что моя красота пропадает в их обществе. Тут я заметила молодую девушку с огромным беременным животом. Она мне смутно кого-то напомнила. Сердце застучало, это была Танечка, та блондинка, которая накручивала мои волосы себе на пальцы. Я восхищалась ее всегда модным видом и сильным характером, но после случая за школой, я заставляла себя ее ненавидеть. А тут она стоит беременная, но все равно худющая, бледная, не с мужчиной, который бы посадил ее в такси и отвез домой с комфортом, а с мамой. Танечка облокотилась на мать и ждала, когда подъедет автобус. Мы все ждали этого, вся толпа. О том, чтобы сесть в этом автобусе, я и не мечтала. Орудовать локтями я тогда ещё не умела. Я думала о том, как Танечка сумеет занять себе место, и почти жалела ее. К беременным и молодым мамам я испытывала трогательную симпатию, да и сейчас готова многое простить той, которая вынашивает дитё. В толпе появилось волнение, значит, кто-то заметил движение автобуса. Волна людей понесла меня вперёд. Я увидела жёлтый автобус, услышала, как открылись двери. Танечка волшебным образом очутилась в салоне первой. Она всегда была деловитой и работала локтями как дышала. Меня внесло в заднюю дверь, и краем глаза я заметила, что Танечка с мамой сидят на первом сидении. Она склонила свою белокурую головку на плечо маме, и я снова ничего кроме благоговения почувствовать к Танечке не смогла. Ну, да и ладно. Все равно ее не вез отец ребенка в комфортном авто. Меня сжали бабули со всех сторон, я ощущала запахи хозяйственных хлопот и сокрушалась тому, где провожу свою юность. В автобусе. Прошли годы, я закончила техникум, работала в Москве. Первый мой коллектив напоминал мне свору из подростков в Серебристой Чаще. Не потому, что на работе мне попались злые нехорошие люди. Вовсе нет. Так уж получалось, что я не могла изжить в себе страх к любому сформировавшемуся коллективу. Рана была ещё слишком свежей. Чтобы не испытывать на себе агрессию, я притворялась тенью. Зато, когда я возвращалась домой после работы, то чувствовала себя победительницей. Ведь те, кого я боялась каких-то пять лет назад, остались мертвыми погорельцами, остались в том же сплетничающем кружке, их лица стали опухшими, испитыми. А я неплохо зарабатывала и понимала, что по сравнению с теми, кто заживо гнил в Серебристой Чаще, я шагнула очень далеко вперёд. Потом у меня случился первый серьезный роман, и я, вообще, разом забыла те гадости, которые мне довелось испытать подростком. Тем временем жизнь в Серебристой Чаще шла своим чередом. Как-то раз я увидела, как миловидная девушка, смеясь, переносила большие подушки из подъезда, где жил Игорь. Она их водрузила на голову словно индианка и в сопровождении Игоря куда-то шла. Я сразу поняла, что девушка или его невеста или уже жена. Кажется, что мы сами ещё дети, а вот глядишь ты, уже чьи-то мужья и жены, уже чьи-то мамы и папы. Девушка была симпатичная, невысокая, подстать Игорю. Через какое-то время я увидела ее уже беременной. Маме Игоря снова предстояло стать бабушкой, которой она стала впервые, когда ее дочери было лет шестнадцать. Мама Игоря и моя мама вместе работали на свиноферме. Эта свиноферма была градообразующим предприятием, если так можно было сказать о нашем поселке. Все жители имели отношение к свиноферме. Либо там работали сами, либо кто-то из членов семьи. Наши с Игорем мамы были акушерками для свиней и ухаживали за новорожденными поросятами до тех пор, пока они не вырастали до определенного веса. Работникам свинофермы полагались кооперативные квартиры, поэтому моя мама в свое время успела туда устроиться и получить заветное жильё. Работа со свиньями была нервной и тяжёлой, но возможность получить квартиру привлекала многих. Свиньи во время родов иногда становились непредсказуемо агрессивными, совсем как люди. Мама рассказывала, как однажды рожающая мадам несколько часов носилась по боксу и не подпускала к себе ветеринара, который собирался сделать ей обезболивающий укол. Обычно свиньи приносили до десяти поросят. Примерно половина свиней была чистоплотной. В их загонах было чисто и они не гадили там, где ели. У таких свиней и поросята были ухоженные, откормленные. Другая половина свиней оправдывала свое человеческое значение. В их загонах было месиво из еды, испражнений и поросят. Эти поросята часто болели и не добирали веса. Когда пришли голодные годы, свиноферма начала разоряться, заработную плату задерживали, а потом и вовсе перестали платить. Руководство, не слишком таясь от рядовых работников, стало растаскивать все, что не приколочено. Скоро уже разделанных поросят выносили со свинофермы даже такие скромные сотрудники, как моя мама. Людмила, мама Игоря к тому времени уже не работала на свиноферме. Года за два до банкротства свинофермы Людмилу поймали на воровстве тех самых поросят и осудили условно административным судом на свиноферме. Поросят периодически воровали, но не слишком много. Обычно на это закрывали глаза, потому что многие с этого кормились. Но когда пропажа стала исчисляться десятками, решили с этим разобраться. Подозрения падали на других людей, не на Люду. Тех людей и хотели поймать, но попалась Люда. Поросят выносили ночью. Люда подавала через окно, а принимал ее подельник. Подельник успел сбежать, и Людмила его не выдала. Не потому, что благородная была, а потому, что два вора в связке это уже было бы уголовное дело, а не административное.

Мама говорила, что у Людмилы был очень нервный склад характера. Если что-то было не по ней, то она не деликатничала и загоралась, как спичка. Как-то одна работница неосторожно предположила, что Людмила не выспалась и поэтому выглядит не очень. С утра до обеда Люда кричала на эту работницу самыми грязными словами, какие только можно услышать из уст женщины. Очень не воздержана на язык была Люда. Только такой спокойный и невозмутимый мужчина как Николай, ее муж, мог ужиться с Людмилой. Странно, что все трое ее детей характером на нее вовсе не походили. Что дочь, что два сына с виду, по-крайней мере, напоминали отца. Только после смерти Людмилы ее взрослой дочери пришлось стать такой же, как мать. Иначе дом зарос бы травой, а все мужчины их семьи забыли бы как бриться. Пока Люда была жива, то энергия в квартире била ключом. Все дети худо-бедно шевелились и помогали ей по хозяйству. Игорь с сестрой ходили на огород, младший сын учился и не слишком рьяно прогуливал школу. По молодости Николай, отец Игоря пытался вести себя с Людмилой на равных. Тогда она ещё не успела сломить его волю и заставить плясать под свою дудку. Если что было ему не по нутру, муж возражал и вступал в перепалку, потому что Людмила не умела общаться иначе, только на повышенных тонах. Когда слова не помогали, Людмила кидалась в бой и распускала руки. Ей всенепременно нужно было одержать верх, в этом видилась какая-то патология. Не женщина, а мужик в юбке! Людмила всегда целилась в лицо, и поначалу Николай молча уворачивался и замолкал, а когда жена не успокаивалась, то он отпихивал от себя ее слабые руки с покрытыми красным лаком коготками.

–Да чтоб тебя, Люда! Подумаешь, утаил от тебя тысчонку. Эка, невидаль!

–Тебе волю дай, ты ползарплаты не донесешь!

Иногда Николай задерживался с ребятами после работы. Он был молодой, и семейная жизнь была ещё для него в диковинку. Людмила кидалась на него с порога:

–А ну, дыхни! Пил? Я тебя спрашиваю!

Люда в два раза почти ниже мужа хватала того за футболку и подтягивала к себе. Однажды Николай не рассчитал свою силу, а, может, и специально, он сам не понял, оттолкнул Люду сильнее, чем обычно. Жена отлетела к дивану и словно пружина взвилась обратно во весь свой крохотный по сравнению с Николаем рост. Он даже не успел испугаться, как Людмила подлетела к нему и ухитрилась хлопнуть его по щеке. При этом Людмила задела его глаз, и тогда он снова оттолкнул ее. На этот раз она устояла на ногах, но завизжала так, что заложило уши:

–Ну, бей меня, бей! Бесстыжий!

Николай внезапно понял, что именно этого она и добивается, чтобы он ударил ее, крепко, по-мужски. Если он это сделает, тогда Люда может и перестанет проверять его на прочность, а, может, отомстит так, что мало не покажется. Николай закрыл веко ладонью и вышел из квартиры, а вслед ему несся истошный визг жены. Наутро весь подъезд шептался, что Людмила мужем битая. На нее смотрели с сочувствием, а на него с презрением. Но не будет же он оправдываться. Все равно никто не поверит, что он и пальцем ее не тронул. Тем более, что это было не совсем верно. Со временем всё как-то смешалось в памяти у Николая, и он сам не мог понять, виноват ли он, бил ли он. Несмотря на склонность Людмилы видеть во всём плохое, она любила жизнь, любила своих детей, как могла, любила мужа, как умела. На людях она всегда была ухожена и подтянута. Прокрашенные корни, приглаженные кудри, реснички, помада на губах, и бьющая через край энергия.

До тех пор пока не случилось страшное, я не слишком интересовалась ни судьбой Игоря ни его родителей. В Серебристой Чаще я только ночевала, а позже и не ночевала по несколько раз в неделю. Я знала, что Игорь женился, у него родился ребенок, потом что-то произошло, и Игорь вернулся в квартиру к родителям. Скорее всего развелся. Дочь, наоборот, вышла замуж и уехала из отчего дома. Получается, что Николай с Людмилой проживали совместно со своими сыновьями в трёхкомнатной квартире. Один сын был уже совсем взрослым, а второй ещё ходил в школу. Работы в Серебристой Чаще особенно не было. Свиноферма разорилась. Кто сумел, тот устроился работать в Москве. В основном, молодёжь, не обремененная детьми и семьёй. А наши родители отправились торговать. Мороженым, шоколадом, газетами, книгами. Кто-то ставил палатки на платформах, как моя мама. Кто-то отправился по электричкам. Людмила торговала кофе и чаем. Товар тяжёлый, для нее – от горшка два вершка, неподъемный. Люда заходила в вагон и кричала зычным голосом, что несёт и почём. А за ней тяжёлой поступью шел ее большой муж, безмолвный словно Герасим из тургеневского "Му-му". Зайти в вагон и громко крикнуть, мешая спать или просто раздражая – это была ее роль, Людмилы. Она могла это делать, хотя и волновалась каждый раз словно перед выступлением на сцене. А Николай не мог переступить через себя. Людмила и стыдила его, и заставляла, ни в какую.

–На кой черт, ты плетешься за мной? Мы могли бы в два раза больше зарабатывать, если бы ты тоже торговал!

–Ты и сумку-то не подымешь с товаром, – защищался Николай.

–Я бы что-то полегче носила. Те же пакеты…

Люда, конечно, лукавила. Пакеты уже носил один дядька, и это была его ниша. Зубной пастой торговал ещё один. Все носили что-то своё, и некоторые весьма недурно преуспели. Людмила тоже хотела преуспеть, но все, на что хватало денег – это на продукты в холодильник и на новую партию товара. Уже хорошо. Сыновья и муженёк кушали много, это Людмиле хватало до ужина стакана сладкого чая да куска хлеба с маслом. Когда масла в доме не было, то Люда посыпала кусок хлеба сахаром и смачивала чаем. Получался сладкий бутерброд. В магазинах не было такого разнообразия, как сейчас, когда мы вот-вот подберемся к концу первой четверти века. В начале века люди в России барахтались словно лодка в бушующем океане. Причём эта лодка была с кучей мелких пробоин. Вода все прибывала, но дерево не тонуло. Нужно продолжать жить и барахтаться, хотя бы ради детей. Мальчишки из Серебристой Чащи, которых я знавала в те времена, когда мне было четырнадцать, плохо закончили. Не все, конечно, но некоторые. Был у меня ухажёр один, который попал за решетку. Чтобы раздобыть деньжат, он занимался с приятелями угоном автомобилей. Причем, я подозреваю, что мальчишку, как самого неопытного свои же и подставили, чтобы кинуть хоть что-то в ненасытную пасть милиции. Бедная семья мальчишки продала свою квартиру, чтобы только вызволить того из тюрьмы или хотя бы скостить срок. Отец из семьи ушел, мать запила, мой бывший ухажёр отсидел свой срок. Я видела его потом после того, как он освободился. Тюремный налет на вполне нормальном мальчишке кажется уже не отмыть. Жалко. Надеюсь, что он выправился.

Ещё помню сына моей преподавательницы по русскому языку. Учительница была интересная, не старая карга, каких много в нашей школе встречалось. Эта женщина следила за собой и даже однажды нам поведала, что всю жизнь сидит на диете. Она была строгая, но я ее не боялась потому, что в детстве много читала и грамотно писала, несмотря на свои прогулы. Я с удовольствием ходила на уроки этой преподавательницы. У нее был сын, высокий, нескладный мальчишка. С виду довольно весёлый и удовлетворённый жизнью. К сожалению, в двадцать пять лет он погиб от передозировки наркотических средств. Говорят, дома преподавательница выла, но на людях всегда вела себя сдержанно. Скрывать свое горе она умела превосходно.

Вообще, для нашей Серебристой Чащи порок в виде злоупотребления алкоголя или наркотиков был довольно распространенным явлением. И сложно сказать, что тому виной. Большая удаленность от столицы? Вовсе нет. До Москвы час езды. Постперестроечные времена? Депрессивные безработные родители, махнувшие рукой на своих чад? Вначале века не было повального увлечения здоровым образом жизни, не было такого обилия спортивных центров. Среди молодежи было модно курить, выпивать и ходить на дискотеки, а и ещё качаться в подвальных качалках. Но ещё более вероятно, что в нашем поселке действовала хорошо разветвленная сеть распространения наркотических веществ. В соседнем доме жила одна большая семейка, во главе которой была грузная вульгарная женщина. Мама говорила, что в поселке эту женщину, за глаза, конечно, называют свиноматкой.

–Но почему? – спросила я, уже давно став взрослой.

–Уж больно много у нее детей было, одни мальчишки, кажется, и всё от разных отцов.

–Подумаешь… – фыркнула я.

–Ее не любили. Она была очень наглая и поговаривали, что она была кем-то навроде вора в законе, только в юбке.

–Как это?

–Она не работала, но ее мальчишки всегда были одеты, обуты. Взрослые сыновья ее на машинах разъезжали.

Внезапно я вспоминаю одного ее сына. Взрослого, лысого дядьку, с характерным для членов их семьи длинным острым носом. Этот мужчина вечно крутился в Серебристой Чаще, как будто бесцельно, круглый день, а в руках у него всегда была большая спортивная сумка. Когда занят собой, то ни о чем не думаешь, все воспринимаешь словно в тумане. Я видела эту сумку каждый день, видела этого мужчину, но никогда не заостряла на этом свое внимание. После маминых слов все иначе. Что у него в сумке, почему он постоянно сидел на лавках нашей Серебристой Чащи, то там, то сям. Взрослый, молчаливый, смотрящий сквозь прохожих. Может, у него в сумке были наркотики? Расфасованные и готовые к продаже или к закладке?

Серебристая Чаща сужена для меня только теми людьми, с которыми я сталкивалась. Но на самом деле я едва ли знала половину жильцов только нашего дома. А этих пятиэтажек в нашем поселке было штук тридцать. Возле каждого дома скамейки, где сидел тот мужчина. Как сейчас вижу его. Он равнодушно смотрит впереди себя, на его лице китайское спокойствие, полное отсутствие мысли и эмоции. Чего он ждет?

Может, он ждет того мальчишку из моего класса? Мальчик был очень красив, я таких, наверное, и не встречала в обычной жизни, только в кино или на подиуме. Он был высокий и стройный, с темными кудрями и голубыми глазами, с классическими правильными чертами лица и с капризно очерченным ртом. Единственное, что было в нем несовершенно, это его голос, слегка похожий на голос грубой женщины. Ещё как-то раз ему вздумалось сидеть за мной за одной партой. И я удивилась, насколько от него неприятно пахло. Такой привлекательный и такой вонючий. Даже не могу описать тот запах. Наверное, аромат был соткан из немытого тела, подростковых гормональных изменений и обычной мальчишечьей неряшливости. Я очень переживала весь тот урок, когда он сидел со мной рядом. Я тогда была изгоем в своем классе и парень этот потихонечку становился изгоем. У нас, вообще, было очень мало ребят почему-то. В основном, одни девчонки. А те парни, что были в классе, настолько удручали своим поведением, были неимоверно скучны и боялись сказать хоть слово, постоянно пребывая в состоянии стресса от окружения женским полом. Тот красавец не общался почти ни с кем из класса и часто прогуливал. Девчонкам он нравился и даже некоторым учителям женского пола тоже. Была у нас математичка, зрелая женщина на пороге пременопаузы, которая как-то раз вызвала подростка к доске. Юноша мялся и краснел, и в итоге не смог решить тот пример, который написала на доске учительница. Математичка изрекла какие-то умные слова, из которых я сделала вывод, что красота уйдет, а ума не прибавится. Она сама взяла мел, который был вставлен в футляр от губной помады, и решила пример. У математички была аллергия на мел, поэтому она придумала засовывать его в футляр, чтобы избежать контакта с кожей. Потом, лет через десять после окончания школы, я узнала, что этот мальчишка стал сначала отцом, а потом наркоманом. Жив ли он сейчас? Я видела его давно в маршрутке, рано утром, зимой. Он сидел впереди меня на одно сидение. На нем была какая-то немыслимая одежда, похожая на шинель. Но самым ужасным была его обувь. К голым ступням веревками были примотаны стельки, обыкновенные стельки. В зимнюю стужу. По снегу худой, немытый бывший красавец ступал почти голыми ногами. Мне хотелось закрыть лицо ладонями и плакать навзрыд. Ведь у этого человека дома есть ребенок, как и у Игоря, моего неудавшегося ухажёра. После смерти матери Игорь тоже стал все чаще забываться в парах алкоголя, и младший брат его был не дурак выпить. Весь дом держался на их сестре. Она оказалась такой же крепкой, как Людмила. Хоть и жила в другом месте с мужем, каждую неделю она приезжала и стирала, и готовила для своих братьев, а потом и для отца. Все четверо они были похожи друг на друга. Все спокойные, медлительные, рассудительные. Только мужчины такими становились после изрядного алкогольного возлияния, а сестра такая была всегда. Молча, с упрямо сжатыми губами она делала все, что могла. Без нее большая квартира для большой семьи скорее походила бы на захламленный сарай. Когда отца выпустили из тюрьмы, именно старшая дочь не дала ему спиться, хотя братьев упустила. Не может одна женщина вытащить на своих плечах троих мужиков. Отца семейства спасла, а он должен был спасти сыновей, но не смог. Устроился на работу, и то хорошо. А Серебристая Чаща бурлила сплетнями и заглушала водопадом праведный гнев тех, кто их сторонится. Никто так и не понял, что случилось с Людмилой. Никто так и не понял, почему Николая посадили, а потом выпустили через полтора года.

Только бог знает, что тогда произошло. В тот роковой день. Бог и виновный в гибели Людмилы.

В тот день Людмила с мужем, затарившись на оптовом рынке и нагрузив доверху две клетчатые сумки, отправились по электричкам. У них было свое расписание и свой товар. Торговцев, кроме них было немало, поэтому существовала негласная договоренность, кто, чем и где торгует. Чужаков выгоняли на неприбыльные электрички, которые ехали полупустыми. В час-пик вечером можно было неплохо заработать. Кофе и чай у Людмилы в такой час шли на ура. Перед обеденным перерывом было глухое время. Народу в электричках почти не было, и после такой торговли Люда с мужем возвращалась домой злая и взвинченная. Хотя к вечеру все менялось, товар шел, но Люда не могла совладать со своим характером. Вот и в тот день они как обычно возвращались домой на обед усталые и раздраженные. Новая марка кофе, которую они взяли на оптовом рынке, не привлекла покупателей. Банка этого кофе была тяжёлая, но они взяли сразу много, прельстившись низкой ценой и сладкими речами продавца.

–Ему бы только впихнуть нам чего-нибудь! Как знала, что не нужно было брать!

–Так чего ж взяла? – неосторожно поинтересовался Николай.

Его клетчатая неподъемная сумка грозила порваться в любой момент. Он угрюмо смотрел себе под ноги, ожидая взрыва от своей эмоциональной жены.

–Если бы ты нормально хоть раз что-то посоветовал мне, то не тащил бы сейчас эту сумку! – с нарастающей громкостью пожаловалась Людмила.

Николай мог бы много привести примеров, когда все его советы игнорировались, но решил не лезть на рожон. Он редко, когда вступал с женой в открытый спор. Как он успел убедиться за долгие годы совместной жизни, Люду никогда и ни в чем нельзя было переубедить. Если она что-то себе внушила, то пиши пропало. Все их конфликты происходили только тогда, когда Николай забывал об этом. Когда он на секунду превращался в того молодого парня, которому приглянулась энергичная хрупкая девушка по имени Людмила. Или когда он слишком уставал, чтобы помнить о том, как обращаться с женой. Он бессознательно, словно старый благородный кот предпочитал не садиться на холодную плиту, которая однажды оказалась горячей. Они дошли до дома в молчании. Дорога от электрички шла через поле с высокими сухими травами, потом через лесок, в котором где-то затерялось болото. Солнце припекало и хотелось поскорее скрыться в тени леса. Николай считал шаги и ждал, когда они дойдут до спасительной прохлады. А жена что-то все говорила и говорила, визгливо и без устали. Он не слушал, а вспоминал передачу, где речь была о том, что самые агрессивные люди живут близко к экватору. Что-то такое с ними случается от жары, с их психикой. Николай не понял тогда и половины, но вот сейчас осознал, что живой пример из передачи шагает впереди него налегке, язвит и зубы скалит. В лесу шелестели изумрудные листья, стояла бархатная тишина, вилась тропинка, словно ведущая в сказочный мир. Они дошли до него наконец, сейчас Людмила возьмёт себя в руки и успокоится. Не сразу, конечно, но неминуемо. Обычно, когда они выходили из леса к серым пятиэтажным домам их поселка, Людмила переменяла тему на более мирную, и градус их конфликта снижался. Однако в этот день жену словно подменили. Уже на выходе из-под густых крон деревьев она зачем-то снова вспомнила их неудачное денежное вложение.

–Почему мне достался такой неповоротливый медведь? Другие вон на машинах ездят, а я по электричкам торгую! Думаешь, это легко вот так орать на весь вагон, будить тех, кто с работы едет?

Николай молчал. У него болела спина, и хотелось тишины и покоя. После летнего дождя на дороге виднелись жирные червяки. Он случайно наступил на одного и с неожиданным наслаждением раздавил его, хорошенько растянув по асфальту. Жена заметила, что Николай отстал и посмотрела ему под ноги. Брови поползли наверх, а губы исказила гримаса отвращения.

–Фу! Что ты делаешь? Пошли уже скорее. Обеденный перерыв в расписании закончится, пока мы до дома дойдем!

Николай ускорил шаг, сколько мог. Спина не давала ему житья с тех пор, как он начал ходить по электричкам. Но попробуй объяснить это жене. Не поймет, не поверит, не пожалеет. Он шумно вздохнул и посмотрел по сторонам. Серебристая Чаща, умытая после дождя, благославленная высоким прозрачным небом, была смирна, словно ребенок в тихий час. Возле пруда сидел одинокий пьяный рыбак. Мама с коляской медленно шла, держа в одной руке книжку и пытаясь читать. А я вам представляю официальную версию событий. Николай с Людмилой пришли в свою квартиру. Дома никого не было. Старший сын Игорь работал грузчиком и был, соответственно, на работе в магазине. Магазин находился в ближайшем к поселку городе. До него на автобусе езды было не больше двадцати минут. Сестра проживала совместно со своим мужем, и в тот день была дома со своей трехлетней дочерью. Младший сын гулял с ребятами, двое из которых могли это подтвердить. Итак, супруги в квартире. Они должны были пообедать, передохнуть и снова отправится торговать по электричкам. Отношения с алкоголем в этой семье были достаточно спокойные. Николай мог выпить немного перед обедом, по праздникам. Свою меру он знал хорошо, и в запой никогда не уходил. При такой жене это было бы просто невозможно. К тому же Николай был крупным мужчиной, и для того, чтобы сильно напиться, ему нужно было бы принять гораздо больше, чем он обычно себе позволял. Опять же после обеда супруги всегда возвращались в электрички. Даже в праздники, особенно в праздники. Народ покупал в такие дни все подряд и помногу. Поэтому в тот день повода напиться не было никакого. Однако официальная версия следствия была такова. Супруги выпили за обедом. Старший сын сказал, что с кухни исчезла бутылка местного самогона. Потом Николай с женой крепко поругались. Кто не знал хорошо их отношения, мог бы сделать такое предположение. Конфликт перерос в драку. Сравните полутораметровую худенькую покойницу и двухметрового коренастого мужчину. На кого поставите? Во время драки Николай сжал шею жены и держал до тех пор, пока она не перестала дышать. Испугавшись содеянного, мужчина решил инсценировать самоубийство. Накинул на шею Людмилы петлю и привязал на крюк, который находился на потолке в ванной. Далее Николай лег спать, словно трехлетка в детском саду. Когда он проспался, было уже темно. Сыновей, по-прежнему, дома не было, зато в ванной висела жена. Почти трезвый к тому времени Николай вызвал Скорую помощь. Итог того дня был суров. Вернувшийся с работы Игорь и его младший брат оказались дома как раз, чтобы увидеть вынос тела матери. Ещё они увидели, как полицейские забрали отца. В одну минуту ребята осиротели. Николая осудили за убийство по неосторожности и посадили. Сестра пыталась поддержать братьев и возила им горячий суп в термосе, убирала квартиру, и все время в ее висках стучал вопрос: что же все-таки случилось в тот ужасный день.

Ходили сплетни, что убил мать один из сыновей. Младший баловался наркотиками, и деньги ему всегда были нужны. Чем не причина своровать? Мать застукала его за неблаговидным занятием и стала его жертвой. Только из дома ничего не пропало, кроме бутылки местного самогона. И пятнадцатилетний мальчишка не стал бы устраивать инсценировку с повешением. Он мог бы поднять тело, так как Людмила была лёгкой словно пёрышко, но смысла в ее убийстве не было.

У старшего сына, казалось бы, также не имелось очевидных причин для убийства матери. Впрочем, если копнуть глубже, то повод все же был. Игорь всегда жалел отца, так как сам был по характеру таким же тихим и молчаливым. Он никогда не перечил матери, если дело касалось его самого. Сказала мать: иди, огород вскапывай вместо дискотек своих этих – он покорно шел. Но если мать налетала на Николая, то Игорь всегда вставал на его защиту, прикрывал его и брал вину на себя. Возможно, Игорь снова стал невольным свидетелем супружеской ссоры и на этот раз не выдержал и задушил мать. Кто знает, что на душе у этих молчаливых тихонь? Тогда понятно, почему Николай безропотно сдался властям. Он прикрывал сына и дал ему скрыться с места преступления. Однако остаётся неясным показание Игоря по поводу пропажи бутылки самогона. Не для кого в Серебристой Чаще не было секретом, кто, где и когда варил самогон и торговал им. Иногда случались казусы у доморощенных химиков, и самогоном травились или на несколько часов лишались разума. Но такого побочного эффекта, как смертоубийство, ещё не наблюдалось. Естественно, после того, как стали известны показания Игоря, самогонные аппаратчики затаились и стали отрицать факт продажи своего пойла. Куда исчезла бутылка из-под самогона следователь вычислить не смог, так же как и, вообще, ее существование на кухне в доме убитой.

На следующий день после убийства жители Серебристой Чащи стали высказывать самые разные предположения. Я тоже слышала о трагических событиях, но как-то не вдавалась в подробности. Думаю, это от того, что моя мать всегда избегала мрачных вестей и особенно их обсуждения в кругу семьи. А кроме, как от мамы мне негде было выяснить, что случилось в соседнем подъезде. Я по-прежнему ни с кем в Серебристой Чаще не общалась. Слишком многое меня отвратило от жителей посёлка. Тот, кто меня не задирал, все равно казался мне молчаливым свидетелем моего позора. Я рада была тому, что так и осталась чужаком в Серебристой Чаще. Со временем я и вовсе перестала приезжать в поселок после работы. Я долгое время жила в близлежащем городке, где был тот самый магазин, в котором работал Игорь. Когда я бывала в Серебристой Чаще, то иногда наталкивалась на учительницу, которая преподавала русский язык и литературу и на уроки которой я ходила с удовольствием. Учительница жила прямо под нами, и я всегда остро осознавала, когда ее видела, какие мы беспокойные соседи. Естественно, что у женщины было имя, Маргарита Васильевна, но мы ее называли просто – учительница. Я думала, должно быть приятно иметь мать, которая читала всю мировую классику, но, очевидно, что ее сын так не думал. Пока он не вошёл в нежный возраст гормональных бурь, особенно никто его и не замечал. Ну, сын и сын. Даже у учителей есть дети, что тут удивительного. Но потом мальчишка попробовал наркотик, и его жизнь стала предрешена. Не только из-за пагубного влияния наркотика на здоровье, а ещё и потому, что его родители будут до конца отрицать порок сына. Нет порока, нет позора, но нет и помощи. Маргарита Васильевна со своим супругом делали все возможное, чтобы беда не стала очевидной для жителей посёлка. Естественно, что солидные взрослые не подозревали ни о чем, а вот подростки знали всё. К великому счастью для меня в мои подростковые годы моды на наркотики не было. Мы могли напиться вина, пива, того же самогона, накуриться до рвоты. С этого несложно соскочить при желании. Но как только мой опасный возраст перевалил за экватор, и я поступила в институт на заочное, стала работать, наркотик плотно вошёл в Серебристую Рощу. Он разрушил многие семьи, многие жизни. Словно эпидемия тогда охватила ребят. Родители были по-прежнему заняты выживанием в постперестроечной смуте, и, если они худо-бедно понимали, как распознать, что отпрыск попробовал вина, то распознать действие наркотика ещё не могли. Запаха нет. "А-ну, дыхни!" – больше не работало. Поведение странное? Ну, так это подросток. Они всегда такие. Наркотик хлынул в поселок широкой рекой, и утонуло в ней немало. Родители не были подготовлены к такой беде.

Никто не был и подготовлен к тому, что случилось в семье Людмилы и Николая.

Люди тогда многое говорили, а я представлю свою версию событий.

Начало ужасной трагедии следует искать в прошлом. Причем не в прошлом Людмилы, а в прошлом учительницы. Маргоша росла умной и амбициозной. Иначе и быть не могло, если твой папа профессор, а мама строгая, вечно сидящая на диетах домохозяйка с холеными руками. Когда Маргоша стала взрослеть, то мать поняла: девочка будет полной, если не предпринять никаких мер. Маргошу тоже посадили на диету, которую соблюдать было невыносимо тяжело. Ведь мама готовила божественно, любила печь пироги, а потом с затаенной глубоко злостью смотрела, как муж-профессор со своими друзьями наслаждается ее стряпней.

–Мама, как мне тебя жаль! – однажды сказала Маргоша, когда ещё не сидела на диете.

–Отчего это? – вскинулась мать.

–Ты так вкусно печешь, а сама не ешь почти!

Мать сурово на нее посмотрела, и Маргоша замолчала.

"Если я перестану следить за фигурой, то твой отец бросит нас!": подумала мать, но пощадила Маргошу и не озвучила свои мысли. Вокруг харизматичного седовласого профессора с уютным пузиком всегда крутились студентки. Они были молодые, лёгкие, а мать Маргоши была всегда напряжённой, как бы не увели. Она давно не любила мужа и уже не знала, любила ли его когда-нибудь, вообще. Но отпускать его из семьи в ее планы не входило. Во-первых, стыдно перед людьми, а, во-вторых, на что они с дочкой жить будут. Вариант того, что муж заберёт Маргошу даже не рассматривался, ибо таких вариантов в СССР испокон веку не было. Максимум на что могла рассчитывать мама и ребенок – это мизерные алименты. Мать никогда не работала и после замужества плотно засела дома. Профессорская жена – это в любом случае статус, который обязывал блюсти себя. Поэтому склонная к полноте мать Маргоши перебивалась стаканом кефира, пока ее муж наворачивал по вечерам все разносолы, которые она поставила на стол. Ему-то не грозило ничего. С годами остановился только привлекательнее, и это злило. В конце концов, профессор устал от душевного холода, который царил в их квартире, и ушел к своей веселой коллеге с двумя подбородками.

–Кабы ещё красавицей была, я поняла бы, а так… Толстая, неряшливая бабища! Решил уходить, пожалуйста, скатертью дорога! Что дочке сказать? Вырастет – поймет? Так что ли?

–Я не умер. Адрес вот ей передай, пусть захаживает. Всегда рады будем, – впервые в жизни профессор почувствовал себя неловко.

–О! Будем? Прямо ячейка общества у вас уже! Будем!

Дочери, которой на тот момент было пятнадцать, она настрого запретила общаться с отцом. А сама устроилась на работу в магазин. Сидела на кассе и вопреки ожиданиям чувствовала себя почти счастливой. Денег в доме было не так много, как при муже, но на еду и одежду хватало. Теперь у нее не было нужды сидеть на строгих диетах и стараться не испортить беседы умных людей случайным словом. Мать Маргоши быстро располнела, завела себе подруг и периодически приходила домой в состоянии лёгкого опьянения. Она продолжала колдовать на кухне, но теперь сама была своим самым страстным почитателем. Оказывается, как это все вкусно! Свежий овощной суп, котлеты на пару, запечённая рыбка, блинчики с джемом. Сколько она потеряла за годы брака! И что приобрела? Запуганную ею же самой дочь? Ранние морщины и вечные проблемы со сном? Зато теперь с какой-то детской радостью она по утрам потягивалась во всю ширину большой супружеской кровати, потом бежала к холодильнику и доставала собственноручно сделанный паштет. Мать Маргоши хорошо поправилась в первый же год после развода, она стала мягче и общительнее. Ей хотелось делиться своей радостью с дочерью:

–Маргарита, тебе незачем постоянно кукситься и нудеть. Я чувствую себя так, будто это ты моя моя мать, а не я – твоя.

–Я могу, вообще, с тобой не разговаривать тем более, что мне это не приносит радости.

Маргоша оглядела раздобревшую фигуру матери так медленно и с такой брезгливостью, что это оскорбило женщину. Маргоша была худая как трость. Она давно забыла вкус сладкого и, действительно, больше походила на взрослую строгую даму, чем на подростка. Родители ее развелись, и она тихо страдала. Для нее все изменилось после ухода отца. Стабильность превратилась в зыбкий туман. Маргоша тосковала по отцу. Пусть он редко ее замечал, нечасто с ней разговаривал, но всё же это отец. И то, что он так просто разорвал отношения, не стремился увидеть дочь, делало его предателем. В Маргоше поселился страх быть брошенной. Этот страх был и раньше, но не таким осознанным. Но теперь после ухода отца, она поняла, что не зря боялась. Есть, значит, в матери и в ней что-то отталкивающее, что-то, чего не следует выставлять напоказ. Чтобы сохранить семью и приличный вид, нужно постоянно притворяться. Вот какой вывод для себя сделала Маргоша после развода родителей. И ее искренне удивляло спокойствие матери. Мать не горевала вовсе, и это разбивало теорию Маргоши. Ведь если тебя бросили, следует копаться в себе, следует быть подавленной и обиженной на судьбу. Несмотря на возраст, мать сумела скинуть старую кожу и возродиться к новой жизни словно птица Феникс, а Маргоша, наоборот, застряла в прошлом. Она, как и при отце следила за каждой съеденной калорией, за тем, чтобы в ее комнате был идеальный порядок, а в ученических тетрадках – каллиграфический почерк. Маргоша пыталась научить мать жить правильно, как положено, но ей это не удавалось.

–Я полжизни профукала коту под хвост! Теперь буду жить, как хочу!

–Мне стыдно за тебя!

–Это ещё почему?

–Ты очень изменилась! Ты стала вульгарной!

–А ты – невыносимой!

Так заканчивался всякий их разговор, который по традиции вёлся на повышенных тонах. Скоро двум женщинам стало тесно в просторной квартире. Маргоша с радостью переехала в общежитие при педагогическом институте. Она собиралась стать учителем. Если не получилось научить мать, так она будет учить детей! Маргоша, между прочим, встретилась с отцом. Почему то подумала, что он будет рад и ей, и ее решению стать педагогом. С замирающим сердцем в один из весенних дней Маргоша вдавила кнопку звонка и стала ждать, когда отопрется квартира отца. За дверью слышалась жизнь. Как непохоже на их с матерью жилище. У них всегда было тихо. Мама в своей комнате смотрит сериалы, а Маргоша наводит чистоту или сидит за учебниками, читает Сухомлинского, время от времени выдавливая из себя скептическую улыбочку.

Дверь открылась, когда Маргоша уже хотела уходить.

–Папа?

Мужчина с седыми вихрами, какой-то загнанный и невероятно усталый неуверенно улыбнулся. Разве это может быть ее отец? Она его помнила совсем другим. Более молодым, более высоким и, главное, более важным и солидным. А это? Какой-то дедушка.

–Папа! Кто пришёл?

Из глубины темной квартиры показался мальчишка лет пяти. К этому Маргоша была совсем не готова. Ее словно предали второй раз, словно пнули в живот. Понятно, почему отец не искал с ней встреч. У него ведь новый ребенок. Зачем ему старый? Она резко повернулась и пошла к лифту. Мужчина пожал плечами и тихо спросил:

–Как мама?

–Лучше всех!

Лифт приехал и раскрыл перед ней свои двери. У Маргоши оставалась секунда, чтобы решить, нужен ли ей, вообще, отец.

"Папа, а кто это?": услышала девушка голос мальчика и поняла "не нужен!". Ей не нужен отец, который даже не говорил своему сыну о ее существовании. Маргошу никто не удерживал. Ушла и ушла. Лифт медленно закрывался, а дверь отцовской квартиры захлопнулась резко и быстро. Наверное, от сквозняка. Больше Маргоша не приходила. Перед смертью профессор вспомнил, как опустели глаза дочери, когда она увидела его сына. Что ж, такова жизнь. Он испустил дух, оставив молодой жене и сыну квартиру и машину. Маргоша закончила институт и по распределению уехала из родного города в подмосковный поселок. Она не собиралась возвращаться к матери. Отныне ее зовут Маргарита Васильевна, она преподает в школе русский язык и литературу, живёт в служебной квартирке, и ничего не хочет знать о своем прошлом. В поселке к ней относились с уважением. Молодая, умная, самостоятельная, из Москвы. Чем не завидная невеста? Потянулись к учительнице мамаши, которые давно хотели пристроить своих взрослых сыновей. Маргоша то и дело обнаруживала себя в гостях, хлебающей чай с тортиком. Она всерьёз стала опасаться за свою фигуру пока заботливые мамы занимались брачными играми своих детей. Сначала Маргоша подумала, что привлекает местное общество своей интеллигентностью и начитанностью. Но позже до нее дошло: она объект, который будет обязан пожизненно держать мужа подальше от бутылки да от гулянок. В какой-то момент Маргоша хотела отказаться от приглашений, но вовремя поняла: то, что простят в большом городе, в поселке не простят и не забудут. Начнут сплетничать о причинах ее нелюдииости и не дадут спокойно жить. Маргоше придется вернуться в Москву, к матери. Уж лучше она будет иногда ходить в гости и делать вид, что заинтересована в скором браке и создании семьи. С другой стороны, почему бы и не сходить замуж? Быть может, ей даже понравится о ком-то заботиться и любить. Но тут важно не прогадать и выбрать достойную пару. Маргоша начала приглядываться. Ей не хотелось повторить материнскую судьбу и быть растоптанной после десятилетий служения мужу. Но ей и не хотелось слишком инфантильного мужа, которым нужно управлять. В школе она сильно уставала, чтобы ещё и дома руководить. Пока растерянная Маргоша не могла принять никакого решения, за ней принялся ухаживать преподаватель по математике. Мужчина взрослый и интересный. Он уже начал седеть и поговаривали, что выпивать. Но ему это было простительно. Ведь он недавно потерял жену и считался вдовцом, оплакивающим свою потерю. Маргоша приняла его ухаживания и даже какое-то время подумывала переехать к математику. Но он не предлагал ей брак и почему-то считал, что сгодится Маргоше любым: трезвым ли пьяным ли. Впрочем, Маргарита однажды очнулась и задушила на корню ростки нежности к злосчастному вдовцу. Она вдруг поняла, на чем зиждилась привлекательность ее немолодого кавалера. Математик удивительным образом напоминал ей ее собственного отца. Такой же равнодушный, такой же солидный, такой же зависимый от своих прихотей. Только ее отец любил женщин, а математик – водку. Вот и вся разница. Маргарита Васильевна разорвала беперспективные отношения и на какое-то время посвятила себя исключительно школе и детям. Ей дали класс, где она стала классным руководителем. Дети относились к ней как к своей. Потому что Маргоша была молода и пока ещё прекрасно понимала, чем живут ребята. Она не успела спрятаться за кучей мусора, который зовётся мудростью. В ее лексиконе пока отсутствовала фраза "Поживите с моё!". Маргоша возила свой класс в музеи, гуляла со своими учениками по осеннему парку, приглашала к себе в гости. Она забыла, что такое одиночество, и думала, что так теперь будет всегда. Но дети росли и становились все более скрытными. Их начинали интересовать совсем не детские темы и они перестали нуждаться в Маргоше. Многие покинули школу после девятого класса. Ее учеников в десятом классе объединили с оставшимися в других классах, и на выпускном вечере Маргоша чувствовала тоску по тем ребятам, которыми были эти накрашенные девахи и долговязые парни. Она даже всплакнула под медленный танец. Девчонки кружились, кто в паре, кто самостоятельно, и Маргарита Васильевна вдруг закружилась тоже. Ее взяла тоска по утраченной юности и стала страшить мысль вернуться в пустую квартиру, где настолько выскобленный пол, что берёт сомнение: а живет ли тут кто-то?

На четвертом круге Маргарита врезалась в темный пиджак и испуганно подняла глаза на высокого мужчину. Где же она его видела? Лицо казалось знакомым. Ах, это же отец Софии, ее ученицы.

–Простите… – пробормотала Маргоша и стала поправлять прическу.

У нее были светло-русые тонкие волосы, которые она пышно уложила после жутко неудобной ночи в металлических бигудях.

–Ну что вы! Вы сегодня красавица! И вас не отличить от выпускниц! – отец Софии широко улыбался.

Наверное, отметил шампанским выпуск своей дочери, подумала Маргоша. Уж больно богат на комплименты оказался обычно неразговорчивый мужчина. В полумраке актового зала ни за что не скажешь, что он отец взрослой дочери. Хотя это и неудивительно, деторождение старит обычно женщину, а мужчина вьется до старости лет словно комарик рядом со свежей кровью. Не успев как следует подумать, Маргоша ощутила себя танцующей в объятиях Алексея Алексеевича, отца своей выпускницы. Он был военным в отставке и держался очень прямо и строго, но танцевал хорошо, вел Маргошу в танце уверенно так, что она стала думать, будто и сама танцует божественно. От прямого контакта глаз удерживаться долго было невозможно, и Алексей Алексеевич вдруг прочитал в ее взгляде, что Маргоша хочет замуж, хочет семью. И он бы мог ей сказать, что ничего хорошего в браке не увидел, и что он очень рад взрослению своей дочери. Теперь не так будет неприлично оставить жену, с которой ему давно уже не о чем говорить. Но Маргарита Васильевна ничего не спрашивала, а просто подчинялась его ведущей роли в танце. Маргошу занимали весь выпускной вечер какие-то смутные, неоформленные мысли. Но теперь она остро понимала, что ей в будущем году исполнится двадцать девять лет, и она оказалась в тупике. Детей у нее нет, замуж она не вышла, живёт на служебной квартире, а карьерный рост остановился, не успев начаться. Какая может быть карьера в школе? Завуч? Директор? Для таких должностей она слишком молода. Музыка тем временем смолкла, а они так и продолжали стоять в паре и медленно покачиваться, словно баюкая друг друга и оберегая от реального мира.

–Кажется музыка закончилась.

–Простите, – сказал Алексей и разомкнул объятия.

Он уже ощущал на себе тяжелый взгляд супруги, которая в честь выпускного в кои-то веки накрасила свое лицо и стала почти хорошенькой. Она его уже не любила и с удовольствием бы развелась, если бы не ее болезненное чувство собственности. Стоило Алексею проявить интерес к женскому полу, даже если это выражалось всего лишь одобрительным цоканьем при просмотре концерта по телевизору, его жена не могла удержаться от скандала. Она чувствовала себя сразу обиженной и брошенной неверным мужем, хотя Алексей никогда ей не изменял. Во-первых, Алексей был слишком брезглив, как физиологически, так и нравственно. Одна мысль о том, чтобы врать и изворачиваться, вызывала у него тошноту. Во-вторых, Алексей всю юность провел в общежитии при военном училище и привык к порядку, как в быту, так и в своей голове. Все у него было четко и правильно. Изменять плохо? Значит, он даже и думать об этом не желал. Он просто хотел развестись и уже давно. Холостяцкая жизнь привлекала его. Свобода. Тишина. Никакой ненужной болтовни, которая велась в их доме между женой и дочерью. А сейчас ещё дочь выпускается, поступает в институт, и видеть ее они стали редко. Жена лишилась своего основного собеседника, и теперь приобщала к словесным баталиям своего мужа. Алексей ненавидел пустые разговоры. Он молчал и внешне выглядел спокойно, но в голове то и дело взрывались мелкие бомбочки раздражения. Однажды утром за столом, когда они завтракали, Алексей так яростно стал стучать по столу яйцом, чтобы надломить скорлупу, что не сразу обратил внимание на побелевшее лицо супруги. Она смотрела на его перекошенную физиономию, и воспоминания из их общей молодости парализовали ее. Но жизнь идёт своим чередом, дни начинаются утром и заканчиваются вечером. Приходит темная ночь и благословенный сон, когда ничего не снится и не вспоминается: ни кулак, занесённый над тобой, ни мыло, обернутое в полотенце.

После выпускного вечера Алексей пришел с женой домой. Дочка отправилась гулять с классом.

–Ты уверен, что ничего не случится? – спросила жена, удивляясь беспечности мужа.

Обычно он контролировал дочь даже больше, чем она. А тут вдруг такое послабление. Все знают, что вечеринки подростков редко заканчиваются чем-то хорошим. Алексей выглядел так, словно в квартире находилась только его телесная оболочка. Он о чем-то думал, причем жена понимала каким-то своим житейским чутьем, что мысли его вовсе не об их семье, не о дочери. Она же, наоборот, волновалась ужасно, и ей хотелось поделиться своими опасениями с Алексеем. В конце концов, эта единственная тема, которая из связывала. Дочь. Их единственный общий ребенок.

–Леша! Ты меня не слушаешь? Пока они далеко от школы не ушли, ее нужно забрать! Там вино будет у них и, бог знает, что ещё! Давай заберём ее!

Муж молчал, и тогда жена подошла к нему и тронула за плечо, вовсе не грубо, но он так дернулся, что женщина почла за лучшее отступить. Наутро после бессонной ночи она услышала тихое звяканье ключей и выскочила в прихожую. Дочь пришла. Вокруг глаз черные круги, а сама бледная, усталая.

–Все в порядке?

–Да, мам. Все хорошо. Спать хочется.

Алексей проснулся непривычно поздно. Ему снилась Маргоша. Она кружилась в танце и улыбалась как девчонка. Развестись хотелось с каждой минутой все больше. Трезвым умом взрослого человека Алексей хорошо понимал, что учительница не будет долго ждать его. Она находилась как раз в том возрасте, когда кидаются замуж за первого встречного. Поэтому Алексею выпал прекрасный шанс оказаться таким встречным. Он не мог взять в толк, отчего вдруг женитьба на Маргоше появилась в повестке его жизни. Наверное, влюбился, отстраненно подумал он. Бывает…

Маргоша ни сном ни духом не подозревала какую катавасию она произвела в душе Алексея. Наутро после выпускного она поехала к матери, так как чувство одиночества стало вдруг нестерпимым. Поехала Маргоша без звонка, не предупреждая, в конце концов, это и ее квартира. Естественно, что она имеет право посещать ее тогда, когда возникло желание. Электричка, в которой она ехала, была полупустой. Студенты и школьники отправились на заслуженные каникулы, а дачники обычно ехали в обратном направлении. Маргоша открыла книгу и читала до тех пор, пока не объявили ее станцию. Потом она шла пешком и с лёгким чувством беспокойства ожидала будущую встречу. Мать она не видела два года, иногда только звонила. Но по телефону никогда не поймёшь, как дела. Услышишь только то, что хотят сказать, а не то, что на самом деле. Дом стал меньше, чем она его запомнила и видела в снах. Подъезд сделался чуточку больше обшарпанным. А на звонок в дверь долго не было никакой реакции. Не возвращаться же! Маргоша достала ключ и отперла дверь. В лицо ударил запах табака и грязной квартиры. Маргоша посмотрела на липкий пол и решила не разуваться. В кухне горел свет, и она прошла туда. Раковина была полна посуды, на столе стояла пустая консервная банка, наполненная сигаретными окурками. От нее несло так, что Маргошу замутило. Мать была в комнате, худющая и пьяная, она храпела на диване, лежа на спине с открытым ртом. А в кресле рядом с диваном сидел крупный мужчина в белой майке. Руки у него были жирные, дряблые, все синие от наколок. Мужчина не спал, он нагло смотрел прямо на Маргошу и ухмылялся.

–Ого! Доченька вернулась! – хриплый низкий голос не оставлял сомнений в том, что мужчина недавно вышел из мест лишения свободы.

–Что вы здесь забыли? – брезгливо бросила Маргоша и подошла к матери.

Она потрясла ее за плечи, и женщина приоткрыла глаза. Пока взгляд матери сфокусировался на лице Маргоше, прошло несколько секунд.

–Ааа, Маргарита, – прохрипела женщина и снова ушла в мир сновидений.

–Присядь, видишь, мамаша нездорова, – пригласил мужчина.

–Нездорова? Да она пьяная! А вы тут чего делаете? Спаиваете мою мать?

–Это ещё кто и кого спаивает! Твоя матушка кого хочешь перепьет! – наигранно возмутился мужчина.

–Что вы делаете в этой квартире? Уходите!

–Не понял. Ты кто такая-то? Дочка? Может, докажешь? А я муж ее, и живу здесь. Пусть твоя мамаша подтвердит, что ты дочь ее, а то явилась-не запылилась!

–Я сейчас в милицию позвоню! – Маргоша хотела отдубасить этого грубияна и вышвырнуть его за дверь. Но он вел себя так уверенно и нахально, что было понятно: это он ее быстрее вышвырнет.

–Присядь, деточка, – глумливо и с какой-то сальной улыбочкой проговорил новоявленный муж, – мама протрезвеет и подтвердит, что ты моя падчерица, а мы пока с тобой за жизнь поговорим. Водку будешь?

Маргошу затрясло от возмущения и страха. В ее собеседнике угадывалась физическая сила и безнаказанность. Она ничего не сможет с ним сделать. Маргоша захотела бежать из этой прокуренной будто незнакомой квартиры, где хозяйничает бывший зэк. Останавливала только жалость к матери: ведь сгинет! А ещё мужчина выглядел так угрожающе, что навряд ли ей удастся сбежать. Поэтому Маргоша села в кресло напротив и стала ждать, сама не зная чего. Ее трясло от брезгливости, от запаха несвежего тела, от одного вида жирных рук этого мужчины, но она пыталась выиграть время. Может, ей удастся уговорить этого мужика покинуть их жилище. Может, она его очарует и как-то обманет, а мать поместит в больницу, где ее приведут в чувство? Ведь понятно, что она превратилась из редко выпивающей женщины в пьяницу. Маргоша обвела глазами открытые полки, где раньше стояли всякие безделушки. Сейчас полки были пусты, телевизора не было, в шкафу, всегда полном хрустальной посуды красовались лишь две стеклянные стопки. Зэк своим звериным чутьем и опытом понял, что о нем думает Маргоша и зевнул:

–Думаешь, я украл все ваше добро? Ну-ну…

Маргарита Васильевна напряжённо думала, что же ей предпринять и сейчас, и, вообще, с этой ситуацией. Первым делом, нужно всё-таки выбраться из квартиры. Уж больно плотоядно по-хозяйски смотрел на нее этот зэк. А во-вторых, нужно обратиться за помощью. Этого мужчину необходимо выгнать из квартиры да так, чтобы он навсегда забыл сюда дорогу. В милицию обращаться она не хотела. Это будет скандальная ситуация. Могут сообщить в школу, и все узнают в поселке, что ее мать – пьяница. Да она тогда просто сгорит со стыда. Позвонить отцу? Ну уж нет. До такого она опускаться не желала. Да и что может ее отец? Он уже пожилой человек, который и в молодости-то не отличался силой мускулов, а уж теперь и подавно. А с этим зэком должен поговорить по-мужски кто-то крепкий, суровый. Но у нее нет таких знакомых. Хотя… Она вспомнила вдруг, как танцевала с отцом своей ученицы, с тем военным. Уж такой не оробеет ни перед кем. Вот кто ей нужен! Но сначала нужно придумать, как выбраться отсюда. Мужчина не спускал с Маргоши глаз. Они оба молчали, слушая мерное дыхание ее матери. Была-не была!

–Хорошо, налейте мне водки. – Маргоша внутренне подобралась.

Мужчина пожал плечами, очевидно, не ожидая, что Маргоша согласна с ним выпить, и потянулся за бутылкой. Он открыл ее и налил себе стопку до краев, потом взял стопку, из которой пила мать, и хотел наполнить ее.

–Нет… не могу пить из грязной посуды, дайте-ка хоть ополосну, – Маргоша взяла рюмку и встала.

Похоже, ее фокус не удался. Она отправилась на кухню, а мужчина тяжело крякнул и тоже поднялся. Он сделал несколько шагов и загородил выход из кухни. Маргоша почувствовала себя запертой, и ее охватил какой-то брезгливый страх. Если он дотронется до нее, то лучше сразу потерять сознание от отвращения. Между тем, мужчина попросил нарезать колбасу:

–Твоя мать совсем не готовит мне! Хорошо, что ты приехала, дочка!

Маргошу затошнило от его слов. Она увидела, как мужчина подошёл к холодильнику и с глубокомысленным видом уставился на голые полки. Больше она не хотела терять ни минуты и резко рванула к выходу из кухни. Хотя мужчина был неповоротливым и полным, но реакция у него была отменной. Быстро обернувшись, он выбросил руку вперёд и вцепился в блузку Маргоши. Молодая женщина забилась как птица в клетке, а мужчина приближался. Маргоша сжалась, ожидая удара или толчка, но тут тонкая ткань блузки не выдержала, и неожиданно Маргоша оказалась на свободе. По инерции ее отбросило ближе к выходу, чем она благополучно и воспользовалась. Уже сбегая по ступенькам, Маргоша поняла, что действовать надо быстро. Этот зэк поймет, что она обратится за помощью, и постарается обчистить всю квартиру перед своим уходом. В тот же вечер Маргарита Васильевна позвонила Алексею и попросила ей помочь в одном деликатном деле.

Так и получилось, что через полгода после изгнания из квартиры ухажёра ее матери, Маргоша вышла замуж. Причем по любви, по обоюдной. Первые годы брака были самыми счастливыми, как для нее, так и для Алексея. Впервые Маргоша сама оставляла собственную квартиру, пусть и крохотную, но свою, выбирала рисунок обоев, обивку мягкой мебели, покупала вазочки и скляночки. Она летела с работы домой будто на крыльях. То и дело ее останавливали жительницы поселка и превозносили до небес. Ах, как вы расцвели! Ах, какая у вас образцовая семья! Маргарита Васильевна уже не была наивной, и прекрасно понимала, что половина этих восклицаний была неискренняя. Половина этой пустой приятной болтовни была камнем, нет кирпичом в огород бывшей жены Алексея. Ее не любили в поселке. Она была скандальная часто и работала на местной почте. Людям, вероятно, было приятно, что та, которая высокомерно велела на почте "ожидайте", сама стала униженной и оскорбленной. "Ожидайте?". И чего ей теперь ожидать? Муж развелся с ней. Какая потеря! И невдомёк было этим верным и добропорядочным женщинам, что разнесчастная работница почты внезапно стала чувствовать себя так легко, как бывало ещё до замужества. Иногда только вечерами после ужина и просмотра сериала ей вдруг чудились тени в углах и на потолке, которые замахивались на нее, грозили ей и пугали. Тогда сердце ее бухало громко и она заставляла себя глубоко вдыхать, чтобы успокоиться. Дочь непонимающе поднимала на мать глаза, ловила в них что-то одно, известное им обоим, и качала головой. Маргарита Васильевна очень переживала, что не смогла подарить ребенка мужу в первый год после свадьбы. Она уже не девочка, и надо было поторапливаться с этим. Да и потом надоели все глупые шуточки в ее коллективе и намеки. Стоило Маргоше зайти в учительскую, как находившиеся в ней школьные дамы начинали со знанием дела приглядываться к ее талии. И этот вечный вопрос во взгляде: "Ну? Когда?". Маргарита Васильевна и сама уже не осознавала, она ли хочет ребенка или ее коллеги. Одно радовало, что муж, кажется, нисколько не торопил ее с беременностью. Хотя оно и понятно: у него-то есть дочь, с которой он продолжает общаться. Не то что отец Маргоши… Маргарита Васильевна даже не знала, жив ли ее отец. Она тосковала о нем в юности, но, став взрослой, вычеркнула его из своей жизни, из своей памяти. И это не было тяжело. Мать, слава богу, перестала заливаться алкоголем, особенно, после того, как с ней поговорил Алексей. Уж о чем они разговаривали, Маргоша не знала, но эффект был налицо. Мама благополучно вернулась на работу, завела котенка, который через полгода сытой жизни превратился в ленивого, знающего себе цену, кота. А Маргоша ждала своей беременности. Сначала первый год брака, потом второй. Дни проходили по лекалу, скучному, серому, добротному лекалу. Утром Маргоша вставала раньше мужа, готовила на завтрак яичницу или манную кашу, варила кофе. Пока муж раскачивался, Маргоша накрывала на стол. Потом они сидели против друга и завтракали в полном молчании. Алексей читал газету, а Маргоша смотрела в окно. После завтрака Алексей надевал свежую отутюженную рубашку и, потрепав Маргошу по плечу, отправлялся на работу. Это, наверное, и есть счастье. Эта спокойная размеренная жизнь должна была радовать, но Маргоша понимала, что, если ребенка не будет, то ей всегда будет чего-то недоставать. У них были на работе бездетные преподавательницы, вполне довольные жизнью, но почему-то Маргоша не хотела стать одной из них. Это рушило картину ее мира. Наличие детей считалось для нее необходимым, само собой разумеющимся. Это не требовало доказательств. Ребенок должен быть и точка. А тут ее здоровый организм отчего-то бунтовался.

–Может, это оттого, что ты вечно голодаешь? Ограничиваешь себя? – как-то совершенно верно предположила ее мать.

Сначала Маргоша вскинулась на нее:

–Не хочу походить на тумбу, как некоторые!

Потом Маргоша задумалась и решила прислушаться к матери. Все же той удалось зачать и выносить… Маргоша расслабилась и стала себе позволять наедаться вдоволь. Алексей скоро заметил перемену в ее внешности и даже сделал ей замечание, что за ним раньше не водилось. Наверное, она его прежде устраивала по всем фронтам, а тут такое:

–Что-то ты поправилась сильно… Некрасиво выглядишь. – Алексей почувствовал в своем голосе раздражение и осекся. Он же обещал себе!

Маргоша изменилась в лице, на глазах показались слезы.

–Мне доктор велел, – пробормотала она.

–Доктор? – Алексей изогнул бровь. Его несло, словно прутик по реке. Он знал, что, если не остановится, то их жизнь перестанет быть такой спокойной, такой предсказуемой. Алексей не хотел этого, поэтому он сжал кулаки и поскорее покинул квартиру. Маргоша впервые видела мужа таким недовольным. Подумаешь, поправилась! Она привыкла к тому, что Алексей скуп на эмоции, как на хорошие, так и на плохие. Она знала его только с той стороны, с какой он позволял знать. Ее удивила такая реакция на свою внешность. Было обидно. Губы задрожали, и Маргоша, наплевав на то, что скоро начинается учебный день, расплакалась. С этой минуты, когда она дала волю слезам, пошла полоса тоскливая и серая. Они с мужем перестали, вообще, делиться своими мыслями, мало разговаривали, выходные проводили врозь.

Маргарита Васильевна не понимала, что происходит. Ей и в голову не могло прийти, что Алексей избегает ее. Однако это было именно так. Как-то Маргоша подошла к зеркалу и критически осмотрела себя. А ведь она изменилась. Бедра стали пышными, волосы словно раза в два гуще. Она крутилась перед зеркалом, и, несмотря на явно лишний вес, нравилась себе. Эта женщина в зеркале не имела ничего общего с зажатой и вечно голодной Маргошей. Жаль, что ее такую вдруг манящую и красивую муж разлюбил. Маргоша сделала такой вывод в тот момент, когда он сделал опрометчивое замечание по поводу ее внешности. Странно, но она не больше не чувствовала ни обиды ни разочарования. Ей удивительно было безразлично мнение супруга. Она ощущала себя спокойной, величавой самкой слона. Может, просто начиналась осень, и это хандра на нее напала? Чем ещё можно объяснить нежелание бороться за любовь Алексея. Ведь она любила его. С их последней ночи перемирия прошло уже больше двух месяцев, но Маргошу это не трогало. Она превратилась в незыблемую глыбу невозмутимости. Маргоша стала одеваться на работу. Юбка в талии стала нещадно жать. Ну и ладно, давно следовало ее сменить. Зато прическа Маргошу радовала, как никогда. Волосы, прежде больше напоминающие пух, стали плотными и тяжёлыми. Раньше Маргарита Васильевна старалась запрятать их в пучок, теперь же распускала по плечам, уверенная в том, что они не будут от каждого дуновения ветерка топорщится по сторонам словно одуванчик. На уроках литературы в последнее время ее клонило в сон. Вот и сегодня, пока она дала ребятам задание читать по очереди несколько предложений, под монотонные голоса веки Маргоши потяжелели. Она закрыла глаза и, вероятно, уснула на несколько минут. Резкий звук звонка на перемену заставил ее вздрогнуть. Маргарита Васильевна быстро оглядела лица школьников и поняла, что никто не заметил мимолётной дрёмы.

–Дома дочитаете до конца, – чуть охрипшим голосом велела Маргоша.

Ученики тихонько повозмущались и потянулись к выходу. Ещё бы не возмущаться! Маргарита Васильевна задала на дом дочитать любимейшее произведение всех времён и народов, а именно "Войну и мир"…

А потом были посиделки в учительской. Биолог принес вафельный торт на свой день рождения, о дате которого забыли все учителя. Поэтому буквально за спиной именника срочно насобирали на подарок и вручили биологу открытку с коробкой шоколадных конфет. Маргошу вдруг стало мутить от такого обилия шоколада, она быстро поднялась и выбежала из учительской. Еле успела дотянуть до туалета, где ее застали приступы неудержимой рвоты.

–Что это с ней? – переглянулись оставшиеся в кабинете преподаватели, но тему развивать не стали, потому что перемена подходила к концу, а торт доесть ещё не успели.

Маргоша сказалась в школе больной и отправилась в амбулаторию. Ей казалось, что у нее поднялась температура. Она чувствовала себя больной и немощной. В очереди к терапевту сидела пожилая женщина и дочка Алексея. От неожиданности Маргарита Васильевна развернулась и не смогла себя заставить присесть возле кабинета. Ничего с ней страшного. Так пройдет. Под ироничную ухмылку юной девушки Маргоша развернулась и ушла прочь. Она давно не приходила домой так рано. Было странно видеть пустую квартиру и слышать тиканье настенных часов. В ее доме не было ни пылинки, все вычищено и выскоблено. Алексей поддерживал это ее стремление содержать квартиру предельно чистой. Но одно дело поддерживать, а другое дело – помогать с этим. Алексей абсолютно не помогал. Единственное, что он делал по дому – это расставлял вещи в таком порядке, который ему нравился. Ножи должны висеть строго по размеру, чашки и тарелки тоже. Лоснящаяся от гуталина обувь должна быть поставлена как можно аккуратнее. Если было иначе, то серьёзного и занудного разговора Маргоше не избежать. Первый год брака эти мелочи ее не раздражали. Каждый сходит с ума по своему, и это не худший вариант, на чем можно свихнуться. Маргоша расставляла всё чуть не по линеечке, раскладывала рубашки и майки ровными стопками. Все было в удовольствие тогда. Бывало, конечно, что Алексею что-то не нравилось. То обувь не успела помыть, то замок входной двери закрыла не на два оборота, а на один. Или, к примеру, салфеток в салфетнице почти не осталось. Ну, скажет:

–Мы не в хлеву с тобой, Маргарита!

Но это такие глупости! Ее отец частенько придирался к матери на ровном месте, поэтому Маргоша пропускала мимо ушей такие претензии. Доложит салфеток на кухне и дело с концом.

Маргоша выглянула в окно. Вечер плавно наступал на поселок. К домам потянулись люди, которые отпахали полный рабочий день, а не как она – полденечка. Маргоша подставила стул к подоконнику и села. Она чувствовала себя ленивой домашней кошкой, которая часами наблюдает за уличной игрой цвета и тени. Через несколько минут показался Алексей. Он шел, слегка помахивая дипломатом. В другой руке он нес пакет, вероятно с продуктами. Маргоша просила его иногда покупать хлеб по дороге домой. Только сегодня утром, кажется, она не говорила ему заходить в магазин.

Маргоша подошла к двери и стала ждать, когда он позвонит. Она могла бы и открыть дверь сразу, но Алексей не любил этого. Говорил, что вор в секунду может ворваться и вынести все дорогие вещи из квартиры. Наконец муж позвонил, Маргоша взглянула в глазок, чтобы Алексей понял: она всегда помнит про вора. Алексей вошёл и порога протянул ей пакет. Он был тяжёлый.

–А что ты купил?

–Мяса принёс. Ты же не удосужилась купить! – проворчал Алексей и стал разуваться.

–Мужчина должен выбирать мясо, – вдруг сказала Маргоша, не подумав. Она просто повторила фразу какой-то восточной жены известного актера. Вчера передачу смотрела и машинально повторила эти ее слова. Ведущий поинтересовался, чем же занимается по хозяйству жена-домоседка, а она ему: маникюр, педикюр, массаж. Ведущий спросил, а кто же у них на рынок за продуктами ходит. И вот жена про мясо это давай рассказывать, а Маргарита Васильевна зачем-то повторила сейчас это.

–Это я после работы должен ещё мясо идти выбирать, ты хочешь сказать?

Алексей был явно не в духе, и Маргоша не ответила. Она не любила скандалы на повышенных тонах и всю жизнь их избегала. Благо, что ее муж обычно быстро успокаивался. Только сегодня что-то было слишком душно. Дождь, наверное, собирался, и Алексей взмок. Рубашка неприятно липла к телу. На работе начальство менялось и ставило своих людей на хлебные места. Велика вероятность, что Алексея турнут с должности. И, вообще, он обещал себе каждый день, что его вторая жена никогда не будет смотреть на него так, как первая. И он жил, сам не замечая в каком напряжении проходят его дни. А тут вдруг это мясо, которое должен выбирать мужчина. Все сгустилось в одной точке: располневшая Маргоша, сырое мясо, его кулак. Обычный такой кулак, мужской, который с неслышным свистом пролетел в воздухе и осел на скуле Маргоши. Вот все и объяснилось. Вот все

встало на свои места. Маргоша всегда это знала, всегда чуяла глубоко в душе: так будет, это неизбежно. Маргарита Васильевна охнула и ощутила, как щеку обожгло жаром, а во рту что-то хрустнуло. Только не зуб! Она этого не вынесет. Пока она боялась потери зуба, ее тело по инерции летело, подгоняемое все тем же единственным ударом мужниного кулака. Маргарита Васильевна спиной ударилась о батарею и моментально забыла и про зуб и про всю челюсть. Позвоночник загудел вместе с батареей. Глаза остановились на лице Алексея. Маргоша не могла даже моргать, потому что не чувствовала ни своего тела ни своего лица. Она разглядывала своего мужа, чтобы не отвлекаться на дикую боль. Какое у него спокойное лицо. Похоже он сам не верит в то, что натворил. Какие у него серые глаза, прямой нос, лёгкие залысины по сторонам широкого лба. Он уже не молод, но какая сила в его руках. Какая жестокая чудовищная сила. Маргоша начала плакать. К ней вернулся разум, а с ним вопросы, что теперь делать. С их браком, с работой, с ее жизнью. Алексей подошёл к ней и протянул дрожащую руку, сильно контрастирующую с невозмутимостью на лице.

–Ты упала? Тебе больно, Маргарита?

Маргоша думала, что потеряла слух. Неужели, он, действительно, ее об этом спрашивает.

–Вставай, я тебе помогу. Как так произошло? Я ведь просто вспылил. Как неудачно вышло. Прости! Прости! Это случайно!

Алексей помог ей подняться, заботливо усадил в кресло, осмотрел ее распухшую щеку и приложил к ней смоченное в холодной воде полотенце. Он чувствовал себя, как рыба в воде. Маргарита Васильевна поняла, что это было с ним не единожды. Не в первый раз он поднял руку на женщину. Алексей себя вел идеально, со знанием дела. Он тысячу раз извинился и сделал за этот вечер все возможное, чтобы Маргоша простила его, чтобы она начала думать будто ничего ужасного не случилось. Просто повздорили супруги между собой. С кем не бывает? И все, о чем беспокоилась Маргоша – это о том, как скрыть последствия от удара. Ведь завтра на работу.

–Ты можешь позвонить и сказаться больной, – предложил Алексей.

–Тогда придет участковый врач и увидит, что…

–Никто ничего не увидит, если ты сама болтать не начнёшь. Я сам позвоню тебе на работу, не волнуйся. Все будет хорошо.

От слов, что все будет хорошо, Маргоша снова заплакала. Не будет больше хорошо. Никогда с ним больше не будет.

В школе ее не ждали целую неделю. Маргарита Васильевна сидела дома и даже не выходила за хлебом. Только вечером ее можно было заметить на балконе, когда она развешивала белье. Зубы все остались на месте. Один, правда, шатался по началу, но потом, вроде, ничего: закрепился. Синяк на щеке к третьему дню стало трудно разглядеть. Спина перестала ныть. Тело прощало удар, забывало удар. Алексей пытался сделать так, чтобы и разум Маргоши забыл о происшедшем. Он безропотно покупал продукты и пару раз цветы, помогал по вечерам с посудой, старался не обращать внимание на бытовые помарки. Все было бестолку. Маргарита Васильевна из здоровой и физически крепкой женщины превратилась в скукоженную мышь с еле слышным голосом. Когда Алексей к ней обращался с каким-то вопросом, первой ее реакцией был испуг. Уже больше она не ждала его с работы, а наоборот всякий раз надеялась, что он задержится, а лучше уедет в командировку. В командировку навсегда. Ее тело по-прежнему ныло в самых неожиданных местах. В последнее время грудь остро реагировала на любую ткань. Это раздражало. Как-то по телефону Маргоша упомянула об этом в разговоре с матерью. В трубке повисла тишина. Мать задала ещё пару уточняющих вопросов и посоветовала посетить женского доктора. Маргарита Васильевна хотела испугаться. Ведь всякий знает, если тебе намекают на то, что нужно к доктору, это не может не насторожить.

–Хорошо, мама. Я схожу на той неделе, я ведь на больничном.

–Простыла? Тебе бы не надо сейчас простывать, – загадочно промычала мать.

Маргоше было сейчас не до того, чтобы гадать о намеках. Она все пыталась понять, как ей поступить, чтобы было правильно, чтобы всех все устраивало. Однажды вечером она решилась и после ужина завела разговор. Алексей был сыт и, следовательно, благосклонен.

–Леша, я много думала после того, что случилось…

–О чем ты? Что случилось?

Алексей разгадывал кроссворд, напечатанный на последней странице газеты. Задумавшись, он покусывал кончик карандаша.

–Ты ударил меня!

Муж поднял на нее глаза.

–Это была случайность, я ведь уже говорил. Я уже извинился. Чего ты от меня хочешь?

–Не знаю. Может, нам следует развестись?

–Из-за этого? Ты что шутишь?

Алексей позволил себе усмехнуться, и это вышло у него легко, по-дружески. За окном начался дождь. Он мерно застучал по аллюминиевым снаружи подоконникам, по зелёной густой траве, по головам и зонтам редких прохожих. Маргарита Васильевна взяла стул и села на свое излюбленное местечко возле окна. Алексей отложил газету, встал позади жены и положил руки ей на плечи. Они дышали в одном ритме.

На следующий день Маргарита Васильевна отправилась к доктору и узнала, что беременна. Два месяца. Когда она услышала это от врача, то вместо радости ощутила как на запястьях повисли ржавые цепи, а ноги сковало судорогой.

–Присядьте. Вам нехорошо? – предложил доктор, крепкий мужчина с длинными пальцами музыканта.

Конечно, он видел немало женщин. И отнюдь не все расплывались в улыбках, когда узнавали о своей беременности. Но такого страха загнанного зверя доктор не наблюдал давно.

–Вы не планировали? – вырвалось у него.

–Я? Планировала? Да, конечно… – пробормотала Маргоша.

И с этого дня началась ложь. Вся ее жизнь превратилась во враньё. Она хотела ребенка. Давно. Уже не вспомнить то время. Сейчас Маргарита Васильевна стала словно замороженной. Она вышла на работу, и никто не заметил легкой желтизны на скуле, кроме физрука.

–Муж пожалел?

–О чем вы?

–Говорю: муж пожалел? Щека-то вон жёлтая. Поди не угодила чем, – физрук пожал плечами и вышел из учительской.

А Маргоша снова зависла, словно пребывая в постоянном глубоком сне. Мама сказала, что так беременность на нее влияет, и не стоит обращать внимание на всякие мелочи. -Кто-то, вообще, мел ест, а ты просто задумываешься о будущем малыша. Это нормально.

Мать очень хотела внука или внучку. Когда Маргоша была маленькой, ей некогда было ее нянчить да и не хотелось. Все ее мысли были о том, чтобы удержаться в статусе профессорской жены. Теперь же ее руки вдруг начали просить малыша. Не просто дитятко чье-то, а родное, свое, содержащее частичку ее, будущей бабки. Что сейчас видела в жизни она? Работа в магазине, одинокая квартира и строгий запрет на спиртное. Как ужасно с ней тогда поговорил Алексей! Как она его испугалась! Сначала он выгнал ее сожителя, что не составило большого труда. Несмотря на свои габариты, бывший зэк оказался трусоват, и покинул квартиру в мгновение ока. Затем Алексей окатил свою будущую тещу ледяной водой, потом он хлестал ее по щекам, да так профессионально, что следов не осталось. Остался только дикий стыд протрезвевшей женщины. Алексей говорил ей такие жестокие и грязные слова, что она, дрожащая от ледяной воды, взмолилась, чтобы он прекратил ее обзывать.

–Если притронетесь к водке, помещу в психушку. Навсегда. – Алексей брезгливо оглядел женщину и покинул квартиру.

Ладно. Пусть так. Зато действенно. В психушку не хотелось, а теперь ещё и радость какая: внуки будут! То, что дочь не чувствует себя счастливой это не беда. Как увидит свое чудо, так и порадуется. Будущая бабушка неплохо зарабатывала и тайком закупала для новорожденного пеленки и одеяльца, а вечера проводила перед телевизором со спицами в руках. Пинетки она исполнила в двух экземплярах: нежно-розовом и голубом. Кого, интересно, дочь родит?

Алексей узнал о том, что во второй раз станет отцом едва ли не последним. Маргоша тянула с разговором ещё месяц после того, как побывала у доктора. Ей не хотелось делиться своей новостью с Алексеем. И только, когда она приняла решение забыть о его рукоприкладстве, Маргоша рассказала о ребенке. Она не ждала радости или удивления. Алексей не был настолько чувствительным, однако новость он воспринял неожиданно.

–Знаешь, я доволен. Я искренне доволен! Я боялся, что этого не случится, и ты превратишься в истеричку, а я не выношу склочных баб. Теперь тебе больше нечего хотеть.

Алексей обнял Маргариту Васильевну и погладил ее по волосам. Маргоше хотелось завизжать, потребовать, чтобы он разжал свои объятия. Однако она молчала и успокаивала себя тем, что ее реакции вызваны всего лишь беременностью. Маргоша говорила себе, что ребенка растить с отцом гораздо легче, чем одной. И время шло, ее живот рос, а вместе с ним и ребенок. Алексей был с нею предельно деликатен и, в основном, вежлив, но она всегда знала, когда и что можно говорить, а когда лучше промолчать. В школе Маргарита Васильевна перестала быть предметом пересудов. Замужняя, беременная, добропорядочная уже никому не была интересна. Судьбу устраивать нет необходимости, сплетничать о ее возможных любовных связях бестолку: их просто нет; а то, что физрук однажды заметил ее жёлтый синяк на лице: так это померещилось ему спьяну. Маргарита Васильевна на уроках больше не засыпала. Она не стала более энергичной, просто теперь ребенок толкался в ней, и она чувствовала его резкие удары. Ребенок мешал ей дремать, пока ученики писали изложения на уроке русского языка. Судя по энергичным и болезненным толчкам, характером малыш будет не в нее. Когда Маргоша была отпущена в декретный отпуск, то ее будни превратились из более менее терпимых в невыносимые. Изо дня в день одно и тоже. Подъем, приготовление завтрака для Алексея, уборка, стирка, глажка и в награду за все это сидение на лавочке возле подъезда. Маргарита Васильевна скучала по школе и чуяла звонки с урока на перемену даже не слыша их звука. Ее организм сам отсчитывал сорокапятиминутные интервалы и реагировал соответственно этому ритму. Каждые час Маргоша хватала в руки карандаш и хотела что-то писать, пока не понимала, что находится дома. Вечером в одно и то же время Алексей приходил с работы и традиционно прикладывал руки к ее животу. Алексей дожидался пока малыш ответит на его ласку толчком и с чувством выполненного долга садился ужинать. А Маргоша сдерживала гримасу недовольства: уж больно неприятные были эти толчки, и принималась за хозяйственные дела. Как-то раз Маргоша решила преобразить свои будни и съездить к матери.

В оформлении обложки использована фотография с https://pixabay.com/ по лицензии CC0.

Content

Ермак Е Серебристая Чаща. 1 часть