Владимир Панин

Сталинградская метель

© Владимир Панин, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Пролог

В преддверии больших дел

Третья военная зима для Соединенного Королевства была особенно трудной. Пронизывающие морозы наступили на две недели раньше привычных календарных сроков, отчего все огрехи властей по подготовке к зиме немедленно вылезли наружу. Сразу выяснилось, что запаса угля, заготовленного на зиму для отопления госпиталей, больниц, заводов, фабрик и прочих государственных учреждений, в лучшем случае хватит до середины января.

Одновременно с этим подвергалась урезанию и без того крайне скудная норма отпуска угля частным лицам. При этом следовало забыть о всяких льготах и преференциях для семей военнослужащих, находящихся в действующей армии Его Королевского Величества. Эту зиму им предстояло встретить в едином строю с теми, кто подобными льготами не пользовался.

Подобная экономия топлива грозила обернуться многочисленными смертями от холода среди малоимущих и плохо социально защищенных простых англичан. Единственным выходом из сложившейся ситуации было бы объявление национализации всех запасов угля на острове, находящегося на складах частных компаний, а также попытка увеличить число шахтеров Уэльса за счет гражданского населения. Мера жестокая, так как касалась пожилых людей, женщин и детей, но иного выхода у правительства консерваторов просто не было.

Одним словом, наступивший ноябрь подбросил ещё одну острую проблему правящему кабинету премьер-министра Черчилля, но её появление не очень сильно пугало сэра Уинстона. У него был свой сильный козырь в кармане, который позволял ему смело смотреть вперед, не испытывая большой дрожи, которую он обычно обильно заливал рюмками бренди.

Выступая после первых налетов немецкой авиации на Лондон, Черчилль призвал англичан к крови и страданиям, нужде и потерям, обещая взамен победу над Гитлером.

Шаг был откровенно рискованный, и когда Чемберлен, предшественник Черчилля на посту премьер-министра, услышал его речь, то сильно удивился.

– Что он делает!? – воскликнул уходящий в политическое небытие несостоявшийся миротворец. – Он роет себе могилу! Так нельзя говорить с английским народом. Его не поймут!

С его точкой зрения были полностью согласны многие представители британского политического сообщества, но оказалось, что они ошибались. Что прав оказался Черчилль, сказавший людям горькую правду, и они эту правду приняли.

С лета 1940 года британцы мужественно терпели бомбежки немецкой авиации, нехватку продовольствия в результате морской блокады острова подводными лодками адмирала Деница, а также всего остального, включая товары первой необходимости.

Туго пришлось затянуть пояса островной метрополии ради одержания победы над своим противником. На многие лишения пошли они, веря словам Черчилля, у которого с военными победами были сплошные разочарования. Из года в год британские войска терпели поражения и были вынуждены отступать, но наконец-то испытания, посланные Господом британской армии, закончились. В октябре 1942 года английские войска под командованием генерала Монтгомери одержали долгожданную победу над Роммелем под Эль-Аламейном, впервые за весь 1942 год заставив немцев отступить.

Казалось, что Уинстон Черчилль нашел своего генерала Победы, перебрав с десяток других соискателей. Испытывая острую нехватку топлива, боеприпасов, людского и материального пополнения, армия фельдмаршала Роммеля была вынуждена покинуть территорию Египта и под нарастающими ударами англичан отступить в Ливию.

Долгожданная победа была одержана, но Черчилль не был бы самим собой, если бы положил все яйца в одну корзину и сделал ставку на одного генерала. Весь 1942 год британский премьер отчаянно балансировал под натиском Москвы и Вашингтона, требовавших открытия второго фронта. Сталин и Рузвельт постоянно требовали от него начать высадку английских войск в Европе, но Черчилль не мог себе позволить отступить от главной доктрины британской империи – воевать на континенте чужими руками, поставляя своему союзнику военные материалы и вооружение.

Так была выиграна война с Наполеоном, мировая война с кайзером Вильгельмом, и британский премьер не видел причин и нужды менять доктрину. С первых дней нападения немцев на СССР Черчилль громогласно заявил, что поможет Красной Армии всем, чем может, ради общей победы.

Прагматик Сталин тотчас ухватился за его слова и стал требовать выполнения данного британским премьером обещания. Первые месяцы сотрудничества двух идейных врагов и двух разных социальных систем прошли под знаком Большого скрипа. Чопорные англичане, привыкшие считать каждую оказанную услугу своему континентальному союзнику, откровенно тянули время с отправкой военных грузов в Архангельск.

В своем подавляющем большинстве начальники военных штабов не верили в то, что терпящая поражение Красная Армия сможет дать отпор теснящему её на всех направлениях врагу. Словно присутствуя на боксерском поединке, британские военные не стеснялись делать ставки, сколько месяцев русские смогут продержаться под ударами вермахта. В зависимости от предпочтений того или иного аналитика прогноз жизнеспособности Красной Армии варьировал от одного месяц до трех.

Каждый из военных яростно отстаивал свою точку зрения, но все сходились в одном: в октябре с Россией и Сталиным будет покончено. Так зачем спешить с отправкой в обреченную страну танков, самолетов и прочих военных материалов? Чтобы они потом достались Адольфу Гитлеру? По этой причине кран британской военной помощи был приоткрыт ровно на столько, чтобы можно было сохранить лицо в большой политике и не понести серьезных убытков.

Только под нажимом президента Рузвельта в ноябре месяце англичане были вынуждены увеличить поставки боевой техники, включая танки «Матильда» и «Валентайн». Некоторые из них даже приняли участие в контрнаступлении советских войск под Москвой в декабре 1941 года.

Но если Сталин смог заставить британского премьера помогать советской стороне вооружением и военными материалами, то по открытию второго фронта в Европе все его усилия были тщетны. Даже подписав соглашение о высадке союзных войск во Франции в 1942 году, Черчилль не собирался выполнять взятые на себя обязательства.

Британская армия была готова отправить в Мурманск и Архангельск своих моряков и летчиков. Выражала намерения ввести войска в Баку для прикрытия нефтяных приисков, но о высадке британских войск на континент не могло быть и речи.

Вновь под давлением Рузвельта Черчилль был вынужден бросить кость Сталину и отдал приказ о высадке десанта в район Дьеппа в августе 1942 года. Английские коммандос и канадские пехотинцы действительно высадились на французские берега, но дальнейшего развития эта операция не получила из-за множества внезапно возникших трудностей. Потеряв один эсминец, тридцать три десантные баржи и около трех тысяч убитыми и пленными, британцы объявили своим союзникам о завершении операции.

Пролитая в Дьеппе кровь позволила Черчиллю бодрее разговаривать с советским лидером, объясняя ему причины, по которым Британия не может выполнить ранее взятые на себя обязательства перед союзником.

Разговор был тяжелым, стоил британскому премьеру много седых волос и нервов. Было выпито большое количество бренди, но Черчилль добился своего, и вопрос о втором фронте был перенесен на следующий год.

Проявляя твердость и упорство относительно высадки десанта во Францию, сэр Уинстон делал все возможное и невозможное для реализации другой десантной операции, которую начальники штабов назвали «Факелом». Суть её полностью совпадала с главной военной доктриной Британии – использовать английские войска исключительно для периферийных войн.

В войне с Наполеоном англичане сделали ставку на южный вариант действия, и, пока Наполеон сражался на полях России, герцог Веллингтон высадился в Испании. Когда военная удача отвернулась от французского императора и союзные войска вышли к Рейну, англичане не раньше и не позже вторглись на территорию Франции с юга.

Нечто подобное было разыграно в Первую мировую войну, и теперь Черчилль с упорством фанатика добивался высадки объединенных войск в Северной Африке, в Марокко и Алжире.

Сколько усилий стоило Уинстону убедить членов объединенных штабов поддержать этот вариант, история дипломатично умалчивает. Однако только с их помощью удалось заставить президента Рузвельта согласиться с этим вариантом высадки союзного десанта.

Черчилль усиленно держался руками и ногами за южный вариант действий не только из-за традиции британского оружия. Этот вариант не только раз и навсегда устранял возможность захвата Гитлером Египта и Суэцкого канала. Он открывал перед английскими войсками широкое поле деятельности в делах Европы и в первую очередь в Греции, Италии и Югославии. В странах, где местные коммунисты имели серьезное влияние и, значит, представляли серьезную угрозу интересам английской короны в этом уголке мира. Британский имперский генеральный штаб уже подготовил предварительные наброски планов действий, и они были одобрены премьер-министром.

В тот момент, когда лучшие соединения вермахта бились в смертельной схватке на берегах Дона и Волги, а также в преддверии Кавказа, действуя исключительно против итальянских и французских союзников рейха, имелись неплохие условия для их реализации. Где-то, по твердому убеждению Черчилля и его военных советников, англичанам с союзниками должно было повезти.

Успехи британского оружия в Северной Африке, Италии или Греции кроме чисто военных дел гарантировали дивиденды и на политическом поприще. Так, по мнению сэра Уинстона, должны были проснуться от летаргического сна немецкие промышленники и политики времен Веймарской республики и совместными усилиями с ненавидящими Гитлера военными попытаться устранить бесноватого фюрера с политической арены Германии. После чего можно было смело садиться с ними за стол переговоров и заключать мир, но на сугубо британских условиях.

Главным условием этого мира являлось полное прекращение войны на западе, с одновременным продолжением войны на востоке. При этом война на востоке подразумевала несколько вариантов, которые могли быть применены в зависимости от текущего момента. Так, Германия могла продолжить войну против Советов, как в одиночку, так и при поддержке англо-саксонского мира.

Не исключался и затяжной вариант, когда, получив мир на западе, Германия прекращала боевые действия и на Восточном фронте, но при этом не спешила с выводом войск с захваченных территорий. В этом случае подразумевалось начало ведения переговоров, где расклад сил был на стороне англичан и их союзников. Ни о каком равноправном партнерстве с разоренной и истерзанной Россией не могло быть и речи. Грозно стуча кулаком по столу, бывший союзник по антигитлеровской коалиции намеривался спросить со Сталина за многое, и для советского лидера будет большим счастьем сохранить свою страну в границах августа 1939 года.

Вот какие возможности открывались перед британским премьером в конце 1942 года, который был готов биться на землях Северной Африки до последней капли крови американского и канадского солдата. Начало операции «Факел» было назначено на 8 ноября. Полностью поглощенный предстоящей высадкой, Черчилль требовал от представителей британского адмиралтейства постоянно держать его в курсе всех событий. Все его мысли и думы были полностью сосредоточены на Северной Африке, и когда ему докладывали о нехватке запасов угля для предстоящей зимовки, он пренебрежительно махал рукой.

– Народ может подождать, когда страна находится в преддверии больших побед! У самого английского короля во дворце не горит большая часть его каминов! – гневно восклицал сэр Уинстон. – У меня самого в резиденции камин горит только три часа вместо положенных четырех, и ничего, держусь! Сегодня мы все в одном строю и испытываем одинаковые неудобства ради одной цели – победить Германию.

Когда адмирал Каннингем доложил премьеру, что французы оказывают ожесточенное сопротивление союзному десанту, пытающемуся высадиться в Федале, Сафи и Мехдии, у того возникло сильное волнение. Под ложечкой неприятно засосало, заныло в правом виске – одним словом, появились все признаки приближающихся неприятностей.

Когда же стало известно, что главную проблему для десанта в Федале создают пушки французского линейного корабля «Жан Бар», Уинстона пробила дрожь вперемежку с яростью.

– О черт! Так и знал! Чувствовал, что эта недоделанная французская посудина обязательно влезет и испортит все дело. Как нам не повезло, что мы не смогли вовремя отправить его на дно морское! – бормотал взбудораженный Черчилль, вспоминая операцию «Катапульта» двухлетней давности.

– Не стоит так беспокоиться, сэр Уинстон, – стал успокаивать премьера его военно-морской адъютант командор Хьютон. – У американцев один только линкор «Массачусетс» имеет 406-миллиметровые орудия против 360-миллиметровых пушек «Жан Бара». Вместе с крейсерами «Тускалуза» и «Уичита» и авианосцем «Рейнджер» они приведут французов к молчанию.

– Вы забываете о той степени обозленности на нас французов за Мерс-эль-Кебир. Они будут сражаться до последнего солдата, до последнего снаряда. Мерзкие люди. К тому же нельзя забывать, что у них одиннадцать подводных лодок, способных сказать свое веское слово, – как истинный британец, премьер постоянно помнил о той морской блокаде, что устроили его родному острову немецкие подводные лодки сейчас и двадцать с лишним лет тому назад.

– Самолеты «Рейнджера» способны заметить и потопить любую подлодку, идущую в боевом положении.

– Охотно в это верю, но постоянно помню о его величестве случае, который любит рушить, казалось бы, незыблемые расчеты.

– Давайте подождем, сэр, – миролюбиво предложил командор, но вновь поступившие сообщения не прибавили оптимизма. Выяснилось, что из-за неучтенной силы течения эсминцы эскорта потеряли баржи с десантом, из-за чего они в нужный момент оказались без огневого прикрытия. Под огнем французской обороны они смогли приблизиться к берегу, где их ждало новое испытание в виде рифов.

Часть кораблей с десантом наскочила на подводные камни, и морская вода стала проникать в их трюмы. Все это произошло столь стремительно, что находившиеся на баржах солдаты не успевали покинуть их, а те, кто мог выбраться на палубу, не успевали избавиться от тяжелого вооружения и тонули.

Те самоходные баржи, что сумели благополучно преодолеть смертельный барьер, столкнулись с другой проблемой в виде прибрежных мелей. Их присутствие стало неожиданностью для капитанов десантных барж, вследствие чего они все прочно сели на мели и не смогли вернуться за новой частью десанта. Тем самым обрекая уже высадившиеся соединения на уничтожение.

К огромному счастью для американских солдат, в рядах французского командования в Федале не было единства. И если моряки с летчиками были готовы оказать американцам упорное сопротивление, то армейское командование было склонно сдаться янки, но на почетных условиях. С одним из таких командиров полковником Ксавье встречались американские разведчики, и он обещал оказать максимально возможное содействие союзному десанту.

По воле случая, десант с севших на мель барж оказался в секторе обороны полковника Ксавье. Многие американские, канадские и английские матери должны были занести полковника Ксавье в свой поминальник и благодарить его по нескольку раз на день за то, что он приказал своим солдатам только сдерживать продвижение неприятеля, а не атаковать и сбросить его в море.

Знай все это Черчилль, вкупе с сообщением о том, что французские подлодки потопили один из эсминцев сопровождения и повредили крейсер «Тускалуза», а «Жан Бар» заставил отступить линкор «Массачусетс», британский лидер обязательно бы выпил хороший бокал бренди, и даже не один. Однако, зная манеру поведения своего патрона, командор Хьютон не спешил докладывать премьеру всех новостей.

Он до конца верил в успех десантной операции и оказался прав. Мощь обрушившегося на французские берега союзного десанта в разы превосходила противостоящие им силы. Потерпев неудачу в одном месте, американцы преуспели в другом секторе высадки десанта.

Высадившийся в ста пятидесяти километрах к югу от Касабланки американский десант добился оглушительного успеха в так называемом «Зеленом секторе» в районе Сафи. Прикрывавшие самоходные баржи с пехотой и артиллерией линкор «Нью-Йорк» и крейсер «Филадельфия», не жалея снарядов, принялись громить береговую оборону французов. С величавой легкостью и презрительной неторопливостью американские корабли безжалостно перепахали вдоль и поперек всю прибрежную линию, после чего началась высадка десанта.

Гробовое молчание берега, что сопровождало всю высадку от начала до конца, обе стороны объясняли по-разному. Американцы, естественно, объясняли это успехом своих артиллеристов, чей огонь уничтожил все береговые батареи противника и подавил все его огневые точки.

В свою очередь, французы сваливали всю вину на сенегальцев, составлявших большинство среди солдат, обороняющих Сафи. Чернокожие дети Африки, впервые в своей жизни попавшие под столь мощный артиллерийский обстрел, дружно бежали с рубежей обороны, позволив белым людям самим выяснять между собой отношения.

Когда командующий обороной Сафи генерал Жермон узнал о бегстве сенегальцев, он попытался выбить американских десантников с их позиций, но все его усилия оказались напрасными. Подготовка французов к контратаке десанта была замечена самолетами-корректировщиками и передана по радио на корабли. Американские моряки без задержки обстреляли места скопления войск противника, а поднятые в воздух бомбардировщики с эскортного авианосца нанесли бомбовый удар по аэродрому Сафи. Быстрым и стремительным ударом они на земле уничтожили все самолеты французов, так и не успевшие подняться в воздух.

После столь сокрушительного двойного удара уже ничто не могло помешать американцам завершить высадку десанта. В течение суток они переправили на берег средние танки, тяжелую артиллерию, грузовики, запасы бензина, боеприпасов и продовольствия, после чего, не встречая сопротивления, янки двинули на север.

Успех в Сафи был единственным успехом в этот день для союзных войск, ибо десант в районе Мехдии, а точнее, крепости Касба, также потерпел неудачу. Здесь не было эшелонированной обороны и крупных сил, что обороняли побережье от высадки десанта. Для орудий линкора «Техас» и крейсера «Саванна» не было достойных целей, которые следовало немедленно уничтожить. Главный враг американцев заключался в их крайне плохой организации высадки десанта.

Плохо управляемые, незнакомые с местными прибрежными течениями, десантные баржи постоянно сталкивались друг с другом или садились на мель, надолго выходя из строя. Все это привело к тому, что в первый день десантирования только сорок процентов сил десанта было высажено на берег, а остальные продолжали находиться на кораблях из-за отсутствия средств высадки.

Только во второй половине дня французы попытались атаковать американцев. Против них было брошено до батальона танков при поддержке пехоты, и это была серьезная угроза. По злой иронии судьбы, вся противотанковая артиллерия осталась на кораблях, и в распоряжении десантников имелись только одни минометы.

Положение, как всегда, спасла спрятавшаяся за холмами кавалерия, а точнее сказать, авиация с эскортных авианосцев. Поднятые в воздух в самый последний момент штурмовики «Тандерболт» смогли сказать свое решающее слово там, где было невозможно приметить корабельную артиллерию. Из-за близкого соприкосновения американского десанта и атакующих французов была большая угроза нанести удар по своим войскам.

Мастерство и умение, которое продемонстрировали американские пилоты в этом бою, а также их смелое решение применить против танков и пехоты французов глубинные бомбы, помогли десанту отразить эту атаку. Наступившая темнота развела противодействующие стороны, подведя черту под первым днем боев во французском Марокко. Он закончился для американской стороны весьма неутешительным итогом, но многократное превосходство в авиации, кораблях и артиллерии, в конце концов, смогло исправить допущенные янки ошибки.

Поднятые в воздух бомбардировщики засыпали французский линкор «Жан Бар» своими бомбами, две из которых весом в 500 килограммов путем прямого попадания отправили его на дно. Развороченный взрывами корабль столь прочно погрузился на илистое дно, что над поверхностью моря остались лишь его мачты и трубы.

Вслед за этим американские корабли привели к молчанию все береговые батареи французов, а поднятые в воздух самолеты отразили попытку французских подлодок вновь провести торпедную атаку. Летчики потопили две подводные лодки противника, заставив остальные уйти в глубину океана и отступить.

Лишившись всех возможностей помешать американцам высадить вторую волну десанта, французы попытались контратаковать противника, однако тут вновь свою роль сыграло предательство полковника Ксавье. Он под всяким предлогом отказывался выполнять приказ адмирала Мишле, а когда тот сместил его с должности и отдал под суд, было уже поздно. Американцы высадились ещё в двух «Красных секторах», и сбросить в море превосходящего по численности противника у французов не получилось. К концу вторых суток американские десантники вошли в Федале и окружили ставку адмирала.

Не желая лишний раз проливать кровь американских солдат, командующий американским десантом генерал Хопкинс обратился к французскому адмиралу с предложением о сдаче, и тот затребовал личной встречи.

Многие после столь яростного сопротивления со стороны французов отговаривали Хопкинса от этого шага, предлагая послать специального офицера, но генерал отказался, перефразировав знаменитое изречение Генриха IV.

– Касабланка стоит встречи, – произнес американец и смело отправился в штаб Мишле в сопровождении одного адъютанта. Злые скептики не надеялись вновь его увидеть живым и здоровым, но их опасения были напрасными. Встретившись лицом к лицу с Мишле, Хопкинс пожал ему руку и выразил глубокое сожаление, что американским кораблям и самолетам пришлось вести огонь по французам. Вслед за этим генерал выразил надежду на дальнейшее сотрудничество, и его слова тронули сердце адмирала. Обсудив условия сдачи для своих солдат и офицеров, он отдал приказ прекратить сопротивление не только в Федале и Мехдии, но и на всем побережье, включая Касабланку и Дакар.

Участвуя в разработке операции «Факел», англичане специально настояли на том, чтобы высадка союзного десанта на побережье французского Марокко началась на несколько часов раньше, чем высадка английского десанта в Средиземном море в портах Алжир и Оран. Этим самым хитрые британцы убивали сразу двух зайцев. Вводили в заблуждение в отношении своих намерений ненавидящих их французов и притягивали в район Касабланки немецкие подводные лодки, что постоянно дежурили в районе Гибралтара.

При этом трясущиеся над своими кораблями англичане придавали второму фактору большее значение, чем первому.

Первоначально план операции «Факел» подразумевал высадку союзного десанта только на побережье Атлантики, с последующим продвижением американских войск в Алжир и Тунис. Так было просто и спокойно, но тут в дело вмешался президент Рузвельт. Согласившись на южный вариант второго фронта и отсрочку высадки войск союзников во Франции, президент США потребовал более широкого участия в операции «Факел» английских войск.

– Если мы союзники, то должны вносить свои вклады в общее дело. Учитывая сложное положение Соединенного Королевства, я не настаиваю на том, чтобы его вклад был равным нашему вкладу в предстоящую операцию. Однако то положение, которое предлагает нам премьер Черчилль, когда воюют американцы, а англичане сидят дома, недопустимо. Пусть переборют свой страх перед немцами и начнут действовать. Пусть мы ударим по Марокко, а они высадятся в Алжире. Это ближе для их флота и хорошо знакомое дело, – потребовал Рузвельт от начальника объединенных войск, генерал-лейтенанта Эйзенхауэра, и его позиция была доведена до британской стороны.

Узнав о требовании президента, англичане стали убеждать американцев, что английский десант во французский Алжир вызовет ожидаемое жесткое сопротивление со стороны противника.

– Зачем лишние и абсолютно ненужные жертвы?! – со слезой в голосе обращались они к Эйзенхауэру, дабы тот смог повлиять на президента, однако Рузвельт был неумолим.

– Ничего не имею против того, чтобы в состав британского десанта были включены американские офицеры, и если так нужно, то и сержанты. Это поможет англичанам обмануть французов, а у наших парней, кроме боевого опыта, появится и опыт сотрудничества, – заявил ФДР, и Черчиллю пришлось подчиниться. План операции «Факел» был дополнен пунктом высадки английских войск в Алжире и Оране.

Чтобы свести потери среди британских войск к минимуму, британцы принялись обрабатывать французских генералов, руководящих обороной Алжира, на предмет капитуляции. Специальные посланники выходили на генералов и адмиралов колониальных войск, суля им всяческие блага и прощения за прежние прегрешения, если они в нужный момент не проявят должной активности и не отдадут приказ к сопротивлению.

Работа британской разведкой было проведена огромная и принесла ощутимые результаты. Когда английские корабли, пройдя Гибралтар, приблизились к порту Алжир и стали проводить высадку десанта, они не встретили никакого сопротивления.

Командующий французскими войсками генерал Жиро приказал не мешать действиям высадки англо-американских войск, хотя имелись все возможности сорвать высадку десанта. Англичанам, равно как и американцам в Марокко, мешала крайне плохая организованность. В районе Алжира мелей, слава богу, не было, но поднявшееся на море волнение серьезно затрудняло движение английских десантных кораблей. Они постоянно сталкивались друг с другом, высаживали батальоны не там, где это было нужно, и французам не стоило бы большого труда отразить натиск первой волны.

Склонность армейской верхушки сдаться без боя американцам и готовность моряков сражаться до последнего проявилась в этот вечер 8 ноября, когда два британских эсминца попытались под покровом темноты прорвать боновое заграждение и захватить порт.

Бдительно несшие боевое дежурство расчеты прожекторов засекли корабли противника на подходе к гавани и подняли тревогу. В результате открытого огня береговыми батареями один из английских эсминцев получил попадания и, потеряв ход, был вынужден отвернуть.

Второй корабль смог прорвать заграждение и проникнуть в гавань. Несмотря на огонь с берега, он подошел к причалу и высадил десант английских коммандос, однако на этом его везение кончилось. Десант был обстрелян и взят французами в плен, а сам эсминец при попытке вырваться из гавани получил пробоину и вскоре затонул.

Такая же картина была при высадке десанта в районе Орана. В одном месте французские войска оказали слабое сопротивление десанту, в другом сопротивления не было никакого, хотя генерал Бертье имел все возможности остановить противника, потерявшего девяносто процентов своих десантных средств из-за неправильного ими управления.

Единственными боевыми потерями со стороны кораблей союзной коалиции были два сторожевых корабля с морской пехотой США, попытавшихся проникнуть в гавань Орана. Шедший головным сторожевик «Хартланд» сразу после входа в гавань попал под огонь французских эсминцев и торпедного катера. Получив прямое попадание торпеды, он взорвался и затонул вместе со всем экипажем и десантом, находящимся на его борту.

Второй сторожевик «Уолли», несмотря на огонь противника, попытался приблизиться к пирсу и высадить на нем десант. Корабль был в тридцати метрах от пирса, когда угодивший в него снаряд вывел из строя машину, и сторожевик стал дрейфовать. От огня противника на нем начался пожар, а всех, кто пытался покинуть его палубу, срезали пулеметные очереди. Охваченный огнем, под непрерывным обстрелом, сторожевик продержался очень короткое время, а после прогремевшего на его борту взрыва затонул.

Столкнувшись со столь яростным сопротивлением, курирующий тему переговоров с американской стороны Джозеф Мэрфи вышел напрямую на адмирала Дарлана и уговорил его на капитуляцию перед Соединенными Штатами, а не перед Британией.

Адмирал, у которого вся семья находилась в Алжире, не стал проявлять сильного упорства в данном вопросе. Связавшись для очистки совести с маршалом Петеном, он приказал войскам сложить оружие.

Не все подразделения французских войск согласились выполнить приказ адмирала. Так, гарнизон Орана отказывался сложить оружие до конца 10 ноября. Пока сам Дарлан не приехал к ним и не показал секретный приказ маршала Петена прекратить сопротивление. Глава правительства Виши решил заработать свой клок шерсти с обреченной на заклание овцы. Внешне призывая французов к сопротивлению, он был готов оказать важную услугу американцам в надежде на то, что в свое время она ему зачтется.

Утром 11 ноября Черчилль обратился к английскому народу с радостным известием. В нем, не жалея ярких красок и громких эпитетов, британский премьер известил о грандиозной победе, которую одержали над противником союзные войска в Африке.

– Уверенным шагом наши войска наступают на Тунис, для того чтобы отрезать и окружить войска фельдмаршала Роммеля, и ничто не сможет им помешать сделать это, – восторженно вещал Черчилль, и английский народ, истосковавшийся от долгих военных неудач, охотно ему внимал. Все верили, что ещё чуть-чуть, полгода, годик, и союзные войска одержат победу над немцами и наступит долгожданный мир.

Когда начальник Генерального штаба генерал Василевский доложил Верховному Главнокомандующему об успехах союзников в Африке, тот снисходительно усмехнулся.

– Судя по тому «ожесточенному» сопротивлению, что оказывают французы англичанам и американцам, их действия больше напоминают оккупационное мероприятие, направленное на захват земель у туземцев, чем полноценную военную кампанию. В этом случае господин Черчилль мало чем отличается от Геббельса. Говоря английскому народу о захвате огромных территорий, он уводит внимание людей от своих скромных успехов в Египте. Что Роммель, отступает?

– Да, товарищ Сталин. Согласно поступившим по линии разведки сведениям, немцы спешно отводят свои войска к Тунису, где намерены закрепиться и дать англичанам бой.

– Значит, Гитлер не намерен покидать Африку. Ставя политический престиж выше стратегических интересов, – покачал головой Сталин, – возможно, он поступает правильно, возможно, нет, но, намереваясь сражаться за Тунис, он играет нам на руку. Какова численность войск фельдмаршала Роммеля?

– Трудно сказать точно, товарищ Сталин. Наши специалисты предполагают от ста до ста пятидесяти тысяч, не считая подчиненных ему итальянских войск.

– Почти целая группировка, с танками, самолетами, пушками. Появись она на нашем фронте в нужное для немцев время, наверняка бы смогла сказать свое веское слово и под Севастополем, Ленинградом, Сталинградом или на Бакинском направлении. Однако не появилась, и успеха добились мы, а не они.

Сталин подошел к лежавшим на специальном столе картам и, ткнув в одну из них трубкой, произнес:

– Господин Черчилль до сих пор предлагает нам поручить оборону Баку британским войскам из числа оккупационного контингента в Иране. Готов для прикрытия бакинских нефтяных приисков перебросить всю авиацию из Басры и Багдада, ради того чтобы взять под свой контроль наш главный источник стратегического сырья, – в тигриных глазах вождя мелькнула искра гнева. – Нет, спасибо. Мы как-нибудь сами справимся с защитой Баку.

Закончив заочный диалог с британским премьером, Сталин повернулся к стоявшему возле стола Василевскому.

– Ну, а что мы? Сможем достойно ответить на успехи наших союзников в Африке удачным наступлением под Сталинградом?

– У вас появились сомнения в предстоящей операции, товарищ Сталин?

– Не у меня, а у одного командующего дивизией генерала, которому предстоит осуществить прорыв немецкой обороны. Он прислал мне письмо с довольно грамотно обоснованными сомнениями.

– Вы предлагаете перенести срок операции до выяснения правильности его сомнений или намерены отстранить его от командования?

– Нет, не то и не другое. О переносе сроков наступления не может быть и речи. Противник может в любой момент вскрыть наши приготовления, и тогда все наши труды пойдут прахом. Что касается генерала, то я попросил его оставаться на своем посту и с честью выполнить свой солдатский долг перед Родиной. Однако мне будет гораздо спокойнее, если вы, товарищ Василевский, отправитесь на фронт и лично проследите за подготовкой наступления и его началом.

Услышав подобные слова, начальник Генерального штаба вытянулся в струнку и обиженным голосом произнес:

– Кому прикажите сдавать дела, товарищ Сталин?

– Сдавать никому не надо, товарищ Василевский, оставьте за себя на ваш взгляд толкового работника и отправляйтесь.

– Начальник оперативного отдела генерал Антонов – лучшая кандидатура.

– Раз вы так считаете, не буду с вами спорить. Пусть будет генерал Антонов. Сейчас очень важно то, что будет, там, на фронте, а не здесь в Москве.

Верховный подошел к генералу и протянул ему руку.

– Успехов вам, товарищ Василевский. Мы на вас очень рассчитываем в столь большом и важном деле.

Глава I

Трудный разговор

Холодна и сурова была наступившая зима конца 1942 года в низовьях Волги. Ледяной морозной стужей сковала она реки и землю на подступах к Сталинграду, обильно засыпав снегом бескрайние степные просторы, похоронив под ними надежды солдат 6-й армии генерал-полковника Паулюса на скорую победу. Захватив большую часть города, они были вынуждены прекратить свое наступление. Так и не сумев до конца сломить яростное сопротивление его защитников и сбросить их в Волгу, как неоднократно обещало Берлинское радио.

Желая спасти лицо, министр пропаганды доктор Геббельс поспешил назвать возникшую паузу в наступлении германских войск временной, которая необходима для перегруппировки сил, перед новым наступлением на большевиков. Однако ни у кого из обитателей ставки ОКХ под Цоссеном не было сомнений, что наступательный порыв немецких войск и их союзников в южной части Восточного фронта полностью выдохся. Что войска группы армий «Б» прочно завязли в степях под Сталинградом, а войска группы армий «А» так и не смогли перевалить через Кавказский хребет и захватить нефтяные прииски Баку.

Сводки о состоянии 6-й армии, что каждый день аккуратно ложились на стол фюрера вместе с обстоятельными докладами оперативного отдела из штаба ОКХ, убедительно свидетельствовали о том, что под стенами Сталинграда сложилась патовая ситуация. Немцы никак не могли уничтожить последние очаги сопротивления противника на правом берегу Волги, тогда как советские войска не могли прорвать оборону врага на его северном фасе и соединиться с защитниками Сталинграда.

Разведка адмирала Канариса также регулярно доносила, что русские намерены в ближайшее время попытать счастья под Шлиссельбургом и Демянском. Не исключались возможности наступления войск противника под Ржевом, Воронежем, Новороссийском, но никак не в районе Сталинграда. Там по приказу Москвы они подобно 6-й армии перешли к вынужденной обороне.

Собранные воедино, все эти сведения давали в целом понятную и ясную картину, которая если и не вызывала особой радости, то и не порождала серьезных опасений. Исходя из этого, верховный командующий вермахта приказал войскам 6-й армии готовиться к зиме, чтобы весной вновь испытать свое военное счастье. Генерал Паулюс с радостью откликнулся на приказ Берлина, отдал необходимые указания, как вдруг дикие азиаты преподнесли немецким войскам неприятный сюрприз.

Вопреки всем ожиданиям и прогнозам, в середине ноября они начали мощное наступление двумя фронтами, которое по своей силе и значимости можно было смело сравнить с прошлогодним контрнаступлением Красной Армии под Москвой.

Умело используя то, что из-за нехватки сил немецкое командование было вынуждено поручить оборону своего северного и южного флангов румынским и итальянским союзникам, русские сумели прорвать линию фронта и устремились в тыл 6-й армии.

Все попытки Паулюса остановить продвижение врага и восстановить линию обороны окончились неудачей. Из-за спешки и неразберихи переброшенные к месту прорыва русских немецкие войска были вынуждены вступать в бой по частям. Это приводило к тому, что противник успешно их перемалывал и продвигался в немецкий тыл все глубже и глубже навстречу друг другу.

За несколько дней успешных боев, к концу ноября войска Донского и Сталинградского фронта соединились в районе города Калач-на-Дону и, окружив войска генерала Паулюса, образовали огромный котел с внешним и внутренним обводами.

Известие о прорыве фронта под Сталинградом и окружении 6-й армии вызвало сильный приступ ярости у фюрера. Ещё вчера он строил наступательные планы, и вдруг одна из лучших армий вермахта в составе двадцати двух дивизий оказалась в окружении войск противника, что ставило под угрозу весь южный фланг Восточного фронта.

Для выправления положения дел требовалось предпринять экстренные меры, и Гитлер вызвал в ставку фельдмаршала Манштейна.

Из всех немецких военачальников, воевавших на Восточном фронте, в своем послужном списке он меньше всех генералов имел число неудач в борьбе с большевиками. Удачный прорыв русской обороны в Прибалтике, захват и удержание Крыма, недопущение полного снятия блокады Петербурга – все это делало Эриха Манштейна самым перспективным военачальником, которому можно было поручить миссию по спасению 6-й армии Паулюса.

К моменту начала русского наступления под Сталинградом фельдмаршал находился в Берлине, и для его вызова в ставку к фюреру потребовался простой автомобиль, а не транспортный самолет, как это было обычно.

– Благодаря трусости наших румынских и итальянских союзников, русским удалось прорвать фронт наших войск в районе Сталинграда и временно окружить находящиеся там наши дивизии. Чтобы исправить положение и деблокировать 6-ю армию Паулюса, мною принято решение о срочном создании группы армий «Дон», на базе вашей 11-й армии со штабом в Новочеркасске. Командование этой группировки поручается вам, господин фельдмаршал, – торжественным голосом объявил Гитлер, внимательно наблюдая за реакцией Манштейна на его слова.

Получение фельдмаршальского жезла и «капусты» (дубовые листья) к Рыцарскому кресту подразумевало в понимании Гитлера проявление со стороны собеседника если не бурного восторга, то хотя бы сдержанной радости за доверие, оказанное ему со стороны фюрера. Так в свое время реагировали Роммель и Модель, а совсем недавно Клейст, получив под свое командование войска группы армий «А» на Кавказе. Однако, в отличие от них, Манштейн ограничился проявлением холодной сдержанности.

– Спасибо за доверие, мой фюрер, – военачальник коротко и учтиво склонил голову перед верховным командующим сухопутных сил рейха. – Вверенная мне 11-я армия сделает все, чтобы выполнить поставленную перед ней вами задачу. Но прежде чем приступить к её выполнению, хотелось бы узнать, какое количество войск будет выделено для осуществления прорыва вражеского кольца окружения.

Последние слова Манштейна вызвали на лице у Гитлера плохо скрываемое недовольство. Вместо того чтобы скромно стоять возле стола и внимать всему тому, что ему скажут, фельдмаршал, как последний лавочник, принялся торговаться.

«И это прусская школа!» – с негодованием про себя подумал Гитлер, лишний раз убеждаясь в том, что между ним и прусскими потомственными аристократами никогда не будет взаимопонимания. Как будто они говорят на разных языках.

– Не беспокойтесь, – скривился фюрер. – Мы с господином Цейтцлером уже все обдумали. Кроме соединений 11-й армии, переброска которых под Новочеркасск уже началась, на правом фланге вы получите две румынские дивизии, а также все соединения 4-й танковой армии генерала Гота, избежавшие окружения врага под Сталинградом. Кроме этого, из состава группы армий «А» вам передается 23-я танковая дивизия со штабом 57-го танкового корпуса, а из Европы должна прибыть 6-я танковая дивизия.

На левом фланге вам передается 3-я румынская армия генерала Ласкара в составе двух корпусов, вместе с группой генерала Холлидта составляющая на данный момент пять пехотных дивизий. Этих сил вполне достаточно, чтобы прорвать кольцо блокады и, освободив 6-ю армию, восстановить прежнее положение.

– Кому будут подчинены соединения 6-й армии на период проведения операции по прорыву блокады – мне или штабу ОКХ?

– Вам, – после недолгой паузы произнес фюрер, но тут же добавил: – Согласно нашему решению с генералом Цейтцлером, они смогут оказать вам содействие только на самом последнем этапе операции.

– Разве они не будут наносить встречный удар при прорыве блокады? – удивленно вскинул брови фельдмаршал.

– Нет. Из-за ограниченного количества боеприпасов войска генерала Паулюса будут задействованы исключительно для удержания рубежей внешней обороны. Рейхсмаршал обещает наладить воздушное снабжение 6-й армии, но быстро организовать отправку 200 тонн грузов в день очень трудно. Когда воздушный мост начнет действовать в полную силу, возможно, мы изменим Паулюсу задачи, а пока только оборона.

– Для нанесения двух деблокирующих ударов выделенных войск откровенно мало, тем более что часть из них румыны.

– Я все прекрасно понимаю, но, к сожалению, ничем не могу вам помочь. Одновременно с наступлением под Сталинградом Сталин начал активные боевые действия под Ржевом и Петербургом, и мы не можем снять в помощь вам оттуда ни одной дивизии. Организуйте один удар и освободите Паулюса от русских оков. Я твердо убежден, что это вам по силам. Ведь вы один из лучших военачальников рейха, – попытался сыграть на самолюбии собеседника Гитлер. – Проведите успешно операцию «Зимняя гроза», и получите мечи (нож с вилкой) к своему Рыцарскому кресту с персональной пенсией.

– Благодарю вас, мой фюрер, за добрые слова и щедрые обещания, но я настаиваю на том, чтобы в случае крайней необходимости генерал Паулюс нанес вспомогательный удар в сторону наших войск. В противном случае я не могу ручаться за успех операции. Прошу понять меня правильно, – Манштейн поднял голову и стойко выдержал буравящий взгляд Гитлера, который не выдерживали многие из его генералов.

Все они в свое оправдание говорили, что фюрер обладает магнетической силой воздействия на людей, но на Манштейна флюиды бывшего ефрейтора, а ныне верховного командующего сухопутными войсками не действовали.

– Хорошо, – потерпев неудачу на ментальном фронте, со вздохом молвил Гитлер. – В случае необходимости такой приказ будет отдан, – пообещал фюрер, не уточнив при этом, кто именно отдаст 6-й армии приказ о наступлении. Равно как и границы критерия крайней необходимости, которые каждый из собеседников понимал по-своему.

Прекрасно понимая двоякость создавшегося положения, Манштейн не стал спорить с Гитлером по этому вопросу и решил подойти к сути вопроса с другой стороны.

– Вы говорили, что суть операции «Зимняя гроза» – деблокада 6-й армии из кольца окружения и восстановление прежнего положения на фронте. В условиях, когда мы не можем перебросить дополнительные силы с других участков фронта, последняя часть предстоящей операции мне кажется мало выполнимой.

– Что вы предлагаете? Оставить Сталинград? – тон, которым был задан вопрос, был откровенно резким, но Манштейн его не испугался. Часто общаясь с фюрером, он хорошо уяснил, что тот стремится всем своим видом и воинственным поведением подавить волю собеседника, сделать его послушным орудием в своих руках, но, столкнувшись с твердым отпором, никогда не позволял себе переходить границы общения. Он мог кричать на Гальдера, Кейтеля, Цейтцлера, которые позволяли ему это делать, но никогда не решался кричать на Клюге, фон Бока и Манштейна.

– В сложившихся условиях самым правильным и целесообразным шагом после прорыва блокады будет отведение 6-й армии на западный берег Дона. Этим мы сократим протяженность фронта, увеличим численность войск и избежим угроз новых фланговых ударов со стороны врага. А самое главное, не позволим русским захватить Ростов, с падением которого возникнет угроза окружения всех войск групп армий «А» на Кавказе, что чревато падением всего южного фланга Восточного фронта.

– Не стоит беспокоиться за Кавказ, Манштейн! В случае необходимости фельдмаршал Клейст сумеет не только организовать грамотный отход, но и прорвет любое вражеское окружение. Что касается отвода войск на западный берег Дона, то это грубейшая, нет – чудовищная ошибка! – пафосно воскликнул фюрер, но фельдмаршал твердо стоял на своем.

– Содержание Сталинградского выступа обойдется нам слишком дорого. Он поглотит все наши резервы на юге, и по прошествии времени мы все же будем вынуждены отойти к Дону. Но отойдем в гораздо худшем состоянии и худшем положении, чем мы находимся сейчас.

– Вы излагаете свое видение дел как типичный представитель прусской школы начала века, неспособный оторваться от замшелых шаблонов прошлого. Сейчас другое время и идет другая война, которая требует от нас иного видения и мышления. Почему Сталин, вопреки всему, сумел остановить наши войска под Москвой? Потому что смог обескровить их непрерывными контрударами и изнурительными боями за каждый клочок своей земли. Я прекрасно понял его хитрую тактику, взял на вооружение, и она помогла нам избежать сокрушительного разгрома наших войск под Москвой прошлой зимой.

Когда я под страхом смерти запретил отступать и приказал держать каждый город, каждую станцию, каждую деревню, многие были не согласны со мной и ради выравнивания линии фронта предлагали отступить к Смоленску и Вязьме. И что?! Время показало, что был прав я, а не мои советчики генералы! Понеся колоссальные потери, русские так и не смогли взять Ржев и Гжатск, которые стали для них непреодолимым барьером! Они целый год пытаются отобрать у нас крепости Ржев и Гжатск, и все напрасно. Учитывая, как важен Сталинград для нас и для русских, я решил объявить его крепостью Сталинград, которая никогда не будет сдана врагу! – Гитлер требовательно посмотрел на Манштейна, ожидая если не восторга, то хотя бы понимания с его стороны, но тот остался глух к словам фюрера и приведенным им аргументам.

– Боюсь, что присвоение Сталинграду статуса крепости мало чем поможет положению дел на Волге. Вытянутый палец всегда легче отрубить, чем воевать с целым кулаком. Так было и так будет, – покачал головой фельдмаршал, чем вызвал у фюрера настоящий приступ злости и негодования.

– Вся ваша беда, Манштейн, что вы мыслите исключительно как военный, но никак не политик. Оставление города, носящего имя лидера страны, нанесет нам не столько тактический, сколько мощнейший стратегический вред! Посудите сами. Доктор Геббельс на всех углах страны твердит, что мы захватили Сталинград, что победа на берегах Волги у нас в руках, и вдруг мы отступаем! Мы оставляем Сталинград!

Как обрадуются этому наши враги: русские, американцы, англичане, – и как огорчатся немцы, чьи близкие погибли в битве на берегах Волги. Как вы объясните им, почему мы отступили из города, где почти каждый камень полит немецкой кровью?! Хотя этого вы делать не будете!!! Вы только советуете, а отвечать перед немецким народом придется мне и только мне!!!

Стоявший рядом с Гитлером генерал Цейтцлер посерел от страха, съежился, но Манштейн только скромно опустил глаза и терпеливо ждал, когда фюрер закончит свою «филиппику» в его адрес. Видя, что вновь проиграл борьбу, теперь уже на духовном фронте, Гитлер перестал «метать бисер перед свиньями» и быстро спустился с небес на грешную землю.

– Что вы молчите?! Вы по-прежнему не согласны со мной относительно важности роли Сталинграда?!

– Вопрос тактики всегда был самым сложным вопросом в военном деле и порождал массу споров. Правильные ответы всегда знало только одно время, – фельдмаршал умело ушел в сторону от абсолютно ненужных споров. Оседлав любимого конька, фюрер мог спорить, часами отстаивая правоту своей точки зрения. В таких случаях цоссенские острословы учтиво спрашивали Цейтцлера, одержал ли он победу, и если тот отвечал положительно, неизменно уточняли, на каком раунде.

– В таком случае я не буду отнимать у вас время, господин командующий группой армий «Дон». Желаю вам успеха в борьбе с нашими врагами и в спасении генерала Паулюса.

– Спасибо за добрые слова, мой фюрер, – Манштейн учтиво склонил голову и поспешил покинуть ставку.

Штаб 11-й армии уже находился в Новочеркасске, но фельдмаршал не смог быстро попасть туда. Сначала ему путь преградила снежная стихия, заставившая его самолет сесть в Смоленске и продолжить дальнейший путь на поезде.

Затем в дело вмешались русские партизаны, взорвавшие под Старобельском сразу в трех местах железнодорожное полотно, и Манштейн был вынужден покинуть поезд и пересесть на автомобиль. Под усиленной охраной он благополучно добрался до Новочеркасска, где его уже с нетерпением ждали начальник штаба генерал Шульц и начальник оперативного отдела полковник Боле.

Будучи верен своей старой привычке, фельдмаршал потребовал отвезти себя в штаб группы армий «Дон», вопреки предложению адъютанта отправиться в гостиницу и привести себя в порядок после долгой дороги.

– Дорогой Штальберг, сейчас мне гораздо важнее узнать все последние новости о положении на фронте, чем принимать горячую ванну и вкушать обед. Отдохнуть и подкрепиться мы сможем потом, а сейчас дело. Меня очень беспокоит положение румын. Уступив натиску русских под Сталинградом, они с успехом могут откатиться до самого Ростова, – честно признался офицеру Манштейн, но его страхи оказались напрасными. Благодаря умелым действиям начальника штаба 3-й румынской армии полковника Венка, заслоны из боевых групп румын и немецких тыловых соединений остановили продвижение противника к югу и западу от Сталинграда.

– Слава богу, Шульц! – воскликнул фельдмаршал, когда начальник штаба ему об этом доложил. – Этот вопрос не давал мне возможности уснуть последние двое суток. Как ведет себя противник? Продолжает наступление или занят созданием плотного кольца окружения вокруг Паулюса?

– Скорее всего, второе, господин фельдмаршал. Получив отпор, русские перешли к временной обороне и, судя по всему, готовятся к разгрому соединений 6-й армии.

– Что же, вполне логично и понятно. Разгромив Паулюса, они развяжут себе руки и всеми силами обрушатся на нас. Кто из русских генералов нам противостоит?

– На южном фланге русскими войсками командует генерал Еременко, на северном фланге – генерал Рокоссовский.

– Что вам известно о генерале Еременко?

– Типичный сталинский выдвиженец из низов, поднявшийся наверх благодаря чисткам и хорошей анкете. Окончил Военную академию имени Фрунзе, но особых полководческих талантов за ним замечено не было.

– Недооценивать противника очень опасно, Шульц.

– Нисколько, экселенц. Еременко грамотный и толковый военный, хороший исполнитель порученного ему дела, но не более того. Кроме этого, он в своем роде невезучий генерал, а это, согласитесь, гораздо хуже, чем не иметь таланта вообще.

– И в чем проявляется его невезучесть?

– В июле прошлого года он не смог удержать Витебск и Смоленск, а в августе атаковать Гудериана, рвущегося в тыл Киевской группировке. В октябре попал в котел под Вязьмой и чудом смог вывести часть сил из окружения. Дважды был ранен и нигде не добился серьезного успеха.

– Одним словом, вы считаете Еременко слабым командиром.

– В сравнении с генералом Рокоссовским – безусловно. Он инициативный и думающий генерал, всегда стремящийся найти способ решения стоящих перед ним проблем. Наступая на северном фланге, он сумел добиться успеха, хотя ему противостояли немецкие войска, в отличие от генерала Ватутина, чьим противником были исключительно румыны. Из-за густого тумана русские не могли использовать авиацию и в полную силу артиллерию, но это не помешало Рокоссовскому ударами танков и пехоты взломать и расчленить нашу оборону, подобно ударам кинжала.

– Благодарю вас, Шульц, я хорошо знаю, как воюет генерал Рокоссовский. Бьюсь об заклад, что для прорыва нашей обороны он сначала сосредоточил огонь на внешней линии обороны, и перенес его вглубь только с подходом к передовым траншеям своих танков и пехоты. А также выкатил на прямую наводку орудия, и они уничтожали наши точки обороны, не подавленные огнем. Я прав? – Манштейн вопросительно посмотрел на Шульца.

– Как всегда, экселенц. Все так и было, – фельдмаршал удовлетворенно кивнул головой и склонился над картой.

– Фюрер требует, чтобы мы нанесли по противнику два удара силами группы генерала Гота и Холлидта, но, как всегда, дает мало сил. Поэтому будет правильно нанести один удар, который должен поддержать генерал Паулюс.

– Этот удар вы намерены нанести на севере, против Рокоссовского? – спросил Манштейна начальник оперативного отдела.

– Почему вы так думаете, Боле?

– На севере минимальное расстояние, отделяющее наши войска от 6-й армии. Один хороший удар может решить все дело.

– Или погубить его. Генерал Рокоссовский наверняка в первую очередь учел этот вариант и делает все возможное, чтобы сделать этот участок своей обороны неприступным. Нет, удар мы будем наносить на юге, в районе Котельникова. Здесь у противника нет возможности перебросить войска по железной дороге, и значит, его оборона слабая. Еременко наверняка не ждет здесь нашего удара, думая, что мы изберем кратчайший путь, а мы поступим по-иному. Короткий путь не всегда лучший.

– Но какая выгода от этого удара, за исключением того, что нас здесь не ждут? Не лучше ли собрать все силы в один кулак и ударить на севере?

– Вы сами, Шульц, только что говорили, что Рокоссовский опасней Еременко. Зачем дергать тигра за усы и лезть ему в пасть, когда можно обойтись малой кровью? Из-за русского наступления под Ржевом нам не придется рассчитывать на большое подкрепление.

– Значит, у нас нет выбора в месте наступления, – с грустью констатировал генерал Шульц.

– Выходит, что так, – согласился Манштейн. – Пусть Холлидт своими войсками отвлекает внимание Рокоссовского, а мы ударим всеми танками Гота. Прорвав оборону русских, они легко дойдут до реки Мышкова, за которой до окраин Сталинграда голая степь в сорок километров. Думаю, что совместными усилиями с Паулюсом мы сможем их преодолеть.

Фельдмаршал удовлетворенно ткнул карандашом в точку на карте и обратился к начальнику оперативного отдела:

– У вас есть старый шифр, который наверняка читают русские?

– Найдем, господин фельдмаршал.

– Передайте им по радио Холлидту мой приказ о начале подготовки наступления на Калач, которое начнется сразу после подхода танков Гота. Пояснения пошлите с фельдъегерем под надежной охраной.

– Будет сделано, экселенц, – улыбнулся Боле.

– Теперь относительно генерала Паулюса. На время проведения операции «Зимняя гроза» фюрер передал управление 6-й армией нам, но, зная его характер, можно не сомневаться, что ОКХ будет пытаться командовать им через нашу голову, а заодно и нами самими, – недовольно хмыкнул фельдмаршал. – Для успешного выполнения операции нам надо будет иметь связь с Паулюсом напрямую и точно знать о положении его войск внутри котла. Поэтому вам обоим нужно будет как можно быстрее лететь к Паулюсу и на месте разобраться в положении дел. Выяснить количество окруженных дивизий, их численность, количество боеприпасов и запасов продовольствия. Геринг обещает наладить снабжение 6-й армии, но это дело не скорых дней, и я хочу точно знать, на что я могу рассчитывать. Также постарайтесь внушить генералу Паулюсу, что он подчинен мне, и я буду требовать от него неукоснительного выполнения своих приказов. Ясно?

– Так точно, экселенц.

– В таком случае я вас не задерживаю и жду с докладом через сутки. – Манштейн кивнул головой своим помощникам и удалился. Подготовка к «Зимней грозе» началась.

Глава II

Крушение надежд

Начальник Генерального штаба генерал-полковник Василевский по своей натуре был весьма сдержанным и осторожным человеком. Приняв участие в разработке плана операции «Уран», он воспринял решение Верховного Главнокомандующего отправить его в качестве представителя Ставки под Сталинград весьма болезненно. Никогда прежде начальник Генерального штаба не отправлялся на передовую для того, чтобы наблюдать воплощение в жизнь своих замыслов и предложений.

Маленькой толикой успокоения было то, что Сталин с таким же поручением отправил на Западный фронт своего первого заместителя генерала армии Жукова. Там он должен был наблюдать за осуществлением операции «Марс», к планированию которой он тоже приложил руку и которая должна была привести к разгрому противника под Ржевом и выходу советских войск к Смоленску.

Удачное начало операции и окружение части немецких войск под Сталинградом было незамедлительно отмечено Верховным Главнокомандующим, и из генерал-полковника Василевский неожиданно превратился в генерала армии.

Такой карьерный рост обычно вызывает радость, но Александр Михайлович по-прежнему испытывал тревогу и озабоченность, так как следующим этапом его присутствия на фронте было осуществление операции «Сатурн», являвшейся логическим продолжением «Урана». Её суть заключалась во взятии Ростова силами трех фронтов и окружении всей вражеской группировки на Кавказе.

Замысел был смелым и решительным, но, как любой большой замысел, был сопряжен с серьезными трудностями. Первая из них заключалась в том, что, вопреки ожиданиям, разгромленные наголову румыны не обратились в паническое бегство до самого Ростова, а смогли удержаться и отразить все удары советских войск. Создав, таким образом, некое подобие линии обороны перед армиями Юго-Западного фронта генерала Ватутина.

Второй трудностью было то, что окруженные дивизии противника оказывали упорное сопротивление советским войскам, и все попытки отбросить их вглубь кольца окружения не приводили к успеху. Создавалось впечатление того, что враг сумел оправиться от неожиданности и всячески старался перехватить наступательную инициативу из рук советских войск.

Следует отметить, что столь масштабный прорыв фронта и окружение немецких войск под Сталинградом были первым удачным моментом в истории Красной Армии. Все прежние прорывы вражеской обороны и окружения его дивизий имели исключительно тактический характер. Даже знаменитое контрнаступление под Москвой уступало по своим размерам и значимости контрнаступлению под Сталинградом.

Наблюдая за событиями на этом участке фронта, генерал Василевский как никогда прежде остро ощущал это, равно как и правдивость утверждения о том, что мало одержать победу, надо ещё суметь удержать её результаты. Не имея подобного опыта проведения операции такого уровня, он был вынужден действовать с максимальной осторожностью и предусмотрительностью.

После того, как войска Донского и Сталинградского фронтов замкнули кольцо окружения, Василевский покинул штаб Юго-Западного фронта и переместился в штаб Сталинградского фронта генерала Еременко. Причин для подобного переезда было несколько. Во-первых, выполнение операции «Сатурн» можно было провести только силами трех фронтов, и значит, нужно было как можно быстрее развязать себе руки с врагом, окруженным под Сталинградом. Во-вторых, из штаба Еременко Александру Михайловичу было удобней наблюдать за действиями врага как под Сталинградом, так и на Кавказе, и, в-третьих, Василевскому было комфортнее работать с Еременко, чем с Рокоссовским.

Человек, с первых дней своего назначения на пост командующего фронта заявивший, что ему не нужна помощь со стороны представителя Ставки Жукова, вряд ли бы стал смотреть в рот начальнику Генштаба, как это делал Еременко.

Стоило только Василевскому высказать мнение, как комфронта сразу же с ним соглашался. Тогда как всякий раз, общаясь с Рокоссовским, начальник Генштаба был вынужден обосновывать и доказывать генералу правоту своих решений. Так, словно он был не членом Ставки ВГК, а лишь её представителем, что вызывало в душе генерала недовольство.

Подобное недовольство вызывал у Василевского и тот факт, что, послав его на фронт воплощать одобренный план операции, Верховный постоянно контролировал все действия начальника Генштаба, требуя от него каждый вечер подробный отчет о положении на фронте, и всякий раз делал Василевскому замечание, когда отчет был подан не вовремя или в нем выявлялись неточности или ошибки.

Одним словом, Верховный Главнокомандующий тщательно бдел своего посланца. Вот и в этот раз не успел Александр Михайлович подтвердить свое прибытие в штаб комфронта Еременко, как раздался звонок по ВЧ.

– Здравствуйте, товарищ Михайлов (позывной Василевского), – прогудела трубка голосом Сталина. – Как обстоят у вас там дела?

– Все хорошо, товарищ Васильев (позывной Сталина). Прибыл к товарищу Еремину, чтобы на месте решить вопрос о скорейшем завершении операции «Уран».

– Вы уверены в том, что вам вместе с товарищем Ереминым удастся это быстро сделать?

– Думаю, что совместными усилиями мы сможем решить эту задачу.

– Ничего не имею против коллективного творчества, но прошу учесть, что противник не будет сидеть сложа руки, ждать ваших действий. По всем данным, он уже пришел в себя, и в самое ближайшее время следует ожидать с его стороны попыток переломить положение в свою пользу.

– У вас есть сведения о наступательных намерениях немцев? – разом встрепенулся Василевский.

– Нет, товарищ Михайлов, – честно признался Верховный, – но не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять это.

Сталин перестал говорить, давая возможность генералу высказать свое мнение на этот счет, но Василевский молчал, и тогда вождь заговорил сам.

– Как вы относитесь к предложению товарища Костина передать ликвидацию окруженного противника одному из фронтов, поручив другому начать наступление на Ростов? С передачей, естественно, этому фронту части соединений, задействованных на внешнем периметре окружения.

– Резко отрицательно, товарищ Васильев, – самым решительным голосом, на какой он был способен, заявил Василевский. – Подобное решение, вне зависимости от того, кому поручат добивать окруженную группировку, а кому прикажут наступать на Ростов, будет несправедливо для любого фронта. Ведь оба они дрались с противником, вносили свой вклад в его окружение.

– Думаю, что вы ошибаетесь, товарищ Михайлов. Сейчас идет война, и абсолютно не важно, кто завершит «Уран», а кто продолжит «Сатурн». Смею вас заверить, что в случае успеха славы хватит на всех. Или у вас возникли сомнения относительно успеха «Сатурна»?

– Нет, товарищ Васильев, – поспешил успокоить Верховного Василевский. – Просто, зная характер товарища Еремина, он наверняка обидится, если его фронт будет отстранен от разгрома противника.

– Обидится! Чистый детский сад, – недовольно громыхнула трубка. – Если у вас нет других аргументов, будем считать, что обсуждение этого вопроса завершено. Ждите решения Ставки. До свидания.

Как и предвидел Василевский, известие о разделении функции фронтов вызвало бурную реакцию у Еременко.

– Нет, ну как это понимать?! Мы немцев за Волгу не пустили! Мы, можно сказать, зубами фашистов на берегу остановили, а доколачивать их будет Рокоссовский! Где справедливость?! – возмущался комфронта, и с ним был полностью солидарен член Военного совета Хрущев.

– Форменное безобразие! Я обязательно буду разговаривать с товарищем Сталиным по этому вопросу. Это политически неправильное решение, – пообещал генералу Никита Сергеевич, но, к его огромному разочарованию, Ставка четко разделяла политические вопросы и военные интересы. Когда член Военного совета фронта дозвонился до Верховного, тот посоветовал ему полностью сосредоточиться на подготовке проведения операции «Сатурн».

– Завершать операцию «Уран» и добивать окруженные войска противника будет Рокоссовский – это вопрос решенный, и приказ Ставки по нему вам уже отправлен. Не будем устраивать состязание двух фронтов, кто быстрей разобьет окруженных в Сталинграде немцев. Когда у одного дела два ответственных лица за его исполнение – это серьезно мешает делу. Будет лучше, если вы с товарищем Еременко направите всю свою кипучую энергию на разгром прикрывающих Ростов румын и немцев. За это партия и Родина скажут вам огромное спасибо, – отрезал Сталин, и, почувствовав решительный настрой вождя, Хрущев не стал будить лихо и спорить с Верховным.

Видя, что решение Сталина о разделении двух фронтов окончательное и обжалованию не подлежит, генерал Василевский позвонил в штаб генерала Рокоссовского.

– Товарищ Костин, вы получили приказ Ставки о том, что штабу вашего фронта поручена ликвидация немецкого котла под Сталинградом? – холодным голосом поинтересовался у генерала начальник Генерального штаба.

Холодность эта была порождена тем, что, предвидя передачу его фронту ликвидации окруженного врага, Рокоссовский отправил в штабы армий Сталинградского фронта, чьи дивизии образовывали внутренний фас кольца окружения, своих представителей. Сделано это было под предлогом лучшей координации действий двух фронтов. Когда об этом доложили Еременко, он принялся бурно возмущаться, но своих представителей в штабы Донского фронта так и не послал.

Василевский также считал, что командующий Донским фронтом торопит события, и вот оказалось, что Рокоссовский был прав в своих действиях.

– Знаю, что положение дел на южном фасе окружения вам хорошо известно, поэтому хочу знать, где и какими силами вы намерены наступать?

– Здравствуйте, товарищ Михайлов, – спокойным и будничным голосом ответил комфронта. – Приказ Ставки я получил два часа назад, и полного плана действий у нас пока ещё нет. В общих же деталях могу сказать, что мы намерены двумя ударами с севера и юга рассечь группировку противника на две части, занять их основные аэродромы. После чего добить её по частям.

– Какими силами вы намерены осуществить свои намерения? Согласно тем сведениям, что я располагаю, армии вашего фронта понесли серьезные потери при прорыве обороны врага, и для нанесения удара с северного фаса окружения они ещё не готовы.

Если вы намерены поручить главную роль по взлому обороны противника армиям южного фаса, то я сразу предупреждаю, что положение у них тоже далеко не блестящее. Все они нуждаются в пополнении, которое поступит в лучшем случае к концу декабря.

Казалось, что начальник Генерального штаба говорит безрадостные вести для Рокоссовского, но, к удивлению Василевского, это никак не повлияло на бодрый настрой собеседника.

– Мы хорошо знаем положение дел в 57-й и 64-й армиях, товарищ Михайлов, – заверил собеседника генерал, – и, честно говоря, не рассчитывали на них в своих планах по прорыву обороны врага.

– Тогда как вы собираетесь прорвать оборону противника? За счет перегруппировки своих сил путем ослабления 66-й армии левого фланга, но это откровенно рискованное мероприятие, – предупредил Василевский, но снова не угадал.

– Главным нашим тараном будет 2-я гвардейская армия генерала Малиновского. Вопрос с отправкой её на наш фронт согласован с товарищем Васильевым, и её прибытие ожидается к середине декабря.

– Задумка неплохая, – согласился Василевский, – но, насколько я знаю, у этой армии нет боевого опыта, и есть риск, что она завязнет в обороне противника, не выполнив своей боевой задачи.

– У штаба фронта иное мнение, товарищ Михайлов, – без обиняков заявил собеседнику Рокоссовский, чем вызвал неудовольствие у Василевского. Представитель Ставки и начальник Генштаба не привык к проявлению столь откровенной самостоятельности со стороны командующего фронта. Фронтов и командующих было много, а начальник Генерального штаба, определяющий и направляющий их действия, был один.

– Я рад этому, товарищ Костин, и очень надеюсь, что вы справитесь с поставленной перед вами задачей без привлечения дополнительных сил.

– Мы тоже на это надеемся, – откликнулся Рокоссовский, твердо уверенный, что сможет расколоть окруженную вражескую группировку силами 2-й гвардейской армии.

– Тогда жду от вас победной реляции, – произнес Василевский и повесил трубку.

– Зря вы, Константин Константинович, гусей дразните. Припомнит вам Василевский ваши слова, – с укоризной покачал головой начальник штаба Рокоссовского Малинин. – Чует мое сердце.

– Не знаю, что у вас где чует, Михаил Сергеевич, но я всегда привык отвечать за свои слова. И если я говорю, что 2-я гвардейская не застрянет при прорыве обороны врага и освободит Сталинград, то готов отстаивать свое мнение перед кем угодно. Насколько мне помнится, ещё с утра это мнение было и вашим. Не так ли? – генерал с хитрецой взглянул на собеседника.

– Оно по-прежнему мое, и я так же, как и вы, готов его отстаивать, где угодно и перед кем угодно. Я говорю лишь о том, что не стоило задирать генерала Василевского. Никакой начальник Генштаба не потерпит рядом с собой самостоятельного комфронта.

– Я вообще считаю его нахождение на фронте, пусть даже в качестве представителя Ставки, большой ошибкой. Начальник Генштаба должен сидеть в Москве и руководить фронтами оттуда, имея весь объем информации на руках. Здесь же он волей-неволей давит всех нас своим положением и навязывает принятие «правильных» на его взгляд решений.

– Не являясь поклонником генерала Василевского, должен сказать, что в основном все внесенные им предложения были правильными.

– И передача на начало наступления 21-й армии генералу Ватутину? – тотчас напомнил Малинину Рокоссовский момент, когда ослабленная предыдущими боями 65-я армия была вынуждена взламывать немецкую оборону, тогда как 21-й армии противостояли румыны. – Разве вы не были против этого?

– Да, был и остаюсь при своем мнении, но потом 21-ю армию нам все же вернули.

– Вернули, но в каком виде! Когда дивизии по своей численности стали полками, а полки батальонами? Кстати, ещё один минус пребывания Василевского на передовой – это то, что он притягивает поступающие резервы к тому месту, где он находится, вместо того чтобы распределять их равномерно между фронтами. Я намеренно не акцентирую на этом внимание, поскольку Ставка обещала нам 2-ю гвардейскую армию, но согласитесь, что это непорядок.

– Полностью с вами согласен. Без 2-й гвардейской армии мы находимся в положении охотника, поймавшего медведя, но не имеющего возможности сдвинуться с места, – вздохнул Малинин.

– Надеюсь, что не очень долго, – откликнулся комфронта, но судьба сулила его планам и надеждам горькое разочарование.

12 декабря 1942 года соединения генерала Гота перешли в наступление в районе Котельниковского и прорвали фронт 51-й армии. Точнее сказать, это были заслоны, которые генерал Еременко расположил в этом месте, полагая, что ему противостоят румынские войска. Румыны, точнее сказать, румынская пехота действительно там присутствовала, а вот двинувшиеся в прорыв танки были немецкими.

Пробив ослабленную оборону соединений 51-й армии, они устремились к реке Мышкова, единственному естественному препятствию по направлению к окруженной армии Паулюса.

Занятый подготовкой наступления через реку Чир в обход румынских войск, расположившихся у станции Тормосин, Еременко просмотрел приготовления противника, и прорыв обороны у Котельниковского вызвал у него страх. Сколько раз он уже испытал на себе последствия внезапных ударов со стороны немцев, после которых вырвавшийся на оперативные просторы противник начинал громить тылы советских войск.

Естественно, первой мыслью генерала было остановить танковый кулак противника ударом в его основание, но наносить подобный удар было нечем, и оставалось встречать немцев на берегах Мышковы. Для чего там были все условия. Переправы через реку находились под контролем тыловых соединений Сталинградского фронта, а зима затрудняла снабжение оторвавшихся от своих тылов танковых соединений. Равно как и переброску пехоты, хоть на машинах, хоть в пешем строю.

Для подготовки обороны требовалось вернуть часть ранее переданных Рокоссовскому соединений 57-й армии, но тут в дело вмешался Никита Хрущев. С природной кулацкой сметкой он предложил Еременко решение, которое гарантировало разгром прорвавшегося противника.

– Зачем требовать от Рокоссовского возвращения 57-й армии? Вы прекрасно знаете её состояние; удержать противника в кольце окружения они могут, а вот противостоять сразу двум противникам им будет очень сложно. Особенно если немцы ударят друг другу навстречу.

– Что вы предлагаете, Никита Сергеевич? – навострил уши Еременко.

– Я предлагаю выйти на товарища Василевского с тем, чтобы нам передали 2-ю гвардейскую армию генерала Малиновского. Его свежие дивизии наверняка смогут остановить прорыв немцев и не допустят прорыв Паулюса.

– У вас светлая голова, Никита Сергеевич! Надеюсь, что вы, как член Военного совета фронта, поддержите мою просьбу относительно 2-й гвардейской армии?

– Можете не сомневаться. Сейчас же отправлюсь к Василевскому. Не будем откладывать это важное дело ни на минуту.

Предложение Еременко не вызвало особого энтузиазма у Василевского, два дня назад утвердившего план операции по разгрому Сталинградского котла. Генерал прекрасно понимал, что ликвидация окруженного противника позволит ему в кратчайший срок провести операцию «Сатурн», не испытывая привычную в таком деле нехватку сил. Семь армий, пусть даже в ослабленном состоянии, большая сила, способная сокрушить оборону врага.

Однако напор Хрущева, поймавшего кураж и возможность реабилитироваться в глазах Сталина за майскую катастрофу под Харьковом, был настойчив и яростен. Желая добиться предложенного им решения во что бы то ни стало, он через голову Василевского вышел на Ставку.

Что говорил незабвенный Никита Сергеевич, было неизвестно, но вечером следующего дня Сталин позвонил Василевскому и спросил, что он думает по поводу передачи армии Малиновского Сталинградскому фронту в сложившейся обстановке.

– Сможет ли товарищ Еременко имеющимися в его распоряжении силами остановить наступление немцев на Сталинград и не допустить прорыв окружения армии Паулюса? Может быть, есть смысл передать ему 2-ю гвардейскую армию Малиновского? – задал вопрос Верховный, и Василевский быстро поменял свое прежнее мнение.

Причин, подтолкнувших начальника Генерального штаба к этому, было несколько, и личное недовольство комфронта Рокоссовским было на последнем месте. Имея возможность наблюдать генерала Еременко в конкретном деле, он видел в нем перспективного военачальника и командующего фронтом. Однако при всех его плюсах Василевский не был полностью уверен, что тот сможет за короткий срок создать прочную оборону на Мышкове и остановит врага на подступах к Сталинграду.

Одновременно с этим Александр Михайлович не был уверен в том, что и Рокоссовский за короткий срок сумеет разгромить окруженного Паулюса. Уж слишком сложной и трудной казалась ему эта задача. И тут Василевский проявил себя не как представитель Ставки, действующий на определенном направлении советско-германского фронта, а как начальник Генерального штаба, посчитавший, что можно пожертвовать частью узора замысла ради сохранения целого.

– Я полностью с вами согласен, товарищ Васильев. Получив свежую армию, Еремин наверняка сумеет остановить противника и не допустит снятия окружения Паулюса.

– Но тогда под большим вопросом возможность проведения операции «Сатурн», – тотчас напомнил генералу Сталин. – Потеряв время с уничтожением немецкой группировки под Сталинградом, мы позволим противнику отвести свои войска с Кавказа.

– Да, это наверняка обернется срывом сроков начала «Сатурна», но мы с самого начала не исключали такого поворота дела. Слишком огромен масштаб этой операции, и, как вариант, была разработана операция «Малый Сатурн».

– Значит, решено, – после небольшого раздумья произнес Сталин. – Сообщите Костину о принятом нами решении.

– Будет лучше, если это сделаете вы, товарищ Васильев.

– Почему? Думаете, он откажется подчиниться представителю Ставки?

– Нет. Но он уже начал подготовку операции «Кольцо» и наверняка попытается оспорить это решение, посчитав, что оно исходит лично от меня. Прошу понять меня правильно.

– Хорошо, товарищ Михайлов, я позвоню Костину, – холодно прогудела трубка телефона, прежде чем замолчать.

Сталин никогда не откладывал неприятные дела в долгий ящик, и вскоре в ставке Рокоссовского раздался звонок по ВЧ. После обмена обычными приветствиями Верховный задал генералу неожиданный вопрос:

– Скажите, как у вас обстоят дела с товарищем Михайловым? Нет ли проблем с взаимопониманием, учитывая его пост?

– Нет, товарищ Васильев. С товарищем Михайловым мы работаем дружно. Он полностью одобрил предложенный нами план операции «Кольцо», к осуществлению которой собираемся приступить в ближайшие сутки, сразу после подхода армии Родионова.

– Вынужден сообщить вам неприятное известие. В связи с резким ухудшением обстановки у товарища Еремина решено передать ему армию Родионова и временно отказаться от проведения операции «Кольцо». Ведь имеющимися у вас силами провести её вы не сможете.

– Я категорически не согласен с передачей армии Родионова Еремину. Немцы незначительно потеснили его войска, и он может остановить их, если не на Аксае, то на Мышкове точно. Переброска мотопехоты в нынешних условиях затруднительна, и длинного броска танков противника не будет. У Еремина будет время для создания обороны.

– Товарищ Михайлов не совсем уверен в том, что Еремин успеет создать оборону на Мышкове и остановит там немцев, – доверительно сообщил Верховный Рокоссовскому. – Ведь против него действует ваш старый знакомый фельдмаршал Манштейн. Один из лучших полководцев Гитлера, мастер преподносить неожиданные действия и неприятные сюрпризы. Мы с товарищем Михайловом считаем, что, опираясь на армию Родионова, Еремин сумеет не допустить прорыв немцев на помощь окруженному Паулюсу и деблокировать его армию.

– Товарищ Васильев, – взмолился Рокоссовский, – оставьте нам армию Родионова, и мы успеем уничтожить противника до подхода немцев к реке Мышкова. Мы разгромим Паулюса, и немцам некого будет спасать.

– Это слишком ответственное и вместе с тем рискованное заявление, товарищ Костин. Слишком много зависит от того, сумеем ли мы разгромить окруженные немецкие войска или нет.

– Я и мой штаб ручаемся за благополучный исход операции, товарищ Васильев. Мои прежние действия на посту командующего фронтом и представителя Ставки позволяют мне так говорить. Мы разобьем Паулюса в короткий срок, если нам будет оставлена армия генерала Родионова, – отчеканил Рокоссовский, и в воздухе повисла тишина.

Кто-либо другой на месте генерала, желая добиться нужного результата, продолжил бы добавлять и добавлять аргументов и фактов в разговоре с Верховным, но Рокоссовский не стал этого делать. Хорошо изучив манеру его разговора, он честно выложил перед Сталиным свой главный козырь и теперь терпеливо ждал, какое решение он примет.

– Прежде всего, я хочу сказать, что полностью верю вам как боевому генералу, товарищ Костин, и все ваши успехи на посту командующего фронтом полностью подтверждают мое мнение о вас. Вы говорите, что приложите все силы, чтобы разгромить в кротчайший срок Паулюса, и я охотно верю, что вы сделаете все, чтобы выполнить данные обещания. Однако согласитесь, что в жизни бывает так, что внезапно возникшие обстоятельства не позволяют нам сдержать данное слово. Верно?

– Да, товарищ Васильев, такое бывает, но в нашем случае все по-другому! – начал комфронта, но вождь прервал его:

– Повторяю, что я охотно верю вам, но в этом случае нам с товарищем Михайловы нужна стопроцентная гарантия того, что немцы не смогут деблокировать Паулюса. Ведь вы не можете дать такой гарантии.

– Нет, не могу, – честно признался Рокоссовский, – на войне бывает всякое, что не укладывается в намеченные планы.

– Вот видите, – подхватил довольный Сталин. – Кроме этого, разгром Паулюса носит не только военный, но и в большей мере политический характер. Уничтожение его армии под Сталинградом незамедлительно остудит горячие головы союзников и сторонников Гитлера, как на Дальнем Востоке, так и в Закавказье. Мы не можем упустить такой шанс, такой козырь из своих рук. Надеюсь, что вы меня понимаете.

– Я вас понимаю, товарищ Васильев, – с большой неохотой произнес Рокоссовский.

– Я очень рад этому.

– Однако я остаюсь при своем мнении, что мы сможем разгромить Паулюса за короткое время с помощью армии Родионова.

– До свидания, – больше с усмешкой, чем с неудовольствием произнес Сталин, и разговор закончился.

Подошедший к концу разговора командующего фронтом со Ставкой генерал Малинин сразу понял по обрывкам разговора и лицу Рокоссовского, что случилось что-то неприятное.

– Что-то случилось, Константин Константинович? – осторожно уточнил Малинин.

– Случилось, – хмуро ответил Рокоссовский. – Накаркал ты, Михаил Сергеевич. В связи с прорывом немцами обороны 51-й армии у нас забирают 2-ю гвардейскую, отдают Еременко, и наше «Кольцо» накрывается медным тазом.

Глава III

Возрождение надежды

Мнение о том, что Верховный Главнокомандующий относился к своим полководцам как к простым «винтикам», мало соответствовало действительности. Зная их сильные и слабые человеческие стороны, он пытался всячески влиять на них для пользы общего дела.

«Обрадовав» Рокоссовского изъятием у него 2-й гвардейской армии, Сталин поспешил хоть как-то уравновесить нанесенную обиду. На следующий день он позвонил командующему фронтом и поздравил его с высокой наградой, одним из вновь введенных Советским Союзом военных орденов – орденом Суворова за номером один.

Награда, правда, давно была отписана Рокоссовскому и не вручалась по чисто технической причине, первоначальный вид ордена в металле не понравился вождю, и пришлось переделывать. Теперь, решив, что лучше поздно, чем никогда, Сталин решил порадовать молодого полководца, честно заслужившего эту награду прорывом блокады Ленинграда.

– Рад сообщить вам радостную весть, товарищ Костин. По ходатайству Ставки Верховного Главнокомандования Президиум Верховного Совета СССР, за успешные действия в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, наградил вас недавно учрежденным орденом Суворова первой степени. От всей души поздравляю вас с этой заслуженной наградой, товарищ Костин. Вы первый среди всех наших военных, кто удостоен этой высокой награды.

Голос Сталина был полон доброты и радости, и Рокоссовский моментально позабыл все вчерашние огорчения.

– Огромное спасибо, товарищ Васильев, за столь высокую награду, однако хочу напомнить, что всеми своими успехами я обязан своему штабу, – не преминул сказать комфронта, на что Верховный, усмехнувшись, ответил:

– Не беспокойтесь. И товарищ Малинин, и товарищи Казаков и Орел не остались без наград. Соответствующий указ уже вам отправлен, но я посчитал нужным лично известить вас о высокой награде. Оценивая ваши действия, можно смело сказать, что вы если не современный Суворов, то Багратион наших дней точно.

– Ещё раз спасибо, товарищ Васильев. Я и мои подчиненные сделаем все возможное, чтобы как можно быстрее разгромить окруженного врага, – заверил Верховного Рокоссовский. Обрадованный нежданной наградой, он надеялся, что вслед за этим Сталин начнет разговор про армию Малиновского, но обманулся. Решив отдать 2-ю гвардейскую Еременко, тот не собирался менять своих решений.

– Знаю, что ваши войска нуждаются в подкреплении для разгрома противника, но, к сожалению, у нас нет другой армии, которая поможет вам в разгроме Паулюса. Ставка считает, что вам следует взять перерыв в осуществлении операции «Кольцо». Мы постараемся как можно скорее помочь вам людьми и техникой, а чтобы пополнение быстрее к вам поступало, мы посылаем к вам в качестве представителя Ставки товарища Мехлиса. Как вы относитесь к такому пополнению вашего Военного совета фронта?

– С радостью, товарищ Васильев, – сдержанно ответил Рокоссовский, – уверен, что Лев Захарович внесет свежую струю в дела фронта.

– Рад это слышать, товарищ Костин, – откликнулся довольный Сталин, который убивал сразу двух зайцев.

В сентябре 1942 года, объезжая передовую линию обороны на Кубани, армейский комиссар Мехлис попал под налет немецкой авиации. На его счастье, автомобиль и машину сопровождения атаковал единичный немецкий истребитель, возвращающийся после разведывательного рейда вдоль побережья моря. Ограниченный запас топлива позволял немецкому пилоту провести только одну атаку. В противном случае он мог не дотянуть до своего аэродрома.

Поэтому, сбросив бомбы на внезапно обнаруженные машины и дав по ним длинную пулеметную очередь, «мессершмитт» поспешил убраться восвояси.

Знай пилот, что в невзрачной эмке находится заместитель наркома обороны СССР, он наверняка бы рискнул и отправил машину на второй круг, но увы. Благоразумие взяло верх, и «мессершмитт» улетел, победно покачав крыльями над поврежденной машиной.

В результате этого налета от взрыва бомбы Мехлис получил контузию и легкое ранение плеча и после оказания первой врачебной помощи был в срочном порядке отправлен в Москву, к огромной радости комфронта Тюленина.

Честно отлежав два месяца в госпитале, Лев Захарович настоял на выписке и стал настойчиво досаждать Сталину просьбами о возвращении на фронт. Узнав об этом, командование Закавказского фронта и Черноморского фронта обратилось к Сталину с убедительной просьбой направить Льва Захаровича на ответственную работу на самый важный участок советско-германского фронта, коим Закавказский фронт не являлся.

Отправляя Мехлиса под Сталинград, Сталин не только шел навстречу измученным закавказцам, но и укреплял позиции Рокоссовского в столь непростом раскладе командных сил.

Многие военные, зная требовательный и въедливый характер заместителя наркома, откровенно посочувствовали командующему фронтом и его окружению, но, вопреки ожиданию, никакой драмы среди комсостава после приезда Мехлиса на Донском фронте не произошло. Генералы Малинин, Казаков, Орел и другие члены штаба Рокоссовского были хорошо знакомы Мехлису по Севастополю. Более того, он видел окружение командующего фронтом в деле и был высокого мнения о них.

По этой причине притирания с разносами и скандалами, которые всегда сопровождали появление Льва Захаровича на фронте, на этот раз не произошло. Заместитель наркома обменялся с командой Рокоссовского крепкими рукопожатиями, выразил надежду на плодотворную работу и с головой ушел в работу.

Следует сказать, что, отправляясь на Донской фронт, Мехлис довольно основательным образом изучил многие материалы, касающиеся положения фронта, и Малинину не пришлось долго вводить армейского комиссара 1-го ранга в курс дела. Узнав о нехватке запаса снарядов, Мехлис немедленно позвонил генерал-полковнику артиллерии Воронову и потребовал срочной помощи Донскому фронту.

– Вы прекрасно знаете, какое значение придает Ставка ликвидации немецкого котла под Сталинградом, и подобное положение дел с поставкой снарядов и мин Донскому фронту является откровенным разгильдяйством со стороны служб тыла и Главного артиллерийского управления, если не сказать хуже. Убедительно прошу вас взять дело под свой личный контроль и в кратчайший срок решить эту проблему. Также очень надеюсь, что Донской фронт получит в свое распоряжение два дополнительных дивизиона гвардейских минометов. В условиях, когда фронту противостоит глубоко эшелонированная оборона врага, «катюши» являются эффективным средством для их уничтожения, – громко «рыкал» в трубку Мехлис, и стоящий рядом с ним генерал Казаков буквально светился от радости. Теперь он не сомневался, что фронт получит дополнительные гвардейские минометы. Ранее на все его многочисленные просьбы начальник Главного артиллерийского управления РККА ограничивался скупыми обещаниями рассмотреть их.

Вслед за звонком генералу Воронову последовал звонок маршалу авиации Голованову с просьбой содействовать в уничтожении группировки Паулюса силами дальней авиации.

– Ничего не имею против работы генерала Руденко. Товарищ Рокоссовский хвалит его летчиков, но их сил недостаточно, чтобы быстро взломать оборону врага и принудить его сложить оружие. Удары самолетов вашей авиации могут самым существенным образом переломить исход сражения в нашу пользу. Буду рад, если вы не отложите мою просьбу в долгий ящик и в ближайшие дни сможете доложить Военному совету фронта о намеченных вами мероприятиях помощи ему.

К чести Александра Евгеньевича, тот отнесся к просьбе «мучителя генералов» самым внимательным образом. Тем более что его об этом просил сам Верховный Главнокомандующий.

Единственное, чем сразу не смог Лев Захарович помочь нуждам фронта, – это танками и противотанковыми орудиями. Все, что было в резервах обоих фронтов, по приказу Ставки было передано в подчинение генералу Еременко с целью отражения наступления рвущегося к Сталинграду Манштейна.

Но если в танковом вопросе Мехлис оказался полностью бессилен, то в вопросе относительно подкрепления помог так, что потухшие глаза комфронта наполнились надеждой.

Когда генерал Малинин рассказал об операции «Кольцо» и о той роли, которую в ней предстояло сыграть армии Малиновского, заместитель наркома нахмурился, провел ладонью по своим густым черным волосам и принялся стучать пальцами по столу, что было явным признаком его недовольства.

– Очень жаль, что я был не в курсе споров вокруг 2-й гвардейской армии. Я бы непременно поддержал вас в этом споре. Это же очевидно, что только с привлечением свежих сил можно быстро прорвать оборону врага и разгромить его. В вашем же состоянии о начале наступления в ближайшие недели не может быть и речи. Что за глупость, что за перестраховка?! Ведь в крайнем случае для разгрома немцев можно было передать Еременко всю 21-ю армию. Или я не прав, товарищ Малинин?

– Вы совершенно правы, Лев Захарович, но Ставка вместе с товарищем Василевским, увы, решила иначе.

– Знаю я, как решаются подобные дела, – недовольно буркнул Мехлис, – у кого больше влияния, тот и прав (армейский комиссар 1-го ранга выразился несколько иначе). Ладно, посмотрим, что тут можно сделать.

Генерал Малинин, да и сам командующий фронтом, восприняли слова заместителя наркома как вежливое сочувствие крушению их планов, но оказались полностью неправы. Мехлис действительно занялся поиском возможностей исправления допущенной на его взгляд «ошибки», и к исходу второго дня у него состоялся с Рокоссовским и Малининым доверительный разговор.

– Думаю, что я нашел возможность вернуть к жизни вашу операцию «Кольцо», – загадочно известил Мехлис генералов, многозначительно подняв брови.

– Каким образом, Лев Захарович? – удивился комфронта. – Ставка согласна прислать нам свежие резервы?

– К сожалению, нет. Ставка занята операцией «Марс», и все резервы в первую очередь направлены туда. Моя идея заключается в ином. У вас забрали армию Малиновского для решения важных проблем для борьбы с Манштейном, мы тоже можем потребовать себе армию, временно находящуюся в резерве. Я имею в виду 3-ю гвардейскую армию генерала Лелюшенко, стоящую без дела у Ватутина. Дело вполне реальное, но прежде чем приступить к делу, я хотел знать, как вы к этому относитесь? Одобряете ли вы мое предложение или нет? – Мехлис требовательно посмотрел на собеседников.

– Я всегда стоял за быстрое проведение операции «Кольцо» и рад любой возможности её реализации, но как к этому отнесутся сам Ватутин, генерал Василевский и Ставка? Насколько я знаю, 3-ю армию должны ввести в прорыв наступления Юго-Западного фронта. Вам могут отказать, Лев Захарович, обвинив в перетягивании одеяла в пользу своего фронта, – осторожно усомнился комфронта.

– Все мои действия направлены на скорейшее уничтожение напавшего на нашу Родину врага, а не ради каких-то там сиюминутных выгод, товарищ Рокоссовский. И желание разгромить Паулюса обусловлено государственными интересами, и только ими, – жестко произнес Мехлис, привычно засунув руку за поясной ремень. – Вы и товарищ Малинин известны мне как честные и ответственные товарищи, и я полагаю, вам можно доверить важную государственную тайну, о которой вы не могли знать в силу своего положения.

Операция «Уран» является частью большой стратегической операции, призванной отрезать немецкие войска на Кавказе. И чем быстрее мы разгромим немцев здесь под Сталинградом, тем быстрее сможем захватить Ростов и отрезать значительную часть дивизий врага от его основных сил здесь, на юге.

– Спасибо за доверие, Лев Захарович. Теперь нам многое стало понятно, – дипломатически произнес комфронта, который о многом догадывался сам, и слова Мехлиса не стали для него откровением, – но Ставка, и в первую очередь товарищ Василевский, не согласится с изъятием армии Лелюшенко у Ватутина.

– Не разбив яиц, нельзя приготовить омлет. Так вы поддерживаете мое предложение или нет?

– Конечно, да, товарищ заместитель наркома обороны, – откликнулся Рокоссовский, и Лев Захарович отправился добывать армию Лелюшенко.

Как и предсказывал Константин Константинович, генерал Василевский встретил требование Мехлиса о передаче 3-й гвардейской армии в штыки.

– У 3-й армии свои задачи и свои планы действий, утвержденные Ставкой, товарищ Мехлис! Она предназначена для прорыва на Шахты, а затем на Ростов! – в праведном гневе возмущался Василевский, но он не произвел должного впечатления на «мучителя генералов», как за глаза называли Мехлиса военные.

– Как скоро состоится этот прорыв, товарищ Василевский? Пока войска товарища Ватутина занимаются тем, что мужественно выдавливают противника с занимаемых позиций, и ни о каком прорыве речь не идет. Согласитесь, что продвижение на 3–4 километра в день никак нельзя назвать прорывом – язвительно уточнил Мехлис.

– Я не могу назвать вам точный день и час прорыва, но он состоится, можете в этом не сомневаться.

– А пока 3-я армия будет болтаться без дела, выполнение операции «Сатурн» откладывается на неопределенный срок.

– Ставка в курсе возникших трудностей в плане проведения «Сатурна» и согласна с внесением изменений в сроки её исполнения вместе с масштабом операции, – парировал Василевский, но собеседник не хотел слушать приведенные начальником Генерального штаба доводы.

– Когда человек хочет решить проблему, он ищет способы её решения, когда не хочет – ищет способы оправдания своего бездействия. Мне понятна ваша позиция, товарищ Василевский, и она откровенно гнилая, – гневно объявил Мехлис, и от этих слов у Василевского неприятно засосало под ложечкой. Он прекрасно знал, что может сделать первый заместитель наркома, в своем праведном гневе имея на руках слабые и малые аргументы.

Вместе с этим Александр Михайлович интуитивно чувствовал, что положение на фронтах не столь катастрофично, как это было летом и осенью сорок первого года, и время Мехлиса начинает уходить. Поэтому, собрав всю волю в кулак и вспомнив, что он начальник Генерального штаба и представитель Ставки, продолжил борьбу за свою точку зрения.

– Я буду вынужден доложить о нашем разговоре товарищу Сталину и указать на недопустимое вмешательство с вашей стороны в дела Ставки, – как можно более твердым тоном произнес генерал, но его слова не остановили Мехлиса.

– Можете не беспокоиться, товарищ Василевский, я сам сейчас же доложу о нашем разговоре товарищу Сталину и попрошу передать Рокоссовскому 3-ю гвардейскую армию, – громыхнул в запале Лев Захарович и разъединился.

К деловым качествам заместителя наркома обороны всегда относилась его готовность идти с открытым забралом на противника, и, положив трубку на рычаг, он тотчас позвонил в Кремль.

Поначалу вождь с холодцой отнесся к его идее о передаче армии Лелюшенко Рокоссовскому, но пламенный напор Мехлиса в сочетании с подготовленными ему генералом Малининым аргументами стал подтачивать лед недоверия Сталина.

– Василевский ручается, что со дня на день войска Ватутина смогут совершить прорыв, и передача 3-й гвардейской только спутает все наши карты.

– Ватутин, как всегда, топчется и ползет, в отличие от Воронежского фронта, который действительно осуществил прорыв и теснит врага, – Мехлис хорошо знал о холодном отношении Сталина к командующему Юго-Западным фронтом и попытался сыграть на этом. – Я не исключаю того, что со временем товарищ Ватутин сломает сопротивление отступающего под ударами врага, но тогда мы упустим возможность проведения большого «Сатурна». Если передать армию Лелюшенко Донскому фронту, шансы на его проведение возрастут в разы.

– Вы слишком увлечены своей идеей, товарищ Мехлис, и не желаете видеть подводные камни, которые существуют в любом деле. Допустим, что мы передали 3-ю армию Донскому фронту, а он не сможет разбить в кратчайшее время Паулюса. Тогда мы окажемся в незавидном положении, не добившись успеха ни на одном из фронтов. Что будем тогда делать? Кого назначать в виновники неудачи?

– Товарищ Сталин, я верю обещаниям генерала Рокоссовского разгромить врага в кратчайшее время и в случае неудачи готов отвечать за свои слова. Вы меня знаете, – решительно заявил Мехлис, вскинув по привычке свою черную гриву волос.

– Я хорошо знаю вас, товарищ Мехлис. Хорошо знаю генерала Рокоссовского и считаю, что следует использовать любой шанс, чтобы переломить ситуацию в свою пользу, – вождь замолчал и потом объявил свое решение: – Думаю, что в сложившейся ситуации можно будет рискнуть и передать 3-ю гвардейскую армию в состав Донского фронта. Но с тем условием, что в случае необходимости она будет незамедлительно возвращена товарищу Ватутину. Такое решение вас устроит, товарищ Мехлис?

– Вполне, товарищ Сталин. Единственная просьба: начать переброску армии Лелюшенко как можно скорее. Время не ждет.

Стоит ли говорить, что товарищ Сталин уважил и эту просьбу Льва Захаровича. Причина, по которой вождь пошел навстречу товарищу Мехлису, была проста и очевидна. Отчего не использовать пыл и азарт единомышленников по воле случая для спасения первоначальных замыслов?

Иосиф Виссарионович помнил историю о генералах Наполеона, которую ему рассказал историк Тарле. Оказывается, что перед сражением император заставлял генералов играть в карты, тем самым выявляя их боевой настрой на этот день. И тому, кто азартнее играл, император поручал командовать в этот день атакой, а остальных отправлял в резерв.

Очень может быть, что эта истории была обычной байкой, но острый ум вождя сразу выделил из неё здравую суть и не преминул воспользоваться ею. Люди искренне хотели добиться успеха, и им следовало немного помочь. Не так много было у Верховного Главнокомандующего генералов и командующих фронтом, которые не только выполняли поставленную перед ними задачу, но хотели сделать это лучше. Товарищ Сталин всегда шел им навстречу, не забывая при этом напомнить об ответственности.

Как говорят в народе, беда не приходит одна, но, как показывает практика, и удача не ходит в одиночку. Не успел Рокоссовский порадоваться сообщению Мехлиса по поводу передачи 3-й гвардейской армии, как его порадовали разведчики генерала Зенковича, добывшие ценного языка.

К сожалению, погоны его украшал майорский галун, и занимал он сугубо тыловую интендантскую должность, но бумаги, лежавшие в его облезлом кожаном портфеле, оказались на вес золота.

Когда Рокоссовский ознакомился с протоколом допроса пленного, он сначала не поверил.

– Ваши орлы все верно перевели, Александр Аверьянович? Или этот… – комфронта заглянул в листы протокола, – майор Штиглиц путает со страху за свою шкуру? Наговаривает, цену себе набивает. Сразу объявил себя сочувствующим коммунистам.

– В отношении сочувствия точно врет, товарищ командующий, неоткуда ему взяться при его послужном списке, а вот факты, приведенные им, похоже, соответствует действительности.

– Какой действительности?! – возмутился Мехлис, который также ознакомился с протоколом допроса и был изумлен ничуть не меньше командующего фронта. – Вранье сплошное, да и только!

Заместитель наркома обороны требовательно посмотрел на Зенковича. Мехлис, подобно Рокоссовскому, был знаком с Александром Аверьяновичем с Крымского фронта и был о нем хорошего мнения. Летом сорок второго Зенкович получил тяжелое ранение и был эвакуирован на Большую землю.

После окончания лечения был направлен на работу в тылу, но по протекции Льва Захаровича получил назначение на фронт к Рокоссовскому вместе с генеральским званием. Подобно вождю, Мехлис считал, что стоящих людей следует поощрять.

Зенкович был многим обязан заместителю наркома обороны, который с легкостью мог поменять свое мнение о человеке, но он твердо стоял на своем.

– Я считаю, что пленный говорит правду, товарищ армейский комиссар.

– Но согласно его показаниям в котле не восемьдесят – восемьдесят пять тысяч, как мы предполагаем, а целых двести тысяч! Выходит, что твои предшественники обманулись?!

– Выходит, обманулись.

– В два раза?! Скорее твой майор врет! – возмущался Мехлис.

– Нет, не врет. В его портфеле денежные и продовольственные ведомости с указанием частей и дивизий, общей сложностью двадцать соединений плюс тыловые службы. По ним выходит, что на 1 декабря у Паулюса было двести двадцать тысяч людей, но с учетом боев и эвакуации раненых мы округлили до двухсот тысяч.

– А не может это быть фальшивкой, ловко подброшенной нам немцами? – спросил Рокоссовский.

– Нет, товарищ генерал. Можно составить фальшивое донесение, распоряжение, приказ, карту. Можно все это объединить в пакет для того, чтобы ввести в заблуждение накануне нанесения удара – с этим я полностью согласен. Однако подбросить ворох ведомостей для того, чтобы посеять сомнения относительно численности окруженных войск – это вряд ли. Какой смысл?

– Учтите, Зенкович, вопрос очень важен, и если выяснится, что все это дезинформация, вы лично вы пойдете под суд, вместе с вашими орлами, по всей строгости военного времени, – предупредил Мехлис. Предупреждение было грозным, но генерал сразу почувствовал, что заместитель наркома его не пугает, а предупреждает, ибо уже поверил сказанным словам.

– Я готов ответить по всей строгости военного времени, товарищ армейский комиссар.

– Да, знатного зверя мы поймали, – вступил в разговор начштаба Малинин, – тут не только 6-я армия Паулюса, тут и половина 4-й танковой армии генерала Гота. Теперь мне понятна причина неудач нашего наступления в начале декабря. Имея такую плотность войск на малой площади, противник может легко перебрасывать резервы в любое место кольца окружения.

– А это что за карта? – Рокоссовский указал на лист бумаги, который Зенкович положил отдельно от протокола допроса.

– Это места расположения немецких аэродромов, составленные согласно показаниям майора Штиглица и его бумагам. С его слов, воздушный мост снабжения окруженных войск покрывает только половину их потребностей, но Берлин обещает в ближайшее время вдвое увеличить число бортов в Сталинград.

– Аэродромы – самое уязвимое место для немцев, и если эти данные верны, то нам следует пересмотреть направление наших ударов, – твердо заявил Малинин, и командующий вынужден был с ним согласиться.

– Задали вы нам работу, Александр Аверьянович. Все наши расчеты и планы идут псу под хвост, но все равно, спасибо за добытые сведения. От лица командования объявляю вам благодарность, – комфронта крепко пожал руку Зенковичу и отпустил генерала. Предстояла большая работа.

Глава IV

Неудачный восход «Марса» и «Юпитера»

Не только операцию «Уран» в излучине Дона и Волги готовило советское Верховное Главнокомандование в конце 1942 года. Был запланирован и ряд других операций на всем протяжении огромного советско-германского фронта, начиная от хладных вод Балтики и заканчивая предгорьями Кавказа.

Столь широкий размах планов Верховного командования был обусловлен расчетом, что немцы зимой, как правило, хуже воюют, чем летом, и на то, что у противника не хватит сил одновременно отражать наступление советских войск на столь огромном пространстве. Удачное проведение операции «Уран» должно было стать тем толчком, который срывает лавину и поможет раз и навсегда перехватить у противника наступательную инициативу.

В числе этих зимних операций была и операция «Марс», которая должна была быть проведена в конце ноября силами двух фронтов, Калининского и Западного, против противостоящей им 9-й армии генерал-полковника Моделя.

Суть её заключалось в нанесении двух мощных встречных ударов под основание Ржевского выступа в районе городов Белый и Печора. Предполагалось прорвать оборону врага и в ходе последующих боев окружить и уничтожить находящиеся на Ржевском выступе войска противника.

Одновременно с главными ударами были запланированы два вспомогательных удара, призванных отвлечь внимание противника от основного направления советского наступления и ввести генерала Моделя в заблуждение. Калининский фронт должен был нанести отвлекающий удар в районе Кривцов и Урдома, Западный фронт собирался вести наступление к западу от Зубцова, важного транспортного пункта, с таким большим трудом взятого во время летнего наступления.

В случае удачного исхода операции «Марс» Ставка ВГК предполагала развить полученный успех и продолжить наступление на Вязьму и Смоленск. Эта часть советского наступления получила название операция «Юпитер» и должна была кардинальным образом изменить расстановку сил на Московском направлении двух советских фронтов против группы армий «Центр».

Ставка ВГК изначально придавала операции «Марс» большое значение, так как длительно терпеть нависшую над столицей угрозу было весьма чревато, как с военной, так и с политической точки зрения. По этой причине в этой операции было задействовано больше войск, чем под Сталинградом, и подготовка с проведением её были возложены на первого заместителя наркома обороны генерала армии Жукова.

Вместе с этим операция «Марс» имела ещё и двойное дно. Утверждая сроки начала операции, Сталин специально настоял на том, чтобы «Марс» начался примерно в одно время с операцией «Уран».

– Гитлер придает очень большое значение Ржеву, провозгласив его воротами на Берлин. Это очень хорошо. Вот пусть товарищ Жуков как можно сильнее ударит по этой больной мозоли германского фюрера. Пусть как можно прочнее прикует своими действиями внимание Гитлера к Ржеву, чтобы потом немцы не смогли перебросить на юг ни одной дивизии, ни одного полка и эскадрильи. Чем больше их будет здесь, тем легче воевать товарищу Василевскому там, – пояснил вождь свой замысел генералу Антонову, вновь назначенному начальником оперативного отдела.

– Вы так уверены в успехе операции «Уран», товарищ Сталин? – не смог скрыть своего удивления Антонов.

– Я верю в военный талант товарища Василевского, – последовал короткий ответ, и генерал больше не стал задавать ненужных вопросов.

В состав соединений 5-й армии, которая на этот раз не была задействована в новом наступлении на Ржев, входила дивизия, где служил Василий Любавин. Летнее наступление принесло ему повышение и продвижение по службе. Так в петлицах его появилась третья шпала, и он занимал пост начальника штаба дивизии у генерал-майора Кузьмичева. Комдив приметил энергичного Любавина и по возможности перетянул его под свое крыло.

На совещании в штабе армии генерал Батюк довел до сведения комдивов информацию о наступательных планах соседей – взять Сычевку, и приказал им быть готовыми поддержать действия 29-й армии в случае её успеха.

– Не будет толку с наступлением у соседей, – честно сказал Любавин комдиву, когда тот рассказал ему о разговоре в штабе армии. – На их участке только зимой и наступать. Когда у противника в обороне все козыри, а у тебя только по одному комплекту снарядов на орудие.

– Генерал говорил, что соседей усилят танками и гвардейскими минометами, – не согласился с Любавиным Кузьмичев, – прорвут оборону немца.

– Если разведка у них хорошо поставлена, то, может, и прорвут, а если нет, то дальше первых траншей не продвинутся.

– Не каркай, Любавин!

– Я не каркаю, а констатирую факты. При нашем запасе снарядов нужно бить точно в цель, а не перепахивать площади в надежде на «авось».

– А как у нас обстоит дело с разведкой? – переменил тему Кузьмичев.

– Нормально, товарищ генерал. Если придется наступать, ударим точно по целям, – уверенно заверил Любавин комдива. С первого дня своего назначения на должность начштаба Василий Алексеевич обязал командиров полков вести ежедневную разведку переднего края обороны противника.

С наступлением холодов и снега Любавин распорядился создать подвижные отряды лыжников в белых маскхалатах, которые время от времени проводили рейды в тыл противника через занесенные снегом леса.

Но не только советская сторона вела активную разведку переднего края, немцы тоже не сидели сложа руки. И если число удачных рейдов их боевых групп в советский тыл было пересчитать по пальцам рук, то в средствах технической разведки они превосходили своего противника.

У них были больше и мощнее стереотрубы, при помощи которых они вели постоянное наблюдение за передовыми рубежами советской обороны. Их звукопеленгаторы засекали шум одиночного танка, а также быстро и четко определяли местоположение батарей советской артиллерии всего по нескольким пристрелочным выстрелам.

На высоком уровне у немцев были и радиопеленгаторы, что слушали переговоры советских подразделений по радио и благодаря которым удалось вскрыть приготовление 29-й армии к наступлению в районе Зубцова.

– Господин майор, к Советам прибыло свежее танковое соединение, – доложил 26 ноября фельдфебель Циммер командиру радиопеленгаторных установок майору Бютцеву. – Мы вторые сутки фиксируем работу его радиостанций в районе Зубцова.

– Вы точно уверены, что это именно танковое соединение? – уточнил Бютцев.

– У русских откровенно примитивный шифр, который совсем не трудно разгадать. Сейчас у них двадцать четыре «коробка», в ближайшие дни ожидается прибытие ещё двенадцати «коробков», – усмехнулся фельдфебель, – спички – солдаты, карандаши – пушки. «Маслята» – патроны, «грузди» – мины и снаряды, все легко читается.

– Следите внимательно за этими «коробками», Циммер, и упаси вас бог ошибиться. Русские, конечно, дикари, но по этой причине могут сделать то, что не укладывается в уме у цивилизованного человека.

– Будет исполнено, господин майор, но помяните мое слово, в этот раз сюрпризов не будет, – авторитетно заявил Циммер.

– Хвастун и болтун, возомнивший себя пророком, – возмущенно буркнул вслед ему помощник Бютцева лейтенант Щюцевист, недавно прибывший на фронт.

– Вы не правы, Отто, – покачал головой Бютцев, – фельдфебель один из лучших моих специалистов, и все его прогнозы имеют привычку сбываться.

– И все же я не согласен с выводами фельдфебеля Циммера. Вот так просто определить появление у противника танковой бригады – уму непостижимо.

– Хотите пари? – предложил Бютцев лейтенанту. – Ставлю двести марок, что фельдфебель прав.

– Нет, господин, майор. Моя мама запретила мне играть в азартные игры, – быстро отрезал Щюцевист.

– Ваша мама умная женщина, Отто, и своими советами уберегла вас от разорения, – улыбнулся майор и сел за составление доклада командиру дивизии.

Полученные сведения серьезно озадачили генерала Гольдбаха. Вот уже неделю он получал сведения из различных источников, что в самое ближайшее время стоило ожидать наступление Советов на участке обороны его дивизии.

– Что вы думаете по этому поводу? – спросил он своего начальника штаба полковника Ханиша. – Выдержит ли наша оборона этот удар русских или стоит запросить у Моделя подкрепление?

– Я прекрасно понимаю, что в свете последних событий под Сталинградом следует дуть на воду, обжегшись на молоке, но я не стал бы этого делать. Во-первых, у господина генерал-полковника нет свободного резерва, равно как и нет его и у фельдмаршала Клюге. Во-вторых, я полностью уверен в крепости нашей обороны. Русские не смогли пробить её летом, не смогут это сделать и зимой.

– Вы так в этом уверены, Иероним? Поверьте мне, излишняя уверенность до добра никогда не доводила, – предостерег Ханиша генерал, но начальник штаба твердо стоял на своем, прекрасно зная, куда тот клонит.

– В отличие от Паулюса, у нас нет на флангах ни румын, ни итальянцев, ни мадьяр, ни словаков. Везде стоят немецкие части, и это отличная гарантия того, что наша оборона не рухнет за одни сутки, а противник будет её прогрызать, обливаясь кровью и теряя людей. В этом я абсолютно уверен, так как за все время боев против русских мы хорошо изучили их наступательный шаблон и научились с ним бороться. Нет сомнений в том, что в случае наступления Советов мы отразим их наступление своими силами.

Слова полковника Ханиша не были просто пустыми словами, призванными сотрясать воздух. Оборонявшие Ржевский выступ немецкие части действительно хорошо изучили тактику советских войск и грамотно научились с ней бороться.

Любой фронтовик четко знал, что иваны начинают наступления рано утром, в промежутке между семью и десятью часами. После этого можно спать спокойно, наступления большевиков не будет. Поэтому, когда по позициям дивизии ровно в восемь утра ударили советские орудия, своим огнем они не застали немцев врасплох. Предупрежденные о возможном наступлении, командиры быстро отвели с передовой свои основные силы, оставив в траншеях только одних наблюдателей.

Офицерам, прибывшим в дивизию в качестве пополнения, подобные действия казались очень рискованными и опасными.

– Господин капитан, мне кажется, что, оставив в передних траншеях одних только наблюдателей, мы сильно рискуем. Ведь русские могут сразу после окончания артподготовки предпринять внезапную атаку и смогут прорвать нашу линию обороны, – настороженно говорил командиру батальона Енике лейтенант Тальберг.

– Не беспокойтесь, лейтенант, мы примерно знаем, когда иваны прекратят огонь и пойдут в атаку, – успокоил новичка капитан. – Обычно, проводя разведку боем, они ведут обстрел не больше тридцати – сорока минут. Если дело обстоит серьезнее, их орудия лупят ровно час, не больше. Для более продолжительного обстрела наших позиций у них элементарно не хватает снарядов.

– Однако разрыв даже в двадцать минут может самым фатальным образом сказаться на нашей обороне.

– Как правило, русские любезно предупреждают нас о скором окончании своего обстрела и начале атаки.

– Как? Дадут сигнал к началу атаки ракетами? – спросил Тальберг, чем вызвал смех окружающих.

– Нет, господин лейтенант, – услужливо пояснил ему один из унтер-офицеров. – Перед концом атаки русские обязательно играют на своих «органах».

– На каких органах? Откуда у них на передовой органы?

– Услышите, – коротко ответил Енике. – Ждать осталось не долго.

Слова комбата не разошлись с делом. Вскоре артобстрел прекратился, и раздались протяжные завывания и свисты от залпов гвардейских минометов. Именно их немцы и называли «сталинские органы».

Земля ещё ходила ходуном, а снег вперемешку с пылью ещё не успел осесть на землю, когда унтер-офицеры без всякого приказа погнали своих солдат из тыла на передовую.

– Быстрей, быстрей. Господин лейтенант, торопитесь, с минуты на минуту иваны бросят против нас свои танки, – уверенно заявил Тальбергу пожилой унтер, проворно толкая в спины солдат своего подразделения.

– Русские танки! – настороженно воскликнул тот, много слышавший за время своей гражданской жизни всяких нелицеприятных рассказов о русских бронированных монстрах. Унтер четко услышал плохо скрываемое напряжение в голосе офицера и поспешил приободрить и успокоить его:

– Артиллеристы наших штурмовых орудий настоящие мастера своего дела. Их снаряды если не пробивают броню русских, то хорошо крушат их колеса и гусеницы. Обер-фельдфебель Майер во время прошлой атаки подбил четыре русских танка, которые мы потом благополучно уничтожили огнеметами. Сейчас главное – отсечь от танков пехоту. Иваны очень упрямые и, получив приказ от своих комиссаров, стремятся любой ценой захватить наши траншеи.

Вскоре лейтенант воочию сумел убедиться в правоте своего собеседника. Во время попытки прорыва передней линии обороны батальона капитана Енике противник потерял подбитыми и поврежденными восемь своих машин. Остальные танки предприняли попытку громить тылы батальона, но там, на их беду, находились зенитные батареи. От огня их орудий загорелось еще три машины, после чего русские танкисты решили отступить.

Тем временем занявшие свои позиции пехотинцы яростно противостояли натиску советских автоматчиков. Благодаря уцелевшим огневым точкам и при поддержке минометных батарей, эта атака была отбита.

– Типичная ошибка иванов, – с пренебрежением констатировал капитан Енике, когда командиры рот доложили ему об успешном отражении наступления врага. – Русская пехота не поддержала свои танки, и их единая цепь моментально распалась. Так мы сможем сдерживать их атаки до самой Пасхи, регулярно сокращая число бойцов у Сталина.

Слова немецкого капитана были недалеки от истины. Ценой огромных потерь за пять дней интенсивного наступления советские войска сумели прорвать передовую оборону противника, но не смогли развить наметившийся успех. Быстро переброшенные к месту прорыва оперативные резервы 9-й армии сумели остановить наступление противника активными контрударами по его флангам.

Все, чего смогли добиться войска Западного фронта, это передвинуть линию фронта на десять – пятнадцать километров к западу от Печоры, так и не дойдя до Сычевки. К огромному неудовольствию генерала Жукова, курировавшего операцию «Марс» как представитель Ставки.

Примерно так же развивалось наступление и в полосе Калининского фронта. Ценой больших потерь советские войска потеснили немцев под Урдомом и в районе Карская-Гусево. Благодаря героическим усилиям пехоты, что сначала наступала на неподавленные огневые точки врага, а потом окопалась в чистом поле, все попытки врага отбросить её на исходные позиции провалились.

В армейских сводках, отправленных наверх, все это именовалось громким словом «плацдармы для будущих наступлений». Однако любому грамотному в военном деле человеку они напоминали грыжевые мешки, которые могут быть срезаны хорошими ударами с флангов.

Однако больше всех хлопот немцам доставили танкисты 1-го механизированного корпуса генерала Михаила Соломатина. Успешно прорвав немецкую оборону под Клемятиным, он сумел выйти на рубеж Белый – Никитинка – Матренино, угрожая тылам XLI танкового корпуса генерала Гарпе.

Быстрому продвижению советских танкистов мешали густые леса, плотная оборона противника и разыгравшиеся снежные бураны, которые серьезно затруднили снабжение ушедшего вперед корпуса.

Именно эти обстоятельства и слабое фланговое прикрытие позволили немцам остановить продвижение Соломатина по направлению к Сычевке. В срочном порядке отменив приказ об отправке на юг двух моторизованных дивизий, Модель бросил их против генерала Соломатина, чьи тылы к этому времени сильно отстали, а сам корпус понес потери как от столкновения с врагом, так из-за различных технических поломок.

Следуя своей привычной тактике, Модель ударил под самое основание наступательного клина советских войск со стороны Белого и Батурино и после непродолжительного, но яростного боя сумел смять фланговое прикрытие мехкорпуса. Оказавшись в мешке, танкисты продолжили выполнять поставленную перед ними задачу и после ожесточенного сопротивления выбили врага из села Владимирского. Это позволяло Соломатину продолжить наступление на Залазенки, где должны были находиться соединения 2-го гвардейского кавалерийского корпуса, гулявшего по тылам противника.

Удайся этот маневр, и четыре корпуса противника оказались бы в окружении, но этого не произошло. Из-за нарушения подвоза горючего танки генерала Соломатина не смогли пройти разделяющие их сорок с небольшим километров, а кавалеристы слишком поздно узнали об успехе своих товарищей.

Встречного удара не получилось, что позволило немцам подтянуть дополнительные силы и отбросить конников генерала Крюкова по направлению к Лушихину.

В надежде на то, что 41-я армия сможет пробить вражеский заслон и снабжение корпуса будет восстановлено, Соломатин двинулся на Босино, имея целью встретиться с кавалеристами 2-го гвардейского корпуса и пробивающимися с севера соединениями 3-го мехкорпуса генерала Катукова.

Учитывая бедственное положение танкистов, данный шаг был отчаянной смелостью, но, как оказалось потом, единственно верным. Немцы не ожидали удара Соломатина в этом направлении. На остатках горючего танкисты дошли до Босино, взяли его, но так и не дождались обещанной помощи. Катуковцы не смогли пробить брешь в обороне врага, а кавалеристов Крюкова немцы вновь отжали в сторону. Причем отжали так сильно, что конникам ничего не оставалось, как идти на прорыв в сторону Карскова.

Когда Соломатину доложили о новой неудаче, не дожидаясь приказа командования, генерал приказал бросить ставшую ненужной технику и пробиваться за линию фронта. После трехдневного рейда по тылам врага Дмитрий Михайлович сумел вывести основные силы корпуса из окружения, успешно прорвав оборону противника в районе Петушков.

За время этого рейда отличились два человека: капитан Марушкин и майор Громов. Первый командовал арьергардом, прикрывавшим отход корпуса из Босино. Удачно выбрав место для обороны, отряд капитана Марушкина успешно отражал атаки врага весь световой период дня.

Сначала пулеметным огнем был разгромлен взвод немецких мотоциклистов, бросившихся преследовать покинувшего Босино Соломатина. Потеряв пять машин и двенадцать человек убитыми, противник в панике бежал, чтобы через час ударить более грозными силами.

На этот раз отряд Марушкина атаковало две роты автоматчиков при поддержке взвода бронетранспортеров и самоходок. Казалось, что против столь мощного кулака небольшому отряду не устоять, но благодаря смелости и отваге двух расчетов противотанковых ружей враг был остановлен на подступах к рубежу обороны отряда.

Расчет сержанта Рината Хабибуллина сумел подбить две бронемашины противника, одна из которых загорелась, и её огонь мешал вести бой остальным машинам врага. Под его прикрытием расчет противотанкового ружья младшего сержанта Александра Копытовского подбил немецкую самоходку, перегородившую узкую дорогу в заснеженном лесу.

Глубокий снег не позволял вражеской пехоте обойти отряд Марушкина с флангов, заставляя атаковать его в лоб и нести неоправданные потери. Неудачей закончилась попытка немцев уничтожить отряд при помощи пулеметов оставшегося бронетранспортера и орудия второй самоходки. Выпустив весь боекомплект, они нанесли малозначимый урон бойцам Марушкина, чьи пулеметчики вновь отбили атаку противника.

Обозленные неудачей, немцы подтянули к дороге две минометные батареи и принялись методично обстреливать минами квадрат за квадратом. Попав под столь мощный обстрел, Марушкин приказал бойцам отступить на запасные позиции, где отряд принял свой последний бой.

Отважные бронебойщики сумели пополнить свой счет ещё на одну сожженную бронемашину, а рядовой Панкратов метким броском гранаты сумел подбить прорвавшуюся самоходку противника. В самом начале схватки капитан Марушкин получил тяжелое пулевое ранение в живот и, когда враг пошел в новую атаку, лег за пулемет и стал прикрывать отход отряда.

О геройском подвиге своего командира генералу Соломатину доложили бойцы отряда, оторвавшиеся от врага под прикрытием наступившей темноты. Встав на лыжи, они сумели догнать корпус перед самым его прорывом.

Головной колонной корпуса во время прорыва командовал майор Громов. Когда до линии фронта осталось совсем ничего, колонна попала под плотный огонь со стороны противника и залегла. Стремясь переломить опасную обстановку, майор Громов сам повел бойцов в атаку. Воодушевив солдат своим личным примером, он поднял людей в штыковую атаку, которая завершилась полным разгромом врага, несмотря на гибель майора.

За проявленное мужество и героизм в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками оба офицера по представлению генерала Соломатина были награждены званием Героя Советского Союза (посмертно). Сам Дмитрий Михайлович был удостоен ордена Боевого Красного Знамени и личной благодарности Верховного Главнокомандующего.

Так закончился героический рейд корпуса генерала Соломатина, но не завершилась операция «Марс».

Ликвидировав угрозу окружения своей армии и восстановив линию фронта в районе города Белый, генерал Модель обрушился на узкий, кишкообразный плацдарм в долине реки Лучесы, образовавшийся в результате прорыва танкистов генерала Катукова. Казалось, что участь его была предрешена. Он также должен был пасть под фланговыми ударами немцев, но этого не случилось. За небольшой клочок земли, мало что решавший как в тактическом, так и стратегическом значении, завязалась яростная борьба. Обе стороны бросали в бой все новые и новые силы, но безрезультатно.

В результате ожесточенных боев 3-й механизированный корпус генерала Катукова, из-за своих потерь сведенный в две бригады, полностью лишился своих танков и был отведен в тыл на переформирование. Серьезные потери понесли стрелковые подразделения 22-й армии, но и примерно такие же потери были и у немцев. Полки сократились по своей численности до батальонов, батальоны до рот, а фельдмаршал Клюге подобно попугаю твердил, что у него нет резервов. Все это вынудило командующего 9-й армии отдать 20 декабря приказ о прекращении атак.

Уязвленный генерал Модель намеревался провести перегруппировку сил и к Новому году провести операцию по восстановлению прежней линии фронта, но последующие события заставили его отказаться от этих намерений.

Глава V

Операция «С Новым годом»

Близилось католическое Рождество, и вместе с этим нарастало напряжение вокруг немецких войск, окруженных под Сталинградом. Но если у командующего войсками окружения генерала Константина Рокоссовского все шло хорошо по нарастающей кривой, то между Манштейном и Паулюсом возник полноценный кризис.

Точнее сказать, он возник между командующим группой армий «Дон» и начальником штаба 6-й армии генералом Адамом. Прочно застряв на реке Мышкове, фельдмаршал настойчиво требовал, чтобы 6-я армия покинула Сталинград и двинулась на прорыв, благо расстояние между окруженными и их освободителями было меньше ста километров.

Это требование Манштейна полностью соответствовало как логике вещей, так и положению дел, однако ему гранитным монолитом противостояла политическая целесообразность. Именно на это ссылался генерал Адам в своей переписке с Манштейном, при самоустранившемся Паулюсе.

Поначалу фельдмаршал отнесся к тому, что на его телеграммы отвечал не командующий армией, а начальник штаба, с определенным пониманием и даже сочувствием в адрес Паулюса. Манштейн отлично знал, что генерал Адам ярый сторонник Гитлера, и не исключал того, что в этих переговорах тот просто подмял командующего под себя.

Подобное положение, когда молодые выдвиженцы фюрера верховодили представителями прусской военной касты, ставя интересы политики выше интересов стратегии, встречалось в вермахте сплошь и рядом.

Потом постоянные отказы Адама прорываться навстречу Манштейну стали вызывать у фельдмаршала раздражение, и по прошествии дней трения между ними дошли до критической точки. Разгневанный военачальник потребовал от Паулюса немедленно убрать Адама с поста начальника штаба армии и начать приготовления по прорыву из окружения.

В ответ Паулюс заявил, что Манштейн не вправе распоряжаться кадрами его армии. Что касается незамедлительного оставления крепости Сталинград, то он может сделать это только по личному приказу фюрера.

Обиженный фельдмаршал тотчас отправил телеграмму в ставку Гитлера с требованием отдать приказ на оставление Сталинграда. При этом Манштейн напоминал командующему ОКХ о его согласии подчинить фельдмаршалу войска 6-й армии на время снятия его блокады.

Ответ, полученный из Цоссена, потряс Манштейна. Гитлер не отказывался от своего решения по армии Паулюса, но при этом уточнял один важный пункт. Манштейн мог приказать войскам 6-й армии идти на прорыв, но ему категорически запрещалось оставлять Сталинград.

«Крепость на Волге не может быть оставлена врагу, ни при каких условиях», – гласила телеграмма, приведшая в бешенство фельдмаршала.

– И как я теперь должен воевать?! – горестно воскликнул лучший ум тевтонской стратегии у своего начальника штаба Шульца. – Немедленно отправьте Паулюсу приказ, что у него есть ровно 24 часа для подготовки к началу прорыва. В противном случае я не могу гарантировать, что деблокада его армии состоится.

Радиограмма ушла, но Паулюс потребовал дополнительное время на подготовку прорыва, ссылаясь на нехватку боеприпасов и активность противника на участке предполагаемого прорыва. Рождество прошло в напряженном ожидании, а потом свое наступление начал генерал Рокоссовский.

Желая прочно сковать противника, лишить его возможности маневра войсками и вместе с этим отвлечь от места главного удара, Константин Константинович приказал войскам 21-й и 57-й армий ударить по внешнему обводу окружения с запада. Создать ложную иллюзию того, что главный замысел его операции – увеличить расстояние между Паулюсом и Манштейном. Тогда как приданные ему соединения 3-й гвардейской армии концентрировались на севере кольца окружения, в районе станицы Котлубани. Именно оттуда, с севера на юг и должны были ударить советские войска, чтобы рассечь окруженную немецкую группировку на две части, а потом и уничтожить её.

Как и при проведении любой операции, командованию фронта не хватало времени для сосредоточения войск в месте наступления и обеспечения их боеприпасами. Прекрасно понимая важность и остроту момента, люди делали все возможное и невозможное, чтобы успеть к назначенному Ставкой сроку, но из-за сильных морозов и плохо разветвленных коммуникаций хронически не успевали.

По этой причине Рокоссовский попросил Сталина о переносе начала наступления и после непродолжительного обмена мнений его получил. Многие злые языки говорили, что в этом ему помог Мехлис. В противовес им знающие люди утверждали, что главную роль сыграла четкая аргументация, приведенная командующим, и его уверенность в успехе.

В день наступления верный своему принципу не сидеть в штабе Рокоссовский прибыл на командный пункт 3-й гвардейской армии в станице Котлубань, а оттуда проследовал на передовую.

Первыми, вопреки привычному для немцев стереотипу советского наступления, по врагу, а точнее, по его аэродромам ударили самолеты дальней авиации. Один за другим подверглись аэродромы налету тяжелых бомбардировщиков, которым были хорошо известны места их расположения.

Вслед за ними на врага обрушилась фронтовая авиация в виде эскадрилий штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков. Густым роем вились они на небольшом участке фронта, уничтожая живую силу противника и его технику. Люди, танки, пушки – все, что они успели захватить в движении или знали месторасположение, попало под их могучий удар.

Одновременно с ними по позиции врага ударили пушки, минометы и легендарные «катюши». При этом гвардейские минометы ударили не в конце, а в самом начале артподготовки, вызвав у противника страх и недоумение, заставляя немцев покидать свои окопы и попадать под удар советских мин и снарядов.

Все в этом наступлении было «неправильным», непонятным для немцев, что вселяло страх в их сердца перед грохочущей «кувалдой» русских иванов.

Вместо обычного огня по площадям советские артиллеристы целенаправленно громили передний край фашистской обороны, уничтожая вражеские окопы и траншеи, ходы сообщения между ними, блиндажи и огневые точки. Били долго и непрерывно, не давали сидевшим в окопах наблюдателям поднять головы. Продолжали стрелять, когда при поддержке танков в атаку пошла пехота, поражая тех, кто в спешном порядке бросился занимать передовые траншеи обороны.

Только когда наступающие цепи приблизились к немецким позициям, по сигналу офицера корректировщика советские артиллеристы перенесли огонь в глубь вражеской обороны, мешая противнику подтянуть к месту боя войска, уничтожая его узлы обороны, начиная контрбатарейную борьбу с его артиллерией. Громя и расшатывая все, что немцы успели создать и возвести за время своего нахождения под Сталинградом.

Бросив в прорыв на узком месте свыше шестидесяти танков, войска генерала Лелюшенко смогли захватить весь передний край обороны противника, но дальше их продвижение встало. Слишком много опорных пунктов имелось у немцев на этом направлении, быстро уничтожить которые не получилось. Прижатый к стене враг дрался яростно и с упорным ожесточением.

Благодаря небольшому расстоянию кольца окружения и высокой плотности окруженных войск, противник имел возможность быстро вводить в бой резервы, тем самым навязывая советским войскам затяжную позиционную борьбу. На руку фашистам были и многочисленные овраги и балки, засыпанные глубоким снегом. Плохо различимые для ведущих атаку танковых подразделений, они превращались в настоящие ловушки, угодив в которые боевые машины не могли выбраться самостоятельно.

Все эти вместе сложенные причины не позволили советским танкистам продвинуться в этот день дальше пяти-шести километров в глубь обороны противника. Однако возникшие сложности не смогли остановить наступление 3-й гвардейской армии. Подъем боевого духа у солдат был необычайно высок. Люди рвались в бой, желая во что бы то ни стало разгромить и уничтожить ненавистного им врага.

Видя это, командарм с согласия Рокоссовского продолжил боевые действия и в ночное время. Заменяя одно подразделение другим, советские войска громили и рушили вражескую оборону, не останавливаясь ни на час, ни на минуту.

Большую помощь наступающим танкам и пехоте оказали артиллеристы, незамедлительно откликавшиеся на любую просьбу или требование поддержать ряды атакующих соединений своим огнем. Опорные пункты, вражеские батареи, подбитые танки или железнодорожные вагоны, превращенные противником в долговременные огневые точки, все уничтожалось огнем гаубиц, открывая дорогу красноармейцам.

Вместе с пехотными цепями, по распоряжению генерала Казакова, в боях принимали участие и специальные штурмовые группы, вооруженные «сорокапятками». Легкие и подвижные орудия быстро передвигались по заснеженному полю боя при помощи расчета и своим огнем подавляли пулеметные гнезда и дзоты противника.

Напор и решимость русских продолжить наступление в ночное время спутали все карты противника. Привыкшие к тому, что иваны воюют от рассвета и до заката, немецкие солдаты находились в панике, и все чаще и чаще среди них возникали разговоры о том, что все пропало.

Стремясь свести к нулю возможность противника вводить в бой новые силы, генерал Рокоссовский приказал атаковать позиции врага по всему периметру кольца окружения. Грохотал север и юг, грохотал запад, где первоначально предполагалось нанести по врагу главный удар и где были сосредоточены большие запасы мин и снарядов.

Проводили разведку боем и прижатые к Волге соединения 62-й армии, внося свою лепту в общее дело по разгрому врага. Все шло в дело, все было направлено на победу в этой огромной и затянувшейся битве, и она наступила.

Не сразу, небольшими шажками, но она шла вперед, пробуждая в сердцах советских воинов радость и отвагу, наводя уныние и отчаяние на врагов. К концу второго дня наступления части 3-й гвардейской армии полностью прорвали оборону врага и, переправившись через Россошку, устремились по немецким тылам.

В первую очередь под удар танкового катка Лелюшенко попали немецкие аэродромы, на которых были сосредоточены запасы продовольствия и боеприпасов, которые немцы не успели отправить в войска.

Захват большей части аэродромов моментально сказался на общем положении окруженных войск. Число транспортников, добравшихся до расположения 6-й армии, резко сократилось. Свою роль в этом сыграли советские истребители, делавшие все возможное, чтобы сорвать воздушный мост снабжения солдат генерала Паулюса.

Неся большие потери от огня асов генерала Руденко, немцы были вынуждены отказаться от дневных полетов, перейдя на полеты в Сталинград исключительно в ночное время. Так как большая часть аэродромов 6-й армии была либо захвачена русскими, либо находилась под огнем их артиллерии, немцы стали сбрасывать продовольствие и боеприпасы в расположение частей вермахта на парашютах, в специальных контейнерах.

Единственным относительно спокойным аэродромом был аэродром Гумрак. Окруженный плотным заслоном зенитных батарей, он стал единственной ниточкой, по которой происходила эвакуация из котла раненых и больных.

Стоит ли говорить, какие сражения разыгрывались за право попасть на борт транспортника, чтобы вырваться из «ледяного ада», как немцы сами называли свое окружение. Чтобы навести порядок, генерал Адам был вынужден привлечь фельджандармов, которые без жалости карали любого, кто пытался без очереди сесть на самолет. Впрочем, большие суммы денег, а также изделия из золота и драгоценные камни помогали преодолеть и этот заградительный барьер.

Все, кто садился на борт «юнкерса», сразу начинали дружно молиться, прося Всевышнего уберечь их от русских истребителей, что буквально висели в воздухе все эти дни наступления. Не отставали от них штурмовики и пикирующие бомбардировщики 16-й воздушной армии. С самого утра и до позднего вечера атаковали они немецкие тылы, старательно громя оборону врага и уничтожая его живую силу.

Совместные усилия авиации и наступающих соединений пехоты привели к тому, что к утру четвертого дня наступления передовые части 3-й гвардейской армии соединились с наступающими с юга подразделениями 64-й армии, ещё раз расколов и отрезав друг от друга окруженные немецкие силы.

Но не только успех сопутствовал буквально прогрызшей с севера на юг оборону врага армии генерала Лелюшенко. Добились успеха и соединения 57-й, 21-й и 65-й армий, наступавших с запада. Ненамного, но они сумели оттеснить немцев от Дона, увеличив расстояние между войсками Паулюса и Манштейна.

Тем временем отношения между двумя немецкими полководцами оказались на грани разрыва. Получив от фюрера в качестве утешительного подарка звание фельдмаршала, Паулюс наотрез отказывался идти на прорыв, требуя, чтобы это делал Манштейн.

Перепалка между фельдмаршалами длилась все три дня советского наступления и в итоге так ни к чему и не привела. Привыкший выполнять свой долг до конца, не слушая благоразумных советов начштаба генерала Шульца, Манштейн до последнего стоял под Сталинградом, надеясь на чудо, и оно, казалось, произошло.

Оказавшись к концу третьего дня сражения в новом окружении, командующий соединениями 4-й танковой армии генерал Йост посчитал себя свободным от подчинения Паулюсу и обратился к Манштейну за помощью. Йост выразил готовность идти на прорыв из котла и за считаные часы получил указание, где следует наступать.

Благодаря тому, что площадь котла была ограничена и что наступающие с запада советские войска не вели активных боевых действий ночью, Йост сумел быстро создать ударный кулак, который утром следующего дня пошел на прорыв.

Узнав о действиях генерала Йоста, фельдмаршал Манштейн пришел в восторг, который продолжался не слишком долго. Вместе с Йостом в наступление перешла и 2-я гвардейская армия генерал Малиновского. Используя слабые румынские фланги, советские дивизии потеснили соединения группы армий «Дон», и Манштейн был вынужден отступить от берегов Мышковы.

Насмешница Судьба жестоко посмеялась над фельдмаршалом. Призывая окруженные части к прорыву, он не смог поддержать их действия. Когда ценой огромных усилий и потерь войска генерала Йоста достигли берегов Мышковы, там никого не было. Подвергаясь непрерывным ударам с земли и воздуха, рвущиеся из котла соединения смогли дойти до Аксая в надежде встретить там Манштейна, и вновь разочарование.

Под мощными ударами Малиновского немецкие войска отошли к Котельникову, откуда начали свое наступление на Сталинград. Сколько погибло и сколько застрелилось от безысходности на берегах Аксая, никто не знает, однако именно здесь произошел раскол среди тех, кто сумел вырваться из котла.

Отсутствие продовольствия, медикаментов и боеприпасов, бескрайние снежные степи, по которым гуляли ветер и мороз, а самое главное – отсутствие веры в благополучное завершение операции, породили сильнейшую апатию.

– Мы вырвались из Сталинградского котла! Мы дошли до Мышковы, дошли до Аксая, и оказалось, что все это было напрасно! Манштейн бежит от русских, как черт от святой воды! К чему все эти мучения?! Ради чего?! Чтобы пропасть без вести в этом ледяному аду?! – кричали солдаты, и у командиров не находилось слов для оправдания или поддержки. Наоборот, многие офицеры были согласны с ними и выражали сомнение в целесообразности сопротивления.

– Мы честно выполнили свой долг перед фюрером и фатерляндом. Никто не может упрекнуть нас в трусости или измене, но всему есть предел. Поэтому между смертью и пленом мы выбираем меньшее зло, позволяющее сохранить нам свои жизни, – говорили они генералу Йосту, и тот не нашел в себе сил их осуждать.

– Я не имею права упрекать вас в вашем выборе или поддерживать его. В эту трудную для всех нас минуту каждый должен сделать свой выбор: попытаться догнать отступающего Манштейна или остаться здесь и сдаться на милость большевикам. Да поможет вам Бог сделать правильный для себя, – объявил генерал, выбор которого из-за полученного в ногу тяжелого ранения был очевиден. – Что касается меня, то я принял решение остаться с ранеными и больными. Но не ради спасения собственной жизни, а чтобы попытаться спасти их жизни, используя свое высокое звание генерала. Молю Бога, чтобы мне удалось уговорить русских проявить гуманность ко всякому, кто в ней нуждается и не может защищаться.

После того как солдаты и офицеры приняли для себя последнее решение, все те, кто не желал сдаваться, под командованием полковника Беста двинулись на запад, желая только одного. Либо вопреки всему добраться до своих, либо с честью пасть с оружием в руках, забрав с собой как можно больше большевиков.

Мадам Судьба довольно своеобразно отнеслась к этим храбрецам. Пять солдат и унтер-офицеров вышли в расположении группы армий «Дон», вынеся на носилках своего командира. В мгновение ока они стали национальными героями рейха. На них обрушился шквал славы и наград. По ходатайству фельдмаршала Манштейна все счастливцы были представлены к Рыцарским крестам. Стоит ли говорить, что представление было моментально утверждено, но, по злой иронии судьбы, получить столь высокую награду смог только сам полковник Бест.

С обмороженными ступнями он был срочно отправлен в госпиталь, где ему была проведена их ампутация. Другие счастливчики остались в дивизии генерала Гремма в ожидании прибытия фотокорреспондентов из Берлина, которые должны были заснять их на кинопленку вместе с прочими постановочными действиями для «Дойче Вохеншау». Им выделили отдельную палатку, которая и стала их общей могилой в результате попадания шального снаряда ровно через трое суток после чудесного спасения.

Что касается остальных участников прорыва, то им не удалось исполнить свое желание пасть с оружием в руках. Все они либо попали под удары советской авиации, либо замерзли в морозном тумане, который непреодолимой стеной лег перед ними, сбив их с пути к спасению.

Долго потом находили по весне тела людей в немецкой форме, отдавших Богу душу ради стремления завоевать эту землю.

Попытка генерала Йоста вырваться из котла стала тем камнем, что сорвал лавину. В образовавшуюся дыру немецкой обороны неудержимой рекой хлынул поток советских войск, который нельзя было удержать. Ровно два дня понадобилось бойцам 57-й армии, чтобы захватить Рогачик и выйти в тыл немцам, оборонявшим Карповку и Мариновку.

В этом месте немецкая оборона была крепче, чем в любом другом месте окружения, но потеря возможности получать регулярное снабжение по воздуху и нарушение подвоза продуктов с тыловых баз делали сопротивление фашистов бессмысленным. Подобно карточному домику рушилась вся система немецкой обороны под напором советских войск.

Все, кто хотел спастись, выбрасывали белые флаги, сделанные из больничных простыней, а кто отказывался сложить оружие, был уничтожен.

Разгром западной части котла окружения освободил силы сразу трех армий, которые незамедлительно влились в состав вновь образованного Южного фронта под командованием генерала Еременко. Его главной задачей стало скорейшее взятие Ростова, с последующим окружением всех немецких войск на Кавказе.

Получив столь желанную свободу рук для проведения операции «Сатурн», Ставка милостиво позволила Рокоссовскому не спешить с уничтожением остатков армии Паулюса.

– Есть мнение послать к остаткам немецкой группировки парламентеров с предложением о скорейшей капитуляции, – известил Сталин комфронта во время очередного разговора с ним по телефону. – Нужно попытаться убедить Паулюса прекратить бессмысленное кровопролитие, сложить оружие и тем самым сохранить десятки тысяч солдатских жизни. Не столько от нашего огня, сколько от голода и холода. Пусть подумает о своей ответственности за их жизни.

Идея с парламентерами очень понравилась Константину Константиновичу, всегда старавшемуся любой ценой сохранить солдатские жизни. Он моментально отдал приказ своему начальнику штаба генералу Малинину, и уже к вечеру того дня был подготовлен текст послания немецкому командованию и были определены люди, ответственные за его передачу.

Чтобы появление парламентеров не было для немцев неожиданностью, советская сторона уведомила их об этом по радио несколько раз. Сообщение было продублировано по громкоговорителям, с указанием места, времени и количества парламентеров.

В письме к Паулюсу, Рокоссовский призывал фельдмаршала ввиду безвыходности его положения сложить оружие, обещая сохранение жизни, личного имущества, и оказание медицинского лечения, и выдачу продуктов питания.

Также в письме было указано время, данное советским командованием Паулюсу на размышление, равнявшееся ровно одним суткам с момента получения письма. По истечении этого времени, в случае неполучения согласия на капитуляцию, советская сторона возобновляла боевые действия.

Готовя парламентеров, генерал Рокоссовский искренне надеялся, что его действия пробудят у противника чувство разума и обреченные на уничтожение немцы сдадутся. Но вместе с этим глубоко в душе гнездились нехорошие сомнения в способности германского командования принять правильное решение.

За два года войны Рокоссовский прекрасно видел, с каким врагом он воюет. Прекрасно понимал внутреннюю сущность прусского милитаризма, помноженного на нацистскую идеологию, которая не позволит высокому тевтону-арийцу капитулировать перед недочеловеками.

Предчувствие не обмануло генерала. Когда в объявленный час и назначенном месте два парламентера с белым флагом и в сопровождении трубача приблизились к немецким позициям, по ним открыли пулеметный огонь.

Он не нанес никакого ущерба советским парламентерам, и, полагая, что это либо ошибка, либо провокация, они попытались продолжить свой путь. Горнист играл сигнал, а один из парламентеров, капитан Киселев, встал во весь рост и принялся размахивать белым флагом, тем самым обозначая свой статус парламентера. В ответ со стороны противника полетели мины, чьи осколки ранили трубача и Киселева, который от полученных ран впоследствии скончался в медсанбате.

Получив столь ясный отказ на попытку мирного диалога, генерал Рокоссовский приказал передать Паулюсу текст послания о капитуляции по радио, четко зафиксировав начало времени, отданного на раздумье. Обстрел и гибель одного из парламентеров очень сильно задели душу командующего фронта, настроив его на самые решительные действия. Поэтому, когда генерал Малинин предложил повторить попытку посылки парламентеров на другом участке фронта, командующий отверг его предложение.

– Не будем метать бисер перед свиньями, – процитировал Святое Писание Рокоссовский, – готовьте войска к наступлению.

Правды ради нужно сказать, что ответ на предложение о сдаче от немцев поступил также и по радио. Фельдмаршал Паулюс в категоричной форме отказывался отдать приказ о капитуляции. Подобное упорство было продиктовано отнюдь не присутствием рядом с ним генерала Адама, ярого сторонника Гитлера. Для себя командующий 6-й армией все уже решил и, вопреки намекам фюрера, что немецкие фельдмаршалы в плен врагу живыми не попадают, был готов сдаться. Паулюса страшила судьба его близких. Гитлер никогда бы ему не простил подписание приказа о капитуляции и, несомненно, отправил бы все его семейство в застенки гестапо.

Советское командование, даже после получения отказа по радио, было верным своему слову и начало боевые действия точно после истечения отведенного времени. Когда время вышло, на немецкие позиции обрушился удар страшной силы. Благодаря помощи главного артиллериста Красной Армии генерала Воронова, нехватки мин и снарядов 3-я гвардейская армия не испытывала. Вся созданная немцами оборона нещадно трещала и ломалась под её ударом, который на этот раз был нанесен по самому центру, в направлении с запада на восток.

Наступило православное Рождество, когда советские подразделения захватили последние аэродромы противника, после чего счет пошел на дни и часы. Могучий удар Лелюшенко расколол «котелок», как весело называли советские солдаты окруженные части 6-й армии, на два «котелочка», северный и южный. Повторяя путь врага с запада на восток, они дошли до стен Сталинграда и соединились с 62-й армией генерала Чуйкова.

По злой иронии судьбы, сам фельдмаршал Паулюс оказался в северной части разделенного города, а его начальник штаба генерал Адам – в южной. Желая сохранить жизни своих солдат, комфронта Рокоссовский отказался от штурма последних оплотов врага, ожидая с их стороны отчаянное сопротивление. Вместо этого он приказал нанести по противнику мощный артиллерийский удар.

И вновь на берегах Волги загрохотала артиллерия, засвистели мины и снаряды, протяжно запели «сталинские органы». Целый час шел этот невыносимо долгий и страшный обстрел, а когда наступила тишина, немцы начали массово сдаваться.

Целыми толпами, с многочисленными белыми флагами, они вылезали из всех закоулков и щелей, подгоняемые страстным желанием спасти свои жизни. Вечером 10 января 1943 года со всем своим штабом сдался советским автоматчикам фельдмаршал Паулюс. А через несколько часов, но уже 11 января, сдался генерал Адам, который посчитал совершенно ненужным кончать жизнь самоубийством во имя фюрера и рейха.

Глава VI

Бег к морю, или Операция «Нептун»

Потерпевший неудачу в осуществлении замыслов операций «Марс» и «Юпитер», первый заместитель Верховного Главнокомандующего генерал армии Жуков был отправлен под Ленинград в качестве представителя Ставки. Там, правда, уже был один представитель Ставки, маршал Ворошилов, но учитывая то значение, которое придавал Сталин готовящейся на берегах Невы операции, присутствие там этих двух военачальников было вполне логично.

Оба они принимали участие в обороне Ленинграда летом и осенью сорок первого года, и Верховный посчитал их присутствие при окончательном прорыве блокады города на Неве своеобразным знаком завершения давно начатого дела.

Взвешивая и сравнивая заслуги старого и молодого полководца по защите Города трех революций, вождь неизменно приходил к выводу, что заслуг маршала Ворошилова в нем было чуть-чуть больше, чем у генерала Жукова.

На чаше весов легендарного маршала был и удачный контрудар под Сольцами, почти месячная оборона Лужской линии и отчаянная борьба с врагом на ближних подступах к городу, когда ценой огромных усилий и яростного сопротивления ленинградцам удалось остановить танки врага в пригороде Ленинграда.

Георгий Константинович Жуков превосходил Ворошилова и в решительности, и в уверенности, что он сможет отстоять город на Неве. Этого у него невозможно было отнять, равно как и удачное предугадывание действий противника, которое позволило создать на направлении главного удара немцев сильный кулак.

Однако при всем при этом Сталин точно знал, что в октябре 1941 года Ленинград штурмовали исключительно пехотные соединения вермахта. Главная ударная сила немцев в лице 4-й танковой армии генерала Гепнера уже отошла от стен осажденного города. И не получи Ворошилов ранение, Верховный не отозвал бы его из Ленинграда, а добавил бы ему в качестве помощника генерала Жукова.

После прорыва блокады Ленинграда в сентябре сорок второго года в районе Синявино и Невской Дубравки Ставка поставила перед Ленинградским и Волховским фронтами задачу по ликвидации Шлиссельбургского мешка и восстановлению контроля над всем участком железной дороги Мга – Ленинград.

Наличие с севера и юга от пробитого к осажденному городу сухопутного коридора крупных вражеских соединений создавало постоянную угрозу для советских войск потерять контроль над этим стратегически важным участком советско-германского фронта. Чем быстрее этот дамоклов меч был бы убран от шеи Ленинграда, тем скорее можно было бы наладить в него поставки продовольствия в нужном количестве и наладить эвакуацию раненых, больных, стариков и детей. Немецкая дальнобойная артиллерия и фронтовая авиация вели постоянный обстрел станции Мга и переправы в районе Дубровки, чтобы помешать функционированию проложенной там временной железной дороги.

Скорейшему полному снятию блокады Ленинграда препятствовали болота, прикрывающие с юга Шлиссельбург и Липку, а также серьезные потери, понесенные Волховским и Ленинградским фронтами в ходе сентябрьских боев. Для их восстановления требовалось время, и Ставка разумно решила подождать до декабря – января, когда мороз прочно скует болота и оденет льдом речную гладь Мги, разделявшую советские и немецкие войска.

К этому времени оба фронта пополнили свою численность в живой силе и технике, довели до нормы запас мин и снарядов и выработали совместную тактику действий в предстоящей операции. Главная роль в ней, как и прежде, отводилась войскам Волховского фронта. Они наносили основной удар как по Шлиссельбургской группировке противника, так и на Отрадное, главный камень преткновения прошлого наступления.

В свою очередь, войска генерала Говорова должны были наносить вспомогательные удары в направлении Шлиссельбурга и Ивановки с целью отвлечения внимания и сковывания войск противника.

Светлые головы Генерального штаба эту небольшую по масштабам, но огромную по своей значимости операцию назвали «Полярной звездой», однако на местном уровне командование обозначило её «Нептуном».

Подобное разночтение было обусловлено сугубо военным юмором, поскольку одна из главных целей операции заключалась в ликвидации Шлиссельбургского котла.

– Значит, будем немцев в Ладогу сбрасывать, с Нептуном их знакомить, – пошутил на встрече командующих фронтами Кирилл Афанасьевич Мерецков, и с этого момента оброненная им шутка зажила своей жизнью.

– Как обстоят дела с празднованием Нептуна? – интересовались ленинградцы. – Все ли готово?

– Все идет по плану. Искупаем, век не забудут, – бодро отвечали им волховцы, хотя ладожское направление изначально было второстепенным. Главный свой удар Мерецков наносил на юге, что не стало неожиданностью для немцев. Радиоразведка засекла активность советской стороны в районе Мги, и фельдмаршал Кюхлер заранее перебросил дополнительные силы в район так называемого «бутылочного горлышка».

Возможного наступления противника немцы ждали, готовились, но совершенно не угадали его направление главного удара. Основываясь на сообщениях, поступивших от агентов, заброшенных в тыл советских войск на Волхове, штаб группы армий «Север» пришел к выводу, что готовящееся наступление противника будет более масштабным, чем оно являлось на самом деле. Советские чекисты сумели убедить противника при помощи радиоигры через перевербованных агентов, что главной целью советского наступления являются Любань и Тосно.

Сделано это было очень профессионально и убедительно и вкупе с успехом советских войск под Сталинградом выглядело вполне правдоподобно. Кипа докладных и сообщений убедила в этом фельдмаршала Кюхлера, заставив его передвинуть свои скудные резервы под станцию Мга, в тщеславной надежде взять у Мерецкова реванш за осенние неудачи и попытаться деблокировать Шлиссельбургский пятачок.

Запертые в Шлиссельбурге войска регулярно получали по воздуху продовольствие и боеприпасы, в ответ эвакуируя своих больных и раненых. У командующего Шлиссельбургом генерала Рейнгарда настроение было боевое. Вместе с командиром испанской «Голубой дивизии» генерал-майором Эмилио и хорватским бригадным генералом Драгутином Тужманом он клятвенно пообещал Адольфу Гитлеру не оставлять крепость Шлиссельбург без его личного приказа.

Характеризуя обстановку, сложившуюся под Ленинградом в январе 1943 года, можно смело утверждать, что немцы знали о намерениях противника начать наступление, но не угадали направление главного удара, а самое главное – срок нанесения этого удара. Убаюканный донесениями разведки, командующий 18-й полевой армии генерал Линдеман был убежден, что у него в запасе есть ещё неделя до начала наступления русских, когда на фронте загрохотало.

12 января 1943 года заговорила артиллерия Волховского фронта почти на всем его периметре. Почти одновременно советские войска атаковали позиции немцев под станцией Мга, Михайловским, в районе железнодорожного моста Кировской железной дороги через реку Мга, но главное направление их удара пришлось на правый берег Мги в районе её устья.

Целый час громили оборону врага советские артиллеристы, стремясь расчистить дорогу штурмовым группам, что изготовились к стремительному броску. Помня успехи прошлогодних боев, командование фронтом не поскупилось на мины, снаряды и реактивные боеприпасы гвардейских минометов для прорыва обороны врага.

Следуя хорошо зарекомендовавшему себя в предыдущих осенних боях приему, штурмовые группы бросились в атаку вслед за огненным валом, не дожидаясь окончания артподготовки. Выскочив на толстый речной лед, они устремились к высокому противоположному берегу Мги, где окопался противник.

Наблюдавшие за этой атакой офицеры корректировщики до самого последнего момента не давали сигнала о переносе огня в глубь обороны противника. Только когда передовые цепи атакующей пехоты приблизились к покрытому льдом и минами вражескому берегу, они поменяли реперы огня.

Трудно, чертовски трудно бежать по скользкому льду под огнем неподавленных пулеметов противника, а потом пытаться влезть на скользкий высокий берег, где каждый метр был начинен смертельной опасностью в виде мин или притаившегося вражеского секрета. Однако высокий духовный порыв советских солдат толкал их только вперед, а природная смекалка помогала избежать встречи с притаившейся смертью.

Подбежав к вражескому берегу, они не пытались влезть на него, где высота берега была небольшой и было удобно его преодолевать. Догадываясь, что именно там и следует ожидать встречи с коварными минами врага, советские солдаты стали штурмовать берег там, где его крутизна являлась своеобразным гарантом неприступности этого участка. Падая, срываясь вниз, они упрямо ползли вверх по обледенелому склону, и когда достигали его гребня, их появление было полной неожиданностью для противника.

Многие группы, заранее изучив место предстоящей атаки, захватили с собой легкие деревянные лестницы, при помощи которых смогли быстро взобраться на береговую верхушку.

Грамотное взаимодействие пехоты и артиллерии, а также помощь со стороны легких танков Т-60 и выкаченных на прямую наводку артиллерийских орудий помогли советским солдатам взломать оборону врага на берегу реки Мга и продвинуться в глубь неё на четыре – пять километров.

Конечно, не все получилось так, как было задумано. Где-то штурмовые отряды были остановлены упорным сопротивлением немецких солдат и дальше первых траншей не смогли продвинуться. Другие, вместо того чтобы обойти узел обороны противника, вступили в затяжные бои с засевшим в нем гарнизоном, но, в общем, успех первого дня был налицо.

Не позволив врагу опомниться и подтянуть резервы, командование полков и дивизий спешно вводило в бой соединения второго эшелона в тех местах, где наметился успех. Благодаря этому своевременному маневру штурмовые отряды советской пехоты потеснили врага на всем участке своего наступления и к исходу второго дня боев отбросили немцев за железнодорожную насыпь, за которой находилось село Отрадное, главная цель этого наступления.

В этот же день перешли в наступление и войска Ленинградского фронта. Они перешли замерзшую Неву и атаковали оборону врага сразу в двух местах, в районе села Ивановское и села Отрадное.

Каждый из этих населенных пунктов был превращен немцами в настоящую крепость, где все опорные пункты обороны были соединены между собой подземными ходами. Часто случалось такое, что, захватив один из домов, советские пехотинцы вынуждены были отбивать атаки внезапно возникшего за их спинами врага.

Сражение за оба этих населенных пункта носило исключительно ожесточенный характер. Опорные пункты переходили из рук в руки по нескольку раз, и только храбрость советских пехотинцев и своевременная поддержка их действий артиллерией и авиацией помогали одержать вверх над врагом. Поднятые в небо летнабы корректировали огонь дивизионной артиллерии, чей заградительный огонь обращал в бегство идущие к поселкам вражеские резервы.

Также свой вклад в разгром противника на ижорской земле вносили штурмовики и истребители Ленинградского фронта. Первые громили немецкую пехоту на подступах к Ивановскому и Отрадному, а вторые прикрывали их от атак вражеской авиации.

Окончательный перелом в сражении за эти два опорных пункта произошел только после того, как на вражеский берег переправился взвод Т-34. С огромной осторожностью, ежеминутно рискуя провалиться под лед или быть уничтоженным прямым попаданием вражеского снаряда или бомбы, они преодолели Неву и принялись громить опорные пункты обороны фашистских захватчиков.

В любом наступлении любому высокому начальству хочется, чтобы подчиненные ему части как можно быстрей взломали оборону противника, разгромили его в пух и прах и вышли на оперативный простор. Это позволяло с чистым сердцем рапортовать о достигнутом успехе наверх, в Москву, в Ставку, самому Сталину.

Если же ты к тому же ещё и представитель Ставки и недавно потерпел в подобной операции серьезный конфуз, то это желание удваивалось, утраивалось и даже удесятерялось, в зависимости от напористости и самолюбия высокого начальника.

Генералу армии Жукову напористости и самолюбия было не занимать, и двухдневные бои по прорыву немецкой обороны в районе «мгинского горлышка» у него вызывали сильное неудовольствие и раздражение.

– Медленно, медленно ползете, товарищ Мерецков, – упрекал он Кирилла Афанасьевича, зло тыча пальцем в штабную карту. – Имея такие силы, что у вас есть, вы должны были вышвырнуть противника с этого пятачка и вести наступление в направлении Воскресенское и Тосно! Вы что думаете, что немцы вечно возле Мги плясать будут и не перебросят резервы для удержания Отрадного?!

Голос первого заместителя Верховного грозно прогрохотал по комнате из угла в угол, оказывая ментальное воздействие на командующего фронтом. Мерецков буквально стал меньше ростом и начал торопливо оправдываться перед Жуковым:

– Поверьте, Георгий Константинович, люди делают все возможное. Слишком крепкая оборона оказалась в этом месте у немцев. Сразу не сковырнешь. Расшатывать приходится.

– А что вы раньше думали, готовя это наступление? Почему не провели доскональную разведку этого плацдарма? Вы что думаете, что у вас есть время ковыряться? У вас его попросту нет! Нет! Вы понимаете это?!

При всем, прямо скажем, жестком и даже жестоком поведении в отношении командующего фронтом, посланец Кремля был абсолютно прав. Два дня немцы упрямо принимали наступление левого фланга Волховского фронта за отвлекающий удар и держали свои войска в районе станции Мга. Теперь же, после высадки десанта в Отрадном, замысел советского наступления для них стал очевидным. Учитывая новую рокадную дорогу, которую немцы проложили от Войтолово до Воскресенского, о следующем шаге противника можно было легко догадаться.

Жуков буквально впился своим тяжелым взглядом в лицо комфронта, по щеке которого предательски пробежала малюсенькая капелька пота. Неизвестно, как бы дальше проходило общение между комфронта и представителем Ставки, но положение спас звонок с передовой. Комдив Ефимцев радостным голосом доложил, что соединения его дивизии соединились с десантниками и выбили немцев из Отрадного.

Не скрывая волнения, Мерецков с облегчением оттер пот с лица, но в отличие от него Жуков не торопился радоваться.

– То, что выбили немца, хорошо, но это только полдела. Его нужно гнать дальше и не давать времени для подготовки к контратаке, а они будут, можете не сомневаться. Прикажите комдиву и командиру десантников, чтобы они немедленно начали наступление на село Воскресенское. Промедление означает срыв всех сроков операции.

– Георгий Константинович, – взмолился Мерецков, – десант и комдив наверняка понесли потери в живой силе и технике. Нужно время, чтобы перегруппировать их, пополнить и только тогда наступать.

– Вы что, плохо слышите, товарищ Мерецков?! Я ведь вам ясно сказал, что нет у вас времени, упустили вы его. Если сейчас не ударить, немцы сами перейдут в наступление и, чего доброго, возьмут Отрадное обратно, а десант сбросят в Неву! – взорвался Жуков. – Что у вас в резерве?!

– Танковая бригада полковника Теребилина, – торопливо доложил ему член Военного Совета фронта Запорожец.

– Немедленно прикажите ему идти к Ефимцеву и совместными усилиями атаковать Воскресенское. Немедленно! – рыкнул Жуков, заметив колебания на лице Мерецкого и армейского комиссара. Желая довести дело до конца, генерал решительно подошел к телефону и потребовал соединить его с Теребилиным.

– Говорит первый заместитель Верховного Главнокомандующего генерал армии Жуков!!! – пророкотал, смял и раздавил собеседника Георгий Константинович. – Приказываю вам направить вашу бригаду в село Отрадное и вместе с комдивом Ефимцевым атаковать и выбить немцев из Воскресенского. Задача ясна?!

Генерал замолчал, недовольно слушая звуковое шуршание в трубке, а потом оглушительно гаркнул:

– Слушай, ты!!! Мне плевать, что там тебе наговорили про танкоопасное направление! Приказываю атаковать, взять Воскресенское и об исполнении донести. Не исполнишь, лично расстреляю перед строем!!! Понял?!

Жуков в сердцах швырнул трубку на аппарат и повернулся к Мерецкову.

– Явный трус и паникер! Если бы не острота момента, отстранил бы от командования бригадой. Там, видите ли, танкоопасное направление, слюнтяй! – передразнил генерал комбрига.

– Но там действительно танкоопасное направление, – начал Мерецков, но Жуков мгновенно зло оборвал его:

– На войне убивают! Значит, что – воевать не будем?! Приказано взять и донести – значит, надо взять и донести, а не рассуждать, как базарная баба, о танкоопасном направлении.

Мерецков что-то хотел сказать, но, заглянув в лицо разгневанному генералу, не стал этого делать, в который раз вспоминая добрым словом другого представителя Ставки, который в спорах всегда брал не голосом и своим высоким положением, а аргументами и доводами.

Был ли Жуков недопустимо груб или нет, оставим это дело господам историкам, но комбриг Теребилин сумел выполнить его приказ. Правда, это стоило почти всех танков бригады и большого урона со стороны пехоты. Подойдя к Воскресенскому, они наткнулись на две зенитные батареи, что прикрывали подступы к селу, а также на многочисленные доты и дзоты, в которые немцы превратили почти каждый дом и строение.

Это не позволило танкистам и поддерживающей их пехоте взять под свой контроль все Воскресенское, оставив в руках врага его восточную часть. Также некому было рапортовать генералу Жукову о результатах атаки. Лично возглавивший атаку на Воскресенское комбриг Теребилин получил тяжелое ранение, а его помощник Хватов погиб, сгорев в танке от прямого попадания зенитного снаряда.

Как и предсказывал Жуков, немцы попытались контратаковать прорвавшиеся за реку Мга советские войска, но яростные и ожесточенные бои за Воскресенское, пожирающие людей и средства, не позволили им осуществить свои намерения.

Пока они готовили ударный кулак под основание прорыва, Говоров успел перебросить через Неву новые соединения с танками и артиллерией, а Мерецков прикрыл истекающие кровью остатки дивизии Ефимцова штурмовой авиацией. В результате упорных и ожесточенных боев немцы были наголову разбиты и отброшены далеко от полотна Кировской железной дороги. Началась упорная и отчаянная позиционная борьба, в которой обе стороны делали все, чтобы не позволить противнику отодвинуть линию фронта в свою пользу на пару-другую километров.

Говоров и Мерецков с одной стороны и Кюхлер с Линдеманом с другой стянули к Воскресенскому все имеющие в их распоряжении резервы. Советские и германские соединения буквально вгрызлись в землю, за короткий срок создав прочную эшелонированную оборону.

До конца января не прекращались бои на этом клочке истерзанной бомбами и снарядами ижорской земли, оттеснив на второй план судьбу Шлиссельбургского котла, над которым нависла угроза физического уничтожения.

Как бы ни было сложно и тревожно генерал-полковнику Говорову от боев за Кировскую железную дорогу, операцию «Нептун» он постоянно держал под неусыпным контролем. Бои за Воскресенское вынудили командующего Ленинградским фронтом сдвинуть начало операции с 18 на 21 января.

Для прорыва хорошо укрепленной немецкой обороны на невском берегу по приказу командующего было созданы три группы артиллерии: дальнобойная, противоминометная и особая группа гвардейских минометов.

Чтобы ошеломить и напугать солдат противника, все реактивные установки были объединены в единое подразделение, которое обрушило свой огонь на участок немецкой обороны севернее села Марьино.

Его занимали остатки испанской «Голубой дивизии», прославившейся своей отчаянной обороной этого рубежа в период сентябрьских боев. Именно благодаря испанцам войска Волховского фронта не смогли взять Марьино и выйти к Шлиссельбургу. За время сидения в «мешке», фалангисты не утратили ни боевого духа, ни ненависти к «проклятым большевикам», ни набожного настроя. Почти каждый день в подразделениях дивизии устраивались молебны Иисусу Христу и деве Марии, с просьбами даровать Христову воинству победу над красными безбожниками.

Воспитанные в догмате католической церкви, испанцы истово верили в своих небесных покровителей, но в этот день те явно смотрели в другую сторону, ибо сокрушительные залпы «сталинских органов» смели и перемешали всю их оборону на пологом невском берегу, а то, что осталось после этого, уничтожили гаубицы и минометы.

Пока наступающие вслед за огневым валом цепи советской пехоты громили узлы сопротивления врага, саперы в спешном порядке прокладывали по льду Невы деревянные гати, по которым на неприятеля устремились танки Т-34.

Они шли очень медленно, постоянно рискуя провалиться под лед, и будь у испанцев хотя бы одна батарея противотанковых орудий, эта атака закончилась бы крайне плачевно для танкистов полковника Сабурова. Однако ни немцы, ни испанцы не могли предположить, что русские решатся на столь неожиданный и крайне опасный маневр. Поэтому все противотанковые орудия, что обороняли подступы к Марьино, были повернуты в южном направлении.

Когда, с большим запозданием, немцы перебросили к месту боя два штурмовых орудия под командованием лейтенанта Андоя, было уже поздно. Два взвода Т-34 уже переправились на левый берег Невы и вступили в бой, в котором отличился экипаж старшего лейтенанта Александра Демьяненко.

В самом начале сражения в результате взрыва противотанковой мины его машина лишилась гусеницы и была вынуждена выйти из боя. Не желая быть простым наблюдателем, командир и часть экипажа вели орудийный огонь по врагу, пока другая половина пыталась исправить полученное повреждение.

Ведя прицельный огонь, танк Александра Демьяненко уничтожил две огневые точки фашистов, подавил минометную батарею и прицельным огнем уничтожил каменное строение, которое гитлеровцы превратил в дот. За то время, пока командир и наводчик сражались с врагом, механик и стрелок сумели исправить полученное повреждение, и машина смогла вернуться в бой, но, как оказалось, ненадолго.

Не успел танк пройти и ста метров, как один из испанцев бросился под него со связкой гранат, взрывом которых вновь была повреждена гусеница. Машина вновь встала, но на этот раз не на открытом месте, а вблизи уничтоженного дота.

Стелющийся дым скрывал боевую машину от глаз противника, тогда как высунувшийся из люка командир хорошо видел, что происходило вокруг него.

Именно благодаря этой дымовой завесе штурмовое орудие немцев вовремя не заметило советский поврежденный танк, любезно подставив свой бок под его орудие. Экипажу Александра Демьяненко хватило двух выстрелов, чтобы повредить и уничтожить столь опасного врага, как «штуг». Другое орудие хотя не подставило свой бок под улар советского танка, но потратило слишком много времени на обнаружение притаившегося в засаде Т-34.

В завязавшейся дуэли немцы смогли один раз попасть в танк Демьяненко, но выпущенный ими снаряд срикошетил от брони Т-34, тогда как снаряд советских танкистов угодил точно в цель. Весь экипаж лейтенанта Андоя сгорел заживо.

Благодаря быстрому и энергичному продвижению, советские войска к концу первого дня сумели вклиниться в оборону противника. Захватили пильную мельницу, перерезали дорогу на Шлиссельбург в районе рабочего поселка № 3 и создали угрозу окружения гарнизону в Марьино.

Одновременно с этим начали наступление войска Волховского фронта, ударяя по Липке и рабочему поселку № 4. Оборону в этом районе держали немецкие части, и пробить её сразу, с наскока не удалось. Пехота пошла в атаку не вместе с огневым валом, после его окончания позволяя противнику вернуться в передовые траншеи, а наблюдателям – провести коррекцию заградительного огня.

В результате атаки успех не был достигнут ни под Липками, где у немцев был пристрелян каждый метра, ни под рабочим поселком № 4. Только на стыках обороны вражеских батальонов советские солдаты смогли потеснить противника и продвинуться в глубь его обороны.

Хорошо выучив уроки сентябрьских боев, Мерецков немедленно поддержал наметившийся успех и ввел в прорыв танковый батальон майора Симакова. Его действия были довольно удачными, сломив сопротивление врага, танкисты вышли к рабочему поселку № 1, где были остановлены немцами.

В сложившихся условиях дальнейшее сопротивление крепости Шлиссельбург и прикрывающих её войск было бессмысленно, генерал Хюнтер обратился к генералу Рейнгарду с предложением о прорыве, но тот категорически отказался.

– Я обещал фюреру держать крепость до последнего солдата, и я это сделаю, – ответил упрямец, чем развязал Хюнтеру руки. Не мешкая ни минуты, тот послал радиограмму Линдеману с просьбой о помощи и получил от командующего 18-й армией поддержку и горячие заверения. Тот предложил Хюнтеру прорываться через Синявино, обещая нанести встречный удар в районе села Михайловское.

В распоряжении Хюнтера была всего одна ночь, которой тот мастерски воспользовался. Стянув к месту прорыва всю артиллерию и танки, он сумел прорвать советскую оборону в районе рабочего поселка № 5 и бросил все свои силы в пробитую брешь.

В ночную тьму хлынул гарнизон Липок и рабочего поселка № 4 и № 1. Оставив под покровом темноты свои позиции, прикрываясь арьергардными заставами, они устремились на юг, движимые страстным желанием спасти свои жизни. При этом жизни союзников в лице хорватов генерала Тужмана их совершенно не интересовали. Хюнтер даже не известил их о своих намерениях.

Оборонявшие рабочий поселок № 2 хорваты совершенно случайно узнали о том, что немцы намерены прорваться на юг. Среди них начался дикий переполох. Поняв, что немцы бросили их на произвол судьбы, хорваты заметались, не зная, что делать, а самое главное, как быть с награбленным ими скарбом. С торопливой яростью они принялись набивать свои вещевые мешки, а то, что не смогли унести, бросили. С огромной радостью хорваты сожгли бы свою неподъёмную добычу, но побоялись, что яркий свет в ночи привлечет внимание советских солдат.

Оставив без единого выстрела второй поселок, хорваты нестройной толпой устремились вслед за немцами, но немногие успели проскочить в спасительную дыру. Едва Мерецкову доложили о прорыве врага, комфронта сделал все возможное, чтобы как можно скорее заткнуть брешь в оборонительных порядках.

Мудро отказавшись от штурма рабочего поселка № 5, Хюнтер двинул своих солдат прямо на Синявино, надеясь захватить гарнизон противника врасплох. К этому моменту поднялась небольшая метель, которая дула в спины наступающим немцам.

Полком, что держал оборону Синявино, командовал подполковник с простой русской фамилией Петров, сугубо азиатского происхождения. Начав сентябрьское наступление майором, Георгий Владимирович с легкой руки представителя Ставки генерала Рокоссовского получил третью шпалу в петлицу и орден Боевого Красного Знамени, к большому неудовольствию своего комдива.

С огромной радостью он бы съел этого узкоглазого умника, но удобного случая никак не выпадало. Получив известие о прорыве немцев на Синявино, комдив приказал Петрову отправить вперед разведку, а затем атаковать неприятеля, пользуясь тем, что он находится в походном построении.

Исходя из сложившейся обстановки, приказ был абсолютно неправильным, о чем Петров со всей ясностью комдиву и известил.

– Ты что, опять своевольничаешь, Петров?! Труса празднуешь?! – взорвалась оскорблениями трубка. – Приказываю немедленно атаковать врага, а не заниматься демагогией!

– Разведку отправлю немедленно, но атаковать смогу, когда будет полная ясность, товарищ комдив, – заступника в лице генерала Рокоссовского у Петрова сейчас не было, и он был вынужден лавировать. Сказанное им не противоречило полученному сверху приказу, но и оставляло возможность для маневра, однако комдив хорошо изучил характер Георгия Владимировича.

– Я приказываю вам атаковать противника и задержать его любой ценой! Понятно?! – взвыла трубка.

– Боюсь, что вас слышу не только я один, товарищ комдив, – намекнул на возможную прослушку Петров. – Можете не сомневаться, враг будет остановлен любой ценой и Синявино не возьмет.

– Петров! Мать …! Не атакуешь немцев – под трибунал пойдешь!!! Ясно?!

– Так точно, – ответил подполковник и разъединился. Инстинкт самосохранения буквально выл, призывая славного сына корейского народа не дергать тигра за усы, но логика и вредность подталкивали подполковника поступить так, как он считал нужным поступить. Борьба была недолгой, и верх взяло второе мнение.

Петров выслал вперед разведку и привел оборону Синявино и Синявинских высот в полную боевую готовность. Созвонившись с комбатами он приказал им ждать сигнала к отражению атаки, а если его не будет, поступать по обстановке.

– Но только учтите, пропустите немцев – живыми в землю закопаю, вы меня знаете. Посмотрим, чему вы выучились, – произносил комполка фразу в конце каждого из разговоров. В комбатах, каждый из которых являлся его креатурой, он не сомневался, но, хорошо зная жизнь, не исключал какого-нибудь форс-мажора.

Чтобы комдив и более высокое начальство его не донимали умными приказами, Петров оставил за себя в штабе своего помощника подполковника Булыгу, а сам отправился на НП батальона капитана Кошкарбаева. Это было удобное место, откуда все подступы к Синявино были как на ладони.

Метель уже улеглась, и небо стало чуть светлей, когда на НП прибыли отправленные Петровым разведчики, и вести у них были самые плохие.

– Беда, товарищ подполковник. Немцы захватили кого-то из наших, и он ведет их отряд в обход позиций через минные поля.

– Может, на минные поля? – с надеждой уточнил Георгий Владимирович, но командир разведки старший лейтенант Нефедов покачал головой.

– Если бы он их на минное поле вел, то шли бы к подбитому танку, а эта сволочь ведет их аккуратно в сторону лощины. Там, где проход есть – после установления мин саперы оставили вешки для свободного прохода через поля.

– Ах ты, черт! Зараза! – воскликнул Петров, лихорадочно думая, что предпринять в сложившейся обстановке.

– Я послал сержанта Славина с ребятами, чтобы он снял этого гада и по возможности вешки, но не знаю, успеет ли, – честно признался разведчик.

Петров что-то хотел сказать Нефедову, но в это время в районе минных полей раздался грохот взрывов.

– Будем считать, что успел, – хмуро промолвил подполковник и, глянув на телефониста, сказал: – Передайте по батальонам, огонь открыть по сигналу красной ракеты.

– Рискованно, товарищ командир, – предостерег Петрова Кошкарбаев. – Сейчас самое время по немцам ударить.

– Рано, – коротко бросил комполка, прильнув к окулярам стереотрубы, – они хотят взять нас врасплох, а мы их накажем.

– Артиллеристы готовы, пулеметчики готовы, отобьем немца, обязательно отобьем, – уверенно заверил комбат Петрова, но тот покачал головой.

– Мне не отбить их надо, мне положить их надо, всех до единого. Чтобы ни один в свою чертову Германию не уполз!

– Товарищ подполковник, вас комдив к трубке требует, – доложил испуганный телефонист.

– Скажи, ушел на НП Федорчука, – недовольно бросил Петров.

– Он уже звонил туда. Вас требует, трибуналом грозит, – взмолился телефонист, но подполковник перестал обращать на него внимание. Он весь застыл, высчитывая метры до обозначенной им линии.

– Они что, с ума сошли? Они что, считают, что мы спим? – удивленно протянул Кошкарбаев, глядя на то, с каким трудом немецкие солдаты выдирают ноги из недавно выпавшего снега.

Его вопрос остался без ответа. Не отводя взгляда от атакующих цепей врага, Петров коротко бросил Нефедову:

– Ракету!

Прошло несколько невыносимо долгих секунд, и в нарождающийся день круто взлетела сигнальная ракета, как бы предвещая своим кроваво-красным хвостом скорое пролитие крови.

Миг, и навстречу немецким цепям градом полетели пули. Заливисто звонко ударили длинные пулеметные очереди, загрохотали минометы и пушки. Не только у немцев все подходы к позициям были заранее пристреляны, и корректировщики внимательно смотрели, точно ли ложатся на неприятельские ряды мины и снаряды.

Готовясь к обороне Синявино и прилегающих к нему высот, немцы особый упор делали на северный участок обороны. Именно здесь ими было сделано самое большее количество дотов и дзотов, вырыто траншей и окопов, оборудованы огневые точки. Натянуты километры колючей проволоки в три ряда, созданы минные поля, и теперь, по злой иронии судьбы, им предстояло брать свои же укрепления.

Готовясь к отражению врага, подполковник Петров все рассчитал точно. Подпустив врага на расстояние в двести метров, он обрушил на него всю огневую мощь своего полка. Не ограничившись одними полковыми минометами и пушками, подполковник затребовал поддержки дивизионных орудий, чьи снаряды ударили по тылам наступающего противника.

Первыми под удар державших оборону батальонов попали саксонцы полковника Айхштадта. Принявшие двойную порцию шнапса, дети страны сосен бодро бежали по вязкому снегу, твердо веря в то, что смогут задать иванам перца.

Когда справа и слева по ним ударили пулеметы, бравые саксонцы нисколько не испугались. Что им пули этих дикарей? Еще немного, еще чуть-чуть, и они добегут до русских траншей и закидают их гранатами и добьют автоматными очередями. А то, что их боевые товарищи падают, сраженные пулеметными очередями, это только придавало дополнительную злость солдатам полковника Айхштадта.

Густыми рядами бежали они в эту атаку, устилая своими телами белый снег и заливая его красной кровью, сводя с ума своим безрассудством ведущих по ним советских пулеметчиков.

Некоторые из саксонцев достигали рубежа броска гранаты и швыряли в сторону окопов и траншей по нескольку гранат в связке, но это никак не влияло на общую картину боя. Пулеметно-автоматный огневой вал не ослабевал ни на минуту, работая четко, как часы. Атака саксонцев была отбита, с большими для них потерями.

На линии противостояния наступило затишье, но ненадолго. К понесшим потери саксонцам подошли батальоны вестфальцев подполковника Швелли. У них были с собой переносные минометы, из которых они и ударили по русским траншеям.

Запас мин, взятых с собой вестфальцами, был ограничен. Все двадцать три минуты они обстреливали позиции советской обороны, после чего вновь пошли в атаку на русские пулеметы.

Как и саксонцы, солдаты подполковника Швелли были накачаны шнапсом, что позволяло им смело смотреть в широко раскрытые глаза смерти. Их не страшили ни пулеметные очереди, ни разрывы мин, щедро осыпавшие их цепи своими осколками. Несмотря ни на что они бежали и бежали вперед и чуть было не добились успеха.

Что произошло с пулеметным расчетом одной из огневых точек одной из рот комбата Кошкарбаева – неизвестно. Заклинил ли пулемет, или от того огромного числа убитых им людей у пулеметчика отказал разум, так и осталось тайной. Но факт остается фактом. В самый ответственный момент пулемет замолчал, и немцы ворвались в окопы передовой. Завязалась отчаянная рукопашная борьба, и тут как нельзя лучше проявилась слаженность и умение советских бойцов. Они сами, не дожидаясь приказа, стали действовать, и действовать весьма эффективно.

Корректировщики огня дивизионных орудий, что громили немецкие тылы, моментально поменяли сектора их обстрела, отсекая прорвавшихся от остальных, выстроив перед врагом огневой заслон. Одновременно с ними фланговый огонь по гитлеровцам открыли соседние пулеметные гнезда. Настоящие мастера своего дела, своими меткими очередями они успевали разить тех, кто атаковал их позиции в лоб, и успевали помешать тем, кто пытался вмешаться в рукопашную схватку в траншеях передовой.

Не дожидаясь указания комполка, к месту прорыва неприятеля бросился со своими разведчиками старший лейтенант Нефедов. Каждый боец, каждое подразделение внесли свой вклад в эту схватку, благодаря чему ворвавшиеся в окопы фашисты были полностью перемолоты и перебиты.

Общими усилиями вражеская атака вновь была отбита, но припертым к стене немцам терять было нечего. Вобрав в себя арьергард гессенцев полковника Вебера, через полчаса они вновь пошли на прорыв.

Три с половиной часа полк подполковника Петрова в одиночку отражал ожесточенный натиск врага. Держа руку на пульсе событий, Георгий Владимирович смело снимал часть сил с тех мест, где было тихо, и за счет этого увеличивал плотность огня державших оборону рот и батальонов.

Именно эта плотность огня и не позволила немцам вновь ворваться в советские траншеи, когда унтер-офицер Кусмауль метким броском гранаты поразил амбразуру дзота, чей пулеметный огонь сильно мешал развитию третьей атаки немцев. Пулеметчик буквально выкашивал каждого, кто оказывался в зоне его обстрела, заставляя немцев падать в снег.

Едва только огонь прекратился, как ведомые обер-лейтенантом Герлахом солдаты поднялись с земли и бросились в самую решительную из всех решительных атак в мире. Вновь судьба советской обороны повисла на волоске, и вновь стойкость и мужество советских воинов стали залогом их успеха в этом бою. Ни один из солдат не дрогнул и не обратился в бегство. Все как один остались на своих местах в окопах и разили, разили наступающего врага из автоматов и винтовок, гранатами и огнем из пистолетов.

В самый решающий момент, когда между противниками оставалось совсем ничего, застрочил пулемет, казалось, уничтоженного дзота. Своими очередями он, подобно ножу, рассекал надвое тела атакующих траншеи солдат, безжалостно выкашивая немецкие ряды.

Противник был отброшен, но это была не единственная угроза, нависшая над батальонами Георгия Петрова. Решив отвлечь внимание русских очередной атакой, полковник Айхштадт направил часть сил в обход советских позиций.

Справедливо полагая, что на пути штурмовой колонны может быть минное поле, гер оберст придал ей саперов. Подобная осторожность оказалась ненапрасной. Мины действительно преградили путь немецким солдатам, и саперы принялись расчищать им дорогу к спасению.

Возможно, этот маневр мог закончиться успехом, ибо именно с этого «тихого» места и снял часть сил подполковник Петров, но, к несчастью немцев, один из саперов ошибся. Прогремел взрыв, и нависшая над советскими траншеями угроза обозначила свое присутствие.

По штурмовой колонне ударили пулеметы, затем к ним присоединились минометы, а вслед за ними и батареи Синявинских высот. Попав под плотный артиллерийский огонь, немцы дрогнули и обратились в бегство. Шнапсовая заправка не помогла.

Когда к Петрову прибыло присланное комдивом подкрепление вместе с встревоженным известием о попытке немцев прорваться из окружения генералом армии Жуковым, все было уже кончено. Понеся сильные потери, немцы отступили от Синявино.

Настроенный благодаря стараниям комдива резко отрицательно в отношении неуживчивого комполка, генерал Жуков собрался по своему крутому нраву устроить Петрову сокрушительный разнос. Он подобно вихрю ворвался на НП, но, увидев заваленные трупами немецких солдат противника подступы к позициям полка, моментально отошел.

– Знатно положили, – деловито оценил генерал открывшуюся перед ним картину. – Молодцы! Где остатки противника?

– Отошли в рощу, товарищ генерал армии, – доложил Жукову Петров. – Мною уже высланы разведчики с корректировщиком огня, чтобы прицельным огнем добить и уничтожить остатки войск противника.

– Молодец, подполковник, лихо управляешься. Вижу, что враг здесь точно не пройдет. А мне тут такого наговорили, что хоть вешайся, – генерал выразительно крякнул и повел шеей, после чего решительно направился к телефону.

– Говорит генерал армии Жуков! – властно громыхнул посланец Москвы. – Нахожусь на Синявинских позициях и ответственно заявляю, что попытка врага вырваться из кольца окружения провалилась… Да, враг разбит, понес большие потери и отброшен прочь. Сейчас ведутся действия по его окончательному уничтожению… Да, большие потери, не меньше двух тысяч человек, а то и больше. Считать трудно, так все усеяно.

Услышав подобную оценку потерь противника, Петров с сомнением покачал головой, но Жуков властно махнул рукой. Мол, чего их басурман жалеть, и точка.

В трубке тем временем сказали что-то приятное генералу, и тот с приятной ноткой удивления произнес:

– Да? Не ожидал. Спасибо за приятную весть. Вернусь, обязательно отметим. Хорошо, – взгляд генерала задержался на Петрове, – да, вот ещё что. Считаю необходимым отметить командира полка, отстоявшего Синявино.

Жуков требовательно посмотрел в сторону Петрова, и тот моментально подсказал ему свою фамилию и звание.

– Подполковника Петрова. Да, именно подполковника Петрова. Готовьте на него представление к ордену Кутузова 3-й степени. Заслужил.

Посланник Ставки небрежно бросил трубку на рычаг и веселым голосом объявил Петрову:

– Вот такие дела, подполковник. Тебе орден, а мне звание маршала Советского Союза.

– От всей души поздравляю вас, Георгий Константинович. Вы первый маршал на этой войне, – фраза звучала несколько двойственно, но каждый понял её так, как хотел понимать. Жуков остался доволен словами Петрова и приказал помощнику достать из портфеля бутылку коньяка.

– За победу! – коротко произнес новоиспеченный маршал, неторопливо выпил благородный напиток и, царским жестом оставив недопитый коньяк Петрову, покинул НП.

Около недели ушло на уничтожение «шлиссельбургского мешка». Несмотря на отчаянные попытки, немцам так и не удалось соединиться с рвущимся им навстречу генералом Линдеманом.

Оказавшись в безвыходном положении, генерал Хюнтер покончил жизнь самоубийством, а вот комендант Шлиссельбурга генерал Рейнгард не последовал его примеру. Сказавшись смертельно больным, он покинул осажденную крепость на связном одномоторном самолете, приказав генералам Эмилио и Тужману до конца исполнять свой долг перед фюрером и рейхом, и те его выполнили по-своему.

Собрав все имеющиеся силы, они покинули Шлиссельбург и двинулись по льду Ладожского озера, намереваясь выйти к позициям финнов на его северном берегу. Знаменитая «Дорога жизни» к этому времени перестала существовать, и единственное, что могло сделать советское командование – перебросить в Ваганово и Кабону несколько артиллерийских батарей. Вместе с поднятой в воздух авиацией они попытались уничтожить отступающего врага, но тут в дело вмешались высшие силы. Разыгравшаяся метель скрыла от глаз советских воинов неприятеля, отдав его судьбу на суд Господа Бога, и тот довольно своеобразно его сотворил.

Южане испанцы оказались более выносливыми к условиям русского холода, чем северяне хорваты. Восемнадцать человек вместе с генералом Эмилио, потерявшим от обморожения обе ноги, вышли в расположение финских войск, тогда как из хорватов не спасся никто. Все они погибли от холода, занесенные снегом, проклиная поглавника Анте Павелича, отправившего их воевать в Россию.

Глава VII

Бег к морю. «Большой Сатурн»

Ещё не все колонны пленных немцев начали свое движение от берегов Волги в глубь матушки России. Ещё победители не закончили свои допросы фельдмаршала Паулюса и его генералов, а войска, задействованные в разгроме окруженного врага, уже двигались на запад, к берегам Дона. Теперь там решалась судьба всего южного фланга Восточного фронта, и положение в этом раскладе немецких войск было далеко не блестящим.

И дело тут было не в малом количестве войск, что противостояли армиям Ватутина и Еременко, и не в опасном положении на их флангах, где находились румынские и итальянские части и соединения, чья боеспособность была притчей во языцех. Главное преткновение фельдмаршала Манштейна находилось в Берлине и называлось Адольфом Гитлером.

Главнокомандующий ОКХ только и занимался тем, что вставлял палки в колеса командующего группой армий «Дон». Он так и не дал согласия на оставление Паулюсом крепости Сталинград, а потом до последнего тянул с отдачей приказа об отступлении с Кавказа 1-й танковой армии группы армий «А».

Подобная фанатичная несговорчивость фюрера не была обусловлена ослиным упрямством или непониманием положения дел на фронте. Гитлер прекрасно все понимал, но главная беда была в том, что Манштейн мыслил как стратег и тактик, а фюрер – как политик. Для него отказаться от всех достижений летней кампании было просто немыслимым делом. Получалось, что десятки тысяч жизней немецких солдат были зазря положены на алтарь победы, а огромные материальные ресурсы были бездумно потрачены впустую.

Такого финала летней кампании 1942 года политик Гитлер не мог себе позволить и, прекрасно понимая отчаянное положение немецких войск на юге России, всячески старался свести вынужденные потери к минимуму.

Итогом противостояния фюрера и Манштейна стала телеграмма фельдмаршала, посланная Гитлеру в последних числах декабря. В ней Манштейн убедительно просил дать приказ об отступлении хотя бы левому флангу группы армий «А» в лице 1-й танковой армии генерала Макензена с целью прикрытия Ростова от рвущихся к нему советских войск под командованием генерала Еременко.

Сам текст телеграммы фельдмаршала имел откровенно ультимативный тон, за которым виднелась последующая просьба об отставке, но при всем при этом она имела в себе элемент разумного компромисса.

Так, сдвигая с места левый фланг группы армий «А», Манштейн соглашался на то, чтобы правый фланг группировки по-прежнему упирался в Кавказские горы и создавал иллюзию того, что еще не все потерянно для престижа германского оружия и сохранения лица фюрера перед немецким народом.

Будучи до мозга костей прагматиком, Манштейн прекрасно понимал всю эфемерность подобных надежды. Будь его воля, он давно бы отдал приказ войскам группы армий «А» отойти к излучине Дона. Однако в сложившемся положении для него было важно заставить Гитлера сказать «А», точно зная, что потом он будет вынужден сказать и «Б».

Как только согласие Главнокомандующего ОКХ было получено, Манштейн тотчас отдал приказ генералу Макензену об отступлении.

Хорошо зная, на что способен командующий 1-й танковой армией, фельдмаршал не стал связывать ему руки в выполнении приказа, ограничив генерала только одними сроками.

Следует отдать должное, что Эберхард фон Макензен отлично справился со столь трудным и сложным делом, как отступление. Сумев оставить противника в полном неведении о своих намерениях, он в кратчайшие сроки перебросил главные силы армии на рубеж промежуточного сосредоточения.

Когда русские обнаружили, что перед ними нет противника, и бросились в погоню, они столкнулись с примером образцового отступления. Не было огромных колонн, утративших управление и в панике бегущих через заснеженные степи к спасительному Ростову. Немцы отходили по частям, от одного рубежа к другому, и всякий раз, когда советский авангард пытался ударить по немецкому арьергарду, он натыкался на сильное и грамотное организованное сопротивление.

Получив себе в подмогу танки и зенитные орудия, соединение майора Краниха удачно противодействовало многочисленным попыткам противника уничтожить их. При этом главную скрипку играли именно зенитные орудия, с блеском отражавшие удары как советских танков, так и самолетов.

Понеся минимальные потери, майор самым последним из немцев привел свое подразделение к промежуточному рубежу, за что получил от Макензена Железный крест I степени.

Удача сопутствовала немцам и в излучине Дона. Оттеснив Манштейна от Сталинграда, 2-я гвардейская армия генерала Малиновского не могла прорваться к Ростову и захлопнуть новую ловушку для кавказской группировки вермахта. Остатки 4-й танковой армии генерала Гота гнулись и трещали под натиском танков генерала Ротмистрова, но упорно держали занимаемые позиции.

Худо-бедно сдерживала натиск войск Ватутина и вновь созданная группировка под командованием генерала Фреттер-Пико. Умело маневрируя своими скудными силами, она создавала у противника иллюзию крепкого фронта там, где имелись лишь только отчаянно дерущиеся немецкие заслоны и откровенно провальные румынские дыры.

В сложившейся обстановке окруженная под Сталинградом 6-я армия Паулюса своим отчаянным сопротивлением, погибая под ударами войск генерала Рокоссовского, спасала жизни тех, кто стремительно шел на север от предгорий Кавказа. И весть о падении крепости Сталинград поставила под угрозу все стратегические планы Манштейна, так как у противника высвобождалось сразу несколько армий. Да, они были потрепаны боями с армией Паулюса, но, сведенные в один кулак, представляли серьезную угрозу немцам, из последних сил державшим открытой «ростовскую форточку».

Для выхода к Батайску соединениям 1-й танковой армии было необходимо минимум десять дней, которые советское командование не собиралось им дарить. Начиналась отчаянная гонка, в которой преимущество было на стороне Красной Армии, но им ещё нужно было суметь воспользоваться.

Ключ к успеху находился в руках 2-й гвардейской армии, а точнее, 3-го гвардейского корпуса генерал-майора Ротмистрова. За успешный рейд к низовьям Дона он получил орден Суворова 2-й степени, но потом удача резко отвернулась от этого генерала. Захватив с ходу станицу Багаевская, он никак не мог форсировать Дон, несмотря на численное превосходство над противостоявшим ему противником.

Упорные лобовые атаки немецких позиций привели к тому, что к середине января корпус потерял большую часть своих танков и встал на правом берегу Дона. Подсчитав понесенные потери, генерал Ротмистров честно доложил Малиновскому, что оставшимися силами не может продолжить наступление. После чего Павел Алексеевич занялся восстановлением подбитых танков. Как крепкий хозяйственник, он всегда имел в своем корпусе специальную восстановительную бригаду.

За успешную оборону переправы через Дон капитану Йозефу Райхльгаузу Манштейн вытребовал у Гитлера Рыцарский крест, но угроза падения Ростова до подхода частей 1-й танковой армии продолжала сохраняться. Потерпев неудачу в одном месте, советские войска двинулись в обход и захватили переправу через реку Маныч. После чего намеривались ударить по Батайску и перерезать сообщение между армией Гота и генерала Макензена.

Стремясь спасти положение, Манштейн в который раз стал отчаянно перетряхивать свои порядком оскудевшие резервы, чтобы предотвратить прорыв противника к Батайску со стороны станицы Манычская.

Поручить столь важное дело он решил командующему танковым корпусом генерал-лейтенанту Бальку. Одновременно с этим в ставку фюрера полетела телеграмма с требованием прислать подкрепление.

«Положение на южном участке Восточного фронта можно честно назвать критическим. 4-я танковая армия Гота из последних сил сдерживает непрерывные атаки противника, которые продолжают нарастать с каждым днем. Если незамедлительно не будут присланы дополнительные силы, в сложившейся обстановке я не ручаюсь за то, что 1-я танковая армия генерала Макензена не будет отрезана противником в русских степях», – гласила телеграмма, но она не произвела должного действия. Фюрер ограничился привычными призывами к стойкости, запретом оставлять населенные пункты без его приказа и туманными заверениями в скорой помощи.

Ответ Гитлера вызвал бурю негодования со стороны Манштейна, и если бы не его начальник штаба, фельдмаршал незамедлительно подал бы в отставку. Тот буквально умолил Манштейна не бросать верящих ему солдат в столь критическом положении.

Нервов, переживаний и негодований со стороны командующего группой армий «Дон» наверняка было бы куда больше, если бы он узнал, что о содержании его телеграммы и ответе фюрера знают в Москве. Так случилось, что один из телефонистов, отвечавший за связь ставки фюрера со штабом Манштейна, работал на советскую разведку. По счастливому стечению обстоятельств, добытая им информация через сутки оказалась в Москве и была доложена Сталину.

Сообщение от «Вертера» как нельзя лучше дополняло и подтверждало ту концепцию, на которой настаивал вождь, общаясь с начальником Генерального штаба Василевским. Получив после капитуляции Паулюса звание маршала Советского Союза, он по-прежнему находился на Нижнем Дону, выполняя директиву Ставки о переходе «Малого Сатурна» в «Большой Сатурн».

Оценивая сложившуюся обстановку, Сталин считал, что Ростов надо брать не лобовым ударом, как это виделось Василевскому и Малиновскому, а обходом с юга через Батайск, с выходом на Азов.

– Противник упорно держится за Ростов, так и пусть держится. Захватив Батайск, мы не только обесценим стратегическую значимость для немцев Ростова, но и создадим на пути отступления их кавказской группировки прочную пробку, которая отрежет от основных сил противника двадцать четыре полноценные дивизии и позволит сохранить нам свои силы, которые очень понадобятся для освобождения Донбасса. Для освобождения восточных областей Украины с возможным выходом к берегам Днепра.

– Полностью согласен с вами, товарищ Сталин. Для взятия Батайска, думаю, следует задействовать 3-ю гвардейскую армию. Она хорошо показала себя под Сталинградом и, судя по докладу Лелюшенко, не истратила свой ударный потенциал, – предложил Василевский, но вождь эту идею не поддержал.

– Мы с товарищем Антоновым считаем, что войска Лелюшенко следует незамедлительно вернуть товарищу Ватутину и использовать их в полосе действий Юго-Западного фронта. Неудобно не держать данного ему слова, – усмехнулся Сталин.

– Они будут тут очень кстати, чтобы вместе с войсками Воронежского фронта, начавшими операцию «Звезда», полностью изгнать немецко-фашистские полчища с берегов Дона. А в помощь Южному фронту мы решили направить соединения 64-й и 65-й армий. По мнению товарища Рокоссовского, это наиболее боеспособные соединения, не требующие большого пополнения.

– Понятно, товарищ Сталин, будем ждать их прибытия. Как товарищ Антонов, справляется? Есть замечания? – поинтересовался Василевский, лично рекомендовавший генерала Антонова на пост начальника оперативного отдела.

– Он старается, – кратко ответил вождь. После длительной чехарды с назначением на столь важный пост Генерального штаба нового лица Сталин проявлял сдержанность и не торопился раздавать комплименты.

Тема положения на Нижнем Дону обсуждалась Верховным и на встрече с генералом Рокоссовским и сопровождавшими его Вороновым и Мехлисом. Все трое были приглашены Сталиным в Кремль, и для всех них она запомнилась на всю жизнь.

В первую очередь тем, что, едва Рокоссовский со своими спутниками переступил порог сталинского кабинета и начал ему рапортовать, вождь, не слушая его слова, подошел к нему с протянутой рукой.

– Огромное вам спасибо, Константин Константинович, – произнес Верховный и с чувством пожал ему руку.

Подобное поведение и особенно обращение потрясли не только Рокоссовского, но и Воронова с Мехлисом. Дело в том, что Сталин никогда и никого из военных, за исключением маршала Шапошникова, не называл по имени и отчеству. Только товарищ такой-то или по званию, и вдруг – Константин Константинович.

От оказанной ему вождем такой чести Рокоссовский смутился и покрылся красными пятнами.

Довольный произведенным эффектом, вождь дружеским жестом пригласил военных сесть за стол заседаний, а сам встал рядом с ними.

– Почему непорядок? – Сталин требовательно ткнул пальцем в петлицы Рокоссовского, где красовались пять звезд генерала армии. Это высокое звание было присвоено полководцу всего день назад, и, летя в Москву, он добавил новую звезду в старые петлицы.

Видя, что Рокоссовский не понимает вопроса, вождь любезно пояснил:

– У нас в Москве уже носят погоны.

Новую форму Рокоссовский и его товарищи уже видели, когда, сойдя с трапа самолета, садились в ожидающую их машину. Новенькие, сияющие золотом погоны эффектно бросались в глаза, вызывая радость и уважение к их носителю.

– Виноват, товарищ Сталин, не успел сменить за время боев, – смущенно ответил Рокоссовский. – Исправимся.

– Вот так всегда. На фронте не успевают, а в тылу уже переоделись, – с некоторым недовольством хмыкнул вождь и продолжил беседу: – Ещё раз поздравляю вас с новым званием и орденом Ленина, товарищ Рокоссовский. Вы полностью заслужили столь высокую награду Родины. Не каждый день к нам в плен попадают немецкие фельдмаршалы. Спасибо, – вождь повернул голову в сторону начальника Главного управления артиллерии. – Товарищ Рокоссовский много раз хвалил действия ваших артиллеристов по уничтожению вражеских войск, окруженных под Сталинградом, товарищ Воронов. По его мнению, они оказали самую существенную помощь пехоте по взлому немецкой обороны, приведшему к полному и окончательному разгрому противника. Ставка считает, что товарищ Воронов засиделся в маршалах артиллерии. Пора переходить ему в главные маршалы.

– Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин, – Воронов поднялся со стула и вытянулся, насколько ему позволяла его фигура, но вождь взмахом руки усадил его обратно.

– А вот что с вами делать, товарищ Мехлис, Ставка, честно говоря, не знает. Нет в Красной Армии маршальских званий для комиссаров, – лукавые искры блеснули в глазах Верховного, – или в порядке исключения стоит ввести, как вы считаете?

Согласно недавно принятому решению Ставки, институт комиссаров заменялся политработниками, а вместе с этим упразднялись и все их специальные звания.

– В этом нет никакой необходимости, товарищ Сталин, – решительно заявил Мехлис. – Для коммуниста-политработника главное не его звание, а его дела. Поэтому прошу вас не делать для меня никаких исключений и при переаттестации прошу присвоить звание генерал-полковника.

– Генерала армии, – поправил Мехлиса Сталин. – Армейский комиссар 1-го ранга – это генерал армии.

– Чтобы было куда расти, товарищ Сталин, – твердо стоял на своем заместитель наркома обороны.

– Хорошо, – сдержанно обронил вождь, – Ставка подумает над вашими словами.

– Хочу обсудить ещё один важный, на мой взгляд, вопрос. Многие из наших солдат имеют Георгиевские кресты, которые они получили, защищая нашу землю от врага. За время, проведенное на фронтах, мне не раз приходилось слышать от них просьбы разрешить свободное ношение этих наград. По-моему, настало время обсудить этот вопрос, товарищ Сталин.

– Ну, если сам товарищ Мехлис поднимает этот вопрос, то, значит, действительно настало время. У Государственного Комитета Обороны есть свои наметки относительно Георгиевских крестов, – неторопливо произнес Верховный. – Думаю, что на одном из его заседаний мы пригласим вас, товарищ Мехлис, и обсудим поднятый вами вопрос.

– Спасибо, товарищ Сталин.

– Ну, раз со званиями и наградами разобрались, хотелось бы вернуться к положению на фронте. Товарищ Рокоссовский, вы говорили нам, что можно без долгой раскачки передать из состава Донского фронта Южному фронту две армии, 64-ю и 65-ю. Как вы считаете, нельзя ли к ним присоединить ещё и 66-ю, товарища Жадова? Не секрет, что у товарища Еременко дела с взятием Ростова, скажем так, пробуксовывают. 2-я гвардейская подошла к переправам через Дон, но никак не может поставить финальную точку в этом деле, – Сталин сокрушенно вздохнул. – Мы очень надеемся, что товарищи Шумилов и Батов смогут ему помочь в этом вопросе, но было бы спокойнее, если к ним подключится и товарищ Жадов. Боевые генералы, прошедшие школу Сталинграда, для нас на вес золота.

Верховный вопросительно посмотрел на Рокоссовского, которому крайне трудно было дать вождю отрицательный ответ, но он был вынужден это сделать.

– Я прекрасно понимаю вас, но 66-я армия товарища Жадова понесла серьезные потери и нуждается в доукомплектации.

– Жаль, очень жаль. Чем быстрее мы отрежем немцев на Кавказе от их главных сил, тем будет только лучше. Если господин Гитлер лишится хотя бы половины тех сил, что находятся у них там, то в войне может наступить коренной перелом.

Сталин выжидающе посмотрел на Рокоссовского, ожидая предложений с его стороны. Верховный видел, что генералу есть что сказать, но тут в их разговор вмешался товарищ Мехлис. Взмыв со стула подобно сжатой пружине, одернув гимнастерку с ремнем, он заговорил решительно, твердо веря в правоту своих слов.

– Прошу меня простить, товарищ Сталин, но, мне кажется, я знаю причину, которая мешает комфронта Еременко выполнить поставленную перед ним задачу, – рубанул, подобно секире, правду Мехлис. – Возможно, вам не докладывали, но мне достоверно известно, что генерал Еременко серьезно болен. Из-за сильного нервного перенапряжения у него открылись старые болячки, язва желудка. Еременко нуждается в серьезном лечении, но он отказывается ложиться в госпиталь.

– Неужели дело так серьезно?

– Более чем, товарищ Сталин. Врачи несколько раз настаивали на том, чтобы он занялся лечением, но Еременко категорически отказывается.

– Н-да, – в воздухе повисла напряженная пауза, – если товарищ Еременко действительно серьезно болен, это действительно многое объясняет.

Сталин нисколько не сомневался в правдивости слов первого комиссара Красной Армии. Мехлис всегда старался пользоваться проверенными данными, что было его характерной чертой. Вождь некоторое время неторопливо перебирал пальцами черенок трубки, оценивая возникшую ситуацию. Совсем иначе он предполагал провести эту встречу. Совсем иное он хотел сказать Рокоссовскому, но заявление Мехлиса все переворачивало с ног на голову.

– В сложившейся ситуации генерал Еременко, естественно, не может находиться на посту командующего фронтом. Его следует заменить, и как можно скорее. Положение под Ростовом не позволяет нам закрывать глаза на его болезнь и полагаться в столь важном деле на волю случая. Кем мы можем его заменить, чтобы не повредить делу? – вождь требовательно посмотрел на Мехлиса, у которого уже был готовый ответ.

– Думаю, что лучшую кандидатуру, чем генерал Рокоссовский, трудно будет найти, – без какой-либо задержки последовал ответ.

– Я тоже так считаю, – согласился с Мехлисом Сталин. – Константин Константинович, вам придется заменить Еременко на его посту. Мы предполагали назначить вас на другое место, но обстоятельства вынуждают нас действовать иначе.

– Товарищ Сталин, – решительно заявил Рокоссовский, – я убедительно прошу вас найти другую кандидатуру на пост командующего Южным фронтом. Еременко сильно обижен из-за того, что его отстранили от участия в операции «Кольцо». Теперь получается, что я лишу его возможности участвовать в окружении кавказской группировки врага. Прошу понять меня правильно.

– Что за глупости?! – недовольно воскликнул Сталин. – Еременко обидится! Здесь не детский сад, а война, и мы с вами не в бирюльки играем. Нам надо как можно скорее и прочнее захлопнуть мышеловку, в которую немцы так неосмотрительно себя загнали. Решено. Готовьтесь принять дела у генерала Еременко.

– Ещё раз прошу вас изменить свое решение и назначить другого человека на пост командующего Южным фронтом. Генерала Ватутина, например. Он хорошо знает театр действий и легко заменит генерала Еременко на этом посту, – не сдавался Рокоссовский, у которого не лежала душа ехать под Ростов.

– Упорствует, – усмехнулся Сталин, обращаясь к Мехлису. – А если это будет моя личная просьба к вам, Константин Константинович, – откажете?

По лицу генерала вновь пошли красные пятна. Он глубоко вздохнул, а затем решительно произнес:

– Лично вам я не могу отказать, товарищ Сталин. Когда прикажете отправляться на фронт?

– Спасибо, Константин Константинович, – вождь ласково тронул военачальника за руку. – А в отношении того, когда вам следует ехать на фронт, то, думаю, два дня в вашем распоряжении имеются. Повидайтесь с семьей, войдите в курс дел. Раньше генералы Шумилов и Батов перебросить свои армии все равно не успеют.

– Слушаюсь, товарищ Сталин. Я хотел бы взять к новому месту службы свою команду.

– Конечно, конечно. Берите всех, кого посчитаете нужным.

– Даже товарища Мехлиса в качестве представителя Ставки?

– Если посчитаете нужным, берите и его. Хотя, честно говоря, у нас на него были несколько иные планы.

– Думаю, его поддержка на Южном фронте мне будет очень кстати, – Рокоссовский не стал расшифровывать причины, побудившие его просить в качестве представителя Ставки Мехлиса, а Сталин не стал спрашивать. Раз герой Сталинграда считает нужным присутствие этого человека рядом с собой, значит, так надо.

Вождь только учтиво поинтересовался, не нужен ли Рокоссовскому и маршал Воронов, на что тот уверенно ответил отказом.

– Помощь Николая Николаевича была необходима, когда в распоряжении Донского фронта было мало сил. В нынешних условиях отрывать его от других дел попросту недопустимо.

Услышав эти слова, Сталин полностью убедился в верности принятого им решения. Будь на месте Рокоссовского генерал Еременко, он бы наверняка не отказался от данного предложения.

Как и опасался Рокоссовский, известие о снятии с поста командующего фронтом Еременко встретил в штыки. Нет, конечно, криков и истеричной ругани не было, но недовольные звонки в Ставку были. Как со стороны самого Еременко, так и со стороны члена Военного совета фронта Хрущева и маршала Василевского. Каждый из них считал своим долгом высказать вождю свое несогласие с принятым им решением, но ничто не смогло изменить его. Сталин остался тверд в своем мнении, и в назначенный им срок Рокоссовский полетел принимать дела.

Его вступление в должность совпало с попыткой немцев взять станицу Манычская и отбросить советские войска за Маныч. Генерал Бальк бросил в бой свои лучшие силы, но первый день боев принес немцам серьезные потери. Потеряв шестнадцать машин подбитыми и поврежденными, танкисты полковника Мильха были вынуждены отступить. Преодолеть заслон из вкопанных в землю советских танков немцы не смогли.

На следующий день, желая ослабить силы противника на главном направлении, полковник Мильх стал имитировать атаку на советские позиции на северо-восточном направлении. Внимательно дожидаясь момента, чтобы ударить всеми силами в центре.

Опыт и интуиция подсказывали полковнику, что ждать оставалось недолго. Что совсем скоро напуганные натиском русские станут перебрасывать свои танки на северо-восточную окраину, и тогда… Но, к сожалению, долгожданная перегруппировка сил так и не наступила. В самый разгар боя из-за реки с десантом на борту подошел батальон танков капитана Малькова, авангард 65-й армии генерала Батова. Его танкисты не только помогли защитникам Маныча отбить атаку противника, но и сами, перейдя в контратаку, вынудили противника отступить от станицы, открыв путь на Батайск.

Как потом писали немецкие газеты, «Славные солдаты фюрера заставили дорогой ценой заплатить противника за свой успех. Сотни советских танков были сожжены и подбиты на подступах к Батайску. Тысячи и тысячи трупов русских солдат устилали подступы к этому важному пункту немецкой обороны, который генерал Бальк превратил в неприступную для врага крепость, отразившую многочисленные атаки большевиков.

За понесенные потери Сталин снял и отдал под суд одного из лучших своих полководцев – генерала Еременко, сражавшегося против солдат вермахта в Сталинграде. Надолго наши враги запомнят свою пиррову победу под Батайском».

Подручные господина Геббельса, как всегда, «говорили неправду». Никаких многочисленных атак на Батайск не было. Прорвавшаяся к городу танковая бригада полковника Малафеева ограничилась тем, что перерезала все дороги, идущие из города на юг. Атаковав пригороды Батайска вместе с сидевшими на броне пехотинцами, полковник умело создал иллюзию атаки, бросив свои главные силы в обход, по направлению на Азов, выполняя приказ командующего фронтом Рокоссовского.

Захватить с ходу изготовившийся к обороне Азов у танкистов не получилось, но на тот момент им и не ставилась такая задача. Главное, они вышли к побережью Азовского моря, полностью перерезав связь кавказской группировки фельдмаршала Клейста с остальными силами немцев.

Примерно в это же время в действие вступила 3-я гвардейская армия генерала Лелюшенко. Прорвав заслоны группировки Фреттер-Пико, советские войска подошли на подступы к Новочеркасску, создав угрозу как для ставки фельдмаршала Манштейна, так и левому флангу его группировки, для которой наступали крайне тревожные времена.

Глава VIII

Бег к морю. Завершение «Сатурна»

– Не стоит рассчитывать на помощь 64-й и 65-й армий, Родион Яковлевич. Первая танковая армия генерала Макензена уже на подходе к Сальску и Тихорецку, и главная задача, стоящая перед генералами Шуваловым и Батовым, создать непреодолимый для немцев рубеж обороны. Любой ценой не допустить прорыв немцев к Дону. Поэтому Ростов вам придется брать исключительно своими силами, – голос командующего фронтом не был громогласно строгим, но вместе с тем в нем чувствовалась стальная непреклонность, с которой не следовало спорить.

– Генерал Ротмистров сообщает, что сможет возобновить наступление не ранее первых чисел февраля. Раньше починить подбитые танки вряд ли удастся, Константин Константинович, – честно признался Малиновский, но у Рокоссовского было иное мнение.

– Мы не будем пытаться форсировать Дон в районе разрушенного немцами моста. Я был на позициях корпуса Ротмистрова и со всей ответственностью могу сказать, что немцы именно там нас и ждут, создав крепкую оборону. Мы с генералом Малининым считаем, что следует ударить там, где противник нас не ждет, в квадрате 45–12.

– Но там нет условий для переправы! Сплошной глубокий Дон без намеков на отмели. Как в этом месте переправляться?

– Очень хорошо, что вы считаете, что переправа в этом месте невозможна. Надеюсь, что штаб генерала Балька считает так же, как и вы, и это повышает наши шансы на успех. Согласно данным разведки, в этом месте у немцев нет сплошной обороны. Одни опорные пункты, подавить которые нашему десанту не составит большого труда.

– Вы забываете, что нам противостоят хорошо моторизованные части врага и перебросить подкрепление для них дело одного часа. В лучшем случае для наших десантников – полтора часа.

– Мы учли и этот фактор и постараемся создать мощную огневую поддержку для наших солдат. Генерал Казаков обещает дивизион гвардейских минометов вместе с полковой и дивизионной артиллерией. Одновременно с воздуха будут работать пикирующие бомбардировщики и «илы» при поддержке истребителей. Летчики обещают надежное прикрытие, если не подведет погода.

– А если подведет? Начнется метель или будет туман, и сомнет Бальк наш десант, – Малиновский выжидающе посмотрел на комфронтом, но тот уверенно покачал головой.

– Не сомнет. Генерал Орел создал подвижную группу войск в составе танков и противотанковой артиллерии. Командиры и личный состав имеют боевой опыт, и она сумеет защитить наш десант от танков и мотопехоты противника.

– Но как он собирается их перебрасывать через Дон? Прямо по льду? – задал резонный вопрос Малиновский.

– Совершенно верно. Прямо по льду. Точнее сказать, по специальному деревянному настилу, что, согласно расчетам наших саперов, выдержит тяжесть танков. Правда, движение по этому мосту очень тихоходное, но, согласитесь, это лучше, чем ничего.

– Настил на льду? Не знаю, не знаю, – задумчиво протянул генерал. – На мой взгляд, откровенно опасная и рискованная затея. В любой момент немцы могут ударить по льду из артиллерии, и все накроется медным тазом. Рискованно, товарищ командующий.

– Согласен, рискованно. Но, наступая в этом месте, мы сохраним много жизней своих солдат, если не будем атаковать в лоб, как это делал генерал Ротмистров, – твердо произнес Рокоссовский, всем своим видом показывая, что высказанное им решение окончательно и обжалованию не подлежит.

Твердость нового командующего Южным фронтом проявилась уже на второй день его пребывания на этом посту. Обсуждался рейд бригады полковника Малафеева, и член Военного совета фронта товарищ Хрущев настоятельно требовал скорейшего взятия Батайска.

– За Батайском Ростов, а оттуда рукой подать до Украины, начало освобождения которой является не только военным, но в большей степени политическим делом. Это надо понимать, товарищ Рокоссовский.

Член Военного совета фронта не сильно скрывал свое недовольство заменой генерала Еременко на посту командующего фронтом. И как ни старался Рокоссовский доказать нецелесообразность штурма Батайска в ближайшие дни, Хрущев не изменил своей позиции, продолжая упирать на важность политического момента.

Разговор кончился тем, что Рокоссовский взял трубку телефона, соединяющего его со Ставкой ВГК, и попросил Сталина отозвать с фронта товарища Хрущева. Шаг был смелый и в какой-то мере дерзкий, учитывая, какой высокий партийный пост занимал Хрущев, но генерал Рокоссовский пошел на это, и Сталин его услышал. Попросив к трубке Мехлиса и узнав его мнение по поводу непонимания между командующим фронтом и членом Военного совета фронта, вождь приказал Хрущеву вылететь в Москву.

– Пора товарищу Хрущеву заняться сугубо гражданскими делами, связанными с восстановлением советской власти на Украине. Успехов вам, товарищ Рокоссовский, – напутствовал генерала вождь.

Не понравился план наступления и маршалу Василевскому, которому Сталин не позволял покинуть южный фланг советско-германского фронта до завершения операции «Сатурн».

– Мы будем спокойней, зная, что ход этой важнейшей операции находится под контролем её создателя, – полушутя-полусерьезно говорил Верховный, и Василевский лез из кожи вон, дабы поскорее взять Ростов, ключевой, по его мнению, пункт во всей операции.

– Почему вы не хотите создать мощный ударный кулак на базе корпуса Ротмистрова и им протаранить оборону врага? Топтание в излучине Дона и Маныча переходит все мыслимые сроки! – гневно упрекал Рокоссовского начальник Генерального штаба, хотя новый командующий меньше всех был в этом виноват.

– У меня нет свободных сил, чтобы последовать вашему совету, товарищ маршал. К тому же опыт предыдущих боев показал, что противник располагает в этом месте крепкой обороной. Атакуя в лоб, мы рискуем обескровить наши войска и поставить под удар выполнение операции «Сатурн».

– Как это нет сил?! – возмутился Василевский. – В ваше распоряжение Ставка передала целых две армии! Где они у вас находятся?! Почему вы их не используете для скорейшего взятия Ростова?

– Они задействованы для создания внешнего обвода нашей обороны под Батайском для отражения попыток немцев её прорыва. Я докладывал об этом в Ставку генералу Антонову, – подпустил колкую шпильку шляхтич, искренне считавший, что начальник Генерального штаба должен сидеть в Москве, а не на передовой «тянуть на себя одеяло».

– Пока немцев нет, можно перебросить часть сил под Ростов и попытаться прорвать оборону врага, – продолжал упрямо гнуть свое Василевский. – Один удачный удар может решить исход всей операции.

– Я не любитель бильярда, товарищ маршал, и считаю, что успех дела кроется в его основательной проработке. Поэтому я не стану дробить силы вверенных мне армий для нанесения лихого удара по прочной обороне врага. Армии Шумилова и Батова заняты созданием обороны на подступах к Батайску. В этом я вижу их первоочередную задачу, так как именно здесь будет решаться судьба операции «Сатурн». Танки Макензена будут драться не на жизнь, а на смерть, ибо у них не будет второго шанса прорвать наш заслон. Все решится в одном сражении, и наши армии должны быть готовыми к отражению атаки противника, – отчеканил Рокоссовский, и собеседник не стал с ним спорить. Удаление Хрущева и присутствие Мехлиса не вызывало у Василевского желания сильно спорить с генералом.

«Сталин его по имени-отчеству называет. Ну его к черту, хочет сломать себе шею – пожалуйста, ломайте, плакать не будем», – подумал про себя маршал и хмуро буркнул в трубку:

– Если вы все знаете и понимаете лучше нас – не буду вам мешать действовать. До свидания.

Генерал Кинжал, как его прозвали немцы, действительно лучше понимал, а точнее, искренне верил своим боевым товарищам генералам Орлу и Казакову, что с головой ушли в создание прочной обороны на пути рвущегося с Кавказа противника.

Он не кричал и не понукал своих подчиненных, как это делали многие другие генералы, командующие фронтами. Константин Константинович был уверен в том, что громкими окриками невозможно заставить человека работать с полной самоотдачей. Высказывая замечания и упреки, он никогда не выходил за рамки приличия. Не унижая чувство собственного достоинства провинившегося, Рокоссовский поворачивал дело так, что тот сам осознавал свою вину и лез из кожи вон, чтобы исправить допущенную ошибку.

При этом генерал всегда давал совет, как лучше исправить или осуществить ту или иную задачу. Подчиненные высоко ценили это и, отправляясь на задание, работали с двойной отдачей.

Готовясь отразить удар танков противника, генерал Казаков полностью отказался от прежней схемы развертывания противотанковых орудий в одну линию. За основу генерал взял построение, которое было опробовано им под Москвой, когда против 16-й армии Рокоссовского сражались лучшие бронетанковые соединения вермахта и, несмотря на свое превосходство, не смогли сломить советскую оборону. Соединения Рокоссовского гнулись, трещали, отступали под натиском врага, но не бежали, а отвечали ударом на удар, умело ослабляя бронированный таран врага.

Действенность построения противотанковой обороны генерала Казакова была проверена под Ленинградом и Сталинградом, и теперь ей предстояло выдержать свой главный экзамен под Батайском.

Казаков располагал противотанковые батареи таким образом, чтобы врагу противостоял целый огневой кулак, который мог не только отразить натиск противника, но в случае необходимости поддержать своими действиями соседа. Если раньше, прорвав тонкую линию противотанковой обороны, танковые соединения противника попадали на оперативный простор, то теперь враг сталкивался со слоеной обороной и был вынужден прогрызать её рубеж за рубежом.

Свой сюрприз преподнесли врагу и танкисты. Отказавшись от встречных ударов, генерал Орел сделал ставку на танковые засады. Там, где это было возможно, танки маскировались за строениями или скирдами сена. Если же этого сделать было нельзя, то боевую машину вкапывали в землю по самую башню, создавая дополнительную огневую точку обороны, обязательно укрыв её маскировочными сетями.

Маскировке команда Рокоссовского придавала первостепенное значение, и благодаря этому противник не смог выявить приготовления ждущих его соединений.

За все время боев советскому командованию, как правило, не удавалось правильно определить направление главного удара противника. Немцы с удивительным чутьем били не в лоб, где их ждали, а по стыкам держащих оборону соединений там, где она была слабой.

На этот раз удача улыбнулась Рокоссовскому, и противник наносил удары именно там, где их и ждали.

Впрочем, у рвущегося к Батайску Макензена особого выбора не было. Поджимали время, материально-технические ресурсы и идущие следом войска Северо-Кавказского фронта.

Свой первый удар Макензен нанес в районе станицы Кагальницкой, силами 3-го танкового корпуса генерала Брайта. За первый день боев немцы десять раз пытались сломить сопротивление войск генерала Батова, но безуспешно. Каждый раз на пути пытающегося вырваться из ловушки противника вставал огненный заслон, полностью отсекавший пехоту от атакующих танков врага.

Не везде советские саперы успели установить минные поля, прикрывавшие подступы к этому участку обороны. Нащупав свободный проход, немцы атаковали по пятьдесят – шестьдесят машин, пытаясь всей этой огромной массой задавить стоящих насмерть советских пехотинцев.

Страшен был вид этого бронированного кулака, но советская оборона была крепка как никогда. Танки и противотанковые орудия жестко били по врагу, выводя из строя одну вражескую машину за другой. Ценой огромных потерь, обходя опорные пункты советской обороны, немцы смогли продвинуться вперед на полтора-два километра и встали, истратив весь свой наступательный потенциал. Две трети участвовавших в бою танков были подбиты и уничтожены огнем советской артиллерии и танковыми засадами.

Слушая поздним вечером доклад генерала Батова о результатах боевых действий, Константин Константинович пытался предугадать, что предпримет противник назавтра. Ударит там же вновь или решит попытать счастья в другом месте. Здравый смысл и тот цейтнот, в котором находились немцы, говорил, что противник выберет второй вариант. Будь Рокоссовский на месте Брайта, он так и поступил бы, но его визави не смог отказаться от шаблонного мышления и с рассветом возобновил атаки.

Теперь уже около ста танков и самоходных орудий принялись пробовать на зуб советскую оборону, но орех вновь оказался не по их зубам. Едва Батов доложил о возобновлении противником атаки, Рокоссовский ввел в действия всю фронтовую авиацию. По его приказу генерал Руденко стянул под Батайск все силы 16-й воздушной армии, к недовольству маршала Василевского.

– Под вашу личную ответственность, товарищ командующий, – холодно отреагировал начальник Генерального штаба, полностью уверенный в том, что Рокоссовский воюет неправильно.

Поднятые в небо «сталинские соколы» прочно оседлали его просторы и наносили по скоплению неприятеля один удар за другим. Штурмовики, пикирующие бомбардировщики, истребители – все они громили и уничтожали все, что оказывалось у них на пути и до чего они могли дотянуться.

Только во второй половине дня немцы смогли подтянуть из своего тыла зенитные орудия и создать пусть откровенно жидкий, но все же защитный барьер против советской авиации. Однако тот урон, что сумели нанести советские летчики гитлеровцам, был огромен.

– Это вам, гады, не сорок первый год! – радостно восклицали советские солдаты и офицеры, глядя на клубы черного дыма, что поднимались во вражеском тылу, и те трупы немецких солдат, что устилали заснеженные поля перед их траншеями и окопами.

– Немец не пройдет! – уверенно доносили комдивы своему командарму, а тот – командующему фронтом.

– Мало каши съели, чтобы нас спихнуть, – важно, со знанием дела говорил Батов Рокоссовскому, – сто пятнадцать танков за два дня выбили у немцев мои ребята!

– Ладно, Павел Иванович, не уподобляйся Геббельсу, – пытался осадить командарма Рокоссовский, но тот упрямо стоял на своем.

– Если не верите, товарищ командующий, пришлите человека, пусть посчитает! – обижался генерал. – Мы люди честные, не врем!

– Лучше скажите мне, честный человек, как, по вашему мнению, будут немцы завтра наступать или нет?

– Нет, – решительно заявил Батов, – час назад допрашивал немецкого офицера, командира танкового батальона. Наши солдаты взяли его в плен возле подбитого танка. Так вот он никак не может прийти в себя от того, как его батальон раскатали наши закопанные танки. После такой атаки завтра, говорит, наступать нечем будет.

– Быстро к вам пленных доставляют, – удивился Рокоссовский.

– Так ведь я его у комдива Глебова допрашивал, – честно признался командарм. – Не мог спокойно сидеть в штабе и ждать донесений.

– Будем надеяться, что немец не врет и завтра у вас будет спокойно.

Предположение комфронта полностью оправдалось. Находясь в цейтноте, Макензен перенес направление главного удара в полосу действия армии Шумилова и попытался прорвать советскую оборону на Кущевском направлении. К этому моменту основные силы 1-й танковой армии уже соединились и представляли собой грозную силу, единственным минусом которой была нехватка горючего.

Имевшиеся запасы топлива стремительно растаяли за время бега от гор Кавказа к Сальским степям, и у многих танков горючего было меньше одной заправки.

– Я очень надеюсь, что ваш корпус сможет пробить эту проклятую русскую пробку и сегодня к вечеру мы будем в Батайске, – говорил Макензен генералу Райнгалю. – В противном случае нам всем грозит разделить судьбу армии Наполеона.

– Не беспокойтесь, господин генерал. Мы выполним свой долг перед фюрером и Германией, – ответил ему Райнгаль, но сделать это генералу не удалось. Русский орешек вновь оказался не по зубам фашистским воякам.

Вновь, как день назад, немецкие танки не смогли прорвать заслон противотанковых батарей и вкопанных в землю советских танков. Без надлежащей поддержки с воздуха и артиллерии сделать это было крайне трудно. Впервые бравые немецкие канониры ощутили нехватку боеприпасов в противостоянии с иванами, а точнее сказать, с их пушками, которые на один выстрел артиллеристов генерала Райнгаля отвечали четырьмя своими.

По этой причине заградительный огонь советских пушек и минометов всякий раз отсекал немецкую пехоту, когда она пыталась поддержать действия своих танков. Как ни призывали офицеры своих солдат продолжить атаку, они не смогли поднять их с земли.

Переломный момент наступил во время третьей атаки. Корректировщики огня вовремя заметили приготовления немцев и доложили об этом артиллеристам. Командовавший артдивизионами полковник Гусев связался со штабом армии и упросил генерала Шумилова ударить по противнику из гвардейских минометов. По распоряжению Рокоссовского их перекинули в полосу действий 64-й армии, как решающий контраргумент для отражения наступления врага.

– Товарищ генерал, самое время ударить «катюшами» по врагу! Ей-богу, сорвем их наступление и выиграем время. До вечера немчура силы свои будет собирать.

– Хорошо, – после короткого раздумья откликнулся Шумилов, – вдарьте, а там видно будет. Может, тогда танкистам Бубнова меньше работы будет.

Генерал не особенно верил в успех удара реактивных установок, но, зная Гусева как грамотного командира, прислушался к его просьбе.

Удар «катюш» превзошел все ожидания. Выпущенные ими снаряды угодили точно в цель, полностью накрыв квадрат сосредоточения немецких войск. Мощные разрывы реактивных снарядов уничтожали и разбрасывали в разные стороны не только изготовившихся к наступлению немецких солдат. Очень чувствительный урон от залпа гвардейских минометов получили гитлеровские танки. И если прямых попаданий реактивных снарядов в самоходку или танк было откровенно мало, то взрывов вблизи них, наносящих машинам различные повреждения, было много.

Однако больше всего пострадал в результате этого обстрела боевой дух тевтонских танкистов. Оказавшись в море сплошного огня и грохочущих разрывов, они стали элементарно трусить и находили сто и одну причину, чтобы не идти в бой.

Атака неприятеля была сорвана, и до наступления темноты попыток прорыва рубежей обороны армии генерала Шумилова больше не было.

Нанося отчаянные удары сначала по позициям армии Батова, а потом по позициям армии Шумилова, немцы рассчитывали на то, что одномоментно с ними в спину противнику ударят войска, находящиеся в Батайске. Тогда, оказавшись между двух огней, русские сломаются и станут легкой добычей славных воинов рейха, но, вопреки их надеждам и ожиданию, этого не произошло.

За день до того, как немцы принялись пробовать крепость обороны советских войск, свой удар по Ростову нанес генерал Рокоссовский. Полностью выверенный и тщательно подготовленный, он в первый же день наступления принес успех наступающим войскам фронта. Обрушив на опорные пункты обороны врага шквал смертоносного огня, под его прикрытием советские войска приступили к переправе через Дон.

Конечно, не все было гладко и безукоризненно, как того хотелось. Не все огневые точки немцев были подавлены, возникли проблемы с наведением настилов для танков, но все это не могло остановить наступательный напор советских войск.

Многие штурмовые группы имели пушки-«сорокапятки», чей убийственный огонь приводил к молчанию пулеметные гнезда и дзоты врага. Были в их рядах и пулеметные расчеты, что, упав на речной лед, своим огнем расчищали дорогу наступающей пехоте. А выехавшие на берег Дона танки Т-34, в ожидании своих настилов, громили вражескую оборону огнем своих орудий.

Все шло в дело. Никто не был сторонним наблюдателем, каждый старался внести свой вклад в победу, и это не замедлило сказаться на общих итогах. К концу дня советские войска захватили на правом берегу Дона плацдарм глубиной пять-шесть километров, создав угрозу окружения немецким войскам в Ростове и Батайске.

Тщетно противник пытался контратаковать войска армии генерала Малиновского. На каждый контрудар врага следовал ответный удар советских войск, который не только останавливал врага, но заставлял его отступать и отступать.

В сложившейся обстановке перебазировавшийся из Новочеркасска в Матвеев Курган Манштейн потребовал от Гитлера разрешения на оставление Ростова и Батайска.

– Если мы не успеем вывести войска из Ростова, то возникнет кризис и фронт на участке группы армий «Дон» рухнет. Только немедленное оставление Ростова поможет нам сохранить линию фронта и не пустить большевиков в Донбасс, – честно признался фельдмаршал фюреру, чем, естественно, вызвал у него настоящую бурю негодования.

– О каком отступлении может идти речь, если у вас под Батайском находится 1-я танковая армия?! Ударьте по русским с двух сторон! Раздавите их! Откройте дорогу Клейсту. Это в ваших силах!

– Из-за ограниченного запаса горючего и боеприпасов генерал Макензен не может использовать всю мощь своих танков и артиллерии для прорыва русской обороны. Учитывая, что подобные попытки приведут к обескровливанию 1-й танковой армии, я приказал Макензену прекратить атаки на позиции противника и прорываться в Таганрог морем. Пока лед, сковавший его, крепок, и люди, грузовики и орудия могут пройти по нему.

– Как вы смеете, Манштейн, отдавать приказы Макензену через мою голову?! Кто командует вермахтом – вы или я?!

– Я поступил так, руководствуясь полученным от вас полторы недели назад разрешением на возможность принятия самостоятельного решения без консультации со Ставкой в случае возникновения критического положения дел на фронте, – начал оправдываться фельдмаршал. – Неудачи Макензена по прорыву русской обороны под Батайском и оставление Клейстом Славянской и Краснодара вынудили меня отдать подобный приказ. Нужно выводить войска через пролив, пока крепок лед. Промедление смерти подобно.

– Я запрещаю!!! Слышите, запрещаю вам, Манштейн, отводить войска под Таганрог!!! Немедленно прикажите генералу Макензену вернуть войска и вместе с 17-й армией занять оборону на Ейском полуострове! Ни о каком отступлении не может быть и речи! Я объявляю Ейск и прилегающие к нему территории крепостью! Ни о каком оставлении Кубани не может быть и речи! Нужно создать занозу в теле большевиков, возле которой Сталин будет вынужден держать войска!

– Мой фюрер, 40-й танковый корпус генерала Хенрици и 3-й танковый корпус генерала Брайта уже начали движение через пролив, – начал говорить Манштейн, но Гитлер его решительно оборвал.

– Не заставляйте меня дважды повторять вам приказ, Манштейн! Немедленно прекратить эвакуацию. Начать подготовку линии обороны и ждать подхода армии Клейста! – взорвался фюрер. – Впрочем, можете этого не делать. Я сам отдам приказы Макензену и Клейсту.

– Если вы забираете у нас войска 1-й танковой армии, то имеющимися в моем распоряжении войсками я не смогу удержать Донбасс и прошу немедленно отправить мне свежие подкрепления, – отчеканил Манштейн, и по голосу фельдмаршала Гитлер понял, что струна его нервов натянута до предела. И ещё одна перепалка, и «лучший ум германский военной мысли» попросит об отставке.

– Хорошо, – после недолгой паузы недовольно бросил фюрер. – Те соединения, что начали переход через пролив, можете не возвращать, но те, кто ещё не начал движение, пусть немедленно приступают к возведению обороны. Немедленно, Манштейн! Я лично прослежу за исполнением этого приказа.

– Спасибо, но сил двух корпусов недостаточно, чтобы остановить врага, имеющего тройное превосходство. Я настоятельно прошу прислать нам подкрепление, – продолжал настаивать Манштейн. – В нынешней ситуации будет разумнее отвести войска с Демянского и Ржевского выступа.

– Вы с ума сошли, Манштейн! Отводить войска от Ржева, который объявлен воротами Берлина! Это невозможно!

– Мой фюрер, лучше пожертвовать воротами Берлина, чем получить катастрофу на южном фланге Восточного фронта. Минимальный ущерб от которой – это выход русских войск к Днепру, – врезал Гитлеру фельдмаршал. – Это мое мнение, с которым вы можете не соглашаться, ибо последнее слово за вами.

– Да, за мной, и я его скажу! – окрысился фюрер и в раздражении бросил телефонную трубку. После чего повернулся к Цейтцлеру: – Немедленно отправьте радиограмму генералу Макензену с приказом о переходе к жесткой обороне в районе Ейска силами 52-го и 3-го танкового корпусов. Ейск и прилегающий к нему полуостров объявляется крепостью, оставление которой только с моего личного приказа. Дислоцирующиеся там войска получают название: группа армий «Кубань» под командованием генерала Клейста.

Гитлер на секунду задумался, а потом произнес:

– Подготовьте приказ о производстве генерала Клейста в фельдмаршалы. Я уверен, что он не повторит предательства этого ничтожества Паулюса. Да, когда, наконец, состоится суд офицерской чести в отношении него? – фюрер требовательно посмотрел на Цейтцлера.

– Со дня на день. Кандидатуры обвинителей уже согласованы, – торопливо доложил генерал. Гитлер грозно помахал пальцем в его сторону, но ничего не сказал. Застыв над картой с пылающим взором, он молчал, явно переваривая услышанные предсказания Манштейна. Было видно, что они вызывали у Гитлера сильное недовольство, но при этом фюрер был вынужден признавать, что в них была доля истины.

Точно уловив состояние Гитлера, генерал Цейтцлер решился подать голос.

– К сожалению, фельдмаршал Манштейн прав. Для удержания Донбасса и недопущения прорыва русских к Днепру нужны свежие силы, – генерал дипломатично замолчал, выжидая реакции фюрера. Вопреки ожиданию, тот не разразился привычной обвинительной тирадой, а только ограничился гневным взглядом в сторону начальника штаба вермахта. Сочтя это добрым знаком, Цейтцлер продолжил разговор.

– Демянск и Ржев, безусловно, знаковые и значимые точки на Восточном фронте, но когда стоит вопрос о его целостности и возможности перехвата противником стратегической инициативы, ими можно поступиться, – предупреждая град обвинений, генерал ловко ткнул указкой по карте, отвлекая внимание фюрера и тем самым сбивая ход его мыслей.

– Не сегодня завтра русские вновь попытаются окружить наши войска на Демянском выступе, и тогда снабжение крепости Ейск станет под большим вопросом. Люфтваффе не сможет одновременно организовать снабжение двух «анклавов», и мы рискуем получить второй Сталинград, но в уже больших масштабах. Ведь сейчас на Кубани находятся двадцать четыре наши дивизии.

Убийственная обыденность, с которой Цейтцлер произнес эти слова, покоробила Гитлера, но магическая цифра в 24 дивизии сыграла свою роль. Потеряв 22 дивизии под Сталинградом из состава группы армий «Б», он не был готов потерять аналогичное число дивизий группы армий «А».

– Хорошо! – недовольно бросил он Цейтцлеру. – Я согласен с вами относительно необходимости оставления Демянского выступа, но не согласен в вопросе о Ржеве! Ржев – ворота Берлина, и, отдавая его, мы фактически вручаем Сталину ключ от Берлина! Солдаты не поймут нас!

– Выведенных из-под Демянска войск мало для удержания фронта, мой фюрер. Вы прекрасно слышали слова Манштейна о тройном перевесе противника по численности войск. Если бы у нас имелись линии обороны, подготовленные по всем правилам военного искусства, то мы смогли бы противостоять натиску большевиков, но сейчас у нас их нет! – монотонно вдалбливал в голову Гитлера Цейтцлер. – Манштейн сдерживает натиск противника из последних сил, но без дополнительных сил группа армий «Дон» рискует быть разбитой и отброшенной к Днепру, что может в корне изменить все положение на Восточном фронте.

– Не смейте меня пугать, Цейтцлер!!! На меня ваш академизм рассуждений не действует, и здесь не лекция, а генеральный штаб вермахта! Я никогда не верил в силу умных слов, а только в действие, действие и ещё раз действие. Быстрое, решительное, смелое, ставящее врагов в тупик!

– Я только перечисляю негативные последствия, которые могут возникнуть на южном участке Восточного фронта, – генерал поспешно опустил очи к полу.

– Можете зря не трудиться! Мне с первой минуты стало ясно, что мы в дерьме и нужно срочно искать выход, как из него выбраться! Повторяю, я согласен с отводом войск из-под Демянска, но не согласен с уходом из Ржева! Мне нужно подумать и посоветоваться. Ясно? Вот и хорошо, – фюрер накрыл генерала взглядом жгучей ненависти и отошел от карты. – Подготовьте соответствующий приказ фельдмаршалу Кюхлеру и генерал-полковнику Бушу.

Мысль фюрера вновь за что-то зацепилась, и через несколько секунд он властно вскинул голову и произнес:

– Подготовьте приказ о производстве генерала Буша в фельдмаршалы. В нынешней ситуации он заслужил этот звание как никто другой.

Цейтцлер хорошо знал, с кем будет советоваться относительно Ржева Гитлер, и предпринял нужные меры. Пока фюрер слушал доклады летчиков и моряков, он быстро связался с Кейтелем и в двух словах объяснил ситуацию. Реакция фельдмаршала была предсказуема.

– Конечно, южный фланг Восточного фронта нужно спасать, даже ценой оставления Ржева. Как балкон для наступления на Москву он давно пережил свою полезность и ценность. Нет сомнения, что рано или поздно русские постараются подрубить его под основание. Я целиком за то, чтобы Модель вывел свои войска от Ржева и немедленно отправил их на юг. Если фюрер будет обсуждать со мной этот вопрос, я, безусловно, выскажусь за отступление, – клятвенно заверил Кейтель Цейтцлера, к огромному облегчению генерала. Обрадованный, он тотчас связался с Манштейном и порадовал его предварительными результатами своей деятельности.

– Не волнуйтесь, войска у вас будут. Теперь главное, успеть перебросить их к вам и остановить русских на реке Миус.

Глава IX

«Марс» и «Юпитер» – дубль два

Телефонный звонок, что раздаётся как раз посреди ночи, всегда подобен сигналу горниста, извещающего о приближающейся опасности или, ещё чего хуже, об уже случившейся беде. Ещё не зная того, что приготовила вам госпожа Судьба, можно не сомневаться, что в эту самую минуту где-то что-то случилось и от вас срочно требуется либо геройский подвиг, либо энергичное действие, способное спасти печальное положение.

Звонок, разбудивший начальника штаба дивизии подполковника Любавина действительно относился к разряду тревожных, но, слава богу, в число тех, кого народная молва обозначает как «хватай мешки, вокзал отходит», никак не попадал. Комполка Селиванов докладывал, что в расположение одного из его батальонов со стороны немцев пробрался дед, который сообщил неожиданное известие.

С его слов, находившиеся в деревне Гнездилово немцы под покровом темноты оставили свои опорные пункты обороны и скрытно ушли на запад. При этом, по словам перебежчика, они взяли с собой не только весь свой походный скарб, но и все, что только можно было взять из деревни в качестве трофея. Начиная хомутами и кончая жестяными корытами.

Убедившись, что никого из немцев в деревне не осталось, дед решил незамедлительно сообщить об этом советскому командованию. Благо деревня находилась в прифронтовой полосе, а через окружавшие её болота он знал тайную тропочку. И, срезав сразу целых двенадцать километров, он оказался в расположении полка Селиванова.

Здесь он попал в руки поднятому со сна и потому злому представителю особого отдела младшему лейтенанту государственной безопасности Пивоварову, который моментально заподозрил в перебежчике немецкого шпиона и провокатора.

На предложение рассказать его действительную фамилию, звание и правду о цели заброски дед, недолго думая, послал особиста по всем известному адресу. Неизвестно, чем бы это все кончилось, но в дело вмешался начальник полковой разведки майор Марков. Он уговорил Пивоварова отправить деда в штаб полка, на что особист согласился и отправился досыпать прерванный сон.

– Да какой я шпион?! Я почетный стахановец! Меня вся деревня, весь район знают! – возмущался дед, зло сжимая кулаки с набухшими венами, направляясь в штаб полка. – Какой я ему Вильгельм Шнапс?! Собирает ерунду всякую!

– Значит, говоришь, тихо немцы ушли, – перевел тему беседы Марков. – Что-то на них это не похоже.

– Не похоже, – передразнил его колхозник. – Да подпалить нас хотели ироды, но, видно, побоялись, что огонь в ночи выдаст их уход. Зато пограбили знатно. Так обирают, когда больше возвращаться не собираются. У Лявонихи чугунок с картошкой и бидон с капустой забрали, собаки.

Все это и многое другое дед рассказал Селиванову, который сразу отмел все подозрения младшего лейтенанта Пивоварова в отношении его ночного гостя. Сам выходец из деревенской глубинки, он быстро определил, что перед ним настоящий крестьянин, а не переодетый немецкий шпион.

Теперь оставалось дело за малым, установить, действительно ли немцы скрытно отступили со своих позиций или это была с их стороны какая-то хитрая игра, призванная обмануть и нанести урон противостоящим им советским войскам. За время войны такое часто случалось, и нужно было действовать предельно осторожно, но вместе с этим проявлять разумную инициативу. Отступающий враг – очень заманчивая цель, ибо его походную колонну можно хорошо пощипать. Это хорошо понимал Селиванов, и это хорошо понимал и Любавин.

Зажав плечом трубку телефона и слушая доводы командира полка, он свободной рукой раскладывал карту и в тусклом свете керосинки оценивал обстановку.

– Понимаешь, Василий Алексеевич, судя по всему, дед правду говорит. Уходят немцы со своих позиций, и уходят основательно. Негде им тут нам каверзу или ловушку подстроить. Я уже все и так и эдак пересмотрел и передумал, уходят, – уверенно заявил Селиванов и выжидательно замолчал, ожидая ответной реакции со стороны Любавина.

– Отводят войска в связи с нашими успехами на юге. На это ты намекаешь?

– Так точно. Сокращают позиции для создания прочной обороны. Именно так они объясняли свое отступление от Москвы прошлой зимой, теперь история видно повторяется.

– Может, и так, – неторопливо произнес Любавин, – а может, и нет. Мы с тобой только маленький кусочек общей картины видим со своей кочки.

– Что предлагаешь делать, подождать утра? Но тогда немец далеко уйдет и успеет крепкий заслон на дороге выставить. А вот если сейчас ударить, то, думаю, Ломню захватить можно будет.

– Ломню, – презрительно передразнил Любавин собеседника. – Мелко плаваете, товарищ комполка. Если бить так наотмашь, то не Ломню, а Гжатск освобождать надо.

– Ох ты, Гжатск. Широко шагаешь, – ответил Селиванов, потом нервно крякнул в трубку и задал главный вопрос, ради которого, собственного говоря, он и звонил: – Комдиву докладывать сейчас будешь или утра подождешь?

– Сейчас. Сейчас, змей-искуситель. Знаешь же, что не засну.

– Знаю, за что тебя и любим, Василий Алексеевич.

– Ты военврача своего люби, а меня цени и уважай, – подпустил Селиванову острую шпильку Любавин. – Ладно, пошли разведку проверить полученные сведения, а сам сиди, жди результата переговоров.

Как и предполагал подполковник, поднятый с постели комдив без особой радости отнесся к новости об отступлении немцев.

– На провокацию похоже, – безапелляционно заявил начштабу Кузьмичев. – Пусть Селиванов разведку отправит, пусть они все уточнят, проверят. Тогда и будем принимать решение. Только тогда будем звонить в армию, и не раньше.

Последними словами Кузьмичев как бы отсекал всю возможную инициативу Любавина в этом вопросе. Комдив хорошо знал своего начальника штаба и стремился держать его в ежовых рукавицах.

– Да отправил он уже разведку, товарищ генерал. Вот сижу, жду результата.

– Вот правильно, сиди и жди, а как получишь, перезвонишь, – комдив собирался закончить разговор, но Любавин не дал ему этого сделать.

– Далеко уйдут немцы, пока суд да дело, а так… – с притворной многозначимой грустью вздохнул подполковник.

– Что так?! Что ты предлагаешь делать?! Бросать дивизию неизвестно куда и против кого?! – предсказуемо отреагировал генерал. – И не думай, умник! Пока все точно не узнаем и не получим одобрения сверху, дивизия шагу не сделает! Понял?!

– Понять-то я понял, – согласился с комдивом Любавин, – да только я тут подумал, что, если немцы действительно отступают и мы им вслед ударим, то и Гжатск можно освободить. Соседи не смогли, а у нас получится.

– Какой Гжатск?! Ты хоть знаешь, какая там оборона?! Зубы сломаешь без хорошей артподготовки и танковой поддержки!

– Так это если в лоб атаковать и если немец в обороне сидит. А вот если немцу во фланг ударить, да тем более если он войска отводит, хорошая каша получиться может.

– В голове у тебя каша! – грозно рявкнула трубка. – Заруби себе на носу, никуда мы без приказа из армии наступать не будем!

– Да ясное дело, что не будем, – вновь согласился с генералом Любавин, позволил ему вздохнуть полной грудью, а затем добавил: – Но провести разведку боем Селиванов может. Ведь Гжатск на кону.

И вновь град междометий обрушился на голову начштаба, не дающего спать высокому начальству. Генерал гневался, но, подобно опытному рыболову, Любавин почувствовал, что зацепил Кузьмичева Гжатском, и терпеливо ждал, не торопя события.

Комдив бурно говорил все, что он думает о Любавине и Селиванове, но его энергия быстро иссякла, и, обессилив, он произнес:

– Провести разведку боем можно, но только после получения подтверждения разведданных об отступлении немцев и под твою и Селиванова личную ответственность. Ясно?! – мстительно уточнил генерал, но именно этого и добивался Любавин.

Боясь спугнуть миг удачи, подполковник вновь притворно тяжко вздохнул из-за несговорчивости начальства и уныло подтвердил, что ему все ясно.

Выставляя подобные условия своему начштаба, Кузьмичев рассчитывал, что пройдет определенное время, пока разведчики перейдут фронт, соберут и передадут Любавину сведения. Пока Селиванов раскачается и начнет разведку боем никак не раньше девяти часов утра, когда окончательно рассветет, но оказалось, что он плохо знал своего начштаба дивизии и командира полка.

Отправляя разведку за линию фронта, Селиванов приказал Маркову снабдить разведчиков рацией. В свою очередь Любавин отдал приказ о подготовке разведки боем полку Селиванова ровно через пять минут, после того как закончил говорить с Кузьмичевым. Все-таки азарт в военном деле имеет большое значение.

Ведомые гжатским Сусаниным, разведчики благополучно миновали коварное болото и вскоре донесли Селиванову, что немцы действительно оставили свои опорные пункты в Гнездилово и отошли на запад.

К этому моменту Любавин прибыл в расположение полка Селиванова, с нетерпением ожидая результата разведки.

– Ну, что, товарищ комполка, предлагаете делать? Но только по делу, а не одними лозунгами «ударим по гадам и одержим победу», – сказал Любавин, видя, как азартно блестят глаза у Селиванова.

– Если немцы действительно отошли, то в траншеях переднего края находится только слабый заслон с пулеметами, в крайнем случае минометным прикрытием. Думаю, следует провести атаку силами танковой роты капитана Лавриненко и батальоном майора Неустроева. С десантом на броне танкисты проделают проходы в минных полях и заграждениях и атакуют немцев, которые занимают траншеи. Штурмовые отряды будут двигаться по следам танков, и если наш расчет верен, то серьезного сопротивления не будет.

– Будет или не будет, не будем гадать. Прикажите выкатить пушки на прямую наводку и поддержать огнем наступление пехоты, – распорядился Любавин.

– У наших артиллеристов и корректировщиков мало опыта ведения огня в ночных условиях, – честно признался Селиванов.

– Надо же когда-нибудь начинать. А то все только на бумаге в ночных условиях воюем. Так реального опыта никогда и не наберем.

– Слушаюсь, товарищ подполковник.

– Вот и славно. Сколько времени вам потребуется на подготовку атаки?

– Полчаса, – уверенно заявил Селиванов, но Любавин не согласился с ним:

– Даю сорок пять минут, после чего доложите о готовности. А пока прикажите подать чаю. И вам спокойнее, и мне приятно.

Приказ Любавина выкатить на прямую наводку пушки оказался весьма предусмотрительным. Покидая свои позиции, немцы разместили свои заслоны не столько в окопах и траншеях, сколько в блиндажах и дзотах. И не будь артиллеристы заранее готовы к открытию огня прямой наводкой, штурмовые отряды майора Неустроева могли бы многих недосчитаться.

Пусть не с первого и даже не с третьего выстрела накрывали свои цели артиллеристы майора Карпачева, но все же они их уничтожали, открывая дорогу цепям атакующей пехоты.

Полчаса понадобилось подразделениям полка Селиванова, чтобы захватить и очистить от врага передний край его обороны, после чего танкисты капитана Лавриненко с десантом на борту ринулись вперед.

Судьба любит смелых и напористых людей и часто дарует им победу. Не стал исключением из правил и этот рейд. Сломив сопротивление врага на первой линии его обороны, не убоявшись ночи и неизвестности, советские танкисты с ходу ворвались в деревню Мамонтеевку, главный опорный пункт второй линии немецкой обороны. Там в этот момент находились немецкие саперы. Исполняя приказ генерала Моделя, они должны были провести минирование опустевшего селения.

Фашисты собирались минировать не только дома и колодцы, но также дороги с улицами и даже прилегающие к ним обочины. Немцы намеривались устроить такую минную ловушку, которая должна была не только нанести максимальный ущерб советским войскам, но и отбить у них охоту к преследованию отступающего противника.

Планы были огромные, но на этот раз немцев подвела их пунктуальность. Саперы только-только приступили к минированию, когда в селение ворвались танки капитана Лавриненко.

Будь у немцев в Мамонтеевке полноценная оборона, с противотанковыми и самоходными орудиями, они наверняка бы отбили атаку роты Лавриненко. Однако танкистам противостояли одни саперы и два взвода мотоциклистов, которые были сметены внезапным ударом советских танкистов. Не имея возможности оказать им сопротивление, саперы в страхе разбежались, ища спасения в ночной темноте.

Узнав из донесения Лавриненко об одержанном успехе, Селиванов и Любавин принялись держать совет, что делать дальше. Ограничиться достигнутым прорывом обороны врага или попытаться ударить по его отходящим соединениям.

Склонившись над картой, Селиванов предлагал бросить роту Лавриненко в преследование и попытаться захватить Ломню, но Любавин был с этим не согласен.

– Немцы наверняка устроили в Ломне пункт сбора отступающих частей и хорошо укрепили её. Роте Лавриненко её не взять при любом раскладе. Только шуму наделаем и людей зря положим.

– Что ты предлагаешь, Василий Алексеевич? Сидеть и ждать?

– Сидеть и ждать мы не будем, а попытаемся ударить по немцу там, где он нас не ждет. В четырех километрах от Мамонтеевки, по данным разведки, немцы осенью начали строить рокадную дорогу. Об этом командованию сообщил партизанский отряд, но потом немцы его подвинули, и больше ничего конкретного узнать так и не удалось. Зная педантичность фрицев, можно предположить, что они довели это дело до конца и ведет эта дорога напрямик к Гжатску, – выразительно пощелкал на карте карандашом Любавин.

– А это значит, Лавриненко сможет захватить его с налета и при этом людей не положит? – ехидно уточнил Селиванов.

– Захватить не захватит, но зато свое присутствие там обозначит, а это сейчас дорогого стоит. Как для немцев, так и для нас, – многозначительно произнес подполковник и, увидев недоуменный взгляд собеседника, пояснил: – Немцы всполошатся от того, что не знают, сколько и какими силами мы вышли к Гжатску, и если они действительно отступают, то постараются покинуть его как можно скорее. А наши, оттого что мы подошли к нему, и двинут не батальон и не полк, а всю дивизию. Это понимать надо, – пошутил Любавин, уподобляясь киногерою, но Селиванов не принял шутки.

– А если наши расчеты неверны и немцы Гжатск оставлять не собираются? Что тогда делать?

– Ты, комполка, раньше времени панихиду не пой. Будет бой, тогда и посмотрим, что из этого получится и на кого какое представление писать, – отрезал Любавин, и Селиванов ему подчинился. Лавриненко ушел в новый рейд, а полк принялся занимать захваченные у врага позиции и по привычке готовиться к отражению контратаки.

Комдив Кузьмичев, несмотря на прерванный сон, проснулся в относительно хорошем настроении. Узнав от адъютанта, что начальник штаба отбыл в полк к Селиванову, генерал снисходительно кивнул и принялся неторопливо завтракать. Поев чем бог послал, комдив отправился в штаб и стал ждать звонка Любавина. Сидя за столом, он выстраивал фразы своего будущего разговора с начштабом, который почему-то не звонил.

Кузьмичева очень подмывало самому позвонить в полк Селиванова и командным голосом узнать, чем закончилась отправленная в тыл к немцам разведка, но субординация не позволяло ему сделать это. Ведь согласно ей начштаба должен звонить командиру дивизии с докладом, а не требовать его.

Так Кузьмичев просидел до десяти часов, когда все мыслимые и немыслимые приличия давно закончились и нужно было действовать. С тяжелым сердцем в предчувствии беды генерал взял трубку телефона и позвонил в штаб Селиванова.

На его вопрос, где подполковник Любавин и комполка, дежурный по штабу офицер доложил, что оба командира находятся в батальоне майора Неустроева, где руководят расчисткой минных полей противника.

– Какой расчисткой? Каких минных полей? – изумился Кузьмичев. – Вы что там, с ума посходили?

– Никак нет, товарищ генерал. По приказу подполковника Любавина саперный батальон проводит разминирование подступов к немецким траншеям. Им от силы полчаса работы осталось, – радостно отрапортовал дежурный.

– А немец что? – глухим голосом, изготовившись к самому неприятному, спросил Кузьмичев. – Сильный огонь ведет?

– Так нет немца, товарищ генерал. Отступил к Лобне. Совсем отступил.

– Как отступил?! Как к Лобне?! – Кузьмичев вскочил и, прижав трубку к уху, стал лихорадочно разворачивать карту.

– Так товарищ подполковник сказал, – последовал испуганный ответ, породивший град гневных междометий. После чего Кузьмичев бросил трубку и приказал срочно соединить его с батальоном Неустроева.

Кипя от праведного гнева, комдив устроил разнос ни в чем не виновному Неустроеву за несвоевременный доклад начальству, а затем потребовал к трубке Любавина. Оттого что ему пришлось немного подождать, градус гнева стал ещё выше, но громы так и не прогрохотали. Хорошо зная характер Кузьмичева, Василий Алексеевич сразу взял быка за рога.

– Здравствуйте, товарищ генерал! У нас хорошие новости, танковая рота капитана Лавриненко прорвалась к Гжатску и ведет бои на его окраине. Надо срочно отправить роту танков капитана Павловского, чтобы к вечеру освободить город, – огорошил Кузьмина Любавин.

– Какой Гжатск?! Какая рота, ты о чем?!

– Как о чем? Согласно вашему приказу, в тыл немцев был отправлен отряд разведчиков, который выявил, что немцы отступили с занимаемых позиций. Сразу после этого в качестве разведки боем было организовано преследование врага силами танковой роты капитана Лавриненко, которая вышла на подступы к Гжатску, где вступила в бой с неприятелем.

– А почему я только сейчас об этом узнаю?! – грозно рыкнул генерал, но Любавин не дал разлиться его гневу.

– Так Лавриненко только сейчас со мной связался, товарищ генерал! А не имея на руках достоверной информации, я не стал вам звонить. Будем посылать подкрепление Лавриненко или нет?

Вопрос был задан в откровенно провокационном тоне, отвечать на который отрицательно было никак нельзя.

– Отправляй, – с трудом сдерживая гнев, буркнул комдив, – но под твою личную ответственность.

До обеда Кузьмичев просидел как на иголках в ожидании сообщения от Любавина, но «длинный паразит», как за глаза называл его генерал, не подавал признаков активности. Потеряв терпение, комдив собрался позвонить уже сам, как его попросил к телефону военный корреспондент Филимон Бубенчиков. По заданию редакции он прибыл в дивизию Кузьмичева и вот уже три дня собирал материал, сидя в блиндаже у начальника тыловой службы дивизии.

– Товарищ, генерал. Это правда, что ваша дивизия Гжатск взяла?! – звенящим от возбуждения голосом спросил Бубенчиков. – Скажите, правда?! Я уже с редакцией связался, и они оставили мне подвал для репортажа!

– Откуда вы это взяли?! – взвился Кузьмичев.

– Мне на это намекнули ответственные товарищи. Сказали, сейчас бой идет на подступах к городу, а к вечеру и сам Гжатск возьмут, – честно признался корреспондент. Кузьмичев с огромной радостью был готов послать Бубенчикова куда подальше, но, увы, к сожалению, сделать этого не мог.

Генерал принялся обстоятельно говорить об отсутствии полной ясности относительно боя под Гжатском, но чем больше Кузьмичев разливался «мыслею по древу», тем больше корреспондент убеждался в том, что тот темнит и не хочет говорить ему правды. Одним словом, разговор не доставил представителю прессы большого удовольствия, и, не желая сдерживать обиду, орденоносец знака Почета заявил комдиву, что будет вынужден обратиться в более высокие инстанции.

Посчитав слова корреспондента простой бравадой, Кузьмичев решил отобедать, а затем от греха подальше отправиться в полк к Селиванову, дабы держать руку на пульсе событий. Решение было абсолютно правильным, но, как оказалось, несколько запоздалым. Не успел генерал расправиться с гуляшом, как его потребовал к трубке командарм Батюк.

– Кузьмичев, …! Это правда, что твоя дивизия Гжатск взяла?! – возмущенно спросил командарм, щедро разбавляя литературный язык, русским языком. – Почему не докладываешь, …?!

– Для подтверждения сведений об отходе немцев провел разведку боем, товарищ генерал-лейтенант! В ходе этих действий танковая рота капитана Лавриненко вышла на оперативный простор и прорвалась к окраинам Гжатска. Идет бой. На помощь Лавриненко отправил роту танков и батальон пехоты, – коротко отрапортовал мгновенно вспотевший комдив.

– Так какого рожна ты не докладывал!!! Мне командующий фронтом звонит, а я ничего не знаю! – продолжал возмущаться Батюк. – Приказал узнать и разобраться!

– Не докладывал вам из-за того, что не имел точных данных относительно успеха капитана Лавриненко. Из-за плохой связи с танкистами только недавно получил подтверждение о его выходе к Гжатску и отдал приказ об отправке подкрепления. Вместе с этим собираюсь двинуть часть сил дивизии к Лобне, товарищ командарм. – Кузьмичев замолк, ожидая одобрения или неодобрения своим намерениям, но Батюк не дал ни того, ни другого.

– Ну, раз собрался, тогда действуй. Тебе там, на передке, виднее, – хитро вывернулся из сложного положения Батюк. – Действуй, по своему усмотрению, но не забывай докладывать. Связь со штабом армии у тебя, надеюсь, хорошая.

Пока высокие инстанции общались друг с другом, капитан Лавриненко вел отчаянные бои с превосходящими силами противника.

Ворвись Лавриненко в полный немцев Гжатск, он моментально оказался бы в положении охотника, который схватил медведя и при этом не может сдвинуться с места. Сил для захвата города у капитана было откровенно мало, но и шуметь просто так Лавриненко не собирался. Здраво отказавшись от попытки выбить врага из города, в создавшейся обстановке он принял единственно правильное решение. Капитан обошел город с севера и перерезал железную дорогу, идущую на Вязьму, что вызвало сильное волнение среди находившихся в городе фашистов.

Первой его жертвой стал эшелон с войсками, на всех парах спешивший покинуть Гжатск. По злой иронии судьбы, он проходил полустанок Грязь, когда к нему вышел отряд капитана Лавриненко.

Подавая пример, как нужно бить врага, Лавриненко с первого выстрела поразил паровоз, а потом принялся методично расстреливать вагоны с солдатами и платформы с орудиями.

Храбрость и стойкость всегда были визитной карточкой 4-го Вюртембергского полка, но, попав под убийственный огонь советских танков и десантников, он обратился в паническое бегство. С отчаянными криками: «Русиш панцер!» – они в страхе и отчаянии метались вдоль железнодорожного полотна, не в силах оказать достойного сопротивления.

Многие из тех, кто находился в эшелоне, смогли укрыться от пуль и снарядов отряда капитана Лавриненко за железнодорожной насыпью, а потом перебежками уйти в спасительный лес. Но много, очень много из них полегло под пулеметами советских танкистов, было раздавлено гусеницами их танков или погибло от разрывов снарядов.

Известие от том, что русские танки отрезали Гжатск от основных сил, породило панику среди находившихся в городе немцев. Вид разгромленных вюртембержцев и отсутствие точных сведений о численности противника подтолкнули полковника Шпильгагена к энергичным действиям. Он прекрасно понимал, что Лавриненко – это авангард советских войск, скорей всего небольшой, но полковник не стал зря испытывать судьбу. Никто не мог гарантировать, что через полчаса южнее Гжатска не появится другая группа советских танков, и тогда – ага.

Поэтому, собрав все, что у него было под рукой, Шпильгаген бросил против отряда Лавриненко сводную группу бронетранспортеров и самоходок, которые могли прекрасно противостоять всем русским танкам, включая грозный КВ.

Находясь в твердой уверенности, что, захватив контроль над Грязью, русские всеми силами будут пытаться удержать полустанок, майор Вернер смело вел свой отряд вперед по зимней дороге, но, не доходя до цели четырех километров, угодил в засаду.

Капитан Лавриненко, за плечами которого было два года войны, не собирался воевать с грозным врагом в лице германского вермахта по шаблонам. Разумно посчитав, что в ближайшее время немцы не смогут освободить железнодорожные пути от разбитых и сгоревших вагонов, Лавриненко покинул ставший ненужным полустанок.

Новым местом дислокации отряда он выбрал небольшую рощу, что находилась чуть в стороне от общего лесного массива, ближе к дороге. Выкрашенные в белый цвет танки хорошо сливались со снегом и были мало заметны с большого расстояния.

Разумно пропустив немецких мотоциклистов и выждав время, Лавриненко обрушил всю мощь своей поредевшей роты на борта вражеских машин, столь любезно ими подставленные.

Имея опыт танковых засад, Лавриненко без особых трудностей поразил головную и замыкающую машину противника. После чего принялся хладнокровно, как на учениях, добивать попавшую в смертельную ловушку фашистскую колонну.

Три бронетранспортёра, две машины пехоты и две самоходки, вспыхнувшие после прямых попаданий советских танкистов ярким огнем, в этот день навсегда были вычеркнуты из списков бронетехники Третьего рейха.

Единственной, чудом спасшейся машиной отряда майора Вернера была самоходка унтер-офицера Флибера. Она и донесла Шпильгагену о гибели отряда, точно указав месторасположение танковой засады противника.

Рука взбешенного полковника сама сорвала трубку походного телефона и потребовала у офицера воздушной поддержки нанести удар по подлым «русским свиньям», отрезавшим гарнизон Гжатска от основных сил.

Готовя отступление, генерал Модель разработал точнейший план действий, в число которых входило и воздушное прикрытие отходящих частей из-под Ржева. Правды ради стоит сказать, что летчики вылетели на заявку не столь стремительно и быстро, как того хотелось Шпильгагену, но они полетели и нанесли удар в указанное место.

Эскадрилья пикирующих «юнкерсов» под прикрытием четырех истребителей обрушилась на рощу, напротив которой догорали остатки машин отряда майора Вернера. Выполняя приказ командования, летчики не жалели бомб и пулеметных очередей, раз за разом проходя над густым строем деревьев, но все их усилия вновь пошли прахом.

Когда две роты солдат, брошенные Шпильгагеном на добивание отряда Лавриненко, приблизились к разбомбленной вдоль и поперек роще, они вновь попали под удар из засады советских танкистов и автоматчиков. Наученный горьким опытом предыдущих боев с противником, Лавриненко предугадал возможный налет немецкой авиации. Он вновь сменил место дислокации своего отряда, отведя его в глубину леса.

Несмотря на численное превосходство и наличие артиллерии в виде минометной батареи, немцы не смогли добиться успеха. Глубокие снега не позволяли им провести фланговый охват занявшего оборону противника, а лобовая атака под прикрытием минометов закончилась полным фиаско. Для брони советских танков разрывы немецких мин не представляли серьезной угрозы, тогда как автоматчики старшего лейтенанта Матюхова успели основательно окопаться. Совместными усилиями атака гитлеровцев была успешно отбита, но одержанная отрядом капитана Лавриненко победа по своей сути была пирровой победой, так как запасы боеприпасов и горючего у танкистов были на исходе.

Если бы немцы под покровом ночи повторили свою атаку, неизвестно, чем бы закончился так славно начавшийся рейд. Скорей всего, танкисты и автоматчики пали бы смертью храбрых, но положение в самый последний момент спасла рота капитана Павловского, прорвавшаяся к отряду Лавриненко и поставившая финальную точку в сражении за Гжатск.

Поделившись по-братски с танкистами капитана Лавриненко имевшимся горючим и боеприпасами, две танковые роты стремительным марш-броском достигли окраин Гжатска, тем самым сохранив его от тотального уничтожения. Напуганный внезапным появлением советских танкистов, полковник Шпильгаген поспешил оставить Гжатск, в панике скрывшись под покровом наступившей темноты.

Ограниченность боеприпасов и горючего вынудила Лавриненко остаться в освобожденном от неприятеля городе, хотя капитан всей душой рвался продолжить бой с ненавистным врагом. Доложив по радио командованию о невозможности продолжить преследование отступившего противника, Лавриненко попросил как можно скорее прислать ему машины с горючим и боеприпасами. Из ответного послания танкист с приятным для себя удивлением узнал о том, что за успешные действия в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками он представлен к званию Героя Советского Союза, а также ему присвоено очередное воинское звание – майор.

Причина, приведшая к столь неожиданному дождю из наград, упавшему на голову Лавриненко, называлась писателем Бубенчиковым. Снедаемый желанием первым поведать стране и столице о скором освобождении Гжатска, он дозвонился до редакции главной газеты страны, вызвав там сильный переполох. Шутка ли это, столько времени не могли взять Гжатск, и вдруг бои идут на ближайших подступах к городу.

Как это часто бывает, «сарафанное радио» быстро превратило известие о боях на подступах к Гжатску в ожесточенные уличные бои на его окраинах. Кончилось все тем, что ответственный редактор главной газеты страны позвонил своим знакомым в Генеральном штабе и попросил уточнить информацию о скором взятии Гжатска. Злые языки потом говорили, что благодаря Бубенчикову известие об освобождении Гжатска чуть было не попало в вечернюю сводку Информбюро. К грядущему празднику армии и флота подобные успехи были бы очень кстати.

Запрос о положении дел под Гжатском из Генерального штаба ушел в штаб фронта, оттуда в штаб армии, который оказался в сложном положении, так как знал, но не доложил. Спасая положение, командарм заявил, что Гжатск уже взят, а главный герой этих событий капитан Лавриненко представлен к поощрению.

Потом, естественно, командарм высказал все, что он думает о Кузьмичеве, а тот, в свою очередь, дал волю в отношении Любавина и Селиванова, но этим все дело и ограничилось.

Как ни был зол Батюк на подставивших его командиров, он был вынужден представить их обоих к ордену Боевого Красного Знамени, и вновь из-за писателя Бубенчикова. В репортаже об освобождении Гжатска, который ушел в ряд центральных газет, наряду с успешным рейдом капитана Лавриненко, он, не жалея красок, расписал действия начальника штаба, организовавшего всю эту операцию, и командира полка, её исполнившего. В свете недавнего всестороннего обсуждения пьесы Корнейчука «Фронт», оставить без наград освободителей Гжатска Батюк никак не мог. В противном случае он бы уподобился одиозному комфронта Горлову, и тайные недоброжелатели генерала обязательно просигнализировали бы о его неправильном поведении куда следует.

Впрочем, Батюк отыгрался на комдиве Кузьмичеве, наградив его своей властью орденом Отечественной войны 2-й степени. Сама награда была почетна как среди солдат и офицеров, так и среди генералов, но весь яд полученной награды крылся в её младшей степени, ею обычно награждался рядовой, сержантский и младший командирский состав, – а также в формулировке представления.

В наградном листе значилось: «За отличное руководство по материально-техническому обеспечению войск, приведшее к разгрому соединений противника». Для боевого генерала, которым являлся генерал Кузьмичев, это был сильный удар по его самолюбию. Комдив с трудом скрывал охватившую его злость, когда Батюк прилюдно вручил, а затем заставил обмыть полученный орден.

Не остался без награды и сам журналист-орденоносец. По ходатайству Любавина, комполка Селиванова своей властью наградил Бубенчикова медалью «За боевые заслуги», чему тот был несказанно рад.

Оставление немцами Гжатска, а затем и Ржева, из-за которого было пролито столько крови, породило у командования фронтом и Ставки радужные и далеко идущие надежды, которые, впрочем, быстро увяли.

Генерал Модель отводил свои войска основательно и неторопливо, и бои на подступах к Гжатску были единственной неприятной неожиданностью для немцев. Все остальное было осуществлено строго по плану, разработанному генералом.

Чтобы не дать возможности противнику сесть на хвост отступающему арьергарду, немцы применили массовое минирование, как противотанковыми, так и противопехотными минами. Кроме этого, чтобы охладить наступательный пыл советских войск, немецкие саперы прибегли к такому неожиданному ходу, как ложное минирование.

Суть его заключалась в том, что вместе с одним боевым зарядом они зарывали в землю гильзы от снарядов, пустые оболочки от мин или просто металлические предметы, на которые реагировали миноискатели или саперные щупы.

Этим простым, но действенным приемом немцы сразу убивали двух зайцев. Снижали темп наступления советских войск и одновременно притупляли их бдительность. Поверив, что мины у немцев кончились, войска начинали преследование отходящего врага, и через километр-другой после ложного минного поля танки и пехота налетали на новые мины.

Одновременно с этим немцы минировали колодцы, дома и хозяйственные постройки на пути отступления. Много коварных сюрпризов сняли советские саперы, но много людей погибло в первые дни наступления.

Все это создавало гипертрофированный страх перед минной угрозой, который играл на руку отступающему Моделю. Не помогали даже грозные окрики из Ставки Верховного Главнокомандования, требовавшей смелых и стремительных ударов по войскам противника. Боясь понести большие потери, командармы усиленно дули на воду, обжегшись раз на молоке.

Столь откровенно осторожная тактика стала причиной мрачной шутки из уст Сталина после очередного доклада генерала Антонова о положении дел на Западном фронте:

– Генералов, способных стойко и умело держать оборону под натиском противника, мы создали. Теперь нужно создавать генералов, способных вести наступление, и чем скорее мы это сделаем, тем будет лучше.

Вождь был очень недоволен темпом наступления, но в итоге был вынужден признать, что немцы отступили примерно на те же рубежи, куда их планировалось отбросить по итогам операций «Марс» и «Юпитер».

– На чужих костях вылезли товарищи Пуркаев и Конев, – недовольно констатировал вождь и отдал приказ о смещении обоих генералов с поста командующего фронтом. Один поехал служить на Дальний Восток, второй был временно отправлен в резерв, где он, впрочем, недолго находился.

Глава X

Бег к морю. Окончание

Если об отступлении армий генерала Макензена от предгорий Кавказа можно было сказать, что он с минимальными потерями перетек от одного рубежа к другому, неторопливо подгоняемый ударами Закавказского фронта, то в отношении войск генерала Клейста подобное сравнение было недопустимо. Советские войска под командованием генерала Масленникова с большим трудом теснили врага с захваченных им рубежей, с жестким боем отбивая у него пядь за пядью советской земли.

Не обращая внимания на угрозу быть в любой момент отрезанными от главных сил в результате падения Ростова, немецко-фашистские соединения оказывали ожесточенное сопротивление войскам Северо-Кавказского фронта. Накачанные геббельсовской пропагандой, немцы бились с такой яростью и отчаянием, как будто защищали Берлин, вместе со своим любимым фюрером и своими семьями.

Если войска 46-й армии под командованием генерала Леселидзе совместными ударами с партизанами с большим трудом, но смогли сломить сопротивление врага и освободить Краснодар, то 18-я армия генерала Гречко не могла похвастаться подобными успехами. Ожесточенные бои под Славянском не принесли лавры победителя Андрею Антоновичу, несмотря на все его старания, и в этом по большому счету не было его вины.

Противостоявший ему Эрвин Клейст если не был лучшим стратегом и тактиком Германии подобно Манштейну, то уже точно входил в первую десятку немецких генералов Второй мировой войны, имея за своими плечами польскую, французскую кампании и два года боевых действий на Восточном фронте.

Также необходимо отметить, что 18-я армия генерала Гречко испытывала определенные трудности с личным составом, вооружением и боеприпасами. Вместе с остальными армия Закавказского фронта она была, по сути, отрезана от Большой земли и была вынуждена для пополнения своих нужд опираться на внутренние резервы Закавказья и поставки по ленд-лизу.

Другая, оборотная сторона неудачных действий командарма-18 заключалась в том, что подчиненные ему соединения не обладали опытом проведения наступательных операций. Да, советские воины научились храбро сражаться со злобным агрессором, напавшим на их страну, оборонять её просторы, но, к сожалению, не имели опыта наступления. Трудно было им начавшейся зимой 1943 года проходить свои боевые университеты. Платили за эту учебу своими жизнями и жизнями своих боевых товарищей, но их усилия не пропадали даром. К концу января враг был вынужден покинуть Краснодар, а затем и Славянск.

С большой неохотой покидали немецкие солдаты земли, которые им их фюрер пожаловал в вечное пользование. Почти у каждого военного группы армий «А» имелся в кармане документ, позволяющий его владельцу стать собственником плодородной кубанской земли. Подобно жадине, что, схватив горсть риса, ни за что на свете не согласится разжать руку, немцы отчаянно бились за просторы Кубани. Но вместо обещанных им Гитлером здесь усадеб и богатых угодий они получали могилы и деревянные кресты.

Придя однажды на эти благодатные земли, оккупанты не собирались с них уходить, но успехи Красной Армии под Сталинградом и Ростовом вынуждали фашистов отступать. Медленно, нехотя, шаг за шагом, заливая советскую землю кровью мирных граждан, которые, согласно бесчеловечной доктрине Гитлера, были лишними людьми и подлежали тотальному уничтожению.

И как это будет сделано – при помощи пулеметных очередей солдат вермахта или газовых «душегубок» гестапо, – большого значения не имело.

Очень многие отбитые у немецко-фашистских захватчиков села, деревни и города встречали своих освободителей не радостными криками, а скорбным плачем или мертвой тишиной. Вид рвов и ям, доверху заполненных телами убитых мирных людей, вызывал ярость в сердцах советских воинов. Жажда мщения гнала их в бой лучше всякого первитина, что в большом обилии присутствовал в походных ранцах немецких солдат.

Именно благодаря этому могучему чуду немецкой фармацевтики солдаты Германии могли совершать длительные марш-броски, вести упорные затяжные бои, не испытывая при этом усталости или страха. Тем самым демонстрируя свое превосходство над всякими низшими расами, посмевшими оказать им сопротивление. Многие победы сорок первого года были одержаны благодаря этому творению имперских химиков, но всему есть свой конец. Наступил он и у первитина, этого тайного чудо-оружия Гитлера. После длительного применения наркотика у солдат наступало привыкание, и прежние привычные дозы уже не оказывали нужного воздействия.

У солдат начиналась ломка, которая проявлялась в первую очередь в виде немотивированной агрессии. И первыми их жертвами становились мирные люди, неспособные защитить себя от вооруженного психопата. Охваченные патологической злобой, они с удивительной легкостью убивали простых людей за неосторожное слово, за косой взгляд, а зачастую без какой-либо на то причины.

Да и как не убить, ведь за это они не несли никакой ответственности, ибо сам фюрер освободил их от лживой химеры совести, выдуманной еврейскими философами и коварно внедренной в сознание арийцам, будущим хозяевам «свободного пространства» на востоке.

– Чем больше вы убьете – тем будет лучше и спокойней для рейха. Для меня, для вас и вашего семейства, для всей немецкой нации на многие века. Мы должны очистить эти Богом предназначенные нам земли от неполноценных народов и народностей, их захвативших.

Убивайте столько, сколько посчитаете нужным это сделать, независимо от того, кто будет находиться перед вами: ребенок, подросток, пожилой человек или женщина. Убивайте всех без раздумья или угрызения совести. Я, ваш верховный вождь, отвечаю перед людьми и Богом за все то, что вы с ними сделаете. Ваша задача на этой войне – беспрекословно выполнять все отданные мною приказы и приказы ваших командиров!

Так вещал своим солдатам Гитлер, и педантичные немцы послушно внимали словам своего бесноватого вождя и с радостью творили ужасные бесчинства и массовые убийства над мирным народом захваченных ими стран. В Чехии и Польше, Югославии и Греции, но больше всего на территории Советского Союза.

Глядя на страшные зверства оккупантов над своими соотечественниками, родными и близкими, охваченные праведным гневом красноармейцы яростно бились с ненавистным врагом не на жизнь, а на смерть.

Позабыв про усталость и раны, без устали били они отступающего неприятеля, спеша свершить свою месть прежде, чем тот успеет поднять руки и бросить оружие.

Приказ остановиться и занять оборону в районе Ейска застал генерала Клейста врасплох. Применяя тактику выжженной земли, он спешил к Ростову на соединение с Манштейном и Макензеном, и вдруг столь неожиданный поворот на сто восемьдесят градусов. Клейсту очень не хотелось повторять судьбу Паулюса, но спорить с Гитлером он не посмел. Тем более что он получал в свое подчинение большую часть войск Макензена, включая бронетанковые соединения.

Из-за острой нехватки горючего использовать полученные танки и самоходки было затруднительно, но в качестве огневой точки обороны – милое дело. Особенно если их грамотно расположить и иметь постоянный подвоз боеприпасов, который не был связан со столь большим риском, как это было в Сталинграде. Ведь транспортникам предстояло лететь не над территорией, занятой большевиками, а над акваторией Азовского моря.

Для бесперебойной работы воздушного моста в Ейске и на примыкавшей к нему территории немцы принялись спешно возводить полевые аэродромы для принятия транспортных самолетов.

В качестве приятного бонуса в предстоящем «сидении в Ейске» фюрер присвоил Клейсту звание фельдмаршала, с мечами к его Рыцарскому кресту.

«Я твердо уверен, что могу полностью положиться на одного из лучших в рейхе полководцев, – писал в своей телеграмме новоявленному фельдмаршалу Гитлер. – Устройте русским наш, немецкий “Сталинград”. Покажите всему миру, как немецкие солдаты могут держать оборону, прочно приковывая к себе как можно больше дивизий противника».

Отойти и создать прочную, глубоко эшелонированную оборону, имея против себя обескровленные армии генерала Масленникова, не составило для Клейста большого труда. Немецкие войска отошли до заранее выбранных рубежей и остановились, ощетинившись пушками и пулеметами. Все попытки советских войск потеснить их заканчивались неудачей.

Определенным минусом в этом деле было и то, что войска генерала Тюленева, теснившие отступавшие войска Макензена, действовали самостоятельно и зачастую не помогали генералу Масленникову в борьбе с армией Клейста.

Причина этой нескоординированности заключалась в стремлении Тюленева как можно скорее соединиться с войсками Южного фронта и совместными с ними усилиями полностью разгромить 1-ю танковую армию немцев. Ставя во главу угла приказ Ставки о преследовании отступающего с Кавказа противника, Иван Владимирович считал, что сначала надо догнать и уничтожить отступающего к морю Макензена и только потом начать помогать генералу Масленникову разгромить Клейста.

Начав преследование отступающего врага, Тюленев все время опаздывал с нанесением противнику сокрушающего удара. Немцы постоянно ускользали от него, подставляя под удар свой скользкий хвост – арьергард, который никак не удавалось прищемить.

Когда же бег к морю завершился, оказалось, что для нанесения вожделенного удара у генерала банально не хватает сил. Тылы снабжения его войск безнадежно отстали, и из охотника, что уверенно разит свою добычу, он превратился в простого загонщика, теснящего зверя под чужой удар.

Все это позволяло генералу Макензену начать переброску часть своих сил Манштейну в Таганрог, по льду Азовского моря, имея в запасе несколько спокойных дней.

К этому времени командующий группой армий «Дон», наплевав на приказ фюрера, сумел договориться с Макензеном об увеличении числа соединений, переправляемых через залив. Он сумел убедить генерала добавить к силам 40-го танкового корпуса генерала Хенрици значительную часть соединений из состава 3-го танкового корпуса генерала Брайта.

– Будем считать, что они начали движение через пролив и приказ фюрера было невозможно выполнить, – предложил Макензену Манштейн, отлично зная, что после катастрофы под Сталинградом ни один немецкий генерал не горит желанием сидеть в русском окружении.

Расчет его полностью оправдался. Сам Макензен и оба его генерала были не против подобной маленькой хитрости. Ведь фельдмаршал предлагал им не позорное бегство с поля боя, а только сменить одного противника на другого и тем самым попытаться спасти положение на фронте.

Расстояние, которое предстояло преодолеть немецким войскам по льду залива, составляло чуть меньше тридцати километров, и потому они стали обустраивать свою «дорогу жизни» с присущей им тщательностью и основательностью.

Первыми на лед вступили специальные группы, в задачу которых входила прокладка предварительного маршрута движения, а также проверка толщины льда, по которому пойдет движение тяжелогруженых колонн. Несмотря на приказ Гитлера о передаче танков и артиллерии остающимся под Ейском войскам, ни Хенрици, ни Брайт не хотели оказаться в Таганроге с «голым задом».

На разведку ледовой обстановки и разметку маршрута движения у немцев ушло около шести часов, ставших для многих из них роковыми. Заметив на берегу залива большое скопление людей и техники, советские летчики дважды обстреливали их из пулеметов и пушек. Однако появление зенитных батарей на льду залива не позволяло им уничтожить противника.

Куда больше повезло артиллеристам гаубичных батарей. Получив координаты скопления войск противника, они тотчас обстреляли указанные квадраты, и с большим для себя успехом, так как в списке уничтоженной огнем советских артиллеристов живой силы и техники оказался командующий 3-м танковым корпусом генерал Брайт. Во время обстрела он находился внутри бронетранспортера, где разместился весь его походный штаб.

Находясь в боевых порядках, генерал всегда предпочитал передвигаться не на штабной машине, а на бронетранспортере, из-за его проходимости, подвижности и броневой защиты. В этот день броня спасла генерала Брайта от пулеметных очередей советских истребителей, но оказалась бессильна против осколков снаряда, разорвавшегося в двух шагах от бронетранспортера.

По злой иронии судьбы, все, кто находился внутри боевой машины, отделались ушибами и легкими ранениями, кроме генерала Брайта. Пробивший броню роковой осколок угодил ему в горло, и командир танкового корпуса захлебнулся кровью, пока его доставали из бронетранспортера и везли в полевой медпункт.

Стоит ли говорить, что смерть Брайта самым негативным образом сказалась на общем настроении переправлявшихся через залив солдат. Сначала они с большой опаской и неохотой ступали на скользкий и коварный лед, а потом старались как можно быстрее совершить этот ледовый переход.

Поначалу в штабе генерала Рокоссовского не придали значения скопившимся на берегу залива войскам противника. Имея общую информацию, что гитлеровцы спешно окапываются на плацдарме на подступах к Ейску, Рокоссовский посчитал, что немцы возводят в этом месте рубежи обороны. Предположение было вполне здравое, но зная, с каким противником ему приходится иметь дело, комфронта отдал приказ провести воздушную разведку.

Предчувствие не обмануло полководца. Не прошло и двух часов, как из штаба истребительного полка поступило сообщение, что замечено движение немцев по льду залива. При этом летчики сообщали, что движение идет с двух направлений, как со стороны Таганрога, так и со стороны станицы Семибалки.

– Неужели немцы решили перебросить 1-ю танковую армию по льду залива? Это откровенно рискованный шаг, – удивился начштаба Малинин.

– Рискованный, согласен, но, видимо, у Манштейна нет иного выхода для того, чтобы удержать Таганрог и всю линию своего фронта. Свяжитесь с Руденко и прикажите нанести по немцам удар с воздуха, – приказал Рокоссовский.

– Константин Константинович, летчики уже дважды атаковали немцев и понесли потери от огня вражеских зениток. Кроме этого, на подготовку самолетов к вылету нужно время, и они вряд ли успеют нанести удар до наступления темноты.

– Бросьте против немцев истребители, чьи экипажи находятся в постоянной боевой готовности. Пусть они нанесут врагу максимально возможный ущерб, пока немцы не успели проложить маршрут движения войск и полностью закрыть трассу батареями зениток. Прикажите Казакову перебросить к берегу моря дополнительные гаубичные соединения для ведения огня по скоплениям противника. Очень важно, чтобы маршрут движения вражеских колонн мы узнали как можно скорее, желательно до наступления ночи, – быстро забрасывал приказами своего начштаба Рокоссовский, но тот только спокойно кивал головой, неторопливо записывая их в блокнот.

– Казакову приказать, чтобы на каждое орудие было по полтора комплекта снарядов или только один? – уточнил Малинин.

– Лучше по полтора, Михаил Сергеевич, – ответил комфронта. – Думаю, дело будет жарким.

Поднятые в воздух по приказу Рокоссовского истребители успели не только нанести удар по начавшим переправу немцам, но и определить приблизительное месторасположение их ледовой переправы. Это удалось сделать благодаря фотокамерам, установленным на двух самолетах. Проколдовав около часа над полученными снимками, специалисты из авиаразведки передали генералу Малинину карту с координатами ледовой трассы немцев.

Одновременно с этим в штабе полка бомбардировщиков началась интенсивная подготовка к нанесению бомбового удара по врагу. «Пешки» и «сушки» загружались бомбами, заправлялись горючим, пополняли свои боезапасы, чтобы утром обрушиться всей своей мощью на врага, но человек предполагает, а Господь располагает. Уже к полуночи метеорологи предупредили об изменении погоды в виде густого тумана.

Могучее серое одеяло прочно приковало к земле самолеты 16-й воздушной армии, скрыв от глаз советских летчиков вереницы немецких войск, медленно ползущих с юга на север. Не видели врага и корректировщики артиллерийского огня гаубичного дивизиона, прибывшего на передовую в районе берега моря.

Неожиданное вмешательство в военные дела матушки-природы незамедлительно вызвало вопрос, что делать в сложившейся ситуации. То, что под прикрытием тумана враг обязательно предпримет попытку перебросить свои войска через залив, ни у кого не вызывало сомнения. Расстояние почти в тридцать километров не было непреодолимым препятствием для немцев даже в условиях густого зимнего тумана. Было шесть часов утра, когда в штабе фронта началось совещание.

– Следует исходить из того, что за вчерашний день немцы успели проложить трассу по льду залива и с наступлением рассвета начнут по ней движение. Не такое интенсивное, как бы им того хотелось, но обязательно начнут. Сначала малыми силами, а потом будут увеличивать их число, – уверенно заявил генерал Малинин, и все присутствующие командиры дружно с ним согласились. Ни у кого из них не было сомнения, что непогода не остановит такого матерого противника, как немцы.

От ночного недосыпания под глазами начальника штаба появились черные круги, но, вопреки ожиданиям, держал он себя твердо и уверенно.

– Единственное, чем мы можем помешать противнику, – это огнем нашей артиллерии. Генерал Казаков уверяет, что гаубичный полк полковника Ворожейкина сможет накрыть своим огнем предполагаемое место скопления войск противника и часть ледовой дороги. Большой минус этого варианта – то, что мы будем вести огонь вслепую, по площадям, не видя противника. В этой ситуации главный вопрос, куда следует нанести основной удар, по берегу или по предполагаемому участку ледовой дороги? – Малинин вопросительно окинул взглядом приглашенных командиров, как бы предлагая им высказываться.

У приглашенных на военный совет командиров со стороны тот факт, что совещание ведет Малинин, а не Рокоссовский, вызывало недоумение и даже смущение. Обычно командующие фронтом громогласно ставили перед подчиненными боевую задачу и требовали доложить о её исполнении, тут же все было совсем иначе. Комфронта тихо сидит за столом и всем своим видом показывает, что обратился в слух, и это было для них весьма непривычно и необычно.

В отличие от приглашенных командиров, постоянные члены команды Рокоссовского сразу откликнулись на предложение Малинина и принялись жарко спорить. Генерал Казаков предлагал раздать всем сестрам по серьгам – вести огонь и по берегу моря и по ледовой трассе. Главный его аргумент в споре заключался в том, чтобы наносить удары сразу в двух направлениях, и предполагалось, что немцы от этого огня обязательно пострадают.

Ему активно оппонировал генерал Орел. Танкист предлагал обрушить всю мощь гаубиц исключительно на ледовую переправу врага.

– Даже если огонь наших орудий обрушится не на врага, а на пустое место, каждый снаряд, упавший на лед, нанесет ущерб трассе, так как от их взрывов будет разрушен лед. Повреждение хотя бы части ледового покрова трассы ставит под угрозу существование всей переправы противника. В условиях тумана немцам будет крайне трудно организовать новую переправу, и они будут вынуждены временно остановиться.

– Товарищ Руденко, – обратился комфронта к командующему 16-й воздушной армией, – нет ли возможности в столь непростой обстановке помочь нашим артиллеристам в решении этого вопроса?

– Использование обычных истребителей-разведчиков в этой ситуации полностью исключено, но можно попробовать наши тихоходы У-2, – моментально откликнулся Руденко. – Они хорошо работают на низкой высоте, а в случае необходимости могут садиться на поле. У нас есть один такой ас – майор Булочкин, думаю, он справится.

– Передайте майору Булочкину мою личную просьбу внести ясность в этом непростом и очень важном вопросе.

– Слушаюсь, товарищ генерал.

– А что нам скажут синоптики? Как долго будет стоять непогода? – обратился Рокоссовский к метеорологу, старшему лейтенанту Красовой. Худенькая и высокая девушка сильно смущалась, находясь в столь высоком окружении.

– К сожалению, дать точный прогноз, опираясь на данные, которые есть у нас на этот момент, не представляется возможным, товарищ командующий, – отрапортовала метеоролог и густо покраснела.

– Кто бы сомневался, – язвительно отреагировал Руденко, но Рокоссовский был настроен на иной разговор.

– Хорошо, я вас понимаю, – кивнул головой командующий, приободряя Красову, – что можно сказать в общих чертах о грядущей погоде? Нам это очень важно знать.

– Основываясь на сведениях, которые на мой запрос поступили из Махачкалы, Сталинграда и Астрахани, можно предположить, что в ближайшие сутки будет метель.

– Вы в этом уверены?! – недовольно воскликнул Руденко.

– Да, товарищ генерал, уверена, – метеоролог мужественно выдержали тяжелый взгляд летчика, – равно как и в том, что к обеду туман начнет понемногу рассеваться. Все исходные указывают на это.

– Если так, то это меняет дело. Сейчас же иду к Булочкину и прикажу держать в полной боевой готовности эскадрилью бомбардировщиков капитана Архипцева.

– Хорошо, – Рокоссовский кивнул головой и неторопливо продолжил разговор с Красовой: – Метель – значит, грядет потепление? И разрушенный лед уже не будет крепким?

– Да, товарищ командующий. Даже если будут кратковременные морозы, то вряд ли ледовый покров будет прочным и крепким.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант, вы нам очень помогли, – командующий повернулся к Малинину. – Думаю, что первые два световых часа нашей артиллерии следует работать по варианту товарища Казакова, а потом по варианту товарища Орла. Надеюсь, что к этому времени майор Булочкин сумеет разогнать «туман неизвестности». Возражения есть? Тогда сверим часы.

Как и предполагали генерал Рокоссовский и его штаб, немцы успели проложить по льду маршрут своего движения и в течение ночи активно его использовали. Из станицы Семибалки на Таганрог ушло несколько взводов мотоциклистов, проверивших крепость льда и состояние опорных пунктов маршрута, а затем поползли грузовики с солдатами и легкой артиллерией.

Много в условиях опустившегося тумана немцы переправить не смогли, но сам факт переброски двух батальонов пехоты и батареи «полковушек» доказал надежность ледовой дороги. Обрадованный Хенрици стал строить мечты о переброске танков и бронетранспортеров, но жизнь моментально внесла свои жестокие коррективы в лице советской артиллерии.

Если для прикрытия от ударов с воздуха на всем протяжении трассы были расставлены зенитные батареи, то против русской артиллерии немцы не могли вести даже контрбатарейную борьбу, не имея реперов, в отличие от противника.

Огонь советских гаубиц тоже не отличался особой точностью, но тем не менее наносил определенный урон немецким соединениям, скопившимся на берегу моря. Чтобы сохранить людей и технику, генерал приказал войскам покинуть мыс и идти по льду из самих Семибалок. Это вызывало дополнительные проблемы, но зато оставляло с носом артиллеристов противника.

Гораздо труднее положение обстояло с самой трассой. Русская артиллерия доставала и до неё. Разрывы снарядов были редкими, но они нарушали целостность ледового покрова. Поначалу пробитые ими полыньи вызывали больше досаду, но вскоре все переменилось. Словно подглядев, что на мысе войск больше, иваны сосредоточили весь свой огонь по трассе, и лед стал предательски трещать.

Не успели связисты доложить об этом генералу Хенрици, как случилось несчастье. Лед проломился под тяжестью одного из бронетранспортеров, и вместе с ним под воду ушел грузовик, перевозивший противотанковую пушку. Сидевшие в кузове солдаты успели выпрыгнуть из машины, но вот орудие и снаряды к нему спасти не удалось. Поднялась паника, и движение было временно прекращено.

Спасаясь от огня и трещащего под ногами льда, немцы стали разбегаться в разные стороны. Вслед за ними стала хаотично перемещаться техника, чье скопление приводило к новым трагедиям. В двух местах лед не выдержал тяжести находившейся на нем бронетехники, и два танка с бронетранспортером ушли под воду.

Только через час среди отступающих войск был восстановлен порядок и началось движение по новому маршруту. Оно шло вне зоны огня советских батарей, но, как оказалось, недолго. В грохоте разрывов снарядов, постоянных криков людей в пелене поднимающегося к небу тумана и рева моторов грузовиков никто не обратил внимания на тихий стрекот мотора тихоходного биплана, выкрашенного в белый цвет. Словно привидение он скользил над головами отступающих немцев. Когда же его, наконец, заметили и открыли огонь, дело было сделано. Координаты новой трассы противника были переданы в штаб, а биплан укрылся от свинцовых очередей в спасительной пелене тумана.

Артиллеристы генерала Казакова вновь принялись бить по площадям, круша лед и громя колонны противника, но комфронта Рокоссовский не был бы собой, если бы собирался воевать с врагом только руками своих артиллеристов. Едва рассвело, как на немецкие позиции, прикрывавшие ледовую переправу, внезапно, без артподготовки, обрушились соединения генерала Шумилова.

Закаленным в предыдущих боях воинам-сталинградцам не впервые приходилось атаковать врага без поддержки артиллерии. Разбившись на штурмовые группы, вместе с танками они принялись умело взламывать оборону врага. Подавлять его огневые точки, крушить проволочные заграждения, уничтожать живую силу противника, засевшую в блиндажах и траншеях, а самое главное – медленно, но верно продвигаться вперед по направлению ледовой переправы.

Любая активность противника на передовой вызывает сильное напряжение у тех, кто держит оборону. Ибо никто не знает, что скрывается за этой активностью: банальная разведка боем, которую можно сдержать собственными силами, или же началось полномасштабное наступление, справиться с которым без дополнительных сил невозможно.

По этой причине державший оборону в зоне переправы полковник Топ, едва ему доложили о наступлении советских войск, немедленно затребовал от генерала Хенрици помощи в виде резервов. Тот тоже не мог точно знать о намерениях Рокоссовского и, недолго думая, отправил на передовую ставшие временно бесхозными соединения генерала Брайта, вместе с двумя ротами танков под командованием майора Ханселя.

Своевременно введенными в бой соединениями удалось предотвратить прорыв советских войск к району переправы, но в результате этого было существенно сокращено число войск, переправляющихся на помощь Манштейну в Таганрог. По итогам боев за переправу большая часть корпуса генерала Брайта была вынуждена остаться на южном берегу залива и вошла в состав сил, обороняющих «крепость Ейск».

Ценой огромных усилий немцы смогли отстоять подходы к переправе через залив, но расстояние между передней линией фронта и ею заметно сократилось. Отодвинув противника вглубь его обороны, генерал Шумилов смог увеличить плотность артиллерийского огня по району переправы за счет орудий полковой артиллерии. Вместе с дивизионными гаубицами они принялись наносить урон немецким войскам, идущим на север.

Также в боях за переправу, по приказу генерала Рокоссовского, был задействован дивизион гвардейских минометов. Он дважды открывал огонь по позициям немцев, и оба раза удачно. Первый раз благодаря сокрушительному залпу «катюш» сталинградцы Шумилова смогли прорвать оборону противника, и только ввод в бой немцами дополнительных сил не позволил им пробиться к переправе. Второй удар минометного дивизиона был нанесен по самому району переправы, с большим риском для гвардейцев попасть под ответный огонь.

Бить реактивными минометами вслепую, с передового края, было откровенно вынужденным шагом, но командующий фронтом пошел на это. Потеряв три машины, он добился того, что среди немецких войск в районе переправы вновь началась паника. Движение на противоположный берег прекратилось, и до конца светового дня в прежнем масштабе так и не возобновилось. Да, определенная часть соединений 1-й танковой армии смогла перейти по льду в Таганрог, но это было совсем не то, на что рассчитывал в своих планах Манштейн.

Фельдмаршал отдал приказ продолжить переправу войск в ночное время, но разыгравшаяся предсказанная метеорологом Красовой метель поставила жирный крест на ночном переходе немецких войск по льду залива. Несмотря на относительно небольшое расстояние, отделяющее одну армию от другой, преодолеть его ночью оказалось невозможно.

Конечно, фанатики, желающие непременно соединиться с войсками Манштейна на том берегу залива, были. И, несмотря на непогоду, они решили попытать счастья в снежной пурге, но не всем им сопутствовала удача. Многие из них, израсходовав последние силы, замерзли, не сумев вырваться из объятий белой пелены. Другие, понадеявшись на крепость льда, провалились в ледяную купель и не смогли выбраться из её смертоносных объятий, но и эти потери не были главным разочарованием фельдмаршала.

Основная печаль его заключалась в том, что на северный берег переправилась в основном пехота и артиллерия. Основная часть тяжелой техники, на которую так рассчитывал Манштейн, оставалась на другом берегу.

Генерал Хенрици постоянно находился в районе ледовой переправы, не расставаясь с надеждой переправить все соединения своей армии, но вновь возникающие обстоятельства постоянно ему мешали.

Сначала это была метель, потом принесенные ею снега, сквозь которые приходилось пробиваться наугад, отказавшись от ледовой разведки. Все это вкупе с советскими самолетами, которые нет-нет да и совершали налеты на бредущие по колено в снегу колонны немецких солдат, сыграло свою роковую роль по переброске войск 1-й танковой армии.

Последнюю точку в этой эпопее поставили подошедшие с юга войска генерала Тюленина. «Диким ордам большевиков» были нипочем метели, оттепели, морозы и прочие капризы природы. Они упрямо шли вперед, освобождая от ненавистного врага свою страну, и у немцев не было сил остановить их. Просуществовав двое с половиной суток, ледовая переправа Семибалок – Таганрог прекратила свое существование.

Звонок из Ставки Верховного командования раздался в штабе маршала Василевского в тот момент, когда тот, разделавшись с гуляшом, собирался отведать какао. Отчаянно чертыхаясь, маршал рыбкой метнулся к телефонному аппарату, всеми фибрами души предчувствуя беду.

Обычно, честно просидев в штабе первую половину ночи в ожидании возможного звонка из Москвы, Александр Михайлович ложился спать в полной уверенности, что до десяти часов утра Верховный его беспокоить не будет, и вдруг звонок. Он мог обозначать, что Сталин вновь недоволен поданными маршалом сведениями или где-то на фронте случилось ЧП в виде внезапного наступления противника.

Одним словом, Василевский был готов к худшему, но на этот раз все обошлось. В связи с изменениями на фронте, Сталин решил уточнить с начальником Генерального штаба кандидатуры ряда командующих фронтами, а заодно и уточнить сложившуюся обстановку. Была такая вредная черта у советского лидера – перепроверять полученные с фронта сводки и донесения.

– Войска генералов Тюленина и Масленникова встретились с войсками Южного фронта и тем самым завершили изгнание немецких войск с Северного Кавказа. Как вы считаете, смогут ли они в ближайшее время освободить Ейск и, завершив освобождение Кубани, сбросить врага в Азовское море? Мы понимаем, что за время наступления они понесли потери и нуждаются в пополнении людьми и техникой, но, окружив немцев под Ейском, они могут усилить силы друг друга.

– Нет, товарищ Сталин. Я считаю, что войскам вновь образованного Ставкой Юго-Восточного фронта будет очень трудно с ходу разгромить врага на его Ейском плацдарме. Согласно данным разведки, на нем под командованием Клейста находятся минимум двадцать две дивизии. Немцы уже успели окопаться и создали крепкую оборону. Без серьезного пополнения войск фронта разгромить их не удастся.

– Хорошо, – недовольно вздохнул Сталин, – раз вы так считаете, не будем понапрасну терять людей. Однако этот «Ейский аппендицит» нужно будет удалить как можно скорее. Он нам здесь совершенно не нужен, – вождь сделал нажим на слово «скорее», и маршал почувствовал, что в этом вопросе Сталин с него не слезет.

– Понятно, товарищ Сталин. Приложим все усилия для его ликвидации, – бодро отрапортовала начальник Генерального штаба.

– Очень хорошо. Теперь нужно определиться с кандидатурой командующего Юго-Восточным фронтом, которому придется его удалять. Генерал Тюленев заболел, и в сложившейся ситуации Ставка считает, что фронт должен возглавить генерал Масленников. Или у вас есть какая-нибудь другая кандидатура? – требовательно уточнил Верховный.

– Нет, генерал Масленников достойная кандидатура на пост комфронта, – согласился с вождем Василевский. У него была своя кандидатура в виде генерала Петрова, но зная, что Масленников входит в число перспективных генералов, отобранных Сталиным на выдвижение, возражать вождю не стал. – Уверен, он отлично справится с подготовкой наступления на окруженные под Ейском немецкие войска.

– Прекрасно, – теперь уже довольным голосом откликнулся Верховный. – Тогда у нас другой вопрос. Как вы смотрите на то, чтобы Южный фронт возглавил генерал Малиновский? Он сумел сделать правильные выводы из допущенных ранее ошибок, хорошо показал себя в битве под Сталинградом и за Ростов. Мы считаем, что генералу следует дать второй шанс проявить себя на посту командующего фронтом. Думаю, что в связке с генералом Ватутиным он сможет достойно проявить себя на столь важном для нас направлении советско-германского фронта.

Услышав столь неожиданную похвалу в адрес своего товарища генштабиста, Василевский тотчас поспешил согласиться с мнением Сталина. Маршал знал, что вождь питает некоторую предвзятость к Ватутину, который не по приказу, а по собственному почину оставил Генеральный штаб и отправился на фронт в качестве командующего.

– Полностью с вами согласен. Думаю, что товарищ Малиновский сможет проявить все свои боевые качества на посту командующего фронтом. После прибытия свежих соединений немцев из-под Ржева Манштейн сумел стабилизировать положение немецких войск на Донбассе. Думаю, что в ближайшее время противник вряд ли не предпримет активные действия против Южного фронта, и товарищу Малиновскому нужно будет только подставлять плечо Юго-Западному фронту, имитируя активные действия своего фронта.

У маршала несколько отлегла тяжесть с души, оттого что Верховный Главнокомандующий с ним обсуждает кандидатуры командующих фронтов, но Сталин неожиданно сменил тематику.

– Ставка считает, что ваше дальнейшее присутствие на Дону стало нецелесообразным. Возвращайтесь в Москву, товарищ Василевский, здесь много для вас дел, – вождь многозначительно замолчал, и сердце маршала вновь затрепетало.

– Скажите, товарищ Сталин, мое возвращение в Москву как-то связано с моим недавним разговором с товарищем Мехлисом? – озабоченно спросил Сталина Василевский. – Я прекрасно понимаю, что высказанные им претензии к работе моего штаба имеют под собой определенные основания, однако это не дает ему права в целом негативно её оценивать.

Обида явственно зазвенела в голосе начальника Генерального штаба, и вождь поспешил его успокоить:

– Товарищ Мехлис к вашему возвращению в Москву не имеет никакого отношения. Ставка считает, что наступила пора переноса активных действий Красной Армии на другие участки советско-германского фронта. Чтобы раз и навсегда, окончательно и бесповоротно выбить из рук врага стратегическую наступательную инициативу и начать изгнание немецко-фашистских оккупантов из нашей страны.

Что касается критики работы вашего штаба со стороны товарища Мехлиса, то надеюсь, что вы прекрасно понимаете, что именно в этом и заключается его работа, за которую ему платит деньги наше государство, – чуткая мембрана трубки позволила маршалу услышать едва слышный смешок вождя.

– Понятно. У меня вопрос относительно нынешнего командующего Южным фронтом генерала Рокоссовского. Намерена ли Ставка использовать его на вновь созданном Центральном фронте?

– В связи с конфликтом интересов, возникшим между товарищем Голиковым и командармом Черняховским, мы намерены временно поручить ему командование Воронежским фронтом. Там намечается крупный успех, и ничто не должно помешать его развитию.

– Кому же Ставка намерена поручить командование Центральным фронтом? Генералу Коневу?

– Совершенно верно, товарищ Василевский. Ставка поручила ему создать штаб фронта на базе бывшего Брянского фронта и провести наступление на Севск и Орел.

– А генерал-полковник Мехлис поедет вместе с Рокоссовским?

– Нет, он останется на Южном фронте. Еще вопросы есть? Если нет, то тогда до свидания. Ждем вас в Москве.

Глава XI

Разногласие в тактике и стратегии

Шел последний месяц зимы, когда госпожа Удача, казалось, повернулась лицом к генералу Ватутину. После возвращения 3-й гвардейской армии Юго-Западный фронт совместными усилиями с соседом – Воронежским фронтом – разгромил противостоящую ему группу армий «В» и армейскую группировку Фреттер-Пико. Успех был полный, и образовавшаяся в обороне врага многокилометровая брешь сулила Николаю Федоровичу новые победы и успехи. Нужно было только поторопиться, пока противник не успел выстроить новую линию обороны.

Ставка в лице маршала Василевского ставила задачу комфронта Ватутину нанести фланговый удар немецкой группе армий «Дон» и, отрезав её от основных сил противника, уничтожить, завершив таким образом освобождение Донбасса. Сам же генерал Ватутин видел главную задачу фронта в выходе к берегам Днепра в районе Запорожья и Днепропетровска.

Именно Днепр был тем рубежом, на котором Ватутин собирался остановить победное шествие своих войск. Что касается Манштейна, зубами державшегося за Донбасс, то комфронта считал, что ликвидация его группировки дело времени и может подождать.

– Главное – Днепр, главное – Запорожье и Днепропетровск, – говорил он, сотрудникам своего штаба, настраивая их на пусть долгий, но решительный бросок.

Москва была не против подобных сдвигов задач фронта, справедливо полагая, что после того, как большая часть 1-й танковой армии немцев не смогла переправиться в Таганрог, возможности Манштейна вести активные действия будут ограниченными.

Поддержка Ставки радовала генерала Ватутина, равно как и все командиры боевых соединений фронта разделяли точку зрения командующего фронтом. Среди них не было разногласий, подобно тем, что возникли на Воронежском фронте у генерала Голикова с командармом Черняховским.

После разгрома немцев под Касторной у соседей также появился шанс совершить глубокий прорыв в тыл врага, и генерал Голиков постарался его не упустить, оставив добивание окруженных войск противника на потом. Филипп Иванович посчитал, что враг полностью сломлен и деморализован, но немцы быстро доказали командующему фронтом обратное и смогли вырваться из котла окружения. Потеряв тяжелую технику и понеся людские потери, они отошли на запад, к огромному недовольству Ставки. Незамедлительно было проведено расследование, в котором Голиков возложил вину за случившуюся неудачу на генерала Черняховского.

Молодой и амбициозный генерал, хорошо проявивший себя в обороне и освобождении Воронежа, был полностью не согласен с выводами комиссии и написал письмо Сталину. Последовало новое расследование, по окончании которого Ставка неожиданно для всех приняла сторону молодого генерала.

Александр Михайлович Василевский видел причину этого в том, что у Филиппа Голикова не было значимых успехов на посту командующего фронтом. В градации Сталина он явно занимал строку «генерал обороны», тогда как Черняховский полностью соответствовал критериям «генерала наступления».

Верховный с радостью был готов проверить молодого полководца в деле, но пока только на уровне армии. Поэтому Сталин принял соломоново решение, отозвал Голикова в Москву и назначил на пост командующего фронтом генерала Рокоссовского. Справедливо полагая, что тот найдет общий язык с энергичным Черняховским.

Учитывая сложность положения на фронте, Верховный не стал вызывать Рокоссовского в Москву, решив с ним все основные вопросы по телефону.

– Создалась благоприятная обстановка серьезно потеснить противника в восточных районах Украины и центральной России. После разгрома под Касторным немцы не успели создать прочный фронт обороны. Нужно только не упустить этот момент и, перегруппировав войска, постараться продвинуться как можно дальше на запад. Мы очень надеемся на то, что и эта задача окажется по плечу вам и вашим помощникам, товарищ Рокоссовский.

– Я и мой штаб приложим все усилия к тому, чтобы оправдать ваше доверие, товарищ Сталин, – заверил Верховного генерал, – однако понятие продвинуться как можно дальше на запад требует уточнения рубежей этого продвижения на запад. Возможно, я не владею полной информацией о положении дел на фронте, но мне кажется, что его армиям под силу продвинуться в ближайшее время на рубеж Курс – Белгород – Харьков.

– И только? – удивился Сталин. – Ваш сосед товарищ Ватутин готов идти гораздо дальше, вплоть до самых берегов Днепра и даже захватить переправы через него. Ставка полагает, что вы тоже сможете дойти до берегов Днепра в районе Кременчуга. Учитывая, что у вас или у Ватутина могут быть разные темпы продвижения, вопрос о разграничительной линии фронтов относительно Днепропетровска пока ещё не принят. Мы считаем, что этот город достанется тому, кто раньше выйдет к его рубежам, – Сталин попытался сыграть на самолюбии генерала, но его слова пропали втуне. Рокоссовский твердо стоял на своем мнении, проявляя полное равнодушие к лестной славе освободителя не только Днепропетровска, но и Кременчуга и Полтавы, вместе взятых.

– Мне не хочется давать вам пустых обещаний, не имея полной информации о положении дел фронта, товарищ Сталин. Прошу понять меня правильно. Давайте вернемся к обсуждению этого вопроса после моего вступления в должность, – попросил Рокоссовский, и Верховный охотно с ним согласился. Отлично уловив, что несогласие с его мнением – это обоснованная позиция, а не какой-то сиюминутный каприз.

– Хорошо, товарищ Рокоссовский. Вступайте в должность, входите в курс дела, но прошу вас не откладывать решение этого вопроса.

Появление на фронте Рокоссовского совпало с удачным наступлением. Подвижная линия немецкой обороны была прорвана сразу в нескольких местах, и, не сумев отразить натиск советских войск, гитлеровцы вновь стали откатываться на запад.

Особенно повезло армии Черняховского, которому Голиков отвел второстепенное направление. Новый комфронта не стал менять задачу армии генерала «бунтаря», так как у генерала Кинжала не было времени для перекройки планов и задач соединениям фронта. К тому же Рокоссовский хотел посмотреть командарма в деле, и молодой генерал его не разочаровал.

Удар его армии удачно пришелся в стык двух немецких дивизий, и подвижные танковые соединения Черняховского с легкостью провали оборону противника. После чего командарм преподнес приятный сюрприз, проявив самостоятельность в решении тактических задач. Реквизировав все грузовые машины своей армии, генерал посадил на них пехоту и вместе с артиллерией двинул их вместе с танками.

Успех не заставил себя ждать. Уже к исходу второго дня наступления армии Черняховского без боя был освобожден город Щигры, а ещё через два дня Курск, один из главных рубежей наступления, отмеченный Рокоссовским в разговоре со Сталиным.

Не обошла госпожа Удача своей милостью и армии фронта, наступающие на его левом южном фланге. Они также смогли прорвать немецкую оборону и стали быстро продвигаться на запад, гоня перед собой остатки армий венгров и итальянцев. Вскоре ими были освобождены города Старый Оскол, Короча, Обоянь и Белгород.

Немцы пытались оказать сопротивление советским войскам в виде заслонов на пути их движения, но все их попытки оказались напрасными. Умело используя танковые соединения, комдивы и комполка обходили их с флангов, под угрозой окружения заставляя гитлеровцев в панике отступать. А если враг не сдавался, они уничтожали его мощными лобовыми атаками, переломав и раздавив орудия, намотав на свои гусеницы кишки их расчетов.

Слушая победные реляции командующего фронтом, Ставка в своих приказах хвалила комфронта, его командармов и весь личный состав победоносных соединений Воронежского фронта, не забывая при этом ставить перед ним все новые и новые задачи, торопя продолжить свое движение на запад, пока противник не пришел в себя и не наступила весенняя распутица, чье начало синоптики предсказывали в первой половине марта.

Особое внимание было приковано к самому южному краю фронта, его успехам придавали важное политическое значение. Не успели соединения 69-й армии освободить город Волчанск, как на командарма и командиров 270-й стрелковой дивизии и танковой бригады обрушился наградной дождь в виде орденов Богдана Хмельницкого различных степеней.

Этот боевой орден был специально изготовлен для награждения освободителей Советской Украины. Никита Хрущев, вновь став всесильным партийным владыкой на Украине, священнодействовал, осуществляя массовое награждение освободителей этим чисто украинским орденом.

Узнав, что советские войска вступили на земли Харьковской и Запорожской области, он буквально завалил Сталина просьбами поехать на фронт для вручения орденов в боевой обстановке.

– Это такое важное политическое событие! – пафосно восклицал Никита Сергеевич, заглядывая в глаза Сталину. – Бедная Украина ждала его целых два долгих года и, наконец, дождалась!

Верховный Главнокомандующий сочувственно кивал ему, однако, помня настоятельную просьбу Мехлиса держать Никиту подальше от фронта, отказал Хрущеву в поездке. Сказав, что маленькие города – это совершенно не тот уровень для лидера первого секретаря ЦК компартии Украины.

– Вот когда освободят Харьков, Сумы, Запорожье или Екатеринослав, вот тогда и поедешь, а пока ограничься поздравительными телеграммами. Там есть кому вручать ордена за освобождение нашей Советской Украины, – с ударением на последние слова произнес Сталин, но бедный Никита Сергеевич не услышал этого. Охваченный радостными патетическими чувствами, с хрустальной слезой на глазах, он стал пытаться доказать Сталину его ошибку в отношении Украины, однако вождь не захотел его слушать.

– Уймись, Микита, – недовольно буркнул Сталин и повесил трубку.

Произнесенное им слово было знаковым для Хрущева. В конце тридцатых годов, в период масштабных репрессий, в ответ на просьбу Хрущева увеличить квоту на расстрельные списки, вождь коротко написал в уголке письма: «Уймись, д…к». Точно так же вождь произнес в июле 1941 года, когда перепуганный Хрущев собирался оставить Киев, правда, при этом пригрозив ему расстрелом за паническое настроение.

Услышав предостерегающее «Уймись», Хрущев испугался, но не отказался от своих планов и изменил тактику. Теперь его главным объектом стал маршал Василевский, которому он звонил по три раза на дню, чтобы быть в курсе событий на украинских фронтах.

Кроме Василевского, первый секретарь компартии Украины звонил и командующим фронтами, и больше всех генералу Ватутину. С комфронта Малиновским у него были хорошие отношения, но в этот момент его фронт вел упорные и кровопролитные бои за Таганрог, который считался российским городом, и к освобождению Украины никакого отношения не имел.

Что касается генерала Рокоссовского, то он сразу разочаровал Никиту Сергеевича. Во-первых, он не делал особого различия, какие города освобождали войска его фронта, российские или украинские. Для него они все были – советскими городами. Во-вторых, комфронта не стремился любой ценой освободить Сумы или Харьков. Для этого, по его твердому убеждению, должны были быть созданы необходимые условия. И, наконец, в-третьих, Хрущев постоянно помнил, из-за конфликта с кем его отозвали в Москву из действующей армии.

Одним словом, дорогой Никита Сергеевич не испытывал особого желания общаться с недобитым польским дворянчиком, сосредоточив все свое внимание на Ватутине. Тот был прост и покладист в общении с высоким начальством. Охотно откликался на все его просьбы, а главное, Хрущев не чувствовал себя неуютно, разговаривая с генералом. Здесь не нужно было следить за своей речью и ставить ударение в словах так, как было ему удобнее, а не как того требовала орфография и пунктуация русского языка.

Нажим Хрущева на командующих и начальника Генерального штаба обернулся тем, что Ватутин постоянно давил на войска своего фронта, а Василевский вольно или невольно подстегивал Рокоссовского.

Сразу после того, как на десятый день наступления войска Воронежского фронта освободили Харьков, между маршалом и командующим фронтом состоялся разговор, в котором Василевский потребовал в ближайшее время разработать и предоставить план наступления фронта на Днепропетровск.

– Очень важно как можно быстрее освободить этот важный промышленный город и центр южной Украины. Для разработки и составления плана у вас три дня, товарищ Рокоссовский. Больше, извините, дать не могу, нужно учитывать военную и политическую обстановку в этом регионе.

Едва маршал заикнулся о политической обстановке, Рокоссовский моментально уловил, откуда дует ветер, и нахмурился. Как истинный военный, он не любил приносить тактику и стратегию в жертву политическим интересам.

– Извините, товарищ маршал, но названные вами сроки не реальны. За три дня мы не успеем подтянуть тылы и пополнить войска людьми, техникой и боеприпасами для наступления на Днепропетровск.

– Вы что, не понимаете, что такого второго шанса продвинуться у вас не будет?! Что только быстрые действия ваших войск являются залогом успехов скорейшего освобождения южной Украины и всего Донбасса! – возмутился Василевский, но ни громкий голос, ни приведенные маршалом доводы не смогли заставить Рокоссовского изменить свое мнение.

– В установленные вами сроки войска фронта не смогут начать наступление на Днепропетровск, – отчеканил комфронта.

– Нужно уметь рисковать, товарищ Рокоссовский! Вспомните, как после захвата Минска летом сорок первого генерал Гудериан, не дожидаясь подхода тылов и соединений пехоты, совершил стремительный марш-бросок на Смоленск и захватил его. Не соверши он этого, мы бы успели выстроить прочный фронт обороны, и немцы не смогли бы так быстро взять Смоленск.

– Не слишком удачный пример, товарищ маршал. Сейчас не сорок первый год с его стремительными прорывами, и противостоящие нам немцы – не дивизии второго эшелона РККА. Да, мы смогли серьезно потеснить противника, но продолжать шагать в неизвестность без точных знаний сил неприятеля – это чревато большим риском.

– В отличие от вас, комфронта Ватутин смело шагает вперед, не пугаясь каждого куста, и не дует на воду. Сегодня войска его фронта взяли станцию Лозовую и уверенно двигаются вперед, на Краматорск и Красноград. И, в отличие от вас, не собираются ждать подхода основных тылов, чтобы наступать на Запорожье, – попытался уколоть самолюбие комфронта Василевский, но тот остался абсолютно равнодушен к его словам.

– Я рад за товарища Ватутина, – скупо проронил Рокоссовский и замолчал, демонстрируя тем самым, что тема разговора исчерпана.

В другой такой момент Василевский наверняка бы продолжил разговор, попытался найти доводы, способные заставить комфронта поменять его позицию, но демонстративное молчание вывело маршала из себя.

– Я так понимаю, что Генеральному штабу не стоит ждать представления штабом фронта плана наступления на Днепропетровск в названные мною сроки? – как можно строже и грозно проговорил Василевский.

– Нет, – коротко и ясно, без всякого страха перед маршалом ответил Рокоссовский.

– В таком случае Генеральный штаб считает нужным ходатайствовать перед Ставкой об изменении границ деятельности Воронежского фронта и передаче Днепропетровска Юго-Западному фронту, – голосом верховного оракула, открывающего врата гнева и печали, произнес Василевский, но собеседник вновь не захотел прислушаться к нему.

– Как вам будет угодно, товарищ маршал Советского Союза, – холодно, без капли страха и какой-либо неуверенности ответил комфронта, чем ещё больше обозлил собеседника.

– До свидания, – почти что по слогам произнес Василевский и, не дожидаясь ответа, положил трубку.

– Обиделся. Грозится отдать Днепропетровск Ватутину, – коротко произнес Рокоссовский и выжидательно посмотрел на своего начальника штаба. – Может, мы действительно зря осторожничаем? Вон Ватутин взял Лозовую и готов идти на Запорожье, не дожидаясь подхода тылов.

– Мы уже почти три недели наступаем, не встречая серьезного сопротивления, Константин Константинович. Будь против нас румыны, итальянцы, венгры или хорваты, я бы был рад и спокоен, но против нас воюют немцы, а это не тот противник, что будет играть с тобой в поддавки. Вы лучше меня знаете, какие немцы мастера по быстрым переброскам войск на дальние расстояния. Я уверен, что время победных реляций подходит к концу, и в самое ближайшее время мы встретимся с их свежими дивизиями, переброшенными с запада, – возразил Рокоссовскому Малинин.

– А может, стоит рискнуть? Не очень хочется предстать перед Верховным в роли перестраховщика, свалившего всю тяжесть на плечи соседа.

– Я поговорю с генералом Сеченовым, чтобы он подскипидарил своих тыловиков, но без прочной фланговой защиты и точных разведданных наступать на Днепропетровск большой риск. Год назад во время своего наступления на Харьков мы нарвались на бронированный кулак немцев исключительно из-за того, что пренебрегли разведкой и не сумели вскрыть сосредоточения их дивизий. Думаю, что не стоит наступать дважды на одни и те же грабли.

– Вы верите в фатальные совпадения?

– Нет, но за годы войны пришел к твердому убеждению, что везение имеет под собой физическую основу, и считаю Харьков для нас невезучим городом.

– Однако мы его относительно быстро и безболезненно взяли.

– Перефразируя Владимира Ильича, могу сказать: взять город мало, его еще надо удержать.

– Не замечал у вас склонности прятаться за классиков. Это вы наверняка у Мехлиса научились, – пошутил генерал.

– Скорее всего, да, – согласился Малинин, – думаю, что Лев Захарович поддержал бы нас в этом вопросе.

– Честно говоря, не уверен, – признался Рокоссовский. – Поговорите с генералом Сеченовым, пусть ускорит подтягивание тылов, и предупредите подполковника Земскова, чтобы предоставил доклад с разведданными о противнике. Срок – сутки.

Рокоссовский проявлял разумную осторожность, тогда как Ватутин смело двигал свои дивизии вперед, и госпожа Удача продолжала одаривать его победами.

Удар танкистов 1-й гвардейской армии в направлении Лозовой был столь стремителен и быстр, что немцы в панике бежали из города, не успев ничего разрушить. О той неразберихе, что царила в их рядах, свидетельствовало то, что захватчики не успели взорвать огромный запас снарядов, что находился на станции.

По сути дела, это были советские снаряды, привезенные на станцию для поддержки советских войск в их неудачном майском наступлении на Харьков и Днепропетровск в мае 1942 года.

Отступая под ударами врага, войска Юго-Западного фронта не успели их вывезти или взорвать, и весь огромный артиллерийский склад достался немцам. Теперь история повторилась, и радостное сообщение о богатом снарядном трофее ушло в Москву.

Согласно библейскому изречению, вовремя брошенная на горб верблюда соломинка может переломить ему хребет. Телеграмма о захваченных Ватутиным на станции Лозовой снарядах сыграла роль легендарной соломинки. Сталин, до последнего твердо стоявший на том, что Днепропетровск должен брать Рокоссовский, уступил нажиму начальника Генерального штаба. В очередном разговоре с командующим Воронежским фронтом он спросил, когда Рокоссовский намерен продолжить свое наступление.

– Не раньше, чем через восемь-десять дней, товарищ Сталин. В полках и дивизиях фронта довольно значимые потери личного состава и техники. Так, после взятия Харькова в танковых бригадах, освобождавших город, потери составляют до пятидесяти процентов от общего числа машин, и основная часть их относится к небоевым потерям. Необходим срочный ремонт, а тылы только-только подтянулись.

Слушая ответ комфронта, Сталин не проронил ни слова, но по его сопению, что было хорошо слышно в мембране телефона, можно было догадаться, что Верховный недоволен его словами.

– Ставка решила поддержать предложение Генерального штаба передать Днепропетровск Юго-Западному фронту. У Ватутина нет проблем, тормозящих наступление его войск к Днепру. Думаю, что это будет правильно.

– Вам виднее, товарищ Сталин.

– Да, нам виднее, – холодно подтвердил Верховный. – С Днепропетровском все ясно. Как обстоят дела на северном фланге вашего фронта? Когда собираетесь наступать на Сумы и Рыльск?

– Генерал Черняховский вчера взял город Льгов и через несколько дней возобновит наступление своей армии на указанные вами города.

– Очень жаль, что генерал Черняховский наступает на севере, а не на юге. Тогда бы, возможно, Ставке не пришлось менять линию разграничения. – Сталин замолчал, как бы давая собеседнику последний шанс для принятия правильного решения, но Рокоссовский не откликнулся, и разговор был окончен.

Горечь и обида от невысказанного в его адрес упрека захлестнули сердце полководца, но он не посмел подать вида. С достоинством положив трубку, он вернулся к столу, где в это время шел доклад начальника фронтовой разведки подполковника Земскова.

– Значит, никаких данных, говорящих за переброску свежих сил противника, у вас нет, Виктор Николаевич? – спросил Рокоссовский, стараясь не пролить на собеседника незаслуженную обиду.

– Так, да не совсем так, товарищ командующий. Радиоразведка не засекла появления в эфире новых радиостанций, а воздушная разведка не обнаружила появления свежих соединений врага во фронтовой полосе. Все говорит о том, что в полосе 64-й и 69-й армий новых немецких дивизий нет, но вот сообщение разведывательной группы, действующей в районе перегона Полтава – Харьков. Она заметила прохождение эшелонов с бронетехникой, прибывшей из Франции.

– Из Франции? Они что, прогонные документы видели или языка взяли? – удивился Рокоссовский.

– Не то и не другое, товарищ командующий. Разведчики подобрали под откосом пустые бутылки, выброшенные из эшелона по ходу его следования. Они оказались из-под французского коньяка.

– Ошибка исключена?

– Полностью, Константин Константинович. Разведчики обнаружили пустые бутылки в различных местах железнодорожной насыпи, и все они были с этикетками дешевого французского бренди, – Земсков на секунду заглянул в бумагу, – «Сен-Клэр». Согласитесь, что подобное никак не может быть простой случайностью или совпадением. Кроме этого, на борту одного из танков проходившего эшелона замечена эмблема эсэсовского подразделения «Райх». Я сделал запрос в Москву, и мне ответили, что 2-я танковая дивизия СС «Райх» находится во Франции.

– Значит, дождались, – с некоторым облегчением произнес Рокоссовский. – Передайте командармам-64 и -69 о немедленном переходе к полноценной обороне. Генерал Казаков, прошу вас взять под личный контроль организацию противотанковой обороны на подступах к Харькову. Генерал Орел, ускорьте пополнение соединений 5-го танкового корпуса Кравченко танками и самоходками. Готовьте резервный танковый кулак. Нет сомнения, что в самое ближайшее время немцы перейдут в контрнаступление.

Подполковник Земсков, усильте работу радио– и авиаразведки, мы должны знать, где следует ждать ударов противника. Ну а мы с вами, Михаил Сергеевич, будем думать, как встречать гостей, – комфронта на секунду задумался, проверяя, все ли он правильно сделал, а потом добавил: – Передайте полученные сведения в штаб генерала Ватутина. Будет странным, что немцы перебросили войска только против нас и позабыли про него.

Земсков незамедлительно исполнил приказ командира, но его сообщению в штабе Ватутина не уделили должного внимания. Все были поглощены наступлением танковых частей 1-й гвардейской армии генерала Кузнецова и стрелковых соединений 6-й армии генерала Харитонова на Запорожье и Днепропетровск.

В день, когда пришло сообщение от Земскова, танки генерала Кузнецова захватили Синельниково – крупный железнодорожный узел между Днепропетровском и Сталино. На следующий день подразделения генерала Харитонова, сбив немецкие заслоны, освободил город Новомосковск, что ещё больше придало уверенности командующему фронтом в правильности своих действий.

– Вперед и только вперед, – говорил он командармам по телефону, – до Запорожья и Днепропетровска осталось всего ничего. Один стремительный рывок, и мы выйдем к Днепру.

– Рокоссовский предупреждает, что в полосе его фронта замечено появление свежих танковых соединений противника, – высказывал опасение начальник оперативного отдела штаба армии Хмара.

– Это подтверждено данными воздушной и радиоразведки?

– Нет, только сообщение фланирующей разведгруппы по немецким тылам. Замечены эшелоны с бронетехникой с эсэсовской эмблемой, предположительно прибывшей из Франции.

– Есть ли у нашей разведки сведения подобного характера?

– Нет. Прибытие свежих частей противника не зафиксировано ни одним из видов разведки, – честно признался командующему фронтом Хмара.

– Вот и славно, – обрадовался Ватутин. – Тогда у нас ещё есть запас времени, и его нужно как можно лучше использовать. Пока у нас, подобно Рокоссовскому, не появились свежие части противника, необходимо как можно скорее на плечах отступающего врага захватить переправы через Днепр и выбить немцев из Запорожья и Днепропетровска. После чего создать прочную оборону на правом берегу Днепра и всеми силами навалиться на Манштейна в Донбассе.

– Очень рискованно, товарищ командующий. Немцы наверняка пошлют на помощь Манштейну не одну и не две дивизии. У нас может просто не хватить сил для обороны плацдарма на правом берегу Днепра и для борьбы с Манштейном.

– Возможно, – согласился с Хмарой Ватутин. – Тогда следует отказаться от форсирования Днепра в районе Днепропетровска и сосредоточить все внимание на Запорожье. Оттуда удобнее наносить удар на Мелитополь, в тыл всей группировки Манштейна.

Генерал ещё раз окинул взглядом карту, а потом произнес:

– Сейчас главное – успеть дойти до Днепра, а там видно будет. Победителей не судят.

Глава XII

Трудный разговор – II

Некоторые военачальники, узнав о скверном положении на фронте, начинают активно действовать в своей ставке, выискивая средства и командиров, способных устранить возникшую проблему и исправить положение. Другие, наоборот, очертя голову, лезут в самую гущу, чтобы своим примером приободрить людей и заодно самому решить возникшую проблему на месте.

Гитлер по своей натуре больше относился ко второму типу руководителей. Узнав о тяжелом положении группы армий «Дон», он решил лично вмешаться в происходящие события и на самолете вылетел в Запорожье, где назначил Военный совет с фельдмаршалом Манштейном.

Несмотря на облачную погоду, первый борт Третьего рейха благополучно добрался до цели, и человек в сером плаще без знаков различия неспешно спустился по выдвижному металлическому трапу, взмахом руки приветствуя встречавших его военных.

За редким исключением, с представителями германского генералитета у Гитлера были напряженные отношения. Начиная от откровенной неприязни и заканчивая циничным скептицизмом в способностях того или иного военачальника. В отношении Эриха Манштейна барометр показывал равную половину уважения и недовольства. Фюрер однозначно признавал за ним талант полководца, но при этом не любил за его частые несогласия с линией командования ОКХ.

Отдавая должное тому, что характер у командующего вермахтом был откровенно трудным, следует отметить, что и сам фельдмаршал был далеко не ангелом. Довольно часто, когда следовало промолчать или слегка подыграть фюреру, Манштейн не делал этого, а если и делал, то с таким видом, как будто оказывал ему одолжение.

Вот и в этот раз командующий группой армий «Юг» походил на ежика, готового в любой момент выпустить свои острые колючки. Фельдмаршал считал, что перегруппировку нескольких армейских объединений нужно было делать в начале января, но никак не в середине февраля.

– Положение на участке фронта группы армий «Юг» весьма напряженно, мой фюрер, – начал докладывать Манштейн, едва Гитлер и сопровождавший его генерал Йодль сели за стол. – На юге наши войска ведут отчаянные бои в районе Таганрога с превосходящими их силами противника. Под давлением русских дивизий генерал Ланц был вынужден оставить Таганрог, но с вводом в сражение наших последних резервов мы смогли остановить дальнейшее продвижение большевиков к Мариуполю. На севере, в районе Артемовска, который является опорным столбом нашей обороны, мы успешно отбиваем непрерывные атаки врага, несмотря ни на что.

Хуже дело обстоит на направлениях Запорожья и Екатеринослава. Здесь плотность наших войск откровенно мала, и мы сдерживаем наступление Ватутина только благодаря подвижным заслонам. Для выправления положения дел нам необходимо двадцать пять дивизий, которые должны начать прибывать в самое ближайшее время.

– Вы всегда все свои неудачи объясняете нехваткой войск, Манштейн, – начал ворчать Гитлер. – Вам всегда для одержания победы над врагом не хватает пары дивизий. Вот и здесь я вновь слышу, что во всем виновата нехватка средств и людей.

– Если бы войска фельдмаршала Клейста не застряли на том берегу моря, смею вас заверить, положение было бы совершенно иным. Однако мы имеем то, что имеем.

– Я удивляюсь вашим рассуждениям, Манштейн. Да, мы оставили часть войск на Кубани, но сколько русских армий они приковали к себе! Если бы не это, то они наверняка бы оттеснили вас за Днепр, и мы бы с вами здесь не разговаривали.

Услышав эти слова, фельдмаршал вспыхнул, но генерал Йодль мастерски сумел погасить искры конфликта.

– Мы хотим сообщить вам, господин фельдмаршал, что группе армий «Юг» вдобавок к ранее переданной дивизии «Райх» выделены две бронетанковые дивизии – «Мертвая голова» и «Адольф Гитлер». Первые их подразделения должны прибыть в Запорожье сегодня вечером.

– Приятная новость, мы немедленно задействуем их для нанесения контрудара по войскам генерала Ватутина, – обрадовался Манштейн, но Гитлер тотчас плеснул ведро дегтя в горшочек с медом:

– При чем здесь Ватутин?! Дивизии должны быть задействованы для удара по армиям Рокоссовского. Нужно как можно скорее отбить у русских Харьков!

– Мы, безусловно, займемся Харьковом, но чуть позже. В первую очередь нужно ударить по русскому танковому клину, наступающему на Запорожье.

– Не надо кормить меня обещаниями. Зима кончается, и здесь на юге начнется весна с её непролазной для наших танков грязью. Поэтому в первую очередь нужно ударить по Харькову, а затем боритесь с генералом Ватутиным, сколько вашей душе угодно.

– Извините, мой фюрер, но танковые дивизии будут в первую очередь задействованы для нанесения удара в районе Краснограда, для удара в направлении станции Лозовой, – продолжал упорствовать Манштейн. Теперь вскипел фюрер, но в разговор вновь в качестве пожарного вмешался Йодль.

– Мне кажется, что будет разумнее сначала дождаться сосредоточения дивизии «Райх» под Красноградом, а «Адольф Гитлер» и «Мертвая голова» под Павлоградом. После чего можно будет принимать окончательное решение о направлении нанесения контрудара, – предложил генерал, вызвав живую радость у Манштейна и откровенное недовольство у Гитлера, моментально заподозрившего военных в нечестной игре.

– Если вы думаете, Йодль, что таким хитрым ходом сможете выиграть время, а потом сделать все по-своему, вы сильно ошибаетесь. Следуя вашему предложению, я готов подождать, но буду это делать, находясь в Запорожье. Поэтому Военный совет переносится на завтра, господа, – мрачно известил собеседников Гитлер.

Военным ничего не оставалось, как принять волю фюрера и запастись аргументами для новых споров, но тут госпожа Судьба милостиво сдала Манштейну хороший козырь. На утреннем заседании Военного совета, когда начальник штаба принялся докладывать фюреру о положении дел на фронте и получать мелкие колкие замечания, вошел адъютант Манштейна и осторожно положил перед фельдмаршалом листок бумаги.

Его действия тотчас были замечены Гитлером, пребывавшим в скверном расположении духа. Утром вождь германского народа пролил кофе, что сразу было отнесено им к дурной примете.

– Что там у вас, Манштейн? Сообщение о прорыве русских танков? – мрачно пошутил Гитлер, и его шутка оказалась пророческой.

– Совершенно верно, мой фюрер, русские танки в тридцати километрах от Запорожья, – сдержанно ответил фельдмаршал и выжидающе посмотрел на Гитлера. Тот сначала побледнел, потом побагровел, но быстро взял себя в руки и произнес:

– Прекрасно. Какими силами они наступают и что мы может противопоставить им?

– Пока известно о группе примерной численностью в тридцать танков. С ними мы, конечно, справимся, но, зная тактику русских, можно не сомневаться, что в скором времени появятся и другие. Ватутин явно не знает о переносе ставки группы армий «Юг» из Сталино в Запорожье, но он действует на опережение, пытаясь отрезать нас от Днепра.

– Ваши действия, Манштейн? Ударить русским во фланг?

– Совершенно верно. Если мы этого не сделаем сейчас, через сутки будем вынуждены отступить за Днепр и потеряем связь и управление с дивизиями на Донбассе. Контрудар дивизиями «Райх» и «Адольф Гитлер» – единственный выход в сложившейся обстановке.

– Вы сами говорили вчера, что их сосредоточение ещё не завершено. Как можно наносить удар не кулаком, а ладонью?

– В сложившемся положении промедление крайне опасно. Русские в тридцати километрах от Запорожья, и я не исключаю того, что, пока шло это сообщение, они ещё приблизились. Кроме того, «Райх» и «Лейбштандарт» будут наносить свои удары не по полноценной обороне врага, а по заслонам. У Ватутина нет сил и средств выстраивать фланговое прикрытие. Он, подобно азартному игроку, ставит на одну карту в расчете на удачу.

– Хорошо, – после некоторого раздумья недовольно бросил фюрер. – Наносите свой контрудар, но после его завершения немедленно двиньте все свои силы на Харьков. Это непременно условие моего согласия. Слышите, Манштейн, непременное!

– Да, мой фюрер. Я обещаю вам, что, как только будет ликвидирована угроза окружения нашей группировки, мы займемся Харьковом, – торжественно поклялся Гитлеру фельдмаршал в присутствии свидетелей.

– В таком случае я не вижу смысла своего дальнейшего присутствия в Запорожье. Я закрываю Военный совет. Едемте, Йодль, – приказал фюрер генералу и покинул штаб Манштейна, к огромной радости командующего.

Говоря о том, что дивизия «Райх» и «Лейбштандарт» ещё не в полной мере закончили свое развертывание под Красноградом и Павлоградом, Манштейн несколько лукавил. К тому моменту главные силы бронетанковых дивизий уже были на месте и ждали отмашки из ставки фельдмаршала. Которая последовала сразу, как только самолет Гитлера покинул запорожский аэродром. Как у любого человека, у фельдмаршала тоже были свои точные приметы.

Говоря о том, что бронетанковые соединения не встретят серьезного сопротивления на своем пути, Манштейн был полностью прав. Упрямо веря в выпавшую ему удачу, командующий Юго-Западным фронтом торопился достигнуть берегов Днепра, не сильно заботясь о своих флангах. И когда немцы одновременно ударили с севера и юга по его танковому клину, возник кризис.

Из-за того, что основные соединения дивизии «Мертвая голова» не успевали выйти в район Краснограда, главным направлением своего контрудара Манштейн был вынужден сделать южное направление. Для этого в помощь дивизии «Адольф Гитлер» он был вынужден перебросить из-под Таганрога доукомплектованные соединения 1-й танковой армии. Чтобы полностью связать руки Ватутину и не дать ему провести подобную переброску сил, фельдмаршал также начал двойное наступление в районе Красногвардейска, подсекая под основание советский наступательный клин.

Существовала угроза, что войска Южного фронта ударят по ослабленной обороне немцев и прорвут фронт на Миусе, но этого не случилось. Разведка с большим опозданием обнаружила переброску войск противника из-под Таганрога, а когда генерал Малиновский попытался наступать, началась распутица, и советские войска не смогли далеко продвинуться.

В отличие от попыток наступления Малиновского, контрудары, нанесенные Манштейном, быстро достигли своей цели. Фланговые прикрытия советских частей были разгромлены, нарушились коммуникации снабжения головных соединений, и наступление заглохло.

Из-за нехватки горючего рвущиеся к Запорожью советские танки встали в десяти километрах от города, который к этому моменту не был ничем защищен, за исключением мотоциклетного батальона и двух рот охранного полка. Лишенные возможности двигаться, танковые соединения простояли сутки в надежде возобновления подвоза, но этого так и не случилось. Немцы прочно перерезали пути снабжения, и тогда танкисты пошли на прорыв.

Горько ещё вчера ощущать себя авангардом наступления, а сегодня оказаться в роли окруженца. Пробиваясь на восток, танкисты отчаянно дрались с врагом, до последнего снаряда и патрона, но мало кому из них удалось добраться к своим. Под ударами врага фронт неудержимо откатывался назад, к тем рубежам, с которых началось наступление к берегам Днепра.

Вновь пала станция Лозовая, но на этот раз огромный запас снарядов не достался врагу. Помня интерес Ставки к ним, командующий фронтом назначил специального человека, ответственного за их хранение, а также уничтожение в случае необходимости.

Когда немецкие танки приблизились к станции, её сотряс страшный грохот. Огромный столб огня устремился им навстречу, ломая и сокрушая все на своем пути. В результате подрыва складов станция на целых три недели была выведена из строя. Почти целую неделю на ней продолжали рваться снаряды, а все остальное время ушло на восстановление железнодорожного полотна.

В отличие от соединений, наступавших на Запорожье, войска генерала Харитонова, двигавшиеся к Днепропетровску, понесли меньшие потери. Ударившая им в спину дивизия «Райх» не смогла создать прочного заслона для окружения советских войск. К тому же генерал Харитонов, не дожидаясь приказа штаба фронта, прекратил наступление к берегам Днепра и развернул свои войска фронтом на восток.

Узнав о трагическом положении соседнего фронта, не дожидаясь решений Ставки, 3-я танковая армия по приказу комфронта Рокоссовского перешла в наступление и потеснила врага. Совместными усилиями советские подразделения сумели разжать смертельный капкан, и войска генерала Харитонова соединились с основными силами фронта.

Одновременно с этим генерал Рокоссовский приказал войскам своего северного фланга фронта перейти в наступление против противостоявшей ему группировки генерала Кемпфа, не дожидаясь окончательного подтягивания отставших тылов.

Начавшееся наступление было полной неожиданностью для войск немецкого командования, находившегося в твердом убеждении, что советские войска на этом участке фронта полностью выдохлись и не способны вести активные действия.

Больше всех успехов в начавшемся наступлении добилась 60-я армия генерала Черняховского. При поддержке соседей, она смогла разгромить противостоявшие ей немецкие соединения и вышла к городу Сумы, создав угрозу окружения дивизии врага, что обороняла этот областной украинский город. Испугавшись возможности окружения, командующий дивизией генерал Эйсман приказал оставить Сумы, чем вызвал сильный гнев у Гитлера.

От немедленного преданию суду генерала спасло то, что оборонявшая Сумы часть была эсэсовская, и фюрер ограничился лишь одним смещением его с поста командира. Будь дивизия армейской, вполне возможно, что Эйсмана расстреляли бы в назидание другим генералам вермахта.

Одновременно с этим Гитлер приказал немедленно отбить Сумы и для этого передал генералу Кемпфу 323-ю пехотную дивизию, которая направлялась в помощь дивизии «Райх». В течение трех дней немцы пытались выбить советские войска из Сум, но Черняховский, возглавивший оборону города, уверенно отражал атаки врага.

Небольшой успех произошел и у 38-й армии генерала Чибисова. Она сумела выбить немцев из прифронтового городка Рыльска, но дальше продвинуться не смогла. Немцы имели на этом направлении прочную оборону, и без дополнительных сил 38-я армия продолжить наступление не могла. Сказывались потери, понесенные дивизиями в предыдущих боях.

Будь в распоряжении Чибисова свежие силы, он бы смог прорвать оборону врага и двинуться на Конотоп, однако в связи с передачей 38-й армии в состав вновь образованного Центрального фронта, задачи армии были изменены. Комфронта генерал Конев определил как цель наступления армии города Севск и Стародуб, но оно не имело успеха. Равно как и попытка Центрального фронта взять города Мценск и Орел. Противостоявшая фронту 2-я танковая армия под командованием генерала Шмидта была опытным противником и смогла отбить все атаки советских войск.

Что касается войск Юго-Западного фронта, то положение их было незавидным. Теснимые врагом, они сначала отошли на рубеж Лозовая – Барвенково, но не смогли удержаться на нем и отступили на линию Харьков – Изюм.

Отступать всегда обидно и горестно, но это отступление советских войск никоим образом нельзя было назвать паническим бегством. Везде, на каждом участке фронта, немцам приходилось прилагать максимум усилий, чтобы сломить сопротивление противостоявших им советских корпусов и дивизий. Неполного состава, испытывая трудности с боеприпасами и горючим, они продолжали упорно сражаться с атакующим их врагом.

Дойдя до Изюма, советские войска прочно уперлись в этот небольшой городок и не позволили противнику потеснить их дальше. Как ни пытались эсэсовцы из «Лейбштандарта Адольф Гитлер» захватить город, бойцы 1-й гвардейской армии не позволили им это сделать. Упорно обороняя город, они не только отбивали яростные атаки врага, но и сами переходили в контратаки и теснили немцев.

В результате упорных и кровопролитных боев «Лейбштандарт» понес серьезные потери и не смог принять участие в боях за Харьков, о необходимости взятия которого Гитлер постоянно напоминал Манштейну.

В итоге для обещанного наступления фельдмаршал смог выделить только две танковые дивизии – «Райх» и «Мертвая голова». Им предстояло наступать на Харьков с юга и севера, и из-за понесенных потерь дивизия «Райх» была вынуждена действовать на второстепенном участке, тогда как основная тяжесть наступления легла на плечи дивизии «Мертвая голова».

Узнав о планах командования, командир дивизии обергруппенфюрер СС Теодор Эйке отпустил злую шутку в адрес командира «Райх» Георга Кеплера, связанную с испачканными штанишками.

– Я обещал фюреру, что живым или мертвым, но я возьму Харьков, независимо от того, поможет нам в этом деле дивизия «Райх» или нет, – торжественно заявил Эйке своим офицерам, и те дружно поддержали своего командира в его стремлении.

Шутка Эйке в отношении «Райха» оказалась пророческой. Начавшаяся весенняя распутица и угроза вскрытия льда на реке Донец полностью исключили возможность участия «Райха» в штурме Харькова.

– Я так и знал! – горестно констатировал Эйке, когда Манштейн известил его о возникших трудностях у генерала Кеплера. Пользуясь своим особым положением старого бойца, Эйке позволял себе не только колкости в адрес других эсэсовских генералов, но и высказывать несогласие с решениями Манштейна. Когда фельдмаршал стал настаивать на том, чтобы соединения дивизии предприняли фланговый охват русских позиций под Харьковом, Эйке отказался выполнять его приказ.

– К чему идти в обход, когда мои молодцы могут взять Харьков одним ударом?! – гневно воскликнул эсэсовец, и всякие попытки фельдмаршала вразумить его, ссылаясь на горький опыт 6-й армии Паулюса при штурме Сталинграда, его не убедили.

– Мы возьмем Харьков, и точка! – грозно восклицал Эйке, и как только сосредоточение войск завершилось, отдал приказ о наступлении.

Сосредоточив мощный бронетанковый кулак на двухкилометровом участке фронта, «Мертвая голова» ринулась на штурм Харькова. В первом эшелоне у немцев находилось около 40 танков и штурмовых орудий, которым отводилась роль тарана. Затем шли шестьдесят танков с десантом автоматчиков на борту. Они должны были в случае неудачи помочь машинам первого эшелона, а если они подавили сопротивление противника, то выйти на оперативный простор и атаковать тылы советских войск. В третьем эшелоне располагались бронетранспортеры и бронемашины с пехотой, которые должны были зачистить оставшиеся очаги сопротивления и в случае необходимости организовать фланговое прикрытие.

Все эти наступательные действия эсэсовцев на земле прикрывала группа пикирующих бомбардировщиков и истребителей, в задачу которых входило уничтожение противотанковых батарей и живой силы передового края советской обороны.

Для полноты картины классического наступления немцам не хватало присутствия артиллерии, которая застряла под Полтавой из-за диверсии советских партизан на железной дороге. Роль её исполнили батальонный и полковые минометы, имевшиеся в составе дивизии.

Трудно было предсказать, выдержали бы натиск врага советские соединения, если бы они создавали свою оборону за день-другой. Очень может быть, что и нет, но за время подтягивания тылов, по приказу генерала Рокоссовского, на подступах к Харькову была создана полноценная оборона, которой недоставало только минных полей и проволочных заграждений. Все остальное, включая воздушное прикрытие, у них было.

После того, как отбомбились «Юнкерсы-87» – «штуки», в бой вступил первый эшелон атаки. Казалось, что сломить сопротивление напуганных советских солдат после того, как германские асы выбомбили все их орудия и пулеметы, не составит большого труда. Однако очень скоро выяснилось, что это не совсем так. Засевшие в окопах солдаты не испытывали перед противником ни малейшего страха, а уничтоженные орудия и пулеметные гнезда оказались искусно созданными макетами.

Заставив противника впустую потратить весь свой боезапас, русский ежик сильно уколол немецкий бронированный кулак. Противотанковые батареи и дивизионные орудия оказали достойное сопротивление врагу. Даже прорвав первую линию обороны, немецкие танки попали под перекрестный огонь противотанковых батарей, который обрушился на них спереди, с боков. Свою лепту в борьбу с врагом внесли и советские пехотинцы. Пропустив через себя немецкие танки, они отважно принялись забрасывать немецкие танки бутылками с горючей смесью.

Итогом первой атаки было уничтожение двенадцати танков и штурмовых орудий противника. Остальные испугались огненного заслона, возникшего на их пути, и отступили.

Узнав об этом, генерал Эйке высказал свое недовольство командирам первого эшелона, но не сильно расстроился. В глубине души он был готов к этому и даже благодарен противнику, раскрывшему свои оборонительные козыри. Теперь оставалось ударить по вновь выявленным целям минометами, вновь вызвать «штуки» и совместными усилиями первых двух эшелонов проломить оборону врага. Благо время и возможности у немцев для этого были.

И вновь по советским траншеям ударили минометы, с завыванием обрушились «юнкерсы», а затем в атаку устремилось свыше восьмидесяти танков.

Трудно, очень трудно пришлось защитникам Харькова. Пользуясь численным превосходством, немцы смогли прорвать первую линию советской обороны, передавив мужественно стоявшие до конца расчеты противотанковых орудий, и вышли ко второй линии обороны.

Казалось, что победа в этом бою близка. Ещё одно усилие, и танкисты генерала Эйке вырвутся на оперативный простор и пойдут гулять по беззащитным тылам, как это уже часто было в прошлом. Однако на этот раз фашистам противостояли не уставшие и потрепанные предыдущими боями люди, а полноценное боевое подразделение. У них было время создать полноценную оборону, которой руководили люди, имевшие бесценный опыт по её созданию.

Когда самоходки и набитые солдатами бронемашины приблизились к советским позициям, их ждал сильный заслон противотанковых батарей и огненный вал дивизионных орудий. Вся эта грохочущая и лязгающая бронированная орда с размаха накатилась на траншеи с засевшими в них пехотинцами и, получив мощный отлуп, откатилась обратно.

Свой вклад в это дело внесли «илы», которые появились над полем сражения в самом начале схватки и серьезно потрепали атакующие ряды неприятеля. Семь бронированных монстров подбили или повредили советские штурмовики, а заодно заставили спешиться сидевших на бортах автоматчиков.

Серьезную лепту в разгром противника внесли и саперы, успевшие заминировать наиболее опасные танковые направления, на которых немцы оставили несколько своих машин. Для многих танковых экипажей этого элитного эсэсовского подразделения этот рубеж стал своеобразными Фермопилами, о которые они споткнулись и сильно расшиблись. Да так сильно, что были вынуждены отойти на исходные позиции, после контрудара защитников Харькова.

Обозленный Эйке утром следующего дня возобновил лобовой штурм советских позиций, не обращая никакого внимания на требование командира корпуса генерала Хауссера перенести наступление дивизии севернее. Вновь немецкие бомбардировщики засыпали позиции советских войск, вновь массированная атака на узком участке обороны и вновь оглушительное фиаско. Ценой серьезных потерь эсэсовцы смогли прорвать первую линию советской обороны, приблизились к городу, но были остановлены встречным контрударом танкистов генерала Рыбалко.

Неизвестно, стал бы Эйке в третий раз пробовать взять Харьков лобовым ударом, но вечером второго дня он погиб, попав под бомбежку советской авиации. Вид одинокого самолета, летящего с запада на восток, не вызвал подозрения у охраны, чьи бронетранспортеры сопровождали генеральскую машину. Только когда самолет вошел в угол атаки, немцы забили тревогу, но было поздно. Сначала пулеметная очередь насквозь прошила машину командира «Мертвая голова», а затем точно сброшенная бомба разнесла её в клочья.

В тот же вечер Хауссер назначил командиром дивизии генерала Присса, и уже утром следующего дня танковые подразделения дивизии, при поддержке прибывшей артиллерии, принялись пробиваться в обход Харькова.

Умело сочетая плотный артиллерийский огонь и удары с воздуха с массированной атакой танков, эсэсовцы сумели пробить два рубежа советской обороны и вышли к железнодорожному переезду, обороняемому взводом старшего лейтенанта Шавырина.

Прорыв через рубежи советской обороны не прошел даром для немецких танкистов. Когда они подходили к железнодорожной насыпи, их ударный кулак заметно поредел и насчитывал двадцать танков и штурмовых орудий, а также пятнадцать бронемашин с пехотой.

Противостоящий им взвод Шавырина в составе двадцати семи человек был вооружен противотанковыми ружьями, пулеметами и автоматами с гранатами. Единственная 45-миллиметровая пушка замолчала в самом начале боя, успев уничтожить две бронемашины, идущие впереди танков.

Причина, по которой немцы хотели захватить этот, казалось бы, невзрачный и малозначимый переезд, заключалась в немецком бронепоезде. Он никак не мог подойти к Харькову и начать громить из своих мощных, 228-миллиметровых орудий позиции советских войск. Одним словом, переезд был нужен немцам как воздух, и они намеривались взять его любой ценой.

– Не робей, ребята, – говорил бойцам Шавырин, – панфиловцы Москву отстояли, и мы Харьков отстоим. Верно?

– Верно, верно, товарищ командир, – отвечали ему бойцы, часть которых были уроженцами Харькова. Сразу после освобождения города они явились к военному коменданту с просьбой зачислить их в ряды Красной Армии. Командование положительно оценило порыв молодых людей и, с учетом положения, разбросало их по истребительным отрядам, что прикрывали подступы к городу.

В мирной жизни трудно поверить, что жидкая цепочка защитников железнодорожной насыпи смогла отразить натиск бронированной армады, но так это и было. Метким огнем из противотанковых ружей и автоматов шавыринцы подбили и остановили четырнадцать вражеских машин, заставив находившихся в бронетранспортерах пехотинцев покинуть броню и, развернувшись цепью, атаковать насыпь.

Много пуль летело в бегущих по рыхлому снегу немцев, но больше летело в сторону шавыринцев, поражая и раня их, сокращая число защитников последнего рубежа. Казалось, что ничто не сможет остановить наступающего врага, но он был остановлен. Пулеметно-автоматным огнем шавыринцы выбили атакующие цепи гитлеровцев, а тех, кто все же сумел приблизиться к насыпи, забросали гранатами.

Откуда у них брались силы сражаться с превосходящим по своей численности врагом, непонятно, но когда оставшиеся восемь машин пошли в новую атаку, они получили жесткий отпор. Сам Шавырин пробрался к замолчавшему орудию и вместе с рядовым Еремеевым открыл огонь по врагу. Он успел подбить два штурмовых орудия, прежде чем пулеметная очередь немецкого бронетранспортера тяжело ранила его.

Когда же бронемашины приблизились к насыпи и стали подниматься по её крутому склону, обвязавшись гранатами, шавыринцы смело бросились под них. Три раза прогремели мощные взрывы, и три бронированных монстра застыли у последней черты, так её и не перейдя.

Четвертую бронемашину остановил истекающий кровью из простреленной груди рядовой Иван Силаев. Собрав последние, силы он успел метнуть бутылку с горючей смесью в водительскую щель, и охваченная языками огня бронемашина остановилась у самого основания насыпи.

Услышали ли немцы гул спешащих на помощь советских танков или их так напугала стойкость шавыринцев, но оставшиеся бронетранспортеры поспешили ретироваться с поля боя. Вовремя введенные в бой танкисты армии Рыбалко не только остановили продвижение немцев, но и отбросили их на исходные позиции.

Когда командующему фронтом доложили о подвиге молодых харьковчан, в живых из которых осталось всего четыре человека, он приказал представить весь взвод к званиям Героя Советского Союза.

Вечером того же дня между Рокоссовским и Ставкой состоялся разговор, в котором Сталин попросил командующего фронтом любой ценой удержать Харьков, и тот пообещал сделать все возможное и невозможное, хотя сделать это, откровенно говоря, было очень трудно.

Постоянно понукаемый Гитлером, пользуясь бедственным положением войск Ватутина, которые спешно выстраивали оборону вдоль Донца, Манштейн перебросил под Харьков дивизию «Адольф Гитлер». Вместе с «Райх» и «Мертвой головой» они намеривались сокрушить советскую оборону и, обойдя город с двух сторон, устроить немецкий Сталинград.

Об этом, не замолкая, трубил по радио и в печати доктор Геббельс, придавая битве за Харьков не столько военное значение, сколько политическое. Желая оттянуть на себя часть войск генерала Рокоссовского и не дать ему возможность перебросить часть сил на помощь Харькову, Манштейн приказал генералу Раусу начать наступление на Белгород.

Ход был грамотный и своевременный, но немецкое командование вновь просчиталось. Дивизиям Рауса противостояли отнюдь не временные заслоны или наспех сколоченная оборона. Его танки столкнулись с хорошо организованной и подготовленной обороны. Немецкие командиры давались диву тому, что за относительно небольшой отрезок времени советские солдаты вгрызлись в землю, создав широко эшелонированный рубеж обороны, оказавшийся не по зубам их дивизиям.

Проведя три дня в безрезультативных атаках, Раус доложил фельдмаршалу Манштейну, что не смог выполнить поставленную перед ним задачу. Понеся потери, немцы не смогли продвинуться дальше передних траншей советской обороны. К тому же генерал Черняховский, развернув свою армию к югу от Сум, нанес фланговый удар войскам генерала Рауса. Серьезных успехов он тоже не достиг, но своими активными действиями смог нейтрализовать вражеское наступление на Белгород.

Слушая доклад Рауса, фельдмаршал Манштейн выразил ему свое недовольство, но дальше этого процесс не пошел. Командующий группой армий «Юг» посчитал, что своими действиями Раус все же добился успеха, оттянув на себя часть резервов Рокоссовского. Об этом ему доносила разведка, и, руководствуясь принципом «с паршивой овцы хотя бы шерсти клок», фельдмаршал в целом остался доволен генералом.

Кончался февраль и наступал март, когда немецкие войска обрушились всей своей мощью на советские армии, оборонявшие Харьков.

Учитывая двойное превосходство немцев в танках и тройное в авиации, командование группы армий «Юг» рассчитывало на успех, и первые дни боев давали надежды Манштейну посчитаться с генералом Рокоссовским за Сталинград. По нескольку раз на день Гитлер и Сталин звонили своим военачальникам, справляясь о положении дел на фронте, и каждый раз Манштейн сулил фюреру скорый успех, а Константин Рокоссовский говорил о трудностях, которые испытывают войска его фронта. Однако когда полководцы клали телефонные трубки, лицо Рокоссовского было полно уверенности в том, что Харьков не сдадут, а лик Манштейна покрывали тени раздумий и тревог.

Полководческое чутье подсказывало ему о каверзе, притаившейся где-то там, впереди, и ожидание его не обмануло. Введя при помощи разведки противника в заблуждение о переброске дополнительных частей под Белгород, Рокоссовский нанес фланговый удар наступающему на Харьков с севера «Лейбштандарту». Прорвав немецкую оборону, танковая бригада полковника Богданова ударила в тыл элитной эсэсовской дивизии. Под удар советских войск попал штаб дивизии. По счастливой случайности, командира «Лейбштандарта» оберстгруппенфюрера Зепа Дитриха в этот момент не было в штабе, который в полном составе погиб под ударами советских танкистов.

Стремительный рейд Богданова смог на время приостановить наступление Манштейна на Харьков, но не остановить его полностью. Фельдмаршал моментально бросил против танкистов две дивизии, заставив их отступить на исходные рубежи. Одновременно с этим был назначен генеральный штурм Харькова, но тут в кровопролитную борьбу вмешалась матушка-природа. Наступила весенняя распутица, которая перечеркнула все наступательные планы немецкого командования.

Столь страшный для немцев «генерал Грязь» за один день превратил все подступы к Харькову в огромное непролазное болото, где застревали и вязли танки, самоходки, грузовики, машины и всевозможные повозки. Полевые аэродромы в один момент прекратили свое существование. Ни один самолет не мог взлететь с раскисшего поля, а покинувшие борта грузовиков и бронетранспортеров солдаты дружно месили жидкую массу снега и земли, ругая на чем свет стоит всех и вся.

Узнав о том, что распутица сорвала наступление на Харьков, фюрер устроил фельдмаршалу форменный разнос, громко негодуя, что нерасторопные генералы в очередной раз украли у него победу. Манштейн стоически переносил незаслуженные упреки, твердя в свое оправдание, что его войска обязательно возьмут реванш в конце весны.

В противовес «лучшему тактику и стратегу рейха», генерал Рокоссовский оказался в фаворе. Как только стало ясно, что немецкое наступление на Харьков сорвано и активных действий на этом участке фронта в ближайшее время не будет, Сталин вызвал командующего Воронежским фронтом в Москву.

В начале Рокоссовского пригласили в Кремль, где «Всесоюзный староста» Михаил Иванович Калинин вручил генералу боевые ордена. Кроме того, что полководец получил за разгром группировки Паулюса под Сталинградом, Президиум Верховного Совета наградил его орденом Кутузова 1-й степени.

– За то, что вы сорвали «немецкий Сталинград» и посадили этого болтуна Геббельса в лужу, товарищ Рокоссовский, – пояснил по телефону Верховный решение Ставки о награждении генерала вновь введенным орденом за номером три.

Кроме этого, по представлению ЦК Украины, Рокоссовскому был вручен орден Богдана Хмельницкого 1-й степени, за освобождение областных центров Восточной Украины – Харьков и Сумы. Награждение проводил первый секретарь ЦК компартии Украины товарищ Хрущев.

– Если бы ещё Днепропетровск или Кременчуг смогли взять, ей-богу, добился бы для вас Героя, а так только Богдана, – говорил Хрущев, энергично пожимая руку генералу.

– Все еще впереди, Никита Сергеевич, – отвечал ему Рокоссовский, – дайте срок, выйдем к Днепру и возьмем Киев.

– Ловлю на слове, товарищ Рокоссовский, – радостно проговорил бывший член Военного Совета, а ныне руководитель республики. – Истомилась советская Украина под фашистским гнетом, истомилась, а за царем служба не станет.

Тема освобождения Украины звучала и в разговоре со Сталиным, который на следующий день вызвал командующего к себе в кабинет.

Когда Рокоссовский в парадном мундире при всех своих регалиях предстал перед Верховным, тот приятно ему улыбнулся.

– Рад вас видеть, Константин Константинович, – Сталин с чувством пожал военачальнику руку, совершенно не скрывая, что вид рослого, подтянутого красавца с явной примесью дворянской крови, чей мундир был увешан орденами, ему импонировал.

– Мне кажется, что на вашем мундире не хватает ещё одной звезды.

– Какой, Иосиф Виссарионович? – удивился Рокоссовский.

– Звезды маршала Советского Союза, – ответил Верховный Главнокомандующий, вгоняя в краску генерала.

– Значит, не заслужил, товарищ Сталин.

– Верно, не заслужили, – констатировал Сталин. – Взяли бы Днепропетровск, Полтаву или Кременчуг, и стали бы.

Вождь требовательно посмотрел на генерала:

– Скажите как на духу, могли ваши войска дойти до Днепра или нет?

– Могли, товарищ Сталин, – честно признался полководец, – но это было связано с большим риском. Полная неизвестность в отношении противника, весенняя распутица, что могла начаться в любой момент. Но самое главное, наши войска ещё не научились наносить далеко идущие удары по тылам противника, и неудача войск товарища Ватутина тому доказательство.

– Значит, вы считаете, что товарищ Ватутин не виновен в разгроме его армий? – тотчас откликнулся на его слова Сталин. Вопрос был задан с откровенной подковыркой, и любой другой генерал сто раз подумал бы, прежде чем открыл бы рот, но Константин Рокоссовский не был таким. К тому же он отлично видел, что Сталин задал ему этот вопрос отнюдь не из желания унизить и растоптать Ватутина. Говоря в столь требовательном тоне, Верховный как бы проверял твердость убеждений собеседника. За время войны он изрядно навидался людей, желающих угадать и угодить ему, говорящих то, что он хотел слышать.

– Генерал Ватутин – грамотный и опытный командир, товарищи Сталин. У него хорошая штабная команда, и предпринятая ими операция имела шансы на успех. Однако мало иметь блестящий штаб и ответственных исполнителей задуманных идей. Нужно иметь опытный командный состав не только на уровне полков, дивизий и корпусов, но и на уровне батальонов и, желательно, рот. Чтобы каждый командир знал свой маневр и мог довести его до сознания солдат.

– Вы цитируете тактику генералиссимуса Суворова, – Сталин кивнул на один из двух портретов, висевших на стене его кабинета. – Не устарели ли его принципы для современной войны?

– Нет, – решительно заявил Рокоссовский. – Учение Суворова верно, и потому оно побеждает.

– Опять классики, – усмехнулся Сталин, – но не будем спорить. Посыл вашей мысли я уловил и во многом согласен, однако почему Ватутин не смог остановить немцев, а вы смогли? Почему очертя голову он двинул свои войска к Днепру, а вы остановились, поджидая отставшие тылы? Только не говорите, что это простое стечение обстоятельств и вам повезло, не надо. Ваш любимый Суворов говорил: везенье везеньем, но нужно и уменье.

Припертый к стене столь откровенным вопросом, Рокоссовский помолчал, собираясь с мыслями, а потом произнес:

– Я не могу сказать за Ватутина, товарищ Сталин, но, отказавшись идти на Полтаву, Кременчуг и Днепропетровск, я сильно рисковал. Не подведи Ватутина погода, его танки могли выйти к Днепру и захватить переправы в районе Запорожья и Днепропетровска. И тогда я был бы в ваших глазах трус и перестраховщик, а он – герой и умница. Все сложно и непросто, товарищ Сталин. Война – процесс мало предсказуемый.

– Не уходите в сторону, Константин Константинович. Ватутин рвался к днепровским переправам вопреки вашим предупреждениям о приближении немцев. Не так ли?

– Совершенно верно.

– Вы предупреждали, а он решил рискнуть в расчете, что победителей не судят. Так вот их судят, товарищ Рокоссовский, и судят очень жестко, – бросил вождь и двинулся вдоль окон кабинета.

– Если вы намерены снять Ватутина с поста командующего фронтом, то это большая ошибка, товарищ Сталин! Ватутин – грамотный командующий! – воскликнул Рокоссовский.

Вождь молча дошел до угла кабинета и, повернув обратно, неторопливо сказал:

– Раз вы считаете, что это ошибка, тогда не будем снимать. Пусть воюет, мы не против. Однако должные выводы генерал должен для себя сделать.

Сталин ещё около часа разговаривал с Рокоссовским, расспрашивая его о боях. Интересовался его мнением о технике, что широким потоком поступала в войска с заводов, эвакуированных в Сибирь и на Урал. Задавал много вопросов о солдатском быте и их снабжении.

В конце разговора он напомнил Рокоссовскому его обещание освободить от фашистов «мать городов русских – Киев» и, пожелав ему успехов, проводил до порога кабинета.

Сегодня Верховный Главнокомандующий был доволен, ибо точно знал, что говорил с советским Суворовым. Теперь оставалось найти советских Кутузовых, Багратионов, Дохтуровых, Раевских и Ермоловых, и вождь точно знал, что их найдет.

Ещё предстоял долгий путь проб и ошибок, радости и разочарования, но главное было сделано. Когорта новых полководцев уже имелась, и Верховный точно знал, что можно было ожидать от того или иного генерала.

Заканчивалась вторая зима самой страшной из всех войн, которая потрясала необъятные просторы Советского Союза. Подлый и коварный враг был снова остановлен и разгромлен. Наступала пора гнать его на запад, откуда он и пришел, и для Константина Рокоссовского, вместе с другими советскими генералами и маршалами, было много работы.

Эпилог

О пользе обладания хорошо осведомленным источником

Раз в три дня в Кремль доставлялась сводка разведывательных данных. Как правило, их доставлял курьер специальной связи, но были сведения, которые опасно доверять обычной связи. Их печатали в одном экземпляре, и доставлял их Сталину либо сам нарком НКВД Берия, либо один из его заместителей, которому тот полностью доверял.

В этот раз в кабинет к Сталину на доклад со свежими новостями пришел сам Лаврентий Павлович. Достав из своего потертого повседневного кожаного портфеля небольшую аккуратную папочку, он сел за стол напротив вождя мирового пролетариата и приготовился отвечать на интересующие его вопросы. Они были заранее составлены и отосланы Сталиным наркому государственной безопасности для ознакомления, и настало время получить на них ответы.

Естественно, первое место среди вопросов, интересовавших на этот момент Сталина, был вопрос, касавшийся военных планов немецкого командования на лето 1943 года.

За все время войны с нацистским агрессором в умах многих людей крепко утвердилось мнение о том, что советские войска могут удачно проводить только зимние наступления, тогда как немцы с регулярным постоянством одерживают военные победы в летнее время.

Конечно, к реальному положению дел эти сравнения не имели ровным счетом никакого отношения, однако Сталин намеревался грядущим летом разрушить этот глупый и опасный стереотип, благо у Красной Армии было все необходимое для этого. Её перевооружение новыми видами оружия, несмотря на войну, завершилось точно в запланированный 3-й пятилеткой срок, а у советских войск появился драгоценный боевой опыт, которого им так не хватало в предыдущие годы.

Опираясь на все это, Ставка Верховного Главнокомандования намеривалась летом 1943 года завершить коренной перелом в войне с Германией, наметившийся после разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом и на Кавказе, и начать широкомасштабное, безостановочное наступление по всему многокилометровому фронту, которое должно будет завершиться полным изгнанием врага с советской территории.

Произойдет ли это в 1943 году или все же 1944-м, никто не мог сказать точно, но то, что это будет, советский лидер нисколько не сомневался. Для осуществления столь смелого и решительного плана нужно было дать врагу генеральное сражение, сокрушить и уничтожить задействованные в нем силы противника. После чего взять в свои руки наступательную инициативу и двинуться к западным границам СССР, нанося отступающему врагу максимальный ущерб.

Планы были грандиозными и завлекательными, и для их реализации не хватало только одного. Нужно было узнать, где, когда и какими силами немцы начнут свое летнее наступление на советско-германском фронте. То, что Гитлер обязательно сделает это, исходило из тщательного анализа всех тех сведений, которыми располагала советская разведка к середине апреля 1943 года.

Самым простым и действенным способом узнать это было заглянуть в сейфы немецкого генерального штаба или командования сухопутными силами. Сфотографировать лежащие там карты летнего наступления вермахта, прочитать подготовленные на подпись фюрера приказы с директивами или на худой конец подслушать разговоры между немецкими генералами и верховным вождем немецкого народа.

К своему огромному сожалению, советская разведка не имела возможности совершить ни одного, ни другого, ни третьего. В её распоряжении не было агента, способного ознакомиться с секретными приказами ОКВ и ОКХ, переснять карты летнего наступления, равно как подслушать или записать разговоры Кейтеля и Цейтлера с Гитлером на магнитофон.

Все это было из области ненаучной фантастики. Оставалось идти непростым, но проверенным путем. Подобно золотоискателям просеивать огромные пласты всевозможных сведений ради того, чтобы добыть в них крупицы правды. Работа была сложная и трудная, но к этому времени в Германии работало несколько разведывательных групп, в целом неплохо справлявшихся с этой задачей. Действуя в сугубо узком секторе, они позволяли советской разведке получить общую картину в целом.

Впрочем, один бриллиант в короне советской разведки, способный ответить на многие вопросы относительно планов командования сухопутными силами Германии, все же был. Он появился в конце сорок первого года, совершенно случайно, когда бернский резидент советской разведки познакомился с ненавидящим Гитлера предпринимателем. У него по ту сторону границы был хороший друг, служивший в Цоссене, в ставке ОКХ, и готовый поделиться имеющимися в его распоряжении сведениями. Причем делал он это не из-за денег, а из-за сильной неприязни к нацистам и Адольфу Гитлеру.

Естественно, следуя незыблемым канонам разведки, к поступавшим по этому каналу сообщениям относились осторожно, со здоровым чувством скепсиса и опасением, что друг в Цоссене – это лакомая ловушка немецких спецслужб. Однако по прошествии времени отношение к агенту «Вертеру», а именно так именовал себя тайный осведомитель, быстро поменялось. В связи с последующими событиями.

После этого сообщения «Вертера» стали ложиться на стол Сталина, чей цепкий ум сразу выделил их среди общего массива информации за достоверность и правдоподобность содержавшихся в них сведений.

Да и как было возможным не обратить на них внимания, если гестаповцы, получившие ключи к шифрам советской разведки благодаря провалу во Франции «Красной капеллы», пришли в ужас, прочитав переписку «Вертера» с Москвой. Ответы на задаваемые агенту Москвой вопросы были столь полными и точными, что становились понятными причины многих неудач германских войск во время наступления на Сталинград и Кавказ, так как советской стороне были известны все планы и намерения немецких армий.

Создавалось стойкое впечатление, что русский разведчик постоянно присутствовал во время докладов генералов Гальдера и Цейтцлера фюреру, после чего незамедлительно информировал Москву о принятых на этом совещании решениях.

Узнав о том, что в святая святых ОКХ находится столь опасный советский агент, гестаповцы предприняли попытку его разоблачения. Были составлены списки всех лиц, включая дежурных офицеров и секретарей-стенографистов, присутствовавших на том или ином обсуждении или докладе в ставке ОКХ, где обсуждались интересующие «Вертера» вопросы.

Все они были взяты в тщательную разработку, и по прошествии времени некоторые из них были даже арестованы. С личной санкции шефа гестапо Мюллера к подозреваемым была применена третья степень устрашения, но ничего путного по делу советского шпиона в Цоссене следователям гестапо от них получить не удалось. Ни один из них не мог обладать всем тем объемом информации, которую поставлял «Вертер» Москве.

Поняв, что идут по ложному следу, гестаповцы изменили тактику и взялись за офицеров среднего звена. С целью провокации им были подброшены умело сфабрикованные сведения, имевшие стратегическое значение, получив которые агент должен был немедленно информировать своих хозяев, однако и это не сработало. В радиограммах «Вертера», которые гестаповцы все ещё читали, ни одна из обозначенных ими тем не прозвучала. Это означало, что «Вертер» либо разоблачил происки гестапо, либо не был в числе подозреваемых.

Отрицательный результат – тоже результат. Потерпев неудачу с офицерами среднего звена, гестаповцы начали подозревать в измене высокопоставленных генералов. Это были самые вероятные кандидаты на роль источника информации для русских, но для их ареста нужны были весомые улики, а не голые предположения.

Получив санкцию главы РСХА, гестапо установило слежку за всеми возможными фигурантами этого дела. Их домашние и служебные телефоны были взяты на прослушку, но результат вновь был отрицателен. Да, многие из военных не любили фюрера, но ни один из них не дал повод считать его агентом русской разведки.

Между тем русский резидент в Берне сменил шифр и продолжал свою работу в прежнем режиме и объеме, что говорило о том, что враг рейха и фюрера агент «Вертер» продолжает свою вредоносную работу. Гестапо с утроенной силой занялось выявлением столь опасного шпиона, однако не смогло продвинуться ни на шаг в своих подозрениях.

Наверняка ведущие это дело гестаповцы изумились бы, если бы узнали, кем на самом деле был этот таинственный «Вертер». Конечно, он не был профессиональным шпионом, который мог под покровом ночи тайно проникнуть в тщательно охраняемый кабинет главы ОКХ, вскрыть его сейф и сфотографировать до последнего листочка все его содержимое. Не был ловким и располагающим к доверию человеком, что без мыла втирается в доверие к нужным людям и, пользуясь этим, знакомится с содержимым их служебных столов.

Не являлся он и роковым красавцем-соблазнителем, для которого соблазнить секретаршу или стенографистку важного военного чина было легким и хорошо знакомым делом. Чтобы потом, взбаламутив их голову и сердце вином и любовью, заставить открыть ему все известные им служебные тайны.

Наружность «Вертера» была самой что ни на есть обыкновенной, которую простые люди именуют метким и емким названием – «серая мышь». Таких людей, как правило, сторонятся в общении. Таких людей презирают и над ними издеваются, из-за чего они и попадают под подозрение в самую последнюю очередь.

Должность человека, за которым так безуспешно гонялась вся тайная полиция рейха, также была не связана ни с какими секретами. У «Вертера» не было никакого допуска к секретным документам, ибо был он простым телефонистом, обеспечивающим связь ставки ОКХ со штабами различных группировок армий вермахта. По счастливой случайности, его аппаратный узел поддерживал связь с группировками южного фланга Восточного фронта, где с лета 1942 года решалась судьба Советского Союза и Третьего рейха.

Таков был человек, чьи сообщения не только помогли советскому командованию в разгроме армии Паулюса и изоляции немцев на Кавказе, но и определиться с тактикой и стратегией лета 1942 года. Тогда, как и перед войной, на стол Сталину ложилось много донесений агентов советской разведки о планах летнего наступления Гитлера.

Общий анализ их показывал, что положение фашистской Германии было сложным. Слишком большие потери понес вермахт на Восточном фронте с июня 1941 года. Только проведя тотальную мобилизацию в Германии, Гитлер смог залатать свои дыры в живой силе и технике, но ни о каком летнем наступлении на трех направлениях одновременно, подобно лету 1941 года, не могло быть и речи. Все, что могло позволить себе немецкое руководство, – это нанести следующим летом на Восточном фронте только два удара. Причем один из этих ударов основной, а один – второстепенный.

С этим тезисом сразу согласились представители Генерального штаба, но тотчас разгорелся жаркий спор, где будет нанесен этот главный удар. Штабисты и поддерживающий их генерал армии Жуков твердо стояли на том, что свой основной удар Гитлер обязательно нанесет по Москве, используя для этого выгодное положение Ржевского выступа. На подобные выводы генералитета явно влияло неудачное завершение Московского контрнаступления, однако сам Сталин не торопился с подобными выводами.

Тогда по его требованию Берия предоставил все донесения разведки, связанные с интересующим вождя вопросом, и именно сведения, полученные от «Вертера», помогли Сталину принять верное решение. Отделив политическую помпезность от стратегической необходимости, он сделал ставку на то, что главным направлением наступления противника будет направление Кавказа, овладение которым позволяло не только лишить Советский Союз единственного источника нефти, перерезать основной путь поставки из Америки сырья и вооружения, но и изменить весь стратегический баланс сил в этом регионе. Заставить Турцию примкнуть к странам Оси и совместными усилиями попытаться выбить англичан с Ближнего Востока и Ирана.

Зная, что Генеральный штаб может не принять и не поддержать его выводы, Сталин принял соломоново решение. Он, поручив командующему Западным фронтом генералу Жукову подготовить все необходимое на случай начала нового немецкого наступления на Москву, сам занялся приготовлением к отражению немецкого наступления на юге страны.

Неудачные бои в районе Ржева, в Крыму и под Харьковом наглядно показали, что, к сожалению, Красная Армия ещё не научилась сражаться на равных с лучшей армией Европы. Смело смотря в глаза горькой действительности, Сталин решил отказаться от попыток остановить наступление противника встречными контрударами. После недолгого размышления Верховный Главнокомандующий остановил свой тактический выбор на плане фельдмаршала Барклая де Толли, что принес победу русскому оружию в Отечественной войне 1812 года.

Сделанный Сталиным выбор не был замечен ни новым начальником Генерального штаба Василевским и его помощниками, ни генералами, командовавшими армиями и фронтами. Выполняя директивы и приказы Ставки, они не сильно задумывались над их тайной сутью, но зато в ставке ОКХ изменение тактики противника было замечено довольно быстро.

К середине лета немецкие генералы в один голос заговорили, что в этом году советские войска изменились в своих действиях, стали избегать окружения, прибегать к широким маневрам, используя большое пространство своей территории.

Теперь в активе наступающих частей и соединений вермахта не было больших окружений советских войск. Избегая генерального сражения, они отходили в глубь своей территории, при этом оказывая упорнейшее сопротивление на флангах. Об этом не один раз говорили фюреру, но тот досадливо отмахивался. Ему, главное, нужно было захватить как можно больше территории, перейти Кавказские горы и занять Баку с его нефтяными приисками.

Увлекшись наступлением, Гитлер совершенно позабыл о флангах, и, как результат, логичным завершением выбранной им тактики стал разгром и уничтожение немецких войск под Сталинградом и окружение их на Кавказе.

Стоит ли говорить, что после этого сообщения от «Вертера» ложились на стол Берии, а потом и Сталина, в первую очередь.

– Какими сведениями о планах Гитлера на это лето мы располагаем, Лаврентий? – спросил вождь у всесильного наркома, неторопливо разминая папиросный табак. – Что сообщают твои агенты?

– Сведения, полученные от агентов «Кроны» и «Вертера», в целом позволяют определить место, где немцы собираются нанести свой главный удар этим летом, – это район Курска. Агент «Крона» сообщает, что свою главную ставку в предстоящем наступлении Гитлер делает на новые виды тяжелых танков и самоходок, получивших обозначение «Тигр» и «Пантера». В распоряжении агента пока ещё нет технических данных этого гитлеровского зверинца, но он надеется их получить в ближайшее время.

Нарком сделал паузу в ожидании возможных вопросов, но они не последовали. Сталин высоко ценил сведения, полученные от «Кроны», да и как их было не ценить, если в начале мая 1941 года агент предоставил ни мало ни много копию «плана Барбароссы» – нападения на Советский Союз.

– От агента «Вертера», – продолжил нарком, – поступило сообщение, представляющее собой предварительную директиву Гитлера относительно летней кампании 1943 года.

Согласно ей этим летом немцы собираются нанести свой основной удар на советско-германском фронте в районе Курского выступа, силами групп армий «Центр» и «Юг».

Основная роль в этой операции отводится войскам генерала Моделя, они должны прорвать наш фронт в районе Малоархангельска и Понырей – это северный фас Курского выступа, и двинуться на Курск для соединения с войсками фельдмаршала Манштейна.

Он, в свою очередь, ввиду понесенных его армиями потерь, должен наносить вспомогательный удар в районе города Пролетарского и идти на соединение с Моделем. После того как находящиеся на Курском выступе войска наших двух фронтов будут окружены, немцы намерены нанести удар в образовавшуюся брешь в тыл войскам Брянского фронта.

Направление их предполагаемого наступления – Елец, Скопино, Рязань. Что касается Москвы, то она как главная цель этого немецкого наступления даже не обозначена. Главная цель летнего наступления немцев – создание условий для стратегических изменений на Восточном фронте и нанесения максимального урона противнику.

Слова наркома вызвали легкую улыбку у Верховного. Неторопливо затянувшись трубкой, он произнес:

– Мельчают господа гитлеровцы, мельчают. Нет в их планах прежнего размаха, когда они смело наступали от моря до моря. Теперь выверяют, делают ставку на новое оружие, явно не веря в силу своих хваленых дивизий. Сильно мы изменили им и их состав, и их количество. Да и в оперативном искусстве у немцев явный застой. В такой важный, без всякого преувеличения, судьбоносный момент для всей войны они не находят ничего лучше, чем прибегнуть к повторению прошлогоднего шаблона а-ля Барвенковский выступ! – покачал головой Сталин. – Не уважают нас, Лаврентий, господа немецкие генералы, не хотят выдумать в отношении нас что-нибудь новенькое. Типа по Сеньке и шапка шита.

– Так, может быть, это и к лучшему? Не видят они произошедшие в нашей армии изменения, а мы их накажем.

– Точнее сказать, попытаемся наказать, – поправил наркома Сталин. – Ни на один миг не стоит забывать, что Гитлер отнюдь не такой глупец, каким рисует его наша пропаганда. Он хитрый и опасный противник, и раз делает ставку на новые виды оружия, значит, оно того стоит. Надо приложить все силы к тому, чтобы узнать все сильные и слабые стороны новых танков противника. Прошлое лето наглядно показало, что они умеют создавать хорошее оружие. Модернизированный ими танк Т-IV и новые самоходки на равных воюют с нашими Т-34 и «Климами», и значит, новые немецкие танки должны полностью превосходить их как в бронировании, так и в вооружении.

– Не волнуйтесь, Иосиф Виссарионович, агент твердо заверил, что добудет нам технические данные «Тигров» и «Пантер». У него хорошие каналы по сбору информации по технической тематике.

– Помню, помню его сообщение относительно реактивного самолета Мессершмитта. Что нового по нему? Все в стадии испытания?

– Пока да, падает и ломается. Новый министр вооружения Шпеер просит Гитлера выделить Мессершмитту дополнительные ассигнования, но тот отказывает. Более того, издал специальный циркуляр, согласно которому будут финансироваться только те проекты вооружения, которые смогут воплотиться в жизнь в течение шести месяцев. Из-за этого среди немецких конструкторов переполох, так как ни один из имеющихся у них проектов не укладывается в это прокрустово ложе сроков.

– Не от хорошей жизни господин Гитлер издает подобные указы. Видно, что средств и сырья у него в обрез, – Сталин неторопливо сделал своим любимым синим карандашом пометку в лежавшем перед ним блокноте и вновь обратился к наркому: – Что по бомбе?

Под коротким и емким словом «бомба» шло обозначение атомного оружия. Над этим никому ранее неизвестным, но многообещающим оружием нацистские физики работали с середины 1930-х годов. Работали усердно, однако им постоянно что-то мешало, сначала плохое финансирование, а потом склоки между представителями того или иного направления.

– После того как англичане взорвали в Норвегии завод по производству тяжелой воды, этот проект практически встал. Того запаса воды, что имеется у немцев, не хватает для продолжения работ по созданию бомбы.

– А что наша лаборатория № 2? Все на стадии разработок? – поинтересовался у наркома Сталин, так как Лаврентий Берия курировал эту проблему.

– Можно сказать и так, товарищ Сталин, но есть определенные подвижки. Товарищ Курчатов уже завершил отбор ученых, которые примут участие в нашем проекте. Теперь все упирается в чисто технические вопросы, нужны центрифуги и уран. На поиски его залежей в горах уже отправлено несколько экспедиций, – нарком выжидающе посмотрел на Сталина, и тот точно понял его немой вопрос: «Стоит ли игра свеч?»

– Очень жаль, что в тридцать девятом мы не поверил Ланге с Масловым и пошли на поводу у тех, кто посчитал предложенный им проект создания атомной бомбы утопией. Поверили бы мы тогда харьковчанам, глядишь, к сегодняшнему времени у нас уже что-то конкретное было бы в кармане. И не было бы нужды оглядываться на Запад и чувствовать себя в роли догоняющего.

– Ученые не виноваты, товарищ Сталин, – вступился за академиков Лаврентий Павлович, – слишком фантастическим и, главное, дорогостоящим на тот момент было предложение Ланге и его команды по созданию атомной бомбы. Никто не захотел взять на себя такую ответственность.

– А вот господин Рузвельт рискнул и дал Оппенгеймеру денег, чтобы доброхоты ученые создали атомную бомбу для Америки. В том, что они её рано или поздно создадут, у меня нет никакого сомнения. Зная американский деловой подход, помноженный на неограниченные финансовые возможности ФРС. В этом деле меня больше всего волнует вопрос, против кого она будет использована после завершения всех работ. Против немцев, против японцев или против нас?

– Рузвельту хорошо, у него денег и возможностей море. Захотел – и дал денег на новое оружие, и не спросил, когда оно будет готово. Приказал – и Оппенгеймеру с компанией построили первоклассные лаборатории с передовым оборудованием. Каждому ученому отдельный домик со всеми удобствами. И проблем с сырьем никаких, дал приказ – и из Бельгийского Конго уран тоннами привезли.

– Не стони, Лаврентий, Америке тоже трудно. Она только-только в себя после кризиса приходит.

– Трудно! – возмущенно воскликнул нарком. – Трудно простым американцам, которые воюют с немцами и японцами и корабли к нам ведут. Трудно работягам и фермерам, что горбатятся весь день. Трудно тем бабам, что вместо мужиков на заводы пришли и корабли с самолетами клепают.

А вот господам банкирам и промышленникам сейчас только одно трудно – барыши считать, которые они от этой войны получают. Наши просьбы об увеличении поставок октанового бензина в упор не слышат. Все трудностями объясняют господа союзники, а сами тем временем этот же бензин немцам, через Португалию и Испанию, регулярно поставляют. Трудности у них!

– Такова их волчья натура, Лаврентий, на людском горе деньги себе зарабатывать, – вздохнул Сталин. – Придет время, за все господа союзники перед нами ответят. И за этот бензин, что через диктатора Франко идет, и за канадский никель, что регулярно через разных там шведов немцам отгружают. И за свои статейки, в которых не видят большой разницы между своим союзником Советским Союзом и фашистской Германией. Что открыто говорят, что помогают нам в первую очередь ради ослабления Гитлера. А когда тот совсем ослабнет, станут помогать ему только для того, чтобы нас ослабить. И все это печатают передовые американские газеты, свобода слова.

Вождь с негодованием пыхнул трубкой и принялся зло выколачивать из неё пепел в пепельницу. Обида от подобного коварства союзников захлестнула его душу, но он не позволил взять эмоциям вверх.

– Что наши британские друзья относительно английской атомной программы? Полностью свернута или временно приостановлена?

– Временно приостановлена. Несмотря на то что все ведущие физики-ядерщики уехали в Америку, англичане не собираются отказываться от идеи создания собственного атомного оружия.

– В бедственном положении их экономика, только и создавать атомную бомбу.

– И тем не менее Черчилль лелеет надежду на то, что бомба у Соединенного Королевства обязательно будет.

– Ну, ладно. Дай бог нашему теляти волка поймати. Что наши информаторы сообщают относительно второго фронта? Когда Черчилль собирается его открывать?

– «Крисп» считает, что в 1943 году он точно не будет открыт. После завершения вытеснения немцев из Туниса объединенное командование союзных сил нацелено на высадку десанта в Сицилии, а потом и в самой Италии. Появление американских и английских войск, по мнению Черчилля, неминуемо приведет к падению режима Муссолини и позволит захватить Апеннинский полуостров так же быстро, как и Алжир с Марокко.

– Если только во время этого похода не пойдут дожди и союзные армии не увязнут в грязи, как они увязли в ноябре, на подступах к Тунису. А как все хорошо начиналось. Черчилль уверял, что сбросит немцев в море к Рождеству, а вышло иначе.

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить, – напомнил Берия любимую пословицу Сталина, который незамедлительно прокомментировал намерения объединенных сил союзников:

– Да, дай бог, чтобы они этот Тунис к началу лета взяли. Даже без улетевшего на лечение фельдмаршала Роммеля немцы держатся там упорно.

– Сицилию с Италией Черчилль планирует взять до конца лета, после чего намерен перенести боевые действия на юг Франции и в Югославию. При этом Франции отводится второстепенное значение, а Югославии основное.

– Это естественно. Позиции французских коммунистов во Франции откровенно слабее по сравнению с силой влияния югославских партизан маршала Тито. Вот чтобы ослабить его силы и наше влияние на Балканах, господин Черчилль и требует туда вторжения союзных войск. Что американцы? Идут у англичан на поводу или имеют собственное мнение и планы войны?

– Эйзенхауэр пока не поднимает вопрос о высадке на севере Франции. Он получил звание полного генерала за успешное проведение операции «Факел» и не торопится высказывать свое мнение и тянуть одеяло в объединенных штабах.

– Как долго может продлиться эта идиллия между американцами и англичанами?

– Агент «Ирвин» считает, что до первой серьезной неудачи.

– И где она произойдет? В Тунисе, Сицилии, Италии или, не дай бог, в Югославии? Какие он дает прогнозы по этому поводу?

– Агент не знает. Он только указывает на то, что Эйзенхауэр идет на поводу у Черчилля только потому, что у американцев нет боевого опыта и уверенности в собственных силах. Как только положение изменится, американцы незамедлительно заявят англичанам свое мнение и напомнят о своих интересах.

– Что же, поживем – увидим. А что говорят наши английские друзья относительно переговоров Черчилля с немцами?

– Тут пока нет никакой ясности, одни только намерения премьер-министра Черчилля завязать контакты с немецкой стороной. После оглушительного ареста Гесса, главный упор в своей работе в рейхе англичане делают на представителей германских промышленных и банковских кругов. Однако у них нет тех возможностей и того влияния, которое есть у американцев. У них большие и прочные связи с немецкими банкирами и промышленниками, которые их с радостью готовы слушать, видя в Америке непреложного лидера западного капитала.

– Конечно, как не видеть, если учитывать, кто автор «немецкого чуда» и на чьи деньги пришел к власти Гитлер.

– Агент «Марвел» сообщает, что в Англии появились представители американских деловых кругов. Они при активной поддержке англичан намериваются вступить в контакты со своими немецкими партнерами и знакомыми с целью зондажа возможности заключения сепаратного мира с Германией. Кодовое название этой всей операции – «Рэндом», товарищ Сталин.

– Делается это с одобрения президента Рузвельта, или игра ведется втемную, за его спиной?

– Трудно сказать с полной уверенностью, но, скорее всего, американские олигархи действуют без ведома и одобрения своего президента. С большой уверенностью можно предположить, что они ведут свою закулисную игру, в которую вовлечена определенная часть американских спецслужб, находящихся у них на содержании. Очень может быть, что они могут поставить Рузвельта перед свершившимся фактом и, используя рычаги влияния, согласиться на мир с Германией, которая продолжит войну с нами.

В качестве подтверждения существования подобного сговора можно привести появление в Берне резидента Управления стратегических служб Аллена Даллеса, напрямую связанного с лондонскими кураторами операции «Рэндом». Благодаря их связям и рекомендациям, Даллес за короткий срок сумел наладить контакт с немецким дипломатом Фрицем Кольбе. Установить доверительные отношения с представителем канцелярии министра иностранных дел Италии, графом Чиано, а также с посланником Святого Престола в Женеве нунцием Никосимо Феретти.

– Как же в таком важном деле и без Святого Престола. Без него вода в одном месте не освятится, – жестко пошутил Сталин. – И на каких условиях они собираются заключать сепаратный мир с Германией?

– Опять пока все вертится только в области общих слов и намерений. Главный лозунг, который должен объединить обе стороны, это стремление выступить единым фронтом против большевиков ради спасения европейской цивилизации от диких варваров. Со столь одиозными представителями Третьего рейха, как Гитлер, Гиммлер или Геббельс, никто из американских и английских политиков, естественно, за один стол переговоров никогда не сядет. Понятное дело, не те люди и фигуры, с которыми следует и можно говорить. А вот Генрих Геринг вполне приемлемая кандидатура для ведения переговоров о сепаратном мире с Западом.

– Насколько мне не изменяет память, среди верхушки рейха Геринг относится к числу чисто номинальных фигур, – не согласился с наркомом Сталин. – Он не имеет никакого влияния ни в армии, ни в СС, ни в спецслужбах, ни даже в СА. Дальше авиации сфера его влияния не распространяется, но даже и в ней самой у него дела обстоят неважно. Непрерывные ночные налеты бомбардировочной авиации союзников на города Германии делают его самым непопулярным человеком в стране, а исправить положение дел он не в состоянии.

– Для генералов и партийных функционеров фашистского рейха он действительно чисто номинальная фигура, которая ничего не решает. Однако для Запада он по-прежнему является официальным преемником Гитлера, нации № 2, рейхсмаршал.

– Значит, чтобы расчистить дорогу Герингу, предполагается физическое устранение Гитлера, и эпизод с «фляжкой коньяка» – это наверняка только первый шаг в этом направлении, – Сталин моментально вспомнил о недавнем неудачном покушении англичан на Гитлера, которое произошло в январе 1943 года.

Тогда британские агенты для устранения Гитлера передали заговорщикам из числа военных бомбу с часовым механизмом большой мощности. Замаскированная под небольшую бутылку французского коньяка, она должна была в нужный момент разнести в клочья самолет, на борту которого в этот момент находился Гитлер.

Из-за напряженного положения на Восточном фронте фюрер был вынужден часто покидать свою берлинскую штаб-квартиру. Во время посещения его своей «Медвежьей берлоги», полевой ставки под Смоленском, один из заговорщиков, под видом подарка товарищу, сумел поместить бомбу на борт самолета, в самый последний момент запустив её часовой механизм.

Согласно плану, «адская машина» должна была взорваться ровно через тридцать пять минут после взлета самолета, но вопреки ожиданиям заговорщиков взрыв не прогремел. По горькой случайности, вопреки прежнему расписанию полетов, пилоты первого борта рейха заняли более высокий эшелон полета. Из-за этого часовой механизм, рассчитанный на иные климатические условия, чем русские морозы, просто-напросто замерз, и Гитлер остался жив.

Столь чудесное спасение вождя вызвало сильное замешательство среди заговорщиков, которые увидели в этом руку Провидения. Многие из них отказались от активных действий, и британской разведке пришлось искать новых исполнителей своих коварных планов.

Неудачное покушение вызвало волну разборов и расследований, благодаря чему советский агент «Марвел» и узнал о попытке покушения на Гитлера, о чем с большим сожалением известил Москву.

Известие о неудачной попытке англичан устранить Гитлера вызвало у Сталина обратную реакцию. После недолгого размышления он приказал Берии заморозить все приготовления по устранению германского фюрера агентами советской разведкой. Такие приготовления велись с октября 1941 года и были близки к завершению. Агент, которому было поручено совершить устранение фюрера, уже нашел пути подхода к своей жертве и ждал команды.

Имея прекрасную физическую подготовку, он намеривался убить Гитлера голыми руками, но приказа на уничтожение главного изверга нацистской Германии так и не последовало. Взвесив все за и против, смирив чувство отмщения, Сталин посчитал, что живой Гитлер для него гораздо выгоднее и полезнее, чем мертвый. Так как, пока фюрер находился у власти, никто и никогда не рискнул бы заключить сепаратный мир с Германией, независимо от того, какой политический лидер в это время находится в кресле премьер-министра Великобритании или президента США.

Таковы были суровые реалии военного времени, и не считаться с ними, находясь в здравом уме и твердой памяти, не рискнул бы ни один правитель земного шара.

– Смешно получается, но нам нужно беречь этого стервеца Гитлера как зеницу ока, чтобы не дать Западу заключить за нашей спиной сепаратный мир, – усмехнулся вождь и стал прогуливаться вдоль стола. – А как относится Черчилль к действиям американцев у себя под боком? Не боится конкуренции с их стороны в столь важном для себя деле?

– Судя по сообщениям агентов, проявляет большую лояльность и просит постоянно держать себя в курсе дела.

– Узнаю лукавого британца, стремящегося таскать из огня каштаны чужими руками. Школа ваша осталась неизменной, но время ваше ушло в небытие после Атлантической хартии. Что же, поживем – увидим, – коротко бросил Сталин и, подводя резюме состоявшейся беседе, произнес: – Отправьте, пожалуйста, все полученные вами сведения относительно планов летней кампании гитлеровцев в Генеральный штаб, маршалу Василевскому. Ему будет интересно о них узнать.

Затем взял трубку одного из стоявших на его столе телефонов и позвонил своему секретарю Поскребышеву.

– Пригласите на завтра, в 15:30, конструкторов товарища Грабина, Сидоренко, Петрова и Шавырина, – приказал вождь и сделал пометку в блокноте. Предстояла большая трудная и ответственная работа, которую всегда легче делать, когда ты хорошо информирован о намерениях своего противника.

Конец

Content

Владимир Панин
Сталинградская метель

Пролог В преддверии больших дел

Глава I Трудный разговор

Глава II Крушение надежд

Глава III Возрождение надежды

Глава IV Неудачный восход «Марса» и «Юпитера»

Глава V Операция «С Новым годом»

Глава VI Бег к морю, или Операция «Нептун»

Глава VII Бег к морю. «Большой Сатурн»

Глава VIII Бег к морю. Завершение «Сатурна»

Глава IX «Марс» и «Юпитер» – дубль два

Глава X Бег к морю. Окончание

Глава XI Разногласие в тактике и стратегии

Глава XII Трудный разговор – II

Эпилог О пользе обладания хорошо осведомленным источником