Владимир Хачатуров

Большой облом

Много замыслов в сердце человеческом, но состоится только определенное Случаем.

Притчи, 19:21. Апокриф, ф.6

Глава первая

1

Южноморск – самый романтичный городишко из всех приморских городов России. Там исполняются мечты, исцеляются сердца, да еще вдобавок случаются всякие приятные неожиданности. Об этом повествуют рекламные буклеты. На этом настаивают рекламные щиты, разжигая досужее любопытство путников.

И с первого, и со второго, и даже с третьего взгляда Южноморск производит впечатление удачно спланированного, с умом расположенного городка, живописно раскинувшегося на берегу ***ского залива. Зеленый, нарядный и ухоженный, он зазывно сверкает зеркальными окнами роскошных отелей Греческой набережной и ослепительно белыми гранями небоскребов деловой части, где позвоночный столб города, – проспект Казачьих Атаманов, – пересекают с одной стороны, Боспорская, с другой – Киммерийская улицы. Здесь же, в контролирующей близости располагается административный центр – великолепная Ратушная площадь, поражающая прихотливым разнообразием архитектурных стилей, начиная со строгой готики мэрии, продолжая надменным ампиром Дворца Правосудия и заканчивая забавным рококо здания собеса. Но больше всего радует разборчивый взгляд просвещенного туриста отсутствие апокалипсиса бетонных дворцов и бамбуковых хижин. Богатство и нищета здесь принципиально не соседствуют, предпочитая недолюбливать друг друга на расстоянии. И если престижные кварталы Южноморска не блещут особой оригинальностью, являя собой все те же, достойные сожаления типовые памятники мотовства и тщеславия, то районы бедноты выгодно отличаются какой-то совершенно заграничной захудалостью. Чего ни хватишься, все там есть. И подозрительные игорные притоны, и китайские прачечные, и кошмарные дискотеки, и грошовые забегаловки, и меблированные дома, и конторы по найму неквалифицированной рабочей силы, и антикварные лавочки, торгующие скифской бижутерией, коринфской металлической посудой и поддельной казацкой амуницией…

С севера и востока Южноморск уютно окружен плюшево-гобеленовыми горами, в которых, за несколько лет до описываемых событий, обнаружились минеральные источники, чьи целебные свойства, по уверениям специалистов, не уступают нарзану, бальзаму «Биттнер» и яблокам Гесперид вместе взятым. Неудивительно, что подножия гор в считанные годы украсились курзалами, вершины – фуникулерами, а предместья города – санаториями и лечебницами. Из обычного приморского городка Южноморск стал стремительно превращаться в модный круглогодичный курорт с горнолыжными претензиями, в этакий фешенебельный перекресток больших денег и безудержных трат. Даже утренние туманы приобрели здесь со временем изысканный оттенок какой-то бальзамической пряности, заставляющий старожилов брюзгливо воротить носы и ностальгически вспоминать былые антисептические рассветы, обволакивавшие грязные переулки и избоченившиеся хаты хлорированной желтоватой дымкой.

2

Да что там досужее любопытство, когда и недосужее-то порой не в силах уберечься от соблазна. Как, например, вот этот мотоциклист в черной коже, что несся себе по левой, самой скоростной полосе, и вдруг, увидев прямо по курсу огромный рекламный щит, а на нем пальмы, девушек в бикини, роскошную яхту, отдохновенный пляж, а также сияющий шиком, блеском и неподдельной гламурной красой ночной клуб по имени «Амфитрита», настоятельно рекомендующий зарулить на всю оставшуюся жизнь к нему на умопомрачительный постой за ради незабываемых впечатлений от роскошного ужина, зажигательных танцев, суперромантических лунных прогулок на клубной яхте и за ради много чего еще, о чем не принято сообщать официально, моментально повелся, перестроился в крайний правый ряд, дождался указателя, свернул на подъездную, обсаженную высокими пальмами, дорогу, и дал газу. Плевать, что время еще детское и до восхода луны довольно не близко…

Большое трехэтажное здание из белого камня, к которому подъехал мотоциклист, если и не было фантазией из венецианского стекла и каррарского мрамора, то мало в чем ей уступало. Однако парадный вход, как и следовало ожидать в такую рань, неоновыми огнями не сверкал, и привратники в голубых ливреях с золотыми галунами не томились на его ступенях, изнывая от своей невостребованности.

Мотоциклист подкатил на малом ходу к торцу здания, где, согласно указателям, находилась автостоянка, и, оставив своего стреноженного коня между скромным грузовичком и шикарным мерседесом-кабриолетом, вернулся пешком к парадному входу. На зеркальных дверях висела броская табличка с уведомлением: «Мы начинаем в 6 пополудни, но Вы можете начать, когда пожелаете, если соблаговолите проследовать в один из наших баров – на пляже, либо в правом (от Вас) крыле здания». Мотоциклист пожал плечами, снял свой шлем с тонированным забралом и, приложив его к зеркальной двери, попытался что-то высмотреть в непроницаемых недрах заведения. Ничего не высмотрев, обогнул здание с противоположной стороны.

Взору его предстал небольшой, сверкающий тропической белизной полупустынный пляж. Обещанный бар приветливо колыхал пальмовыми листьями своей крыши в шагах тридцати от прибоя. Стайка щебечущих девушек в бикини и парочка рельефно-мускулатурных мальчиков активно балдели в его тростниковой прохладе. У деревянного причала, пристроенного к длинному бетонному волнорезу, горделиво покачивалась роскошная, отделанная медью и хромом прогулочная яхта. Полюбовавшись, но, видимо, ничем из перечисленного не прельстившись, мотоциклист обернулся к главному зданию, располагавшему с этой стороны увитой плюшем и диким виноградом террасой. С террасы доносились голоса официанток вперемешку с характерным звоном расставляемой посуды, и проницательный мотоциклист сразу догадался, что именно здесь посетители вкушают роскошные ужины и, возможно, предаются зажигательным танцам. Заглянуть, не привлекая нежелательного внимания, под зеленые покровы террасы, находившейся на уровне второго этажа, представлялось маловероятным. Экстрим в перечне соблазнов этого заведения отсутствовал. Мотоциклист, не раздумывая, отверг эту мысль и двинулся вдоль здания к противоположному торцу, где и обнаружил вход в еще один бар.

У входа стоял чернявый парень с колючим взглядом, плохим настроением и никудышными нервами, одетый в явно неуместную длинную серую куртку и камуфляжные штаны. Причем свою правую руку этот мизантроп откровенно покоил за пазухой.

– Зякрита, – не дожидаясь вопросов, неприязненно бросил чернявый чернокожаному.

Мотоциклист остановился, призадумался и вдруг… улыбнулся. Его улыбка была молодой и обаятельной, в глазах мерцала застенчивость, голос звучал искренне и доверительно.

– Да я на минутку, земляк. Мне Мартимьянычу только пару слов шепнуть…

Чернявый на мгновение замялся, расслабился, за что немедленно поплатился, получив рифленой подошвой тяжелого ботинка по небритому кадыку. Ударом его отбросило к стене, по которой он и сполз на выложенную затейливой плиткой дорожку. Выскользнувшая из-за пазухи рука разжалась, и большой черный пистолет моментально сменил хозяина. Проверив обойму и переведя рычажок режима огня с автоматического на одиночный, мотоциклист надел шлем, опустил забрало и бесшумной черной тенью исчез в проеме.

За дверью оказался пустой и прохладный предбанник. Вход в бар прикрывала густая завеса из разноцветных бамбуковых палочек. Мотоциклист неслышно подкрался к ней и заглянул в одну из щелочек.

Бар сиял электричеством. В нескольких шагах от входа стоял вполоборота еще один чернявый в таком же странном демисезонном прикиде. Правда, в отличие от первого, этот под курткой ничего не прятал, напротив, демонстративно поводил АКСУ с незаряженным подствольником. Чуть поодаль виднелся столик, за которым бок о бок сидели молоденькая девушка с заплаканным лицом и бледный светловолосый мужчина лет тридцати. Руки их покоились на столе ладонями вверх. Ни дать, ни взять, прилежные школьники… Впрочем, девушка оказалась не столь уж прилежной, увлеклась посторонним предметом, уставилась на бамбуковые палочки, чуть вздрогнула, удивленно вскинула брови, что, естественно, не укрылось от внимания наставника с автоматом. Чернявый стремительно обернулся… но мотоциклист с проворством колобка, удирающего от зайца, уже катился кубарем ему в ноги. В следующее мгновение рифленый ботинок врезался автоматчику в мошонку. От дикой боли тот потерял сознание раньше, чем рухнул на пол. Кто-то сдавленно вскрикнул «ложись!». Девушка юркнула под стол, мужчина, резко откинувшись на спинку стула, повалился навзничь, мотоциклист пристроился, как к мешку с песком, к бездыханному телу автоматчика. Их примеру с разной степенью сноровки и прыти последовали все прочие. В вертикальном положении осталось только двое серокурточников: один с пистолетом, другой – с обрезом дробовика. Мотоциклист дважды выстрелил в последнего. Одна из пуль вышибла оружие вместе с пальцем. Раненый пронзительно заверещал. Второй в смятении присел на корточки. Следующая пуля, выпущенная мотоциклистом, срикошетила от пола в стену, от стены в потолок. В общем, навела визгом жути.

– Ствол на землю, сука! – глухо крикнул мотоциклист, беря на мушку низкий лобик чернявого. Чернявый отбросил пистолет и схватился в отчаянии за голову.

Мотоциклист вскочил на ноги: в одной руке пистолет, в другой – автомат, на голове непроницаемый шлем, – чем не робот-полицейский, наводящий порядок в диком городе Детройте? Сейчас как крикнет «трансформируюсь» и превратится, – если учесть, что бар отделан под жилище Посейдона державными трезубцами, морскими звездами и портретами русалок, – по меньшей мере, в Ихтиандра, кинг-конга морей… Но мотоциклист ничего не крикнул, ни в кого не превратился, только зорко оглядел помещение – длинную стойку у дальней стены с цветником разнокалиберных бутылок на зеркальных полках за нею; маленькую эстраду, на которой в гордом одиночестве поблескивал алым лаком рояль, десяток столиков возле танцевального пятачка, да перепуганный, вповалку лежащий и усердно безмолвствующий народ на полу, – закинул трофейный автомат на плечо, стащил с головы шлем и утер пот со лба кожаным рукавом.

Первым осмелился подняться охранник в пятнистой камуфляжной униформе. Глаз у него был подбит, нос расквашен, но дух не сломлен. Вопросительно взглянув на мотоциклиста и дождавшись одобрительного кивка, он коршуном метнулся к чернявому, застывшему в позе безоговорочной капитуляции. К повизгиванию раненого добавилась бесхитростная полифония глухих ударов, надсадных стонов и крикливых матюгов…

Мотоциклист, подобрав по пути оставшийся бесхозным арсенал, подошел к стойке и быстро, с непринужденностью профессионала, разрядил все стволы. После чего, обернувшись к залу, проникновенно бросил:

– Вставайте, ребята, простудитесь…

Ребята с готовностью зашевелились, поднимаясь, отряхиваясь, что-то невнятно с облегчением бормоча. Кто-то засмеялся, кто-то всхлипнул. Щелкнули зажигалки и свежие хлопья табачного дыма, мешаясь с пороховой гарью, устремились к резвящимся на потолке нереидам…

За стойкой материализовался бармен. Очень бледный, в очень красной рубашке, в очень съехавшем на сторону галстуке бабочкой. Ни слова не говоря, набулькал себе чего-то под стойкой, проглотил, приступил к повтору процедуры.

– Телефон имеется? – полюбопытствовал мотоциклист.

– А? – сказал бармен и дернул второй стопарь успокоительного.

– Телефон, – повторил мотоциклист.

– Да, конечно, – нервно закивал бармен, – сию минуту… Коньячку не желаете?..

На стойке появился портативный аппаратик с куцей пластмассовой антеннкой.

– Пожалуйста…

– Ну уж нет, – запротестовал мотоциклист. – Звони сам, братец…

– Кому?

– Тебе лучше знать – кому. Ментам, жене, крыше…

– А ты… А вы разве не мен… тойсь, не милиция? – опешил бармен.

– Мы менты?! Мы – не менты, мы заехали роскошно поужинать и зажигательно потанцевать… Там, кстати, у входа, еще один красавец загорает. Как бы его солнечный удар не хватил…

Снаружи послышался визг тормозов и, спустя пару секунд, бар стремительно наполнился крепкими камуфляжными мальчиками с нарочито жесткими лицами и пустыми от природы глазами. Верховодил ими внушительных размеров мужчина, выглядевший в своих цветастых шортах и желтой панамке добродушным увальнем.

Чернявых быстренько охомутали и удалили с глаз долой. После чего мужик в панамке предложил всем потерпевшим дождаться милиции, а пока что расслабиться, выпить чего-нибудь за счет заведения и заодно указать в письменном виде кто, чего и в каких размерах в результате этого прискорбного инцидента лишился.

Речь увальня, – ясная, понятная и не терпящая возражений, – окончательно вернула народ в привычное душевное состояние. Поднялся думский хай, одновременно возмущенный и благодарственный, требующий с мечом в руке и жалобными вздохами на устах самолучшего коньяку, обуздания преступности, сухих штанов, зернистой икры, шемякина суда над задержанными бандитами, пивка похолоднее, награждения отличившегося оперативника высшими орденами отчизны, а также строгого наказания зарвавшегося мента за безответственные действия, едва не приведшие к многочисленным жертвам среди мирно отдыхающего населения…

Меж тем зарвавшийся мент (он же – отличившийся оперативник) сидел себе, как ни в чем не бывало за стойкой, и потягивал из бутылки охлажденное пиво. От более крепких напитков он наотрез отказался, чем окончательно убедил обалдевшего бармена в своем нементовском происхождении, тогда как охранник, которому пришлось в творческих муках лютых графоспазмов сочинять расписку в получении отбитых у бандитов трофеев, упрочился как раз в обратном. Мент высокого полета, – решил он в душе и поспешил поделиться этой мыслью с теми, кто готов был ее скромное наличие снисходительно признать. Хотя бы в качестве гипотезы. Мало ли каких чудес на свете не бывает, – подбадривали они себя в своем благодушии, – да может, она у него с детства завалялась: пусть бесхитростная, зато какая ясная, какая прозрачная!

К мотоциклисту тем временем подлетела одна из спасенных им девушек и в порыве благодарности звучно приложилась к его гладковыбритой щеке. Бар разразился свистом и аплодисментами. Смущенному спасителю ничего не оставалось, как встать, приобнять и воздать сторицей за нежность и ласку. Публика одобрительно загудела, заулыбалась, тактично умолкла. Догадливый бармен приглушил освещение…

– Надеюсь, твой кавалер не устроит сцену ревности? – улыбнулся мотоциклист. Девушка красноречиво махнула рукой: дескать, что ты, миленький, какой он мне кавалер, так, пляжный знакомый. Затем быстро оглянулась, пожала плечами, присела на табурет.

– Смылся в большой панике.

На струсившего кавалер не походил, скорее на озадаченного. Но мотоциклист не стал затевать дискуссию, молча пристроился рядом.

Бармен, суетившийся неподалеку, бросился, было, к ним – культурно обслужить, но на полдороги замер, подобрался, уставился в пространство за их спинами. Мотоциклист глянул в зеркало заднего вида за шеренгами бутылок. Цветущий, не тронутый сединой и морщинами блондин средних лет, облаченный во все белое (включая соломенную шляпу и замшевые башмаки), приближался к ним с вальяжной неторопливостью хозяина жизни.

Вскоре последовали изящный полупоклон с одновременным обнажением головы мушкетерским жестом, крепкое рукопожатие, радушная улыбка из-под щегольских усиков.

– Станислав Эдуардович, хозяин этого заведения… Прямо не знаю, как вас, молодой человек, благодарить. Вы просто герой!

– Игорь, – представился мотоциклист и, скромно потупив свои ореховые очи, запротестовал: – Да что вы, какой там герой. Каждый на моем месте поступил бы также…

Блондин слегка опешил, задумался, засомневался, принахмурился, прозрел, светло улыбнулся:

– Ну вы скажете тоже – каждый! – и, не удержавшись, весело кивнул бармену, – шутник!

Бармен понимающе хихикнул.

Зарождающееся веселье прервало появление нового лица – на редкость красивой женщины с надменными морскими глазами, чувственным ртом, лебединой шеей… О грудях, ногах и прочих конечностях с припухлостями лучше помолчать. В тряпочку. Заметим только, что в своем стильном, лазурных оттенков, платье, припорошенном золотою пыльцой высшего шика, она могла кое-кому показаться воплощением совершенства (если допустить, что совершенству пристало разгуливать в злачных местах с электронной записной книжкой в нежных ручках и сотовым телефоном на шелковом шнурочке вместо, как минимум, жемчужных бус или бриллиантовых ожерелий).

– Анна Сергеевна, вы как всегда кстати! – воскликнул Станислав Эдуардович, обнаруживая покоряющую убедительность светских манер. – Знакомьтесь, это – Игорь, наш спаситель… Представляете, одним махом семерых побивахом, да еще уверяет, что на его месте так поступил бы каждый!..

Анна Сергеевна вежливо улыбнулась и, должно быть, в порядке реверанса высказала предположение грудным, с чудесной хрипотцей голосом, что, скорее всего, спаситель имел в виду не побитых молью обывателей, а своих коллег-суперменов, с чем Игорь поспешил согласиться: дескать, так оно и есть, Станислав Эдуардович, это я о нас, о суперменах, ляпнул не подумавши…

Светлы очи Станислава Эдуардовича вновь заволоклись хмурой дымкой дум: напряженных, подозрительных, тревожных. Он даже забыл на несколько секунд о своем профессиональном долге быть любезным, обходительным, тактичным и полным желания если не угодить, то хотя бы облагодетельствовать.

Проницательная Анна Сергеевна поторопилась отвлечь приунывшее начальство радостной вестью о понесенных заведением убытках, оказавшихся удивительно минимальными: фингал у Самойленки, дырка в потолке, да изрешеченная входная дверь, которую супермен-спаситель, видимо, в целях безопасности, забыл оставить гостеприимно распахнутой…

– Позвольте, – позволил себе встрять негодующий бармен. – А выпивка с закуской, которую Стоха потерпевшим за счет заведения поставил. Это что, не убытки?

– Вот как поставил, так пусть и платит из собственного кармана, – сверкнула Анна Сергеевна своими умопомрачительными глазами, отнюдь не утратившими в результате этой вспышки привычного чарующего выражения. – В конце концов, за охрану отвечает именно он, так что было бы только справедливо, если бы и за ремонт дверей вычли из его зарплаты.

Последние слова были адресованы, ясное дело, не бармену, а хозяину, который к тому времени успел оправиться, обрести свой привычный образ очаровательно самодовольного, пленительно напыщенного джентльмена далеко не средней руки.

– Ах, дорогая Анна Сергеевна, давайте не будем мелочиться. Люди такое пережили, а мы тут о каких-то ста граммах…

– Ничего себе сто граммов, – начал было возмущаться бармен кромешной неосведомленностью начальства, но был беспардонно перебит все той же дамой с электронной книжкой.

– Вы совершенно правы, Станислав Эдуардович: двери, сто граммов, фингал – все это сущие мелочи. Нам надо Бога молить, чтобы никто из потерпевших на нас в суд не подал!

– Да что вы, Анна Сергеевна! – встревожился хозяин. – Какой суд? Ведь это же наши люди, а не какие-то там сутяги-американцы, которых хлебом не корми, дай только возможность ближнего в суде ущучить…

– Это у них, Станислав Эдуардович, такая народная забава, счастливо сочетающаяся с национальным промыслом, – как у нас в кумачовом прошлом в очередях торчать. Теперь, когда очереди вымерли как класс, наши юристы вообразили себя ничем не хуже своих заморских коллег: судиться агитируют по любому поводу. Толкнули на улице – иск! Не улыбнулись в магазине – в суд! Улыбнулись на работе, тем более – к прокурору, потому что это есть использование служебного положения в сексуально-домогательских целях! А вот использовать правосудие в вымогательских целях, оказывается, сам Бог велит через свои конституционные заповеди: судитесь, тяжбитесь, дабы хлеб ваш насущный был вам днесь…

– А вот Бога, Анна Сергеевна, трогать не надо, – возразил Станислав Эдуардович и, слегка порозовев, тихо добавил, – какой ни есть, всё наш…

– Простите, – выдавила Анна Сергеевна и обиженно умолкла.

– Это вы меня простите…

Конфузливая пауза. Бармен обслуживает клиентов, благодарная девушка ловит в зеркале взгляд своего спасителя, спаситель смотрит на Анну Сергеевну, Анна Сергеевна наблюдает из-под длинных ресниц за Станиславом Эдуардовичем, Станислав Эдуардович глядит в пространство, пространство наслаждается паузой. В общем, все при деле.

– Об чем молчим? – любопытствует какой-то нарядный субъект в темно-синем смокинге, – счастливый обладатель пухлого брюшка убежденного чревоугодника и плешивой макушки мелкого сердцееда.

– А, Марк, ты как всегда вовремя, – откликается без особого воодушевления Станислав Эдуардович. – Знакомься, наш спаситель Игорь… простите, не знаю, как вас по батюшке…

– Да Викторович вроде, – последовал не совсем уверенный ответ.

Станислав Эдуардович беспомощно взглянул на присутствующих.

– Ну а я, как мне кажется, Марк Германович, – попытался свести недоразумение в шутку чревоугодливый сердцеед. – Младший, как говорится, компаньон нашего уважаемого Станислава, скорее всего, Эдуардовича…

Девушка, так и не покинувшая своего места у стойки, разразилась дурашливым смехом. Сообразительный бармен плеснул в стакан содовой из сифона.

– Не угодно ли водички газированной? Помогает переваривать шуточки Марка Германовича…

Девушка покладисто взяла стакан, сделал глоток и, не отрывая от него губ, бросила лукавый взгляд на виновника своего припадка. Виновник польщено просиял.

– Станислав Эдуардович, я распоряжусь, чтобы вам накрыли в первом кабинете, – сообщила Анна Сергеевна, удаляясь.

– И проследите, пожалуйста, чтобы все было как в лучших домах Ландо́на, – не удержался младший компаньон от тривиальной шутки.

Анна Сергеевна удалилась не так далеко, чтобы не услышать и не счесть за труд вернуться.

– В лучших домах London-а в это время пьют чай. Кстати, – она взглянула на Игоря, – с чем вы его, обычно, пьете, с молоком или сливками?

– С ромом и овсяным печеньем, – не затруднился с ответом Игорь. Подумал и уточнил: – Ром лучше ямайский. Печенье, если можно, датское…

– Вы о чем? – не выдержал Станислав Эдуардович. – Какие сливки? Какой еще чай с ромом?.. То есть, если вы, Игорь, предпочитаете ром, то ради Бога…

– Ой, не могу! Ой, приколисты! – зашлась в новом приступе смеха девушка.

Встревоженный Станислав Эдуардович шагнул к Игорю и конфиденциально полюбопытствовал:

– Эта девушка с вами?

– А что?

– Я в том смысле, что с ней явно что-то не так. По-моему, у нее истерика. Может ей стоить сходить на аквамассаж? Это рядом…

– Не поможет, – авторитетно заметила Анна Сергеевна, очевидно, обладавшая не только тонким слухом, но и большим жизненным опытом.

– Не обижайте ее, – сказал Игорь, – она потерпевшая.

– А-а! – сообразили в унисон Анна Сергеевна со Станиславом Эдуардовичем. Только младший компаньон, погруженный в мучительные воспоминания (что же я такого загнул, что она так заливается?), никак не отреагировал.

Наконец Анна Сергеевна действительно удалилась: скрылась в служебных лабиринтах заведения, провожаемая восхищенными взглядами большинства мужчин и отдельных женщин. Станислав Эдуардович, деликатно извинившись, увлек Игоря в сторонку.

– Видите ли, в чем дело, – начал он несколько смущенно. – Мне показалось, что вы… что вас… Как бы это потактичней сказать… Вам понравился наш старший администратор?

– Очень, – не стал запираться Игорь. – Знать бы еще кого вы имеете в виду, – уточнил он на всякий случай.

– Как – кого? – неприятно удивился Станислав Эдуардович. – Анна Сергеевна у нас единственный старший администратор…

– И, судя по всему, неповторимый, – улыбнулся Игорь улыбкой странной, не молодой и не обаятельной, и то, что мерцало при этом в его глазах, никак нельзя было назвать застенчивостью.

– Вы не так меня поняли, – поторопился внести ясность Станислав Эдуардович. – Анна Сергеевна – женщина совершенно свободная, незамужняя, независимая. Ни у меня, ни у Марка, ни у кого бы то ни было еще нет на нее никаких прав и никаких видов. Мы все – пас. И вам советую сделать то же… Надеюсь, вы меня понимаете?

– Честно говоря, с трудом, – признался Игорь.

– Как бы вам объяснить, чтобы не насплетничать… Короче, как говорят грузины, вариа́нтис а́рарис. Теперь поняли?

– Вы что, грузин? – удивился Игорь. – С виду ни за что не скажешь…

– Это начальник милиции у нас грузин. Мы с ним частенько на корте встречаемся. Большой любитель тенниса, между прочим. Вот я и перенял пару фраз из щегольства. Больше не получилось… А вообще-то я из рода польских шляхтичей, Кульчицких, может, слыхали?

– Еще бы, – кивнул Игорь и, указав глазами на младшего компаньона, недоверчиво уточнил: – Что, и у этого, который во фраке, тоже без вариантов?

– Без, – подтвердил Кульчицкий. – Хотя он и в смокинге. Прозодежда у него такая, он у нас казино заведует…

Но Игорь не дал увести разговор в сторону:

– Вы хотите сказать, она розовая?

– Розовая? – удивился Кульчицкий. – Почему розовая?

– Не знаю как у вас, а у нас в Питере так лесбиянок называют, – просветил Игорь провинциала.

– Так вы из Питера! – обрадовался Кульчицкий. – Признаться, люблю питерцев, особенно ленинградок! Вот это девочки! Не то, что расчетливые москвички…

И вдруг, резко прервав свои восторги, задумался, озаботился.

– Да, вот еще что… С минуты на минуту милиция прибудет…

Если вам по каким-либо причинам не хочется с ними общаться… Ну, сами понимаете, – расспросы, документы, протоколы… то дайте знать, мы все устроим…

Игорь сделал вид, будто не заметил, как напрягся его собеседник, равнодушно пожал плечами:

– Да мне, собственно, без разницы. На ваше усмотрение…

Кульчицкий попытался скрыть облегчение, но в намерении своем не преуспел.

– Вот и славно!

Он взглянул на часы.

– Думаю, нам пора за стол. Марк вас проводит, а я, с вашего позволения, отлучусь на полчасика…

И, уже уходя, вдруг вспомнил что-то важное, неотложное.

– Как, вы сказали, у вас в Питере этих меньшевичек называют, червоненькими?

– Розовыми.

– Да-да-да, розовые, розовые… Надо бы запомнить… Ну, я не прощаюсь…

Игорь в задумчивости вернулся к стойке, где был встречен шутливыми упреками младшего компаньона:

– Игорь Викторович, дорогой, как вам не совестно оставлять такую красавицу без присмотра! Я же просто замучился сам себя одергивать! Помилуйте, я ведь не железный…

Девушка прыснула. Игорь, рассеяно улыбаясь, оглядел утопавший в табачном дыму и законном полумраке бар. Не будь он свидетелем и участником, ни за что бы не поверил, что всего несколько минут назад здесь было светло, как на съемке, визжали пули, трепетали сердца, и какой-то идиот в мотоциклетном шлеме демонстрировал чудеса науки побеждать. Хорошо хоть не убил никого, с него бы сталось…

Он примостился рядом с девушкой. Та моментально приникла к его уху, жарко шепча:

– Вы там не обо мне шушукались?

– О тебе, – кивнул Игорь. – Ну-ка, признавайся как на духу: из каковских будешь?

– Я из Москвы! – вздернула девушка носик.

– Ясно. Расчетливая москвичка! Знаем мы вас, меркантильных и неискренних.

– Почему расчетливая? – заерзала девушка на табурете. – И никакая я не меркантильная. Да и не из Москвы я вовсе, а из-под Москвы. Знаешь город такой, Апрелевка? Там еще при царе Горохе завод грампластинок был…

– Гороховую знаю, об Апрелевке слышу впервые.

На стойке заблебетал телефон. Заскучавший без аудитории младший компаньон поспешил взять трубку и мило с нею пошутить:

– Личный секретарь старика Нерея на проводе! Comment alles-vous?[1]

Выслушав сообщение, взгрустнул, вздохнул, обернулся к удивленной парочке, горько взмолился:

– И не надо на меня так смотреть! Ну и что, что я в смокинге, я ведь когда-то на филфаке учился. Пять семестров как с куста…

– Почему только пять?

– Потому что под обмен попал.

– Под какой обмен?

– Под международный. Мода тогда такая была: студентов обменивать. Кого на французских в Париж обменяют, кого на английских – в Лондон…

– А на кого вас обменяли?

– На белых медведей в Колыму…

3

Первый кабинет оказался просторной, элегантно обставленной комнатой с толстым ковром, кожаными креслами, замысловатыми светильниками и антикварными гобеленами. На обширном, щедро сервированном хрусталем, серебром и цветами столе негде локоть приткнуть. От обилия закусок рябит в глазах и в желудке начинается тихая паника. Чего тут только не было! Плавленых сырков, к примеру, не было. Салата «Оливье» не наблюдалось. Да и неизменной селедки под шубой никак не удавалось среди раковых шеек, начиненных осетровой икрой, и рольмопсами в горчичном соусе отыскать. Из напитков блистательно отсутствовали: жигулевское пиво, хлебный квас, свекольная брага, плодово-ягодное вино «Осенний сад» и все виды сивух, изготовляемых из картофельных очистков.

Председательствовал младший компаньон. На почетном месте – в пурпурном кресле с золотым шитьем – восседал сам Игорь свет-Викторович, победитель супостата, избавитель отечества, больше известный в народе под заслуженными именами Меткий Глаз и Стальная Нога. Спасенные массы на пиру представляла Виктория Подмосковная. В категории «и другие официальные лица» фигурировали две манекенщицкого вида девушки, созданные Господом с явной оглядкой на международные стандарты неописуемой красоты[2]. Причем одну звали Ольгой, а другую Мариной. А может, и наоборот. Точность в данном случае не столь важна, как в предыдущем.

Официальная часть закончилась. Началась менее интересная – неофициальная. Марк смешил девушек анекдотами, Игорь благодарно отдыхал – не столько от здравиц в свой адрес, сколько от своих надлежаще скромных бормотаний. Отдыхал не один, с пивом… Время от времени застолью оказывала честь лично Анна Сергеевна, при появлении которой женская половина присутствующих принималась смущаться, трезветь, краснеть и хорошеть. Мужская реагировала не столь однозначно. Находились такие, что буквально присыхали к ней взглядом. Но были и другие, – те хлопали пробкой шампанского и провозглашали какой-нибудь особенно невинный тост. Например: «За то, чтобы каждый на этой земле испытал любовную пытку!». Но это еще не весь тост. После восклицательного знака следует слегка призадуматься и внести юридическую поправку: «Прошу не путать с пыткой любовью!». Или – еще невиннее: «Будем здоровы – в буквальном, фигуральном и сексуальном смыслах!». Тут задумываться не надо. Тут надо быстренько дернуть, врубить музычку, заключить партнершу в объятия и пуститься в пляс – шаркающий, томный, зажигательный. Хорошо бы еще успеть объявить, что танец «белый», вдруг кто-нибудь над кем-нибудь сжалится, возьмет да и пригласит сдуру на тур вальса или припадок канкана… Ан, нет. Никто ни над кем не сжаливается. Никого никуда не приглашают. Сидит она или стоит, но всем своим видом дает понять, что может прекрасно обойтись без мужчины. Причем даже без мужчины с Большой Буквы – мужчины особенного, – неповторимого, как шедевр, неотразимого, как тайфун. Ее недоступность не вызывает сомнений. От ее красоты больно глазам…

Анна Сергеевна курит длинную тонкую сигарету, изображая вежливый интерес к разглагольствованиям младшего компаньона. Пользуясь табачной дымкой и отсутствием подчеркнутого внимания к своей персоне, Игорь украдкой изучает эту странную женщину и, не находя в ней никаких видимых изъянов, начинает сомневаться в справедливости распространенных предубеждений против педерастов, лесбиянок, садистов, мазохистов, целомудренников, святых и убогих. От поспешных выводов его удерживает резонное соображение, что тайные пороки не всегда зримо соотносятся с наружностью их носителя, что связь эта тонкая и обнаружить ее в такой штатной ситуации, как ресторанное застолье, практически невозможно. И тут, словно вторя его мыслям, председательствующий вдруг разражается очередным тостом. На сей раз предлагается выпить за исполнение заведомо неисполнимых желаний. Не успевает он закончить, как дверь без стука отворяется, впуская Кульчицкого в сопровождении настоящего великана с доброжелательной физиономией цвета подрумяненной на сливочном масле ветчины.

– Например, выпить без помех, – снабжает тост своим комментарием Анна Сергеевна и ставит бокал на стол, не пригубив.

– За что пьем, братцы? За все хорошее? Вот эту кислятину? Только коньяк! – режет великан густым простуженным басом. Анна Сергеевна трижды жмет кнопку вызова. Кульчицкий, воспользовавшись паузой, церемонно представляет бесцеремонного капитана Мамчура из уголовного розыска, лучшего, так сказать, друга всех отелей, мотелей и ночных клубов побережья. Мамчур тоже времени даром не теряет: манекенщиц по щечкам потрепал, младшего компаньона по плечу покровительственно похлопал, к администраторской ручке галантно приложился, Игорю кивнул, Виктории подмигнул – словом, никого вниманием не обошел, всех почтил, приветил, обрадовал и разодолжил. Заодно и с обстановкой ознакомился, в ситуацию вник. Льва узнают по когтям, осла по ушам, профессионала – по ухваткам.

Молоденькая официантка в кокетливом минипередничке, щеголяя щедро выставленным для восхищения и слюновыделения аппетитными ножками, внесла запечатанную бутылку «Наполеона» – любимого прохладительного напитка капитана Мамчура. Водрузив рядом с бутылкой хрустальную пивную кружку, изобразила книксен и удалилась, обиженно вертя неприголубленной угрозыском попкой.

Капитан ловко откупорил коньяк, перелил его в кружку, пригубил, одобрительно хмыкнул и предложил тост.

Тост поразил присутствующих оригинальностью. За женщин!

Мужчины встают и интересничают. Женщины остаются в прежних счастливых позах. Сразу после деятельный Кульчицкий увлекает всю компанию, кроме, естественно, Игоря и, разумеется, капитана, танцевать зажигательные танцы в общий, более приспособленный для этого дела, зал. В кабинете устанавливается тишина, нуждающаяся в истолковании. Какая именно: заговорщицкая, тревожная, или нам попалась классическая драматическая пауза?..

Игорь рассудил однозначно: извлек из куртки походный комплект документов и молча предъявил капитану.

– Сообразительный хлопец, – усмехнулся Мамчур, углубляясь в документацию. Минут через пять вынырнул, – судя по отсутствию выражения на лице, с солидным уловом.

– Охранник, значит… Видать, хорошие в Ленинграде охранники… Афганец?

– Почти.

– Не понял!

– Война месяца через три кончилась…

– Помню, помню, великой победой. Прибыл гарный хлопец Игорь Суров и всех уконтрожопил!

– Провоцируете?

– А что, чувствуется?

– Зря. Не такой уж я стебанутый, чтобы на ментов при исполнении возбухать.

– Ага, ты у нас образец сдержанности и точного расчета! Не зная ни численности противника, ни вооружения, ни особенностей помещения, вломился и всех пораскидал. Или я шибко ошибаюсь, и все ты знал: и про численность, и про вооружение, и про прочие подробности предстоящей операции?

– Допустим, знал. Только ради чего мне было корячиться, шеей рисковать? Ради вот этой хлеб-соли, что ли?

– Ну, тут вариантов море, братец! Начиная с самых крохоборских и кончая более чем романтическими…

– Что ж, воображалка у тебя, капитан, нормально работает. Тебе и карты в руки: сочиняй состав преступления, ищи свидетелей, мотив, доказательства…

– Свидетелей у меня, как сельдей в бочке, и у каждого свой взгляд на мир и на происходящие в нем подлянки. Одни говорят, что ты ворвался в бар с автоматом, крикнул «ложись», а потом перестрелял всех, кто команду выполнить не успел. Другие утверждают, будто ты по пьяной лавочке споткнулся, загремел костями прямо бандиту под ноги, тот с перепугу дал очередь в потолок, а подельники его зассали и сдались местному охраннику…

– А сами бандиты какие песни поют?

– Ну и нахал же ты, парень. Отзвездюлил их до полной и окончательной инвалидности, а теперь интересуешься, какое у них о тебе сложилось мнение?!

– А если без понтов, капитан?

– А если без них, то статья тебе светит, хлопчик. А ты что думал, тебе медаль «за спасение отдыхающих» дадут? Ты не СОБР и не ОМОН, чтобы безнаказанно людей калечить. Да и те все больше по службе стараются, вышесидящие задницы беспределом прикрывают. А ты даже не местный охранник, ты – отпускник. Вот и вел бы себя как отпускник, а не как отморозок.

– И сколько мне по этой вашей статье светит?

– От двух до восьми. Если в первый раз, то можешь и условным отделаться, особенно если тебя кто-нибудь солидный на поруки возьмет. Банк твой, например… Как он там называется?

– «Ингерманбанк» он называется. А что, судить нас вместе будут или вы на этих гавриков отдельное дело заведете?

– А зачем на них дело заводить, зря бумагу казенную тратить? Они уже за все своим здоровьем расплатились. И потом, они ж ничего противозаконного натворить не успели. Только вошли, только-только стволами перед носом честного народа разок махнули, как бух! бах! – пришел лесник и всех разогнал. Одному руку отстрелил, другому гоголь-моголь из бебих сварганил, третьему мозги отшиб, четвертому тот же орган вышиб…

– Понятно, капитан. Вы их бесплатными протезами обеспечите, повышенную пенсию назначите, да еще, может, почетными гражданами вашего города сделаете. А мне, значит, с вещами на выход?

– А тебе, значит, вот бумага, вот ручка, и сиди, Лев Николаевич, сочиняй Бородино во всех подробностях. А я пока пойду Му-Му в авторском исполнении послушаю. Потому как гаврики твои, Шварценнегер Вандаммович, по-русски говорят не лучше Герасима.

Капитан выплеснул остатки коньяка в пивную кружку, осушил ее могучим глотком, занюхал печеной виноградной улиткой и вышел. Однако тут же передумал, развернулся, приоткрыл дверь и нехорошим голосом поинтересовался: а не прислать ли господину сочинителю музу в подмогу. В виде Анны Сергеевны, например? После чего вновь закрыл дверь и пошел удаляться по коридору, о чем-то напевая. Довольный-предовольный.

Игорь встал, надел куртку, неторопливо собрал свои документы, разложил их по карманам, затем, не присаживаясь, набросал несколько слов на казенном листке, старательно расписался, пристегнул к поясу шлем и двинулся к выходу, едва не столкнувшись в дверях с одной из манекенщиц: то ли с Ольгой, то ли с Мариной. Определить точнее навскидку, без долгого, близкого, нервозного знакомства, практически невозможно; остается гадать.

Девушка замялась.

– Если нет желания танцевать, может, в казино поднимемся?

– Что, с клиентами напряженка?

– Клиенты тут ни при чем. Марк приглашает. Вот, велел тебе фишек на пятьсот баксов передать… Презент от фирмы…

– Скажешь ему, что я был тронут до слез. А ты лично меня никуда не хочешь пригласить?

– Хочу, – призналась девушка. – Купаться.

– На клубном пляже?

– Не-ет! Я такое классное местечко знаю!.. Только вот… как с фишками быть?

– А никак. Сходи да обменяй их обратно на баксы. Или на свое счастливое число поставь.

– Что ты! Нам строжайше запрещено ставить! Да и Марк обидится, если обменяю обратно…

– А начальство обижать нельзя, на премиальных сказывается, правда?.. Тогда давай сделаем так. Быстренько смотаемся в ваше казино, скоренько продуем эти полтонны баксов, и в темпе поскачем в твое классное местечко. Что мы там собирались делать, мыться?

4

Казино находилось на третьем этаже и охрана у него была серьезная: с огнестрельным оружием, уоками-токами, пуленепробиваемыми жилетами… Всяк желающий испытать свою фортуну на подлость, вредность, педикулезность и прочие низости, должен был прежде сам подвергнуться аналогичной проверке. Подкова реагировала на металл.

Мальчики с приборами – на взрывчатку.

– Как на Литейном, – отождествил Игорь и ностальгически просветлился.

Мальчики хмуро покосились на его чернокожаный прикид, но от замечаний воздержались.

Главный зал поражал толщиной персидских ковров, полированным дубом стен, вышколенной невозмутимостью персонала и чопорной элегантностью клиентов, в основном, ухоженных мужчин, выглядевших в своих строгих вечерних костюмах респектабельными обладателями прочных состояний. Тем легкомысленнее на их фоне смотрелись несколько юнцов с разодетыми в пух и прах подружками. Впрочем, вела себя молодежь не слишком вызывающе, – в меру сил живила церемонную атмосферу почтенного заведения.

Игорь, не теряя времени на изучение обстановки, подошел к ближайшей из шести рулеток и, заняв свободное место, сделал по приглашению крупье свою ставку, пустив в ход весь подарочный набор из пяти рдяных кружочков. Его выбор пал на «29». Крупье величественным кивком подтвердил прием ставки и вновь загнусавил с прононсом что-то вроде «Messieurs, faites vos jeux!», что, очевидно, должно было означать: «Господа, делайте вашу игру!» После чего аккуратно промокнул бледные губы белоснежным платком и, выдохнув «с Богом», спустил шарик удачи с цепи причинно-следственных связей. Шарик попрыгал, прицениваясь, прислушиваясь, приноравливаясь, затем пробежался по поребрику и решительно скользнул в гнездышко с цифрой «29», где и угомонился. Крупье объявил выигравший номер, цвет и прочее. Его помощник прилопатил Игорю выигрыш – три тысячи американских долларов в фишках разного достоинства. Игорь пожал плечами, шепнул манекенщице что-то о числовых предпочтениях Всевышнего, и вновь поставил всю наличность на то же самое. Шарик решил не уступать в постоянстве, в результате чего перед Игорем оказалось столько фишек всех цветов радуги, что при желании и умении из них можно было бы сложить какую-нибудь незамысловатую мозаику, скажем, купцов, извлекающих Иосифа из колодца…

На везунчика стали обращать внимание, перешептываться. Одна из расфуфыренных девиц, не сдержавшись, пискнула: «Какой хорошенький!».

Игорь озадаченно потер переносицу, – жест, которого он за собой раньше не замечал. Разорение спасенного от грабежа заведения вовсе не входило в его ближайшие планы. Ему бы в классное местечко, да помыться, то есть искупнуться, в смысле – совокупнуться, а тут такая непруха…

Он поинтересовался у крупье размером предельной ставки и, явно оставшись доволен ответом, двинул все свое разноцветное богатство на квадратик «зеро». Крупье, невозмутимо прогундосив французскую считалочку, промокнул платочком вместо губ лоб, неодобрительно покосился на шарик и пустил его против движения, должно быть, надеясь таким наивным маневром сбить его с панталыку.

– Зеро, – объявил крупье в гробовой тишине гробовым голосом, напрочь позабыв и о прононсе, и о грассировании, что, как известно, является непременным условием парижского произношения. По казино пронесся ветерок восхищения, разочарования и зависти. Посуровевший везунчик вопросительно взглянул на свою спутницу. Спутница едва не прыгала от ликования, хотя в проигрыше на сей раз оказались не только клиенты, но и казино. Ну никакой верности фирме!..

Перед Игорем взгромоздили такую кучу разноцветной пластмассы, что хватило бы на панно. Особенно бросались в глаза позолоченные диски достоинством в тысячу долларов, которых прежде не было видно.

– Вроде бы седмицу Бог тоже уважает, – с сомнением пробормотал любимец фортуны. Однако, узрев встревожено побледневшего крупье и заметив нервное нетерпение манекенщицы, передумал: встал, отблагодарил крупье тысячедолларовой фишкой, сгреб остальные в предупредительно поданный пакетик с фирменным изображением сияющей огнями «Амфитриты» в окружении неправдоподобно высоких пальм, и, отвесив общий поклон, направился к кассе: симпатичный, статный, загадочный, удачливый, сопровождаемый торжествующей девицей и разноречивыми взорами присутствующих, свидетельствующими о довольно широком диапазоне возбуждаемых его особой чувств.

Кассир, впрочем, не выказал ни удивления, ни досады, только ровным голосом полюбопытствовал, желает ли милостивый государь получить весь свой куш наличными или согласиться взять частично кредитными банковскими карточками, и если последнее, то клиентом какого банка он является и в какой валюте предпочитает: в русских рублях, американских долларах, турецких лирах, болгарских левах, грузинских лари…

– А кувейтскими динарами можно? – осведомился милостивый государь.

Кассир кивнул и, попросив секундочку терпения, повернулся к монитору выяснить сегодняшний курс названной валюты. Игорь, извинившись за неудачную шутку, поспешил отказаться от кувейтских динаров в пользу родной американской зелени в комбинированном, безлично-наличном виде. Отслюнив от одной из пачек пять стодолларовых купюр, запечатал их в конверт.

– Если вас не затруднит, передайте, пожалуйста, этот конверт Марку Германовичу, – обратился он к кассиру, присовокупив к просьбе банкноту с портретом Линкольна.

– Поверьте, молодой человек, я бы с удовольствием оказал бы вам эту незначительную услугу, если бы в мои планы входило намерение поссориться с моим непосредственным начальством. Но так как я собираюсь считать чужие деньги до самой пенсии, то вряд ли в ближайшие пять лет такие планы у меня появятся. Зайдите годиков этак через восемь, – обговорим…

Игорь стоял, растерянно теребя конверт.

– Не отчаивайтесь, юноша, – сжалился кассир. – У вас есть возможность рассчитаться с Марком Германовичем более изящным образом. Взгляните налево, сударь, что вы там видите?

– Вижу ящик с надписью «Фонд нищих», только не понимаю, что это означает.

– Это означает, что обнищавшие люди не останутся без поддержки.

– Без милостыни, что ли?

– Ошибаетесь, юноша. Милостыня не входит в число благих намерений фонда. Смею вас уверить, что никто из учредителей не надеется с помощью такой недостойной уловки как подаяние нищим пролезть верблюдом сквозь игольное ушко. Помощь, которую фонд оказывает обездоленным, имеет куда более целенаправленный характер. Фонд помогает людям, впавшим в нищету, адаптироваться к своему новому состоянию. В частности, учит преодолевать с наименьшими моральными издержками тот психологический барьер, не преодолев которого, даже умирающий с голоду человек не решится протянуть руки. Но это только первый этап, так сказать, аттестация на зрелость. Далее начинается самое главное – профессиональная специализация…

– Прошу простить мою невоспитанность, бесцеремонность и напористость, но я вынужден прервать вашу беседу, господа! Причем делаю это по более чем уважительной причине, ибо мы с вами не где-нибудь, а В ПРЯМОМ ЭФИРЕ РАДИСТАНЦИИ ЧЕРНОМОРСКАЯ ВОЛНА-А-А-А-А!!! Наш ежевечерний репортаж из лучшего ночного клуба побережья имени морской богини Амфитриты! У микрофона ваш постоянный ведущий Родион Асмодеев! Рядом со мной стоит дважды герой сегодняшнего вечера, феноменальный отдыхающий из славного города Петрухи на Коне и Вована на Броне – Игорь Суров! Вы спросите, чем же он знаменит? И я вам отвечу просто и захватывающе: небывалым геройством и возмутительным везением! Сначала этот парень играючи расправился с четырьмя вооруженными до зубов бандитами, а буквально пять минут назад обнес наш лучший клуб почти на двести тысяч долларов в рулетку! Слава, слава драчунам и везунчикам! Игорь, всего пара вопросов…

Только теперь, когда радиовертун слегка замедлил свое конвульсивное мельтешение, Игорю удалось хотя бы в общих чертах рассмотреть это чудо масс-медиа. На потном теле жилетка, на голой шее монисто, в ушах бубенчики, вместо глаз провалы темных очочков, шевелюру заменяет буйная поросль разноцветной шерсти…

– Игорь, в чем вам везет чаще: в кровавых драках или в азартных играх?

Игорь задумался, пожал плечами, взглянул на явно подрастерявшуюся манекенщицу, нашелся, улыбнулся:

– Не знаю, не считал, но хотелось бы, чтоб чаще везло в любви…

– Браво! – завопил радиовертун. – Лучший ответ недели! Вы на полпути к завоеванию приза слушательских симпатий! А теперь, уважаемые радиослушатели, первый вопрос нашей традиционной викторины. Давеча я в несколько завуалированной форме упомянул город, из которого к нам прибыл герой нашего вечера. Итак, вопрос на засыпку памяти и облажание сообразительности: назовите этот город. Первому дозвонившемуся приз за расторопность! Время пошло, ребята! Пять мину-ут, пять мину-ут, пять минут нам всем пробздеться… А у нас с вами, Игорь, и того меньше – рекламная пауза не ждет! Итак, мой второй вопрос дважды герою. Игорь, думаю, всех наших радиослушателей и в особенности радиослушательниц очень интересует, какое количество баксов вы готовы отстегнуть от щедрот своих вашей очаровательной спутнице, как говорится, за любовь, за ласку и за прочие интимные услуги?.. Оба-на! Ребята, вы слышали колокольный звон? Не пугайтесь и не крутите в панике ручки ваших радиоприемников, вы все еще на «Черноморской волне», а не на церковной радиовечеринке. Это кое-кто из присутствующих удостоился неслыханной по нынешним временам чести – классической архаической пощечины. Вот вам и второй вопрос нашей викторины: кто кому дал пощечину? Варианты ответов: а) спутница героя дня герою дня; б) герой дня вашему ведущему; в) ваш ведущий спутнице героя дня. Первый дозвонившийся и угадавший правильный вариант получит приз – электронную боксерскую грушу! Черноморская волна, рекламная пауза, оставайтесь с нами даже в беде…

Радиотрепач прервался, освободил уши от бубенчиков, сдвинул очочки на лоб, явив присутствующим неожиданно серьезные глаза усталого человека.

– Зря ты, Оленька, вмешалась, – обратился труженик барабанных перепонок к спутнице Игоря. – Он ведь действительно мог получить приз слушательских симпатий, а это, как ни крути, пять тысяч баксов. Почти твой месячный заработок, красавица…

– Опять за свое, козел! – взбрыкнула девушка, лихорадочно оглядываясь в поисках подходящего для выражения охвативших ее чувств предмета. – Дядя Сева, одолжи мне что-нибудь потяжелее, а то я об его тупую башку все руки отобью…

– Не знаю даже что вам, Оленька, предложить. У меня, кроме мышки и клавиатуры, самое, что есть тяжелое – это монитор. Случись ваша нужда парой десятилетий раньше, я бы, честное слово, казенных счет для вас не пожалел…

– Двадцать лет назад, дядя Сева, ближайший ночной клуб находился в Вене, – резонно заметил ведущий, вновь упаковываясь в бубенчики с очочками и с дикими воплями о продолжающейся передаче на «Черноморской волне» скрываясь в глубине зала.

– Зато и таких идиотов тогда не было, правда, дядя Сева? – попыталась оставить за собой последнее слово девушка.

– Правда, – с готовностью согласился кассир. – Тогда других хватало…

– А «Фонд нищих» тогда был? – спросил Игорь.

– Был. И преогромный. С бесчисленными филиалами по всей стране. Только назывался иначе – «Отдел труда и зарплаты»… Кстати, о нищих…

– Дядя Сева, миленький! – взмолилась девушка. – Мы же на восход луны опоздаем! Лучше продай нам свою брошюру, мы ее после прочтем…

Кассир бросил взгляд на таймер на мониторе.

– Действительно, опаздываете…

Рука его скользнула под стол и вернулась с книжицей в глянцевой обложке.

– Рисовая бумага, антиквический шрифт, красочные иллюстрации, масса интересного фактического материала и полезных практических советов. За всё про всё каких-то двенадцать долларов США плюс двухпроцентный муниципальный налог, и того с вас, молодые люди, двенадцать долларов двадцать четыре цента, не считая чаевых…

– А с чаевыми? – улыбнулся Игорь.

– И того меньше: округленно выражаясь, четырнадцать-пятьдесят.

– Пятнадцать.

– Не торгуйтесь, сударь. Четырнадцать с полтиной и ни цента больше! – возразил кассир с непреклонностью, не оставлявшей никаких сомнений относительно его честности.

– Игоречек, это бесполезно. Заплати, сколько просит, и побежали…

– Во-первых, где я американскую полтину возьму? А во-вторых, к чему такая спешка?

– Полтину я вам сам дам, – успокоил его кассир. – А о причинах спешки, думаю, узнаете на месте, если, конечно, до него доберетесь… И не забудьте, пожалуйста, о тех пятистах долларах, которые вы задолжали «Фонду нищих»…

Игорь расплатился за брошюру, сунул конверт в прорезь ящика и поспешил за девушкой.

Парадный вход сиял великолепием, и привратники в голубых ливреях с золотыми галунами вовсю ублажали клиентов, одних подобострастно высаживая из лимузинов, других – бережно запихивая в оные.

– Минуточку, – преградил им дорогу какой-то вылитый адмирал в отставке. – Каким образом этот молодой человек в фривольной курточке сюда проник?

– Александр Ильич, – заискивающе улыбнулась девушка, – он не из ресторана, он из бара…

– А, потерпевший… А разве их уже отпустили? Лично я никаких указаний на этот счет не получал. Пока милиция со всеми не разберется, не велено никого выпускать!

– Со мной она уже разобралась, Александр Ильич, – сказал Игорь, засовывая все того же Линкольна за обшлаг мундира.

– Куда же вы ее суете?! – возмутился адмирал. – Вот ведь, специальный клапан предусмотрен. – И он указал на действительно довольно объемистый клапан, устроенный на обратной стороне широкого лацкана.

– Простите, не знал, – смутился Игорь.

Меж тем швейцар, перекладывавший бумажку в надлежащее место, вдруг мгновенно посуровел, гневно потемнел благообразной внешностью.

– Извините, американские не берем-с!

Игорь беспомощно взглянул на девушку. Та с молчаливым остервенением рванула змейку сумочки, выдернула несколько сторублевок, сунула Игорю, Игорь, бормоча извинения, обменял их на своего злополучного аболициониста. Адмирал смягчился.

– Смотрите, на маньяка не нарвитесь…

– Какого еще маньяка? – полюбопытствовал Игорь, поспешая за девушкой.

– А, – отмахнулась та, – мифы отдыхающих гусынь.

– В смысле?

– В смысле, будто бы торчат они по вечерам дома не потому, что никто их никуда не приглашает, а потому, что ходит-бродит стра-аш-ный мань-яак!

5

На втором этаже, в просторном, роскошно обставленном служебном кабинете Кульчицкого с тремя окнами на автостоянку, собралась вся руководящая верхушка заведения: оба компаньона, старший администратор и начальник охраны. Старший компаньон восседал на своем законном месте за широким письменным столом красного дерева, оснащенном двумя телефонами, факсом и персональным компьютером. Младший, потеснив горшки с амариллисами, приютился на подоконнике. Анна Сергеевна предпочла одно из двух кожаных кресел, стоявших по обе стороны низкого столика перед пустующим диваном. Что касается начальника охраны, то он, как и полагается ему по роду деятельности, пребывал на стреме, подпирая стенку неподалеку от входной двери.

Снаружи взревел мотоцикл, помучил децибелами и удалился.

– Скорбите, о други, наш герой покинул нас, – сообщил Марк. – Не знаю, как вы, господа, а я себя почувствовал беззащитным…

– Один? – оживился Кульчицкий.

– С Ольгой.

Кульчицкий переглянулся украдкой с начальником охраны, остальные сделали вид, будто ничего не заметили.

– Надеюсь, ей удастся узнать что-нибудь стоящее внимания, – изрек Кульчицкий тоном, именуемым «безнадежный».

– Надо было поручить это мне, – заявила Анна Сергеевна, причем, как видно, не в первый раз, поскольку реакция мужчин была подозрительно дружной, – глубокий вздох и очи в потолок…

– Анна Сергеевна, я ведь говорил уже вам, – с бесконечным терпением в тоне, позе и взгляде пустился в тяготы повторных объяснений младший компаньон. – С вами он был бы настороже, старался бы не ударить в грязь лицом… Вы же шикарная, черт побери, женщина! На вас же смотреть больно!..

Если шикарная женщина и собиралась поблагодарить, либо, напротив, отчитать начальство за допущенный в деловом разговоре комплимент, сделать она этого не успела: почти одновременно с телефонным звонком в кабинет вошел капитан Мамчур, – судя по крепко сжатым губам, чем-то крайне раздосадованный.

Кульчицкий, взяв трубку, перебросился с ней парой банальных фраз и протянул капитану, с готовностью гаркнувшему ей что-то суровое, нечленораздельное, призывающее абонента к ясности, краткости и предельной откровенности. Очевидно, абонент превзошел в этом смысле все ожидания капитана, потому как последний весь вдруг как-то подобрался, подтянулся и сосредоточился.

– Есть доложить обстановку! Докладываю. Четверо неизвестных совершили разбойное нападение на «Амфитриту» с целью грабежа, либо иного противоправного деяния. Однако, благодаря вмешательству некоего Сурова, Игоря Викторовича, 1971 года рождения, проживающего по адресу: город Санкт-Петербург, улица имени князя Кропоткина… Есть отставить мелочи и докладывать только по существу! Э-э-э… м-м-м… – забуксовал капитан переключаясь. – Короче говоря, товарищ полковник, этот парень двоих вырубил, третьему палец отстрелил, а четвертый сам сдался от греха подальше… Нет, стрелял из их же оружия… Вот именно – герой, штаны с дырой… Судя по документами, работает охранником в каком-то крутом питерском банке, а сюда в отпуск приехал… С чего взял, что банк крутой? Так ведь, товарищ полковник, из плохоньких банков охранники в пятизвездочных готелях не оттягиваются… Так точно, в «Фанагории», в люксе, губа, как говорится, не дура… Номер забронирован на его имя этим самым банком, и называется этот банк – Ин-гер-ман-банк… Что за парень? Парень как парень, мотоциклист в черной коже… Никак нет, ни на рокера не похож, ни на байкера не смахивает: прическа уставная, серег в ушах не обнаружено, наколками не изрисован, козлиная борода отсутствует, кроме пива, ничего горячительного не употребляет… Откуда про пиво знаю? Да из этих… из личных наблюдений… Что вы, товарищ полковник, как же я могу про месячник забыть! Да я его буквально ежеминутно добрым словом поминаю… Подписку о невыезде? Сробим без проблем… А может, лучше его к нам в управление пригласить? Рановато? Понял… Насчет налетчиков ни хре… ни шиша не ясно, товарищ полковник. Документов при себе не имеют. Но самое ши… хреновое, что по-русски ни бэ, ни мэ, ни кукареку… С виду смахивают на кавказцев, но не чеченцы, не грузины, не адыгейцы, не армяне и не азербайджанцы… Вот и я себе этот вопрос задаю, – покосился капитан на присутствующих. – Да кто же это посмел на такое образцово-показательное заведение руку поднять? И где, недоумеваю, была его хваленая охрана?.. Самое непонятное, товарищ полковник, на чем эти красавцы до «Амфитриты» добрались, потому как никакого индивидуального транспорта не обнаружено, а общественный сюда не ходит… Может с неба свалились, на парашютах? Или на бесплатной маршрутке добрались?.. Последнее можно проверить… Нет, физически никто, кроме самих налетчиков, не пострадал, только морально… На питерском, между прочим, ни царапинки… Кто меня слушает? А все. Вся руководящая верхушка тут, у Кульчицкого заседает, как в воду опущенная… Разумеется, кроме Анны Сергеевны. Уж она-то, как пить дать, все давно сообразила, обмозговала и дяде доложила, хотя, конечно, виду не кажет… Кто ржет? А Марафет и ржет, больше тут некому лошадиные звуки издавать…

Младший компаньон, услышав свою лагерную кличку, ржать перестал, но в смысле веселья не угомонился.

– Ох, и хитер наш хохол! Вы что думаете, он с Сичинавой лясы точит? Да он ему давно по рации обо всем доложился. Это он нас на психологический понт берет. Как говорится, использует в оперативной работе последние достижения научно-психоаналитического прогресса…

Присутствующие, тревожно переглянувшись, уставились на Мамчура, и в их ласковых взорах без труда можно было различить и братскую любовь вперемешку с сестринской нежностью, и почти весь перечень небесных заповедей, включая последнее этиологическое достижение экзегетов, обнаруживших, наконец, в коптских рукописях наиглавнейшую: «Возлюби мента, как самого себя».

Мамчур положил трубку и, принужденно усмехнувшись, посетовал:

– Мудрено хохлу жида перемудрить.

Покачал сокрушенно головой, прошелся к свободному креслу, уселся, угостился сигаретой из лежавшей на столике пачки, закурил, затянулся, выдохнул, заявил:

– Между прочим, некоторые из пострадавших требуют морально-материальной компенсации.

– Но никто ведь, кроме бандитов, не пострадал, – возразил Кульчицкий, старательно избегая взгляда своего старшего администратора.

– Физически никто, но морально – сколько угодно. В своем подавляющем большинстве это уже не пышущие здоровьем и жизнерадостностью люди, а просто человеческие развалины, изнывающие от пессимизма и разочарования. Не исключены попытки суицида. Многие отчаянно балансируют на грани глубокого запоя. Иные особо впечатлительные натуры эту грань уже перешли. Так что платить вам – не переплатить, господа капиталисты… И кому вы дорожку перебежали – ума не приложу! Очень, просто безумно интересно будет это выяснить. Конечно, вы можете взять и, не спросясь, доложить мне – кому, как в том анекдоте про детективное кино… Но предупреждаю: лучше не надо. Я работу свою люблю, сам до всего к собственному удовольствию докопаюсь…

– А ты не допускаешь, капитан, что это просто выстрел вслепую? – поделился соображением младший компаньон. – Что, если кому-то дико захотелось взглянуть, какие круги по воде пойдут и как далеко они доберутся?

– Я, дорогой Марафет Германович, допускаю все, что поддается проверке, а то, что ей не поддается, подкидываю нашей доблестной муниципальной полиции.

– Николай Остапович, – встрепенулась вдруг Анна Сергеевна, – скажите, а нельзя ли проверить насчет аналогичных инцидентов на побережье и…

– И в заведениях, расположенных неподалеку от московской, то есть питерской дороги? – договорил Мамчур с улыбкой. – Слышу речи не мальчика, но мужа! Учитесь, господа буржуины, пока ваш администратор замуж за какого-нибудь сиятельного американца не выскочил и не сделал вам ручкой…

– Вы не ответили на мой вопрос, капитан! – сверкнул очами заневестившийся администратор. – Или это государственная тайна?

– Да что вы, драгоценнейшая Анна Сергеевна! Нынче государственных тайн уже не осталось, одни оперативные, которыми торгуют оптом и в розницу.

– Если бы я вас плохо знала, капитан, то могла бы подумать, что вы на что-то намекаете…

– Ох, и мстительная вы женщина, госпожа Берг! Ладно, так и быть, – чтобы вы не вообразили обо мне чего-нибудь не того, позорящее мой светлый облик честного российского милиционера, открою вам эту тайну бесплатно. Слушайте и вникайте. Чтобы узнать об аналогичных случаях, необходимо составить десятки шифротелеграмм во все интересующие нас места. А потом сидеть, ждать и молить Бога, чтобы хотя бы на половину запросов хоть как-то ответили.

– Позвольте, – вмешался Кульчицкий, – но у вас ведь есть компьютеры, база данных, куда заносятся подобного рода сведения по мере их поступления, и которые этими компьютерами затем сортируются. Мне об этом Нугзар Константинович лично рассказывал…

– Вот и попросите лично Нугзара Константиновича этим заняться. Кто знает, может, ради вас он согласится стать посмешищем в глазах московского начальства…

– Почему посмешищем?

– Ну а кем еще будет выглядеть начальник районного управления, заслуженный офицер милиции, беспокоящий министерство ориентировкой на этих гавриков такого вот примерно содержания: дескать, четыре клоуна черти во что одетые, вооруженные до зубов с бору по сосенке, ворвались в один из лучших наших клубов широкого профиля, но тут же были разоружены и обездвижены каким-то проезжим мотоциклистом, сдуру заглянувшему в указанный клуб культурно оттянуться. Пошукайте, пожалуйста, в вашем главном компьютере, а то так знать хочется, что прямо кушать не могу, не случалось ли чего подобного где-нибудь еще, и если случалось, то кто этим клоунам укорот давал, мотоциклист или тракторист?..

Старший компаньон фыркнул, младший заржал, администратор разгладила юбку на коленях, начальник охраны привычно воздержался от проявления эмоций. Мамчур, затушив окурок, встал.

– Это было забавно, капитан, – молвила Анна Сергеевна. – И все же нам хотелось бы знать: правда ли, что эти, как вы их называете, гаврики не понимают по-русски и что их национальность установить пока не удалось?

– Я, конечно, не всегда начальству всю правду докладываю, но по пустякам стараюсь не врать. Тем более полковнику Сичинаве…

– То есть… Вы хотите сказать… – и Анна Сергеевна, прикусив нижнюю губку, бросила испепеляющий взгляд на Марафета. Тот обескуражено развел руками: мол, тяжело жиду с хохлом при исполнении тягаться…

– Я одному удивляюсь, – задумчиво изрек Кульчицкий, – почему вы все еще капитан…

– А не министр унутренних дил? – радостно подхватил Мамчур. – Я и сам этому дуже дывлюсь. Бывает, проснусь ночью и удивляюсь…

– Чуть не забыл, – вспомнил капитан, дойдя до дверей. – Вы часом не в курсе, куда это наш герой с вашей Ольгой Обалденной отправился звезды считать? Не в ее ли классное местечко?

– Как, разве он не в казино? – пришел в натуральнейшее из изумлений младший компаньон. – Вот ведь шустрила – и сам слинял, и девушку мою прихватил!

– Точно, шустрый-прешустрый, – кивнул Мамчур и покинул кабинет. Но – ненадолго. Приоткрыл дверь, просунул голову, слово прощальное выдал:

– И шибко, кажут, везучий: опустил ваше казино аж на двести штук баксов…

Дверь захлопнулась, из коридора донеслось довольное пение, никоим образом не годившееся в звуковые фоны напряженного молчания, объявшего оставшихся. Трое ждали объяснений, а четвертый лихорадочно припоминал, есть ли они у него.

– Ну что я могу сказать? Фартовый парень! Тем более, что он вообще играть не собирался, Обалденная его подбила. По моей команде, разумеется… Пришла мне в голову светлая мысль проверить его на везучесть. Хотите, верьте, хотите – нет, но он действительно оказался везунчиком. Не то что в рубашке, а можно сказать, в полном парадном прикиде родился – при галстуке и в костюме-тройке. А отсюда вывод: этих гавриков неизвестной национальности могли просто подставить…

– По-моему, Марк, вы безбожно темните, – отрезала Анна Сергеевна прокурорским тоном.

– Это не я, это кто-то со стороны темнит, досточтимая Анна Сергеевна. А что касается этого Игоря, то я даже рад, что все так получилось. Не знаю как вам, а мне этот парень не понравился. С ним что-то нечисто, седалищем чую. Так что эта его пруха на рулетке очень кстати. О человеке многое можно узнать по тому, как он тратит шальные деньги…

– Не слишком ли дорогое удовольствие, Марк? – усомнился Кульчицкий.

– И почему вы так уверены, что он станет тратить ваши деньги вместе с вашей Ольгой?

– Если вообще станет, – счел необходимым заметить Кульчицкий.

– Вы что же, собираетесь установить за ним круглосуточное наблюдение? – не удержалась Анна Сергеевна от дополнительного вопроса на засыпку. – Может, вы еще и к Аникееву за помощью обратитесь?

Неизвестно, что ответил бы Марк Германович, но тот факт, что он намеревался это сделать, не подлежит сомнению. Он даже рот с этой именно целью открыл. Не слишком широко, но вполне достаточно для беспрепятственного прохождения приличного количества членораздельных звуков. Жаль, что напрасно. Дверь вдруг распахнулась и в комнату вошел… Нет, это слишком вяло сказано. Попробуем еще раз. Поэнергичнее. Итак:

Дверь распахнулась, едва не слетев с петель от вихря протестующих воплей, вслед за которыми последовал и их источник – муниципальный полицейский, облаченный в темно-синюю форму с короткими рукавами, стэтсоновскую шляпу емкостью в три стандартных ведра, вооруженный крупнокалиберным револьвером в ковбойской кобуре. Прибавим к перечню щеточку начальственных усов под картошиной носа и пару сверкающих праведным негодованием глаз, и согласимся, что Марафет лишился дара речи по весьма уважительным причинам.

– Что я слышу! – вопиял служитель закона, обращаясь, конечно, и к присутствующим, но главным образом все же к небесам. – В городе вооруженное ограбление, а муниципальная полиция узнает об этом самой последней! Как прикажете это понимать, господин Кульчицкий? Я требую объяснений! Ведь существует официальная договоренность, что до тех пор, пока краевая комиссия не примет окончательного решения о территориальном статусе вашего заведения, вы обязаны в подобных случаях информировать одновременно и муниципальную полиция и районную милицию. И что же?! Вы даже не удосужились поставить нас в известность! О происшествии мы узнали, стыдно сказать, из выпуска новостей!..

– Как новостей? Каких новостей? – обрели все разом дар речи. Даже начальник охраны, не вымолвивший доселе ни единого слова, взволновался до крайности. «Чего?» – произнес Стоха, чем привел присутствующих в еще большее смятение.

– Господи Иисусе! Немые заговорили! – суеверно перекрестилась Анна Сергеевна, вызвав у бравого охранника апоплексический прилив крови к увенчанной панамкой голове.

– Да не молчите, лейтенант! – взывал к полицейскому севшим от волнения голосом Кульчицкий. – Какой еще выпуск новостей?

– Обыкновенный выпуск. Радио «Черноморская Волна». Она же из вашего клуба чуть не каждый день ночные программы вещает: кто во что одет, с кем танцует, к кому клинья подбивает, сколько зелени в казино просадил и в каком состоянии в чьем сопровождении домой или еще куда отправился…

Раздосадованное начальство мрачно воззрилось на Анну Сергеевну – главного инициатора ночных радиовещаний из «Амфитриты».

– В отличие от некоторых, я слушала сегодняшний репортаж-викторину Асмодеева и могу вас заверить, господа, что ничего крамольного он не произнес. Обычная дичь, муть и белиберда, – невозмутимо сообщила о своей непричастности к эфирной шумихе госпожа Берг.

Кульчицкий поспешно поднял трубку одного из телефонов, ткнул в пару кнопок и строго осведомился:

– Александр Ильич? Как там насчет журналюг? Что?! Ни в коем случае! Ни за какие деньги! Все убытки я вам возмещу. Вы поняли меня, Александр Ильич?

Судя по всему, Александр Ильич его прекрасно понял, хотя настроения это Кульчицкому не подняло. Скорее напротив. Положив трубку, он хмуро оглядел присутствующих:

– Поздравляю вас, господа: к нам ломятся две бригады стервятников из радиои телехроники, не считая целой волчьей стаи репортеров всех газет…

– Клянусь молоком моей матери, которого мне всегда не хватало, я тут ни при чем! – воскликнул Марафет.

– Лучше б ты матом ругнулся, – скривился лейтенант, ища взглядом плевательницу.

– А что, уже можно? – обрадовался младший компаньон столь своевременной возможности облегчить душу проверенным народным средством.

– Плати и матюгайся, – последовал ответ.

Марафет задумался.

– Анна Сергеевна, – поднялся Кульчицкий из-за стола, – полагаю, вам стоит связаться с вашим приятелем и попросить его отозвать своих грифов. Скандальная реклама нам ни к чему. В трубу мы, конечно, не вылетим, но имидж можем утратить…

– Как скажете, Станислав Эдуардович, – кротко согласилась Анна Сергеевна. Однако покладистости ее хватило ненадолго – на вдох и полвыдоха. Дальше она продолжила в своей обычной надменно-язвительной манере:

– Но прежде чем звонить Турову, мне хотелось бы поконкретнее узнать, о чем поведала городу и миру «Черноморская Волна».

Лейтенант встрепенулся, выпятил грудь, уцепился большими пальцами рук за ремень, – двумя словами, изящно подбоченился.

– Докладываю: в последнем… – Полицейский осекся, взглянул на часы и внес существенную поправку. – Теперь уже в предпоследнем выпуске новостей радиостанции «Черноморская Волна» сообщалось, что на «Амфитриту» было совершено бандитское нападение группой неизвестных, численностью до двадцати человек, и что в результате завязавшегося с охраной боя погибло пятеро и ранено девять человек, в том числе есть жертвы среди посетителей. Единственный оставшийся в живых бандит сдался подоспевшим сотрудникам милиции…

– Алексей, – слабым голосом позвал начальника охраны Кульчицкий. – Ты не мог бы выяснить, кто сообщил Турову эти бредни?

Алексей коротко кивнул и попытался покинуть кабинет, однако на полдороги был застигнут врасплох Анной Сергеевной.

– Пусть сперва скажет, почему в баре оказался всего один охранник, когда по штатному расписанию их в это время должно было быть там трое. И где он сам прохлаждался в это время…

Алексей, он же – Стоха, медленно обернулся и, избегая смотреть в сторону администратора, доложил непосредственному начальству, которое ничем таким не интересовалось и, судя по всему, обеспокоено было только шумихой, которую могли поднять СМИ вокруг инцидента:

– Были веские причины. Я вам, Станислав Эдуардович, после подробнее доложу…

– Ну разумеется, – откликнулась вместо Станислава Эдуардовича Анна Сергеевна, – а то вдруг кто-нибудь из присутствующих сочтет эти причины недостаточно вескими.

Марафет крякнул, полицейский озадаченно хмыкнул, Станислав Эдуардович отсутствующе промолчал, Стоха, издав какой-то непонятный утробный звук, стремительно покинул кабинет по срочной служебной надобности: найти и обезвредить Иуду. Старший администратор взялась за телефон:

– Кстати, Станислав Эдуардович, Турову следует предложить что-нибудь взамен. Иначе он не станет отзывать свой зоопарк…

– Сколько? – вздохнул с невыразимым смирением Кульчицкий.

– Пф-ф! Деньги его не интересуют. Надо что-нибудь необычное, иной ракурс, свежий взгляд…

– А почему бы вашему Турову не обойтись хотя бы разок тем, что есть – правдой? – осведомился с подоконника младший компаньон.

Аудитория переглянулась и рассмеялась. Спустя несколько секунд, понадобившихся для осмысления, к ней присоединился и младший компаньон: шутка опять удалась, он сегодня явно в ударе…

Глава вторая

1

Бывший начальник ОБХСС Южноморского района, отставной майор МВД Александр Николаевич Аникеев задержался в этот день на работе до позднего вечера. Он и раньше этим грешил, а с тех пор как отправил жену с дочкой к теще на Украину – отдохнуть в тамошних степях от тутошнего моря, – и вовсе раньше девяти дома не появлялся. Лучше гореть на работе, чем прохлаждаться в пустой квартире перед телевизором.

В 17–30 Аникеев обрадовал личную секретаршу отсутствием сверхурочной работы. В 18–15 провел по рации перекличку-совещание с агентами, находящимися на задании. В 19–40 наскоро перекусил в бистро напротив. Наконец, ровно в 20–00 вернулся в офис, чтобы углубиться в толстую кожаную папку с делом, ставшим главным в его жизни.

В милицию Аникеев пришел сразу после армии. Начинал простым патрульным. Однако вовремя смекнул, что без соответствующего образования ничего выше продольных лычек старшины по надзору над всякими мерзостями ему не светит. И хотя к учебе его никогда особенно не тянуло, он заставил себя впрячься в зубрежку скучных книг, да так основательно, что на специальной школе милиции, принесшей ему лейтенантские звездочки, не успокоился, – замахнулся, ни много ни мало, аж на Кубанский университет; заочное, само собой, отделение.

Сослуживцы усмехались, подначивали, пожимали плечами: совсем Саня заучился, эк, куда его понесло – в юриспрудэнцию!.. Но случилось чудо! То ли мундир помог, то ли фортуна выручила, то ли молоденькая аспирантка Ксюша посодействовала, но Аникеев поступил с первой попытки. Мало того, ухитрился продержаться на скромных троечках целый курс!.. Дальше легче: женился на Ксюше, защитившей к тому времени свою диссертацию с длинным названием и актуальной темой (что-то там о повышении массового правосознания трудящихся среди коренных народов Севера) и спустя пять лет сделался Аникеев одновременно отцом и дипломированным юристом.

Сказать, что долгожданный диплом распахнул перед ним все двери, было бы преувеличением. Но как минимум одну калитку это свидетельство учености все же приотворило. Аникеев пошел в гору. Разумеется, не так резво и круто, как сынки, зятьки да племяннички большого начальства, но и дожидаться годами очередных званий, должностей и полагающейся жилплощади – по примеру своих менее образованных сослуживцев – ему не пришлось. Сравнительно быстро получил он капитана и был переведен в Южноморск заместителем начальника ОБХСС.

С начальством ему крепко повезло: пьющее, недалекое, нечистое на руку. Причем по крохоборским мелочам нечистое, на большее – ни фантазии, ни смелости, ни ума.

Не прошло и двух лет, как бесталанный начальник скандально попался на очередной своей ерунде под горячую руку проверяющего из Москвы. И поперли горемычного из органов и партии без выходного пособия, да еще и премного благодарствовать велели, что лес валить не заставили. И тут Аникеев очень кстати, ну просто чрезвычайно вовремя крупное дело с левой водкой раскрутил, – аккурат к очередной антиалкогольной компании подгадал. Все как в сказке, как в хорошем производственном романе один к одному сошлось, срослось и породнилось. Скандал с начальником его успехом прикрыли, местную прессу подключили, краевых телевизионщиков сагитировали, Москве доложились, так что через неделю вся страна могла воочию убедиться в том, как пагубная тяга отдельных несознательных граждан к зеленому змию пробуждает в других, еще менее сознательных и более отдельных, страсть к наживе, и к чему это атавистическое чувство приводит, когда на страже социалистической законности стоят такие люди, как капитан Аникеев.

И посыпались на Аникеева все блага спасенного им социализма: латунная медаль, благодарность министра, премия в размере месячного оклада, путевка в Болгарию, автомобиль вне очереди и, наконец, самое очевидное и невероятное – трехкомнатная квартира! Было от чего голову потерять, на лаврах почить, от коллектива оторваться. Но Аникеева на провокацию не поддался, не расслабился, напротив, утроил служебное рвение, нашел выходы к высокому начальству: где надо медалькой сверкнул, благодарностью козырнул, о телевидении вспомнил и в итоге поднялся из замов в начальники. Того же самого ОБХСС в том же городе.

Увы, больше громких дел раскрыть Аникееву не удавалось, одна мелочевка: недовес, недосып, недогляд, грошовая кустарщина да дешевая спекуляция. В управлении шутили, что все цеховики и делавары, как только прознали о его повышении, так моментально в другие районы подались – от греха подальше. Нечем, – язвительно добавляли иные, – Александру Николаевичу высокое начальство уважить, скажем, дело о крупном хищении по просьбе сверху в неумышленную халатность переквалифицировать…

Что ж, завистников у толковых людей всегда хватает. Вот и сглазили Аникеева: забуксовала карьера. А тут еще очередная российская смута со всеми своими неизменными атрибутами подоспела. Разброд. Шатание. Дикие помыслы. Подлые посулы. Полоумные надежды. Идиотские ожидания… Грустно. Пакостно. Ни черта не разобрать: что к чему, кто почем. И майор милиции Аникеев дал промашку: не на того кандидата в мэры поставил, не за ту команду играть согласился, не в той компании не того претендента здоровье пил… Хотя понять нетрудно: в противоположном лагере ему ни шиша не светило, кроме общих слов об усилении правоохранительных органов техникой и повышении социального статуса сотрудников милиции, тогда как в этом ему прямо без обиняков заявили: поддержишь – быть тебе начальником всей милиции, устранишься – придем к власти, в лучшем случае по собственному желанию отскочишь, если отмажешься… Вот эта их амбициозная самоуверенность и сбила его с толку, мозги запудрила, глаза запорошила.

Выборы они, интеллигентно выражаясь, просрали. Причем блистательно. По всем статьям, позициям и кандидатурам. Нехрен было во время путча носиться по городу с красными знаменами да истошными воплями: «Наша взяла! Киздец дерьмократам!»

Беда, как и удача, не приходит одна, всегда заявляется в компании себе подобных. Вдруг раз, два – и отменили борьбу с расхитителями социалистической собственности. Дескать, поскольку мы теперь строим развитой капитализм, при котором никто у себя свою частную собственность не расхищает, то и содержать легион борцов с ветряными мельницами нет резону. Резону, может быть, и нет, но ведь все равно воруют, только теперь уже в наглую, в открытую. Повылезла отовсюду всякая нечисть и давай вовсю жиреть, борзеть да навариваться. Работать стало практически невозможно. Признание подследственного больше не считается достаточной уликой для доказательства его вины. Опять же адвокаты вконец обнаглели, так и норовят на заветные сейфы лапу наложить, с секретными материалами ознакомиться. Официальную взятку изобрели, залогом назвали. Чтоб, говорят, и у нас, как во всем цивилизованном мире было. А чтоб весь цивилизованный мир поражался нашей гуманности, назначим-ка суммы посмехотворнее: свои-то в момент просекут в чем дело, а Запад пускай от зависти волосы, вставшие дыбом, на бигуди накручивает… За что боролись, на то и напоролись. Подпольные деляги, махинаторы, спекулянты, которые в прежние времена каждый взгляд его, каждую улыбку на заметку брали и на ус наматывали, теперь на иномарках разъезжают, в лицо смеются: «Эй, майор, садись, прокачу!»

Крепился Аникеев, сколько мог – знаменитой пословицей о грядущем на его улице празднике себя по шерстке гладил, а считалочкой о неделе веселящегося Емели – в области сердца массажировал. Но когда стало ясно, что торжество справедливости откладывается как минимум на четыре года, – не выдержал, железа в организме не хватило…

Случилось это на следующий день после горестного подсчета голосов, – процедуры, чреватой для непосвященных потрясающими открытиями. К примеру, что политика суть самая гнусная игра на свете, ибо в ней нет правил, одни приоритеты. Так что было, отчего Аникееву по городу брести от разочарования пьяным. И тут как назло кто-то из бывших буржуев-нелегалов – нынешних миллионеров-попрыгунчиков – подруливает на иномарке сверкающей и опять за свое: эй, майор!.. Побелел лицом Аникеев, извлек из кобуры табельного «Макара», прицелился, как в милицейской школе учили, и всадил всю обойму в… злосчастную тачку. У миллионерчика, естественно, челюсть на кадык, глаза в кучку, клубный пиджачок потником прикинулся. А майор Аникеев закончив стрельбу, перезарядил пистолет и медленно с расстановкой процедил:

– Я не «эй», а товарищ майор, ясно? Я вас, гражданин, спрашиваю: вам ясно?

– А-а-а, – закивал гражданин китайским болванчиком.

– Не «а-а-а», а товарищ майор. Вам ясно? – гнет свое Аникеев.

Кругом, конечно, толпа образовалась. Хорошо хоть не сезон был, все свои, южноморские, – в тему врубаются, осмысляют, молчат. А с буржуя уже потекло от усердия: ссыт в прямом и переносном смыслах. И хочет, гаденький, высказаться да ни хрена не может. Нейдут из буржуя членораздельные звуки.

– В молчанку играем, гражданин? – не унимается Аникеев. А из толпы уже робкие увещевания: мол, достаточно, товарищ майор, покуражились и будет. Оттуда же – подстрекательские подначки: что, начальник, слабо буржуя завалить?

К счастью Мамчур рядом случился, увел Аникеева от греха подальше.

Ох, и нажрался в тот день Александр свет-Николаевич! До поросячьего визгу и революционных речей!.. И опять Мамчуру спасибо, что у себя ночевать оставил, домой в таком виде не отпустил…

А наутро была сенсационная публикация в одной местной газетенке. «Южноморский Вестник», кажется. И начиналась статейка как-то заковыристо, с похмела не уяснить всех тонкостей подлянки. Будто бы менты у нас сплошь Гамлеты неприкаянные, то и дело с основным мировым вопросом сталкиваются: бить или не бить? Майор Аникеев из Южноморского РОВД перевел этот вопрос в иную плоскость. И так далее. Всё Аникееву припомнили. И как «частных предпринимателей» за честное предпринимательство сажал, перед «большевистской тиранией» выслуживался. И как «кооперативную инициативу» надуманными придирками душил. И как из подследственных коваными сапогами нужные показания выбивал… А в конце пасквиля змеиный намек: будто бы прежнего начальника ОБХСС – «компетентного, широко мыслящего, антикоммунистически настроенного патриота России» – турнули из органов из-за подлой анонимки, автором которой, судя по ее мерзостному содержанию, мог быть только человек тесно контактировавший с ним по службе… Ну и, конечно, описание «разбойного нападения» на беззащитный шведский автомобиль «Вольво», совершенного вконец распоясавшимся «стражем порядка». С такою силой художественного слова изобразили, что Александр Сергеевич со своей легкой стычкой под Полтавой в сравнении с этим Армагеддоном просто не катит!

Сичинава отреагировал мгновенно: вызвал, пропесочил, показал Кузькину мать, объявил строгача с занесением и отправил в Минводы в ведомственный санаторий, – нервы подлечить, грозу переждать, о жизни подумать…

Аникеев послушно принимал процедуры, покладисто соблюдал диету, считал дни и думал о жизни. Например, о том, как было подло с его стороны не сделать того, что он сделал, раньше, не дожидаясь результатов выборов. Или о том, кто из сослуживцев придет поддержать его, если не минует гроза, если выгонят прочь – в неустроенность, неприкаянность, неизвестность. А еще думал о жене. Вернее, старался не думать. Ведь она так гордилась его успехами, ей так льстило то внимание, с которым к ней относились, как к его супруге… А потом он устал думать обо всем об этом. Ну то есть о жизни. Решил, что рассентиментальничался как клуша. И дабы обрести былую мужественность снарядился в ресторан. В ресторане, приняв на грудь с литр местного коньяку, вдруг ощутил такой прилив душевных и физических сил, что положил немедленно, не сходя с места, раз и навсегда разобраться с Чечней и всеми ее претензиями. И разобрался… бы, если б обслуживающий персонал и некоторые из посетителей не оказались этой самой Чечней подкуплены и не помешали бы ему постоять за Россию, за отчизну, за матушку.

Очнулся Аникеев в местном отделении милиции среди сочувствующих милиционеров. Плохи были его дела. Убытки заведения – это еще ладно, сочтемся. Но нанесение побоев оперативнику при исполнении, – это уже перебор. Что же вы, товарищ майор, кабардинца от чеченца отличить не умеете, а туда же – Россию спасать в общественных местах скандально прете? Ваше счастье, что Каблук – ворюга и террорюга, за которым оперативник вел наружное наблюдение, скрыться не успел, замели как свидетеля и возможного участника драки…

Пострадавшего звали Алаев, и парнем он оказался своим, незлобивым, несмотря на национальную традицию помнить все хорошее и все плохое до седьмого колена. Вник в ситуацию, скорректировал свои показания, так что Аникееву еще и благодарность вынесли – за неоценимую помощь при задержании особо опасного рецидивиста. Местные менты даже отказывались верить, что Аникеев не опер, а кабинетный «бэх».

А следующим утром позвонила Ксюша и, мешая проклятия с причитаниями, поведала об одном скандальном сюжете, показанном по Центральному телевидению как раз в то время, когда майор Аникеев героически разбирался в ресторане с Чечней. Тот же самый репортер, который однажды его на всю страну прославил, теперь в тех же примерно масштабах ославил. Зачитал за кадром газетный пасквиль, проиллюстрировав текст изображением расстрелянной иномарки и, якобы, до сих пор заикающегося от пережитого стресса миллионерчика. Заикался гражданин Харченко весьма убедительно, Ксюше даже жалко его стало. Аникееву вчуже тоже: выводили его из себя все, то есть вся нуворишская рать, а пострадал только один, – несправедливо… Расстроенная супруга предлагала переехать на Украину – там-де и порядка больше, и жулью, как у нас, не потворствуют, и Аникеева, как опытного кадра, примут с распростертыми объятиями. Аникеев в ответ хмыкал, гмыкал, вздыхал, успокаивал, возражал. У них там нынче мовь державная – хрен выговоришь, а выговоришь, так со смеху помрешь. Жена кровно обиделась, хотя сама в этой мови разбиралась немногим лучше мужа…

Перед самым отбоем позвонил Сичинава. Поинтересовался самочувствием, погодой, ценами. Аникеев преамбулой пренебрег, спросил прямо: писать ему заявление по собственному желанию или его приказом по шапке. Нугзар Константинович замялся, после чего завел неуверенные речи о вакантном месте в рыбнадзоре, куда можно оформиться переводом, без прерывания стажа. Аникеев напряженно молчал, пытаясь представить реакцию Ксюши. Оптимизма эти попытки ему не прибавили. Наконец решился. Будь что будет. Спасибо вам огромное, товарищ полковник, но я мент, а не ихтиолог. Посылаю заяву заказным. Сичинава тяжело вздохнул: оправдываешь мои лучшие ожидания, майор. На прощание пообещал вернуть в органы через пару лет, как только все уляжется, утрясется и забудется. Если, конечно, ты к тому времени не передумаешь возвращаться, Александр…

Так Аникеев на сороковом году жизни оказался в отставке. Отнюдь не почетной, без вещевого довольствия и денежного содержания. Домой, естественно, возвращаться не хотелось, да податься было некуда.

Однако, вернувшись в Южноморск, Аникеев с удивлением обнаружил, что не только не потерял прежнего уважения, но сделался популярной личностью. От желающих видеть его на своих митингах, демонстрациях и презентациях не было отбою. Оппозиционная печать пела ему дифирамбы; официозная – изощрялась в насмешках, величая то Ужасом Спекулянтов, то Кошмаром Махинаторов, то Грозой Мироедов, а то и Секретным Агентом Отечественного Автомобилестроения. Директора госпредприятий предлагали престижные синекуры. Аникеев растроганно благодарил и вежливо отказывался. Спесь вместо ума, угодливость вместо дела, в сумме росчин, – это не по нем. Жена со своей стороны склоняла к тихому семейному копошению вместо бурной социально-политической нервотрепки. С упорством трех сестер, бредивших Москвой, твердила: Харьков, Харьков, Харьков. Аникеев, кисло улыбаясь, вносил поправку: нет теперь никакого Харькова, а есть Харькiв, Харькiв, Харькiв… Ксюша, не находя убедительных аргументов, закатывала скандалы, обвиняя мужа в глупости, тупости и ослином упрямстве – свойствах, отнюдь не способствующих преуспеванию на жизненном поприще, зато весьма необходимых тому, кто задался целью не упустить ни одного шанса споткнуться на ровном месте, вляпаться в дерьмо, оказаться в дураках у осиротелого места, где раньше стояло разбитое корыто. Аникеев находил обвинения нелепыми, несправедливыми, вздорными. В такие минуты он просто не узнавал своей веселой и ласковой Ксюшеньки и, чтобы не наговорить лишнего, хлопал дверью и уходил к морю: советоваться. Море пыталось учить его мудрости, спокойствию, уравновешенности, безмятежности и прочим духовным совершенствам. И Аникеев учился. Как мог. Насколько прилежания хватало. То есть не всегда радиво. И море, в конце концов, теряло терпение, начинало волноваться, хмуриться, порой бушевать, пеняя на бестолковость и душевную лень. И, как ни странно, такое внушение оказывалось благотворнее: Аникеев успокаивался, уравновешивался, мудрел и, проникшись безмятежностью, созерцал природную стихию, находя у себя с нею много общего. И шел домой мириться, виниться, настаивать на своем окольными путями пассивного непослушания. И с каждым разом мир достигался все труднее, все больше напоминал вооруженное перемирие. Долго так продолжаться не могло, как-то, но должно было разрешиться. Сколько можно сорокалетнему мужу, отцу, обладателю университетского диплома не находить себе достойного места в этой пыльной жизни? Ну неделю, ну месяц, ну два… И вот, когда Аникеев уже начал было исподволь сожалеть, что он не ихтиолог, раздался тот самый – судьбоносный – звонок, которого ждет – не дождется всяк неустроенный в сей юдоли человек.

Звонил некто, представившийся Мстиславом Лукичом Цигориным. Предложил встретиться насчет его, Аникеева, трудоустройства. В суть посвящать по телефону не стал, но заверил, что предложение будет стоящим внимания. В конце концов, вы, Александр Николаевич, всегда вольны отказаться. И Александр Николаевич согласился: в самом деле, почему бы не встретиться, не выслушать, не отказаться?

2

И встретился. И выслушал. И, судя по всему, не отказался. Хотя о чем шла на этой встрече речь, и кто был этот Мстислав Лукич, так и осталось бы тайной великой, кабы не второй стих двенадцатой главы Евангелия от Луки. Еще бы ей тайной не остаться, если в условленном месте на отдаленном причале поджидали Аникеева погранцы на катерее, устроившие ему тщательную проверку личности на предмет идентификации Борна. Еще бы великой ей не быть, когда на всём протяжении пути до места назначения сохранялось строгое радиомолчание в невидимом даже ночью эфире, а местом назначения оказалась шикарная (а какая же еще?!) яхта с тщательно замаскированным названием. А с какими людьми общаться там пришлось! Ого-го-го, товарищи! Собственно, собеседник-то был у него один-единственный, но зато какой! Такой стоит иных десяти, а то и двенадцати, не считая прочих семидесяти двух… А что? Шевелюра серебристая, брови черные, глаза стальные. А если сюда добавить еще и голос в виде глубокого баритона, да присоединить к оному аристократическую простоту роскошных одеяний – черный свитер, белые штаны, злаченый «Rolex» на запястье, толстую сигару с золотыми ножничками к ней – да добавить богатое угощенье с роскошной выпивкой (окорочка степные провесные с огурчиком соленым, угорьки копчененькие с лимончиком, гречишные блинчики с икорочкой под водочку анисовую), то попробуй не уверовать, что именно ты и есть спаситель отечества в виде отдельно взятого региона. На тебя, понимаешь, вся надежда! Так что ежели согласен, будь добр обговорить детали. Поверь, предложение стоящее…

И ведь не обманул, проходимец! Предложение оказалось действительно стоящим. Помилуйте, да и каким иным оно могло оказаться, ежели последующие двенадцать месяцев своей жизни Александр Николаевич провел не абы где, а в славном городе Мюнхене в качестве любимого ученика международного светила частного сыска Хайнца Рёдера.

Впрочем, жена, вопреки ожиданиям Аникеева, не одобрила его выбора. Даже Мюнхен не помог, скорее наоборот – подставил. Уж слишком он Ксюше по душе пришелся: не городок, а тульский пряник! Сразу возникла мысль сменить адрес своих устремлений. Однако стоило жене заикнуться о том, что на Харькове свет клином не сошелся, как болезненная реакция мужа немедленно отбила у нее всякую охоту развивать тему дальше. Так что Харьков остался вне конкуренции, чего нельзя сказать о профессии частного детектива. Ксюше больно было видеть, с каким возрастающим энтузиазмом втягивается в это нестоящее и опасное дело ее Саня, цитируя по поводу и без премерзкие западные пословицы и поговорки. Например, будто легче найти хорошую жену, чем хорошую работу, или, что в жизни всерьез стоит заниматься лишь тем, что тебе действительно интересно… Обеспокоенная Оксана Артемовна не без оснований подозревала, что немцы учат ее мужа быть скупым, методичным, наблюдательным, всюду совать свой нос, беззаветно любить дисциплину и оставаться равнодушным к тому, что о нем думают люди, даже самые близкие. Она очень сомневалась, что эти навыки пригодятся Аникееву в Южноморске. А кроме того, Ксюша всем своим женским чутьем догадывалась: в выборе мужа есть какая-то тайна, и тайна отнюдь не оперативная, о которой ей знать не полагается. Господи, с кем же он, неразумный, связался?!

Бывшие товарищи по борьбе за светлое будущее своих чаяний восприняли детективное агентство, открытое Аникеевым по возвращении в Южноморск, как ловкое прикрытие для добывания компромата на правящего мэра, четыре года легитимной власти которого, по их твердому убеждению, не могли не привести весь регион к национальной катастрофе. Аникеев выслушивал их неуклюжие намеки вперемешку с ценными советами с загадочной полуулыбкой посвященного, ни в чем не разубеждая и никак не обнадеживая. Некоторые находили, что он после Германии здорово изменился: стал неразговорчив, деловит, приторно вежлив и отвратительно пунктуален. Лишнее доказательство общеизвестной истины: русскому человеку западные обычаи только во вред – искажают его неповторимый светлый облик…

Агентство Аникеева, официально именовавшееся «Охранно-розыскным предприятием «Дельта-Поиск»», в заблуждение своим названием не вводило, ибо действительно состояло из двух автономных служб. И если с комплектованием охранной службы проблем не возникло – стоило только бросить клич в нескольких городских и краевых газетах, то с подбором квалифицированных кадров для розыскной Аникееву пришлось помаяться. Ведь требовались не просто профессионально компетентные сотрудники, но и надежные люди. Оказалось, что два этих вроде бы не противоречащих друг другу качества трудно совместимы. С бывшими гэбэшниками, допустим, все ясно: они не только на пенсии, но даже и на том свете продолжают исправно стучать, приводя любителей спиритизма на этом – в мистический трепет. Но как прикажете быть с отставниками военной разведки, о профессиональных привычках которых можно только догадываться. На службе ли они все еще, подобно чекистским коллегам, или им позволено заслужено отдыхать, не уведомляя бывшее начальство обо всем подозрительном и перспективном? А про экс-интерполистов и вовсе непонятно что надобно думать и о чем догадываться, поскольку Интерпол, сказывают, организация международная, и сотрудники ее с кем только по службе не контактируют. Тут уж действительно есть, где воображению разгуляться… В общем, что там рассуждать, если даже свой брат мент и тот, при более внимательном рассмотрении отнюдь не кажется образцом скрытности и надежности.

Аникеев от всех этих соображений так извелся, что стал подумывать… нет, не об отказе от ранее взятых на себя высоких обязательств, а все о том же – о продолжении учебы в какой-нибудь из секретных служб. Лучше – в британской, говорят, она самая эффективная, один Джеймс Бонд чего стоит!..

И вновь Аникеева выручил Мамчур – между прочим, наотрез отказавшийся от должности его заместителя, а тем самым от возможности увеличить свое денежное довольствие на порядок.

– Саня, – молвил как-то за стопкой чая действующий сыскарь бывшему «бэху», – твоя проблема – ты сам. Тебе нужны честные, знающие дело люди, а ты ломаешь голову над тем, как их в случае чего прищучить. Да ты, Сань, вспомни себя! Кто не сдрейфил статьи и отпустил Джангира, хотя все улики были против него?

– Ну, – смутился Александр Николаевич, – там же была очевидная подстава…

– Вот именно! Другой бы на твоем месте с аппетитом ту подставу схавал и дело с плеч долой! А ты уперся… Кстати, почему бы тебе не пригласить того чеченца, что тебя в Минводах выручил?

– Не чеченца, кабардинца.

– Тем лучше… А вообще вот, что я тебе, друг, посоветую. Дай объявление по всей России, по всему Союзу бывшему, что тебе нужны опера, да не бывшие, а действующие. Пообещай интересную сыскную работу, нормальную зарплату и главное – минимум маразма и дерьма.

Тот, кто служит, поймет, о чем речь…

Аникеев совет принял к исполнению, правда, с одним непременным условием – чтобы квалификацию претендентов проверял лично Мамчур. Не бесплатно, разумеется. Мамчур от ответственности увиливать не стал, – согласился. Правда, тоже с одним непременным условием: гонорар по высшей ставке, которую сам и определил…

Тяжелее всего ребятам давалась профессиональная сдержанность в общении с гражданами, которых ни полномочиями не прижать, ни статьей об уголовной ответственности за дачу ложных показаний не прищучить, ни даже повесткой в чувство не привести, не говоря уже об обысках с понятыми или превентивном задержании на тридцать суток с целью выяснения подозрительной личности. У доброй половины сыскного состава возникли трудности с выражением лица: не желало лицо идти на компромисс с ситуацией. Неужели и у моей сопатки были те же проблемы? – удивлялся вчуже Аникеев… Но время, как известно, не только лечит и калечит, оно еще и адаптирует к новым условиям, активизируя в подчиненных его неумолимому течению существах инстинкты приспособления и привыкания. Кстати сказать, бурно процветающий на особых зонально-экономических дрожжах Южноморск весьма активизации этих инстинктов способствовал: справились ребята с лица не общим выраженьем…

3

Занимаясь организационными вопросами, расстановкой кадров, проверкой и перепроверкой личных дел, учреждением тайных филиалов под официальной вывеской социологических служб и страховых обществ, Аникеев никогда не забывал о главном. А главным было, как выразился на тайной вечере М. Л. Цигорин: Low & Order (согласно русской телеверсии: «Закон and порядок»), ибо «Мировая практика создания особых экономических зон свидетельствует о том, что для успешного развития и функционирования подобных проектов необходимо не только мощное финансовое обеспечение, но и, что не менее, если не более важно – правоохранительное. Помимо нравственной, психологической и даже физиологической неготовности населения любого российского региона к столь стремительным и качественным изменениям жизни, необходимо учитывать наличие могущественных сил (как в самой России, так и на Западе (хотя исходят эти силы из совершенно противоположных предпосылок, но крайности сходятся – математическая аксиома)), кровно заинтересованных в провале Южноморского проекта. Кроме указанных, существует еще один грозный камень преткновения. Заключается он в том, что какой-нибудь олигарх или финансовая группа попытается, просторечно выражаясь, прикарманить весь город. Не исключено, что таких лиц или групп окажется несколько. Тогда рано или поздно закулисные формы борьбы выльются в прямые столкновения. Наша общая задача – оградить проект от всяких посягательств…» Вот Аникеев и следил зорко и пристально за потенциальными камнями преткновения, как местного производства, так и импортного, то есть незонального. Следил, собирал материалы, закупал кожаные папочки, загружал делопроизводителей по полной программе. Так что личность такого масштаба, как Лядов, просто не имела шансов ускользнуть от его внимания…

Первым настучал Аникееву на Лядова один из бывших соратников по партии. Не хвалил, не хулил, – восхищался размерами состояния. Слово «мультимиллиардер» звучало в устах этого пламенного борца за народное счастье упоительнее «коммунизма» и слаще «экспроприации». Вскоре одна из местных газетенок опубликовала панегирик, посвященный сей выдающейся личности. Кроме неприкрытой лести и откровенных дифирамбов, обнаружились в статье и кое-какие фактические сведения об этом великом человеке. Лядов оказался местным уроженцем, коренным южноморцем. Некоторые старожилы, по уверениям автора, помнили этого скромного белобрысого парнишку, единственного сына фельдшера и хуторянки, который сразу по окончании восьмилетки уехал продолжать учебу в Ростов-на-Дону, затем, по слухам, в Москву, далее – везде, и вот вернулся на родину из заморских краев спустя тридцать лет. И привела его в родные пенаты не банальная ностальгия, а благородное желание принести пользу землякам. С этой целью он и приобрел часть побережья на городской окраине, – чтобы быть поближе кошельком и телом к благодетельствуемым массам. Заинтригованный Аникеев не поленился лично съездить взглянуть на место обитания благодетеля.

Скромный, не более двадцати гектаров клочок земли, огороженный двойным забором – декоративным и охранным. Резные ворота из мореного дуба недвусмысленно намекали, что вторые сделаны не иначе, как из титана. Словом, заходите, земляки, на огонек, чайку погоняем, за жисть покалякаем… если, конечно, стража вас за шлагбаум подъездной дороги пропустит…

Аникеев не стал подъезжать, светиться. Вернулся на основную дорогу, припарковал машину на обочине и пешком, через холм, поросший гибискусом и бугонвилиями, добрался до ворот. Поглазел на них, поморщился, прикинув количество специального снаряжения, могущего понадобиться штурмовому взводу для преодоления этой преграды, и вернулся на вершину холма – обозревать поместье орлиным взором полководца, проводящего предварительную рекогносцировку. И вдруг застыл, уставившись сквозь мощные линзы цейсовского бинокля на странное сооружение, этакую помесь русского терема с феодальным замком и родовой усадьбой американского плантатора. Глядя на это причудливое строение из мрамора, гранита, розового камня, карельской сосны, стекла и пластика, хотелось поинтересоваться здоровьем архитектора, узнать, своей ли смертью умер бедняга или позаимствовал у кого-либо из христианских мучеников?.. Чуть довернув влево, Аникеев увидел белую кромку пляжа, пирс и ослепительно-снежную громадину океанской яхты. Личный плавучий дворец как средство передвижения. Ну, там, в Азов на рыбалку сгонять, в Одессу на ярмарку смотаться, в Колхиду за золотым руном прошвырнуться, да мало ли куда еще несносная праздность бедного миллиардера снарядиться вынудит! Заныло в сердце Аникеева от такого великолепия, тайные мечты о личном катере показались вдруг такими пустыми, такими ничтожными. И почувствовал он себя сверчком, ошибившимся шестком. Сенькой с протянутой шапкой, – не моя, дескать, у моей и мех поплоше и подкладка не шелковая… Штраф за стоянку в неположенном месте, выписанный полицейским, поджидавшим его у припаркованной машины, допек Аникеева по самое, как говорится, «не могу молчать» и «смело, товарищи, в ногу». Служебный долг породнился с сердечным негодованием. Запал на миллиардера Аникеев, тем более что профессиональная интуиция свидетельствовала – не зря, а милицейский опыт подтверждал, что «ох, недаром она, недаром за молодым гусаром». В том смысле, что такие неимоверные акулы бизнеса, как Лядов, абы в каких акваториях просто так не прохлаждаются. Интерес у них всегда один и тот же – плотоядный, сверхприбылью именуемый. Ибо, как учил его Хайнц Редер, иным людям всех денег в мире мало, чтобы удовлетворить свои высокие запросы: попить, поесть, поразвлекаться да ндрав свой вздорный показать. А ндрав у Лядова, судя по усадьбе, тот еще…

Первым делом Аникеев положил исполнить свои прямые обязанности: узнать о капиталовложениях миллиардера на земле его предков. Любопытнейшие вещи обнаружил Александр Николаевич. Оказывается, среди множества фирм и компаний, учрежденных Лядовым в Южноморске (в числе прочих следует упомянуть о двух пятизвездочных гостиницах, фармацевтическом комбинате, трех банках, стольких же строительных трестах, нескольких транспортных объединениях), не было ни одной прибыльной. В лучшем случае они покрывали свои расходы, в худшем – датировались из скудных сбережений учредителя. Если учесть, что многие учебные заведения, такие как Медицинский Колледж, Гуманитарный Лицей, Православный Теологический Институт и Академия Спиритуализма имени А. М. Бутлерова также содержались Лядовым, то становилось боязно за его финансовое благополучие. Кто же так малую родину любит – вплоть до собственного разорения? С чего это на международного миллиардера, на кровожадную акулу транснационального бизнеса добрый стих нашел, что он вдруг зажил себе в убыток? Переводит капитал с грешной земли на святые небеса в соответствующей валюте? Долгий же он способ раздачи всего имения своего нищим избрал… А может от налогов таким неуклюжим образом скрывается? Или это запланированные издержки в ожидании сверхприбылей? Интересно, каких сверхприбылей можно ожидать, к примеру, от гостиницы в виде афонского монастыря, где номерами служат сырые кельи, на трапезу сзывает колокольный звон, по средам и пятницам не подают скоромного, и чуть ли не ежедневно учиняют прельстившимся экзотикой постояльцам посты по всей строгости устава от Пахомия, налагая епитимьи на нерадивых? Правда, горничные там, если верить молве, несказанно красивы и скрывают под рясой природную девственность, но, спрашивается, много ли останется у потенциальных первопроходцев сил после изнурительных постов и молитвенных бдений? Постояльцы сбегают оттуда максимум на третий день по вселении, бросая багаж, который гостиница вынуждена пересылать им за свой счет. Нет, господа, тут пахнет чем угодно, но только не прибылью, даже самой минимальной: моральной, нравственной, патриотической, конфессиональной…

И Аникеев не без тайной радости отбросил мысль о сверхприбылях Лядова от официально принадлежащих ему предприятий как сверхнелепую.

И потом, рассуждал Аникеев, распаляясь, если этот Лядов такой доброхот, почему он не выставил свою кандидатуру в мэры горячо любимого города? Слишком мелкая для него должность? А может, лишнего внимания не хочет к себе привлекать? Но он и так всегда под постоянным прицелом репортеров светской хроники живет. Впрочем, одно дело репортеры, и совсем другое, если под тебя недруги при помощи государственных структур копать примутся. Эти могут, что угодно нарыть, – разумеется, угодное заказчику… А коли так, значит, миллиардеру ничего другого не оставалось, как протащить в мэры своего человека.

Расследование финансовых источников предвыборной кампании мэра стоило Аникееву не только времени и денег, но нервов. Единственное, чего он так и не сумел постичь в искусстве сыска, – это сидеть и спокойно дожидаться конкретики. Воодушевленный собственной увлеченностью, он не находил себе места, пока его ребята бегали по городу, добывая информацию. То, что они, в конце концов, раздобыли, шефа отнюдь не удовлетворило, просто исключило еще один вектор поиска как бесперспективный. Оказалось, что многоумный миллиардер пожертвовал на предвыборные кампании двух главных претендентов совершенно одинаковые астрономические суммы. Аникееву пришлось проявить волю, чтобы не отвлечься на посторонние темы, к примеру, попытаться выяснить, как распорядился этой суммой претендент, которого он поддерживал. Никаких иллюзий на этот счет он уже, конечно, не питал, да мелочиться было недосуг…

Трудно сказать, в каком направлении двинулось бы расследование, если бы секретарша Маруся, в число обязанностей которой входил просмотр прессы, не наткнулась на сообщение об эстетических привязанностях интересующего их объекта. Лядов страдал довольно распространенной в миллиардерских кругах слабостью к картинам великих мастеров. Болезнь зашла так далеко, что уже тянула, по оценкам экспертов, на несколько сот американских миллионов. Это в сумме. Потому что коллекция никогда не собиралась вся в одном месте. Лядов изначально разделил ее по национальной принадлежности. Так что в Римской резиденции у него висели по стенам исключительно итальянцы, в Лондонской – британцы, в Париже, соответственно, все прочие, включая даже некоторых французов. Что касается южноморского жилища, то в нем были представлены лучшие русские маринисты во главе с Иваном Айвазовским. Аникеев аж за голову схватился: где взять столько сил, средств, надежных парней и компетентных экспертов, чтобы проверить все холсты на предмет подделки, скупки и укрывательства краденного? И отказаться от этого направления невозможно, – слишком уж оно перспективное, соблазнительное. Что же делать?

Но не зря бывший «бэх» в Германии стажировался, каждое слово Хайнца ловил, на воображаемый ус мысленно наматывал. Неадекватное решение – вот что необходимо сообразить. И Аникеев принялся изо всех сил напрягать соображалку. День напрягает, два напрягает… В ночь со второго на третий приснился Аникееву вещий сон. Будто бы сдал его со всеми потрохами Лядову новый его сыскарь, любимый племянник высокопоставленной и весьма преполезной для агентства тети. Так он и поступил. Вызвал парня, объяснил ситуацию (про сон, правда, умолчал, поберег психику молодого сотрудника), оказал высокое доверие и послал в бой.

По задумке Аникеева, Володя (так звали новенького) должен был лично вычислить домашний номер телефона Лядова, связаться с ним и поведать ему популярную евангельскую историю следующего примерно содержания: «что вы дадите мне, и я вам предам Его?» Главное, чтобы он при этом мог натурально заикаться от волнения и жадности, проявлять недоверчивость и скрытность: дескать, назвать бесплатно имя человека, подкапывающегося под вас, господин Лядов, мне, извините, уважение к вашим миллиардам не позволяет. Так что вы пока решайте там, сколько вам не жалко отвалить за жизненно важную для вас информацию, а я вам перезвоню…

Володя оказался парнем шустрым и смекалистым – сразу направился в телефонную компанию, познакомился с носителем нужной информации под видом пострадавшего от компьютерного произвола, выслушал стандартную отповедь, которую выдают там по первому требованию любому жалобщику («за безошибочность электронных агрегатов компания ответственности не несет»), разыграл как по нотам крайнее возмущение, пообещал заразить их компьютер нехорошей болезнью и гордо удалился, чтобы воспользоваться запасным вариантом. Запасной вариант – знакомый хакер, которому Володя посулил сканер суперновейшей модели (Аникеев был вынужден впоследствии выложить за эту кучку проводков кучу баксов), без особого труда проник в банк данных телефонной компании, вычислил нужный номер, а затем, за отдельную плату (системный блок с труднопроизносимым названием), привел в исполнение угрозу, обещанную заказчиком в расстройстве чувств несговорчивой телефонистке. (Как позже объяснил Володя, шел он соблазнять ее по всем правилам детективной науки, но девушка оказалась настолько же некрасива, насколько и нелюбезна, так что пришлось на ходу менять свои планы.)

Ровно через сутки после получения задания, Володя вступил в контакт с особо приближенным к объекту лицом. В виду того что означенное лицо оказалось дворецким, выписанным из Англии, а Володя изучал в школе французский, разговора по душам у них не получилось. Возникла необходимость в срочной замене. Вместо выбывшего из игры условно франкоязычного Владимира Нечаева, в игру вступил номинально англоязычный Петр Оленухин. Вооружившись неподъемным оксфордским словарем, Петр рьяно принялся за дело и, спустя два дня, добился со стороны несговорчивого дворецкого не только понимания, но даже разговора с личным секретарем мистера Лядова мистером Шумилиным. Последний, моментально распознав по произношению Петра его национальную принадлежность, предложил перейти на родной абоненту язык, после чего бойко затараторил на постороннем языке, однако, будучи прерван эмоциональной русской идиомой, совершенно неумышленно слетевшей с языка Оленухина, перешел на русский и долго выражал свое удивление тем, что Петр не уругваец, «потому как вы, голубчик, говорите по-английски в точности как наш большой друг дон Глинкоэ…» И так далее. В конце концов, истомившийся Оленухин был вынужден передать свое заманчивое предложение через секретаря.

Второй звонок, предпринятый, согласно договоренности с секретарем, спустя несколько часов, вселил в них надежду. Петру назначили время и место встречи. Разговаривал с ним все тот же Шумилин, причем все тем же, исполненным доброжелательности и любезности тоном, что сочли хорошим знаком. Оленухина обвешали миниатюрными микрофонами и под неприметным конвоем из трех автомобилей сопроводили до места – скромного грузинского ресторанчика под названием «Духан». Метрдотель немедленно провел Оленухина в отдельный кабинет. С этого момента всякая связь с ним прервалась. Микрофоны безмолвствовали, как отключенные, ребята изнывали от беспокойства, Аникеев нервничал. Через два часа он дал команду войти в ресторан двоим и, не привлекая внимания, разведать обстановку. Вошли, разведали, но Петра нигде не обнаружили, хотя умудрились как бы невзначай заглянуть даже на кухню…

Ночь выдалась, мягко говоря, тревожная. Ресторан пока не трогали, но взвод поднятых по тревоге охранников готов был в любой момент ворваться в него с двух – парадной и черной – сторон и устроить персоналу допрос с пристрастием. Пара арендованных вертолетов ожидала команды Аникеева, чтобы высадить в лядовском поместье штурмовой десант. Шесть автомобилей с сыскарями прочесывали район вдоль и поперек. В агентстве, в полководческом одиночестве томился за пультом связи Аникеев, контролируя, координируя, управляя, вселяя бодрость и уверенность в конечном успехе. А про себя думал о том, какой бесценный опыт работы с миллиардерами они приобретают этой сумасшедшей ночью… Личный состав охранно-розыскного предприятия «Дельта-Поиск», несмотря на суету и напряжение, тоже роздыха мозгам не давал, – выдвигал версии, строил предположения, предвосхищал события и преисполнялся верности к фирме, не бросающей в беде своих сотрудников, не стоящей ради их спасения за немалыми расходами. Правда, и тут нашлись умники (а где их нет?), додумавшиеся до того, что будто бы весь этот шухер с пропавшим Петрухой есть специально спланированная руководством операция по внушению лояльности в благодарные сердца служащих…

Ночь клонилась к утру, и Аникеев уже объявил пятиминутную готовность группе захвата, дежурившей возле ресторанчика, когда на столе у него зазвонил телефон. Недовольным, заспанным голосом трубка сообщила, что Аникеева, Александра Николаевича, вызывает город Рим. Затем он услышал голос Петра Оленухина – одновременно приподнятый и озадаченный. Петр просил не беспокоиться, уверял, что с ним все в порядке, утверждал, что они с этими картинами знатно облажались, поскольку все холсты документированы, сертифицированы, застрахованы и вообще не вписываются в тему, так как являются официальным вложением личных капиталов господина Лядова. Кроме того, удостоил похвалы ресторан «Сибила», выразил восхищение интерьером отеля «Валадиер», а также попросил передать своей супруге, чтобы не волновалась, если он дня на три задержится по делам в Италии… Напрасно ошарашенный Аникеев перебивал его, требуя объяснений. Ни на один вопрос (в том числе: каким образом Петр исчез из «Духана», очутился в Риме и, самое главное, что стряслось с микрофонами) вразумительного ответа Александр Николаевич не получил. Связь прервалась. Аникеев удрученно закурил любимый «Camel». Да, силен Лядов, ничего не скажешь. Буквально не подступиться к негодяю. Но ничего, дайте срок, уж Аникеев с его тренированным чутьем на всякую видимость законности обязательно откопает необходимый материал для удержания на коротком поводке распоясавшегося олигарха. У каждого должен быть, а значит, есть свой скелет в шкафу. И его, Аникеева, задача – свести с этим скелетом детальное знакомство, чтобы в случае неповадных действий со стороны хозяина шкафа, подвергнуть его шоковой терапии. В том числе бескорыстным шантажом: мол, держитесь, господин финансовый воротила, в рамках приличия, блюдите закон и порядок не только на словах и бумаге, но и на самом что, ни на есть, настоящем деле, иначе придется преподать вам урок политеса. Нет, не тот, который был преподан в свое время господину Харченко (хотя и тот урок даром для последнего не прошел, вынудив его бросить свой малопочтенный бизнес по изготовлению порнографических открыток и вернуться к прежней своей исконной профессии уличного фотографа). На сей раз пострадает не чья-то ни в чем не повинная иномарка, а чье-то дутое реноме… Так успокаивал себя Аникеев. Держал удар. Смолил «Camel». Но тут зазуммерила спецсвязь, и группа захвата принялась докладывать о первых результатах начавшейся несколько минут назад операции. Охрана обездвижена, персонал повязан, клиенты успокоены, директор «Духана» начал давать показания: клянется мамой, что ничего о нашем Петре не знает…

– Оленухин нашелся, ребята! Только что из Рима звонил, – не своим голосом выдавил из себя Аникеев. После чего дал всем отбой и зашелся в припадке нервного смеха.

Позже выяснилось, что в «Духане» имеется еще и подвальный зал, куда пускают исключительно лиц кавказской национальности, каковым может стать любой желающий, если не побрезгует переодеться в черкеску, нацепить роскошные усы и украсить макушку папахой. Кинжалы выдаются за дополнительную плату по предъявлении охотничьего билета. Вот, оказывается, почему молчали микрофоны, включающиеся от звука. Не было звуков в гардеробе, разве что моль пробежит да таракан пролетит, а так – тишина и благорастворение нафталинов…

И действительно, вспоминали потом сыскари, видели они как двое черных в маскарадном прикиде вышли из ресторана, но внимания не обратили. Кто ж мог подумать?.. Ну а дальше – дело техники и больших денег. Личный Лядовский самолет, три часа лету, аэропорт Фьюмичино, и – buono sera Roma, где у Лядова все схвачено, хоть взвод Оленухиных через таможню проводи…

Три дня были посвящены разбору ошибок, допущенных сотрудниками агентства. Разговор получился нелицеприятный, зато полезный. Ибо только таким образом можно превратить досадное поражение в залог грядущих побед.

Одно настораживало: увеличение числа умников, для которых разбор полетов явился лишним доказательством их вечной правоты. Долго они еще доставали Петра насмешками, изводили цитатами: «Чуден Рим при летной погоде, когда бичико Оленухин стремно и славно пикирует на фонаристый купол собора Святого Петра, победно хлопая полами своей фамильной черкески…»

4

Итак, шедевры великих живописцев не оправдали высокого доверия, обманули большие надежды, на них возлагавшиеся. Но, слава Богу, собственности у Лядова хватало самой разной, в том числе такой, которую принято считать криминогенной. Например, лечебница для наркоманов. А при ней лаборатория. Великолепное местечко для темных делишек. Да не для всяких, а для вполне конкретных. Догадываетесь, читатель, каких? Ну, если вы догадываетесь, то Аникеев и подавно, – то есть сразу после прокола с картинами – смекнул. А как только смекнул, так моментально понял: без самоотверженных добровольцев тут не обойтись. Кто за ради торжества закона и порядка согласен на иглу подсесть? Да не в понарошку, а почти что взаправду, – легенды для?

Признаемся, не тотчас начальство свое ребята поняли. Не сразу шутку оценили. Но как только врубились в тему, так в едином порыве в очередь выстроились… Не подумайте чего худого, типа ширнуться на холяву, а за разъяснениями. В основном финансовыми. Как там насчет страхования души и тела вкупе и поврозь? Чтобы и семье чего-нибудь перепало, да и новоиспеченному наркуше чтоб на голяке в итоге не оказаться: вдруг не вылечат, а залечат?

И опять отдадим должное Аникееву: если бы не его всеюжноморская известность (одних только рекламных щитов с изображением нашего героя в соседстве со своим кредо – «вычислим, разыщем, разоблачим» – в городе насчитывалось не меньше дюжины), он без всякого сомнения сам бы вызвался побыть законспирированным наркоманом на излечении. Но, увы, популярность, как правило, чаще вредит детективу, чем помогает ему. Поэтому первой мыслью было привлечь к операции какого-нибудь неподдельного и надежного наркомана со стороны. Однако от нее пришлось отказаться. Хотя неподдельных среди этой публики хватало, но по части надежности ощущался острый дефицит. Пробовали и с другой стороны к проблеме подъехать, – подключить кого-либо из бывших сотрудников МВД, подсевших в силу разных обстоятельств на дурь, да без толку: алкоголизм в этой среде оказался вне конкуренции.

Аникеев стал уже всерьез подумывать об ином, менее эффективном способе проникновения на интересующий объект (в виде санитара, медбрата, ночного сторожа, золотаря наконец), как вдруг у одного из детективов агентства объявился родной сводный брат, списанный за какую-то провинность с торгового флота на берег. И хотя братец любому наркотику предпочитал ирландское виски двойной очистки, но, по его собственному признанию на собеседовании, от понюшки хорошего кокаина или косячка доброй анаши тоже никогда не отказывался – если угощали… Звали новоявленного братца Алексей, но он предпочитал, чтобы Алексом, и, ни на что другое принципиально не отзывался.

Так вот, этот Алекс, узнав какое жалование огребает его братец-детектив, возымел горячее желание сделаться частным сыщиком с соответствующим окладом. И лучше сразу первого класса, поскольку у него большой международный опыт общения с подозрительными личностями всех возможных национальностей, коими, как известно, кишат крупные порты мира.

Вопреки ожиданиям, подробное собеседование с привлечением детектора лжи дало удовлетворительные результаты. А когда в ходе собеседования выявилась склонность Алекса к дармовой дури, то Аникеев решил рискнуть, предварительно, правда, связавшись с отделом кадров того пароходства, которое списало на берег бравого моряка. Так как информацию о бывшем штурмане Загудалове Аникеев запрашивал не за здорово живешь, а за валюту, причем еще и не официально, а конфиденциально, то и сведения получил конкретные и в целом благоприятные. В том смысле, что кроме амурных связей с женами большого, среднего и малого начальства за штурманом второго класса Алексеем Петровичем Загудаловым ничего криминального не числится. Три междугородних звонка источнику информации, оказавшемуся начальником отдела кадров, кстати, закоренелому холостяку, закончились денежным переводом в обмен на официальное ходатайство пароходства перед означенным медучреждением: принять на излечение от наркотической зависимости их ценный кадр в лице тов. Загудалова А. П. на общих основаниях за безналичный расчет.

Все это время, пока утрясались организационные вопросы, экс-штурман, подписавший с агентством контракт, предусматривавший трехмесячный испытательный срок на детективную профпригодность, доводил свой организм до нужной кондиции, вкушая гашиш, вдыхая кокаин и смоля трубки с раскаленными на огне шариками опиума. Разумеется под строгим присмотром нарколога – подполковника медицинской службы в отставке, наотрез отказавшегося вкалывать своему пациенту что-либо, кроме глюкозы, да и ту согласившегося колоть лишь в целях правдоподобия. То ли глюкоза тому виной, то ли научно установленные медициной законы не всем указ, но потенция моремана от наркотической диеты не уменьшилась. Даже напротив, возросла. Так что агентству пришлось раскошелиться еще и на оплату услуг девочек с Бульвара Терпимости. Впрочем, вежливый, но непреклонный отказ миллиардерской лечебницы от любых видов мзды возместил эти непредусмотренные бюджетом траты. Загудалова оформили как подобранного в бессознательном эйфорическом состоянии отдыхающего. Операция «Перископ» началась…

Само собой, сводный братец-детектив, носивший, кстати, совершенно противоположную фамилию Чечин, в лечебницу и носа не казал. Навещала страждущего «невеста» – проверенная негласная сотрудница агентства по кличке «Жасмин». Девушка скромная, смышленая, технически подкованная и, что главное, к мужскому полу равнодушная. Все свободное от тайной службы время Дездемона Амазаспова посвящала интернету, но из каких конкретно сайтов не вылезала часами никто, кроме Аникеева, не ведал, хотя и предполагал, что из социальных…

Управиться при посещении «жениха» с четырьмя микрофонами, двумя микрофотокамерами и одной микровидеокамерой для Жасмин труда не составляло. Все у нее получалось легко и качественно: и снимки, и съемки, и пленки. Жаль, содержание не радовало. Унылое однообразие больничного быта с его обходами, процедурами и прочей рутиной. Что значит высокая организованность и железная дисциплина! Нет, этих голыми руками не возьмешь…

Образцы лекарств, которыми пытались отучить экс-штурмана (агентурный псевдоним «Навигатор») от наркозависимости, ничего обнадеживающего при лабораторном анализе не дали. Все это были общеизвестные препараты. Пришлось пойти на риск – снабдить Навигатора соответствующей техникой.

Нельзя сказать, чтобы эта вынужденная мера не дала результатов. Результаты были. Причем их последовательность наводила на определенные размышления о психических изменениях в личности агента. Если поначалу снимки Навигатора отличались скабрезностью устремлений (полногрудая санитарка с расстегнутой верхней пуговицей слишком тесного халатика; медсестра, склонившаяся над койкой аж по самые трусики, и т. п.), то с течением времени эротическая жизнерадостность стала мало-помалу уступать место философским раздумьям (кусочек неба с набежавшим облачком во фрамуге окна; солнечный зайчик на больничной стене, и т. д.), а там и вовсе дошло до тантрических символов, вроде белой таблетки на синюшной наволочке или неимоверной величины босой ступни, у которой вместо большого пальца торчал градусник соответствующих размеров. Жасмин не без внутреннего удовлетворения докладывала (устно, в условленном месте, шпионским шепотком, лично Аникееву), что Навигатор совершенно утратил тот вполне определенный интерес, который упорно к ней проявлял с первых дней, досаждая нескромными предложениями уединиться на полчасика то в каком-то чулане, то в пустующей процедурной, от которой у него будто бы имелись ключи, а то и попросту в кустах сада, окружавшего лечебницу… Предчувствуя недоброе, Аникеев приказал Навигатору сфотографировать как можно больше пациентов лечебницы. Навигатор приказание перевыполнил, засняв на пленку еще и обслуживающий персонал с посетителями. Правда, портретное сходство с запечатленными объектами вызывало некоторые сомнения, особенно по части принадлежности тел тем головам, коими они были увенчаны. Попадались бородатые мужики с женской грудью четвертого размера, равно как и нежные девушки с волосатыми конечностями упитанных кавказцев. Но больше всех поразила Аникеева породистая дворняга с всклокоченной головой улыбчивого негра. Аникеев сгоряча даже хотел переименовать Навигатора в Сальвадора Дали за вопиющую халатность при составлении оперативной документации, но надобность в столь серьезной мере взыскания вскоре отпала. Алекс Загудалов сам сложил с себя полномочия секретного агента-практиканта на задании, выписался из лечебницы и, перекрестившись из Алекса в Алексилая, открыл, а точнее, возродил первое в России общество пифагорейцев. Что толкнуло его на этот шаг, в чем крылась причина столь резких изменений в общительном характере женолюба и винохлёба, так и осталось невыясненным, в виду принятия Алексилаем обета молчания сроком на пять лет – процедура, как выведала Жасмин в интернете, традиционная для всех неофитов этой философско-религиозной школы. Однако подозрительность Аникеева была слишком возбуждена для того чтобы удовлетвориться столь простым объяснением. Яснее выражаясь, Александр Николаевич подозревал, что причины этой неожиданной метаморфозы куда менее возвышены, чем кажутся с виду. Да и причина-то всего одна – банальный подкуп. И Аникеев распорядился установить за бывшим Навигатором тотальное круглосуточное наблюдение. Через две недели аудиовизуальной слежки за тремя новоявленными последователями великого Пифагора (вслед за экс-штурманом выписались и примкнули к нему в заброшенной рыбацкой времянке два пациента той же лечебницы) подозрения Аникеева почти рассеялись. Неопровержимые факты в очередной раз проявили свое упрямство. Мало того, что эти злостные неофиты не вымолвили за это время ни словечка, так они еще и бобов не ели, хлеба не ломали, от целой булки не откусывали, не поднимали того, что упало, не размешивали огонь железом и бедным ласточкам не дозволяли жить под крышей, паразиты… Это ж сколько ему зелени отстегнули, что он, стыдно подумать из каких соображений, на такой образ жизни подписался! – негодовал Аникеев, веще предчувствуя, что задуманный в минуту отчаяния судебный иск брошенной «невесты» врачам, преступно задурившим слабенькую головушку «наркомана-жениха», заведомо обречен на неудачу. Догадывался Аникеев, дошлые адвокаты ответчиков в два счета переквалифицируют задурение мозгов в просветление души, а ушлые эксперты признают бесцельное шатание пифагорейцев образцом здорового образа жизни. И хотя Жасмин была не прочь пофигурировать в судебном процессе, Аникеев от этой идеи отказался. И правильно сделал: с ними только свяжись, сраму потом не оберешься. Так что лучше прямо взглянуть в ясные очи правды-матушки и честно признать: лечебница по части оправдания криминальных надежд оказалась не лучше картин великих мастеров. А если судить по финансовым затратам, то много хуже. Примерно на двадцать тысяч долларов. Это если не считать времени и денег, издержанных на выявление поставщиков сырья для лядовского фармацевтического комбината, сопоставление его количества с количеством конечной продукции, и так далее и тому подобное, с тем же неутешительным результатом. Аникеев понял: если миллионеры влетают в копеечку, то миллиардеры – в целковый. От того как он сумеет справиться с неуязвимым Лядовым зависела не только судьба города, региона, но целой страны; следовательно – всего цивилизованного мира. Пора было приниматься за дело всерьез и надолго. И Аникеев решил, не упуская из виду злополучную лечебницу (в особенности следя за выписанными пациентами на предмет открытия последними мистических и философских обществ), перенести основное внимание на окружение миллиардера.

5

Семьи у Лядова не было. Убежденный холостяк. Внебрачные дети, судя по молчанию прессы, также отсутствовали. Зато оказалась в наличии родная племянница – Анна Сергеевна Берг. Разведенная, бездетная, сногсшибательная. Кроме нее и уже упоминавшегося Шумилина, в доверенных лицах миллиардера числились адвокат Хелм Уиллард, постоянно проживающий в Лондоне и в Южноморске бывающий лишь наездами, и некий Жорж Алихан, которого одни газеты считали главным управляющим, другие – начальником службы безопасности, третьи – чуть ли не духовником Лядова, словом, все сходились на его исключительной роли и немалом влиянии. Судя по фотографии в журнале «Таймс», это был невысокий смуглый мужчина с живыми карими глазами и интеллектуальными залысинами. О его прошлом известно было немного. Родился в Лионе, учился в Сорбонне, Гарварде, Москве. Дальше – полный простор для всякого рода вымыслов и догадок. Впрочем, если положиться на количество (в тайной надежде на неукоснительность диалектических законов), то следовало придерживаться мнения, что Жорж Алихан делал успешную карьеру в одной из спецслужб, вот только в какой именно – газеты никак не могли между собою договориться. То ли в Сюртэ работал на АНБ, то ли был тайным агентом КГБ в ЦРУ, то ли не покладал рук в Моссаде в пользу Украинской разведки, причем в свободное от службы время руководил дашнакскими террористами, если только не возглавлял контрразведку ИРА… Как бы там ни было, но последние пятнадцать лет своей жизни Алихан безотлучно находился при Лядове. Был ли он женат, имел ли любовницу, увлекался ли спортом или находил удовольствие в глушении рыбы динамитом, никто толком не знал. Более того, даже его фотография в «Таймс» подвергалась сомнению. По свидетельству «Фигаро», Алихан выглядел совершенно иначе: голубоглазый гигант с копной рыжеватых волос…

Если бы не две неудачи подряд, Аникеев, безусловно, начал бы следующий этап своего расследования с этой загадочной фигуры. Уж он бы утер носы писакам. Но отныне он не имел права на ошибку: ясно, что не Алихан является слабым звеном в лядовском окружении. Куда более перспективна в этом качестве племянница.

Госпоже Берг присвоили кодовое имя «Анюта» и приступили к сбору информации. Выяснилось, что живет эта царственная особа в Южноморске, в скромной трехкомнатной квартире, и ведет не рассеянную жизнь праздной искательницы приключений, а трудовое, полное забот существование администратора клубно-игорного заведения под названием «Амфитрита». Взглянув на карту города, Аникеев не поверил собственным глазам. Если мысленно соединить пунктиром усадьбу Лядова, упомянутую «Амфитриту» и еще не упомянутый искусственный остров, находящийся в трех милях от берега, то получится идеальный равнобедренный треугольник. Это не могло быть случайным совпадением. Случайности – для дилетантов. Здесь должна быть какая-то закономерность. Аникеев чувствовал это не только нутром, но и кое-какими внешними органами своего существа.

Об острове, возведенном некой голландской фирмой в рекордные сроки, говорили в городе разное. Одни полагали, что там находится клиника для привилегированных психов. Другие – что шикарный бордель, приспособленный для широкомасштабных вакханалий под открытым небом. Третьи были настолько убеждены в его лепрозорном профиле, что собирали подписи под петицией мэру с ультимативным требованием: лавочку немедленно прикрыть, остров продезинфицировать и приспособить под дачные участки для малоимущих. Словом, слухи скорее свидетельствовали о состоянии воображения южноморцев, чем о действительном положении дел. Их распространению во многом способствовало то обстоятельство, что на остров без специального разрешения попасть было практически невозможно, – охранялся он бдительно и профессионально. Достать же разрешение было еще труднее, чем без него попасть на остров. Мэрия кивала на краевое начальство, краевое начальство на Москву, Москва разводила руками и сетовала на свою неосведомленность…

Аникеев принадлежал к узкому кругу лиц, информированных об истинном назначении острова, что, впрочем, не мешало ему подозревать разные разности. Но в одном он был уверен на все сто: Институтом Хорошей Погоды и Станцией Теплых Течений функции острова не исчерпываются, есть там что-то еще, не подлежащее огласке даже в узком кругу посвященных. Что именно? Аникеев надеялся выяснить это в ходе расследования. И поможет им в этом «Анюта»…

Казалось, с «Амфитритой» разобраться будет гораздо легче, чем с островом или лядовским поместьем; сиди в ней хоть круглосуточно, лишь бы денег хватило. Тут тебе и бар, и пляж, и казино, и ресторан, и стриптиз, и дельфинарий, и морские прогулки на яхте, и катание на водных лыжах, и рыбная ловля, и, наконец, ежедневное полуденное явление великой богини Амфитриты в сопровождении своей свиты: наяд, тритонов, дельфинов, дядьки Черномора и тридцати трех богатырей. Гуляй – не хочу!

Аникеев сходил, погулял, присмотрелся, принюхался. Особенного ничего не увидел, но вот запашок ему не понравился, – некоторые странности насторожили. Во-первых, охрана. У казино своя, явно неместные громилы в штатском с подозрительной выправкой, изумительной техникой и обширным арсеналом. А у ресторана с барами – другая: из южноморских ребят в камуфляже, при резиновых дубинках да газовых пистолетиках. Во-вторых, слишком много откормленного, ухоженного и безупречно одетого люда. Сами собой возникают подозрения о связи, существующей между наплывом такого рода посетителей и пресловутым «островом сокровищ» (альтернативное народное название – «остров-Буян»). Опять же яхта всю ночь под парами. Якобы для романтических прогулок… Аникеев, разумеется, прокатился. Да не один, с женой, – чтобы не выделяться в толпе прочих, явно не представляющих, что луной можно любоваться без пары. Ксюше понравилось, чего нельзя сказать об Аникееве. В самом деле, целый час рыскали по морю, искали просвет в облаках, чтоб на месяц взглянуть. Как только нашли, так легли в дрейф, врубили какую-то сентиментальную песенку и притихли, вовсю наслаждаясь романтикой. Тут-то для полноты картины и удовольствия их и взяла на абордаж какая-то доисторическая фелюга, полная живописных турок в чалмах и шароварах. Прожекторами слепят, ятаганами размахивают, из пистолетов старинных палят, про Аллаха визжат и на яхту лезут с явными разбойными намерениями. Аникеев, конечно же, соображает, что все это входит в программу романтической прогулки, но уж очень рожи у этих пиратов мерзкие. И глазки – масляные, завидущие. Мужиков веревками вяжут, баб щекочут, на фелюгу свою в полон тащат. Бабы, само собой, хохочут, мужики глупо улыбаются. Ну, это их личное дело, как к такому шоу относиться. Что касается Аникеева, то пока одна пиратская морда не полезла к Ксюше, а другая не попыталась его связать, сидел себе тихо, никого не трогал, примус починял, то есть с зажигалкой возился. Но как только и до него добрались, так моментально романтики ощутимо прибавилось. Одному Александр Николаевич ткнул в бородатую рожу зажигалку с увеличенным до упора огнем и выкинул за борт спасаться от пожара. Другого, который Ксюшу облапил, выходной лакированной туфлей в пах приласкал, по ушам одновременно двумя ладонями хлопнул и тоже акулам скормил. Взревели пираты от удивления, обиды и ярости. Да не на того напали. Извлек Аникеев из-под мышки любимый свой «Магнум-44», поискал глазами цель, да и разнес один из прожекторов на фелюге. И голосом командным, которому матюгальник без надобности, возвестил, что game is over, и что пиратов просят покинуть яхту подобру-поздорову. В общем, романтический апофеоз. Джордж Байрон кусает локти от зависти. Бестужев-Марлинский слезно молит неистового Виссариона принять его в натуральную школу…

Ксюша всю обратную дорогу дулась и выражала сожаление, что судьба послала ей такого мужа, с которым в приличном обществе стыдно появиться. Мужлан, грубиян, антиромантическая личность. Аникеев не оправдывался, прощения не просил. Он думал. Вопросами задавался. Откуда эта злосчастная фелюга взялась, если не с острова?.. Его бы воля, он бы парочку пиратов с собой прихватил и допросик бы им устроил. Для начала – третьей степени.

С помощью все того же Володи Нечаева и его племянниколюбивой тетки с учредительных документов «Амфитриты» были сделаны фотокопии. Ознакомившись с ними, Аникеев убедился в обоснованности своих подозрений, хотя с точки зрения закона все в них было чин-чинарем: контракты, аренда, кредиты, поставщики и прочая и прочая, включая страховое обеспечение. Однако укрепили аникеевские подозрения вовсе не бумажки, а личности компаньонов-владельцев. Кульчицкий, Станислав Эдуардович, директор и держатель семидесяти процентов акций закрытого акционерного общества. Некогда проходил по делу о незаконной торговле поддельным антиквариатом. Правда, только свидетелем, хотя в его причастности к крупным махинациям – за недостаточностью улик – не приходилось сомневаться. Его компаньон, некто Милькин, Марк Германович, был широко известным в определенных кругах карточным шулером, отсидевшим два срока, лагерное погоняло – «Марафет». Аникеев справедливо рассудил: если эти граждане в былые, сравнительно законопослушные времена, лояльностью не отличались, то уж в нынешние, криминальные, что их удержит от бесчестной наживы? Чем они, скорее всего, и занимаются в этой «Амфитрите». Возможностей у них масса. Взять хоть то же казино, которым, кстати, заведует именно Марафет. Тут и деньги преступные можно отмывать, и фальшивые доллары сбывать, и воровской общак держать, и… да мало ли что еще удумать можно, был бы игорный притон в наличии, а он в наличии… Или ресторан со стриптизом. Ведь наверняка без проституции там не обходится, – достаточно взглянуть на официанток, на этих длинноногих, крепкогрудых фифочек, чтобы понять, каким ветром их сюда со всего бывшего Союза занесло. А если к этому присовокупить «Зал кальянной медитации», то от криминальных перспектив просто дух захватывает… И Кульчицкий, который и при советской власти рестораном заведовал, причем на этом же самом месте, только не таким шикарным и с другим названием, прекрасно в этот расклад вписывается. Непонятна только роль племянницы Лядова. То есть не будь Лядов Лядовым, роль «Анюты» в объяснениях не нуждалась бы, – связная между паханом и исполнителями, его глаза и уши. Но в том-то и дело, что Лядов есть Лядов: миллиардер, владелец заводов, аптек, пароходов и двух отелей в Лас-Вегасе со всеми полагающимися причиндалами: казино, игротеки, стриптизы, рестораны… На кой ляд ему сдалась «Амфитрита»? А ведь сдалась, Аникеев в этом уверен, и в доказательство своей правоты может привести не только личную интуицию, но и кое-какие факты. Например, идентичность песка на пляжах лядовского поместья и «Амфитриты». Экспертиза доказала, что песок имеет коралловое происхождение и скорее всего доставлен за баснословные деньги с одного из Багамских островов. (Для справки: песок на городском пляже из Анапы, а на пляже гостиницы «Тритон» – из Варны.) Или такой факт: кредит «Амфитрите» выдан компанией «Уолтэм траст», обслуживает ее банк «Олимп», а построила строительная корпорация «Дедал». Стоит ли говорить, что все три принадлежат Лядову. Мало? Аникееву тоже мало. Ему хочется знать, почему это заведение выстроено ровнехонько на границе города и района, словно кто-то специально землемера нанимал, чтобы ненароком не ошибиться, лишней пяди в ту или иную сторону не прихватить? Кроме того, его интересует, почему чертежи, по которым возводили основное здание «Амфитриты», невозможно нигде отыскать: ни у главного архитектора города, ни у его коллеги в районе, ни даже в строительной корпорации «Дедал»? Но особенно любопытно Аникееву, за чем наблюдает «Анюта» в этом заведении?

На все перечисленные и не перечисленные вопросы ответ можно было получить только путем кропотливой, упорной, профессиональной работы. И сыскное подразделение агентства немедленно к ней приступило. Первым делом установили постоянные наблюдательные пункты возле усадьбы Лядова и возле «Амфитриты»: фотографировать, снимать на видеопленку, перехватывать радиопереговоры, вести тотальный учет всего и вся. Вторым – попытались внедрить семейство жучков в квартиру «Анюты», особняк Кульчицкого и пентхауз Марафета на крыше отеля «Тритон». Третьим делом значилась вербовка агентов-информаторов из числа обслуживающего персонала «Амфитриты», которая требовала определенной предварительной подготовки. Рыльца, естественно, у всех в пуху, но с теми, у кого он гуще, легче договориться. Четвертым, самым трудным делом, было попасть на «остров сокровищ», хотя бы на пару минут, чтобы взять пробу песка на его пляже, в существовании которого Аникеев ни минуты не сомневался. Было еще одно обстоятельство, нуждавшееся в уточнении, а именно: связывает ли Кульчицкого и Сичинаву что-либо еще, помимо обоюдной любви к теннису? Аникеев был уверен, что нет, но как профессионал, не мог позволить себе пренебречь проверкой, не убедиться лишний раз в порядочности своего бывшего начальства. Наконец для работы с «Анютой» была создана особая группа, куда вошли три лучших оперативника и уже известная читателю Дездемона (последнюю включили, как только стала известна нетрадиционная сексуальная ориентация фигурантки). Группе очень быстро удалось выяснить все несущественное, касавшееся паспортных данных. Родилась неподалеку, в жуткой дыре под названием Казачий Тын. Там же окончила среднюю школу и отправилась поступать в один из вузов Москвы. Дальше как отрезало. Ни названия вуза, ни адреса проживания в белокаменной. Ничего! Но ребята недаром в платежных ведомостях ежемесячно расписывались. Решили забросить сеть с другой стороны омута, со стороны мужа. Долго и кропотливо перебирали всех Бергов, даже в роман-эпопею Льва Толстого наведались – посмотреть из каких краев тамошний Берг родом. Не помогло. Выручила Дездемона со своим неизменным интернетом. Раскопала где-то, что был этот Берг австриец, русскую красавицу в жены себе отхватил, да что-то у них там не заладилось в семейной жизни: прожили бездетно года три и разбежались. Она в Англию, к дяде. Он в Бразилию – к любовнице… Задумался Аникеев глубоко и основательно, куда агента в командировку снаряжать: в Австрию, в Англию или все же в Бразилию. Надо бы, конечно, во все три сразу, да бюджет кусается: перерасход… Тогда-то впервые Аникеев и упомянул о своих трудностях в связи с делом Лядова в ежеквартальном отчете (адрес – почтовый ящик, место отправления – всякий раз новое, иное, не повторяющееся). А в ответ получил добро и льготную ссуду. И вот сидел в служебном кабинете и размышлял, а не обратиться ли ему за помощью к учителю своему, к Хайнцу Редеру, чем орлов своих гонять по заграницам без знания языка, местности, обычаев, нюансов? И все больше к этому мудрому решению склонялся, когда вдруг раздался телефонный звонок и притомившаяся от долгого молчания трубка заговорила простуженным басом Мамчура.

– Простите мне мою неловкость, бестактность и непочтительность, но я хотел бы знать, Санек, какого хрена ты так спокойненько бормочешь «да», когда на интересующем тебя объекте творится черти что, причем в международных масштабах? Разве твои гаврики не доложились?

– Ты о чем, Микола? – улыбнулся Аникеев. Ему показалось, что Мамчур слегка подшофе, а он прекрасно знал, сколько тому надо выпить, чтобы достичь этого «слегка», как знал и то, что Мамчур предпочитает угощаться, а не угощать, тем более, будучи на службе.

– Я не о чем, я – о ком. Я о ней, о загадочной твоей «Амфитрите»…

– В чем дело? – мигом насторожился Аникеев.

– Ты что, в самом деле не в курсе? – удивился Мамчур. – Только не говори, что снял свой НП, разрешив как раз сегодня твоим соколикам расслабиться…

– Микола, не томи душу! – взмолился Аникеев.

– Так, похоже, дисциплина в частном сыске достигла уровня сыска государственного, с чем я ее и поздравляю…

– Мамчур, ёперэсэтэ!

– Неуставная лексика в эфире! Жаль, я не из полиции нравов, я б тебе такой счетец прислал… Ну ладно, ладно, так и быть, просвещу тебя бесплатно, хотя бутылка с тебя… Ты там сидишь или стоишь? Если последнее, то лучше сядь и слушай. На твою «Амфитриту» совершено нападение. Время – примерно семнадцать-тридцать…

Пальцы Аникеева, сжимавшие трубку, побелели, лицо пошло красными пятнами, под ложечкой заныло от нехороших предчувствий. Что творилось в голове – описанию не поддается. Он с большим трудом дослушал до конца не страдавшее многословием сообщение Мамчура, явно наслаждавшегося ситуацией.

– Я понимаю, Саня, тебе не терпится съездить на НП, выяснить, в чем дело. Я собственно, для того и звонил, чтобы узнать кое-какие подробности, думал, от твоих ребят ничего не укрылось… С точки зрения закона, дело выеденного яйца не стоит. Пострадавших немае, но уж дуже все это интересно. Особенно этот герой мне любопытен. Странный парень, хотя с виду и славный. Так что ты уж по старой дружбе не оставь меня без сладкого…

– Хорошо-ладно-обязательно!

Аникеев нервно переложил трубку из правой руки в левую и попытался связаться с НП-2, находившемся не далее как в семидесяти метрах от «Амфитриты». Ни по мобильнику, ни по спецсвязи никто ему не ответил. Беспощадно матерясь, стал лихорадочно собираться в дорогу. Надел на себя сбрую с кобурой, сунул в нее любимый «Магнум», облачился в просторный летний пиджак, положил в боковой карман «беррету» со спиленной мушкой (чтоб не цеплялась за материю при срочном извлечении), приладил к левой лодыжке миниатюрный «астра-каб» в бархатном чехольчике (назвать эту фитюльку кобурой язык не поворачивается). В задний карман брюк запихнул нож-самострел, в нагрудный пиджака – боевую авторучку, заряженную мелкокалиберным патроном с разрывной торидовой пулей. Прихватил до кучи вакуумную гранату, шприц-пистолет и электрошоковое устройство. Попрыгал перед выходом – не звенит ли? Прислушался – вроде не слыхать. И бегом на стоянку к своему «джипу» неприметно-серого цвета…

По дороге вспомнил вызвать подмогу, – включил радиосигнал боевой тревоги.

6

…Спокойно, парень. Спокуха, заводной. Никуда она от тебя не денется. Сейчас оросит кустик минеральными девичьими соками и вернется на алею. Еще бы не оросить, – столько пива, дуреха, выдула, все ждала, томными взорами народ доставала: вдруг кто клюнет? Клюнули трое. Не сразу, в течение часа. Сначала пидор в красной маечке клюнул носом в салат. Потом рыхлый мальчик лет шестидесяти задремал в обнимку со своим прекрасным настроением. Ну а в конце самый многообещающий, – мечтательный юноша в пляжном халате, таращившийся на нее чуть ли не с полчаса, очухался и поспешил в сортир догоняться, пока отходняк не нагрянул незваным татарином… Что-то долго она там флору кропит, в волшебную сказку своим свободным я вливается… Господи, только б не понос! Спаси и помилуй! Именно в этой последовательности… Может, ухо к земле приложить, обстановку аудиально разведать? Приложу, разведаю. Пахнет-то как божественно! Кто-то, слыхать, сосиску не доел, уронил от пресыщения, а она и рада стараться – разложиться на ингредиенты: крахмал, соя да курятина. Букет гурмана!.. Чу! Кто это там идет, легкими ножками землю-матушку попирает, на зов сердечный девой закатной является? Я звал тебя и рад, что вижу. Чичас мы с тобою завтра с надысь огнем соединим! И нечего глазки пучить, звездой-недотрогой прикидываться. Дано тебе тело, а что делать с ним, я тебе вон за тем кипарисычем растолкую. А будешь вопить и брыкаться, коза недоенная, подруга вечерняя, я тебе зубки в вопилку вобью и уши пообрываю… Нет, не оба, а все четыре: верхние и нижние. А потом еще вот бутылочку в пиписечку вставлю, да не горлышком, а донышком, – увеличу пропускную способность вечного кайфа! Будешь баночками из-под майонеза, как курочка Ряба яйцами Фаберже, нестись. Куд-куда, куд-куда… Куда? Ах ты… еще и бегать умеешь, легкоатлетичная ты моя! Ну, побегай, побегай… Бежала лань быстрее труса, быстрее хаоса от нуса… Забуксовала? Умаялась? Приляг, отдохни. Кто ляпнул, что в ногах правды нет? Очень даже есть. Особенно вот в этаких прекрасных, чьих пленником счастливым вот-вот я окажусь. Короче, не ссы в трусы, в получку купим тазик. Или гробик, если не перестанешь своими скандальными воплями лишать кипарисы последних иголок…

7

Ольга проснулась от одиночества. Сон оказался в руку: кругом эротическая пустыня мятых простыней. Прислушалась: ни всплеска из ванной, ни стука из кухни. Встала, накинула халатик, щелкнула кнопкой жалюзи и зажмурилась от солнечного света. Улыбнулась: проспала…

На низком столике недопитая бутылка шампанского, початая пачка «Salem», разоренная бонбоньерка с оплывшими шоколадными конфетами. Из зеркала на нее глянуло изнеможенное счастьем лицо новобрачной.

– Ну что, – съязвило отражение, – натрахалась?

Ольга показала ему язык и рассмеялась. Потом нахмурилась, взглянула на часы. Философского утра, когда можно спокойно выкурить сигарету, выпить кофе, позавтракать и вновь завалиться в кровать, сегодня не получится. Тревожно залопотавший телефон подтвердил этот вывод. Вспыхнув, устремилась, было, к аппарату, но тут же женским чутьем догадалась: это не он. Лицо погасло, порыв утих. Ленивым шагом дошла до стенки, извлекла из гнезда трубку, присела в креслице у столика, вытряхнула из пачки сигарету, закурила, коснулась кнопки.

– Спишь? – возмутилась трубка требовательным тоном Анны Сергеевны.

– Не сплю, – пробормотала Ольга.

– Рассказывай!

– О чем? – удивилась девушка со всей доступной ей искренностью и натуральностью. – Обычный парень…

– Обычные парни безоружными на вооруженных бандитов не бросаются, – не скрывая своего ангельского терпения, объяснила Анна Сергеевна. – Докладывай конкретно, что тебе удалось узнать, ведь тебя именно за этим вчера с работы отпустили, если я не ошибаюсь…

– Ну… – принялась лихорадочно припоминать девушка, – не женат, не курит, живет в Питере, в историческом центре…

– Так, ясно, что у тебя на уме было, – осадили ее из трубки. – Меня, Филиппенко, не интересуют ни его семейное положение, ни милые привычки, ни тем более размеры мужских достоинств. Напряги-ка, милочка, то, что у тебя от мозгов осталось, и попытайся вспомнить, о чем он тебя спрашивал, чем или кем интересовался. Даю тебе минуту, чтобы сосредоточиться. Время пошло…

– Я… Я сейчас… Я постараюсь…

– Умолкни и вспоминай!

Девушка от усердия даже прикрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти требуемое начальством. Но вместо разговоров, вопросов, намеков, вспомнилось нечто совершенно иное, к делу не относящееся, зато имеющее самое непосредственное касательство к телу, душе и тончайшим связям между ними.

– Время! – напомнили ей.

– Ой, да ни о чем мы не разговаривали, – трахались!

– И он пообещал тебе взять с собою в славный город Питер, – прокомментировала трубка.

– Ничего он мне не обещал, – разозлилась Ольга. – А спрашивал, между прочим, о вас. Очень ему было интересно, отчего вы до сих пор не замужем…

– Ну вот, а говоришь: «только трахались»…

В трубке раздались оскорбительные короткие гудки.

– Да пошла ты, извращенка-сукоедина! – Ольга швырнула трубку на кровать, затушила сигарету и отправилась в ванную, – лечить нервы.

В ванной ее поджидал сюрприз: записка губной помадой на зеркале и веер зелененьких купюр в стаканчике с зубной щеткой. «Жду в кафе «Бриз» в 13–00. Мечтаю продолжить знакомство. Игорь» – прочла Ольга. Освободила стаканчик от денег, пересчитала, горько усмехнулась: надо же, как она за ночь в цене подскочила – аж две штуки баксов! Можно сказать личный рекорд! Прежний перекрыт почти вдвое! Щедрого араба перещедрил свой брат русак!.. Интересно, если бы вчера он не огреб с рулетки столько зелени, сколько бы сейчас в стаканчике нашла? Пятьдесят? Сто?.. Ах, Игорь-Игорек, лучше б ты цветок какой-нибудь оставил… Или не лучше?

М-да, видимо, одним душем не обойтись. Она заткнула пробкой днище, пустила горячую воду и, накинув халатик на зеркало, забралась в ванну. Халатик, покачавшись, свалился на пол. Ольга закрыла глаза.

О ком он спрашивал, о чем говорил… О чем-то наверно, спрашивал, о ком-то говорил… Забавный парень: выходит она из душа, а он сидит, брошюру штудирует. Обещали, говорит, почитать ее потом… Вот именно, – потом, а не сейчас… Верно, соглашается, потом – это не сейчас. Но ведь потом снова будет сейчас, а не потом! И смотрит как-то странно, с присвистом… А потом… То есть тогда, когда… Ах, как он на нее смотрел! Как смотрел! Словно впервые видел обнаженную женщину… Впрочем, он и на свой вставший колом член уставился с не меньшим удивлением… А как застонал, как забился в оргазме, стоило ей слегка прикоснуться к этому чуду эрекции. От обиды и разочарования она готова была зареветь. В кои-то веки нормальный молодой парень, а не раскормленный тюлень – рыхлый, потный, импотентливый – по работе подвернулся…мм… попался… встретился… и вдруг такой облом! Еще и забрызгал всю, скороспелец питерский… И побрела она, горемычная, восвояси – чистоту наводить, канализацию засорять… Только склонилась над смесителем, как вдруг «чьи-то» горячие ладони обхватили ее бедра и «что-то» твердое, раскаленное, славное пронзило ее до самых недр естества… Каким образом они умудрились ничего не раскокать в тесной ванной, – эротическая тайна…

Ольга вдруг поймала себя на том, что непроизвольно ласкает собственную грудь, со сладострастной неторопливостью подбираясь к соскам. Усилившееся томление внизу живота властно притянуло к себе другую руку, со слабым плеском нырнувшую под воду… Без мастурбации при ее работе не обойтись, если, конечно, не желаешь превратиться во фригидную стерву-станочницу, идущую на еженощный половой контакт как на трудовой подвиг. Ольга не желала. Действительно, зачем лишать себя пусть немудреных, но, тем не менее, природой предписанных экологически чистых удовольствий, которые тебе, к тому же, полагается испытывать по роду твоих занятий? Слава Богу, ей не надо гнаться за количеством, да и не каждый вечер удается залучить такого клиента, который после крупного проигрыша может позволить себе искать утешений в ее трехсотдолларовых объятиях. Но с теми, кто мог себе это позволить, она считала своим долгом разделить не только постель, но и тело, и душу, и чувства, – какими бы куцыми и неискренними они ни были. Лучше чистосердечно врать, задыхаясь от притворного экстаза, какой он выдающийся любовник, чем превращать чудесный грех в половую повинность, в сексуальную обыденщину, в граненый стакан хлорированной водицы… Вот и приходилось, сердечной, добирать потом в ванной, давясь сквозь закушенные губы «сладким обмороком оргазма». Само собой, к Игорю эти тонкости рукомесла отношения не имели. Она даже не вспомнила простонать ему, какой он замечательный… мм… партнер… мм… уестествитель… мм… трахотронщик… – так неожиданно хорошо оказалось с ним быть, так упоительно, так чудесно, что ничего не хотелось, только его… в себе ощущать. Милый мой, хороший, нежный и ласковый, подольше… подольше не кончай!.. А рано утром он ушел, не разбудив ее. Вот и приходится… нет, не добирать, – вспоминать на свежую голову эрогенных зон; любить его, любя себя. Ее ли вина, что пробудившееся чувство и распаленная похоть так схожи внешне, внутренне так рознясь? Нашарив рукой отвод душа, и пустив на предельном напоре горячей воды, она направила струю между широко расставленных ног, раздвинув другой рукой свой розовый, готовый к заключительному оргазму бутон, и…

Требовательная трель дверного звонка, резкая смена горячей воды ледяною, а также ее, начавшийся как сладострастный и вдруг в одно мгновение сделавшийся истеричным, изобилующим нецензурными выражениями, крик – слились в единый вопль торжествующей жизни. Любой инопланетянин, услышав этот вопль, моментально бы просек: есть! есть на Земле жизнь, причем не простая, – высокоорганизованная!

Долго ли, коротко ль, но вечно вопить невозможно. Даже по такому банальному поводу как внезапное отключение горячей воды. Да и легкие имеют свой предусмотренный конструктором предел. Ну нет в них больше воздуха. Ну ни капельки не осталось. И пока не вдохнешь, сам собою он не появится, из внешней среды сквозь внутренние поры самотеком не просочится. А дверной звонок, знай себе, заливается. Естественно, ему легче, – главное палец не убирать, а уж он всегда готов порадеть, оповестить, нервы потрепать. Лучше бы они свет отключили, а не воду. Или не лучше?

Звонок своего добился: привел в чувство. Конкретнее – в чувство ледяной, под стать воде, ярости. Ольга выскочила из ванны, накинула кое-как банный халат, истоптав мокрыми ножками забытый на полу халатик, и ринулась к входной двери, лихорадочно припоминая, есть ли у нее в прихожей что-нибудь достаточно тяжелое и удобное в обращении, чтобы оказать достойный прием незваному гостю, когда вдруг в голове ее бедовой мелькнула шалая мысль: «А если это Игорь вернулся? Уау!» И вот уже походка замедлилась, поплавнела, глаза прояснились, затуманились, руки оправили халат, кокетливым бантиком повязали пояс на талии…

– Чего не открываешь? Трахаешься, что ли? – усмехнулся нежданный визитер, проходя мимо оторопевшей хозяйки в комнату и цепким, наметанным взглядом окидывая обстановку. – Ага, одна, значит, мастурбируешь…

– Че-чего нн-надо? – задрожала в ознобе девушка.

– Чи-чичас узнаешь…

8

Анна Сергеевна остановила свою «тойоту-карину» перед огромными воротами из мореного дуба и посигналила. Секунд через пятнадцать что-то металлически щелкнуло и ворота раздались в стороны. Сначала парадные, резные, инкрустированные, затем бронированные – гладкие и серые без затей. Анна Сергеевна въехала вовнутрь и тотчас уткнулась капотом в третьи ворота – точной копии вторых. Она знала: теперь ее изучают хитроумные приборы, определяя нетто-брутто автомобиля, идентифицируя пассажиров, уточняя их артериальное давление, частоту пульса, степень потоотделения и, само собой, проверяя наличие оружия, взрывчатки и прочих нежелательных на охраняемой территории предметов и веществ. Обработав полученную информацию, компьютер решит, открывать третьи ворота или, напротив, запереть автомобиль в тамбуре, врубить сирену, поднять охрану в ружье, поставить полицию на уши…

Всякий раз, подвергаясь этой процедуре, Анна Сергеевна не могла сдержать улыбки, представляя реакцию дяди Сёмы, если вдруг компьютер ошибется и откажется впустить его в собственный дом. Больше всех не поздоровиться адвокату Хелму и фирме-изготовителю, если первый не сумеет выбить из второй, кроме, разумеется, бесплатного ремонта и официальных извинений, какую-нибудь дополнительную услугу вроде авиаопознавателя «свой-чужой» в качестве компенсации…

С Анной Сергеевной – ее пульсом, потом, давлением и автомобилем, – все оказалось в полном порядке. Ворота медленно расползлись. Анна Сергеевна очутилась на подъездной дороге из белого гравия, обсаженной величественными кипарисами. Слева в узких просветах замелькал пляж, на котором загорало несколько свободных от дежурства охранников. Чуть поодаль виднелись мол и причал с томившейся на приколе дядиной гордостью, океанской яхтой «Саймон», – сплошь белое сверкание в проблесках бронзового великолепия. Любимые цвета Лядова.

Анна Сергеевна на малом ходу приблизилась к обители миллиардера. Дядя Сёма считал, что эта коктейльная смесь германского романтизма с русским фольклором и латифундистскими изысками идеально подходит для здешнего климата. Точнее, подходила. Потому что климат тут с каждым годом все жарче, море, соответственно, теплее. В общем-то, это не в дядиных правилах – чтобы одна рука не ведала о делах другой; вкладывать столько средств в субтропизацию и в то же время возводить себе… гм-гм… жилище, рассчитанное, вернее, не рассчитанное на эффективность твоих трат… Анна Сергеевна не без оснований подозревала, что здесь не обошлось без влияния Алихана, вечно озабоченного дядиной безопасностью, секретностью его дел, скрытностью намерений, а также прочими аспектами элитарного существования, без которых бытие миллиардера не может считаться полноценным.

Анна Сергеевна вышла из машины и, кивнув, швейцару, больше похожему на английского лорда времен Реставрации, чем на гданьского докера, которым он некогда был, вошла в предупредительно распахнутые двери. В просторном вестибюле, где в бесчисленных зеркалах отражались мраморные копии античных изваяний, ее торжественно встретил настоящий английский дворецкий, облаченный в красный, расшитый золотом камзол. Дворецкого звали Мортон Айвор Слэйтер, и никому в голову не приходило называть его как-либо иначе, например, Сэмом Уилером, ибо вряд ли можно было найти двух более несхожих англичан, чем дядин дворецкий и камердинер мистера Пиквика.

– Рад вас видеть в добром здравии, миледи, – произнес дворецкий глубоким, хорошо поставленным баритоном. И улыбнулся. Ровно настолько, насколько позволяли правила приличия, которые он досконально изучил, служа в доме лорда Боствика.

– Взаимно, Мортон, – улыбнулись ему в ответ улыбкой не столько приветливой, сколько сочувственной. – Или я тороплюсь с выводами? Как поживает ваш рассудок? Надеюсь, у вас не возникнет с ним особых проблем в этой чокнутой стране…

– Благодарю вас, миледи, – застыл в полупоклоне, исполненном невыразимого достоинства дворецкий. Впрочем, без достоинства, которым он был пропитан, видимо, с рождения, Слэйтер не делал ничего, а ничего не делал с еще большим достоинством, чем когда что-либо делал. – Он еще держится, хотя мне, боюсь, никогда не привыкнуть к России…

– Не стоит и пытаться, Мортон. Русские сами к ней никак не привыкнут, – рассмеялась Анна Сергеевна, заметив, как скорбно вытянулась и без того, мягко говоря, не круглая физиономия англичанина. Помнится, поначалу он вообще не мог понять на каком, собственно, свете обретается. К обеду никто не переодевается, рыбу едят руками, икру запивают водкой, коньяк – пивом… Ужас и попрание всех обычаев как норма жизни. Oh my God! Oh damn it![3]

Дворецкий мучительно сглотнул и взял себя в руки.

– Их светлость ждет вас в своем кабинете, миледи.

– Кто меня ждет? – озадачилась миледи.

– Их светлость князь Лядов, миледи…

Сочувственный взгляд миледи сделался сострадательным: неужели game is over? В смысле истец подкрался незаметно, клиент готов к психиатрическому употреблению?

– Вчера вечером, миледи, прибыл нарочный из Санкт-Петербурга с известием о том, что Великое Дворянское Собрание неопровержимо установило княжеское происхождение их светлости, – почувствовав неладное, поспешил с объяснениями дворецкий.

– И дядя велел вам так себя величать?

– Меня поставил об этом в известность мистер Шумилин, миледи…

– Он был трезв, когда делал это?

– Затрудняюсь сказать, миледи, – замялся Мортон.

Неопределенно кивнув, миледи приблизилась к ближайшему зеркалу, поправила несколькими легкими касаниями одной ей ведомый беспорядок в прическе и, повернувшись, выразила готовность последовать за дворецким в кабинет их светлости.

Их светлость князь Лядов мучился после вчерашних обильных возлияний в честь вновь обретенного титула тяжким похмельем. В виду явной бесполезности импортных патентованных средств, князь решил обратиться к старинному отечественному способу избавления, предписывающему вышибать клин клином. Однако, проявив при этом совершенно нерусскую мелочность и педантизм, обнаружил свою осведомленность об импортном происхождении этого метода, ибо, как всякий квалифицированный фармацевт, помнил вечные истины вечной латыни: clavus clavo pellitur. – Воистину, неисповедимы пути древнеримских мудростей, проникающих даже в самые отдаленные, гиперборейские, населенные варварами пределы – с цивилизаторскими, разумеется, намерениями… Поскольку праздничный обед, плавно перешедший в торжественный ужин, закончился дикой дворянской попойкой, вспомнить точную последовательность напитков не представлялось возможным. Опять же прежде необходимо было решить, в каком порядке вышибать, – в обратном, считая вчерашний финиш сегодняшним стартом, или же удовлетвориться бездарным повторением пройденного, положившись на дырявую память?

Кабинет их светлости – это сто квадратных метров белых толстых ковров, пятьдесят кубометров роскошной мебели из дорогой древесины, звездное небо бронзовых светильников, залежи стеллажей, уставленных редкими книгами в телячьих, сафьяновых и рыбьих переплетах, камин из черного мрамора с медной решеткой, необъятный письменный стол и необозримый – овальный, предназначенный для оперативных совещаний по насущным вопросам миллиардовладения, в том числе – о порядке вышибания клина клином. В последнем случае стол покрывается белой льняной скатертью и загромождается всем, что Бог послал в холодильные камеры и винные погреба миллиардера. Посмотреть – и то любо, и то дорого, а уж о том, чтобы принять участие – лучше не мечтать…

Окна зашторены, светильники горят вполнакала, в большом камине языки пламени лениво отплясывают нечто задумчивое, интеллигибельное под шепоток двух мощных кондиционеров, навевающих бодрящую свежесть болдинской осени. За столом – трое. И пусть их лица испещрены боевыми отметинами ночи, прошедшей в упорном поединке с выпивкой, выглядят они все равно как огурчики. Правда, несколько маринованные. Но лучше быть маринованным огурчиком, чем свежим, но фруктом, не так ли?

Компанию князю составляют курляндский барон Остерман – человек утонченный, щеголеватый, многоречивый, скудноволосенький, – и личный секретарь хозяина разночинец Шумилин, отличающийся совершенно противоположными качествами, в том числе строгой точностью суждений. Если скажет кому-нибудь, ну хоть, к примеру, той же Анне Сергеевне: «Анна Сергеевна, вы блядь!», то всё, как отрежет. И сколько потом не толкуй ему, что достоинства упомянутой особы вовсе не исчерпываются этим, бесспорно, емким, но далеко не универсальным определением, с места его уже не сдвинуть. Вот и сейчас, когда возник вопрос о том, что ввечеру было выпито в промежутке между джином «Фоллэнсби» и шампанским «Родерер», Шумилин как уперся в портвейн, так и стоит – непоколебимым воплощением принципиальности.

– Fi donc![4] – морщится барон, – терпеть не могу портвейна.

– Однако пили, – упрямствует секретарь.

– All ‘Right[5], – решается барон на уступку. – Давайте сойдемся на сухой мадере dix ans de bouteille[6], Кирилл Мефодьевич, mir nichts, dir nichts[7], a?

– Не-а, – качает головой неумолимый Шумилин. – Правда превыше всего: раз клин клином, значит, портвейн…

Остерман глядит краем глаза на Лядова, другим – на пузатую бутылку португальского портвейна, и предпринимает обходной маневр.

– Дело даже не в личных вкусах, мон шер, дело в смысле, в проке, в авантаже, если угодно. Вот смотрите: водка кровь чистит, коньяк сосуды расширяет, бургундское мозг окрыляет, шампанское сердце веселит, пиво почкам прохлаждаться не дает… А что, простите, творит с нами ваш портвейн, кроме того, что бьет по шарам без всякой жалости и милости?

– Вас послушать, барон, так все мы тут просто великомученики здорового образа жизни: капли в рот не возьмем без ощутимой для организма пользы. А я не желаю быть великомучеником! Да и вы тоже не желаете. По крайней мере, вчера не желали, потому что между джином и шампанским хлопнули портвейну. Как и я, и их светлость…

– О доннер-ветер! – вырывается у барона.

– Барон, – прерывает свое затянувшееся третейское молчание князь, – мы, как-никак, в России, прошу вас, не сочтите за труд, ругайтесь по-русски…

– Но ваша светлость, – протестует барон, – как можно – матом в этих стенах? в присутствии этих авторов? да еще и при женщине?

– Позвольте, любезный Генрих Иванович, – Шумилин приподымает голову и фиксирует свой честный взор на бароне. – По-русски можно ругаться не только матом!

– Фи, – кривится барон. – Это же моветон, голубчик: по-русски и не матом?!

– Ваша правда, барон, – соглашается князь с младшим по титулу. – Эти авторы иногда такое загнут, что удержаться от мата просто выше сил человеческих! Вот буквально на днях один из них, к примеру, заявил, что будто бы разум есть осознанная достоверность бытия всего реального. Как вам это нравится, барон?

– Честно говоря, не очень, – признается барон. – По мне, достоверность бытия нуждается в более веских доказательствах, чем сознающий реальность разум…

– Как-как? – оживляется князь.

– Барон бредит, – констатирует Шумилин. – Он еще не то скажет, лишь бы портвейну не пить! Каких-то женщин еще приплел…

– Отнюдь не приплел! Вот же она, господа! – барон тычет клинышком своей бородки в сторону дверей и, не сдержав восхищения, восклицает: – О, наяда, плещущаяся в струях любви!

– О, русалка, – вносит поправку Шумилин, близоруко вглядываясь в указанном бароном направлении, где действительно что-то такое мнится, но является ли это женщиной, торшером или мраморным бюстом Иммануила Сведенборга в пышном парике, определить без доброй порции портвейна не представляется возможным.

– Ваша светлость, – решился, наконец, прервать похмельный треп дворецкий Мортон, – леди Анна просит передать, что навестит вас позже…

– Сию минуточку, сударыня, даже полминуточки, и я у ваших ног! – клятвенно обещает Шумилин туманному изображению, плещет в один из бокалов чего-то янтарного, выпивает и немедленно держит слово, – в том смысле, что оказывается у чьих-то ног. Чьих именно – для него уже не имеет значения. Он сладко вздыхает, облегченно улыбается и добросовестно предается Храповицкому, умудряясь даже во сне хранить во всем своем облике бескомпромиссную твердость.

Барон не преминул воспользоваться оказией: налил себе мадеры, чокнулся с князем и, приняв за галстук фирмы «Скьяпарелли», благородно отключился.

Анна Сергеевна, так и не переступившая порога кабинета, машет дяде ручкой, благодарит обескураженного Мортона и направляется в то крыло здания, где располагается Алихан со своим штабом.

Кабинет Жоржа Алихана, почти не уступая кабинету Лядова в размерах, значительно проигрывал ему в роскоши. Здесь не было даже камина, не говоря уже о персидских коврах, нефритовых канделябрах и подлинниках Айвазовского. Всюду функциональная скудость, не знающая удержу. Точнее, почти не знающая, поскольку одна сибаритская вольность все же присутствовала. Вместо приличной электронной кофеварки неподалеку от рабочего стола хозяина портила картину допотопная жаровня с песком, в котором Алихан варил себе свой неизменный кофе по-турецки, – правда, заменяя ложку сахара щепотью соли…

Алихан не был ни щуплым интеллектуалом, ни голубоглазым гигантом, и его недюжинный ум предпочитал выказывать себя в темно-серых глазах, а не в тривиальных залысинах, кстати, совершенно отсутствовавших на покатом лбу. Судя по выражению лица, его обладатель явно старался производить впечатление волевого, неотразимого и властного мужчины. И надо признать, не без успеха. По крайней мере, Анне Сергеевне нередко мерещились в его пронизывающих зрачках все тошнотворные тайны всех спецслужб мира, включая нелегальные и инфернальные формирования…

Они сидели за небольшим столиком из темного стекла и беседовали о вчерашнем происшествии в «Амфитрите».

– То, что там вдруг оказались непонятные грабители, а вслед за ними подозрительный избавитель, можно приписать случаю и на том успокоиться. Но я не любитель странных совпадений. Да и платят мне именно за то, чтобы я пребывал в подозрительном состоянии духа, а не в благодушном…

– Ну и пребывайте себе на здоровье, но зачем же все опять отменять из-за неподтвержденных и довольно туманных опасений? – возразила Анна Сергеевна.

– Вы звонили этой Ольге… – Алихан на секунду замялся, припоминая фамилию фигурантки, – Филиппенко… Знаете, о чем он ее расспрашивал?

– Я знаю, то есть догадываюсь, что вы успели поселить в ее квартире жучков после того как я вас проинформировала об их совместном отъезде.

– За что я вам искренне признателен, сударыня, – счел нужным проявить галантность Алихан. – И вы хорошо сделали, что вели себя с нею как задетая за живое женщина. Это правильная позиция. Жаль, что техника вдруг отказала на самом интересном месте…

– Это, на каком же? – надменно интересуется Анна Сергеевна.

– Нет, не на том, на котором вы подумали, тем более что их было немало и большим разнообразием они не отличались. Микрофоны вышли из строя часа два назад во время визита неизвестного лица, идентифицировать которого нам пока не удалось. Наши психологи и аналитики сейчас работают над этим…

– Рада, что им, наконец, нашлось, чем заняться, – приятно улыбнулась Анна Сергеевна. – Но согласитесь, это не повод, чтобы отложить операцию, стоившую нам стольких трудов. Это… это, по меньшей мере, неблагоразумно! В этой стране всегда ни черта не понять…

– Я понимаю: у женщин, что ближе к сердцу, то и благоразумно, – раздумчиво заметил собеседник. – Но вам, дорогая Анна Сергеевна, это совсем не к лицу…

– Вы… вы… – оскорбленная Анна Сергеевна от волнения перешла на французский («vous, vous»), который, видимо, считала для собеседника языком более доходчивым, чем русский. – Вы – несчастный армяшка с великими идеями и низменными принципами! Из-за таких, как вы… мы…[8] – Она не закончила своей мысли, потому что вдруг напрочь запамятовала, что хотела сказать. Непроницаемое выражение Алиханова лица не потерпело ущерба, было ясно видно, что ему не приходится напрягаться, сохраняя невозмутимую беспристрастность.

– How about one cup of coffee? – спросил он с густым бостонским прононсом.

– К черту кофе! Сначала ответьте, выбраните, а тогда уже и о кофе потолкуем…

– Одно другому не помеха.

Алихан встал, прошел к жаровне и принялся колдовать над двумя медными турками.

– Мозги набекрень, вожжа под хвост, – даешь исполнение моих желаний? Раньше за вами такого не замечалось…

– Ах, Жирайр Меликсетович, неужели вы не понимаете, как важно начать именно сейчас, – напористо возразила Анна Сергеевна, несколько смущенная и собственной выходкой, и комментарием Алихана, но, тем не менее, ничуть не переубежденная.

– Именно сейчас, когда вдруг появляется непонятный охранник из Питера и начинает осторожно интересоваться кем-то из обслуживающего персонала «Амфитриты»?

– Он не называл имен?

– Пока нет, но догадаться нетрудно. Сколько у вас в штате петербуржцев, мисс Анна?

Анна Сергеевна, казалось, вопроса не расслышала. Немудрено – у нее у самой их было целый вагон и маленькая тележка.

– Кстати, Жорж, вы, часом, не в курсе, почему в Европе вдруг резко упали цены на базовые наркотики?

Но Жорж тоже не был лыком шит, тоже туг на ухо. К тому же весь с головой ушел в приготовление кофе…

Послышался мелодичный звон. Алихан, подойдя к своему рабочему столу, который уместнее было бы именовать пультом, нажал одну из множества клавиш. Из скрытых динамиков раздался не менее мелодичный голос его секретарши, уведомивший о приходе мистера Лядова. Вскоре дверь открылась и впустила в кабинет подозрительно трезвого миллиардера.

– Ну, наконец-то они отрубились, – вздохнул Лядов, устроившись в пустующем кресле возле столика.

– Вы так думаете? – приподнял бровь Алихан. Затем попереключал что-то на пульте и тихо о чем-то полюбопытствовал. Должно быть, звук он прибавил, потому что ответ прозвучал громко, на весь кабинет.

– Оба лежат в густом храпе и выхлопе, сэр, но оба притворяются. Приборы показывают, что и тот и другой пребывают в достаточно ясном сознании, чтобы соображать, что они делают…

– Спасибо, Генри, – поблагодарил Алихан и, нажав клавишу, поспешил к жаровне.

– Вам, князь, как всегда, с холодной водой?

Анна Сергеевна не смогла сдержать улыбки. Лядов неодобрительно покосился на Алихана.

– Tu quoque, Brute?[9]

– Что «quoque»? – последовал невозмутимый вопрос.

– Дам веселишь…

– Я вовсе не о том улыбнулась, – возразила Анна Сергеевна. – Я, дядя, прочла в сегодняшней газете, что ты, оказывается, совершаешь по утрам заплывы в сопровождении дрессированных дельфинов, входящих в штат твоей личной охраны. Причем над тобой в это время кружат два вертолета с пулеметами и ракетами, эфир прослушивается АВАКС-ом, а со спутника поступает оперативная съемка этой части акватории Черного моря…

Лядов рассмеялся, махнув на племянницу рукой.

– Опять твой Туров?

– Самое печальное, – заметил Алихан, расставляя на столике чашки с пенистым кофе, – что он снова ничего не приврал, только забыл упомянуть о подводной лодке и торпедном катере с охраной. Боюсь, если так будет продолжаться и дальше, Мишель утратит квалификацию…

Он присел к столу, поднял глаза на притихших родственников и мрачно пояснил: «шутка». Родственники кивнули, но от улыбок воздержались.

– Что скажете о бароне? – сменил тему Лядов.

– Остерман он сомнительный, а барон – настоящий. Подвизается профессиональным экстрасенсом-провокатором. Работает по разовым контрактам. Берет дорого…

– Вы сказали: «экстрасенс»? – оживился Лядов.

– «Экстрасенс» дефис «провокатор», – попыталась быстренько остудить зарождающийся энтузиазм племянница.

– Все экстрасенсы, Тошенька, немножко провокаторы, – пояснил дядя. – Издержки ремесла… – И, обращаясь к Алихану, полюбопытствовал: – Что, действительно экстрасенс?

– Ну, действительно или не очень, это вам, сэр, решать; вы с ним общаетесь. А вот психолог он незаурядный, коль сумел явиться к нам без предварительной договоренности и убедить охрану, швейцара, дворецкого и даже Шумилина в том, что он именно тот, за кого себя выдает.

– А… – начал было Лядов, но передумал и умолк на полуслове.

– Что касается вашего титула, – невозмутимо продолжил Алихан, – то вы же знаете сами, отец ваш не был князем, – простой потомственный дворянин. А вот бабушка, мать вашего отца, действительно была урожденной княжной…

– А как же решение Дворянского Собрания? Неужели липа?

– Дело в том, что существует два таких собрания, друг друга, естественно, не признающие. В одном четко соблюдаются все положения наследования фамилий и титулов. В другом допускают исключения по материнской линии, что на практике зачастую оборачивается банальным торгом.

– Но я же ни пенса не заплатил за это издевательство! – возмутился Лядов.

– Значит, другие заплатили. Те, кто наняли барона.

– Идиотизм какой-то! – покачал головой миллиардер. – Кому это нужно? С какой целью?

– Может быть, с целью втереться в доверие? – предположила Анна Сергеевна.

– Судя по непрочности легенды, скорее наоборот – вызвать подозрения, – заметил Алихан.

– Это-то зачем? – не сдержал изумления Лядов.

– Сэр, я мог бы привести долгий перечень причин, из-за которых кое-кому очень хотелось бы вызвать у нас подозрения. Например, чтобы мы вплотную занялись заведомой пустышкой, тратя почем зря наше время и ваши деньги. Но если начистоту, то мне пока в точности неизвестны намерения господина барона. Я не исключаю попутного варианта…

– Что значит – попутного?

– А то и значит, что доставку грамоты о восстановлении вашего титула, он мог прихватить, что называется, до кучи, а главная его задача в Южноморске ни к нам, ни к вашему титулу никакого отношения не имеет. У него может быть их несколько – главных… Когда не удается получить архиважного, щедро оплачиваемого задания, подобные субъекты бывают вынуждены брать количеством мелких поручений.

– Какое бесстыдство! А еще экстрасенс! – вздохнул Лядов. Племянница от дополнений и уточнений знаков препинания воздержалась.

Помолчали, сосредоточившись на кофе.

– Есть новости в связи с «Амфитритой»? – спросил Лядов, отставляя чашку и берясь за стакан.

– Я распорядился взять под наблюдение обоих наших компаньонов. Пока ничего интересного. Марафет отправился домой поздно ночью в сильном подпитии. Заказал по телефону двух девушек из агентства «Поэтические вольности», однако заснул раньше, чем они явились. Во сне бормотал что-то похожее на стихи его собственного изготовления. Нашим дешифровальщикам удалось разобрать следующее:

Извечной жаждою томима грудь моя, Не остудить ее и пельзенскому пиву…

Далее размер несколько меняется, чего нельзя сказать о теме:

Вокруг меня заботливы и зримы, с бутылкой пива, с рюмкой коньяка, роняя перьев пену, хлопочут херувимы, и Божий глас пронзает облака:

Печаль твоя легка и муки все терпимы, живи пока…

– Жорж, – взмолился Лядов, – ради Бога, сжальтесь, перейдите сразу к выводам.

– Над выводами аналитики пока раздумывают…

– А что Кульчицкий? – подала голос Анна Сергеевна.

– Кульчицкий после конфиденциального разговора со Стохой поехал к себе, выпил в одиночестве своего любимого «Джека Дэниела», затем, выкатив из подсобки газонокосилку, принялся стричь траву на лужайке перед домом. При этом пел во все горло «Help!», между прочим, с ужасным акцентом…

– Как отреагировали соседи?

– Вняли. Один сосед пожаловал с литровой бутылкой «Smirnoff», другой явился вместе с женой и обильной закуской. Устроились прямо на лужайке перед домом и до рассвета объяснялись друг другу в любви и травили анекдоты про «новых русских». Странно, но обошлось без общего плача и мордобоя…

– Хм, – сказал Лядов и взглянул на племянницу. – А ничего мужик этот поляк. Может, тебе все же стоило выйти за него?

Племянница, окатив дядю ледяным взглядом, поспешила вернуть беседу в деловое русло.

– О чем говорил Кульчицкий с Пряхиным?

– Могу воспроизвести запись, если угодно.

– Увольте, – уклонилась Анна Сергеевна от такой чести. – Я их обоих и так каждый день слышу по долгу службы. Изложите суть, если дядя Сёма не возражает…

Дядя Сёма против сути не возражал. Суть же заключалась в следующем. Отсутствовала штатная охрана по причине обезвреживания группы захвата из числа чеченских поставщиков живого товара на предмет выкупа, собиравшейся произвести налет на «Амфитриту» с целью пополнения запаса заложников. Источник информации Пряхин назвать отказался. Конфликтная ситуация, чреватая боевым столкновением, была ловко улажена с помощью дорожно-транспортного происшествия. Связь чернявых налетчиков с чеченскими поставщиками пока не прослеживается. Возможно, ее нет… Однако, судя по всему, ребята эти боевые, пороху понюхавшие, с той существенной разницей, что им, очевидно, никогда не приходилось работать в закрытых помещениях, где нужны особые боевые навыки. Именно поэтому питерцу и удалось взять их так легко. Относительно последнего можно сказать, что с виду он действовал, как профи, но если по существу, то с кондачка, ибо настоящий профессионал не ломится наобум, не зная ни ходу, ни броду… Вот и вся суть, остальное – лирика.

Алихан умолк и, откинувшись на спинку кресла, принял участие в общей задумчивости.

– Скажите, Жорж, а это так важно, какой они национальности? – нарушил молчание Лядов.

– Важно в том смысле, что пока не узнаем этого, не будем знать: важно это или нет.

Дядя с племянницей кивнули и попытались сходу переварить услышанное. Если племяннице это и удалось, то виду она не подала. В отличие от дяди.

– Жорж, – взмолился Лядов в очередной раз – я, конечно, достаточно полоумен, чтобы быть миллиардером, но, боюсь, недостаточно трезв, чтобы уяснить вашу мысль во всей простоте ее замысловатости. Может, просветите?

Алихан позволил себе слегка улыбнуться, вернее, дать понять присутствующим, что в принципе способен достичь даже таких вершин мимического искусства.

– Я хотел сказать, что, возможно, если мы узнаем их национальность, многое станет ясным, очевидным. Не исключено, что именно поэтому они не говорят, либо делают вид, что не говорят по-русски.

– А на каком языке они общаются между собою? – поинтересовалась племянница.

– В том-то и дело, что они молчат, словно немые.

– Может, они и есть немые? – осенило вдруг Лядова.

– Может, – пожал плечами Алихан. – Правда, в милиции за них еще всерьез не принимались…

– А как насчет этого Игоря? Не могло ли быть так, что он заранее все знал? Или он все же Ланселот с прохудившейся крышей? – поделилась своими догадками Анна Сергеевна.

– У нас было слишком мало времени, чтобы это выяснить. Пока известно, что он несколько месяцев назад побывал по службе в какой-то серьезной передряге, был ранен и презентован по выздоровлении мотоциклом. Тем самым, на котором сюда прибыл. Сейчас мы занимаемся его биографией: ищем родственников, друзей, сослуживцев… Кстати, почему бы вам, мисс Анна, не показать его фотографию вашей подруге, ведь они оба родом из одного города?

– Мне бы не хотелось ее сейчас волновать. В ее положении это небезопасно…

– А вдруг это что-то даст? – настаивал Алихан. – Ведь он явно пытался что-то выведать у этой Ольги Обалденной…

– Я так не думаю! – отрезала Анна Сергеевна, воинственно выпрямляясь в кресле. – И беспокоить Машу в ближайшие две недели никому не позволю!

– Хорошо, Тошенька, хорошо. Пусть будет по твоему, – Лядов дотянулся рукой до племянницы и умиротворяюще похлопал по ее роскошному плечу. – Жорж, это действительно так срочно?

– Хотя, – решил не заострять вопроса Алихан, – все это может вполне оказаться пустышкой.

– Вы хотите сказать, может выясниться, что этот парень совершенно случайный человек, нарушивший чьи-то далеко идущие планы? – уточнил Лядов.

– Именно так, сэр. Однако я больше склоняюсь к мнению, что кто-то хочет понаблюдать за нашей реакцией. Хочет выяснить, как мы воспримем такой сюрприз: занервничаем, или проявим выдержку… Впрочем, отнюдь не исключено, что это действительно случайное совпадение обстоятельств, или профилактическая мера, или даже, что мы имеем дело с трутнем…

– Трутнем? – подхватил Лядов. – Кажется, что-то знакомое. Где-то я об этом читал, только не могу вспомнить, в чем суть…

– Трутень, сэр, это человек, которого используют вслепую для передачи определенной информации. Он полагает, допустим, что грабит бар, а нас самом деле он этим ограблением передает кому-то неведомому информацию о каких-то совершенно не связанных с фактом ограбления событиях.

– А он на самом деле грабит бар или только имитирует?

– Обычно на самом. Если, конечно, никто не помешает…

– Хорош трутень! – возмутился Лядов. – И бар ограбил, и информацию передал!

– А в нашем случае, когда ограбление не состоялось, произошла передача информации или нет? – осведомилась племянница.

– Разумеется, произошла. Важен сам факт попытки. Но я никогда не слышал, чтобы трутней использовали подобным образом. Я упомянул о них просто к слову, чтобы показать, – и прежде всего вам, мисс Анна, – что до выяснения всех обстоятельств, нам не стоит предпринимать ничего серьезного.

– Разве нельзя заниматься этим параллельно: и обстоятельства выяснять и к операции приступить? – бросила с вызовом мисс Анна. – Не хватает людей, наймите столько, сколько потребуется…

– Вы, очевидно, забыли об Аникееве. А вдруг это нападение его рук дело?

– Ой, не смешите меня, месье Жорж. Да он не способен найти даже причинное место у собственной жены!

– Тошенька, – удивился Лядов, – откуда такие интимные подробности? Или ты это выдвинула в качестве предположения?

– Анна Сергеевна выдвинула это в качестве констатации факта, – заявил Алихан.

Анна Сергеевна слегка порозовела и, стараясь не глядеть на дядю, пояснила:

– Вы же запретили удалить его микрофоны из моей квартиры. Вот я и уровняла с ним шансы. Он меня подслушивает, а я – его… И вообще этого Аникеева можно еще раз запросто обвести вокруг пальца, как тогда с грузинским ресторанчиком…

Мужчины переглянулись. Лядов вздохнул. Алихан ответил:

– Вы, Анна Сергеевна, судите о нем по тому, каким он бывает дома. Но уверяю вас, на работе это совершенно другой человек: цепкий, хваткий и способный делать правильные выводы из собственных ошибок. Не забывайте, что именно благодаря Аникееву нам приходится держать для него отдельную радиоволну с мнимыми переговорами нашей охраны. Так что второй раз грузинский ресторанчик, боюсь, не пройдет.

– Кстати, о расходах, – упредил племянницу дядя. – Вы уже выяснили, кто и зачем финансирует этого беспокойного джентльмена?

– Это оказалось не так просто, сэр.

– Ну вот, нам только еще одного бинома Ньютона недоставало! – опередила дядю племянница.

– Ну, бином не бином, а то, что нам удалось узнать, похоже, скорее, на бред, чем на достоверную картину реальной действительности…

– Хм, – озадачился Лядов, – нечто подобное я, кажется, сегодня уже слышал…

– Нельзя ли поконкретнее, месье Жорж?

– Именно это я и собирался сделать. Причем специально для вас, мисс Анна. Итак, конкретизирую. Если верить детально проверенной, но пока еще скрупулезно не перепроверенной информации, агентство Аникеева финансируется с бору по сосенке из трех десятков порою взаимоисключающих источников, начиная с Президентского Фонда Поддержки Среднего и Малого бизнеса и кончая сомнительными банками оффшорных зон. Как вам такой расклад, впечатляет?

– Признаться, не очень. Боюсь, вы раздуваете значение этого Аникеева только ради того, чтобы по вашей любимой привычке пополнить свои представления о создавшейся ситуации.

Анна Сергеевна знала куда метить, – был у Жоржа Алихана этот недостаток: он всегда хотел иметь верное представление о ситуации. И днем, и ночью.

– Действительно, я не большой мастак на немедленное принятие решений, – невозмутимо парировал Алихан. – А что касается Аникеева, то если хотите знать, этот ваш альковный недотепа вплотную занялся вашим замужеством и разводом…

– И пусть, пусть сует нос не в свое дело! – резко выпрямилась в кресле Анна Сергеевна. – Ему его так прищемят, мало не покажется!

– Господа! – решительно вмешался, было, Лядов, но тут же пресекся, исправился. – Дамы и господа! Где ваша стойкость? Где ваше терпение? Выдержка? Хладнокровие? И прочие признаки психической уравновешенности? Мы слишком привыкли к тому, что все у нас хорошо. А это – плохо. Не забывайте, в какой стране мы живем, господа! Мы нарушили – или пытаемся нарушить, – природный баланс земли русской: хорошего понемножку, плохого – в неограниченных количествах. И вот нам, пожалуйста, предупреждение, можно сказать, свыше! Чтобы не зарывались, приготовились, мужались и не забегали поперек батьки в пекло!

– А батька кто, дядь-Сём? – не поняла племянница.

Лядов таинственно поднял глаза под надбровные дуги.

На рабочем столе хозяина кабинета зазуммерило. Алихан, пробормотав извинения, воспользовался дистанционным пультом.

– Сэр, мистер Шумилин и мистер гость заснули по-настоящему. Что прикажете с ними делать?

– Кто первым?

– Последний, сэр.

– Разнесите их по их комнатам и подключите датчики к гостю…

– Жорж, – попросил Лядов, – пусть введут этому гостю чего-нибудь этакого, чтоб спал подольше. Заморочил он меня, ей-богу, своей светскостью…

Алихан отдал необходимые распоряжения, нажал кнопку отключения и, обернувшись к боссу, сказал:

– А ведь я вам, Семен Аверьянович, сколько раз предлагал завести себе двойника, а лучше – тройника. Не потеряли бы столько времени зря, да и отрезвляющими препаратами не пришлось бы себя травить. Двойник бы гостя потчевал, а вы бы делом занялись…

– Уж лучше наоборот, – признался Лядов, но слова его заглушили вновь ожившие звуки зуммера.

– Срочное сообщение, сэр! На дом Кульчицкому только что позвонил неизвестный и предложил за двадцать тысяч долларов сообщить ему, кто организовал вчерашнее нападение на «Амфитриту»…

– Он согласился? – быстро спросил Алихан.

– Обещал подумать, сэр.

– Это в его стиле. Не отпускайте его не на шаг. Я должен быть в курсе всех его разговоров и перемещений.

– Слушаю, сэр!

– Воспроизведите мне запись этого разговора, – приказал Алихан, надевая сверхчувствительные наушники.

– Кто бы это мог быть? – подумала вслух Анна Сергеевна.

– Наверное, какое-нибудь инкогнито, – предположил Семен Аверьянович. Тоже вслух.

– Звонили, естественно, из автомата, говорили измененным голосом, на воровском жаргоне, – поведал Алихан, прослушав запись.

– А что, если это пароль? – задался глубокомысленным вопросом Лядов и, не вынеся недоумевающих взоров присутствующих, поспешно пояснил: – Я имею в виду, что, возможно, на самом деле это не обычное коммерческое предложение, а нечто совсем иное, условное, как это принято у трутней… Не знаю, как выразиться яснее…

– Я вас понял сэр, – успокоил босса Алихан.

– Я, кажется, тоже, – сказала племянница.

– Мне остается только позавидовать вашей сообразительности, – сокрушенно улыбнулся Лядов. – О себе сказать того же я не решусь…

– Анна Сергеевна, – прервал затянувшуюся паузу Алихан, – вы в силу ряда обстоятельств знаете Кульчицкого лучше нас. Как долго, по-вашему, он будет раздумывать, и что предпримет?

– А зачем ему раздумывать? – пожала плечами племянница. –

Для таких случаев у него есть гадалка, любимая внучка старухи Изергиль…

– Это такая тощая черная как галка женщина? – уточнил Лядов.

– Как? – удивилась племянница, – и ты, дядюшка, туда же?

– Да я Ванду Митридатовну с детства помню, – стал оправдываться дядюшка. – И потом у нее прекрасный вкус: драпированные белым шелком стены, белый, лишенный узоров бухарский ковер, белый столик в окружении трех диванов, покрытых шкурами белых жеребят, и черное наливное яблочко на белом фарфоровом блюде…

– Яблочко бегает по блюдечку, а блюдечко кажет нам наше будущее: старость, болезни, смерть, – перебила родная племянница родного дядю.

– Ты, Тошенька, как всегда утрируешь, а между прочим, многие ее предсказания сбылись…

– Мне эта особа заявила, что в детстве я была славной послушной девочкой, мечтавшей стать учительницей младших классов, – сообщила Анна Сергеевна и обвела присутствующих более чем выразительным взглядом.

– Прошлое – не самая сильная ее сторона, – согласился Лядов. – Ее конек – будущее. Тут она неподражаема! Вероятность исполнения – не менее семидесяти процентов!

– И это – не предел! – подхватила с энтузиазмом племянница. – Некоторым виртуозам-интерпретаторам удается увязывать происходящие события с предсказаниями на все сто!

– Хиромантия и ясновидение – это науки прогнозирования, а не суеверие, – возразил Лядов. – Великие умы – не нам чета – верили в них не на шутку. Пушкин, Бальзак, Авиценна, Аристотель, Демокрит, Гиппарх, Плиний-Старший, Гай Юлий Цезарь…

– Бальзак, дядюшка, кроме того, верил, что вечерний воздух вреден для здоровья, а Плиний всерьез описывал самые невероятные небылицы, вроде племени одноногих людей, у которых голова находится в брюшной полости… И вообще, что это за науки, устои которых приходится защищать перечислением «великих умов», веривших в ее законы? Это как если бы химия или физика, говоря о наличии в молекуле воды двух атомов водорода и одного атома кислорода, ссылались бы при этом в качестве доказательства своей правоты на гениев человечества: дескать, Бойль в это верил, Лавуазье не сомневался, Эйнштейн не возражал…

– Тошенька, голубушка, ты отрицаешь очевидное. Кем бы я сейчас был, если бы потустороннее не существовало? В лучшем случае старшим научным сотрудником в одной из лабораторий Джи-Эс-Кей[10].

– Ты опять на свое знаменитое видение намекаешь, дядя Сема?

– Это было не видение, мисс Анна, а транс, – уточнил Алихан.

– Все равно, как это ни назови, за пределы естественного оно не простирается. Не в схожем ли состоянии привиделась Менделееву его Периодическая Таблица?

Знаменитое видение, определившее весь дальней жизненный путь Семена Лядова, случилось с ним в пору его учебы в Англии – сам Парацельс явился ему, чтобы поведать рецептуру чудесного средства против гипертонии. Лядов по пробуждении формулу записал, тайком исследовал в университетской лаборатории, исхитрился провести все полагающиеся эксперименты на животных и людях, и запатентовать препарат на свое имя, оставив помогавшую ему в экспериментах компанию Zeneca ни с чем. С этого началась его блестящая карьера фармацевтического магната, этим и продолжилась – общением с душами великих фармацевтов прошлого. Видения, правда, больше его не посещали, но Лядов придумал выход – спиритические сеансы, которые стали исправно снабжать принадлежащие ему специализированные лаборатории гениальными идеями панацей от массово распространенных хворей. Между прочим, Жорж Алихан поначалу категорически возражал против сеансов, полагая, что в условиях плохой видимости, в которой, как правило, проходят эти мероприятия, совершенно невозможно гарантировать безопасность босса, ибо любой участник, прикинувшись духом, может нанести вред его здоровью. Однако впоследствии, убедившись в высокой нравственности и глубокой духовности, имманентно присущей членам Церкви Христианского Союза Спиритуалистов, рьяным прихожанином которой его босс являлся, решил пойти на компромисс – согласился не препятствовать вызыванию духов при условии, если к каждому приглашенному со стороны участнику сеанса будет прикомандировано по одной боевой единице из числа штатной охраны. Подобная практика привела со временем к тому, что большая часть телохранителей Лядова сделались адептами упомянутой церкви, – обстоятельство, позволившее Алихану резко ограничить число участников спиритических сеансов со стороны в связи с их ненадобностью…

– Ну это, Тошенька, вопрос спорный – имел ли сон-видение Менделеева естественное происхождение или все же иррациональное, потустороннее. Лично я склоняюсь к мнению, что если бы Дмитрий Иванович вместо того чтобы критиковать Бутлерова, примкнул бы к его спиритуалистическим изысканиям, то одной лишь Периодической Таблицей Элементов его в вклад в науку не ограничился…

– Дядь Сема, ты чего?! – едва не всплеснула в возмущении ручками племянница. – А водка сорокоградусная?! Ее что, Пушкин придумал?

– Мистер Алихан, – прервал научный спор голос секретарши, раздавшийся из скрытых динамиков, – Слэйтер просится к мистеру Лядову.

Спустя полминуты в кабинет вошел дворецкий. Важно прошествовав в направлении хозяина, остановился на почтительном, предусмотренном этикетом, расстоянии, и доложил:

– Для репетиции заката все готово, сэр.

– Спасибо, Мортон. Что-нибудь еще?

Дворецкий замялся.

– Говорите, Мортон, не стесняйтесь.

– Мне было сообщение, сэр!

– Какое и откуда?

– Оттуда, сэр. Я читал Писание и по своему обыкновению, которому вы меня научили, водил пальцем по строчкам. Мой палец вздрогнул и замедлил свое движение ровно пять раз. Буквы оказались следующие: L, B, O, M, O… Не знаю, согласитесь ли вы со мною, сэр, но моя интерпретация этого послания однозначна: речь идет о процветании…[11]

– Срочное сообщение, сэр! – вновь привлек к себе внимание пульт связи. – Четверть часа назад Ольга Филиппенко обвинила Игоря Сурова в злостном изнасиловании своей особы!

Присутствующие в недоумении уставились на пульт.

– Вы ошиблись с интерпретацией, Мортон, – пришла в себя первой Анна Сергеевна. – Буквы послания означают не английское слово bloom, а русское «облом».

– Если бы миледи была столь любезна, чтобы объяснить, что значит это загадочное русское слово…

– Примерно то, Мортон, что вы сейчас почувствовали, когда узнали, что ошиблись, – сказала Анна Сергеевна и с вызовом оглядела присутствующих.

– Полностью с вами согласен, мисс Анна, – поддержал ее Алихан. – Теперь, надеюсь, вам понятно, почему с началом операции стоит повременить?

– Нет, не понятно. Я по-прежнему настаиваю на ее немедленном начале, – последовал незамедлительный ответ.

Алихан вздохнул. Лядов с Мортоном последовали его примеру.

Глава третья

1

Жизнь полным полна неприятностей и непропорционально несправедливый ломоть может достаться любому, почему бы и не тебе?

С такой, прямо скажем, не слишком бодрящей мыслью проснулся после ночных трудов Станислав Эдуардович Кульчицкий. Первым делом он взглянул на часы, вторым – поморщился. Давненько он не давал себе такой поблажки – часы показывали ни много, ни мало, аж десять минут первого. Он закрыл глаза, и мысль вернулась, чтобы вновь повториться во всей красе своей безутешности.

– Но почему именно мне? – возразил Кульчицкий чуть ли не вслух. И сел на постели. Должно быть, сделал он это с излишней в его состоянии резвостью, потому что в голове, словно пономарь взбесился – такой малиновый звон поднял, что не будь черепная коробка по природе звуконепроницаемой, то, поди, и в самом Мулене прихожан повторной мессой осчастливил бы.

Станислав Эдуардович сжал голову руками и мучительно замычал, не смея ругнуться, поскольку твердо помнил, что «восстав от сна, прежде всякого другого дела» надобно стать «благоговейно, представляя себя пред Всевидящим Богом, и, совершая крестное знамение», произнести: «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь».

Вот теперь уже можно соорудить что-нибудь многоэтажное. Но колокола смолкли, нервы притихли и, кроме банального «пся крев», ничего у Кульчицкого не соорудилось. Плохая, между прочим, примета: ежели с утра не сквернословится, быть дню неудачным. Одно утешало: утром это назвать было нельзя.

– Слава Те, Господи! – подумал Кульчицкий, выйдя на террасу, – какое там утро, когда солнце уже черти где!..

Действительно, упомянутое светило, уперевшись темечком в зенит, явно пыталось обозначить полдень. Станислав Эдуардович нырнул в сень дикого винограда, раскинувшегося зеленым шатром над террасой, и, свесившись через перила, с тоской посмотрел на оставленные молочником йогурт, почтальоном – газеты, и неизвестно кем (то ли поклонницей, то ли полицией) букет цветов тревожно-красного цвета. Отвернулся, зевнул и вяло чертыхнулся, вспомнив, что у домработницы сегодня выходной, и, стало быть, завтрак в постели отменяется.

Он вернулся в дом, спустился вниз, забрал с крыльца ежедневное преподношение и поплелся на кухню в глубоком понуром раздумье: то ли завтрак, то ли ленч… А может, заказать что-нибудь в ближайшем бистро быстрого обслуживания по телефону? Или самому туда наведаться пешочком? Пицца, гамбургеры, картофель фри, кока-кола в нос, и всё это на картоне, в бумаге, в пластмассе, а дома сервизы саксонские, куверты лиможские, хрусталь богемский, стекло венецианское, гжель, столовое серебро, хохлома… Что там еще?..

Станислав Эдуардович открыл кухонный шкаф, достал коробку с «Геркулесом», понюхал, ничего не разобрал, вернул на место. Дернул среднюю дверцу холодильника, взглянул на две шеренги яиц, сочный шмат бекона и отвернулся. А ведь ему так нравились эти сугубо западные завтраки с их овсянками, джемами, тостами, яйцами в мешочек, апельсиновыми соками… Отведаешь с утра эдакого и чувствуешь себя частью великой человеческой общности, имя коей – цивилизация. Но порою в нем вдруг ни с того, ни с сего просыпались атавистические инстинкты славянских предков, удержать которые ему было не по силам. Тогда он гневно отметал все субтильности здорового образа жизни (или, если угодно, оптимального режима функционирования) и, временно отстранив от плиты домработницу, лично сооружал на завтрак что-нибудь чудовищно жирное, перенасыщенное холестерином, крахмалом и прочими супостатами просвещенного человечества. После чего, умяв за обе щеки это безобразие, облегченно вздыхал и принимался вяло размышлять, под каким уважительным предлогом отбояриться сегодня от работы, от всех этих бизнес-ланчей, деловых встреч на теннисных кортах, романтических свиданий с престижными самочками, – чем лишний раз подтверждал историческую правоту поборников полезного питания…

Но к сегодняшнему дню эти генные сбои отношения не имели. Не предки сегодня беспокоили Станислава Эдуардовича, но современники. И чего им, спрашивается, не живется мирно? Чего им неймется? Вечно суетятся, мельтешат, каких-то благ добиваются, чего-то достичь норовят. И ради этого готовы буквально на всё. И фигурально – тоже. Вместо того, чтобы о вечном подумать, звездное небо в одичалом сердце нравственным законом запечатлеть, этот шибко деятельный современник на чужое, знай себе, зарится, да каверзы измышляет одна другой хлеще, – как бы это чужое своим сделать…

Спасаясь от подступающей мерехлюндии, Станислав Эдуардович направился в ванную, где, презрев джакузи, принял контрастный душ. Мерехлюндия, шипя, отступила. Еще бы! Капля камень точит, а уж эту напасть и подавно изведет… Он постоял под душем еще минут пять для верности и, покинув кабинку, принялся энергично обтираться полотенцем перед гигантским, во всю стену, зеркалом. При этом, к собственному удивлению, оглядывал себя отнюдь не самовлюбленным взором. Скорее, пытливым, словно знакомился.

Лицо сытое, довольное, после бритья станет гладким. Лицо, заклейменное тавром достатка, – без всяких внешних проявлений внутренней жизни, которой как бы и не полагается при такой внешности иметь. Да и весь он с головы до ног явно не относится к эстетическому типу мужчин, склонных к бледности, бедности, худобе и разлитию насмешливой желчи. Но это еще полбеды. Полная беда в том, что без пиджака от Версачи, брюк от Кардуччи и обуви от Гуччи, он совсем не тянет на того, кем хочет казаться, – энергичным, компетентным, притягательным…

Мерехлюндия, почуяв поживу, вновь стала проявлять свой коварный нрав, – красться в одурманенное самокритикой сердце тихой сапой. И десяти лет не пройдет, как он превратится в старого облезлого холостяка, спасающегося тайным пьянством от вечных спутников человека: Тревоги, Ужаса, Суеверий. А ведь как легко и просто все когда-то казалось! Всего и делов, что присмотреть себе влиятельного друга, вычислить престижную возлюбленную, рассчитать до мелочей вечное счастье… Да, в восемнадцать лет мир полон черно-белых истин. В тридцать – окрашен в тысячи мрачно-серых тонов. И только в пору зрелости начинаешь понимать: мир ни при чем, все дело в оптике. Странно, с чего бы его оптике быть тусклой? Вроде бы он имеет всё, что можно иметь: здоровье, интерес к жизни и даже некоторую удовлетворенность ею. Но вот тянет его подчас сделаться отшельником, мечтателем, романтиком, – в лучшем смысле этого гадкого слова. Может, это реакция на богатство? Не зря ведь говорят, что с богатства начинается рабство. А рабство ведет к духовной нищете. Нищие же духом блаженны, ибо их есть Царство Небесное. Следовательно, он на правильном пути…

От такого несколько неожиданного вывода Станислав Эдуардович едва не полоснул себя бритвой по горлу. То есть он полоснул, и если бы его бритва принадлежала к числу обычных кровожадненьких бритв, – из тех, что рекламируют в отрывных календарях под рубрикой «самоубийце на заметку», – то на этом его земное существование сменилось бы иным, и ему бы представилась прекрасная возможность проверить на практике верность своих выводов относительно собственной духовной нищеты. Но поскольку он пользовался особой бритвой для астронавтов, которой невозможно не только зарезаться, но даже какому-нибудь инопланетянину кровя пустить, то и остался в живых и невредимых. Только чуток с мысли сбился, с вывода на вывод перескочил. Дескать, экологически вредно не только реки химическим дерьмом гробить, но и целомудренную чистоту мозгов въедливыми выделениями ума засорять. То бишь – думать. Вот так это, между прочим, и бывает. Мозг свербит мысль. Мысль донимает память. Память третирует подсознание. Подсознание давит на комплексы. Комплексы унижают мозг. В результате лучшим другом пациента становится психиатр, родным пристанищем – комната, обитая периной, а не обложенная изразцовым кафелем. И что из этого следует? – поинтересовался у собственного отражения Станислав Эдуардович. И, не дождавшись вразумительного ответа, ответил сам. А из этого следует, что он совершенно правильно возмечтал войти в число тех сверхбогатеев, которым не требуется много думать, поскольку для этого у них имеются поверенные, управляющие, секретари, референты и прочая яйцеголовая мелочь…

Вообще, относительно мечтаний Станислава Эдуардовича Кульчицкого следует заметить, что они всегда отличались удивительной последовательностью и принципиальной достижимостью. Как мечтатель Станислав Эдуардович был чужд тщеславия иных изощренцев, предпочитающих иметь исключительно несбыточные мечтания, ибо грош цена тому мечтателю, чья мечта сбылась. В школе он мечтал поступить в торговый институт. В институте, подрабатывая в ресторане официантом, мечтал о должности администратора в том же ресторане. Сделавшись администратором, положил глаз на директорское кресло. Став, наконец, директором, принялся грезить о комфортабельном доме и шикарной машине, да не абы какой, а о конкретной – белом «Мерседесе» без верха (кабриолете – если быть точным и изящным). Добившись и того и другого, немедленно обратил свои мечтательные взоры на солидный счет в швейцарском банке, океанскую яхту не менее шестидесяти метров длинной и… красивую, образованную, хозяйственную и без памяти влюбленную в своего мужа, то есть в него, в Кульчицкого, жену. Why not ladies and gentlemen?[12] Нормальный мужик, – не скопидом, не брюзга, не умник, даже не бисексуал. К тому же денежный; сказывают, в швейцарском банке счет имеет, а в итальянских доках вот-вот со стапелей яхту его на воду спустят. Опять же дом о шести спальнях и одном бассейне, два автомобиля, влиятельные знакомства, блистательные наряды, недурственная наружность. Неудивительно, что Станислав Эдуардович приобрел репутацию одного из самых завидных женихов побережья. Особым успехом он пользовался у тех разборчивых невест, что мечтают не просто удачно выйти замуж, но еще и красиво. То есть с долгими романтическими ухаживаниями, лирическими прогулками под луной на собственном катере жениха и чинными кутежами в лучших клубах и ресторанах. Словом, Агафья Тихоновна, то бишь Станислав Эдуардович, оказался в большом затруднении, – количество хорошеньких женщин, мечтавших сделаться его верными и любящими супругами, тянуло на приличный гарем. Причем некоторые из этого списка при ближайшем рассмотрении оказались замужем, обремененные детьми, свекровями и другими нервными привычками законного сожительства. И хотя они клятвенно обещали ко дню свадьбы напрочь избавиться от этих незначительных недостатков, Кульчицкий, не без внутренней борьбы, вынужден был, как обожают говорить американцы, сбросить их со счетов. Да и вообще, не станем скрывать, в результате этих матримониальных хлопот его природная доверчивость была порядком поколеблена в своих основаниях. Порой ему даже казалось, что за его деньги любая из претенденток готова почти на всё, кроме, разумеется, предательства родины, супружеской измены и группового секса. Хотя в последнем Станислав Эдуардович не был так же прочно уверен, как в первых двух. В отчаянии он горько сожалел, что в молодые годы не женился как все: по пьяне, по глупости, по половой дури. А ведь мог – чего-чего, а этого добра всегда хватало. И тогда он с несвойственной ему мудростью решил жениться на той, с кем впервые почувствует себя дорогим, любимым, бесценным и единственным. Каким-то таинственным образом весть о новом критерии отбора стала известна всему выводку претенденток. Между прочим, к вящему их одобрению. Пора, давно пора на деле выяснить, кто ему пара. К тому же чрезмерная галантность вредит рождаемости не меньше, чем хроническая импотенция… Каково же было их разочарование, когда обнаружилось, что чувствовать себя дорогим, любимым и единственным Кульчицкий собирается не иначе, как только через импортные презервативы со всякими прибамбасами вроде усиков, бороздок, шестеренок и колесиков. Даже замужние кандидатки охолонились, призадумались. Зато был окончательно развеян миф о непомерной самовлюбленности Станислава Эдуардовича. Всем стало ясно, что если он и любит себя, то все же не до такой эгоистической степени, чтобы не разделить этого чувства с достойной кандидаткой в жены. Согласитесь, не всякий холостяк способен на такие жертвы.

С тех пор молва и нарекла его «плейбоем». Поэтому когда в мэрии возникла гениальная идея учредить в Южноморске первое в мире учебное заведение, которое поставит подготовку плейбоев на научную основу, власти без обиняков обратились за помощью к Станиславу Эдуардовичу. Из чего народной молвой был сделан логичный вывод, что именно образ жизни Кульчицкого навел одного из помощников мэра на эту светлую мысль.

Польщенный Кульчицкий незамедлительно прибыл на Ратушную площадь для встречи с мэром. Встреча состоялась в Круглой гостиной и прошла, несмотря на умеренное количество поданных напитков, в теплой дружеской атмосфере взаимопонимания и взаимопомощи. Мэр произвел на Кульчицкого весьма благоприятное впечатление. Причем не только своей почтенной профессорской внешностью, но и умением складно, гладко и велеречиво говорить, не гнушаясь шутки и забористых анекдотов. Что касается впечатлений мэра от встречи с Кульчицким, то о них красноречиво свидетельствовало назначение последнего почетным проректором Академии Плейбоизма. Злопыхатели, правда, утверждали, что дело тут не в личности Станислава Эдуардовича, а в количестве нулей пожертвованной им на Академию суммы, и при этом не упускали случая намекнуть, что будь сумма убедительней, Кульчицкого пожаловали бы в почетные ректоры, а не проректоры, что никоим образом не соответствовало действительности, поскольку такой должности как «почетный ректор» и вовсе нет в природе.

Будучи уже как бы официально утвержденным в приписываемом ему молвою качестве, Станислав Эдуардович счел своим долгом, отложив до времени мечты о семейном счастье, предаться подобающей его положению признанного плейбоя жизни. И с этой целью переключил свое уже отнюдь не матримониальное внимание с местных кандидаток в жены на приезжих претенденток в дамы сердца. Стоит ли говорить, что недостатка в последних он не испытывал?.. Об его галантных похождениях слагались легенды. Практически всех знаменитостей женского пола, имевших неосторожность посетить Южноморск, молва немедленно заносила в реестр его сердечных побед. Так что бедному Станиславу Эдуардовичу приходилось соответствовать: хочешь – не хочешь, тянет – не тянет, полшестого или ровно двенадцать, но будь, плейбой, любезен исполнить свое плейбойское предназначение: очаровать, обворожить, ослепить, умаслить, вскружить голову, усыпить бдительность, пустить пыль в глаза, повесить лапшу на уши, ну и еще чего-нибудь куда-нибудь ловко пристроить.

Знаменитости стоят дорого. Вскоре Станислав Эдуардович понял, что если будет продолжать плейбоить в прежнем темпе, то в недалеком будущем либо окажется у врат богадельни, либо нарушит железное правило неприкосновенности основного капитала. Возникла настоятельная необходимость увеличить свои доходы. Однако пускаться вплавь в незнакомые воды отказывался. Он не кто-нибудь, он – ресторатор, и неплохой ресторатор. А что делает ресторатор, заскучавший доходами, получаемыми с ресторана? Правильно, открывает еще один ресторан. Затем третий, четвертый, пятый, и так, пока его рестораны не обмозолят глаза и желудки всему миру. Это то, что называется «экстенсивный путь». Очень привлекательный для натур, отмеченных наполеоновским комплексом. К счастью (или – к сожалению), Станислав Эдуардович этим комплексом не страдал, поэтому он выбрал иной, противоположный, интенсивный путь. Задумка у него была интересная, но трудноосуществимая: возвести на берегу моря нечто вроде аналога знаменитого клуба «Эверглэйдс» в Палм-Бич, но с одним существенным дополнением: приглашать к себе с гастролями прославленные рестораны мира вместе со своими кухнями и развлекательными программами. Например, «Максим», «Лидо», «Сибилла», «Арагви»… Идея сколь светлая, столь и дорогостоящая, – без компаньона не потянуть.

И компаньон нашелся, да еще какой компаньон! Сам миллиардер Лядов заинтересовался проектом. Позвонил, пригласил встретиться с его представителями, обсудить, просчитать, достигнуть консенсуса, заключить сделку…

Встретиться условились в служебном кабинете Кульчицкого. Радушный хозяин поджидал гостей у черного входа в свой офис, что на Рождественской улице (бывшая Мавзолейная). На каком небе пребывал Кульчицкий, дожидаясь представителей Лядова, неизвестно, но когда они подъехали, вышли из лимузина и любезно поздоровались, Станислав Эдуардович очутился аккурат на седьмом. И то сказать: от её улыбки осветилась вся улица, да еще пара переулков в придачу.

– Анна Сергеевна…

– Кульчиц… то есть Станислав Эдуардее…ович, – не растерялся Кульчицкий.

– Поверенный в делах господина Лядова мистер Уиллард.

– How do you do?

– Очень приятно. Вас так же…

– Главный управляющий делами мистера Лядова, месье Алихан…

– Bonjour!

– Взаимно…

А мог бы ничего и не отвечать, – его деловито-открытое американское рукопожатие сказало им всё. Кроме рукопожатия Кульчицкий пробовал также овладеть каким-нибудь иностранным языком, полагая, что ему, как знатному плейбою, не пристало обходиться в своем плейбойском быту одним, пусть и великомогучим языком. Станислав Эдуардович пожелал выбрать язык Данте и Петрарки, которых, правда, не читал, но о которых был изрядно наслышан, в особенности об их великих соотечественниках: Версачи, Гуччи, Дуче… Через пару недель усиленных занятий на курсах, когда он уже мог почти безошибочно отличить «бону джорну» от «арри», которая «видерчи», изнеможенные преподаватели, нервно улыбаясь и заговариваясь, объявили, что если он богат и щедр, языки ему вообще без надобности, за него объяснятся денежные знаки, – язык, как говорится, равно для всех родной и внятный каждому, как скандальная новость…

То, что предложили Кульчицкому представители Лядова, было не совсем тем, на что он рассчитывал. Фактически ему предлагали возглавить казино с рестораном. Само собой, на уровне мировых стандартов благоустроенное. Станислав Эдуардович, нервно оглядываясь на поразившую его воображение красавицу, высказал некоторые сомнения относительно своей компетентности в игровом бизнесе. К его удивлению, партнеры поняли его правильно. Тот, которого представили как «месье», заговорил вдруг на приличном русском языке, убедительно и по существу.

– Господин Кульчицкий, думаю, вы не хуже нас понимаете, что в России любой бизнес опасен для жизни бизнесмена. Так что куда вкладывать деньги, скорее дело вашего характера, темперамента, а не прагматических способностей. Разбогатеть, как и разориться, можно в любой отрасли, начиная с торговли наркотиками и кончая производством детских ползунков. Смерть от руки конкурентов грозит нам повсюду. Слава Богу (и немножко господину Лядову), что в городе, в котором мы с вами живем, нет ни рэкета, ни криминальных разборок, ни заказных убийств. Более того, Южноморск – это единственное место на всем пространстве бывшей империи, где, так или иначе, соблюдаются принципы faire play[13]. Не мне вам говорить, что за последние пять-семь лет здесь, несмотря на все катаклизмы, сотрясающие Россию, не обанкротился ни один банк, не обесценилась ни одна акция, допущенная до участия в торгах на фондовой бирже. Уж не стану упоминать о прожиточном минимуме, который в Южноморске на порядок выше, чем по всей стране… Но обязательно упомяну об игорном бизнесе Южноморска – одной из самых процветающих отраслей, обеспечивающей население высокооплачиваемой работой, а городской бюджет тридцатью пятью процентами всех налоговых поступлений. Вам нужны наши деньги, нам необходим ваш опыт, ваши организаторские способности и, не стану скрывать, ваш имидж… Мы отдаем себе отчет в том, что наши условия несколько не соответствуют вашей идее. Но мы не против нее, мы «за», мы только предлагаем не спешить, двигаться к свершению того, что вы задумали, поступательно…

И так далее. И все в том же духе. Попробуй не проникнуться их правотой. Попробуй не поверить в их благие намерения. Тем более, когда в двух шагах от тебя восседает во всей своей красе, во всем величии своего очарования девушка твоей мечты. Той самой – щей горшок и сам большой. А когда Станислав Эдуардович уразумел, кому и кем она приходится, у него и вовсе все последние сомнения отпали. Была – не была, где наша не пропадала! Притом, что Бог вывезет, черт не съест – подавится!.. И бесшабашный плейбой согласился… серьезно подумать над их предложением в течение недели, на что партнеры немедленно отреагировали понимающими улыбками деловых людей. После чего, вежливо отказавшись от ужина и попросив поддерживать с ними связь через miss-mademoiselle Ann-Annette, откланялись, оставив на письменном столе хозяина высококалорийную пищу для семидневных размышлений в виде многостраничного проекта договора. И хотя мысли последнего витали в облаках в поисках подходящего случаю воздушного замка, деловая, то есть рожденная не праздно воспарять, а целенаправленно ползать, ипостась его естества уже беспокоила телефонным звонком своего адвоката.

– Это не контракт, а свадебный подарок, – вынес свой вердикт адвокат, ознакомившись с проектом, который предусмотрительный плейбой не поленился пропустить через компьютер, дабы заменить имена собственные математическими псевдонимами: x, y, z…

– Женишься? Поздравляю…

И этот суровый ветеран альковных баталий, этот знаменитый элегантиарум всего побережья в ответ нежно зарумянился. Одно слово – блондин.

Плейбои тоже люди и всё человеческое им в кайф. Они, бывает, даже влюбляются. Истории известны такие случаи. Достаточно вспомнить Давида Первого, Эдуарда Четвертого, Генриха Восьмого, – уж не станем упоминать о таких корифеях этой науки сладко жить и мило побеждать, как Дон Жуан, Казанова или Билл Уильям Клинтон…

Поддерживать связь с партнерами по предполагаемому бизнесу Станислав Эдуардович начал прямо со следующего утра, которого еле дождался, ворочаясь с боку на бок в полном постельном одиночестве на своей кровати размером – если не преувеличивать – с теннисный корт. Ни деловой шарм, ни высокомерная снисходительность избалованной племянницы миллиардера не остудили его пыла. Он воспринял все это как должное. Их встречи происходили, ясное дело, в самых подобающих местах: в шикарных ресторанах, элитных клубах и прочих ареалах обитания сливок общества, и носили довольно невинный характер. То есть сугубо деловой. Никакого флирта, гуляний под луной, роскошных букетов, внезапных соприкосновений головами, руками и прочими частями тел, предназначенных для телячьих нежностей. Все строго в рамках делового этикета: вежливые улыбки, общие слова и цифры, цифры, цифры… Единственное отличие – Станислава Эдуардовича не замораживают, подобно прочим, ледяной вежливостью. Оно и понятно: как же он тогда контракт подпишет?

Терзаемый любовным томлением, Кульчицкий решился на отчаянный шаг – приобрел под видом туриста у какого-то торгаша на блошином рынке толковое пособие на тему: «Как стать нежным, чувственным, современным мужчиной в полном расцвете либидозных сил». Бегло просмотрев его на сон грядущий, с удовлетворением отметил, что образцом для подражания авторами пособия был избран если не он сам, то кто-то чрезвычайно на него похожий. Это его взбодрило, причем настолько, что на следующий день он отважился пригласить своего очаровательного партнера по переговорам навестить охотничий домик в горах под предлогом кормежки одичавших оленей. Приглашение было благосклонно принято. Станислав Эдуардович вновь не сомкнул глаз всю ночь, сперва составляя список того, что им может пригодиться в горах, затем загружая все эти предметы форс-мажорного обихода в свой многожильный «лэндровер».

…И вот они, наконец, вдвоем, вдали от шума городского, а также от завидущих глаз несостоявшихся невест и хищных взоров женихов-перехватчиков, но главное – вне досягаемости соглядатаев светских хроник. Кульчицкий от волнения молчит, якобы полностью сосредоточившись на управлении перегруженным автомобилем. Анна Сергеевна отрешенно улыбается проносящимся за окошком кустам и деревьям. Потом, обернувшись к водителю, предлагает ему остановиться на обочине и немедленно заняться с ней любовью.

Тон надменный, голос приятный, с хрипотцой, вызывающей вполне определенный интерес. Ошеломленный слуховой галлюцинацией Кульчицкий едва не срывается в пропасть. Отчаянно тормозит и неимоверным усилием воли заставляет себя взглянуть на свою попутчицу.

Попутчица улыбается ему так, словно предложила выпить по чашечке кофе в придорожном кафе.

– Вам нездоровится? – любопытствует она и, не дождавшись ответа, высказывает следующее предположение, – Или обивки жалко?

– До… – произносит спекшимся от волнения голосом Кульчицкий, нервно кивая в неизвестном направлении, – до…мика… рукой под…дать…

– Или раком, – пошло шутит Анна Сергеевна.

А он-то, дурак, решил, что хорошо воспитанные девушки не испытывают плотских страстей, – ничего, кроме платонической благосклонности к избраннику своих родителей или дядь…

Полный отпад и конфуз. В мозгу бьется назойливым мотыльком окрыляющая истина: «робких женщины не любят, не любят…». Хорошо робким!

Станислав Эдуардович поднимает виноватые глаза и неуверенно улыбается, и решительно тянется губами запечатлеть целомудренный голливудский поцелуй на устах своей возлюбленной…

– Вас не беспокоит, что любая выскочившая из-за поворота машина может столкнуть нас в ущелье? Я-то успею выпрыгнуть, а вот вам, кроме как в пропасть, прыгать некуда…

Но Станиславу Эдуардовичу не до таких пустяков как жизнь и смерть, если ему и жаль чего, то единственно огня, готового в нем просиять, и вместо голливудского поцелуя у него получается нечто по-мосфильмовски развратное.

– Ффу! – лепечет Анна Сергеевна. – Сколько сырости!

– То ли еще будет, – думает Станислав Эдуардович, давая волю рукам, и шарит липкими пальцами по всевозможным нежностям, промежностям, припухлостям, – словом, гуляет по плейбойским угодьям, с радостным изумлением узнавая знакомые ландшафты… И вот уже Анна Сергеевна оглашает окрестности страстным воплем жертвы полового разбоя, когда Станислав Эдуардович, извернувшись в автомобильной тесноте, входит в нее; и долго потом бранится нехорошими словами в сладострастном забытьи, вонзая ему в спину наманикюренные ногти.

– Господи! – недоумевает Станислав Эдуардович, с трудом ворочая своим дородным детородным в на редкость узком отверстии Анны Сергеевны, – за весь трах ни единого ласкового словечка! Даже котиком не назвала!..

И только по окончании сладостного процесса, обнаружив, что в любовной запарке слегка ошибся щелью, Станислав Эдуардович начинает понимать причины некоторых странностей, имевших место в отбушевавшем коитусе. А он-то, стрелок Ворошиловский, чуть от гордости не рехнулся, губу раскатал: с девушкой е…сь! С целочкой сношаюсь!.. Между прочим, кишечник хотя бы изредка опорожнять надо. Ну да кто же ожидал, что супостат с тылу нагрянет?..

Анна Сергеевна, держась ручками за пострадавшее место, глядела на него как на какое-то насекомое. Правда, трудно сказать, какое именно. Одно дело, когда на тебя смотрят как на трудолюбивого муравья или мистическую божью коровку, и совсем другое – когда как на какую-нибудь сколопендру-садистку или мерзкого таракана. Хотя в любом случае неприятно. Расстроенный плейбой разразился невнятными оправданиями: мол, впервые с ним такой казус приключился, был ослеплен страстью и все такое прочее. И предлагает немедленно исправить ошибку. И, не дожидаясь согласия, лезет исправлять. Но Анне Сергеевне, – даром фамилия нерусская, – что коня на скаку остановить, что пожар сердечный потушить, – раз плюнуть. Или два слова сказать. С высокомерным презрением:

– Станислав Эдуардович, я решила, что не прочь стать вашей женой.

Сказала и брезгливо отвела в сторону от цели орудие мужской любви…

Да, верно в народе говорят: ничто не бывает так предсказуемо непредсказуемо, как красивая женщина. Именно в это мгновение Станислав Эдуардович вдруг с отчетливой ясностью осознал, что ему, собственно, всегда была нужна хозяйка дома и любящая мать, как минимум, двоих детей, а вовсе не блистательная жена для светской хроники, какой, по его мнению, только и может быть несравненная Анна Сергеевна. А впрочем…

Через три дня состоялось торжественное подписание контракта. Ибо плейбой – это все же не банальный бонвиван, но человек, мудро сочетающий интересы тела с выгодами дела (см. «Введение в основы плейбоизма» под общей редакцией Стэнли Дж. Эббота. Южноморск, издательство «Конгресс», 1991). А что может быть выгоднее семидесяти пяти процентов акций перворазрядного казино клубного типа, которое, не чуждые греческой мифологии компаньоны, окрестили в честь редко упоминаемой супруги Посейдона «Амфитритой»? Уж не станем намекать на нешуточное приданное, ожидающее избранника единственной племянницы миллиардера…

О помолвке влюбленные решили объявить через месяц. Станислав Эдуардович разрывался между сметами и списками приглашенных на прием. Надо сказать, что со сметами строительной компании дело продвигалось значительно легче, чем со списками приглашенных, что, в общем-то, было неудивительно, поскольку первые утверждал или отклонял Кульчицкий лично, тогда как вторые должны были пройти строгую проверку невесты.

Странно, но и после интимной близости непринужденнее Станиславу Эдуардовичу с Анной Сергеевной не стало. Ему по-прежнему приходилось в общении с ней старательно строить фразы, в результате чего его ум начал стремительно развиваться в каком-то совершенно отвлеченном, некоммерческом направлении. Попросту говоря, он перестал называть вещи своими именами. Ему все время казалось, что есть какое-то иное, более благородное, более изысканное слово, обозначающее ту же самую суть. А если и нет, то ее – эту суть – все равно можно и нужно выразить как-то иначе, тоньше, изящнее. Словом, он так увлекся облагораживанием своего лексикона, что снискал у своей невесты репутацию «заслуженного эвфемиста республики», который, грубо выражаясь, говно калом не назовет, в лучшем случае «нежелательным веществом». Станислав Эдуардович воспринял эту милую шутку как непристойный намек на его простительную промашку, которой он, видит Бог, никогда бы впредь не допустил, если бы его об этом спеиально не попросили…

Кульчицкий стремительно правел в своих взглядах на брак и втайне уже не раз подумывал преподнести своей будущей супруге роскошное издание «Домостроя», где, по его мнению, было в удобопонятном виде сконцентрировано все, что необходимо для семейного счастья. Удерживала его от этого шага только их совместная с Анной Сергеевной нерелигиозность. Не то чтобы он в Бога абсолютно не верил, но, будучи ортодоксальным материалистом, напрочь отрицал чудеса, охотно допуская существование Высшего Разума, – уж очень ему все кругом казалось разумным, отрадным, исполненным смысла… Он все никак не мог собраться с духом, чтобы поговорить на эту тему со своей суженной. А поговорить было крайне необходимо, – Кульчицкому страсть как хотелось скрепить холодную деловитость подписания брачного контракта умилительной торжественностью церковного венчания. Он мечтал услышать из уст священнослужителя проникновенный вопрос: согласен ли он любить, хранить и почитать свою супругу в богатстве и бедности, в здравии и в недуге… или как там об этом в фильмах сказывают?..

– Церковь примиряет богатеев со своей совестью. Пришел, помолился, исповедался, опростался, пожертвовал от щедрот мамоны зелененьких, и уже на душе легче, спокойнее, можно продолжать в том же духе – обманывать, лжесвидетельствовать, стяжать, прелюбодействовать… Для бедняков же это – храм слезных жалоб, робких просьб и великих упований, что их притеснители получат на том свете сполна, что их боженька обязательно отомстит за них… И вы, Станислав Эдуардович, хотите, чтобы я стояла в этом помещении с нелепым обручем на голове и трепетно соглашалась со всякой сакраментальной ахинеей, которую вычитает жрец в своем требнике?

Такой холодный душ обрушился на Кульчицкого, стоило ему, набравшись мужества, заикнуться о венчании. В памяти вдруг всплыло чье-то мудрое изречение: будто бы удачно жениться, – значит встретить в жене благодарного слушателя своего бреда, будто бы такие пары не в состоянии разлучить даже смерть… Если это правда, думал Станислав Эдуардович, то брак наш будет неудачным, и разлучить нас сможет любая мелочь. А венчание – не мелочь. И не бред. Вслух же сказал:

– Значит, ты… вы атеистка?

– Эх, Стасик, – вздохнула невеста невесело, – тебе бы три извилины, и сам черт тебе не брат. А с двумя, конечно, трудно, я понимаю…

– Зачем же ты тогда замуж за меня выходишь, за тупицу такого? – спросил жених, внутренне ликуя, – наконец-то ему удалось сказать именно то, что хотел, а не то, что получилось в результате мучительных припоминаний грамматических правил и синтаксических конструкций.

– Чтоб другим не достался! – стервозно огрызнулась невеста.

И этот ответ, как ни странно (хотя, что тут странного?), успокоил самолюбие жениха. Прозвенел тревожный звоночек мимо: мало ли чего баба ляпнуть может в сердцах, особливо в период кровавых разборок с луной…

Развязка наступила несколькими днями позже, когда ни о чем не подозревавший жених застал свою невесту в собственной спальне с… незнакомой молоденькой девушкой. Позы их были настолько недвусмысленны, что даже при очень сильном желании иному толкованию, кроме очевидного, не подлежали. Побойтесь Бога, какие могут быть иные толкования, когда обе были в костюмах от Евы?!.

Кульчицкий понял все сразу, ему даже показалось, что чего-то подобного он подспудно ожидал. Мелькнула сумасшедшая, бесстыжая, возможно, плейбойская мысль: а не присоединиться ли третьим? Кто знает, не будь его невеста его невестой, чем бы разрешилась эта пикантная ситуация. Или, не проникнись Кульчицкий высокими идеями домостроя… Впрочем, практика свидетельствует, что так называемый сильный пол не приемлет конкуренции ни с какой стороны, – что от людей, что от братьев их меньших. Не говоря уже о богах и инопланетянах. Потому, наверное, и зовется «сильным». Так что Кульчицкий отреагировал вполне по-мужски: пятнами негодования покрылся да потом отвращения заблистал. Стоит, распаляет себя и гневом рога свои точит…

К чести Станислава Эдуардовича следует отметить, что он, хотя и с великим трудом, но сумел подавить в себе инстинктивный позыв облегчить ярость мордобоем и разрушением. Угораздило же его с секс-меньшинством связаться! Нет, он, конечно, мечтал о ком-то исключительном, но мысль о любящей жене-лесбиянке как-то ни разу не приходила ему в голову. Резонно было бы полюбопытствовать: а если бы пришла, он что, в бисексуалы записался б, или в кастраты определился? Я бы в евнухи пошел, пусть меня научат?..

– Ёперный балет! – выдавил из себя несчастный жених смачное ругательство и… отключился.

Почувствовав влагу на лице, испуганно открыл глаза: дождь? слезы?.. Что за славное лицо над ним? Спокойные карие глаза, полные губы, матовая кожа…

– Кто вы?

– Маша. – С виноватой улыбкой. Почему?

Станислав Эдуардович приподнялся, увидел невозмутимо покуривающую в кресле невесту и мигом все вспомнил.

– Ну что, очухался, ревнивец? – поприветствовала его она, причем голос ее вместо того, чтобы трепетать от смущения, звенел от возмущения.

– Если бы ты застал меня с мужчиной, тебе бы легче было, Кульчицкий?

Коварный вопрос ввергает Станислава Эдуардовича в недоумение. Ну, разумеется, легче! Ему бы морду набил, тебя б фуями обложил, а то стоишь, как последний распустяй, и охреневаешь…

– Вот если б я тебя с каким-нибудь эфебом в постели застукала, я бы в обморок плюхаться не стала…

– Каким еще эфебом? – морщит лоб Станислав Эдуардович, явно не желая вникать в суть намека.

– Ну и темный же ты самец, Кульчицкий! – негодует Анна Сергеевна. – Сидишь в своем невежестве, как свинья в лакомой грязи.

– Почему лакомой? – озадачивается Станислав Эдуардович.

– Потому что это среда ее обитания.

– Чьего обитания?

– Свиньи.

– А я думал, ты обо мне говоришь…

– Гы-гы-гы, – смеются девушки.

– Хи-хи-хи, – заливаются красавицы.

Станислав Эдуардович хватает с прикроватной тумбочки нечто вроде пепельницы и швыряет мимо сладкой парочки в зеркало трюмо. Его крик «вон» не в состоянии заглушить даже с грохотом лопнувшее стекло. Девушки делают ему ручкой и почему-то на цыпочках удаляются. Хохотуньи, любовницы, бляди…

Утром насилу задремавшего Кульчицкого будит настойчивый телефонный звонок.

– Станислав Эдуардович? – осведомляется трубка голосом его несостоявшейся супруги. – Вы часом не заболели, голубчик?

– Чего надо? – хрипит в трубку обессиленный ночными возлияниями Кульчицкий.

– Вас беспокоит администратор вашей «Амфитриты». Вы сегодня выйдете на работу или забюллетенили?

Вот так все и кончилось. В смысле – началось.

2

Закончив бритье, Станислав Эдуардович споласкивает лицо холодной водой, насухо вытирается, затем смачивает щеки лосьоном.

Телефон на кухне блебечет, захлебывается. Наверное, с работы. Опять что-нибудь не слава Богу…

Сочный баритон с сильным иностранным акцентом представляется Томасом Вейдле из Таллинна, хорошим знакомым его, господина Кульчицкого, хорошего знакомого Яана Ивенсона. Просит аудиенции по очень-преочень серьезному делу. Весьма взаимовыгодному. Станислав Эдуардович сокрушенно извиняется, предлагает оставить свои координаты, клятвенно обещает дать о себе знать не позже шести вечера. После нескольких безуспешных попыток приблизить по времени час свиданья, абонент смиряется с отсрочкой.

Ивенсон – давний знакомец, деловой партнер. Надежный и порядочный. Фанат прагматизма. Но вот уже года три как в воду канул. На прежней квартире твердят, что такой здесь не проживает, и куда переехал, понятия не имеют. Причем норовят и эти полторы фразы довести до сведения Кульчицкого по-эстонски.

Станислав Эдуардович жмет кнопку вызова Стохи на связь.

– Слушаю, шеф.

– Ты где?

– Возле городского пляжа. Устраиваю проверку вчерашнему герою. Как договаривались…

– Только не переборщи, Алексей, – беспокоится Кульчицкий.

– Все будет в порядке, шеф, – тянет Стоха, жуя свою неизменную жвачку. – Ребята не местные, туапсинские…

Станислав Эдуардович диктует Стохе телефон Томаса Вейдле и просит выяснить до шести вечера все, что можно.

– Одно уже сейчас могу сказать, – радует его Стоха, – номерок фанагорьевский…

Но шеф не радуется, морщится: не нравятся ему эти совпадения: и вчерашний герой в «Фанагории» остановился, и сегодняшний эстонец там же обитает.

Он варит себе кофе, раздумывая, кому позвонить – мнениями обменяться. Алихану? Анне Сергеевне? Марафету? Мамчуру? Сичинаве? Решает: первому и последнему.

Оба избранника оказались немногословны, – менты они менты и есть. О «воине-освободителе», – как его окрестил в беседе Алихан, – чего-либо существенного пока еще не выяснено. Не удалось даже установить, какая из питерских группировок контролирует банк, в котором он служит. Но и времени ведь прошло всего ничего…

Сичинава тоже не стал играть в прятки, учинять значительные паузы, но честно признался, что арестованные как молчали, так и молчат, и их национальная принадлежность по-прежнему не установлена.

Господи! они и разговаривают одинаково, дивится Кульчицкий. Хотя, казалось бы, один – француз, другой – грузин, а, поди ж ты, как спелись…

Станислав Эдуардович наливает себе еще одну чашку крепкого кофе и, устроившись в кресле, принимается за прессу.

«Южноморский вестник». На первой полосе скандально-красочные снимки «Амфитриты», снаружи и изнутри. Дурацкий заголовок: «А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?» Какой еще мальчик? Совсем охренели!.. Кульчицкий читает, постепенно наливаясь гроздьями гнева. Дойдя до финальных инсинуаций, словно отказываясь верить собственным глазам, подключает к делу уши, – бормочет вслух: «И на что только не отваживаются хозяева увеселительных заведений, лишь бы завлечь к себе клиентов числом поболе, мощной потуже. Недалек тот день, когда почтенную публику злачных мест станут радовать потасовками по полной ковбойской программе, благо безработных каскадеров в связи с кризисом отечественной кинематографии хоть отбавляй. Теперь всем стало окончательно и бесповоротно ясно, почему нет подков безопасности на всех входах в эту пресловутую «Амфитриту», а только при входе в казино. То же – относительно фейс-контроля. А потому, что никто не угрожал, не угрожает и не собирается этому заведению угрожать. Если, конечно, его об этом убедительно, с присовокуплением пухлого конверта с зеленью, не попросят». Подпись: собкор Илья Правдоматкин.

Газета летит, было, в противоположный конец кухни, но на полпути распахивается, гасит скорость, мягко планирует на мозаичную плитку. И правильно делает. Станислав Эдуардович, спохватившись, уже припустил вслед за своим раздраженным жестом. Он подбирает газету, возвращается в кресло и набирает номер редакции.

– Я вас слушаю, – отзывается трубка грудным женским голосом.

– Мне Илью… пожалуйста, – сбавляет обороты Кульчицкий. – Правдоматкина…

– Я Илья Правдоматкин, – сообщает трубка все тем же голосом, от которого у Станислава Эдуардовича кровь, мгновенно отхлынув от головы, направляется в другие, менее двусмысленные органы чувств. Господи! да ему… да ей с таким голосом надо не в газете, а в телефонной компании по сексуальному обслуживанию населения штаны, то есть юбку протирать…

– Это псевдоним?

– Если вы, сударь, беспокоитесь насчет маньяка, то совершенно напрасно. Этот маньяк не более опасен, чем вчерашние грабители «Амфитриты». Всё это имеет одну и ту же цель: привлечь туристов и внимание прессы. Вот мы и привлеклись…

– Привлеклись, говорите? Это я вас за клевету привлеку, так привлеку, что в трубу вылетите! – Беспокойная кровь Кульчицкого, должно быть, заплутав, возвращается в голову, ну и, естественно, шумит, бурлит, волнуется.

– Как? – удивляется трубка с нежной эротичностью интонаций.

– Неужели факты подтвердились? Не может быть! В нашей газете с этим строго. Каждая публикация проверяется самым тщательным образом, – чтобы ни слова правды, один только чистой воды вымысел.

– Это не вымысел, а подлая клевета! – кричит Кульчицкий.

– Погодите биться головой о стену, уважаемый читатель, она вам еще пригодится. Я имею в виду стену, конечно…

– Дайте мне вашего начальника!

– Нате.

– Отвесвеный дезулный по номелу слусает, – раздается в трубке сухой, официальный, деловитый детский голосок.

– Деточка, дай трубочку папе, – просит Станислав Эдуардович, решивший не признавать своего поражения до самого конца. Чьего именно? А вот этого он пока не решил.

– Я силота, – лепечет ответственный дежурный.

– Опять псевдоним?

– Вообсе-то у меня псевдоним длугой, – Эмма Флигидсон. Я специализилуюсь на освесении половых плоблем людей плеклонного возласта. Плостите, сколько вам годиков?

Станислав Эдуардович отключает телефон и спешит в гостиную к бару, а точнее, к своему любимому «Джеку Дэниелсу». Занюхав пятерную порцию рукавом банного халата, опускается в кресло перед холодным камином и усмехается: здорово они меня уделали, сукины дети. А может, и не уделали. Может, они по жизни такие, с присвистом… Нет, одного стакана явно недостаточно, чтобы все это переварить. То есть наплевать на все на это. А что если они правы? Что если вчерашнее ЧП и вправду чья-то дурацкая шутка?.. Станислав Эдуардович вновь прикладывается к «Джеку Дэниелсу» и еще больше укрепляется в своих предположениях. Тогда все становится… Да ни черта ничего никуда не становится! Кому на хрен нужно тратить деньги, чтобы нанять этих клоунов-бандитов, и этого…

Массивный, инкрустированный, сработанный под ретро стационарный телефонный аппарат в гостиной разгоняет сомнения паровозным гудком. Подойти – не подойти? А если это матка с Лодзи телефоновачит[14]? От такого предположения Кульчицкого слегка прошибло потом. Все десять лет по переезде с дочерью Баськой в Польшу, она не оставляла попыток переманить на родину предков и своего непутевого сына. Резоны Станислава Эдуардовича (что у него в Южноморске крупное выгодное дело, что он тут человек известный, уважаемый и т. д., а в Польше ему придется все начинать заново, и еще неизвестно, как у него все сложится) пани Helena (в бытность в России – Елена Владиславовна) воспринимала не иначе как капризы избалованного женским вниманием холостяка. Она отказывалась верить, что Южноморск, который она помнила еще в сане села Южное, превратился в прекрасный комфортабельный курорт, что там можно не только месить грязь, отправляясь на, или возвращаясь с постылой работы в какой-нибудь облезлой конторе типа заготсырье, но и зарабатывать приличные деньги.

В этом заблуждении ее не могли переубедить даже солидные суммы, перечисляемые сыном на ее bieżacy rachunek[15], а то обстоятельство, что их зять Яцек с помощью ее Стася открыл в центральных воеводствах целую сеть прибыльных антикварных магазинов, лишний раз убеждало пани Helen-у в том, что сыновние отговорки не имеют под собой практической основы. Уж кто-кто, но ее Станислав везде найдет применение своим недюжинным способностям, tym bardziey[16] – в родной Польше. Печалило пани Helen-у не только упорное нежелание сына вернуться на родину, но и с каждым годом все ощутимее уменьшающийся словарный запас польских слов в лексиконе сына. То и дело при телефонных разговорах с ним ей приходилось слышать все одну и ту же просьбу: mówić wolniej[17]. А уж о произношении лучше не поминать, оно способно было довести до слез. Постепенно пани Helena утвердилась во мнении, что вовсе не капризы закоренелого холостяка удерживают ее Стася в России, но преступный бизнес. То есть сам Станислав, конечно, не преступник, но bandyci[18], которыми кишмя кишит Россия, втянули его в свои сети и заставляют шантажом и угрозами на них работать. Вот почему вместо сети приличных restoracyjny[19] ее сын вынужден содержать всякие сомнительные злачные заведения вроде этого претенциозного nocny klub[20], большую фотографию которого она обнаружила (по подсказке Станислава Эдуардовича) в одном из фешенебельных иллюстрированных журналов. Вызволить сына из рук бандитов, вернуть на землю предков и женить на хорошей скромной польской девушке, – стало целью жизни пани Helen-ы, а вовсе не навязчивой идеей, как полагали некоторые толстокожие паны, к числу которых, к сожалению, принадлежал и отец двух ее обожаемых внучек Яцек Желинский.

– Halo! Cześć![21] – решается наконец Кульчицкий поднять трубку, пребывая в полной уверенности насчет польского происхождения звонка.

– Слушай сюда, фраер. Если хочешь знать, кто под тебя копает, готовь капусту. Двадцать тонн баксов. Я перезвоню…

Отбой. Совсем все с ума посходили, что ли, – недоумевает Кульчицкий, – каких еще тонн? – А сердце бьется тревожно, а рука с зажатой в ней трубкой дрожит, потеет, сердечная, невзирая на понатыканные по всему дому кондиционеры.

Нет, ну ей же Богу, – хочет успокоить себя Станислав Эдуардович повторением той же мысли о всеобщем помешательстве, но вдруг спотыкается на слове и холодеет от пронзительной догадки: а что если это Бог хочет наказать меня за безнравственное помещение капитала? Ведь там и об игорном бизнесе есть, – когда менты Христовы шмотки на кон в карты… нет, в кости поставили…

В полном смятении проникает Станислав Эдуардович в чулан, жмет потайную кнопочку, проходит сквозь раздвинувшуюся стеночку, спускается по узкой винтовой лесенке в подвал, отпирает отпечатком большого пальца правой руки бронированную дверь с электронным замком и попадает в кромешную тьму. Привычно нашарив полочку, зажигает восковую спичку, затепляет лампадки: одну, вторую, третью… У каждого из углов своя. Становится на колени и озирает свое несметное сокровище – великолепную коллекцию византийских и русских икон. И долго так стоит, преклоненный, блуждая слезным взором по бесконечному киоту. Но вот глаза его замирают на одной, самой любимой. И тогда он шепчет: «Святая Матерь Божия, Дева Мария! помолись за нас грешных, ныне и в час наш последний». И закрывает лицо руками. И молчит в тоске. И вдруг ощущает на себе чей-то взгляд, полный ласкового понимания и нежной укоризны. И слышит голос: «Помолюсь, касатик, помолюсь…»

3

Лондон. Сити. Час тридцать пополудни. Время ленча истекло. Белые воротнички потянулись в свои конторы. Контор здесь – как кафешек на Монпарнасе. И не смотря на сезон отпусков, большинство функционирует. Даже удивительно, каким образом служивый люд всегда находит именно свой офис, никогда не обознается, не спутает. Вон сколько тут неотличимых друг от друга солидных дубовых дверей, украшенных не менее солидными бронзовыми табличками, которые тоже особым разнообразием не грешат, – как по форме, так и по содержанию. Либо адвокатские сообщества с указанием фамилий отцов-основателей, либо всевозможные центры. «Центр психастенических услуг», «Экологический центр доместикации редких животных», «Информационный центр глобальных исследований»… Проявим любопытство, заглянем в последний с намерением отведать чего-нибудь глобального либо глобалистского, словом, труднопостижимого. А вот и первая заминка, – при входе привратник. Дань традиции или секретности? Судя по наружности привратника – здоровенного дерзновенного лося, – скорее второе, чем первое. Хотя с виду не придерешься, одет с иголочки: ливрея, кокарда, бакенбарды, – всё как в лучших домах Южноморска. И по-английски говорит почти без акцента. Чуть-чуть кокни – для колоритности. Хотя родом он, судя по рыжеватым бровям и короткому носу, скорее из Йоркшира, чем из Ист-Сайда.

– Can I help you?[22]

Еще как можешь, если с дороги уберешься. Но уберется он только в том случае, если ваше имя (Spell your name, sir[23]) значится в списке приглашенных. Если не значится, то I’m sorry[24], но мы… какой у нас сегодня день? Понедельник? Среда? Четверг? Ах, вторник… Are you sure?..[25] Вот и прекрасно, что абсолютно уверены, – как раз по вторникам мы не принимаем… То есть он, конечно, может принять вас, скажем, на бедро, но предпочитает не делать этого, если вы его не вынудите. Так что лучше вспомнить классику, – местную, народную (Fare thee well and if forever, still forever fare thee well![26]) и ретироваться, не теряя достоинства.

Но предположим, что наше имя оказалось в заветном списке.

Тогда милости просим… подождать в приемной. Дверь налево. Сразу за ней небольшая уютная комната: удобные кожаные кресла, полированные столики, медные плевательницы. На столиках свежие газеты и журналы практически на любой вкус: от респектабельного «Московского комсомольца» до непрезентабельного «The Times». Никаких автоматов с кофе или кока-колой. Вместо них серебряный колокольчик. Стоит нам дзинькнуть, как немедленно откроется вторая дверь и дюжий официант во фраке мило поинтересуется, чего это мы тут раздзинькались. Узнав в чем дело, моментально обслужит: кофе, виски, бренди, эль и так далее. За счет заведения, разумеется. Ибо если мы есть в списке, значит, хлопоты окупятся сторицей. Естественно возникает вопрос: как в этот список попасть. Вопрос хоть и законный, но совершенно риторический. Кто его знает как? Как-то. Или кто как. Можно силой воображения попробовать, – вдруг получится? Правда, судя по внешнему виду посетителя, расположившегося в приемной с рюмкой бренди в одной руке и египетской сигаретой в другой, он этой напастью не страдает. Следовательно, попал в список как-то иначе, скорее всего по протекции, поскольку вряд ли джентльмены преклонных лет с кустистыми седыми бровями и пристальным взглядом водянистых глаз, облаченные в стандартный темно-синий деловой костюм, пользуются в этом заведении особым кредитом доверия. От него за милю разит стряпчим. Надежным, исполнительным, педантичным. Египетская сигарета несколько выпадает из образа. Очевидно, необходимая экстравагантность, индивидуальная особенность.

Долго ждать ему не пришлось. Не успел он допить бренди, как в дверях появилась блеклая женщина лет тридцати пяти в сером английском костюме и пригласила его следовать за собой.

Они прошли с дюжину ярдов по ковровой дорожке безлюдного коридора и погрузились в автоматический лифт, снабженный всего двумя кнопками: «up» и «down»[27]. Лифт доставил их в еще одну приемную, более просторную, но менее уютную. Здесь ожидать приглашения не пришлось. Экономно надушенная, скупо намакияженная дама средних лет, восседавшая за секретарским столом вишневого дерева, приветливо улыбнувшись, уведомила «мистера Скоггинза», что «мистер Шипстед» примет его немедленно. После чего встала и, продемонстрировав великолепные лодыжки, провела Скоггинза к внушительным дверям.

– Мистер Скоггинз, сэр.

– Как поживаете? – поднялся навстречу из-за широкого письменного стола высокий поджарый, не лишенный элегантности аристократ с чопорными манерами и пристойной иронией.

– Как поживаете? – ответил вопросом на вопрос по английской привычке мистер Скоггинз.

К сожалению, в Англии не принято отвечать в подобных случаях «вашими молитвами», поскольку такой ответ может быть воспринят как неприличный намек на довольно натянутые взаимоотношения, сложившиеся у вопрошателя с Господом Богом. Или того пуще, заподозрят отвечающего в нескромных притязаниях быть особо отмеченным в молитвах вопрошателя. Действительно, с какой стати мистер Джонс должен молиться за мистера Смита, да еще с такой проникновенностью, чтобы последний мог за счет этих молитв прилично существовать? А дальше дело известное: адвокат, иск, суд, инвентаризация молитвенных принадлежностей, долговая духовная яма… И все же недаром в государственном гимне этой великой страны есть такие замечательные слова: «Никогда англичанин не будет рабом своих привычек!..» Есть все основания надеяться, что со временем хоть кто-то отважиться ответить на привычное «How are you?» непривычным «your prayers» и счастливо избежит участи ответчика в безнадежной тяжбе об оскорблении личности намеками, иронией, игнорированием традиций. Смешно было бы ожидать подобной смелости от пожилого адвоката. Достаточно того, что он курит «Каир», а не «Данхилл». Он сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше.

Кстати, что же он сделал? Зачем приходил? Какими глобальностями интересовался?

Судя по его поведению, он приходил предъявить мистеру Шипстеду свидетельства платежеспособности своих клиентов: несколько чеков на более чем солидные суммы каждый. После чего, выслушав стандартные заверения в том, что все будет исполнено в лучшем виде, откланялся по-английски, не прощаясь.

Мистер Шипстед, оставшись наедине с чеками, отнюдь не стал потирать рук от радости или как-либо еще выражать свой профессиональный восторг, из чего можно было заключить, что ему доводилось оставаться наедине с чеками и куда большего достоинства. Шипстед связался со своей секретаршей и попросил вызвать к нему начальника Восточноевропейского отдела Райнера Лэша. А пока упомянутый Лэш вызывался, Шипстед запер чеки в небольшой, встроенный в стену и замаскированный подлинником Тернера сейф.

Райнер Лэш оказался невысоким пятидесятилетним мужчиной с внимательными карими глазами и неопределенного цвета волосами, прилизанными на косой пробор. Одет он был в не самый лучший костюм от Сайа Дэвора (экстравагантность в центре не поощрялась), но вид имел опрятный и производил впечатление безукоризненно компетентного в своей области человека. Впрочем, других в центре не держали.

Поприветствовав шефа, он занял то же кресло напротив, в котором пятью минутами ранее сидел Скоггинз. Простую кожаную папку, с которой он явился, протянул Шипстеду.

– Что это? – полюбопытствовал последний.

– Подробный обзор политической оппозиции в Белоруссии.

– Ценю вашу предусмотрительность, Райнер, но на этот раз вы, к сожалению, не угадали.

Взгляд Лэша стал еще внимательнее.

– Что у вас есть о черноморском побережье России? Точнее, о городе Юджи-но-моу-ске? – прочитал по складам Шипстед шпаргалку, надежно спрятанную в его черепной коробке.

– Южноморск, – сказал Лэш без всякого акцента. – Это самый процветающий город на побережье. Имеет нечто вроде статуса особой экономической зоны. Кроме игорного бизнеса и обычного для приморских городов туризма, известен минеральными источниками. В последнее время в примыкающих к городу горах культивируется русское сафари. Чрезвычайно популярна охота на снежных барсов, горных козлов, медведей и яков, которых завозят в заповедник из мест обитания. Годовой доход среднего южноморца колеблется между двенадцатью и пятнадцатью тысячами фунтов.

– Это для России много или мало? – прервал подчиненного Шипстед.

– Это в три-четыре раза выше, чем в Москве и Петербурге, сэр.

– Следовательно, эти люди довольны своим положением. Это усложняет нашу задачу…

– Это Россия, сэр. Довольных людей там можно показывать за деньги. Некоторые из южноморцев считают, что их город является теплицей по выращиванию американского народа на русской земле из местного человеческого материала…

– Вы полагаете это возможным?

– Ни в малейшей степени, сэр. Русские любят размашистые формулировки.

– Как насчет иностранного капитала, в частности британского и американского?

– Достаточно сказать, что «Чейз Манхеттен Банк» и «Барклиз Банк» имеют там свои филиалы, сэр. Кроме того, поданный Ее Величества известный миллиардер Лядов сделал этот город местом своего постоянного пребывания. Ему принадлежит несколько гостиниц, фармацевтический комбинат, торговый центр и так далее и тому подобное. Если необходимо, могу представить подробно…

– Чем объясним его интерес к этому городу? Ностальгия?

– Согласно документам, он там родился.

– Но это, разумеется, не единственная причина?

– Надеюсь, нет, сэр.

Шипстед открыл серебряную сигаретницу.

– Угощайтесь, Райнер.

– Спасибо, сэр, с удовольствием.

И он действительно с удовольствием закурил.

– Не стану испытывать ваше терпение и выдержку, – сказал Шипстед, последовав примеру подчиненного, правда, с куда более сдержанным воодушевлением, что, видимо, объяснялось давней привычкой угощаться за счет фирмы. – На Южноморск поступил заказ. Крупный заказ.

– По классу «D», сэр?

– По классу «A», Райнер!

Лэш закашлялся. Шеф, с одобрением понаблюдав за приступом, добавил:

– Повышенной срочности.

Кашель как рукой сняло. Перед Шипстедом сидел готовый к битве воин. Хладнокровный, опытный, беспощадный.

– Кто там у нас есть?

– Некто Майкл Туров, владелец нескольких газет, радиостанций и местного кабельного телевидения.

– Майкл? – насторожился Шипстед. – Тоже эмигрант?

– Не совсем обычный. Сначала он эмигрировал из России в Штаты, а затем обратно. Даже гражданство поменял. Американское на российское.

– Он вполне нормален?

– О, это блестяще дезорганизованный ум, сэр! Человек необъятной изобретательности и чрезмерных способностей, возомнивший себя скучающим бесом.

– Почему вы так решили?

– Судите сами, сэр. В Штатах он организовал грандиозное шоу, нечто вроде «Диснейленда» под названием «Совьетленд». Там все было устроено как в большевистской России, только в несколько концентрированном виде. Очереди в магазинах, чекистские облавы, ежедневная обязательная политинформация, тотальное подслушивание, массовое доносительство, безжалостные вытрезвители…

– Это что-то наподобие промывки мозгов?

– Вытрезвитель, сэр, это специально оборудованное место, где граждан, заподозренных властями в нетрезвости, подвергают варварским процедурам: обливают ледяной водой, заворачивают в мокрые простыни и оставляют до утра в неотапливаемом помещении. Причем, вы не поверите, сэр, но жертвам этой садистской забавы присылают затем счет за оказанные услуги.

– И как скоро он прогорел?

– Кто, сэр? Туров? Через три-четыре года он продал свое шоу за сумму с семью нулями. По оценкам прессы, разумеется…

– Я, в общем-то, всегда догадывался, что наши кузены – люди со странностями, но не до такой же мазохистской степени! – заметил потрясенно Шипстед.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – горячо поддержал шефа Лэш. – Хотя должен заметить, что по данным социологов, почти половину клиентуры этого шоу составляли эмигранты из России и других стран социалистического лагеря, изнемогавшие от жуткой ностальгии по утраченным несвободам.

– Послушайте, Лэш, – встрепенулся Шипстед, – а не может быть так, что Юджиномоуск – это новое шоу Турова? Тот же самый «Совьетленд», только наоборот, то есть как бы «Америкэнленд»?

– Блестящая мысль, сэр! – просиял Лэш. Затем слегка припогас, призадумался. – Но если он и сделал это, то неофициально, как бы в виде хепенинга в формате перфоманса. Официально он учредил только Общество Утомленных Гедонистов… К тому же, если ваша догадка насчет «Америкэнленд» верна (а она столь остроумна, что хотелось бы, чтобы так и было), то получается, что американский и английский банки, не говоря уже о Лядове, являются пайщиками этого шоу…

– Как бы там ни было, но это соображение необходимо учесть при разработке операции.

– Слушаю, сэр.

– Насколько серьезен наш компромат на Турова?

– К сожалению, ничего существенного, сэр. Замечено, правда, что вокруг него всегда вертится много подростков обоего пола. Большей частью беспризорники и дети из неблагополучных семей. Однако никаких скандалов в этой связи пока еще не возникало. Возможно, есть смысл параллельно поработать в этом направлении, чтобы подстраховаться?

– Возможно, возможно… Но этот Туров, если память мне не изменяет, не единственный наш агент в этом городе. Кажется, мы завербовали там кого-то еще, или я ошибаюсь, Райнер?

– Вашей памяти можно только позавидовать, сэр! – на полном серьезе огрел начальство комплиментом подчиненный. – Действительно, в Южноморске у нас имеется еще один агент, находящийся в состоянии средней консервации. Агентурный псевдоним – Трутень. Это бывший полицейский, специализировавшийся на экономических преступлениях… При необходимости его можно будет подключить к операции, правда, для его активизации понадобиться определенное время…

– Вы намекаете на русскую пословицу, сложенную ими о самих себе, что-де они долго запрягают, но зато потом несутся сломя голову? – уточнил Шипстед.

Лэш ответил не сразу, видимо, колебался – шандарахнуть ли босса еще одним комплиментом или это будет уже чересчур?

– И в этом смысле тоже, сэр. Но в основном я имею в виду его упрямство. Все-таки, хоть и бывший, но полицейский… Придется приложить некоторые усилия, чтобы направить его неуемную энергию в нужное русло.

Шипстед тоже отреагировал не тотчас, – должно быть, пытался проглотить обиду из-за недополученного комплимента. В самом деле, это ж какую память надо иметь, чтобы русские пословицы наизусть помнить! Да по сравнению с ним, с сэром Александером Колтером Уэнтвортом Шипстедом, пресловутый Фуэнтес выглядит просто хроническим склеротиком!

– А если поручить расконсервацию Трутня его вербовщику… Как его там? Гэндольф?

– Мервин, сэр…

– Не вижу разницы. Я имею в виду – не ускорит ли это процесс расконсервации этого агента?

– Отличная идея, сэр! – подхватил Лэш, но тут же умерил свой восторг до уровня финансовой озабоченности. – Только боюсь, Мервин сочтет, что это задание, в виду особенностей характера Трутня, будет связано для него с повышенной степенью риска и гонорар потребует соответствующий…

– При заказе класса «А», да еще повышенной срочности, это не страшно, – отмахнулся от мелочей Шипстед. – Меня интересует другое. Я слышал, что Россия сейчас очень напоминает Чикаго тридцатых…

– Вы правильно слышали, сэр, но, к сожалению, к Южноморску это не относится. Там помимо обычной милиции, есть еще и муниципальная полиция, оснащенная по последнему слову техники. К тому же, по некоторым весьма правдоподобным сведениям, соперничающими преступными группировками достигнуто джентльменское соглашение насчет Южноморска: никаких перестрелок, заказных убийств в черте города.

– Но в таком случае этот город является прекрасным убежищем для тех, кто имеет основания опасаться за свою жизнь, – заметил Шипстед, демонстративно не скрывая довольства своей смекалкой.

– Так оно и есть, сэр. В Южноморске проживает немало приезжих нуворишей. И все они, кстати, исправно платят налоги в муниципальную казну. Для России – невиданное законопослушание.

– По-моему, это нам на руку, Райнер, вы не находите?

– Разве что на крайний случай, сэр… Дело в том, что нашими друзьями с той стороны Атлантики в последнее время замечена какая-то подозрительная активность русских спецслужб в Южноморске. Чем она вызвана, пока не ясно…

Шипстеду сообщение явно не понравилось. Он выпрямился в кресле, поджал губы.

– То есть, если я вас правильно понял, Лэш, вы не рекомендуете в данной ситуации посылать туда наших рекогносцировщиков, не так ли?

– Я предлагаю, сэр, воспользоваться на этот раз, в виде исключения, местными силами. В случае необходимости можно будет направить туда почти всех наших русских друзей, благо сейчас лето, Южноморск – курорт, и никаких подозрений это не вызовет. Да и специально разрабатывать легенды тоже не понадобится. Это сбережет нам время и деньги…

– Мне ваше предложение кажется разумным, – кивнул Шип-стед. – Но вы сами знаете, что без особого разрешения даже я не имею права нарушить инструкции. Следовательно, вам придется разработать за двое суток сразу два варианта: тот, который предложили вы, и тот, который мы обязаны разработать согласно инструкции. Привлеките столько людей, сколько сочтете нужным. Сверхурочные, премиальные, всё по высшим расценкам. Еду можете заказывать в лучших ресторанах Сохо… Я со своей стороны попытаюсь выяснить что-нибудь более определенное об этой странной активности KGB в Юджи-ноу… на интересующем нас объекте. Если это что-то серьезное, то, думаю, смогу добиться разрешения нарушить инструкцию…

Лэш встал. Шипстед последовал его примеру, – ему пришло в голову поощрить энтузиазм подчиненного рукопожатием. Англия – не Америка, рукопожатие здесь не обыденщина, но отличие. Лэш был весьма польщен. Моментально проникся всей важностью порученной ему работы. Да так глубоко, что едва не забыл о своей папке. Однако выучка сказалась, – вспомнил. Такие промахи не прощаются, немедленно заносятся в послужной список. А это сказывается на карьере, жаловании, пенсии…

Дождавшись ухода Лэша, Шипстед связался с секретаршей.

– Мисс Аксбридж, бросьте все дела и попробуйте срочно договориться с сэром Боствиком о встрече со мной не позже полуночи завтрашнего дня. В любое удобное для него время. Завтрак, бранч, ленч, чай, обед, ужин – безразлично. Вы поняли?

– Приложу все силы, сэр!

Шипстед отключил селектор, встал, прошелся к окну, сделал несколько вращательных движений головой, выдохнул с шумом воздух. Затем стремительно развернулся и направился в ванную.

Ванная представляла собой небольшую комнату, выложенную голубоватой плиткой. Не раздеваясь, Шипстед забрался в душевую кабину, нажал на смесителе какую-то одному ему ведомую кнопку и, приложив к уху душевой отвод на манер телефонной трубки, сказал буквально следующее:

– From Elk to Piglet[28]. Сымитировать срочный отъезд по уважительной причине. Встречаемся как обычно.

После чего вышел из кабины, разделся и вернулся использовать душ по прямому назначению.

4

Четырехзвездный пансионат «Солнышко» не разменивался по мелочам, подобно отелям, мотелям и кемпингам, дававшим приют кому ни попадя, но сдавался помесячно, а лучше – на весь сезон, трудовым коллективам, практикующим корпоративные каникулы, либо научным объединениям, стремящимся сочетать приятное с полезным, то есть полноценный отдых с плодотворной деятельностью. И для того и для другого пансионат располагал всем необходимым: комфортабельными номерами, песчаным пляжем, игротекой, глиссером, конференц-залом, библиотекой и специальными помещениями для устройства лабораторий. Обслуживающий персонал пансионата выгодно отличался одним редким качеством, а именно – был абсолютно глухонемым. Минусы, неизбежно следовавшие из этого обстоятельства, полностью перевешивались плюсами, среди которых гарантия строгой конфиденциальности занимала далеко не последнее место. К плюсам можно было отнести и то, что к концу своего пребывания постояльцы осваивали соответствующую азбуку мимического общения. Для Всероссийского Общества Глухонемых, которому и принадлежал пансионат, этот фактор представлялся не менее важным, чем прибыль, извлекаемая из заведения.

Уникальность пансионата «Солнышко» была оценена потенциальными клиентами сразу и надолго. Простаивать пустым ему практически не приходилось. Причем не только летом, но даже и зимой, когда пляж, глиссер и неупомянутые выше батискаф с парой инструкторов по подводному плаванию не пользовались спросом. Руководству пансионата во избежание дорогостоящих обид со стороны заказчиков приходилось устраивать что-то вроде конкурса на право аренды, который люди, непосвященные во все тонкости курортного бизнеса, могли не отличить от банального тендера. Этим летом конкурс выиграло московское научно-производственное объединение «Интер-Оптимум». Москвичи оказались людьми серьезными, организованными, дисциплинированными, отдыхающими по принципу «делу время, потехе – шиш». Судя по аппаратуре, размещенной ими в обоих лабораторных помещениях, а также в батискафе и на глиссере, их объединение занималось компьютерным обеспечением медико-гидрологических исследований, и, если учесть все неукоснительно соблюдаемые режимные строгости, было связано с оборонкой. Ну и на здоровье, немее и глуше в виду такой секретности обслуживающий персонал сделаться не мог. Постояльцы это понимали, хотя, возможно, и полагали втайне, что если бы этот персонал был бы в добавление ко всем прочим своим достоинствам еще и слепым, ему бы цены не было…

Отдыхали москвичи интенсивно, без выходных, по одному и тому же распорядку дня. Подъем, зарядка, завтрак, летучка, исследования, обед, совещание, профилактика, полдник, работа, ужин, личное время на подшивание воротничков, отчеты, кефир, отбой. Лаборатории трудились круглосуточно, согласно дежурному графику. Правда, в одежде единообразия не наблюдалось, а, скорее всего, строго возбранялось, видимо, в целях недопущения демаскировки. В остальном это были самые обыкновенные курортники: купались, загорали и даже по улицам и проспектам фланировали, – чаще парами, чем в одиночку… Главным у них был высокий представительный мужчина в очках с золотою оправой и бритой головой. На послеобеденных совещаниях, он, как правило, появлялся самым последним, лично запирал за собою дверь и занимал свое место во главе длинного прямоугольного стола. О чем шла речь на предыдущих совещаниях, оставим покрытым мраком неизвестности, а вот о сегодняшнем поведаем.

Главный, как всегда, запер дверь, прошел к своему месту, сел, затем встал, оглядел присутствующих не поддающимся истолкованию взором и сказал:

– Прежде всего, товарищи, объявляю вам от лица и по поручению командования благодарность! Первое испытание системы в полевых условиях признано успешным.

Главный умолк, поднял предостерегающе руку, – мол, обойдемся без аплодисментов и уставных восклицаний, – и, вновь приняв сидячее положение, принялся щедрой рукой добавлять к чайной ложечке меда столовые ложки дегтя.

– Конечно, не все прошло гладко. Были, были у нас и накладки, и несостыковки, и откровенные ляпы, если не провалы. Я имею в виду полуторачасовую утрату контроля над системой. Где обретался в это время Беркут, что делал, – до сих пор не выяснено.

Главный сделал паузу, но на этот раз окидывать всех присутствующих начальственным взором не стал, – требовательно уставился на моложавого мужчину в светлом летнем костюме с прической бобрик и солнцезащитных очках.

– Уже выяснили, Евгений Сергеевич. Прикажете доложить?

– После, – кивнул Евгений Сергеевич и продолжил свои манипуляции со столовой ложкой и продуктом коксования древесины. – Или эта непонятка с преждевременной эякуляцией…

– Да, но, – хотел, было, что-то вставить, очевидно, в свое оправдание другой мужчина, отличавшийся взлохмаченной шевелюрой и роговой оправой очков, но, узрев предостерегающий жест начальства, отказался от своего намерения.

– Знаю, знаю, Арнольд Иваныч, неполадка была оперативно устранена, и в дальнейшем система вела себя в заданной ситуации выше всяких похвал, но непонятка-то осталась. Почему вдруг? Что за этим кроется? Ведь в лабораторных условиях ничего подобного не наблюдалось…

– Трудно сказать, Евгений Сергеевич, – заговорил Арнольд Иванович тоном человека, размышляющего вслух. – Все-таки система находилась от мобильной группы контроля и управления на приличном расстоянии. Не исключены помехи. Хотя я не настаиваю на них, как на единственном объяснении имевшего место сбоя. Необходимо еще раз все повторить и желательно в контакте с таким объектом, с которым у системы отсутствовал бы навык общения. И такой контакт мы установили и повторное испытание провели…

– И как результаты?

– Как вы изволили выразиться, Евгений Сергеевич, выше всяких похвал. И это при том, что мобильная ретрансляционная группа на этот раз находилась от объекта еще дальше, чем в прошлый раз…

– Но рецидив возможен?

– Увы, – обескуражено пожал плечами Арнольд Иванович, – пока причина точно не установлена, никаких гарантий я дать не могу.

– Распечатка с дешифрованными данными оперативно-синхронного церебрального зондажа за последние 24 часа готова?

– Так точно! – с несвойственной ему молодцеватостью доложил доктор. – Вам с параллельной интерпретацией или без?

– Давайте обе.

Тощая стопка листков торопливой эстафетной палочкой добралась до главного. Молчание повисло, как топор в накуренной комнате. Главный пробежался цепким взором профессионала по диагонали распечатки.

– Ямайский ром и датское печенье – выборка из легенды или сиюминутная импровизация оператора?

– Я бы сказал, что они логически следуют из защитных реакций Эго, положенного в основу легенды, – объяснил Арнольд Иванович.

– В чем причина запинки системы при произнесении своего отчества, доктор? Помехи?

– Я почти уверен в обсессивном характере этой заминки, Евгений Сергеевич. Увы, но они неизбежны…

– Ладно, примем к сведению, – кивнул главный и вернулся к прерванной диагонали. – Послушайте док, а не слишком ли рискованно напрягать подкорку системы столь изощренными размышлениями о тончайших связях между наружностью человека и тайных пороках, его донимающих?

– Евгений Сергеевич, это своего рода плановый тест на IQ мыслительного аппарата «Беркута».

– Ясно. Только очень вас прошу, Арнольд Иванович, не перебарщивать с этим. Мысли мыслями, но об успешности или безуспешности испытаний будут судить по тактико-техническим результатам…

– Так! Откуда взялось это отождествление объекта с казино на Литейном? – вдруг сверкнул золотом оправы Евгений Сергеевич.

– Это непроизвольная свободная ассоциация допущенная лейтенантом Нураловым, в прошлом страстным поклонником рулетки. Учитывая парапраксический характер нарушения дисциплины, я счел возможным ограничить взыскание лишением увольнительной на сегодняшний вечер.

– Выбор чисел для ставок – тоже дело рук лейтенанта Нуралова?

– Совершенно верно, Евгений Сергеевич. И в этой связи, учитывая его непосредственные заслуги в организации дополнительного финансирования проекта, я хотел бы войти с ходатайством о награждении лейтенанта Нуралова премией в размере одного процента от привлеченной суммы.

Евгений Сергеевич снял очки, потер переносицу, бросил сквозь пальцы пристальный взгляд на встревоженного бухгалтера, вернул очки на место и вынес вердикт:

– Взыскание в виде лишения увольнительной вычесть из суммы запрашиваемой премии, разницу присовокупить к тринадцатой зарплате лейтенанта Нуралова. Думаю, так будет справедливо…

Шепот восхищения соломоновыми талантами начальства прошелестел по столу совещаний.

Главный потупился, подумал, поднял глаза:

– Все свободны. Майора Беридуха и доктора Борменталя попрошу задержаться.

– Итак, майор, где гуляла наша система, уйдя из-под наблюдения? – дождавшись, когда все вышли и, заперев за ними дверь, задался вопросом Евгений Сергеевич.

– В том-то и дело, товарищ подполковник, что она не гуляла, она обеспечивала себе прикрытие.

– То есть? Что вы хотите этим сказать?

– А то, что Беркут ушел из-под наблюдения сознательно. А, уйдя, сперва убедился в том, что ушел, а затем направился прямиком в мотель «Звездные копи».

– Ну, и что вы на это скажете, доктор? – обратился главный к лохматому.

– Скажу, что Игорь Николаевич ошибается. С чего вы взяли, что он ушел из-под вашей опеки сознательно? Это могло быть (и я склонен думать, что так и есть, то есть так и было) чисто рефлективным шагом. Не забывайте об исходном материале, на базе которого создана наша система. Между прочим, я предупреждал о возможности подобных отклонений от заданной программы. И, если вам не изменяет память, объяснял, почему они не только возможны, но и практически неизбежны.

– И почему же? – спросил Беридух.

– А потому, батенька, что программа, заложенная в систему, очень обща и все аналогичные рефлективные реакции вполне вписываются в ее широкое русло, в ее общую направленность… Кстати, под каким именем Беркут в этом мотеле снял номер? Это – первое. Второе: был ли у него с собой багаж?

– Багаж был…

– Вот видите! Рефлекс чистой воды! Спонтанная реакция на внезапное соображение, подкрепленное утроенным навыком исходного материала. Он не сознательно разжился по дороге, он это сделал на автопилоте…

– Под каким из имен остановился, установить пока не удалось…

– Как не удалось? – возмутились в один голос Евгений Сергеевич с Арнольдом Иванычем. – Но это же проще, чем про багаж!

– А вот и нет. Как выяснилось в ходе оперативно-розыскных мероприятий узнать про багаж куда легче, чем про имя.

Подполковник и доктор в немом удивлении уставились на майора.

– Дело в том, что в этом мотеле не принято останавливаться под собственными или вымышленными именами. Исключительно под фамилиями звезд…

– Каких еще звезд?

– Всяких. Кино, – теле, – порно, а также спортивных и политических.

– Но хотя бы половая принадлежность соблюдается?

– А вот это никого там не колышет. При мне один старый дряблый бегемот записался в журнале постояльцев как Шэрон Стоун. И что бы вы думали? Портье ему: ваш автограф, госпожа Стоун, ваши ключи, мисс Шэрон, коттедж номер пять, мэм…

– Список фамилий, то есть псевдонимов постояльцев имеется?

– Так точно, имеется, товарищ подполковник. Не список, а сплошной Беверли-хиллз, голливудский Олимп, – мрачно подытожил майор, доставая из бумажника и протягивая Борменталю испещренный звездными именами листок бумаги. – Вам и карты в руки, доктор…

– Насколько я понимаю, он прибыл туда на мотоцикле?

– Совершенно верно. Установленный факт.

– Тогда в первую очередь следует обратить внимание на тех из списка, кто известен в миру как любитель этого транспортного средства. Я тут из таковых вижу всего двух: это, во-первых, Микки Рурк, во-вторых, Антонио Бандерас…

– А Кэвин Костнер?

– Костнер тоже мотоциклы предпочитает?

– В жизни не знаю, а на экране верхом на Харли Дэвидсоне видел…

– Значит, всего трое? – вопросительно обобщил главный.

– Если бы, товарищ подполковник, – не сдержал горестного вздоха майор. – Там одних только Микки Рурков штук пять! Бандерасов тоже хватает, не говоря уже о Кэвинах Костнерах. А ведь мы еще не всех потенциальных мотоциклистов выявили. А за мотоциклисток даже и не брались. Навскидку, правда, одну усмотрели: Шер…

– Стоп, майор! Зачем нам мотоциклистки? – озадачилось на мгновение начальство, однако тут же спохватилось, перевело взгляд на доктора Борменталя, и задумчиво не договорило:

– Или вы полагаете…

– Исключать полностью я бы не стал, – оживился доктор. – Но очень сомневаюсь в том, чтобы система «Беркут» оказалась склонна к перверсии…

– Но он же интроверт, сами говорили…

– Говорил, не отрицаю. Но при этом оговаривался, что интроверт он не простой, а экстравертный…

– Так, а если попытаться по марке мотоцикла вычислить. Насколько мне известно, в мотелях обязаны фиксировать не только номера транспортных средств, но и их марки…

– Пытались, Евгений Сергеевич. Все равно получается задачка с кучей неизвестных. Они же там клиентам на слово верят: какой номер скажут, такой и запишут, о марках я уже и не говорю… Кстати, пробовали по почерку, ну то есть по росписи определить, но сходу это сложно, тут классный эксперт нужен…

– Погоди, майор, ведь его там ночью не было, следовательно…

– Следовательно, товарищ подполковник, бесследно. Изо всех Микки Рурков, например, ночевал у себя в номере только один…

– Да-а, – вздохнул сочувственно доктор, – исключительно тяжелый для работы городок.

– Вы хотите сказать, что это городок виноват, и выбор Беркутом именно этого мотеля был рефлективно-бессознательным?

– Лично я так не считаю, – заявил майор Беридух.

– Слишком мало данных для однозначного ответа, Евгений Сергеевич, – уклонился от дискуссии доктор Борменталь.

В дверь постучали. Это не мог быть кто-либо из обслуги, это мог быть только кто-нибудь из своих. Одновременно со стуком закурлыкал мобильник в кармане Борменталя.

– Да, – сказал доктор, извлекая телефон.

– Войдите, – крикнул Евгений Сергеевич.

В конференц-зал вихрем влетела ассистентка Арнольда Ивановича, – девушка лет тридцати, слегка прикрытая коротенькими шортами и тем безобразием, которое принято называть топиком.

– Арнольд Иваныч! Товарищ подполковник! – возопила она в лучших мелодраматических традициях. – Система под угрозой! Беркут подвергся внезапной, незапланированной атаке!

– Спасибо, Леня, – сказал трубке доктор, – Эвалина Саввична уже поставила нас в известность. Ничего не предпринимайте, я сейчас буду…

И действительно, Борменталь вскочил на ноги и устремился вон, сопровождаемый взволнованно частившей подробностями ассистенткой и обеспокоено насупившимися подполковником и майором.

Глава четвертая

1

Удивительно как много может успеть сделать человек, если делать ему нечего. Взять хотя бы того же Игоря Сурова, доставившего столько хлопот стольким серьезным людям. Покинув утром свою притомившуюся от восторгов упоенья подружку, он успел и с морем в душевном одиночестве пообщаться, побродив у кромки прибоя пред лицом беспредельности, и в японском ресторанчике для автомотолюбителей сырой рыбки под горчичным соусом отведать, и Аллею Нищих в Парке Артемиды навестить, раскошелиться в ответ на впечатляющую мольбу («Ах, подайте мне чего-нибудь на пропитание души и исполнение заветных желаний сирого сердца!»), и в адресное бюро безрезультатно смотаться, и от доходчивого плаката («А ты записался в тайные осведомители муниципальной полиции?!») слегка прибалдеть, и в гостинице своей отметиться, и даже с одной милашкой, чья выпяченная грудь вредила зрению, туманила мозг и лишала гибкости голосовые связки, не только близко познакомиться, но и накоротке в ближайшем отельчике поякшаться (лакомые губки, мраморные зубки, кудряшки с рыжинкой, чулочки с резинкой, и ноги, ноги, ноги… очень много ног, хотя с виду их всего две: левая и правая).

Оставшееся до назначенного свидания время Игорь посвятил осмотру городского пляжа, представлявшего собой витрину всего лучшего, чем располагал на сегодняшний день Южноморск по части филея. Речь, само собой, не о рыхлых животах и отвислых задах безвольных лиц обоего пола, на коих почиет проклятие Божие, но о физически привлекательных особях: о стройных девушках и атлетических мальчиках с приветливой улыбкой (одной на всех), всегда готовых к неформальному общению где-нибудь в уединенном месте в горизонтальном положении. Словом, о тех, кого питающая слабость к крылатым выражениям и знаменитым изречениям мэрия и имела в виду, украсив пляж громадным щитом с убедительной цитатой: «Нет на свете прекрасней одежки, чем сочность бюста и загорелость ножки!» Приятно отметить, что появление Игоря в их обществе, или лучше сказать, на их фоне, не прошло незамеченным. Он удостоился восьми обворожительных улыбок от трех старлеток, двух подмигиваний от волейболисток и аж пяти многозначительных взглядов, сопровождавшихся многообещающими облизываниями губ, от четырех пикантных дамочек, из коих две умудрились отсемафорить о своих чувствах в присутствии своих упитанных кавалеров, воспринявших эти знаки внимания на собственный, судя по всему, довольно внушительный счет…

Ровно в час пополудни Игорь, одетый по пляжному в шорты, майечку и тапочки, пил каппуччино в условленном кафе «Бриз», – небольшом двухэтажном строении с флорентийской навесной крышей и внутренним двориком, где в мелководном бассейнчике, окруженном столиками, дремали экзотические рыбки-пираньи. Столики были расставлены тесно, поэтому Игорь, сидя в одиночестве, одиноким себя не чувствовал. Слева два бородатых закадычных любовника в пляжных халатах препирались из-за избытка калорий в крабовом салате. Справа три кумушки средних лет, облаченные в какие-то декольтированные полупрозрачные хламиды, обменивались впечатлениями о первых днях своего пребывания на море. Сзади, замаскированная густой листвой платанов, тарелка перемежала шлягеры о вреде холявы с рекламными объявлениями следующего примерно содержания: «Питательно-развлекательное заведение «Римские Бани» предлагает всем желающим оттянуться по полной патрицианской программе. Шикарные обеды из двадцати четырех блюд, перворазрядное обслуживание, роскошный персонал, экзотические танцы, аттические мистерии, живая кифарная музыка, философские диспуты в духе Сократа и Эпикура, гладиаторские бои с мордобоем, общий плач, хоровое пение, дикое похмелье с попытками суицида. Принимаются коллективные заявки».

– Да, кучеряво живут, – прокомментировала одна из дам, что справа, – впечатляющая матрона с монументальной грудью и обильно накрашенным ртом.

– Кучеряво – не то слово! – поддержала тему вторая, благоухавшая кремом для загара. – Вчера слышу, во дворе моя хозяйка муженьку своему заявляет: «Эх, Вася, что-то улиток садовых под шампань захотелось». А на часах уже, между прочим, почти полночь…

– А Вася что?

– А что Вася? Вася зевает, интересуется, к Максу махнем или на дом закажем. Представляете?

– Хороший мужик – Вася, – не отрываясь от газеты, заявляет третья дамочка.

– А чего ему не быть хорошим? У местных ведь все в кредит. У каждого по нескольку кредитных карточек. Гуляй – не хочу…

– Ты нарочно ешь все калорийное, чтобы потолстеть. Ты хочешь, чтоб я тебя разлюбил, любимый? Ты этого добиваешься? – достает тем временем один бородатик другого.

– Ну что ты несешь! Как ты мог такое обо мне подумать, противный! – безнадежно оправдывается другой.

– Ассоциация сексуальных демонов и одалисок объявляет конкурс на замещение следующих вакантных должностей на общественных началах, – попыталась вписаться в тему незримая тарелка. – Первый заместитель старшего исчадия…

– Вот кто-нибудь из этих исчадий и подался в маньяки, – решила одна из дамочек. – Еще хорошо не убивает, тяжкими побоями обходится…

– Сами, дуры, в побоях виноваты, – подхватила вторая. – Ведь видят – маньяк, так чего, спрашивается, сопротивляются!

– У него же на лбу не написано, что он маньяк, – возразила первая, если не более отзывчивая, то, по крайней мере, более приверженная логике вообразимых обстоятельств. – Мужик, наверное, как мужик. Только пристает. Ну, они и ломаются, цену набивают. Кто же сразу соглашается…

– Все равно дуры! – стоит на своем вторая. – Он ведь не на людях пристает, а где-нибудь в тихом темном местечке, так что нечего выпендриваться, не перед кем…

– Аа! – соображает первая, – это ты о том, что вдосталь и без греха?..

– Но это ведь морепродукт, а не поросенок, – продолжает оправдываться бородач, не решаясь приступить к своему крамольному салату, обильно политому жирной сметаной, которую просвещенное человечество давным-давно отправило на свалку истории, что, собственно, и подтверждает реакция его партнера, с аппетитом уплетающего тертую брюкву, сбрызнутую соевым маслом.

– Милый, это же не еда, а бактериологическое оружие! Твоя сметана убивает все микроэлементы в этом крабе… Скажи, чтоб заменили майонезом, – в нем хоть и есть вредные яйца, зато основа у него здоровая, растительная…

– Ой, – кривится милый, – только не майонез, только не майонез!..

– Привет! Сигареткой угостишь?

Игорь поднял удивленные глаза. Перед ним стояла одна из тех псевдобольстительных квазикрасавиц, фотографии которых обожают публиковать мужские журналы. Податливая ухоженная плоть, угловатые округлости, костлявые конечности, глупые глаза и силиконовые груди размером с волейбольный мяч каждая. Самое волнующее в них – загар. Ровный, абрикосовый, питательный…

– Присаживайтесь, – улыбается Игорь, глядя на все эти чудеса изысканного вкуса. – Сейчас закурим… Официант!.. Вы какие предпочитаете?

– Не ваше дело! – отрезает девица и, презрительно фыркнув, удаляется прочь.

– К вашим услугам, – подскакивает официант.

– У вас есть сигареты «Не ваше дело»?

– К сожалению, у нас только «Наша марка»?

– Пошлите вон той высокой девушке в бикини один блок вашей марки.

Девушка тем временем покидает дворик с такой стремительностью, что опытному официанту становится ясно: во внутренних покоях заведения эта особа не задержится.

– Чтобы установить место проживания этой барышни, нам придется обратиться в детективное агентство, сударь, – объясняет официант. – В этом случае блок «Нашей марки» обойдется вам раз в пятьдесят дороже…

– Сколько?

– Секундочку. – Официант достает свой калькулятор и что-то с чем-то перемножает.

– Двести шестьдесят восемь долларов девяносто пять центов, не считая муниципального налога и, разумеется, чаевых…

– Действуйте!

– Слушаюсь и повинуюсь, – щелкает каблуками официант и, отойдя в сторонку, извлекает из нагрудного кармана своей белой форменной тужурки сотовый телефон.

– Алло? Агентство Аникеева? Это опять из «Бриза» беспокоят…

Игорь взглянул на часы: почти половина второго. Где же эта Оленька прохлаждается? Неужели в постели?

– «Наша марка» – это сорт какао, – говорит монументальная дама, ни к кому вроде бы не обращаясь, но достаточно громко, чтобы привлечь внимание бедного молодого человека, поддавшегося на бесхитростную уловку алчного халдея.

– Странная девица, – счел необходимым сменить тему любитель жирностей и сальностей. – Ты заметил, любимый? Она даже не присела. Хм, закурить зашла…

– Милый, ты меня огорчаешь! С каких это пор ты стал обращать внимание на девушек? Тем более такого пошиба. Фи…

– О Господи! Я на ситуацию обратил внимание, а не на девушку…

– Какое тебе дело до чужих ситуаций? Да, может, у них пароль такой: дай закурить. Отзыв: накося-выкуси.

– А вот уже просто пошло. Это ты нарочно, чтобы мне тошно стало и я не смог бы скушать моего крабика…

– Да подавись ты своим крабиком! – не сладил с нервами поборник здоровой пищи, и одним резким движением переместил салат из салатницы на бородатую физиономию своего возлюбленного. Возлюбленный оторопел.

– Ах, несчастная я, несчастная! – запричитал нарушитель спокойствия, поспешая прочь от возможных последствий своей опрометчивости.

– Причем еще и дура, – бросил вслед оскорбленный. Затем, вооружившись ручным зеркальцем, принялся с помощью щипчиков для бровей невозмутимо очищать свои заросли от витаминов и микроэлементов, высокомерно игнорируя дам, уставившихся на него с беззастенчивым любопытством.

– Нет, ты только посмотри, что деется, – толкнула локтем одна другую, другая – третью.

– Нюша! Да отлипни ты от своей газеты, наконец!

Нюша отлипла и оказалась миловидной женщиной с задорным носиком и веселыми глазами.

– Милые бранятся – только тешатся… Вы лучше послушайте, кто к нам сюда приезжает. Сам Стэнли Эббот собственной персоной!

– Это кто? Актер? Певец?

– Темнота! Это прославленный грешник, знаменитый красавец и мультимиллионер, плейбой милостью Божьей, и вообще мужчина приятный во всех отношениях! Спешит в Южноморск, чтобы лично поприсутствовать на открытии первого в мире вуза по выращиванию профессиональных плейбойчиков…

– А интересно, есть плейгерлочки?

– А кому свежих сплетен, слухов, скандалов! О сильных мира сего, о тайных связях, о секретных соглашениях…

Игорь, поднявшийся было уходить, плюхнулся обратно на стул. И было отчего. Между столиков протискивалась густо загримированная женщина, облаченная в нечто, напоминавшее наряд французской свободы на парижских баррикадах. Черные как смоль волосы и беспощадно выбеленное лицо. Сосок торчавшей наружу груди усилиями искусного гримера превращен в еще один, дополнительный рот, – орган секретного вещания.

– Какие сплетни? – жадно вскинулись дамы.

– Какие угодно. Светские, политические, уголовные, интимные… Ознакомьтесь с прейскурантом…

Прейскурант, походивший на меню приличного ресторана, очутился на столе перед дамами.

– Однако! – восклицают дамы, разобравшись с цифрами. – Интимная жизнь Светланы Сорокиной – аж двести баксов! Это чем же она там занимается?

– Заплатите – узнаете. Всё как есть выложу, – привычной скороговоркой частит сплетница, подсаживаясь к дамам.

– Да как же нам проверить, правда это или нет?

Сплетница от неожиданности чуть со стула не загремела.

– Сударыни, голубушки, да вы что, на солнце перегрелись? Да если я вам правду скажу, вы же за нее и гроша ломаного не дадите!

– Отчего же?

– От разочарования. Вы, небось, воображаете, что у телевидных мира сего не жизнь, а сплошная малина Восьмого марта?

– А если хороших сплетен со слухами заказать, дешевле будет?

– Разумеется, дешевле, – убежденно кивает монументальная дама.

– Не скажи, – вздыхает миловидная, – хорошее всегда дороже.

– «Плохое», «хорошее» – это эмоции, – пускается в терпеливые объяснения сплетница. – «Правда» и «ложь» – тоже. Главное в нашем деле – занимательность…

Игорь наконец встает и начинает потихоньку пробираться к выходу. Между нами, читателями, говоря, мог бы и пораньше сообразить…

2

Неподалеку от входа в платную зону пляжа, в соседстве с грозным предупреждением «Оставь одежду всяк сюда входящий», скучал на веселой лужайке фотограф вместе со своим верным помощником – симпатичным осликом при всех необходимых прибамбасах, как то: коврик на крупе, плюмаж меж ушей, позолоченная кисточка на хвостике… Работали без выходных. На работу приезжали на старенькой «волге»: фотограф впереди, ослик сзади. Процедура извлечения осла из автомобиля собирала толпы зевак. При желании можно было эту маету обставить как забавное шоу и взимать с ротозеев плату. Ну так то при желании…

Ослик в скакуны не рвался, стоически довольствовался своей участью безропотной неподвижной декорации. И никакие посулы, будь то аппетитная морковка, будь то сучковатая палка, не могли сдвинуть его с места, заставить прокатить на своей многострадальной спине неугомонных человеческих детенышей. Сниматься верхом – пожалуйста, хоть втроем на месте гарцуйте, а вот насчет того, чтобы въехать на мне в Иерусалим, – дудки, ничего у вас не выйдет, не на того напали, в смысле – сели. Словом, та еще скотина: канонический осел-кататоник. Правда, за одним важным исключением, – большой любитель не к месту пошутить. Шутка у него одна, зато дурацкая, скабрезная, неприличная, вызывающая у отдельных впечатлительных натур дрожь вместо смеха. Устрашающих размеров шутка. Это у людей не принято с эрекцией шутки шутить, а у ослов – сколько угодно. Вот и сейчас шутнику показалось, что самое время развлечься. Мальчик, проходивший мимо, обернулся к своей молоденькой маменьке с логичным вопросом:

– Мам, это что, нога?

Маменька слегка зарделась, стыдливо отвела глаза, но ответила честно, нет, мол, не нога, сыночек.

– Да? – удивился другой мальчик, постарше. – А что?

– Хулиган! Бесстыдник!

И совершенно пунцовая маменька, подхватив на руки своего не в меру любознательного ребенка, устремилась прочь от группы испошлившихся товарищей. Игорь (а это был именно он) с фотографом рассмеялись. Осел, одобрительно фыркнув, расслабился. Веселье помешало Игорю вовремя различить топот приближающегося возмездия. Скорее случайно, чем инстинктивно, он обернулся и узрел прямо над своей головой чью-то вооруженную пивной бутылкой руку. Разбирать закупоренная или початая было недосуг. Ноги его, не дожидаясь команды сверху, сами шагнули вплотную к нападавшему, плечо поставило жесткий блок, кулак врезался в почку. Мститель поперхнулся, но все же нашел в себе прыти отскочить от нахала подальше, и уже там, в относительной безопасности, разразиться бранью, полной запальчивых обещаний в основном членовредительского характера, из которых самой выполнимой была угроза натянуть глазное яблоко на седалище. Скорее из контекста, чем из содержания воплей Игорю стало ясно, что этот приличных размеров гражданин явился постоять за поруганную давеча честь оскорбленной маменьки. Вряд ли своей…

Игорю вовсе не улыбалось махаться неизвестно с кем незнамо ради чего. Он открыл, было, рот, чтобы воззвать к разуму, принести извинения, но все оказалось намного серьезнее, чем он предполагал. К мстителю подоспела подмога: три, не побоимся этого слова, жлоба, мрачные намерения которых подтверждали резиновая дубинка, велосипедная цепь и кастет-скулолом. Игорь перестал взывать к разуму и забеспокоился о собственном тыле. В виду отсутствия стены, к которой можно было бы прижаться беззащитной спиной, пришлось дать ногам дополнительную нагрузку. Вперед, в сторону, ложный выпад, жесткий удар, кульбит… Короче говоря, один на всех и все на одного!

Неподалеку от разыгравшейся баталии, в припаркованном в тени магнолий сером джипе сидел Алексей Пряхин по кличке Стоха, жевал свою неизменную жвачку и наблюдал в бинокль за дракой, изредка давая ценные указания оператору, устроившемуся с камерой на заднем сидении. Рядом со Стохой находилась та самая девушка, которая всем маркам сигарет предпочитала «Не ваше дело» и в которой мы – не без смущения за опоздание – с трудом, но все же признали ту самую Марину, что в первой главе нашего повествования так безыскусно путали с Ольгой. Девушка не просто сидела, но активно переживала за исход баталии, вовсю болея за Игоря.

– Он тебе даже закурить не дал, а ты вон как за него кулачки сжимаешь, – насмешничает Стоха, не отрываясь от бинокля.

– Да он бы дал, просто мне в лом такого клевого парня подставлять твоим отморозкам, – откровенничает Марина, ничуть не заботясь о последствиях.

– Что, тоже втюрилась? – интересуется оператор. Однако ответа не удостаивается, если, конечно, не считать таковым резкий приказ Стохи не отвлекаться от съемки.

Если вначале Стоха еще как-то пытался разобраться в технике Игоря, хотя бы вчерне определить, где и у кого он учился рукопашному бою, то теперь просто наблюдал, дивясь неуклюжести своих наймитов. Вот один из них, вооруженный цепью, рискнул с короткого замаха поразить противника в голову. Боксерский нырок вперед и… вместо классического апперкота по корпусу, модернистский двойной удар головой и коленом, соответственно в челюсть и в пах. Эффектности ни на грош, зато эффективности с три короба: любитель велоспорта валится, как сноп в страду. Поразительное разнообразие приемов при такой же бессистемности и разрозненности общей линии. Придется консультироваться со специалистами, хотя с виду – просто уличный драчун с невероятной реакцией.

Между тем драка привлекла внимание отдыхающих. Ристалище окружила ватага азартных поклонников мордобоя, обессмыслив кадр своими вытянутыми в безмерном любопытстве выями. Съемку пришлось прервать, о ходе сражения судить по колебаниям ставок, которые, впрочем, недолго колебались в виду явного преимущества одной из противоборствующих сторон.

Прибывшая вслед за оглушительной сиреной милиция, оттерев в сторону толпу, зафиксировала следующую картину нарушения общественного порядка. Босой мускулистый парень, одетый в шорты и лохмотья майки, с великим душевным подъемом гоняет резиновой дубинкой двух бугаев вокруг невозмутимо неподвижного осла. Еще двое скучают на травке в самых живописных позах, не проявляя к происходящему никакого интереса.

Напрасно почтенная публика упрашивала стражей порядка позволить ей досмотреть до конца этот захватывающий «поединок». Менты были непреклонны. Не помогли даже многозначительные намеки на ощутимую благодарность. Да и не все участники схватки горели желанием биться до полной и окончательной. Двое преследуемых Игорем бугаев попытались скрыться в неизвестном направлении. С таким же успехом они могли попытаться трансформироваться во что-нибудь безобидное, безбедное, – сразу и не сказать, во что именно… Игорь безропотно отдал стражам трофейную дубинку и позволил заковать себя в наручники. Однако с главным свидетелем – фотографом – вышла заминка. Этот несознательный элемент ни в какую не соглашался бросить своего четвероного помощника на произвол судьбы. Мало того, предъявлял справки от ветеринарной службы, грозил наслать на ментов активистов «Общества охраны животных», требовал адвоката, соблюдения прав частного предпринимателя и установления временного милицейского поста возле бесхозного реквизита. Стражи порядка в свой черед взывали к гражданской совести, которой свидетель, согласно уголовно-процессуального кодекса обязан был не только праздно обладать, но и деятельно в данной ситуации руководствоваться. Известно чем заканчиваются для граждан препирательства с милицией: их берут под микитки и препровождают в участок для дальнейшего разбирательства. Именно к этому и шло, этим бы и закончилось, не пробудись четвероногий предмет раздора от своей флегмы. Его пронзительные доводы поколебали решимость стражей порядка следовать принципиальным положениям своей уголовно-процессуальной библии. Фотограф бросился успокаивать друга, менты, зажав уши, попрыгали в машины и, пообещав разобраться с патентом, лицензией и правом владения транспортным животным, отбыли вслед за каретой скорой помощи. Толпа рассосалась, место происшествия обезлюдело.

На добродушной физиономии Стохи расцвела стрептококковым цветком соответствующая улыбочка.

3

Начальник следственно-оперативного отдела муниципальной полиции города Южноморска лейтенант Рябько, Сергей Валентинович, крепко скроенный рослый мужчина лет тридцати пяти, одетый в легкие светло-серые брюки и голубую рубашку, сидел на оперативном совещании в кабинете шефа и томился от желания взгромоздить свои ноги, обутые в кроссовки, на длинный полированный стол, за которым восседали все руководители отделов плюс заместитель прокурора, – привычка, приобретенная Рябько за полгода стажировки в Лос-Анджелесе. У себя в кабинете он так бы и поступил: хозяин – барин, но, будучи в гостях у высокого начальства, не мог позволить себе роскоши быть неправильно понятым. Начальство и так, несмотря на весь свой с трудом сдерживаемый демократизм, косо глядело на все эти заокеанские киношные штучки, хотя при случае само было не прочь щегольнуть импортным револьвером вместо отечественного пистолета или гаванской сигарой вместо беломорины. Наверное, все дело в столичном происхождении Рябько, переведенного в Южноморск прямиком из Москвы по причинам, не оставляющим места для домыслов: он, видите ли, не вынес после калифорнийской жары московских холодов и сердобольное московское руководство, не желая терять столь ценного сотрудника, немедленно откомандировало его на юг…

Свою службу на новом месте Рябько начал с инспекции внешнего вида подчиненных, подвергнув беспощадной критике их стремление придерживаться общего безликого стиля совчинов на шестых ролях. В каждом из них, по мнению Рябько, за версту видать мента, одни уставные стрижки чего стоят!.. Подчиненные выслушали, взяли под козырек, и пошли исправляться. На следующий день заявились на службу кто в чем, – разумеется, похуже. С виду – группа младших научных сотрудников, отправляющаяся на уборку колхозной картошки. У Рябько случился тяжелый припадок истерического смеха. Хотели даже скорую вызвать, но, слава Богу, обошлось. С Рябько. Но отнюдь не с внешним видом. Через пару дней каждый сотрудник получил письменный приказ по личной форме одежды, а также необходимую сумму на ее приобретение. В приказе, кроме прочего, четко указывалось какой личины тот или иной полицейский обязан впредь придерживаться. Проще говоря, какой длины должны быть волосы, в какую прическу уложены и обязан ли данный сотрудник обзавестись бородой или только усами с бакенбардами… Двоих, истративших казенные суммы не по предназначению, понизили в званиях и перевели в патрульные. Рябько зауважали. Вскоре личный состав его отдела невозможно было отличить от их заокеанских коллег: усы, бородки, косички и даже сережки в ушах. Организованная преступность Южноморска была деморализована: любой панк мог оказаться ментом, любой рафинированный фраер – опером. Просто атас!

Следующим по списку срочных мер стало повышение физической и огневой подготовки личного состава, в связи с чем началась беспощадная борьба с курением и лишним весом. Опять в ход пошли приказы с индивидуальными указаниями кому сколько весить, и каким образом такого субтильного состояния можно достичь. К сожалению, курить смогли бросить всего двое, зато спортивную выправку приобрели почти все (за исключением тех двоих, чьи морально-физические силы оказались подорваны самоотверженной борьбой с курением). Огневая подготовка отдела была отмечена специальным приказом краевого начальства.

С третьим этапом, касающимся соблюдения закона при его защите, возникли определенные трудности. Неугомонный Рябько пытался привить подчиненным правильное понимание закона достаточности доказательств, необходимых для мотивированного задержания граждан, дабы впредь не хватали абы кого для галочки, а потом с помощью дубинок не выколачивали оснований для содержания под стражей. Теоретически ребята понимали все прекрасно, но как только дело доходило до практики, в ход шли навыки, доведенные многолетней привычкой до виртуозного автоматизма. Отчаявшийся Рябько вынужден был прибегнуть к крайнему средству капитализма – денежным штрафам. В тесном контакте с начальником финансового отдела был составлен прейскурант удержаний. Дело едва не дошло до забастовки, – ребята грозились вообще перестать задерживать кого-либо, даже самых подозрительных из числа лиц кавказских национальностей. Начальство решило, что его, попросту говоря, берут на понт, так как было уверено, что ментовская закваска все равно скажется. И не ошиблось. Сказалась закваска. Особенно после нескольких судебных скандалов в связи с противоправными действиями сотрудников правоохранительных органов. Да и новый руководящий лозунг – «поменьше маразма, побольше дела» – не прошел мимо ушей сотрудников, отозвался в сердцах, чему в немалой степени способствовало значительное уменьшение бумажной волокиты, ставшее возможным после официального учреждения спецотдела по документациям или, как его вскоре окрестили, «макулатурной шарашки», взявшей на себя львиную долю неблагодарных трудов по составлению всевозможных справок, отношений, запросов и прочей канцелярщины столь любезной проверяющей братии контролирующих органов.

В общем, Рябько пришелся ко двору, и если бы не его неистребимая московская мания всех поучать, и не его слизанная с американцев привычка по любому поводу задавать один и тот же нешуточный вопрос «вы уверены?» (что хотите выпить? отлить? дать показания? позвонить адвокату? явиться с повинной?) и задирать вместо носа на сопатке ноги на стол, в нем бы, пожалуй, и души не чаяли, потому как при всех своих странностях, был по натуре парень компанейский, выпить не дурак и до женского полу охоч в пределах разумного, то есть не в ущерб мужской солидарности…

Совещание между тем двигалось своим попунктным чередом. Уже обменялись мнениями о вчерашнем нападении на «Амфитриту» (постановили дела у милиции не оспаривать, поскольку в том, что ее вызвали раньше полиции, не обнаружено злого умысла, тем более что и дело какое-то невнятное, с душком, с придурью); поговорили о новых жертвах сексуального маньяка (было высказано предположение, что маньяков двое, так как в некоторых случаях жертвы оказывались больше изнасилованными, чем избитыми, в других – наоборот, хотя оба гада имеют подлую привычку не оставлять на месте преступления использованных презервативов, из-за чего их ДНК никак не удается установить); разобрались с пикетчиками, несущими неусыпную вахту возле резиденции мэра с плакатами, обвиняющими городского голову во всех смертных грехах, включая аболиционизм, эзотеризм и американофилию (сочли необходимым обратиться с соответствующим запросом в Службу Психиатрического Надзора, но на всякий случай дали указание начальнику ОБЭП проследить источники финансирования этого бездарного шоу); скоординировали свои действия на митинге, посвященном торжественной встрече знаменитого американского плейбоя (особое внимание уделили возможным провокациям международных феминисток, о концентрации которых в отелях и пансионатах Южноморска сообщила под большим секретом ФСБ); выслушали препирательства между начальником патрульной службы и начальником отдела Общественных Нравов в связи с очередными столкновениями противоборствующих группировок из-за кафе-бара «Ильич» (верные ленинцы по своему обыкновению пребывали в непоколебимой уверенности в том, что заведение названо так в честь их кумира, – вечно живого вождя международного пролетариата, тогда как гомосексуальные круги придерживались музыкальной точки зрения, согласно которой название кафе-бара являлось данью уважения гениальному создателю «Щелкунчика» и «Лебединого озера», – словом, вечные исторические разборки большевиков с меньшевиками); и, наконец, дошли до главного пункта в повестке дня: месячнике борьбы с холявой, торжественно провозглашенном мэром Южноморска во вчерашнем радиообращении к горожанам и отдыхающим. Вот когда неуместное присутствие зампрокурора Угорского получило, ко всеобщему облегчению, свое законное обоснование.

Угорский многообещающе пошуршал бумажками, откашлялся, улыбнулся и начал свою речь с главного лозунга месячника: «Долой холяву! Да здравствует гамбургский счет!» При этом все дружно взглянули на не включенный телевизор, обиженно помалкивавший в своем углу, – такие вот чудеса природной дикции. Далее последовали разъяснения. Поскольку, что такое «холява» знали все, расшифровке подлежал только «гамбургский счет». Чем больше Угорский говорил, тем глубже становилось недоумение слушателей. Как это, пошел с женой в ресторан и каждый сам за себя заплатил? Что, и с бля… то есть с женщинами легкого поведения можно так же?.. Однако недоумению на сей раз не суждено было перерасти в перепалку, – на столе начальника полиции включился селектор и возмущенный голос его секретарши сообщил о беспримерной наглости зарвавшихся ментов Сичинавы, не далее как полчаса назад арестовавших на городском пляже нескольких отдыхающих, якобы, за нарушение общественного порядка в виде драки…

Угорский осекся и с беспокойством оглядел взволнованных полицейских. Их шеф, моментально переместившийся из одного руководящего кресла во главе стола совещаний в другое – за своим письменным столом, приказал секретарю немедленно связаться с начальником милиции. В помещении установилась напряженная тишина.

– Нугзар Константинович, что я слышу, – начал было шеф выражать свое возмущение, но, очевидно, перебитый встречным душевным порывом, обратился в слух, все более и более успокаиваясь по мере упрочения в этом качестве.

– Все ясно, Нугзар Константинович. Ваши ребята действовали правильно, в рамках договоренностей… Я сейчас же направлю к вам своих людей. Надеюсь, поделитесь копиями протоколов… Всего доброго.

Начальник полиции положил трубку и, ни на кого не глядя, щелкнул переключателем селектора.

– Катерина Кирилловна, соедините меня с дежурным.

– Соединяю…

– Дежурный по управлению муниципальной полиции сержант Варлов…

– Слушай, Варлов, ты получил ориентировку из милиции насчет маньяка-насильника, некоего Сурова?..

– Так точно, шеф, получил. Я, как полагается, передал патрульным, по отделам, по опорным пунктам… Что-нибудь не так, шеф?

– Все так. Просто уточняю…

Шеф отключил селектор и строго оглядел свое воинство.

– Кто нуждается в объяснениях?

В ответ – суровое молчание. Все понятливые – прямо слов нет. И не надо.

– Шеф, – позволил себе задать умный вопрос Рябько, – а не тот ли это Суров, что вчера «Амфитриту» от грабежа спас?

– Возможно, – поморщился шеф, досадуя на то, что сообразительный москвич сорвал ему маленький производственный экзамен. А потом еще смеют удивляться: почему нас, москвичей, не любят? По кочану!..

– Странно, – подал голос начальник детективов, – вчера он – герой, а сегодня уже маньяк?

– Вот поезжай к Сичинаве и выясни все там, на месте. А заодно заберешь тех гавриков, что устроили с этим Суровым потасовку. Двое из них в городской больнице, так что пошли кого-нибудь туда взять показания…

– А как насчет допроса Сурова?

– От тебя зависит…

– Мне прямо сейчас двигаться или после совещания?

Шеф вопросительно взглянул на Угорского. Тот было замялся, но с честью вывернулся из положения, – недаром его Угрем прозвали.

– Да у меня, Юрий Антонович, собственно, всё. Напомню только, что месячник борьбы с холявой, – это еще один шаг на пути приобщения нашего города к общечеловеческой цивилизации, и на вас, господа полицейские, будут обращать внимание в первую очередь, так как именно вы олицетворяете закон и порядок, без которых, как известно, не бывает ни свободы, ни демократии…

Зампрокурора умолк и стал собирать свои бумаги под облегченный шепоток господ полицейских. Шеф, обождав для верности пару минут, объявил совещание закрытым.

– Лейтенанта Рябько прошу задержаться…

Оставшись вдвоем с лейтенантом, шеф протянул последнему листок бумаги. Это была шифровка из Москвы. Личный шифр первого замминистра. Таким образом пытались сократить утечку оперативной информации, ставшей в нынешние времена настоящим предметом торговли, благо в клиентах недостатка не ощущалось: газетчики, телевизионщики, мафиози, политики. В таком именно порядке…

Шифровка оказалась обычной ориентировкой на профессионального киллера, который, по сведениям Центра, получил заказ убрать одного из крупнейших бизнесменов черноморского побережья России. Недоумение Рябько вызвали внешние приметы преступника, – если это издевательство можно было так пышно назвать.

Предположительный возраст – около тридцати трех лет. Рост: выше среднего. Лицо овальное. Волосы темно-русые. Но может оказаться блондином или шатеном. Нос прямой, нормальный. Губы тонкие. Глаза карие. Телосложение пропорциональное. Любимое оружие – снайперская винтовка Драгунова. Вместе с тем умеет мастерски устраивать «несчастные случаи», работать с взрывчаткой, неплохо разбирается в ядах… В общем, и швец, и жнец, и на дуде игрец. Поди такого обнаружь, если он предпочитает действовать в одиночку, да еще, «согласно непроверенным данным», является самым высокооплачиваемым киллером на постсоветском пространстве.

Ну и, разумеется, усилить оперативно-поисковую работу, активизировать источники и так далее и тому подобное.

– Н-да, наводочка, – вздохнул Рябько, возвращая совсекретную бумажку шефу.

– Надеюсь, не обманываешься формулировочкой «черноморское побережье России», лейтенант? – усмехнулся невесело шеф.

– Значит, к нам? – не удержался Рябько порадовать начальство глупым вопросом.

– Значит, к нам… Твоя задача, Сергей, определить мишень. Подключи «бэхов», – коль речь о бизнесмене, то им и карты в руки… Хотя, – шеф в упор взглянул на подчиненного, – если речь идет о том бизнесмене, о котором мы оба подумали, то…

– Но ведь есть договоренность: в Южноморске разборок не устраивать и никого не мочить, – напомнил лейтенант.

– Значит, кто-то решил положить на нее с прибором. Кто-то либо очень могучий, уверенный в поддержке, либо дурак, что еще опасней…

– Вы на поднятую фээсбэшниками суету намекаете? – осенило Рябько.

Шеф откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза припухлыми веками, замер и вдруг, подавшись вперед, вперился проницательным взором в лейтенанта.

– А я уже было решил, что ты до этого не додумаешься. Не сочтешь нужным…

Рябько помялся, развел руками.

– Счел, как видите… Хотя, честно говоря, не пойму: если готовится рейдерский захват, то кто заказчик? И в курсе ли этот заказчик, что все объекты Лядо…

– Без имен, лейтенант! – осадил подчиненного начальник, выразительно обведя стены кабинета бдительным оком.

– Простите, вырвалось… Я говорю: знает ли заказчик, что все коммерческие объекты известного нам лица убыточны…

Помолчал: говорить – не говорить? Решил, что не помешает.

– В том смысле, что это известное лицо преднамеренно сделало их убыточными, во избежание подобных инцидентов с беспределом в переделе собственности…

Вновь умолк в паузе, исполненной сомнений, и вновь пришел к выводу, что хуже не будет:

– Но я лично, как и вы, шеф, пока что ни в чем не уверен. Это может оказаться дезой помимо моих догадок и прикидок. Я ясно выражаюсь?

– Предельно, лейтенант, – саркастически ухмыльнулось начальство.

– Юрий Антонович, если вы подозреваете, что я пудрю вам мозги, то вы глубоко заблуждаетесь. Детальная разработка предстоящей операции еще не завершена, хотя и, не скрою от вас, находится на стадии завершения. Хороши же мы будем, если эта ориентировка окажется настоящей и у нас кого-нибудь действительно укокошат либо что-нибудь захватят…

– Не кого-нибудь, Сережа, а сам знаешь кого, – уточнило начальство со всей присущей ему въедливостью.

– Тем хуже, Юрий Антонович, для всех нас. Это уже будет не просто конфуз, – повод для злорадства ментов Сичинавы и оргвыводов для краевого управления, – а провал всей операции, чего допустить мы не просто не должны, но не имеем права.

– С вашим-то кидалой и не провалить операцию? Да он нас сдаст и не почешется. Если уже не сдал… – не стало сдерживать рвущегося наружу скептицизма начальство.

– Опять вы, Юрий Антонович, за свое, – с привычной скукой в голосе отреагировал Рябько. – Кишка у него тонка, чтобы сдать. Чтобы сдать, ему надо сперва с нашего крючка соскочить. А с него так просто не соскочишь. Чуть что не так, в момент неприятности с эмиграционными властями Штатов семейке его устроим… Прошли, Юрий Антонович, те временя, когда любой здешний рецидивист мог закосить там по диссидента. В Вашингтоне тоже не одни дураки сидят, кое-чему с тех пор научились…

– Ладно, Серега, тебе насчет Америки виднее. В конце концов, не я этого шулера на эту должность выбрал… Кстати, о краевом управлении, лейтенант, – хмыкнул шеф. – Принимай подмогу. Усиливают тебя опытными руководяще-проверяющими кадрами в связи… – Начальство выдвинуло один из ящиков стола и извлекло на свет еще одну шифровку, – Ага, в связи с ожидаемым ухудшением оперативной обстановки, а также в связи с намечаемым визитом в город Южноморск первого вице-премьера и так далее, и тому подобное, и такие пироги, Сергей Валентинович.

– Это из-за Кафедрального собора такой шухер затевается?

– Создается такое впечатление…

– Кем именно и для чего?

– Это приглашение к соразмышлению, лейтенант, или риторический вопрос на засыпку?

– Меня, Юрий Антонович, настораживает это «ожидаемое ухудшение оперативной обстановки», как там они изволили выразиться в своем послании.

– Меня тоже, – признался шеф. – Хотя с другой стороны не придерешься: обычная перестраховка при посещении периферии высоким московским начальством…

– Синдром провинциальной жопы, сроднившейся с руководящим креслом под ней, – усмехнулся Рябько.

– Не высокомерничай, умник столичный, – обиделся за периферию шеф.

– Да не высокомерничаю, я, Юрий Антонович, – обстановку разряжаю, – запротестовал лейтенант. – И потом я же вам объяснял уже, никакой я не москвич, поскольку являюсь им в восьмом поколении, и, следовательно, к нынешним москвичам никакого отношения не имею…

– Ладно, ладно, прямой потомок Юрия Долгорукова, не суетись. Лучше доложи, что делать намерен в связи с этой ориентировкой от москвича в первом поколении?

– Дам команду Емельянчикову разработать соответствующий план мероприятий. По обеим линиям. У него это неплохо получается. А сам попытаюсь вплотную заняться этим питерским спасителем-маньяком. Сдается мне, что с ним что-то не так, что за ним кто-то стоит, что неспроста он тут оказался. Да и внешность у него вполне подходящая… В общем, господин капитан, разрешите взять этого Сурова в разработку?

– Бери, господин лейтенант, мне не жалко. Только вот с Сичи-навой искать общий язык придется тебе, меня уволь. Знаю, есть у тебя в его епархии дружок-приятель, вот через него и действуй.

– Так ведь дружок мой приятель взамен обязательно чего-нибудь потребует, – возразил Рябько. – Что я ему могу предложить и в каких пределах?

– Все, что в пределах твоей компетенции, лейтенант, – хмуро улыбнулось начальство. – Только смотри не прогадай…

– Сделаю все возможное, шеф!

4

Томас Вейдле, преуспевающий эстонский бизнесмен, он же Юлиус Нагель Стеренсен, – известный в журналистских кругах Западной Европы «разгребатель грязи» (т. е. таблоид, прошу не путать с папарацци), лежал на кровати в номере «люкс» гостиницы «Фанагория» и обдумывал предстоящий разговор с хозяином «Амфитриты» которого он сегодня побеспокоил звонком, воспользовавшись одной из заранее заготовленных «легенд». Рекомендательное письмо от Яана Ивенсона, мастерски сработанное одним амстердамским умельцем, должно было, по его расчетам, расположить Кульчицкого если не к откровенности, то, по меньшей мере, к конструктивному общению. Юлиус, впрочем, не сомневался, что его предложение весьма заинтересует этого плейбоистого малого, – парня, по всей видимости, хваткого и далеко неглупого. Проблема заключалась в том, что таких предложений у Юлиуса было несколько, и все крайне соблазнительные, что, естественно, затрудняло выбор. Таковы уж издержки датской основательности и предусмотрительности. Но лучше уж излишек, чем недостаток, – это Юлиус понял давно, и этого принципа неизменно придерживался в своей нелегкой работе. Что ж, проблему придется решать по ходу дела, приноравливаясь к собеседнику, его поведению, реакциям на ключевые слова, фразы, паузы…

В дверь номера постучали условным стуком. Вика! Юлиус встал, прошел через гостиную в прихожую, спросил с сильным акцентом «кто там?», и лишь услышав знакомый голос, отпер ключом дверь. Нигде в Европе в гостиницах такого класса к таким мерам предосторожности прибегать не приходится, достаточно повесить с наружной стороны табличку «PLEASE DO NOT DISTARB»[29]. Здесь же, в России, как его предупреждали знающие люди, не поможет даже если вывесить портрет Веселого Роджера с наводящим мистический трепет окриком «TAKE CARE!»[30]. Вот и приходится быть угодным Богу на русский манер: действовать по принципу «береженного Бог бережет» (Jeg er interessenet[31], значит ли это, что безалаберного подкарауливает дьявол?).

Юлиус впустил Вику, выглянул в коридор, удостоверился в его утешительной безлюдности и вновь запер дверь на ключ.

Девушка уже сидела в одном из кресел гостиной, закинув нога на ногу, и дымила своим любимым «Житаном». Юлиус поначалу недоумевал: как такое нежное с виду создание может курить такие крепкие мужские сигареты? Но когда это создание в первую же совместную ночь довело его до полного истощения, собственное недоумение показалось ему несколько преждевременным, – эта фотонная секс-ракета могла бы курить и гаванские сигары…

– Ну как, узнала что-нибудь интересное об этом супермене? – спросил Юлиус, устраиваясь на диване.

– По-моему, парень просто пришелся к случаю. Он – охранник какого-то банка в Петербурге, здесь – в отпуске…

– Для легенды не слишком складно, – заметил датчанин раздумчиво.

– Не думаю, что на него стоит тратить время…

Девушка затушила сигарету, встала, открыла холодильник, взяла банку пива, раскупорила с треском и, отхлебнув добрую треть, вернулась в кресло.

– Ты спала с ним?

– Спала, но не с ним, – рассмеялась Вика. – Я нашла себе партнера поинтересней. Во всяком случае, для тебя…

– Неужели с Кульчицким?

– Ну, положим, хозяину было не до секса. Он, как и ты, всю ночь, наверное, изводился от тяжких дум…

– Так с кем же? – не утерпел Юлиус.

– С администратором «Амфитриты» Анной Сергеевной Берг! – отчеканила девушка и опять рассмеялась.

– Как! С этой снежной королевой?! – покачал головой Юлиус. –

Мне она не показалась розовой… И кто, прости за любопытство, был у вас за мужчину?

– У нас с ней обоюдоострая любовь! – усмехнулась девушка по-русски (до сих пор разговор шел на английском, – это было одним из условий, на которых Вика согласилась сотрудничать со Стеренсеном; другим условием была ее поденная оплата, премия в случае успеха всего предприятия, а также – отдельной строкой – ее интимные услуги нанимателю или тому, на кого последний укажет; дело в том, что Вика мечтала поступить в Карлайлский университет).

– Ты думаешь, она в курсе всех его дел? – усомнился Юлиус.

– Всех или не всех, но она была его невестой и об «Амфитрите» знает всё!

– Что именно?

– Если бы она была такой доверчивой дурой, то вряд ли работала там, где работает. Но из некоторых ее слов и интонаций я заключила, что Кульчицкий не единственный владелец клуба, не исключено, что он не более чем подставное лицо.

– Кто же настоящий владелец? – встрепенулся журналист. – Неужели тот плешивый толстяк?

– Вот и я так подумала…

Девушка допила пиво, закурила.

– Но когда я навела ее на разговор об этом потрепанном остряке, ее тон показался мне пренебрежительным…

– Насколько я успел заметить, – улыбнулся датчанин, – русские вообще склонны отзываться о своих начальниках не слишком лестно. По крайней мере, за глаза.

– К Анне это не относится, – возразила Вика. – Например, о Кульчицком она говорила как о дельном, компетентном, но не очень далеком человеке…

– В смысле общей культуры, эрудиции? – пожелал уточнить иностранец.

– Я не совсем поняла твой вопрос…

– Я имел в виду недалекость Кульчицкого, – тщательно подбирая слова, пустился в объяснения Юлиус. – Поскольку я собираюсь иметь с ним дело, мне хотелось бы знать точно, в чем именно он недалек: в русской поэзии, камерной музыке, фресковой живописи, или у него не все в порядке с чувством юмора, или он в целом глуповат?

– Господи, Юлиус, ну и каша у тебя в голове! – фыркнула девушка на родном языке.

– Каша? What do you mean? – уточнил датчанин, машинально дотрагиваясь до виска. – Porridge?[32]

– Каша – это не обязательно жидкая овсянка, сэр. Каша – это в данном конкретном случае is a jumble in your head[33].

– OK, пусть так, – не стал препираться Юлиус. – Но извини, я все равно не понял, в чем же этот чертов Кульчицкий недалек.

– В сексе он недалек, в сексе! Представляешь, застал свою невесту в собственной постели с девушкой и вместо того чтобы присоединиться третьим, совсем даже не лишним, устроил сцену ревности, расторг помолвку, словом, показал себя сущим дикарем!..

– В самом деле? – поразился журналист. – А с виду такой плейбой…

– Ну, дорогой мой, с виду ты тоже размазней не кажешься, – хохотнула девушка.

– Раз… маз… – попытался повторить Юлиус, но тут же отказался от этой затеи. – Опять каша, да?

Вика так и покатилась. Уморят ее эти иностранцы, ей-богу!

Иностранец, сохраняя спокойствие, встал, подошел к холодильнику, достал еще одну банку пива, откупорил и подал девушке. Не сказать чтоб сразу, но, в конце концов, пиво свое воздействие оказало: от веселья отвлекло, на деловой лад настроило.

– Знаешь, чья она племянница?

Девушка безжалостно выдержала драматическую паузу, в течение которой датчанин успел трижды вымолвить «no», «nej»[34], «нет» и столько же раз отрицательно помотать головой.

– Лядова!

– Лъядоува? – недоуменно повторил Юлиус. – Лъя… Погоди, погоди… Это ты Саймона Лъядоффа, фармацевтического магната имеешь в виду? Русского финансового медведя, как его пресса окрестила?

– Как его там ваша пресса окрестила, – не знаю. Но это тот самый Лядов, который миллиардер. А моя Анна Сергеевна – его родная племянница!

– О, мой Бог! – подскочил датчанин. – О, черт! О, дьявол! И ты мне столько времени морочила голову своим Кульчицким?! Это же бомба! Причем не простая, а ядерная! Знаменитый русский миллиардер, филантроп, содержащий за свой счет несколько лечебниц для наркоманов…

…И, не сдержав эмоций, Юлиус подскочил к девушке, подхватил ее на руки и закружил по комнате, что-то невпопад напевая на родном, на непереводимом, на датском. Гостиной им не хватило, пришлось приобщить к веселью спальню. В конце концов они упали на кровать и расхохотались.

– Ну как, Юлик, заслужила я премию? – поинтересовалась первым делом девушка, справившись со смехом.

– Как это у вас говорят? – скандинав вновь был серьезен, собран, целеустремлен. – Не говори хоп, пока не перескачешь…

– Не перепрыгнешь, – механически поправила девушка.

– Возможно. Хотя я не вижу разницы: что скакать, что прыгать, – одинаково опасно. Сначала сделаем дело, и если в это действительно замешана такая личность как Лъядофф, твои премиальные будут удвоены, Виктория. Обещаю!

– Дай-то Бог, – вздохнула мечтательно девушка.

Юлиус встал, оправился, взглянул на часы.

– Извини, Вика, но через два часа у меня назначена важная встреча. Мне необходимо сосредоточиться, подумать…

– Намек поняла, выметаюсь.

Девушка подошла к зеркалу в прихожей, поправила прическу, усмехнулась.

– Только зря ты меня, босс, опасаешься: мужчины в плане секса меня теперь не интересуют.

– Я понимаю, – обеспокоился босс. – Но как же наш контракт? Вдруг обстановка потребует, чтобы ты обратила внимание на интересующего меня парня…

Девушка от смеха едва не сложилась пополам, маша в изнеможении руками, – как машут на завзятых шутников невинные жертвы их остроумия, – Господи, все же какие вы, интуристы, чудные и скучные ребята!

Юлиус хотел, было, указать ей на явное противоречие, содержащееся в ее несправедливом высказывании, истинность которого опровергал ее же смех, но, решив, что это может лишь нежелательно удлинить ее визит, молча проглотил возражения. Ему не терпелось остаться одному, чтобы хорошенько обдумать создавшуюся ситуацию, уточнить варианты, следующие из факта (факта ли?) причастности Лъядоффа к «Амфитрите». На первый взгляд кажется, что это слишком мелко для воротилы такого масштаба. Но если учесть, сколько подобных заведений человек с финансовыми возможностями Лъядоффа может открыть по всему побережью, причем не только России, но и Грузии, Украины, Румынии, Болгарии, Турции, то… дух захватывает! Это действительно будет термоядерная бомба! Мировая сенсация! Невероятный успех! Юлиус Нагель Стеренсен, лауреат Нобелевской премии! Звучит?

Почему нет? И не такие имена звучали.

5

Лейтенант муниципальной полиции Сергей Рябько продолжал томиться все в том же положении сидя, без права водружения усталых ног на бесполезный стол, но теперь уже в районном отделении милиции, а именно в дежурке, дожидаясь пока оформят гавриков, взятых за драку на городском пляже. В одной руке он держал крышку термоса с дымящимся кофе, в другой – бублик, которым благодарно давился, не решаясь пренебречь гостеприимством дежурного. Вообще-то Рябько предпочитал под это дело, то есть под кофе, умять парочку Биг Маков, но в чужой монастырь, как говорится, со своим меню не суйся. В смысле – жри, что дают. Вот он и жр… жует, недоумевает: как этим питаться можно? И даже жалеет: бедные менты!..

– А парень этот… Как его?.. Суров? Не пострадал? – спрашивает он, дождавшись очередной паузы в телефонных переговорах дежурного.

– Игорек-то? – весело уточняет дежурный и восхищенно качает головой. – Ни единой царапины, браток, ни единой! Так что все эти разговоры, что будто там, в «Амфитрите» дело нечисто, что подстроено, – в пользу бедных, братишка, в пользу бедных, я тебе говорю. Не знаю, где он служит, может, в банке, может, еще где, но дело свое этот парень знает четко. Профессионал!

– А как же тогда заява от пострадавшей, что будто насильник он, маньяк?

– А никак. Мы его, само собой, поспрашивали, то да се, а он в отказ: кроме, говорит, прелюбодеяния, никакого криминала. Пробовали нажать, – без толку. Молоток! Да и честно говоря, на хрена такому гарному хлопцу к насилию прибегать? Да за ним любая баба бегом побежит, ему даже свистеть не придется…

– Адвоката не требовал?

– Хорошие вопросы задаешь, товарищ коп! В том-то и дело, что нет. Ребята даже сами намекать стали, мол, не угодно ли защитничку звякнуть, обстановочку доложить? А он им на это просто так отвечает: «Зачем он нам нужен? Только мешать будет. Вы, говорит, я вижу, ребята толковые, сами разберетесь. Если, конечно, захотите…» Нет, ты понял? Если, говорит, захотите! – и дежурный, не справившись с чувствами, вновь восхищенно покачал головой.

– Вижу, приглянулся он вам, – заметил Рябько. – Что ж вы его под залог не отпустили?

Дежурный помрачнел, потянулся к телефону, буркнул что-то в трубку, помолчал, вернул трубку на место.

– Угря из прокуратуры знаешь?

– Еще бы! Сегодня про холяву и гамбургский счет соловьем у нас разливался…

– Во-во, он самый. Приперся со следаком, лапу на дело наложить пытался. Не вышло. Тогда совет дал. Толковый. А подсадите-ка вы, говорит, этого героя к тем чернопопеньким, которых он вчера в «Амфитрите» уделал. Мол, заодно и выясним: был сговор, не было сговора. Может, говорит, и национальность попутно определим. А то я краем уха, говорит, слыхал, что «смежники»[35] этими хлопцами очень заинтересовались. Простая, говорит, логика: коль по-русски ни бум-бум, значит, из дальнего они зарубежья…

– Подсадили?

– А куда денешься? Два раза подряд ему не откажешь. Он наверняка с этим сюда и перся, а следака так, для понта с собой прихватил. Хитрозадый товарищ…

– Ну и?

– Ну и, – грустно передразнил дежурный. – Сидим, ждем-с, аппаратуру казенную гоняем, тараканьи бега пишем.

– А дело кто ведет, Мамчур?

– Так точно, Мамчур. Ежели тебе требуется лично Игорька допросить, то придется проявить уважение к товарищу капитану…

– Это как, с водочкой-селедочкой, что ли?

– Можно и с ней. Но лучше с коньячком. Наполеона он любит – страсть! Но и «Ахтамарчиком» ереванского разлива тоже не побрезгует…

– А если мне только копия с протокола допроса нужна, тогда как?

– Тогда не знаю, не знаю, – улыбнулся дежурный улыбкой лукавой, настораживающей. – Это ж такая мелочь, что можно и полюбовно решить, а можно и месяца два дожидаться пока в рабочем порядке из нашего ведомства в ваше перешлют.

– Узнаю родимые порядки, – не сдержал сарказма Рябько.

– А то у вас, в вашей мумиусыпальной полиции другие, – не поскупился на ответную любезность дежурный.

– В какой полиции? – вздернулся полицейский.

– В муниципальной, а что? – едва не свалился со стула от недоумения милиционер.

– Да так, ничего, послышалось… Аргутинов-то хоть у себя или тоже на обеденном перерыве?

– Аргутинов у нас трудоголик, времени зря не теряет, почитай круглые сутки с наркоманией воюет. И, кстати, очень не любит когда ему мешают…

– А ты все-таки звякни ему. Скажи, что Сергей Рябько спрашивает. По десятиминутному делу…

– Ну, если только дело государственной важности, – пробормотал дежурный, берясь за трубку внутреннего телефона.

– Товарищ капитан? Это дежурный по отделу старший лейтенант Ферапонтов беспокоит. Тут у нас гость из конкурирующей фирмы… Да-да, из полиции… Он самый. А как вы догадались? Ах, в окошко увидели. Тогда ничего, тогда бы и я догадался…

– Второй этаж, кабинет номер двадцать четыре, – сухо сообщил дежурный, кладя трубку на рычаг. И, не сдержав легкой обиды, все же позволил себе проворчать вслед удаляющемуся Рябько, что, мол, мог бы и не темнить, сразу сказать, что ты тот самый мент, с которым Аргутинов вместе в Штатах стажировался…

В тесном кабинете, заставленном крепкой казенной мебелью, находилось четверо: сам Аргутинов, два лейтенанта и какой-то молоденький паренек, очевидно, задержанный либо подследственный. Аргутинов встал, пожал руку, молча указал на стул в торце своего стола, наискосок от задержанного. Вид у капитана был как всегда непроницаемый, чего нельзя было сказать о его помощниках, смотревшихся несколько озадаченными и нервными. Паренек на их фоне казался воплощением легкомыслия и беспечности: эдакий голенастый, кадыкастый, и, по всему видать, языкастый д’Артаньян накануне своего выезда в Париж, к местам будущей боевой славы. На наркомана он не походил, хотя кто их, торчков, разберет…

Аргутинов сел, заглянул в бумаги, пошелестел, нашел искомое, произнес, не поднимая головы:

– Давай, Владимир, продолжим вот с этого места, цитирую:

«Когда общество так называемых нормальных людей справится с наркоманией, пьянством и табакокурением, оно примется за тех, кто неправильно питается, неправильно мыслит, неправильно чувствует». Конец цитаты.

– Господин капитан, – сказал паренек неожиданным басом, – может, вы нас представите сначала? Кстати, это соответствует Женевской Конвенции…

– Володя, не наглей, – строго сдвинул брови на переносице Аргутинов.

– А, понимаю, – усмехнулся Володя, – каждый имеет право хранить свое инкогнито от сглазу…

– Рябько моя фамилия, – скривился Рябько, найдя шутку плоской.

– С мягким знаком или без? – оживился паренек.

– А тебе какая разница? – удивился один из лейтенантов.

– Да, в общем-то, никакой, но хотелось бы все же знать, чему обязан человек своей звучной фамилией: оспе или…

– Белобородов! – прикрикнул капитан.

– И было мне видение, и сказал мне Господь: Много глупостей в сердце человеческом, и глупейшая из них та, которую мудростью почитает. Итак, не подавляй в себе того, что молва числит греховным, незаконным, противоестественным, ибо не ведаешь, что хуже: слушаться себя или молвы.

– Это он так наркоманию реабилитирует, – пояснил Аргутинов недоумевающему Рябько. – Идеолог хренов.

– Идеология – это по вашей части, господа милицейские, – возразил парнишка. – Ваша антинаркотическая пропаганда есть просто сотрясение воздуха, имитация бурной деятельности с нулевым результатом. Все равно как среди пингвинов проповедовать христианство. Кто из тех, кто решился испробовать наркотик, не осведомлен о последствиях? Все всё знают, но никого это знание не останавливает. Как вы думаете, почему?

– Потому что козлы! – убежденно воскликнул другой лейтенант. Рябько хихикнул, но тут же взял себя в руки, поспешив прикрыть легкий приступ неуместной смешливости уместным кашлем.

– Такой ответ тебя устраивает? – невозмутимо осведомился капитан.

– А вас? – не растерялся парнишка.

– Здесь я задаю вопросы!

– Задавайте, – пожал плечами задержанный.

Аргутинов внушительно откашлялся, пошуршал бумажками, вздохнул…

– Да что с ним цацкаться, товарищ капитан! – не выдержал паузы один из лейтенантов. – Всыпать ему по первое число и весь сказ!

– А не маловато будет? – усмехнулся Аргутинов, кивая на свой настольный календарь, где самодовольной «тройке» составлял компанию глупый «нуль».

– Вудро Вильсона на вас нет, лейтенант, – заявил задержанный.

– Кого на мне нет? – подскочил тот оскорбленно.

– Исиков! – одернул Аргутинов подчиненного. Затем перевел отяжелевший взгляд на парня. – Объяснись.

– Томас Вудро Вильсон, двадцать восьмой президент Соединенных Штатов, введением сухого закона положил начало американской мафии, в великой борьбе с которой американцы побили на сегодняшний день все рекорды кретинизма[36]. Один только закон этого техасского осла Глазго о контроле за наркотиками через ужесточение надзора за продажей пробирок и колб стоит многих томов психиатрических исследований[37], я уж не говорю о других, еще более невменяемых. Наркобароны нарадоваться не могут столь твердой решимости американцев иступляться в идиотии безнадежного противостояния и впредь. Ведь каждый конфискованный и уничтоженный героическими придурками грамм наркотика повышает рыночную стоимость оставшихся граммов, делает риск их изготовления, доставки и продажи оправданным. Искушение быстро и круто приподняться становится все более и более соблазнительным. Если ничего не предпринимать, оставить все как есть, и только и делать, что ужесточать законы в отношении торговли, распространения и употребления наркотиков, да увеличивать государственные ассигнования на святую борьбу с ними, то в результате на земле нашей на матушке останутся одни наркоторговцы, наркоманы да наркоборцы. Все эти отделы, подотделы, управления и прочие конгрегации по борьбе с «незаконным оборот наркотиков» (для меня это звучит не менее дико, чем борьба с незаконным круговоротом воды в природе) есть не что иное, как святая инквизиция. Бороться надо за уменьшение побочных воздействий того или иного наркотика на психику человека, за сведение к нулю токсичности, привыкания, абстинентного синдрома… Вот, к примеру, вы, господин капитан, что выберете: гидролиз или трижды очищенную, десятилетней выдержки водку?

Парнишка умолк и выжидательно уставился на Аргутинова. То же самое проделали и все присутствующие, знавшие отнюдь не понаслышке об оригинальном хобби капитана – гнать в домашних условиях для личного потребления всевозможные водки, наливки, настойки, ликеры чистейшей выработки и двойной (если не тройной) очистки. Увлечение зашло уже так далеко, что помимо персонально разработанных этикеток для тех или иных марок и сортов, Аргутинов недавно заказал в стеклодувной мастерской несколько дюжин нестандартных бутылок, им лично изобретенных конфигураций и форм. Неизвестно, знал задержанный об этом хобби, или придуривался, будто не знает, но он, окинув несколько удивленным взглядом физиономии присутствующих, поспешил продолжить.

– Можете не отвечать, вопрос риторический. А бедному наркоману просто не из чего выбирать: колись, нюхай, глотай, кури что есть, да еще и Бога благодари, что хоть что-то есть. И стоит эта дрянь, – между прочим, вашими усилиями, господа, – куда дороже водки «Смирнофф» или коньяка «Хеннеси-Экстра»…

– Зато по шарам бьет не в пример чувствительней, – позволил себе вставить умное слово тот из лейтенантов, который не был Исиковым. – И от водки такого не натворишь, что твои корефаны наркоманы под балдой вытворяют.

– Что бы они ни вытворяли, – многообещающе улыбнулся парнишка, – ни Ленина, ни Сталина, ни Гитлера им не переплюнуть. А эти товарищи с геноссами даже водки не пили, были самые, что ни на есть, убежденные приверженцы «здорового образа жизни».

– И что ты предлагаешь? – вздохнул устало капитан. – Сделать весь мир вольным городом Амстердамом?

– Вот-вот! – подхватил почин начальства Исиков. – Они же там не просто так все позволяют, даже эти мерзкие ежегодные демонстрации в защиту наркоты[38], они с подходцем действуют. Желаете дурью маяться – пожалуйста. А потом кинется дошедший до ручки наркуша на попятную лечиться, тут-то они его своими ценами за лечение и допекут…

– Гы-гы-гы, – заржал задержанный. – Лейтенант, вы просто чудо! Вас бы с лекциями в Амстердам, – всех бы на уши поставили…

Лейтенант, было, напрягся, нахмурился грозно, однако, заметив улыбку на устах начальства, сменил гнев, если не на милость, тона нечто ее напоминающее. Отдаленно.

– Амстердам, Виктор Александрович, – возобновил свои разглагольствования задержанный, – лишь подчеркивает тупиковость ситуации. С одной стороны кровососы-наркодельцы, с другой – борцы-инквизиторы, а посередке – их общее порождение: горе-наркоманы, которые не принимают наркотик, тем более не вкушают его, но «ширяются», «долбаются», «обкуриваются», «вмазываются» и «догоняются». Они превращают божественную эйфорию в примитивный условный рефлекс: пожрать, посрать да уколоться стоит у них в одном физиологическом ряду. Ни души, ни мозга, – одни неисповедимые инстинкты. Истинные гомо сапиенсы, порожденье мирового сообщества вселенской дури. По большому счету такие наркоманы очень выгодны некоторым государственным структурам, ведь ими так легко манипулировать, достаточно лишить их марафета, помучить в ломках и они пойдут на что угодно, лишь бы «поправиться». Вот если бы общество анонимных наркоманов вместо того, чтобы избавлять «оступившихся» от «наркотической зависимости», «возвращать падших» к «нормальной жизни» в этом ненормальнейшем из миров, попыталось бы помочь наркоманам научиться извлекать из эйфории не животное наслаждение, но духовное понимание и прозрение, то вряд ли его анонимность не была бы немедленно раскрыта и осуждена обществом «нормальных людей». Ведь «излечиться» все же легче, чем научиться мыслить широко и неординарно, овладевая в процессе постижения высоких истин эйфории навыком их приведения в интеллектуально-божественное соответствие с мелкими правдами стадного жития. Ибо наркоман, умеющий извлекать из кайфа нечто большее, чем кайф, никогда не нарушит детские табу и нормы общества, в котором ему выпало физически пребывать, – зачем орлу вмешиваться в распорядки муравейника? Однако общество делает все возможное, чтобы таких наркоманов не было. Его вполне устраивают примитивные наслажденцы, которые своим видом и поведением оправдывают негативное отношение к ним. Взгляните, люди добрые, какой он грязный, глупый, преступный и доступный для любых искушений дьявола! Поможем ему обрести вновь образ Божий, образ человеческий, такой как у нас! Ибо и мир наш хорош, и сами мы прекрасны, и станем еще прекраснее, когда, наконец, покончим с наркоманией, пьянством, буйством, табакокурением, завистью, тщеславием, национальными предрассудками, сословным чванством, половыми извращениями и неправильным питанием. Как только, так сразу – прилетит птичка каганочка и торжественно проверещит о своем благополучном прибытии…

– Слушай, парень, а ты часом не под балдой? – обеспокоился Исиков с притворным состраданием.

– Поверьте, я глубоко тронут вашим участием, лейтенант, и в порядке ответной любезности могу сказать, что, мучительно скорбя о вашей духовной ограниченности, все же отношусь к вам с искренней симпатией. Если этого недостаточно, давайте вашу баночку, – всегда готов поделиться мочой с родной милицией…

И парень с подкупающей непосредственностью полез расстегивать себе ширинку, за что схлопотал нехилый подзатыльник от нервного лейтенанта.

– Ну вот! – воскликнул пострадавший с веселой бесшабашностью. – А я еще, дурак, сомневался, думал, опять на Россию на матушку собак вешают. Оказывается ни хрена подобного, святую правду клевещут!

– Товарищ капитан, да он же под балдой! – воззвал Исиков к начальству. – Видите, совершенно неаденквантная реакция!

– Не аден-какая? – переспросил задержанный, дрожа губами от еле сдерживаемого смеха.

– Неадекватная, Белобородов, неадекватная, – удовлетворил праздное любопытство задержанного невозмутимый капитан, а озадаченному Исикову мягко объяснил, – Ошибаешься, лейтенант, он как раз по делу отреагировал: приравнял твой отеческий подзатыльник к бесчеловечной пытке.

– Как это? – опешил Исиков.

– А так. Недавно Международная Комиссия по правам человека в ООН-е доклад свой читала, ну и доложила, что в России милиция систематически пытает задержанных. Очень уж там по нашим задержанным убиваются, по ночам от сострадания глаз не смыкают…

– Выходит, я – палач?!

– Я пошутил, – поспешил разуверить нервного лейтенанта Белобородов. – Ну какой же вы палач? Вы, господин лейтенант, есть защитник общества от белой, пегой, бурой, зеленой и малиновой смертей! Именно благодаря вам и вашим товарищам по святой борьбе среди отдельных граждан нашего района все еще встречаются люди, не страдающие наркотической зависимостью, следовательно, ведущие совершенно здоровый, абсолютно нормальный, официально одобренный образ жизни. И что бы с ними было, если бы вы, господа сотрудники отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, не перехватывали столько дури, сколько вам позволят перехватить! Не сажали на скамью подсудимых мелких барыг и жалких кустарей-одиночек! Не висели бы дамокловым мечом над каждым крупным наркодельцом, отравляя вечным страхом их постыдное благополучие?..

– Исиков! – гаркнул Аргутинов так, что стекла в окнах звякнули. – Охолонись… А лучше пойди перекуси, а то ты слишком нервный, когда голодный…

Напор Исикова, пытавшегося вырваться из братских объятий сослуживца, заметно ослаб, речь приобрела членораздельность.

– Ну и выдержка у вас, товарищ капитан!.. А тебе, чмо обдолбанное, зачтется… Можешь челюсть заранее заказывать… Пусти, Джанаев, – последнее относилось к обнимавшему сослуживцу. Джанаев отпустил. Исиков вышел, даже не хлопнув дверью.

Помолчали. Пообсмотрели углы комнаты. Благо было их ажцелых восемь, всем хватило.

– Белобородов, – нарушил молчание капитан, – ты вроде бы парень неглупый. Как ты думаешь, почему я сижу и слушаю всю эту твою ахинею? И заметь себе – терпеливо слушаю…

– Не надо, капитан, – вздохнул задержанный и глаза его опечалились. – Вы прекрасно понимаете, что это не ахинея, а истинная правда. Если хочешь освободиться от невыносимого гнета, нужен гашиш…

– Не передергивай, Владимир, и не коси под идиота, словно ты не понял, что для Ницше, которого ты процитировал, таким гашишем была музыка Вагнера…

– Я и говорю, – вскинулся Белобородов, – не их поля вы ягода, капитан!

– Ну и не вашего кустарника малина, – не принял комплимента Аргутинов.

– Не клевещите на себя, Виктор Александрович, не надо. Признаюсь, я тоже сперва подумал, что вы слушаете меня, но не воспринимаете по существу, а только в обход, – как «вражескую пропаганду». Что думаете не о том, есть ли зерно истины в том, что я несу, а о том, где и у кого я всего этого набрался, и как бы на него вам выйти, выследить, схватить, припаять срок и отправить по этапу…

– Именно в этом и состоит моя работа: выследить, задержать с поличным и так далее. Наркотики делают личность бесполезной для общества…

– Наоборот, капитан, это общество своим бездумным отношением к наркотикам делает себя бесполезным и даже вредным для думающей личности…

– Это для кого, для орлов, которым до фени дела муравейника? – уточнил Аргутинов.

Юноша запнулся, зарделся, обескуражено покачал головой.

– Да… Вы, капитан, и с виду не просты и изнутри далеко не элементарны. Вы не из тех, кто связал свой интеллект в узел одной извилины и дал полную свободу остальным членам. Но вы, к сожалению, все еще остаетесь в рядах тех, кто слишком всерьез воспринимает свой организм, в особенности те его требования, над которыми не приходится ломать головы. Вы все еще лелеете мечту о себе, как о некоем органическом целом, и игнорируете все, что в примитивную схему индивидуальности не вписывается. Вся ваша диалектика имени печально небезызвестного Гегеля умещается в прокрустово ложе простейших двучленов: «я – не я», «жизнь – смерть», «дух – материя» и так далее, в том же гемютном немецком душке. Потому вами и правят две такие примитивности как Телесная Любовь и Желудочный Голод. Вам других правителей и не нужно, вам бы с этими справиться. Оттого все ваши благодеяния начинаются и заканчиваются одним и тем же: задать корму голодному. На то, чтобы угостить насытившегося беднягу любовью самой дешевой проститутки, сострадания уже хватает. На вашей убогой шкале ценностей это дело помечено как излишество… Вам, капитан, страшны не наркотики и не примитивные наслажденцы-наркоманы, но последовательное и осмысленное игнорирование ваших так называемых ценностей. Вы панически боитесь потерять свои ориентиры, лишится помочей вашей псевдогармонии, остаться без пространственных и временных привязок, к которым вы так прикипели душой, что уже и не сомневаетесь в их безусловности. Time is money[39], – вот закономерный итог вашего образа жизни, точнее: способа функционирования. Разве ваши иерархические учреждения – не опиумные видения ущемленных властолюбцев-крахоборов? Взгляните на политиков, капитан! Разве они в своем уме? То есть они-то, конечно, в своем, но можно ли эту маниакальную страсть к власти, к публичному фигурированию, к отвратительному лицедейству, к мерзкому интриганству, к смердящим тайнам полишинеля считать нормальным человеческим состоянием? Почему бы не признать стремление к власти (от которого бедное человечество страдает неизмеримо больше, чем от наркомании, алкоголизма и табакокурения вместе взятых) антиобщественной паранойей, социальным недугом вроде шизофрении, педофилии или скотоложства? Или хотя бы административно наказуемой привычкой? Хочешь пролезть в депутаты, становись на учет и плати штраф. Можно будет даже общество анонимных властолюбцев учредить. Двенадцать ступеней анонимного излечения от похоти командовать, вершить, руководить, напрягать подлый умишко «в масштабах мировой истории»… Спросите: как же тогда выбирать себе надзирателей? А очень просто: жребием. Поверьте, результат будет не хуже. Вместо этих паскудных выборов учредить лотерею, при которой выбор может пасть на любого совершеннолетнего гражданина страны…

– Вавилонская лотерея вместо всеобщего избирательного права? – не поверил своим ушам лейтенант Рябько.

– О! – воскликнул паренек, уважительно взглянув на полицейского. – Нас, оказывается, тут трое…

– Каждая кухарка может управлять государством, – улыбнулся Аргутинов.

– Не вижу, чем кухарка хуже мента, гэбэшника, партработника или даже хозяйственника со словарным запасом Эллочки-людоедки? У хорошей кухарки по крайней мере на кухне порядок и еда вкусная… А то врубишь ящик, а там две беспардонные головы дискутируют. Прислушаешься: так и есть, – битва интеллектуальных гигантов: кто кого пересрет…

– Вот лафа-то наркушам будет, если жребий на кого-нибудь из них укажет, – позволил себе реплику Джанаев.

– Зришь в корень, Руслан, – похвалил начальник подчиненного.

– Между прочим, один очень манерный француз сказал, что те, кто прибегает к яду, чтобы мыслить, вскоре разучиваются мыслить без яда. На самом же деле тот, кто привыкает мыслить, тот привыкает к яду. Наркотик лишь придает мысли, по природе своей стремящейся к беспощадным выводам и бесстрашным сентенциям, толику необходимой снисходительности, ибо, как сказал один мудрец: великодушный опиум развивает в людях дух вселенского милосердия и братства!

– Значит, это ты вселенским милосердием довел бедного Исикова до нервного припадка? – уточнил капитан, однако ответа получить не успел, – в дверь кабинета постучали, затем ее приоткрыли и женским голосом вызвали Аргутинова на минутку.

В отсутствие начальства лейтенант Джанаев решил взять инициативу в свои руки и для начала определил задержанного «болезнетворной бактерией в человеческом обличье», с чем последний немедленно согласился, присовокупив, что для такой бактерии это самое подходящий облик. Джанаев посоветовал задержанному прекратить гнать фуфло для отмазки и ради своей же пользы, не сходя с места, признаться, где он взял дурь, которую у него конфисковали, на что гонитель фуфла не преминул заявить, что принадлежность найденного у него вещества к дури следует еще доказать, но что в любом случае улика, добытая незаконным путем (а несанкционированный обыск является нарушением прав человека, гарантируемых конституцией), не может быть использована обвинением в суде. Неизвестно, до каких юридических тонкостей допрепирались бы молодые люди, и как эти тонкости сказались бы на душевном расположении одного и физическом самочувствии другого, если бы капитан Аргутинов не вернулся на свое рабочее место и своим удрученным видом не положил бы конец бесплодной дискуссии.

– Джанаев, – приказал капитан, – проводи задержанного в лабораторию: пусть приведет свою угрозу в исполнение…

– Так и знал, что без моей мочи вам не обойтись!

– Разговорчики! Встать! Руки за спину!.. Товарищ капитан, может, в браслетики его?

– Ты его переоцениваешь, Руслан. Он только болтать мастер, а так – милый послушный мальчик. Не так ли, Белобородов?

– Ну вот, началось, – вздохнул милый и послушный. – Психологическая обработка… Я понимаю, словоохотливость, конечно, признак нечистой совести, но не уверен, что молчание – свидетельство ангельской невинности. Вы бы проверили, капитан, вашего гостя на предмет звукозаписывающей аппаратуры, или он по вашему приказанию нас для вечности запечатлевает?

Рябько слегка порозовел и не слишком убедительно усмехнулся: ну и фру-укт!..

– Пошевеливайся, – поторопил паренька Джанаев. – Топай, давай, ходячая ложь, пердеж и провокация…

– Я тащусь, следовательно, существую, – пробормотал задержанный, скрываясь за дверью.

Аргутинов встал, запер дверь на ключ, затем бережно извлек из нагрудного кармана крошечный целлофановый пакетик с белым порошком внутри.

– Попробуй, Серега, на язык. Надеюсь, вкуса еще не забыл?

Рябько не забыл. Но вкус этого порошка был странен.

– Кокосовая стружка, что ли?

– Если бы она, – вздохнул Аргутинов, устало прислоняясь к столу. – А вот ответ из лаборатории, полюбуйся…

Рябько взял бумажку, полюбовался, прочитал, вскинул бровь, перевел удивленный взгляд на капитана.

– Хочу просить санкции на обыск дома этого болтуна… Если анализ мочи ничего не даст, ничего другого не остается… Как думаешь, может, этот пакетик в краевое управление отослать?

– Розыгрыша не боишься?

– Боишься? – усмехнулся Аргутинов. – Да я бы, Серега, литр лучшей своей настойки поставил тому, кто убедил бы меня в этом.

– Неужели все настолько серьезно, Виктор?

– А ты думал, почему я так обрадовался твоему приходу?.. Да на этом парнишке полгода назад пробы ставить было негде: все руки-ноги исколоты… Торчок со стажем. Лет с тринадцати начал всякой дрянью баловаться. На учете у нас без малого пять лет состоит. Но везло обалдую, ни на чем серьезном не попался. Да и вряд ли приторговывал, – папаша у него мужик зажиточный, официальный дилер то ли «Хонды», то ли «Тойоты», то ли всех японских автофирм на побережье…

– А сынок что, тунеядствует?

– Представь себе, учиться в Медицинском колледже.

– Не на фармакологическом ли факультете? – сощурился догадливый полицейский.

– На нем на самом, – кивнул капитан.

– А не лучше ли будет отпустить его наружке на поруки, а Вить?

– Конечно лучше. Только где мне столько топтунов взять? Разве что ты пособишь, Серый. Зря, что ли я тебе радовался?

Рябько для начала слегка призадумался, затем уже всерьез приналег на соображалку. О неприязни между Мамиконцевым – начальником аналогичного отдела в муниципальной полиции – и Аргутиновым знали даже в крайцентре. Самому Рябько этот Мамиконцев тоже не нравился: выскочка, карьерист, близкий дружок Угря… Не афишируя, несмотря на полученный от шефа карт-бланш, помочь Вите не только можно, но и нужно. Ведь и ему, Рябько, без его помощи в этом деле с Суровым не обойтись…

– Ну что? – усмехнулся Аргутинов. – Всё прикинул? Тогда давай, выкладывай свои условия. Наверное, Сурова хочешь допросить?

Рябько не успел ни сказать, ни кивнуть, – по всему зданию пронесся, в уши врезываясь, сигнал тревоги. С громким щелчком включился репродуктор под потолком и заполошным голосом дежурного сообщил о ЧП в СИЗО: капитан Мамчур взят постояльцами третьей камеры в заложники.

– А кто у вас там, в третьей? – крикнул Рябько, поспешая за Аргутиновым, успевшим вооружиться табельным «Макаровым» и холодным взглядом охотника на крупную дичь.

– Условие там твое сидит, мать его перемать…

6

Игорь сидел на нарах, подобрав под себя ноги, закрыв глаза, и старался успокоиться. Проколоться он не мог. Не на чем ему прокалываться. Никто его здесь не знает, включая его самого. Обычная проверочная подлянка. Не станут же они, в самом деле, нахалку ему шить, в маньяки рядить… По логике – не должны. Впрочем, с ментами на логику надежда слабая. Вдруг у них месячник борьбы с маньяками… Стоп! Что я только что вспомнил? Ментов? Логику? Несовместимость одного с другим? Точно!.. Интересно, я об этом и раньше знал или это вывод из недавнего общения?.. В памяти стрёмно, как в пустыне… «Следуй в экстремальных ситуациях своим инстинктам: тело и мозг сами подскажут, что думать и как действовать». Следую… Эй, где вы там, мозги с телесами? Молчат голубчики. Должно ситуация не экстремальная, штатная – подумаешь, изолятор! От сумы да от тюрьмы… А вот это я уже помню, откуда вспомнилось, – из той брошюры от кассира казино, где я так «неожиданно» и круто приподнялся… Может, я и не Суров вовсе, а Хлестаков? Как его звали-то? Иван? Антон? Александр?.. Ау!.. Никаких ассоциативных подсказок. Глухо, как в танке. Или – в субмарине. We all live in a yellow submarine[40]… А может, и не live, может, я опять в беспамятстве очередном обретаюсь… А не продумать ли нам на всякий пожарный возможные варианты развития событий? Вариант первый. Ольга является в ментуру и забирает свою заяву назад. Если она, конечно, ее подавала, во что верится с трудом… Вариант второй. Прошусь на допрос, конвоира обезоруживаю, дежурного обезвреживаю и рву когти… Куда? В мотель, само собой… Под каким имечком я там зарегистрировался? Включаем зрительную память… Не включается, падла! Попробуем еще разок, авось получится… Опять пролет. Умные люди в таких случаях лупят по агрегату кулаком и матерят производителей. Но мы членовредительствовать не будем: репа у нас одна, в единственном экземпляре, без запаса комплектующих… Мы пойдем другим путем. Попытаемся для начала вспомнить название мотеля. Если мне не изменяет память… А если изменяет, то с кем? Кругом разврат, блуд и прочее богохулие в космических масштабах. То есть и в макро и в микро… Стоп, кажется, мы пришли. Почти туда, куда хотели. Мотель называется то ли «Звездная сыпь», то ли «Звездная россыпь». Еще чуть-чуть и мы из этой зрительной памяти-предательницы вытянем все до последнего бита…

Ключ звякнул, замок крякнул, дверь громыхнула и отворилась, явив необъятную физиономию сержанта.

– Суров, на выход!

Игорь неспешно встал, заложил руки за спину и двинулся вразвалочку к выходу. Может, все разъяснилось?

Однако повели его совсем не туда, откуда приводили. Причем втроем. Видать, уважают тебя, Игорь свет-Викторович… или как тебя там?.. Артисты: руки на кобурах, ушки на макушке. Можно подумать, если я вдруг решусь на второй вариант, кто-то из них успеет достать свою пукалку. Может, и успеет. Достать…

Дойдя до последней камеры в конце узкого коридора, остановились, прислонили конвоируемого, согласно инструкции, к стене, понаблюдали в глазок постояльцев, забренчали связкой ключей.

– Вперед!

Игорь шагнул в камеру. Дверь за ним немедленно закрылась. Судя по грохоту, – с большим облегчением.

В помещении было сумрачно. Очевидно, единственное, забранное решеткой и украшенное намордником, окно смотрело во двор, упираясь скудным окоемом в стену соседнего здания. Несколько минут Игорь стоял, не двигаясь, привыкая к полутьме, ощущая встречное напряжение обитателей камеры. Вскоре различил злосчастные физиономии вчерашних налетчиков. Глаза крупные, черные, дикие, сумасшедшие. В общем, сугубо национальные гляделки неизвестно какой именно нации… Чего-то в этом роде он от ментов и ждал. Когда им не хватает аргументов, доказательств, свидетелей, тогда в ход идут либо дубинки, либо подлянки. (Впрочем, когда хватает, без дубинок с подлянками тоже не всегда обходится). Наверняка покумекали, прикинули хрен к шнобелю и решили, что хуже не будет, вдруг что-нибудь интересное обнаружится, скажем, у кого-то нервы не выдержат, в распыл пойдут… Приятный сюрприз называется. Нет, все же зря их пожалел, надо было по ним вторым вариантом шарахнуть, а не сидеть, тужиться, третий оригинальный выдумывать, чтоб без стрельбы, увечий и желудочно-кишечных расстройств… А теперь что ж – где наша не пропадала, там и ваша не пропадет! И всегда ведь у нас так: чем примитивнее, тем эффективнее. В идеале – по идее…

В камере было шесть пар нар, по три с каждой стороны. Слева обосновались налетчики: двое лежат, двое стоят. В почетном карауле… Интересно, за кого они меня принимают? Я бы на их месте терялся в догадках. Впрочем, я и на своем прекрасно с этим справляюсь.

Справа нары пустовали. Игорь подошел к ближней паре и мгновенно взобрался на второй этаж. Лучшей позиции в данных условиях не найти: тыл защищен, противник на виду, пространства для маневра достаточно. Теперь вроде бы полагается произвести психологическую разведку, почувствовать врага нервами, мышцами, кожей… Игорь медленно сел по-турецки, не сводя глаз с налетчиков. Те последовали его примеру. В ноздри стал проникать неприятный запах, странно знакомая вонь. Перед глазами возникла расплывчатая картина: скалы, люди… Опять камера. Сердце замерло: неужели?!. Взгляд вниз. Сидят в горестном молчании. Один присматривает за ним, второй уставился в пол. Кто-то тихо поскуливает. Опять та же самая картина: серые пыльные лица, тонкий, вынимающий душу вой мины, раскат разрыва, перелет. Кто-то скулит. Тихо, обреченно. Сердитый треск автоматов. Убейте меня, братцы, пристрелите… Гангрена, говорит черноглазый парень, кивая в сторону источника жалких страшных слов. Теперь виден раненый, у которого вместо ступни кровавое месиво бинтов. Парня зовут Лехой. Как же звать того, кто пытается его успокоить?.. Рядом мычит контуженый лейтенант. Новенький, без имени. Черноглазого звать… Артуром? Нет, Арчилом! Арчил Дамсамелидзе? Дарсавелидзе?.. Они окружены «духами», отстреливаются, ждут – не дождутся вызванных по рации вертушек. У духов миномет, донимают, гады, но лезть опасаются. Пока что… Арчил втолковывает Лехе: если не ампутировать немедленно, то все, кранты тебе, паря. Леха соглашается, но с условием: будете прорываться, живым не оставляйте. Арчил матерится на своем: дзло… дэда… нан… Я вкалываю Лехе прямо через хэбэ промидольчика. Арчил дезинфицирует над огнем зажигалки штык-нож, струну… Опять вой, близкий разрыв. Их спасает огромный валун, за которым они залегли. Кажется, духи решились на штурм… Леха скулит… Игорь открывает глаза: камера, две пары настороженных глаз снизу, и скулеж, и вонь… Ну вот, сиди теперь, размышляй: было ли это наяву или приснилось когда-то, а теперь вспомнилось, – ассоциативно… Фу, мать вашу! Невтерпеж ведь совсем, а они сидят, не пикнут…

Игорь всматривается в лежащих. Ну да, это же тот самый, которому я палец отстрелил. И правильно сделал! Не хрен с дробовиком на людей ходить, чай не перепелки. А второй, кажется, вообще в отрубе. Не тот ли, который по причинному месту схлопотал?.. Да, земляк, размножаться тебе, по всей видимости, больше не придется… Эй, кунаки, доктора вызывали?.. Молчат, только моргалками буравят. Зыр-зыр, бур-бур. Весьма доходчиво. Язык печали и отчаяния. SOS! Save our sole! Или soul?[41] Надо же, совсем английский забыл! Если только я его знал… Вот блин, да тут не то, что вспомнить, тут не продохнуть! Как этот умник-доктор говорил? Главное не то, что думаешь, а что делаешь, чтобы не думать. Или наоборот? Нет, наоборот мне сейчас никак не подходит, слишком смрадно…

Он, не изменив своей покойно-азиатской позы, вдруг резко спрыгнул с нар. Сокамерники вскочили на ноги, готовые ко всему. То есть вскочило на ноги только двое, но готовность ко всему продемонстрировали все четверо. Игорь, не обращая внимания на их воинственные позы, забарабанил в железную дверь, вопя, что есть мочи о помощи, спасении, грабеже и душегубстве.

Вскоре послышался топот нескольких пар ног. Глазок приоткрылся, Игорь отскочил в угол и жалобно застонал.

– Эй, что там у вас стряслось?

– Труп у нас. – Голос Игоря был достаточно трагичен для того, чтобы заставить сержанта призадуматься, прежде чем проигнорировать.

– Ну ты, парень, даешь! Часа не прошло, а у тебя уже свежий труп… Продолжай в том же духе, Суров, – Родина тебя не забудет!

– Это ты, капитан Мамчур? – узнал Игорь голос сыщика.

– Что значит «ты»? Мы с тобой брудершафта вроде бы не пили…

– Так заходи, выпьем.

– Ты же непьющий, Суров… Ох, хитришь ты чегой-то, хлопец.

– Да ты, капитан, не охай, ты заходи, гостем будешь.

– Нас тут трое, Игорек, не разоришься?

– А доктор с вами?

– Кому это доктор понадобился, уж не тебе ли?

– Трупу…

Раздался скрежет вставляемого в замок ключа.

– Суров, встань так, щоб я тоби бачив.

Игорь вышел на середину камеры, стал вполоборота к двери, чтобы не терять из виду братцев-гопников, что встревожено переглядывались, ни бельмеса не понимая в происходящем.

Дверь открылась, в камеру вошел Мамчур, выглядевший в своих джинсах, сетчатой рубашечке с короткими рукавами и сандалиях на босу ногу трогательно неофициальным. Вслед за ним шагнули и остановились по обе стороны двери два бравых сержанта, не столько здоровенные, как Мамчур, сколько объемные.

– Ого, а я и забыл, какой ты огромный, капитан, – вырвалось у Игоря.

– Ну и кто тут у вас труп?

– Капитан, у тебя с носом все в порядке? Никаких посторонних запахов не слышишь?

Мамчур замер, скривился, оглянулся на сержанта.

– Савельич, у вас тут всегда такой букет?

Сержант помялся, пошевелил своей картошиной, пожал плечами.

– Дык, товарищ капитан, от них ведь завсегда чем-нибудь эдаким шибает. Потеют, должно…

– Может, тебя, герой, нашатырем снабдить или респиратором? – усмехнулся Мамчур.

– Это же гангрена, Мамчур! Он же сгорит на фиг! – кивнул Игорь в сторону налетчиков. – Его надо срочно госпитализировать…

– Ты кто, врач? Нет? Ну так сиди и не рыпайся. Их вчера осматривали, обеззараживали, ничего особо опасного не нашли.

– А если рыпанусь?

– Попробуй, – пожал широченными плечами капитан.

Игорь попробовал. Мамчур оказался готов к отражению атаки и, несомненно, отразил бы, если бы оной подвергся. Однако сержанты такой прыти от Игоря явно не ожидали: буквально только что стояли беспечные, сытые, довольные, преисполненные служебного рвения, и вот уже лежат, – почти в том же виде, потому как о чем человеку, в обмороке пребывающему, беспокоиться?

– Руки! – сказал Суров, наводя сержантский «Макаров» на Мамчура.

– Дурак ты, Игорек, хоть и ловкий парень, – спокойно заметил капитан. – Сказать, что сейчас будет? Шухер будет и дым с коромыслом. Весь участок набежит со стволами, и то, что у тебя мент в заложниках, ни хрена тебе не поможет, только усугубит. Мы ведь подписку даем, что в случае попадания в заложники, обмену и торгу не подлежим. Так что ни в какие переговоры с тобой никто не вступит. Ворвутся и всех в три смычка положат…

– И тебя?

– И меня.

– Впервые о такой подписке слышу, – признался Игорь.

– В порядке эксперимента. Из всей России только у нас. Мы ведь вообще тут все экспериментальные…

– И все подписались?

– Из тех, кто служит – все…

– А врача вызовешь?

– Кто они тебе?

– Никто. Люди.

– Я должен верить?

– Я же тебе верю.

– В таком случае засунь пушку обратно в кобуру Савельичу и позволь мне пару раз съездить тебя по мордуленции.

– Это еще зачем?

– Так надо. И не тяни резину…

Настал черед Игоря пожимать плечами, что он и сделал. Затем вернул пистолет на место, выпрямился и еле успел уклониться от чего-то, просвистевшего у него над головой, хотя вроде бы и не собирался этого делать, равно как и блокировать второй удар Мамчура.

– Да расслабься ты, Шварценнегер Вандамыч, – хмыкнул капитан. – А то еще какой-нибудь контрприемчик проведешь, вырубишь меня, тогда тебя точно по головке погладят…

– Тебя вырубишь, лося такого…

Так кружили они по камере, делая ложные замахи, карауля оплошности, пока пришедший в себя Савельич не прекратил безобразие одним точным ударом рукояткой пистолета по затылку задержанного.

– Савельич, бога душу мать, если он чокнется, ответишь, – хмуро пообещал Мамчур. Но тут дверь с грохотом распахнулась, и в камеру ворвалось несколько закованных в броню личностей с автоматами и перекошенными от усердия физиономиями.

– Здорово, орлы! – поприветствовал их Мамчур.

Орлы замерли на лету, как в стоп-кадре.

– Отбой боевой учебной тревоги. Савельич, срочно за врачом!

– Дык он же в крайцентр укатил, товарищ капитан.

– Вызывай скорую.

Зашевелился второй вырубленный сержант. Отверз очи, обвел мутным взглядом присутствующих, вяло ругнулся и закряхтел, поднимаясь на ноги.

– Ну-ка, хлопцы, забросьте-ка этого героя на нары, – распорядился Мамчур, указывая на распростертого на полу Игоря.

– Тя-аже-лый, гад, – пожаловались хлопцы, выполняя приказание.

– Не гад, а голубчик, – пробормотал гад, не открывая глаз.

Налетчики, сбившись в недоумевающую чернявую кучку, явно отказывались верить собственным органам зрения.

– Ну как ты? – наклонился Мамчур над Суровым. – Жить будешь?

– Врача вызвали? – откликнулся слабым голосом последний.

– Вызвали.

– Тогда буду.

– Опять Мамчур цирк устроил? – спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Аргутинов. Постоял на пороге, принюхался, сплюнул, взглянул на устроителя цирка.

– Мог бы, Николай, и сразу врача вызвать, без всяких фоку-сов…

– Скучный ты человек, Виктор, – вздохнул Мамчур. – И за что только тебя бабы любят?

– Показать?

– Покажи.

– Перебьешься…

Больше Игорь ничего не слышал: ни как врач приходил, ни как обоих раненых на носилках унесли, ни как взвыли сиренами кареты скорой помощи и машина сопровождения. Ему привиделось чье-то до боли знакомое, милое лицо. Кто ты, спросил он у лица. И лицо ответило хрипловатым холодным голосом Анны Сергеевны: жаль, что ты не девушка, я б влюбилась в тебя с первого взгляда. В кого в меня? – спросил Игорь. В капитана Мамчура, – ответили ему. Разве я капитан? – удивился Игорь и открыл глаза, и увидел чью-то смуглую руку с дымящейся сигаретой. Он взял сигарету, затянулся, закашлялся, сел, улыбнулся. Два небритых смуглых лица внимательно наблюдали за ним с улыбкой. Он протянул им сигарету, приложив другую руку в знак благодарности к груди. Один взял сигарету, другой что-то показал на пальцах. Игорь покачал головой: не понимаю, мол. Парень повторил то же самое, но помедленнее. И Игорь вдруг понял, что понял! «Ты в порядке?», – вот что сказал ему парень. Игорь кивнул, показав большой палец. Те переглянулись. Тогда он соединил большой палец с указательным: дескать, все о’кей, андерстэнд? Заулыбались, – дошло. Вновь зажестикулировали… Господи, да они же немые! Кто же сказал мне «зякрито»?..

7

В Москве долгие летние сумерки, – час сирых кошек и серых волков. Злые огоньки неона отражаются в непроницаемых окнах громадного здания, что неподалеку от Старой площади. Над этим зданием нет ни вывесок, ни светящейся рекламы. Хмурое, серое, невыносимо серьезное строение эпохи зрелого социализма. Какое из учреждений благоденствовало в этом здании раньше, никто уже толком не помнит. Возможно, Госплан. Не исключено, Госкомцен… Нынче же учреждений и организаций, нашедших здесь за немалую арендную плату привет и приют, не счесть. Просторный вестибюль пестрит изрядным количеством табличек и уведомлений всевозможного содержания. Но нигде не указано, что на пятом этаже западного крыла несколько помещений снимает российское отделение Интерпола. Оно и понятно: официальная резиденция этой организации находится совсем в другом месте Москвы, зачем же граждан смущать, в глазах общественности раздваиваться?

В одном из помещений, – в комнате, обставленной безликой функциональной мебелью, – шло в этот час важное совещание. Участников было всего четверо: начальник, его заместитель, аналитик и прогнозист. Вопрос на повестке дня стоял нешуточный: каким ответом порадовать Париж?

Закавыка в том, что не далее как третьего дня штаб-квартира Интерпола уведомила Москву о важной встрече между представителями наркомафий Западной Европы и России, которая должна была состояться, согласно агентурным данным то ли в Москве, то ли в Петербурге. Тема обсуждения: резкий спад оптовых и розничных цен на основные, так сказать, базовые наркотики на черных рынках Западной и отчасти Восточной Европы. Сообщалось также, что страховочный обмен заложниками то ли уже произошел, то ли вот-вот произойдет не то в Литве, не то в Молдавии. Приводились даже имена представителей от Западной Европы, – скромный списочек из четырнадцати имен. Соответствующий перечень участников от России ограничивался всего пятью. Подразумевалось, что дело чести российских коллег дополнить его проверенными данными. Высказывалось предположение, что встреча может завершиться разрывом, который чреват войной группировок, как в Европе, так и в России. В заключение давалось понять, что Интерпол был бы рад любой проверенной информации, проливающей свет на причины резкого снижения цен на базовые наркотики. Такие дела.

Для российского отделения информация Парижа откровением не стала. Обескураживала одно, – предполагаемое место встречи: Москва, Питер, Россия; поскольку согласно их агентурным данным, встреча планировалась как раз в Париже, в отеле «Ритц». Москва уточняла последние детали, а именно: имя третьего представителя от Западной Европы (два остальных европейца и три россиянина были уже точно установлены), когда штаб-квартира огорошила столицу нашей родины своим запросом.

Велико было искушение немедленно порадовать la capitale du monde[42] своей компетентностью и оперативностью, однако руководству удалось не поддаться ему. Была дана команда еще раз тщательнейшим образом проверить и перепроверить добытую, подготовленную и уже почти зашифрованную информацию. Проверили, перепроверили и теперь вот сидели, думу думали: не слишком ли нахально будет с их стороны утереть нос Центру таким сообщением:

Место встречи: Париж, отель «Ритц».

Время встречи: тринадцать ноль-ноль по Гринвичу, июля 2-го числа сего года.

Участники встречи:

Российская сторона:

Ташлаев, Казбег Рзаевич, 1951 года рождения, место проживания: г. Москва. Официальное прикрытие: казино «Пиковая Дама». Судимостей не имеет. Фотография прилагается.

Мижурин, Олег Борисович, 1946 года рождения, место проживания: г. Москва. Официальное прикрытие: экспортно-импортная компания «Экспресс-Инкорпорейтид». Имеет две судимости. Лагерная кличка «Фрол». Фотография прилагается.

Близнюк, Константин Константинович, 1957 года рождения. Место проживания: г. Санкт-Петербург. Официальное прикрытие: консалтинговое объединение «Аничков Мост». Имеет одну судимость. Лагерная кличка «Апаш». Фотография прилагается.

Западноевропейская сторона:

Поко Роже Октав, 1941 года рождения, место проживания: г.

Мюнхен (Германия). Официальное прикрытие: экспортно-импортная компания «Мюррей». Три судимости. Фотография прилагается.

Лиммат Олаф Эрих, 1955 года рождения, место проживания: г. Милан (Италия). Официальное прикрытие: транспортная корпорация

«Чучарелло». Судимостей не имеет. Фотография прилагается.

Манкузо Джан-Карло, 1956 года рождения, место проживания: г. Марсель. Официальное прикрытие: ресторан «Джан-Карло». Судимостей не имеет. Фотография прилагается.

Далее приводились имена сопровождающих лиц с фотографиями, а также список заложников, обмен которыми произошел в Цюрихе в отеле «Долдер».

– Может, все же не стоит прилагать фотографий главных фигурантов? – задался вслух вопросом зам. начальника, и после краткой паузы пояснил. – Все же они значатся в том списке, который они нам прислали…

– Думаю, лучше сделать все как полагается по инструкции, – подал свой голос аналитик, судя по внешнему виду, самый старший по возрасту среди присутствующих. – Тем более что они это любят…

– Да, – кивнул начальник, – мужчина моложавый, импозантный, сдержанный. – Особенно они любят, когда им указывают на их некомпетентность. Вы только представьте себя на их месте, Федор Аристархович…

Аналитик откинулся на спинку высокого кресла, прикрыл тяжелыми веками проницательные глаза, представил, кисло улыбнулся: «Не думаю, что на их месте понял бы нас правильно…»

– А что если вообще ничего не посылать? Вроде как мерси, приняли к сведению, роем землю носом, как нароем, сообщим, – предложил самый молодой из присутствующих – прогнозист.

– И то верно, – поддержал почин молодежи заместитель, тоже мужчина далеко не преклонного возраста. – По крайней мере, такой оборот их не удивит.

– Это как же? – вздрогнул аналитик. – Утаить информацию?

– Ну, – подтвердил прогнозист.

– Бесплатно?!

Все взглянули на начальника: может, улыбнется для ориентиру? Улыбнулся, явив взорам славную ямочку на левой щеке, – результат несчастного случая в детстве; другая щека, храня солидность начальственного облика, осталась гладкой, полной и холеной, как плечо кустодиевской купчихи. Тем не менее, улыбка получилась ободряющей. Десять секунд облегченного смеха. Ничто так не сплачивает коллектив, как совместное веселье на чей-нибудь счет.

– А нельзя ли довести эту информацию до их сведения както иначе, через другие источники? – подал идею аналитик.

– Поздно, батенька, поздно.

– Представляю их реакцию, – решил поделиться достижениями своего воображения прогнозист. – Опять, скажут, этим русским за державу обидно…

– Пусть без не большого, но здорового чувства патриотизма, никакие спецслужбы продуктивно работать не в состоянии, – не удержался от назидательности начальник.

– Совершенно с вами согласен, Виталий Леонидович, – важно кивнул аналитик. – Если бы Рихард Зорге, Ким Филби и Олдрич Эймс не были патриотами России, они бы не достигли таких потрясающих результатов.

– Нам нельзя быть патриотами, – напомнил прогнозист. – Интерпол организация международная и крайне аполитичная.

И эта шутка оказалась к месту. И вновь рассмеялись совещающиеся, правда, на сей раз скорее саркастично, нежели добродушно. Насчет консолидирующих свойств саркастичного смеха психологи пока еще к единому мнению не пришли. Будем надеяться, что он, по меньшей мере, безвреден. В конце концов, над кем смеялись? Не над собой же. Послушать иных официальных представителей, так Интерпол являет собой нечто вроде узкоспециализированного справочного бюро. Иными словами, с их нелегкой работой шутя справится один приличный компьютер и пара квалифицированных программистов. Остальные – просто охрана. Вот она и потешается над своими затруднениями. А что делать, коли так уж повелось исстари: Москва игнорирует сообщения о не совсем законном импорте сырья по демпинговым ценам, Запад в свой черед закрывает свое всевидящее око на преступный вывоз капитала из России.

– Ну что, половцы, делать бум? – подвел предварительные итоги плодотворной дискуссии начальник.

– А не бросить ли нам, Виталий Леонидович, жребий? – попытался спровоцировать фортуну аналитик.

– Не наш метод, Федор Аристархович.

– А чей? – полюбопытствовал прогнозист.

– Их, – последовал ответ.

– Между прочим, в одном из графств Висконсина введена платная должность хироманта-астролога, который по отпечаткам пальцев преступника и расположению звезд в момент совершения преступления обязан определить судьбу правонарушителя, то есть, уготовано ли ему свыше быть пойманным, уличенным и, главное, осужденным, или же Бог его помилует, а свинья не съест. В последнем случае дело сразу же сдается в архив как висяк, – чтобы не тратить зря ни времени следователей, ни денег налогоплательщиков.

Заместитель умолк, довольный произведенным эффектом.

– Прошу прощения за невнимательность, господа, – изрек прогнозист. – Возможно, я что-то упустил, но я так и не понял: мы знаем, почему вдруг упали цены на наркоту или не знаем?

– Побойтесь Бога, Андрюша, – всплеснул пухлыми ручками аналитик. – Откуда нам знать? Пусть допытываются об этом у наших турецких коллег. Россия, слава Аллаху, пока еще наркотиков не производит, только транспортирует транзитом…

– А если наши транспортники снизили цены? – не унимался прогнозист.

– А что, резонно, – заметил зам. начальника. – На людей и на уголь подняли, а на дурь снизили…

– Ну да, в связи с очередным удорожанием доллара, – усмехнулся начальник.

– Я вот о чем сейчас подумал, о други, – нахмурился аналитик. – А не связано ли это с тем давешним делом, – я имею в виду ту межбанковскую, чрезвычайно запутанную историю, помните: Питер, Цюрих, Лондон и так далее?

Начальник помрачнел, заместитель заерзал, прогнозист сумел сохранить безмятежное состояние организма.

– Это когда мы с агентом лажанулись, Федор Аристархович?

– Андрюша, мы ведь кажется, договаривались: без сленга, – упрекнула осень весну, старость младость, аналитик прогнозиста.

– А больше вы мне ничего не хотите сказать об этой истории? – с самым невинным видом оглядел старших товарищей младший.

– Хотим, – буркнул начальник, – попросить вас ближайшие пять лет не вспоминать о ней. А еще лучше вообще забыть, – он обвел орлиным взором подчиненных и внушительно присовокупил:

– Это касается всех присутствующих…

– А отсутствующих? – не унимался прогнозист.

– Вы имеете в виду кого-то конкретно или задали вопрос в порядке сварливости? – уточнило начальство.

– Я имею в виду «Шкоду», – смело взглянул в неласковые глаза начальства подчиненный.

– «Шкода» – отличный автомобиль: практичный, маневренный.

Но даже ему необходим определенный километраж пробега. Вы меня поняли, Андрей Робертович?

– Я вас понял, Виталий Леонидович. Спасибо, что ответили…

– Виталий Леонидович, – осенило заместителя, – а что если послать в Париж неполные данные? Проинформируем их о месте пребывания всех поименованных в их списке, а выводы пусть делают сами…

– Неплохая мысль, – поддержал аналитик. – Нос мы им все равно утираем, но уже дипломатично, батистовым платочком: спрашивали – отвечаем: указанные вами лица находятся там-то и сям-то…

– Так, пожалуй, и сделаем, – решил начальник. – Остается уточнить под каким соусом подать им информацию о заложниках.

– Полагаю, Виталий Леонидович, о них даже упоминать не стоит. По крайней мере, в этом сообщении. Спросят дополнительно, ответим. Либо сообщим попозже, вдогон дуплетом, – предложил аналитик.

– Какова будет их реакция, Андрей Робертович?

– А? Что? – заморгал глазами выведенный из глубокой задумчивости прогнозист. – Реакция? Утрутся.

– Обоснуйте, – приказал начальник.

– Легко. Нас, русских, куда легче придумать, вообразить, чем понять. Вот нас и придумывают, кто как может, каждый в меру своего глубокомыслия или в угоду вкусам, как правило, зело прагматичным. Наш ответ их представлениям не противоречит, вполне укладывается в расхожую схему: Россия – Византия – Восток…

– В таком случае, – выпрямился в кресле начальник, – пущай утираются. Максим Никитич, – легкий поворот головы в сторону заместителя, – распорядитесь…

Уже и совещание закончилось, а сумерки все длились, все томили Москву своим сиреневым звуком, побуждая самых нервных и обеспеченных искать спасения далеко на юге, где ночь обрушивается сразу после заката, радуя утонченные сердца отсутствием лишних деталей, на которые так щедры сумерки.

Глава пятая

1

– Прошу зарубить себе на носу: в задачи ФСБ вовсе не входит поиск логики в этом хаосе, который с чьей-то легкой руки принято называть жизнью. Цель госбезопасности – извлечение выгоды из этого бардака в свете выполнения нашей главной задачи – охраны российских государственных секретов от происков ее врагов. – Генерал Копысов орлом прошелся по кабинету своего номера-люкса на шестом этаже гостиницы «Тритон», грозно обозрел из окна притихшее море, вернулся на исходную позицию возле письменного стола, бросил строгий взгляд на вытянувшихся по стойке смирно подчиненных – начальника Южноморского отделения ФСБ подполковника Стегнеева, резидента группы поддержки подполковника Наровчатого – и продолжил свой нагоняй:

– Пока вы тут будете просчитывать логику поведения этого матерого волчины, мы можем недосчитаться нескольких секретнейших государственных секретов! – сморозил генерал и так и впился в вытянутые физиономии офицеров: ну, кто из вас такой смелый и грамотный, чтобы дрогнуть губами, закосить глазами или, того хуже, – покатиться со смеху?

– Да, секретнейших! Да, государственных! Да, секретов! – стояло на своем высокое начальство. Генерал явно полагал, что его глаза пронзают насквозь и с одного взгляда он может узнать о человеке многое, по меньшей мере, способен различить цвет глаз и форму ушей.

– Вы тут вообще, как я посмотрю, сделались узколобыми местечковыми патриотиками этого сраного городишки. – Генерал сделал поворот кругом и вновь двинулся по диагонали к окну, – возможно, чтобы лишний раз убедиться в справедливости своей оценки.

– Это вам не какое-нибудь банальное осиное гнездо, – возобновил свои наставления Копысов. – Это настоящее логово змей, хитрых и смертельно опасных…

Генерал прибыл час назад спецрейсом из Москвы, чтобы возглавить руководство операцией «Урожай» на месте ее проведения. Сейчас он был занят тем, что входил в курс дела: чихвостил подчиненных за мизерное количество вербовок среди местного населения, за оперативные недоработки, за технический максимализм, за.…Да мало ли за что еще найдет нужным взыскательное начальство отчитать вверенный ему контингент.

Контингент стоял, томился, беззвучно вздыхал, давил возражения в зародыше, а оправдания и того раньше. Но всех, как говорится, не передавишь, не передушишь, не перестреляешь. Опять же мозг, он думать любит, вопросами задаваться…

– Какого еще на хрен волчины? Каких в жопу змей? Блин! И кого только не назначают руководить спецслужбами, – думает и бередит себе душу риторическими вопросами один. – Создается впечатление, что любой старпёр сгодится, хуже не будет, поскольку хуже некуда…

– Городок сраный? А где ты на нашем побережье чище видел? Хотел бы я иметь такие же ограниченные взгляды, как этот заслуженный чекист. Он же в любом мужике в шляпе и темных очках готов признать шпиона мирового империализма, – вопрошает и растекается мыслью другой.

– Не надо путать хрен с пальцем, – заслуги перед родиной с выслуживанием перед руководящим большевичьем…

– Какая жалость, что генерал Чанапаров пошел на повышение, этот хоть стоять не заставлял…

– Сейчас начнет суммировать факты и вычитать из наградных…

– Просуммируем факты, товарищи, – сказал генерал, устраиваясь за письменным столом в вертящемся кресле. – Присаживайтесь, как говорится, в ногах правды нет…

– Но нет ее и выше, – осмелился неудачно пошутить подполковник Стегнеев.

– Ваш намек, подполковник, неуместен, неэтичен и попросту глуп!

– Это цитата, товарищ генерал, – попробовал выручить приятеля Наровчатый.

– Ах, вот как! Ну что ж, тогда продо́лжьте ее, если вы такой грамотный, – ощерился Копысов.

– Есть продолжить! – вытянулся Наровчатый. Затем задумался глубо́ко, позу принял и продолжил:

……………………… Для меня

Так это ясно, как простая амба.

Родился я с любовию к искусству

Сыска. Ребенком будучи, шпионов

Двух я вычислил: отца и мать. Они

Против державы умышляли злое

И переписку тайную имели

С жидомасонами…

– Вижу, что знаешь. Хвалю. Чьи стихи?

– Пушкина, товарищ генерал.

– Да, гений есть гений, – умилился Копысов, – на сто лет вперед глядел и всё провидел!.. А как произведение называется?

– Мойгердт и Савельев, товарищ генерал.

– Надо будет на досуге перечитать…

Стегнеев во все глаза косил на коллегу-приятеля и внутренне ужасался: а что если старый хрен действительно «перечитает» на досуге? Что тогда с тобой, Володенька, будет? Накроется большущей жопой твоя карьера, подполковник… Стоп! – вдруг прервал он себя, догадкой пронзенный: а не намылился сам-друг за бугор, как говорится, чепчик забросить?

– Стегнеев, ты что, заснул? – вернул генерал подполковника из заоблачных высей интеллекта на землю, в сферу своей юрисдикции.

– Слушаю, товарищ генерал!

– Я говорю: как там наш Таблоид поживает?

– Спасибо, хорошо.

Наровчатый, не ожидавший такой подлянки от приятеля, шутки не снес, так и покатился: хи-хи-хи да хи-ха-хо.

– Да вы что, совсем рехнулись от безделья? – вспылил генерал.

– Никак нет, товарищ генерал! Не совсем! – вскочил на ноги Стегнеев. – Таблоид полностью под контролем, все его встречи и разговоры фиксируются аудиально и визуально, только вот…

– Садись, Стегнеев, – смилостивилось начальство. – Только вот что?

Стегнеев замялся, покосился на Наровчатого, – дескать, выручай, браток.

– Дело в том, – поспешил на выручку браток, – товарищ генерал, что гостиница «Фанагория» отказывается от сотрудничества. То есть не совсем отказывается: управляющие, швейцары, официанты и отельные детективы в курсе, помогают в меру сил и понимания долга перед родиной, но не более. Остальной персонал не охвачен. А раз так, то само собой случаются накладки, недоразумения… Вчера, к примеру, во время уборки номера Таблоида были выведены из строя оба микрофона. Неумышленно, горничной. Мы проверяли, товарищ генерал: попадание моющего средства. Ну и…

– Уволить к чертовой матери! За сотый километр!

– Товарищ генерал, – побледнел Наровчатый, – так ведь гостиница-то частная…

– Прижать хозяина! Если надо, прочитать ему лекцию о хорошем поведении. Не поймет, списать на боевые потери мафий в борьбе за сферы влияния. Кто владелец?

– Семен Лядов.

– Ля-адов? – насупилось начальство. – Тогда отставить. Надеюсь, всем ясно, почему?

Подполковники усмехнулись усмешкой посвященных (ибо тайн много, но усмешка на все одна).

– Надеюсь, кто стоит за этим Таблоидом вы уже выяснили.

Усмешки с подполковничьих физиономий исчезли с таким проворством, словно никогда их там и не было. А если и были, то не они, не там, и не такие.

– Выясняем, товарищ генерал…

– Предположения?

Подчиненные облегченно вздохнули – чего-чего, а строить версии и выдвигать предположения они умеют, чай не пальцем деланные, а спецшколой КГБ.

– Вот Юрий Андреевич считает, что Таблоид является объектом британского происхождения, – сообщил Наровчатый.

– Какой еще Юрий Андреевич? – насторожилось начальство.

– Это я, – скромно потупился Стегнеев.

– А-а. Ну-ну…

– А Владимир Константинович…

– То есть я, – пояснил Наровчатый, ткнув себя для вящей убедительности указательным пальцем в грудь.

– …упорно грешит на Статфор, мол, их это человек и ничей больше, – чудом не сбился с мысли Стегнеев.

– Погоди-погоди… Это не о частной американской лавочке речь?[43] – уточнил Копысов.

– О ней о самой, – подтвердил Наровчатый. – Этот Джордж Фриман, товарищ генерал, такой хитрозадый мистер, что ого-го-го!..

– Ну, допустим, – кивнул генерал. – И что – и всё? Больше никаких предположений?

Подполковники переглянулись. Вдохновенные огоньки зажглись в их взорах.

– Стоп, – удавил в зародыше похвальное намерение подчиненных украсить уши начальства свежезамешанной, свеженарезанной, свежевысушенной лапшой генерал-лейтенант ФСБ Копысов, Владлен Лаврентьевич. – Команды суетиться не было! Две версии – так две… Со своей стороны могу предложить вам третью. Согласно ей далеко ходить не надо. Достаточно покопаться в окрестностях Москвы. Я ясно выражаюсь, товарищи офицеры?

Товарищи офицеры изобразили на своих лицах улыбку внутриведомственного понимания.

Генерал к офицерам не присоединился. Напротив, нахмурился, насупился, извлек из недр письменного стола скромную кожаную папочку с соответствующим грифом секретности.

– А вот и разбор полетов, мать нашу! – моментально догадались подчиненные и выпрямились на седалищах своих (штатские в аналогичных случаях съеживаются).

– Ваши рапорты и отчеты о провале Группы Захвата и Проникновения, – сообщил Копысов, кладя папку на стол с тем презрительным пренебрежением, с каким иной школьный учитель обращается с тетрадями заведомых двоечников.

– Дожили, – горестно вздохнул генерал, с отвращением глядя на папку. – Вместо четкого ясного донесения с логическими выкладками и аналитическими умозаключениями нам втюхивают какую-то голливудскую стряпню о суперменах, в одиночку расправляющихся с целым взводом спецназа! И кто же, спрашивается, этот супер-пупермен? Оказывается, простой ленинградский охранник из отдыхающих. Зашел пивка попить, увидел непорядок и всех уконтрожопил…

Подполковники недоуменно переглянулись. Лица их вытянулись.

– Товарищ генерал, разрешите объяснить, – привстал со стула Стегнеев.

Генерал откинулся на спинку кресла и снисходительно кивнул: дескать, валяй, объясняй, это твой последний шанс, подполковник. И подполковник шансом воспользовался, объяснил.

Оказывается, все было не так плохо, как понял товарищ генерал из рапортов и докладных, все, оказывается, было гораздо хуже: сплошные непонятки и издевательства случайных совпадений над органами государственной безопасности. Отвлекающий дезинформационный телефонный звонок штатной охране объекта оказался в итоге вовсе не отвлекающим, а наводящим, при этом выяснить, что конкретно произошло – звонивший ошибся или охранники объекта все перепутали, – не представляется возможным, поскольку магнитная запись разговора в виду повышенной секретности операции не производилась. Проанализировав происшедшее, руководство южноморского отделения пришло к выводу, что произошла утечка информации…

– Не понял, – подался вперед Копысов. – Ты на что намекаешь, Стегнеев, что этого суперпитерца кто-то на объект навел?

Стегнеев не ответил, лишь подавленно взглянул на генерала и нерешительно покосился на резидента группы поддержки.

– Товарищ генерал, вероятно, мы в своих донесениях что-то напутали в спешке, но только питерец тут ни при чем, – кротко пояснил Наровчатый.

– Как это ни при чем? Всю вашу малину разогнал на фиг и ни при чем?

– Он не нашу малину разогнал, товарищ генерал.

– А чью?

– Понятия не имеем. Наша до объекта не добралась. По объективным причинам дорожно-транспортного происшествия, судя по все-му, заранее спланированного…

– Кем?

– Скорее всего, теми, кто послал на наш объект свою группу захвата, которую этот суперпитерец и разогнал.

– Ну, значит, так им и надо!.. Кстати, а почему именно в таком порядке – «Захвата и Проникновения»? Они что, сперва захватывают, а потом уже проникают? Спрашивается, куда и зачем, если уже захватили?

– Совершенно верно, товарищ генерал, они сначала проникают, а потом уже захватывают. Но согласитесь, «Группа Проникновения и Захвата» звучит не так солидно, как если наоборот…

Копысов помолчал, беззвучно перекатывая в мозгу все возможные сочетания, в том числе в виде аббревиатур (ГЗП, ГПЗ, ГруЗаПрон, ГруПроЗах), и в конце концов согласился: да, ваш вариант самый подходящий. Но согласился только с вариантом названия – вчуже, а не по существу.

– Ладно, let, как говорится, it be[44]. Тем более, что это и врага дезориентирует… Но мне абсолютно непонятно, кого или что они собирались на этом объекте захватывать.

На этот раз подполковники от перегляда воздержались, напротив, уставились в противоположные стороны окоема, правда, с одинаково горестным раздражением на физиономиях: «Вот же репей! Вот же зануда! Вот же мелочная душа!». Вслух же ответили так:

– Товарищ генерал, Владлен Лаврентьевич, никого они там захватывать не собирались. Это были как бы учения в условиях, приближенных к боевым. Вы же… в смысле – Центр же не выделил средств для строительства тренировочного аналога данного объекта. Ну мы и решили: пока там пусто, только горстка пьяниц в баре, потренироваться непосредственно на месте проведения будущей операции…

– Пусто?! Да там в это время, если верить вашим же отчетам, чуть ли не вся их руководящая верхушка ошивалась!

– Товарищ генерал, это потом выяснилось, много позже, когда уже бессмысленно было давать команду «отбой». А тогда нам сказали, что на объекте никого, приезжайте, мол, тренируйтесь, гости дорогие…

– Кто сказал?

– Источник.

Копысов кивнул, испытующе взглянул сначала на одного подполковника, затем на другого и вдруг как саданул кулаком по столу:

– Как мудро начертал на одной докладной записке великий Сталин: К еб…ней матери такие источники! Надеюсь, этот источник уже дает у нас показания?

– Источник исчез бесследно, товарищ генерал. Согласно некоторым оперативным данным, скрывается в лесных горных массивах…

– Ладно, разберемся с ним попозже, после операции, – решил генерал.

Копысов встал, махнул рукой подчиненным – мол, сидите, не рыпайтесь, – прошелся по комнате все тем же маршрутом, вновь вернулся к столу, закурил, прищурился.

– Поправьте меня, если ошибусь. Значит, порядок событий был следующий. Произошла утечка информации из наших структур. Адресат утечки неизвестен. Этот неизвестный адресат подстроил нашей группе дорожно-транспортное происшествие с тем, чтобы навести на объект собственную группу с неизвестными нам целями. В свой черед его группа была застигнута врасплох прямо на объекте каким-то случайным ленинградским суперменом. Я верно излагаю, товарищи офицеры?

– Более чем, товарищ генерал.

– Трещину найдена и заделана?

– Какая трещина, товарищ генерал?

– В которую совсекретная информация утекла.

– Следствие ведется, но пока никаких результатов. Есть подозрение и подозрение довольно основательное, что утечка была электронного происхождения. Проще говоря, хакер, товарищ генерал…

– Мне по барабану Хакер он или Хаммер, меня интересует, почему протоколы допроса этого иуды, таинственных налетчиков и их укротителя отсутствуют на моем столе? Может, вы их забыли прихватить в спешке, товарищи офицеры?

В ответ – многоочитая тоска замордованных невыполнимыми приказами чекистов.

– Да, ребята, – вздохнул генерал с отеческим сокрушением, – чувствую, что мне здесь придется основательно потрудится. Может быть, даже поставить вопрос о вашем служебном соответствии…

– Так товарищ же генерал, тут ведь такая обстановка, что служебно соответствовать ей нет ну никакой человеческой возможности! У них же зарплаты чуть ли не президентские…

– У кого это – у них? У мэрии, что ли?

– У мэрских еще выше, товарищ генерал. Мы о прокурорских докладываем…

– Только не втюхивайте мне, ребятки, что они на лапу не берут и с блядями в баньках не общаются. Не поверю!

– Взятки если и берут, то не зелеными, а щенками. А с блядями действительно общаются. В борделях. Это никому не запрещено. Плати и гуляй. И казне доход, и тебе удовольствие, и девочкам рабочие места. И компру там на них собирать без толку, товарищ генерал…

– Значит, с прокурором, как я понял, мы не дружим?

– Прокурор у нас, товарищ генерал, только с бриджем и уголовно-процессуальным кодексом дружит. Со всеми прочими поддерживает ровные деловые отношения. И с нами тоже…

– Докатились! С какими-то мерзкими чинушами занюханного городишки не можем справиться! Ну ничего, недолго им уже осталось в бирюльки самоуправления играть…

У гэбэшников с властями Южноморска были давние счеты. Первые никак не могли простить той тщательной проверки административных помещений на предмет обнаружения электронных насекомых, которую затеяли последние даже не посоветовавшись с компетентными органами. В ответ местное отделение ФСБ демонстративно отказалось переехать в новый административный комплекс на Ратушной площади, – пусть загнутся гады без нашей отеческой опеки!..

Генерал удрученно закурил, подчеркнуто не предложив сделать то же самое подчиненным. Письменный стол окутался туманом напряженных оперативных размышлений. Не успела сигарета дотлеть и до половины своей длины, как выход был найден.

– Ничего не знаю, – заявил генерал, – но чтоб максимум через семьдесят два часа все трое были в изоляторе нашего следственного отдела. Приказ ясен?

– Так точно!

– Кстати, что это у вас за объект такой, что всякая спецура туда валом валит? Не могли что-нибудь более подходящее подобрать?

– Так ведь товарищ генерал в более подходящих объектах интересующие нас фигуранты практически не появляются, а в это заведение – как на службу – каждый божий вечер… По нашим сведениям, даже менты какое-то оперативное мероприятие собираются там провернуть…

– Медом там намазано, что ли?

– Так ведь весь Южноморск, товарищ генерал, можно сказать медом намазан. Воры в законе, шпионы, агенты, аферисты так и прут сюда, так и прут!

– Ну, собственно, и с этой целью в том числе вся хрень эта с особой экономической зоной затевалась – напомнил подполковникам генерал. – Кстати, кто хозяин клуба?

– Номинально у него два хозяина: некто Кульчицкий, бывший директор ресторана «У Лукоморья», и небезызвестный нам Милькин, лагерное погоняло «Марафет».

– Мне номинальные до фени, кто фактический хозяин?

– Есть основания предполагать, что всё тот же Лядов.

– Надеюсь, основания веские? А то я смотрю, куда ни ткнись в этой дыре, всюду у вас Лядов. Тоже мне, понимаешь, нашли себе Фигаро…

Далее воспоследовал рассказ об известной нам племяннице миллиардера, неудавшемся замужестве, стойком противнике групповичков Кульчицком и т. д. Вдруг хмурую личность начальства свело судорогой довольной улыбки. Ошарашенные подполковники умолкли и приняли, не вставая, позу «смирно». Так, на всякий случай. Хуже, конечно, не будет, но лучше до худшего не доводить.

– Ну вот, хоть какой-то луч света в вашем беспросветном капиталистическом раю, – туманно высказался генерал, храня улыбку вдоль щеки. – Эта ваша академия научного плейразбоя задумка интересная и перспективная. Выразите при случае агенту влияния, сумевшему втемяшить эту идею в глупую голову здешнего мэра, мою благодарность, и выплатите из ваших фондов двойную премию.

– Есть! – повеселели, почуяв поживу, подполковники. – Разрешите продолжить?

– Не разрешаю. – Физиономия начальства вновь обрела утраченную было строгость. – Нет времени выслушивать все ваши местные слухи, скандалы и интриги. Доклад начальству должен быть краток, сух и перенасыщен полезной информацией. А у вас одни мексиканские сериалы на уме. Совсем разленились в этом одуряющем оранжерейном климате. Впечатление, будто я не в России с советскими чекистами совещаюсь, а в какой-нибудь банановой республике с местной опереточной контрразведкой язык чешу. Но ничего, вы у меня живо в чувство долга и ответственности перед родиной придете. Это я вам обещаю…

Генерал пошуршал деловито бумажками, достал из кармана футляр с очками, вооружил глаза оптикой и, не поднимая головы, предупредил, что на все про все у них осталось не более пятнадцати минут. Поэтому отставить разговорчики и четко отвечать на его вопросы по существу. Вопрос первый: на кой ляд Лядову эта забегаловка? Ответ: нет ответа. По крайней мере, четкого и внятного. А предположения с инсинуациями мы душим в зародыше. Пусть ими газетчики пробавляются… Вопрос второй (вытекающий, бурля и пенясь, из ответа на первый): чем же, черт побери, занимается ваша агентура? Ну вот этот, к примеру… – Генерал мельком глянул в шпаргалку-папочку, наскоро подцепил из нее оперативный псевдоним агента и уже хотел было вернуть своему взгляду прежнее направление, но не смог, напротив, так и уставился в совсекретный документ, как уставляется известное домашнее животное на широкие створы, закрывающие проезд внутрь строения или за ограду, проще говоря, как баран на новые ворота.

– Перечун? – вскинул брови под темечко Владлен Лаврентьевич. – Выжлец? – продолжал он в том же духе неверия в очевидное и непонимания элементарного.

– Это, товарищ генерал, майор Максаков постарался. Заядлый охотник. Он у нас одно время по агентурной части трудился, вот на свой лад и окрестил агентов кличками, – поспешили с объяснениями подполковники. – Пока спохватились, пока то да се, поздно уже было переименовывать, привыкли…

– Страстный охотник, говорите… Тогда причем тут Адмирал? Это что, новая порода легавых?

– Это бабочка такая, товарищ генерал. Дело, видите ли в том, что капитан Кривобоков, который сменил майора Максакова, был в душе убежденным энтомологом. Его со второго курса биофака за пьянку поперли. Ну и вот… Там у него еще агенты по кличке Махаон и Парнасиус имеются…

– И что, пока спохватились, опять оказалось поздно, привыкли? – с невыразимым начальственным сарказмом осведомилось начальство. – Может, кто-нибудь из вас объяснит мне, темному чекисту с Лубянки, как можно привыкнуть к оперативному псевдониму Птицекрыл? Ведь есть же нормальные оперативные псевдонимы: Свояк, Подбой, Пачекот, Накат, Триплет, наконец. Так нет же – насекомых им подавай!..

У вас что, в конторе бильярдного стола нет?

– Целых два, товарищ генерал!

– Так в чем же дело?

Подполковники в ответ лишь потупились и развели руками: дескать, словами не объяснишь, жестами не растолкуешь…

Генерал Копысов выпрямился в кресле, сверкнул очками как пенсне и поделился сомнениями насчет профессиональной пригодности агентов с такими неординарными оперативными псевдонимами. Товарищи его сомнений не разделили. Правда, сделали это в мягкой обтекаемой форме, так что кое-кому из непосвященных могло со стороны показаться, что они, напротив, не только сомнения разделили, но еще и вдобавок в великую озабоченность, этими самыми сомнениями навеянными, впали. Но генерал Копысов – это вам не кое-кто, а один из самых посвященных в таинства спецуры мужей. Его на мякине лицемерного согласия не проведешь. Вот кто, например, этот Перечун? Частный детектив, взявший след Лядова?.. Ну, допустим… А кем у вас Адмирал подвизается? Старшим швейцаром на объекте? Ладно, сойдет… Ну а… Птицекрыл? Главный консультант местного мэра?!

Владлен Лаврентьевич умолк, задумался, пробормотал что-то о гнилой форме не соответствующей приличному содержанию, и счел за благо вернуться к своему опросному листу.

Вопрос третий: с кем контактировал Таблоид?

Ответ: с Кульчицким, которому представился эстонцем, якобы хорошим знакомым его давнего делового партнера некоего Ивенсона. Предложил продать ему коллекцию икон, посулив за нее пятнадцать миллионов американских долларов.

– Опять ваши дурацкие шуточки! – не поверило начальство в реальность услышанной суммы.

– Да что вы, товарищ генерал, какие уж тут шуточки! – запротестовали, окстясь, подчиненные. – Пятнадцать миллионов наличными в три приема либо двадцать один миллион безналом в течение восемнадцати месяцев. Можете проверить по записи…

– Интересно, кому и зачем из подмосковных орлов могли понадобиться эти доски? – задался мысленным вопросом генерал.

Подчиненные, не дождавшись очередного вопроса на засыпку, взглянули на генерала, пригляделись, переглянулись и замерли в почтительном ожидании: начальство думать изволит, неведомую им шараду мозговым штурмом берет!

– Разве что какого-нибудь высокопоставленного забугорного чиновника, помешанного на иконах, заарканить крупной взяткой пытается, – добил между тем шараду кувалдой опыта Владлен Лаврентьевич и вернулся к своим баранам – в прямом и переносном смысле этого слова – как, вздохнув, подумалось ему.

– Что известно о коллекции?

– Ничего конкретного пока узнать не удалось. Знаем только, что раньше Кульчицкий активно занимался антиквариатом, подозревали, что кое-какие ценности где-то прячет, но чтобы в таких размерах!..

– Хороши сотруднички! У них под носом деляга, вор, можно сказать, всесоюзного масштаба, а они ни в зуб ногой, ни в жопу пальцем!

Генерал протяжно вздохнул, откинулся в изнеможении на спинку кресла, укоризненно уставился на изображение какой-то голой бабы в педофильском окружении херувимчиков, висевшее аккурат на том самом месте, где в его московском кабинете зовет на подвиги портрет отца-основателя, мысленно пожаловался («Видишь, Феликс Эдмундович, с кем работать приходится!»), проникся к себе сочувствием, ощутил поддержку, деловито вопросил:

– Во-первых, где хранится коллекция? Во-вторых, много ли в ней помытого?

Ответ на «во-первых» порадовал генерала обилием точной информации (место расположение тайника, пути подхода, коды электронных замков и проч.). Тем разительнее был контраст с ответом на «во-вторых», сплошь состоявшем из невнятных междометий и нерешительных переглядываний подполковников.

– Так, – крякнул в сердцах Копысов. – Значит, как я понял, дубликатов вы не делали и экспертиз по оригиналам не проводили. Но хотя бы опись и фотоснимки у вас имеются, соколики вы мои?

Соколики же в ответ только головы повинные повесили.

Копысов понял, тут что-то не то. Не могли соколики, зная местоположение тайника и способы проникновения в него, не сделать того, что требовал от них не только долг, а даже простая инструкция. Следовательно, должны быть веские причины. А коль они молчат о них, значит в этом деле замешано нечто из ряда вон. Из какого ряда и каким образом вон, – вот в чем вопрос…

Генерал взял себя в руки, облаченные в ежовые рукавицы здравомыслия, сочувственно взглянул на подполковников и проникновенным тоном батяни-комбата принялся рассеивать тень с плетня. Поначалу подполковники вяло отнекивались общими фразами нулевого содержания. Затем несколько оживились, заговорили обиняками о скудости человеческих знаний (при этом как бы невзначай обмолвливались о своей психической адекватности и неврологической полноценности, подтверждая эти обмолвки соответствующими справками от медицинских учреждений). И, наконец, раскололись: двум смертям не бывать…

Причина, из-за которой не была произведена экспертиза отдельных экземпляров, а также отсутствовали четкие фотоснимки коллекции, оказалась невероятно проста и просто невероятна: ни один из сотрудников, посланных произвести эти нехитрые операции изъятия и фотографирования, с задания не вернулся. Нет, они, к сожалению, не пропали без вести. Позже большинство из них обнаружили среди иноческой братии Казачетынского монастыря имени Святого Варфоломея. Остальные, как выяснилось впоследствии, поровну распределились между различными сектами, как то: квакеры, кришнаиты, суфисты, неопифагорейцы, глобалисты и прочие паразиты. Всех их временно оформили как находящихся на спецзадании по внедрению в сообщества, представляющие потенциальную угрозу для государственной безопасности РФ. Из изложенных фактов вывод один: иконы в коллекции Кульчицкого не только настоящие, но и как минимум чудотворные, иначе говоря, способные вызывать паранормальные реакции и явления среди стойких атеистов и хлипких маловерующих. Спрашивается, как о таком Центру докладывать?

– Большинство… Меньшинство… – пробормотал в задумчивости Копысов. – Сколько же попыток сфотографировать и изъять было предпринято, ретивцы госбюджетные?

– Ровным счетом двенадцать попыток, товарищ генерал. На тринадцатую не решились, – ждали вас… Но должны предупредить, товарищ генерал, что отныне рассчитывать мы можем только на добровольцев. Согласитесь, не каждому охота сделаться вдруг монахом-аскетом или пифагорейцем-молчальником.

– Ваши выводы о чудотворности икон я считаю поспешными, преждевременными и необоснованными. Иконы могут быть тут ни при чем. А при чем – какой-нибудь галлюциногенный газ.

– Совершенно верно, товарищ генерал. Эта версия нами тоже рассматривалась. К сожалению, она ничего не проясняет. Согласно последним данным химической науки, галлюциногенного газа, способного лишать атеистов неверия, еще не изобретено и в обозримом будущем такое изобретение не ожидается. Отсюда вывод: что́ газ чудотворный, что́ иконы с аналогичными свойствами – все равно: необъяснимая аномалия, выражающаяся в неадекватном поведении опытных, годами проверенных сотрудников госбезопасности, проникших по заданию в тайник.

– Как ты сказал, Стегнеев, – переспросил генерал, – газ, лишающий атеистов неверия? Хм, забавная формулировочка…

– Осмелюсь доложить, автором формулировки является архимандрит Маврикий, в миру – кандидат химических наук Олег Отвлеченцев, которого мы были вынуждены привлечь в качестве религиозного эксперта. Разумеется, ситуация была ему изложена в самом общем виде, без имен, адресов и воинских званий.

– Ладно. Допустим. Примем к сведению. А насчет Кульчицкого этот Маврикий ничего не сказал?

– Кульчицкого? – задумались подполковники. – Маврикий? – занедужили они же.

– Ну да, Кульчицкого, – подтвердил генерал. – Ведь насколько я понял, этот субъект ничем таким духовным не заразился. Продолжает плейбоить в свое удовольствие… Этот газ у вас что, как дрессированная собака, своих не трогает?

– Никак нет, товарищ генерал! – запротестовали подполковники. – Трогает!.. Это только с виду кажется, что он, ну то есть Кульчицкий, не заразился. А на самом деле – еще как заразился! Был себе нормальным атеистом: свечки в церкви по праздникам ставил да яйца крашенные в Пасху жрал. А сделался (правда, не сразу, исподволь) верующим католиком православного толка. Мимо церкви или часовни просто так не пройдет, обязательно на кресты перекреститься, внутрь залезет, уйму свечек поназажигает, Богоматери помолиться. Да не абы как помолиться – для проформы, а с расстановкой: со слезой, с раскаянием, с умилением…

– Ишь ты! – покачал головой Копысов. – С умилением, говорите… Ладно, – решил генерал, вдруг резко вставая и отнюдь не препятствуя подчиненным последовать его примеру. – Считайте, что Центру вы уже доложили. Я лично займусь этой ненормальной аномалией. С Кульчицкого, Таблоида, протоиерея и разуверившихся в неверии атеистов глаз не спускать. Все их перемещения, разговоры, контакты должны оперативно доставляться мне на стол…

Подполковники заведённо кивали в ответ, приговаривая «есть», бормоча «так точно» и облегченно переглядываясь. Если б собирался отстранить, то не грузил бы невыполнимыми заданиями, а дал бы чего-нибудь полегче и помешал бы исполнить, чтоб всем стало ясно, какие они неумехи и разъездяи.

– Да, кстати, на каких условиях согласился Кульчицкий продать свою коллекцию, налом или безналом?

– Ни на каких, товарищ генерал. Обещал подумать. Судя по тону, думать он собирается долго…

– Не исключено, что и тон и суть высказывания были адресованы возможным подслушивателям, а жестами он дал понять совершенно обратное, – рассудительно заметил Копысов. – Не тот это фрукт, чтобы кочевряжиться в виду таких деньжищ…

– Визуальное наблюдение ничего такого не показало, товарищ генерал.

– Видеозапись с таймером имеется?

– Никак нет. Не было физической возможности, товарищ генерал.

– Вот видите, у вас не было, а у них была. К примеру, ногой на ногу под столом надавить, дескать, не будь дураком, уважаемый Таблоид, не принимай мой треп за чистую монету. Могло такое быть? Могло. А раз могло, исходить надо из худшего. Это же азы, товарищи офицеры!

Уличенные в незнании азов подполковники устыдились до корней волос, а то и глубже. Копысов меж тем вернулся в кресло и бодро приступил к заключительному вопросу.

– Теперь, товарищи, о первоочередном этапе операции, выделенном Центром в самостоятельный эпизод под кодовым названием «Высокий Гость». Сколько народу собираетесь задействовать на площади?

– Порядка тридцати, товарищ генерал.

– Всего или это, не считая обеспечения?

– Всего, – развели руками товарищи.

– Н-да, не густо, не густо…

И генерал вновь горестно уставился на голую бабу напротив, мысленно жалуясь в ее лице железному Феликсу на нынешнее вопиющее положение вещей в деле обеспечения государственной безопасности любимого отечества. В прежние времена в его распоряжение не тридцать, а триста спартанцев предоставили бы, дабы не только за врагом присматривать, но и за упадническим преклонением перед Западом среди населения бдеть. Толпа без «арматуры» – дикость! А ему смогли выделить только жалкую треть минимума дополнительного контингента. Да и ту по сусекам наскребли. Это, разумеется, не считая местных сил, моральный дух которых, судя по всему, основательно подорван чудотворными иконами Кульчицкого. Вон стоят орлы, сами не свои: не цари пернатых, а канарейки певчие…

– Где остановится объект?

– В точности еще не решено: либо на правительственной, то есть муниципальной даче, либо на собственной яхте. Не исключено компромиссное смешанное решение…

– Надеюсь, дача под контролем?

– Так точно! – радостно рявкнули офицеры.

– Что думаете делать с яхтой?

– Может, подорвать ее? – вошел с предложением Наровчатый.

– Может, – согласился Копысов, – но только в крайнем случае. Пока же, кровь из носу, но чтобы спал объект с нашим человеком Кто он там по масти, пидор?

– Бисексуал, товарищ генерал.

– Тем лучше. Значит, если постараетесь, сможете обложить его с обеих сторон. Только учтите, это опытный и опасный враг, профессионал со стажем. Значит, и подсовывать ему нужно тоже не абы кого, а хорошо проверенных и отлично подготовленных агентов. Есть такие?

– Так точно! Четверо россыпью и две пары для групповичков.

– Маловато, – поморщился генерал. – Всего-навсего восемь агентов… Да он у вас должен быть так обложен, чтобы на кого ни глянул, на нашего человека наткнулся!

– Где ж их взять столько – надежных, проверенных да подготовленных? – зачесали в затылках недоумевающие контрразведчики.

– Личных блядей подключите. Опять вас азам учить…

– Есть, – приуныли подполковники, причем Стегнеев – примерный семьянин, – опечалился гораздо меньше Наровчатого, – неутомимого ходока и непревзойденного егеря-перехватчика.

– Товарищ генерал, – осенило вдруг последнего, – а что если нам этого плейбоя перевербануть, да и дело с концом?

Копысов испытующе уставился на Наровчатого: шутит, прикалывается или просто дурак? Наконец, выбрав из трех единственно верное, удостоил ответа:

– Перевербовывали мы его, подполковник, уже раза два, если не больше. Да что толку, если он в качестве друга обходится нам раз в десять дороже, чем в виде врага. Так что не жмитесь, товарищи офицеры, подключайте личных блядей на благо родины.

Генерал взглянул на часы, покосился на телефон.

– Свободны до двенадцати-тридцати, товарищи. Жду вас с подробным докладом о принятых мерах.

Подполковники лихо щелкнули каблуками, повернулись строго через левое плечо и потопали на выход.

Генерал подождал минуту-другую, встал, потянулся, вышел на балкон, еще раз внимательно осмотрел место дислокации. Впереди до самого горизонта – море, позади – бесстыжая роскошь пятизвездочного отеля, прямо под ним – прибой, резвящийся на кромке песчаного пляжа, постепенно заполняющегося обнаженным буржуазным элементом… Копысов чутко принюхался: в воздухе пахло разложением. Гадливо сплюнув, вернулся в номер, убрал папку сейф, вмонтированный в стол, и двинулся дозором по трехкомнатным апартаментам. Спальня, гостиная, кабинет, ванная, кухня. Как исконный московский продукт – любимый сын выдвиженца-томича, – комфортно он себя чувствовал только на кухне. Его бы воля, он бы и совещания здесь проводил. А что? Ведь все под рукой: кофе, чай, закуска, холодильник. Разве что только бильярдного стола недостает. Ну да ладно, успеется еще…

В холодильнике дожидались указаний бутылки бурбона, арманьяка, чинзано и перцовки. На запивку предлагалось, кроме вездесущей колы, местная минеральная вода двух сортов: «Гелонская» и «Скифская». Генерал решительно потянулся к последним в обоих списках. Основательно приложившись к избранницам, вернулся в гостиную, проверив по пути запоры входной двери, прошел через спальню в ванную и оторопел, не обнаружив в оной душевой кабинки. Люкс называется! В гробу он видал ваш уголок!.. Делать нечего, придется воспользоваться обыкновенным гостиничным телефоном.

Достав из кармана небольшой, величиной с сигаретную пачку прибор, подключил его к аппарату и стал ждать, поглядывая на часы.

Ровно в девять-тридцать телефон ожил, заблебетал. Генерал нажал кнопочку на приборе и поднял трубку. Внимательно выслушав абонента, бросил несколько загадочных фраз:

– Думаю, лучше сделать это сегодня же. Никаких задержек не предвидится. Если до четырнадцати ноль-ноль не дам о себе знать, значит все в порядке. Да, вы правильно поняли: отсутствие сигнала и будет сигналом. Удачи.

Генерал положил трубку, присел на диван, взглянул на педофилку на стене, чертыхнулся и вновь потянулся к телефону. На сей раз его распоряжения были ясны и понятны: генералу срочно потребовались эксперты по иконографии, искусствоведению, психиатрии, религии и паранормальным явлениям бытия.

2

Городская больница имени Асклепия-чудотворца была оборудована по последнему слову техники. Палаты только однои двухместные со всеми удобствами как минимум четырехзвездного отеля. Один день пребывания в такой палате обходится страждущему в сто двадцать американских рублей. Однако южноморцам, обладателям карточек медицинского страхования, весь этот медрай достается почти даром, раз в десять дешевле. На ум закаленный советским образом существования немедленно нисходит при таком раскладе великое озарение: как подзаработать на своей страховке. Афера века: ты мне платишь двадцать баксов в день, я тебя лечу по своей карточке. Ты экономишь за сутки целую сотню, я выручаю за свой риск всего-навсего каких-то восемь несчастных баксиков…

Увы, проектировщики этой системы, очевидно, тоже были отнюдь не американцами: всё, гады, предусмотрели, всех обладателей карточек занесли в компьютер вместе с их изображениями и отпечатками пальцев. Можно, конечно, при желании загримироваться и даже пересадить себе кожу благодетеля, но вряд ли это что-нибудь даст, поскольку, кроме карточек медицинского страхования, каждый южноморец владеет еще и кредитной карточкой муниципального банка, с помощью которой и расплачивается за все услуги, включая медицинские и не исключая тех, что оказывают мальчики и девочки с Бульвара Терпимости. Разумеется, приезжий товарищ со средствами может открыть счет в том же муниципальном банке, но его кредитная карточка будет отличаться и цветом и форматом от карточек местного населения и медицинское обслуживание станет ему в копеечку, по номиналу. Так городские власти, не нарушая подобно некоторым Конституции, пытаются решить извечную российскую проблему с пропиской. Зачем держать в жилконторах тучи паспортисток, если с регистрацией в состоянии справиться компьютер, а с финансовыми проблемами (бывшими прописочными) – муниципальный банк?

Ольга Филиппенко, известная также в кругу друзей как Обалденная, будучи пострадавшей, лежала в одноместной палате совершенно бесплатно, за счет налогоплательщиков города Южноморска. Превосходно продуманная система: финансовое управление муниципалитета давит на мэра, мэр на полицию, полиция – на преступные элементы. Элементы рыщут по местам дурной славы, тревожа приблатненные круги одним и тем же нешуточным вопросом: «Здесь маньяк не пробегал?» «Какой?» – уточняют приблатненные. «Сексуальный» – удовлетворяют их законное любопытство элементы. «Не, не пробегал», – сокрушаются круги и в порядке лояльности интересуются: «Может, половые попрошайки сгодятся?» Увы, опять это горемычное племя остается невостребованным…

Но какое дело пострадавшей до всех этих оперативных тонкостей. В ней унижено главное завоевание демократии – человеческое достоинство. А когда унижается человеческое достоинство, господствовать начинают инстинкты. Правда, лишь до тех пор, пока не потревожат основной, верховный, руководящий – инстинкт самосохранения. Сохранять себя организм может по разному, в зависимости от обстановки. Обстановка, в которой находилась Ольга, явно склоняла к впадению в анабиоз. Но поскольку человеческий организм слишком примитивен, чтобы смочь в это дело впасть, Ольге приходилось довольствоваться обыкновенной депрессией. Возможно, этому способствовали следы насилия на ее хорошеньком личике, просто-таки взывавшие к отмщению. О том, что скрыто под легким одеялом, – какие следы на каких участках какого тела, – думать было рискованно. Поэтому лейтенант Рябько поспешил сосредоточиться на опросном листке, стараясь выбрать такой вопрос, который не разбередил бы многочисленных душевных ран потерпевшей. Однако как ни старался, сколько ни формулировал, все ему казались недостаточно стерильными, обходительными и даже человечными.

– Господи, – дивился сам себе бравый коп, – и чего это меня так развезло?

Словно не знал – чего… Хотя не исключено, что и вправду не знал, опасался догадываться. Инстинкты – они ведь не только у потерпевших имеются. И дать о себе знать могут не дожидаясь каких-то особых потрясений, а просто так, в силу своего непреходящего наличия.

Рябько сидел в кресле у окна возле журнального столика. Обалденная возлежала метрах в двух от него. Тонкое одеяло, скрывая следы насилия на теле, совершенно не скрывало его впечатляющих форм. Белое изваяние с загорелым лицом, наполовину забранным большими противосолнечными очками.

Рябько решил применить тактическую хитрость, – рискнул представить, что перед ним просто жертва семейной разборки: незадачливая жена, схлопотавшая от пьяного мужа звездюлей за слишком стервозное изложение прописных истин о вреде пьянства и мотовства. Хитрость удалась настолько, что он осмелился, наконец, разразиться вопросом.

– Вам не холодно? Отключить кондиционер?

– Вы поймали его? – прошептала потерпевшая.

– Поймали, – кивнул лейтенант. – Это было нетрудно. Он и не думал скрываться. Интересно, почему? Может, он был уверен, что вы не посмеете заявить на него в правоохранительные органы? Опять-таки – почему?

– Я… я не знаю… почему. Спросите у него…

– Он заявил, что ушел от вас утром в начале девятого, это правда?

– Не знаю. Я спала. Потом звонок в дверь. Встала, открыла и…

Ольга отвернула лицо к стене, сглотнула судорожный комок неприятных воспоминаний, смахнула невидимую слезинку со щеки.

– Видите ли, Ольга Александровна, его показания подтверждаются свидетелями. В девять часов он позавтракал в автомобильном ресторане. В девять-тридцать побывал в муниципальном банке. В десять навестил Аллею Обездоленных в парке Артемиды. В десять-сорок познакомился с некой Миленой Уродович, в обществе которой провел около часа в двухместном номере отеля «Блицкриг». После чего примерно с одиннадцати-тридцати до почти тринадцати ноль-ноль купался и загорал на городском пляже. В тринадцать ноль-ноль пил кофе «Капуччино» в кафе «Бриз»… Ольга Александровна, у вас есть родственники или друзья в Туапсе?

– В Туапсе? – растерялась Обалденная. – А причем тут Туапсе?

– Значит, есть? – настаивал Рябько, которому сухое перечисление свидетельских показаний, подтверждавших алиби Сурова, явно придало уверенности.

– Внимательно рассмотрите эти фотографии, Ольга Александровна, и, пожалуйста, сообщите мне, если кого-либо на них узнаете.

Рябько извлек из папочки бледно-розовый пакет, из пакета – стопку фотоснимков, встал, шагнул к кровати, замялся, решился и разложил их веером предположительно где-то в области живота потерпевшей.

Обалденная не пошевелилась. Изваянию шевелиться не полагается.

– Вы отказываетесь смотреть снимки? – слегка посуровел Рябько.

– В этих очках отказываюсь… Но… но если вы выйдете на минутку, я их посмотрю…

– Это еще что за фокусы! – хотел было возмутиться бравый коп, но вдруг подумал и раздумал возмущаться. Мало того, отважился на компромисс:

– Если вы не против, я отвернусь к окну и не повернусь, пока не скажете, что можно.

– А подглядывать не будете?

Лейтенанту показалось, что он расслышал в вопросе какие-то кокетливые полутона, но решил, что это всего лишь банальная иллюзия, когда желаемое пытается мимикрировать под действительное. Посему ответил серьезно и по существу.

– Даю вам честное слово офицера!

Рябько отвернулся к окну и принялся честно разглядывать больничный двор, утопавший в зелени, пестревший клумбами, блиставший спринклерами, стараясь не обращать внимания на внутренний зуд, именуемый служебным долгом, подбивавшим его воспользоваться задним обзором своих упрятанных в карман рубашки зеркальных очков. Однако зуд был столь настойчив, что Рябько вновь пришлось прибегнуть к твердо усвоенному в Америке средству – разумному компромиссу. Да, не подглядывать он обещал, но не подслушивать не обязался. И лейтенант обратился в слух. Не весь, но большей частью своего естества.

За спиной молчали, шуршали, изредка поскрипывали ложем.

– Можете повернуться, лейтенант…

Лейтенант повернулся и застал на кровати ту же картину, от которой давеча отворачивался. То есть все то же изваяние в темных очках и все те же снимки веером в области живота потерпевшей.

– Так вы смотрели их или нет?

– Смотрела, можете забирать…

Но Рябько не стал спешить с этим. Он вернулся в кресло и с требовательной вопросительностью уставился на потерпевшую.

– Никого не узнали, Ольга Александровна?

– Издеваетесь, лейтенант? Как я могла не узнать своего работодателя, двух крупье из «Амфитриты» и собственного бывшего мужа? Кстати, чем он сейчас занимается, все порнографией торгует?

– Боюсь вас огорчить, Ольга Александровна, но ваш бывший муж остепенился, вернулся к прежней своей профессии. Кстати, его фотография оказалась в этой пачке не случайно, не за ради выяснения степени вашей искренности с органами дознания, – лукавил Рябько с самым честным и проникновенным выражением лица, – а потому, что он проходит по вашему делу в качестве свидетеля. И показания его свидетельствуют в пользу обвиняемого, а не в вашу…

– Его показания ничего не стоят, он лицо заинтересованное: всегда рад подстроить мне какую-нибудь гадость.

– Охотно верю вам, Ольга Александровна. Насчет его готовности к гадостям в ваш адрес. Но только не в этом случае. Я так и быть снова отвернусь, а вы посмотрите теперь вот эти фотки. Они сделаны вашим мужем до того как стало известно о вашем несчастье…

– Нет уж, не отворачивайтесь, лейтенант, не будьте малодушным. Может, если увидите, что со мною сделал этот зверь, то перестанете его покрывать…

– Вы сомневаетесь в моей объективности или компетентности? – ледяным тоном полюбопытствовал Рябько.

– Ни то, ни другое, – молвила глухо потерпевшая и грациозным движением сняла очки.

– Боже, – подумал лейтенант, – какая же сволочь тот, кто это сделал!

Полицейского ужаснули не кровоподтеки, синяки и ссадины (и не такого понавидался по службе), но контраст не пострадавшей половины лица с пострадавшей половиной. Они сошлись: коса и камень, лед и пламень, гений чистой красоты и подзаборная синюха последней вшивости…

Рябько невольно перевел взгляд на репродукцию, висевшую на стене над кроватью. Безмятежно-буколическое содержание последней (рой веселых нимф, провожающих Корониду на свидание с Аполлоном), несколько приободрило его, хотя, виси на ее месте портрет шерифа Мэрилла, мужество вернулось бы к нему в полном объеме.

Потерпевшая между тем, насладившись произведенным впечатлением, приступила к рассматриванию новой порции фотографий. Лицо ее, вернее, та часть, которая таковой оставалась, выразило недоумение, смешанное с отвращением.

– Кто эти жуткие уголовные типы?

– Никого не узнали? – попытался коп компенсировать частичную утрату мужества легким обострением профессиональной наглости.

– Представьте, никого. А что, по вашим расчетам должна была? – и потерпевшая, не скрывая непострадавшей частью лица насмешки, а пострадавшей – издевки, нахально уставилась на полицейского.

– Ну, вот и добрались до самого сути, – подумал лейтенант и, вспомнив премудрости ведения допросов, учинил немилосердную паузу, считая в уме секунды со скоростью парашютиста, парящего в поднебесье в режиме свободного падения: сто двадцать один, сто двадцать два и так далее – до шестисот пятидесяти четырех. Главное – разорвать въедливую тишину правильной интонацией. В данной ситуации, по мнению лейтенанта, больше прочих подходила интонация доброжелательной твердости. Рябько подобрался, чуть сдвинул брови, слегка окаменел, – словом, придал себе государственной солидности, и сказал:

– Дело в том, уважаемая Ольга Александровна, что эти жуткие уголовные типы произвели нападение на гражданина Сурова, обвиняемого вами в садистском изнасиловании, именно в то время, когда упомянутый Суров должен был, согласно вашим письменным показаниям, находится у вас дома. Трое из нападавших были вооружены… Вот я и спрашиваю вас: может быть вы ошиблись со временем и указанный вами акт полового садизма произошел значительно раньше? Может, вы не хотели сначала заявлять на него. Но потом, каким-то образом узнав о его связи с Миленой Уродович, решили отомстить ему и вызвали милицию? А заодно попросили одного из ваших друзей, который и нанял этих туапсинцев, свести с ним счеты?

– Господи, – зевнула девушка, – какие глупости! Надо было мне не вас вызвать, а полицию. Уж они бы давно во всем разобрались. А у вас, в милиции, кто заявил, тот и виноват…

– Какие же это глупости, гражданка Филиппенко, если у обвиняемого вами Сурова целый полк неопровержимых свидетелей, а у вас ни одного, да еще и в показаниях неточность на неточности сидит и неточностью погоняет?.. Что касается полиции, то я как раз не мент, а, к вашему сведению, полицейский. Начальник следственно-оперативного отдела муниципальной полиции лейтенант Рябько, – от благожелательности не осталось и следа, тогда как твердость в интонациях лейтенанта достигла консистенции непробиваемой прочности сверхтяжелого танка. Куда подевались нерешительность, деликатность и прочие проявления слабодушного гуманизма, – этого тлетворного порождения барской лени и интеллигентской мечтательности? Перед Ольгой перед Александровной сидел холодный, расчетливый, циничный профессионал и вовсю буравил ее своими проницательными глазенапами, явно намереваясь расколоть бедняжку аж до самой попочки. Вон, какой у него голос стал суконный да подбородок железобетонный. Самое время испробовать в деле свои чары. Только как? Сбросить одеяло и сказать «угощайтесь»? А если он в ответ заявит «спасибо, я уже завтракал»? Нет, рисковать нельзя. Надо ошеломить и заарканить. Только так и никак иначе! Иначе…

– Мать честная! – вытаращил глаза лейтенант. – Да она же… эта… как ее… нимфетка?.. Нет, нимфоманка, вот кто!

Меж тем нимфоманка, она же пострадавшая Ольга Обалденная, не спуская невидимых сквозь очки взоров с ошарашенного копа, демонстрировала классический приступ мастурбальной увлеченности в его пододеяльном варианте, одной рукой лаская себе груди, другой низ живота. Впервые она проделывала это на виду у официальных властей. Ощущения не из приятных: соски не твердеют, бутончик не увлажняется, мысли никуда не улетают, напротив, бестолково топчутся в месте возникновения, дивясь собственной глупости.

– Ах! – застонала на пробу девушка, не столько фальшиво, сколько недоуменно. – М-м-м! – добавила она жару своим непристойным намерениям.

– Вам нехорошо? – прохрипел лейтенант, чувствуя как его служебным долгом заклейменная плоть восстает для решительного и, даст Бог, не последнего боя.

– Дверь… запри дверь, – осенило девушку пробормотать сладострастным шепотком.

Рябько, не обнаружив ключа в замочной скважине, впал в панику.

– Где же этот ключев хрен, елки-моталки!

И детектив, напрочь позабыв о дедукции, бросился в лихорадочные поиски пропажи в первые попавшиеся места. Первой попалась ему ванная…

– За… задвижку! – прорычала Ольга голосом истомленной течкой львицы.

В ванной комнате тоже имелась задвижка и лейтенант не замедлил запереть себя в ней. Обнаружив ошибку, едва не снес хлипкую дверцу вместе с косяком. Однако у него хватило профессиональной выдержки вовремя сыграть отбой своим разбойным намерениям.

Наконец входная дверь надежно заперта, Рябько спешит продолжить допрос, освобождая на ходу от налипших трусов свой готовый к работе микрофон. Влетев из прихожей в основное помещение, он на мгновение тормозит в легкой оторопи замешательства. С разоблаченной кровати на него смотрит симпатичная такая попочка, продольно улыбаясь зазывно-розово-влажно-беззубой улыбкой.

Остановись, мгновенье, ты прекрасно!

Или то же самое другими словами: show must go on!..

3

«… Примерно в районе 16.00 я услышал какой-то шум со стороны подъездной дороги. Но никакого транспортного средства к объекту не подъехало. Я доложил об этом подозрительном факте своему напарнику, детективу 2-го класса Перекурину Д. Д., но он приказал не брать этого факта в голову. В виду того, что Перекурин был старшим по НП, я исполнил его приказание. Ровно в 16.02 с той же стороны я услыхал подозрительное шелестение и шебуршание, о чем сразу же доложил Перекурину Д. Д. Перекурин приказал мне не спускать глаз с объекта, а сам, как он мне сказал, пошел проверить источники замеченных мною подозрительных звуков. Согласно приказания старшего по НП, я не спускал глаз с объекта, пока их мне кто-то не закрыл руками, в результате чего я потерял визуальный контакт с наблюдаемым объектом. Подозревая, что вышеуказанные руки принадлежат детективу 2-го класса Перекурину Д. Д., который любит шутить свои дурацкие шуточки, я попросил его прекратить это дело и убрать свои руки с моих глаз. После этого я был внезапно оглушен посредством куска ваты, пропитанной каким-то наркотическим средством, в результате чего лишился чувств и потерял сознание. Придя в себя, я оказался в районной больнице Южноморского Района в присутствии директора Охранно-Розыскного предприятия «Дельта-Поиск» тов. Аникеева А. Н. и медицинского персонала в лице медфельдшера Тищенко Р. С. и медсестры Орьёртовой А. А., которые и привели меня в чувство сознания. Больше ничего по факту происшедшего сообщить не могу, но твердо убежден, что если бы старший по НП Перекурин Д. Д. проявил бдительность и вовремя отреагировал на замеченные мною подозрительные шумы, то случившееся с нами ЧП можно было бы предотвратить.

Прапорщик запаса, детектив-стажер Охранно-Розыскного предприятия «Дельта-Поиск»

Мирошник С. И.»

«… в четверть пятого пополудни Мирошник наконец услышал характерные звуки, которые доносились из мандариновой рощи, в южном окончании которой, как известно, находится наш НП. И доложил мне о них. Зная стыдливый нрав своего напарника, я, чтобы успокоить его, решил лично проверить правильность своих предположений по поводу вышеупомянутых звуков. Пройдя в их направлении порядка 37 (тридцати семи) метров, я убедился, что ошибся ровно наполовину, когда ранее предположил, что означенные звуки могли принадлежать рядовому коитусу. Согласно показаниям очевидности, в этом коитусе принимали участие два однополых существа, причем оба женского полу, пребывающие в позе, которую в международной практике принято обозначать цифровым эквивалентом «69» (шестьдесят девять). Завидев меня, они страшно обрадовались и с криками «ура, маньяк» атаковали меня с двух сторон, имея в виду своей целью, по-видимому, мои мужские стати и достоинства. Не будучи уверен в их игривых намерениях, но в то же время не ожидая от них подлых неожиданностей, я не посчитал нужным применить к ним приемы самообороны, за что был вознагражден неблагодарностью, в результате которой оказался повержен на землю и лишен сознания путем одурманивания верхних дыхательных путей парами неизвестного мне наркотического вещества…

О внешности вероломных лесбиянок могу сообщить следующее. Одна: обесцвеченная блондинка с выщипанными бровями, длинными фальшивыми ресницами и расплывшимся от сексуальных вольностей ртом. Другая: значительно моложе первой, лет двадцати или около того, волосы темные, средней длины, глаза карие, с родинкой у рта с виду природного происхождения, умело ненакрашенная, внешне привлекательная, не представляющая проблем при опознании. Насчет блондинки имеются некоторые подозрения в плане использования парика и других спецсредств для маскировки настоящего внешнего облика.

Чувствую себя после перенесенных психических, физических и моральных потрясений удовлетворительно, готов приступить к работе.

P. S. В связи с устным запросом должен со всей ответственностью заявить, что никаких сигналов о срочной помощи дежурному на Центральном Посту не посылал.

Детектив Второго класса Охранно-Розыскного предприятия «Дельта-Поиск»

Перекурин Дмитрий.»

«… В 15.49 я получил от дежурного по ЦП сообщение о том, что на НП-2 что-то случилось, от них поступил сигнал с просьбой о помощи, который, вопреки инструкции, они не подтвердили повторно. Я дал указание дежурному связаться с НП-2, однако НП-2 на связь не вышел. Предположив неладное, я срочно вызвал по тревоге ГПО (группа поддержки и обеспечения) и выехал на двух дежурных автомобилях на НП-2. Однако по выезде из города наши машины были атакованы тремя джипами неприметного серого цвета с замазанными грязью номерами. Они попытались сбросить нас в кювет, что им не удалось. Но, к сожалению, уходя от столкновения, мы вынуждены были выехать на встречную полосу движения, что привело к возникновению дорожно-транспортного происшествия в виде нескольких аварий, обошедшихся, к счастью, без человеческих жертв, но имевших своим последствием телесные повреждения средней и легкой тяжести, в результате чего несколько человек было госпитализировано. В том числе водитель дежурного автомобиля нашего агентства Хархарумов Эдуард Малхазович, который своим умелым обращением с автомобилем спас нашу группу от более худших последствий. Считаю, что указанный Хархарумов достоин поощрения, как денежного, так и должностного…

Ввиду того, что авария имела место за чертой города, на место происшествия прибыла не городская дорожная полиция, славящаяся своей компетентностью и оперативностью, но представители районного ГИБДД, которые и продержали всю группу в своем отделении почти до 24.00. Главные виновники происшествия, три автомобиля марки «джип», скрывшиеся сразу после столкновения наших автомобилей с автомобилями, следовавшими по встречной полосе, разумеется, сотрудниками ГИБДД обнаружены не были. Мои неоднократные попытки связаться с НП-2 успеха не имели.

Со своей стороны, как старший группы, готов понести любое наказание, вплоть до увольнения за профнепригодность, а также оплатить из личных сбережений излечение до 50 % посторонних граждан, пострадавших в результате спровоцированного неизвестными дорожно-транспортного происшествия.

Заместитель директора Охранно-Розыскного предприятия «Дельта-Поиск», детектив 1-го класса

Джалиль Алаев.»

В тридесятый раз перечитав докладные, Аникеев в тридесятый же раз вздохнул и перешел к изучению фотороботов, составленных по описанию Перекурина. Как ни странно, но именно особа с родинкой у рта казалась Аникееву ряженной, загримированной до полной неузнаваемости. Ясно, что это были профессионалки, и оказались они именно там, и именно в то время совсем неслучайно. Очевидна связь их появления с налетом на «Амфитриту», ложным вызовом группы поддержки и обеспечения и нападением на нее трех таинственных джипов. Несомненно, кто-то был прекрасно осведомлен об этом искусно замаскированном НП и в нужный момент ушел из-под контроля, воспользовавшись беспечностью и несогласованностью его, Аникеева, сотрудников.

Александр Николаевич, конечно же, не ограничился рапортами и банальным начальственным распеканием провинившихся. Перекурин был понижен в должности, стажер отлучен от оперативной работы сроком на месяц, Алаев обложен многоэтажным милицейским матом (без упоминания кровных родственников, что далось Аникееву тяжело, с помощью героического самоконтроля). Но если начистоту, полагал втайне Александр Николаевич, то неизвестно, как бы повели себя в этих ситуациях другие, в том числе он сам. Поэтому, блюдя справедливость, Аникеев и ограничился административными взысканиями, не тронув денежного довольствия провинившихся и даже премировав представленного к награде шофера месячным окладом и бесплатной путевкой в Лозанну.

Но каковы хладнокровие и изобретательность тех, кто все это спланировал и осуществил! Вот что не давало покоя Аникееву, вот что задевало и профессионально и просто по-человечески. Тут чувствовался высший класс, в котором Александр Николаевич неизменно отказывал мафии. По крайней мере, русской. Значит, либо это дело рук заграничных гавриков, либо спецслужб. Судя по почерку, верно, скорее, второе, чем первое…

В прежние времена, столкнувшись с чем-то подобным, майор Аникеев, не задумываясь, доложил бы обо всем начальству, а начальство, покалякав с прокурором, отфутболило бы материалы смежникам. В нынешние, когда он практически сам себе голова, остается одно из двух: либо забыть об этом, либо удвоить усилия и утроить бдительность. Преимущество первого варианта – в его беспроблемности, причем – кажущейся: ведь тогда придется отказаться от мысли вывести Лядова на чистую воду. Столько месяцев напряженной работы пойдут прахом. Ребята его не поймут. И правильно, между прочим, сделают. Второй вариант полон опасностей и неизвестностей. Кто бы ни стоял за всеми этими непонятками, настроен он пока не слишком серьезно. Но как этот кто-то поведет себя, будучи прижатым к стенке, никто поручиться не может. И от спецслужб и от мафии можно ожидать любых подлянок вплоть до смертоубийства. Имеет ли он право рисковать здоровьем и, возможно, жизнями своих сотрудников? Если и имеет, то разве что с их согласия.

Аникеев почувствовал настоятельную необходимость посоветоваться с коллективом. Разумеется, не со всем, а с самой доверенной и проверенной его частью. С элитой, так сказать…

Однако, прежде чем решиться на такой риск, не помешало бы доверительно переговорить с Мамчуром, с которым у него в последнее время установились, в дополнение к прежним дружеским, еще и прекрасные деловые отношения, основанные на взаимной выгоде и разумном компромиссе.

Мамчур, прослышав о срочном пересечении в отдельном кабинете ресторана «Гурманоид», не заставил себя долго упрашивать. Однако, когда в последний момент Аникеев вдруг решил изменить место встречи, перенеся ее в не менее фешенебельное заведение под названием «Римские бани», Мамчур всерьез обеспокоился, поскольку никак не мог вспомнить, употребляли древние римляне коньяк «Наполеон» или обходились по дремучести своей какой-нибудь фалернской кислятиной. (Причина переноса заключалась не только в конспирации, но и в сверхбдительности, поскольку специальный приборчик Аникеева, с которым он явился в «Гурманоид», чтобы сделать соответствующий заказ, а заодно провести рекогносцировку, повел себя странно, замигав не красным цветом – наличие в помещении подслушивающих устройств, – и не синим – присутствие скрытых видеокамер, – а каким-то безобразно желтым, неизвестно о чем сигнализирующим).

В «Римских банях» свято чтили античные традиции, что автоматически разрешало часть современных проблем (в основном технических, в виду отсутствия в заведении всяких признаков электричества), создавая взамен другие, проистекающие из моральной неготовности клиентов к адекватному восприятию гастрономических вкусов и застольных обычаев древних. Предварительная баня с экзекуцией в виде беспощадного этрусского массажа, переодевание в туники, отсутствие стульев в кабинете и картофеля в меню показались Александру Николаевичу достойной платой за конспирацию и сверхсекретность. Поначалу, правда, смущала чрезмерная просторность помещения, в котором их уложили на какие-то оригинальные диванчики, усыпанные подушечками, но распорядитель уверил Аникеева, что им отвели самый крохотный из имеющихся в банях триклиниев, всего на восемь койко-мест. Древние, видите ли, по причине своей малочисленности любили пировать большими компаниями и, если вдруг не хватало для застолья свободных граждан, укладывали на ложа вольноотпущенников и даже рабов. Посему, не восполнить ли их малолюдство присылкой шести наемных сотрапезников, дабы досточтимые клиенты могли в полной мере ощутить себя древними римлянами. Предложение распорядителя не встретило должного энтузиазма, лишь Мамчур мрачно пошутил, что четырех рабынь с них было бы вполне достаточно, мол, шесть – это уже перебор… Однако выяснилось, что с рабынями здесь не шутят и присланы они могут быть только после десерта и умащвания пирующих лярдом. Когда же Александр Николаевич робко поинтересовался насчет коньяка «Наполеон», амфору какового им было бы весьма желательно получить в полное свое распоряжение, то ему уклончиво ответили, что иберийское медовое много лучше любых коньяков на свете, и если и уступит кому, то разве что милетскому с изюмом или столетнему опимианскому фалерну… Стоит ли упоминать, что настроение капитана Мамчура от этого сообщения не улучшилось. Взгляд его, обращенный на приятеля, был полон горькой укоризны. Аникеев укоризну хладнокровно проигнорировал: мол, пей что дают. Хладнокровие частного детектива разъяснилось вскоре, то есть немедленно после пробного глотка иберийского медового из кубка коринфской бронзы. Веселие и благодушие снизошли на капитана: распорядитель оказался близок к истине: иберийское ни в чем «Наполеону» не уступало, – ни по вкусовым качествам, ни по количеству градусов, ни даже по цвету. Эта идентичность стоила Аникееву лишней сотни зеленых сестерциев. Мзда она и в Древнем Риме мзда. Если уж чтить традиции, то все подряд, а не выборочно, руководствуясь нравственным кодексом уголовного уложения…

Любо дорого было наблюдать с каким усердием, чуждым всякой брезгливости, поглощал окрыленный Мамчур всевозможные изыски античной кухни, начиная с яиц и кончая яблоками (в промежутке имели честь быть слопанными жареные сони, гранатовые зерна, отварные омары, крылатые зайцы, свиное вымя и т. д. и т. п.). Аникеев старался не отставать, для чего ему приходилось перескакивать через некоторые, особенно аппетитные блюда, как например, виноградные улитки, волчьи бобы, рубленые кишки и припущенные рыбы, сделанные из свинины…

Иберийское медовое текло рекой и ручеечком.

– Это угощение, Саня, тянет на государственную измену, – заявил Мамчур, прожевав, проглотив и запив последний кусок десертного дрозда-пшеничника, начиненного орехами и изюмом. После чего откинулся на ложе, погладил себя по животу и раздумчиво присовокупил: «А неплохо жили эти древние римляне. Баня, массаж, иберийский «Наполеон», омары, кролики, десертные рабыни… Одна беда, ни о сале, ни о картошечке, ни о квашеной капустке понятия не имели. А они бы нам сейчас не помешали, правда, Санек?»

Санек, которому последний дрозд не желал лезть в глотку, беспомощно развел руками. Еда не выпивка, за ради анахроничного картофеля никто из обслуживающего персонала – все эти рабы, рабыни и вольноотпущенники, – рисковать рабочим местом ни за какую мзду не пожелал. Древние употребляли репу и земляные груши. И весь сказ.

Теперь же выяснилось, что и кофея с чаем древние не употребляли, а грызли вместо них для осадки кидонские яблоки. Неудивительно, что Рим в конце концов пришел в упадок. Какая от яблок может быть бодрость, ежели в них ни грамма кофеина не содержится. Единственный результат, каковым чревато поедание этих райских плодов, – фиговые листики грехопадения.

– Ну что, Коляныч, – подмигнул Мамчур, – сперва рабыни, потом ля-ля или наоборот?

Коляныч, ясное дело, выбрал наоборот. Рабыни подождут…

Приступили к ля-ля, из которого выяснилось, что успехи в деле установления личностей налетчиков напрочь отсутствуют. Личности налицо, а вот установить что это за личности, под каким небом росли, в каких садах цвели и каким Макаром, а главное, на кой ляд в наших краях оказались, не удается. Молчат, как рыбы. То есть даже не мычат… Аникеев со своей стороны поведал о чэпэ на энпэ и столкновении группы поддержки и обеспечения с непонятными джипами. Последнее вызвало у милицейского закономерный вопрос на засыпку: дескать, а с какого хрена ликвидаторам НП у «Амфитриты» было давать ложную тревогу на Центральный пост. Аникеев и сам об этом думал, но ничего правдоподобнее предположения, что таким образом неизвестные пытались обезопасить себя с гарантией, придумать не смог. Мамчур попробовал, но у него тоже ничего, кроме очевидного, придумать не получилось. Очевидным же по их общему мнению было следующее. Кто-то знал не только частоту, но и код агентства, и этот кто-то был напрямую связан с загадочными налетчиками. Скорее всего обеспечивал им тылы, в чем, судя по результатам, не преуспел. К вящему удовольствию Аникеева. Пусть он сел в лужу, но оказался в ней не в одиночестве. Небось, у этих неизвестных сейчас тоже вовсю громыхают разборки полетов. Все-то они рассчитали до косточек, одного не учли, самого главного – его величества Случая в образе простого питерского охранника, которому четверых раскидать, что нос почесать…

– Не такой уж он и простой, этот Игорь, – остудил Аникеева Мамчур. И рассказал вкратце о заявлении гражданки Филиппенко, о драке на пляже и об инциденте в изоляторе. Странная получалась простота, якобы присущая этому охраннику с берегов Невы. Однако Аникеев позволил себе с ним не согласиться. Вердикт частного детектива был однозначен: «Простой, но контуженный. Вот и все. Не был бы контуженным, на вооруженных бы не попер. Был бы не простым, от адвоката бы не отказался.»

– Ты с ним, Саня, не общался, – возразил на это Мамчур. – А я общался. И неоднократно. И в разных ситуациях. В том числе в нештатных. Я печенкой чую, с ним что-то не то. Не такой он какой-то, каким быть должен.

– Что-нибудь заслуживающего внимания узнать о нем удалось?

– В том-то и дело, что ничего. Если он ошивается тут по легенде, то легенду ему сварганили профессионалы, Санек.

Санек недоуменно вскинул брови: узкоспециальный термин «легенда» с фотографиями героя, помещенными в газетах, никак не вязался. Но про себя Аникеев решил все же проверить этого спасителя на агентурную вшивость. Если и за ним кто-то стоит, какая-то мощная организация, значит, появление его именно в тот момент именно с таким результатом было тщательно спланировано. Стало быть, если проверка даст, как в допинге, положительный ответ, появится смысл заняться теми, кто за ним, вплотную, чтобы через них выйти на нейтрализаторов личного состава НП-2. Но прежде чем выбрать этот хлопотливый кружной путь к истине, следовало удостовериться, что кратчайший путь к ней наглухо перекрыт. А кратчайшим путем, по убеждению Александра Николаевича, являлись налетчики. И Аникеев вновь вернулся к их общим баранам.

– Оружие проверили?

Мамчур кивнул и обстоятельно доложил, когда и из каких складов их необъятной родины были похищены пистолет «Стечкин», пистолет «Макаров» и автомат Калашникова. Бывшего владельца обрезанного дробовика установить, к сожалению, не удалось.

Далее последовал вопрос об одежде, вся досужесть которого выяснилась из обескураживающего ответа: made in China (в смысле: мадэ ин чина).

Зато следующий вопрос вверг Мамчура в недоумение. Вопрос касался зубов. Аникееву пришлось объяснять, что он имеет в виду пломбы, вставные зубы, коронки и прочие дантистские штучки, по которым можно определить их происхождение, поскольку в разных странах стоматологи пользуют пациентов по-разному. Пораженный профессионализмом частного детектива государственный сыщик пообещал пересчитать все зубы задержанным аккурат к завтрашнему обеду, самое позднее – к ужину, который, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, следует устроить в каком-нибудь другом злачном месте, например, в горах, в корчме «Привал охотника», где, как он слышал, готовят замечательные шашлычки из кабанов, диких коз и оленей. Робкие возражения ошеломленного «частника», что там-де не подают ничего, кроме домашней водки и грузинского вина, капитан отмел как несущественные, ибо, прекрасно зная с кем имеет дело, не сомневается в том, что грузинское вино (или домашняя водка, – капитану по барабану, что именно) окажется ничуть не хуже иберийского медового.

Аникеев в ответ тряхнул головой, откинулся в изнеможении на ложе и попытался вслух подытожить беседу. Ничего утешительного не подытожилось: сплошной мрак неизвестности и степное раздолье для любых гипотез.

Мамчур, не дождавшись положительного ответа на свое деловое предложение насчет корчмы, напротив, облокотился на локоть и задал бестактный вопрос: одобряют ли хозяева Аникеева его пристальный интерес к персоне Лядова? И еще: по своему ли свободному выбору Александр Николаевич занялся этим миллиардером или кто-то вовремя подсуетился, подсказал, обратил его неподкупное внимание на эту одиозную фигуру?

– Не отказался бы от должности моего зама, Коля, не задавал бы таких умных вопросов, – усмехнулся в ответ Аникеев. Затем посерьезнел, вдался в некоторые подробности:

– Видишь ли, Микола, заниматься типами вроде Лядова входит в мои прямые обязанности. Он у меня не первый, не последний и не единственный…

– Шо не первый, верю, Санек. Первым у тэбэ був гражданин Харченко со своей злосчастной «вiльвой»… Шо не последний, то дай, как говорится, Бог. А вот, что не единственный, извиняй, пан сыщик, усомнюсь. Таких богатеев на земле – раз, два и обчелся. Потому и задал умный вопрос.

На мгновение все выпитое иберийское бросилось Аникееву в голову. Но пока он мешкал, выбирая подходящий modus operandi[45], иберийское отхлынуло, извилины прочистились, мозг расслабился, интеллект напрягся. Аникеев не без удивления понял: что́ бы он ни сказал сейчас Мамчуру, правды он не скажет. Не потому что не хочет, а потому что не знает ее. Ведь могло быть и так, что его выбрали именно потому, что были уверены, – мимо Лядова такой человек, как Аникеев, не пройдет, обязательно зацепится, западет, въестся. Вот какое озарение посетило отставного майора. С одной стороны приятно, что посетило, с другой, возникают претензии по части времени, места и сути. В самом деле, обидно: одних озаряет каким-нибудь «Естудеем», других Периодической Таблицей Элементов, третьих соусом «бешамель», а его, поди ж ты чем, – собственной наивностью, – если выражаться деликатно, щадя издерганную нервную систему бывшего мента, нынешнего частного сыщика.

– Вот видишь, – заключил Мамчур молчание приятеля общим выводом. – Как же я могу тебе что-то в этом деле советовать? Могу только прикинуть возможные варианты. Первый: ты притворяешься шлангом и продолжаешь гнуть свою линию, – копать под Лядова неутомимым экскаватором. Второй: бросаешь все к ядреной бабушке и переезжаешь в Харьков. Третий: начинаешь копать в обе стороны. Третий, ясен корень, самый опасный, но зато и самый многообещающий…

Аникеев сунул, было, руку в несуществующий карман туники за изъятыми на входе анахроничными сигаретами, мысленно обматерил древних доверчивое отношение к предупреждениям Минздрава, упрямо сощурился, словно от табачного дыма:

– А какой вариант выбрал бы ты на моем месте, Николай?

– Я уже выбрал. На своем, Александр…

4

Пентхауз – это не только пикантный журнал с голыми красотками и высокой рекламой; не только образ жизни замечательных и фотогеничных, но и шикарные апартаменты на крыше какого-нибудь отеля, введенные в моду знаменитым Карлсоном из Стокгольма, – основоположником плейбоизма в его современной бесшабашной разновидности.

Марк Германович Милькин или, проще выражаясь, Марафет не был ни замечательным, ни фотогеничным, ни даже плейбоем, но жил, как ни странно, именно в пентхаузе на крыше двадцатипятиэтажного отеля «Тритон», и все остальное у него было. И деньги у него были, и роскошные автомобили, и дорогие, интеллектуально подкованные, сексуально продвинутые проститутки, и даже любящая семья, прозябающая без своего благонервного где-то в американской глуши, то ли в Ошкоше, то ли в Денвере, и, главное, поводов для беспокойства хватало. Этакий вечный праздник суеты, скользящий по касательной сознания. Таинственное возникновение запутанных ситуаций, в которые не хочется, но приходится вникать. Внутренний протест со временем вылился в душевное хобби, в сочинение стишат в лирически-маразматическом духе, одним словом, в романтику. Сочинял Марафет, вопреки ожиданиям, не под гитару, а под добрую понюшку кокаина, знатный косячок ядреной анаши или ложечку-другую нежнейшего гашиша. Не было такой дури, которой он не испробовал бы на себе в поэтических целях. Правда, с одним существенным ограничением: Марафет категорически отказывался колоться. Курить, глотать, вдыхать – с превеликим нашим удовольствием, но только не ширяться! Почему? Кто знает, – быть может, с детства уколов боялся, быть может, с юности – СПИДа…

Вирши свои Марафет распределял по циклам: кокаиновый, героиновый, марихуановый и так далее. При этом зорко следил, чтобы те, кого он удостаивал чести слушать их в авторском исполнении, пребывали в согласованном с данным циклом душевном состоянии. В этом и заключалась причина неизменных отказов Марафета предать свои стихи печати. Общество еще не доросло до них, – только отдельные индивиды. Поэтому поклонников у него было немного. Зато они отличались исключительной преданностью. Стоило Марафету заикнуться о том, что, скажем, сегодня вечером он собирается читать новые произведения из, к примеру, «гашишного» цикла, как десятки поклонников его таланта начинали не давать ему проходу задолго до официально назначенного срока.

Будучи от природы человеком волевым и суровым, Марафет, почти как все поэты, был падок на лесть, фимиам и прочие проявления восторга ценителей художественного слова и изрядного косячка. Не раз случалось, что, сдавшись на мольбы последних, он начинал вечер задолго до объявленного часа где-нибудь в самом не подходящем для этого дела месте. Да хоть в той же «Амфитрите», верхом на прогулочном катере. Или в чайной зале ресторана, где иные из англоманов ежедневно справляют свои скромные англофильские радости пятичасового чаепития.

– Вам с молоком, сэр?

– Нам с молочаем…

И это еще цветочки. Ягодки подают позже, когда бедные, ничего не подозревающие «британцы», поймав первый кайф, принимаются хихикать над тем, что отчаялись улучшить, – собственным времяпрепровождением. Появление заведующего казино в образе поэта ввергает их в неприличное ржание, которое, как правило, заканчивается выпадением в осадок. Остаются в наличии только свои: проверенные поклонники Эрато, испытанные почитатели ямб, хореев, анапестов и перекрестных рифм. И тогда начинается настоящее веселие духа:

Эгей ухнем!

Эгей ухнем!

Мимо кладбищ, Мимо ратуш

Мельтешите, словно в кухне, Вы в глазах моих лет пять уж.

Красьте красным морды улиц.

На шеях сколь не виси я, Отступать?

Вы что, рехнулись?

Позади Москва! Россия!

Солнце – золотая рыбка —

В ремесле смекает четко:

Раз! – и вам к лицу улыбка.

Два! – и мне к лицу решетка.

Реакция публики немедленно подтверждает самокритичный вывод лирического героя о пенитенциарных свойствах своей физиономии, меж тем как автор, польщено усмехаясь, как бы дает понять понимающим, к кому относилось это «раз», и, не дожидаясь унизительных выкриков «браво», «бис», «заткни фонтан» или «кончай бодягу», переходит к следующему шедевру.

Какая жизнь пошла, —

Сплошные заморочки.

Но счастье всякий раз

Имеется в виду:

Я ручку вам лобзал, Теперь целую щечки, И очень может быть

До клитора дойду!

Эффект – просто обвальный. Особо впечатлительные натуры падают в корчах восторга на пол и долго потом не могут отыскать собственных ног, чтобы подняться. Другие, еще более чувствительные, ощущают внезапную и чрезвычайно острую потребность отправиться в Ригу. На лице автора играет кривая ухмылка певца, обнаружившего на своем рубище яркую заплату. За дешевой славой ему уже мерещатся незаслуженный почет, лицемерное уважение, искреннее непонимание, тайное бессмертие и прочие ужасы божественной эйфории. И дабы укрепить себя в этом чудном чувстве небесной обеспеченности, он спешит добить аудиторию своим полновесным талантом:

Давай запьем благую весть, Что жизнь твереза и уныла.

Взгляни налево – счастье есть.

Взгляни направо – счастье было.

Но, провожаем детворой, Согласно нежности и страсти, Уже спешит к тебе герой

На ослике веселой масти.

Сколь привлекателен гонец

Чела надменным поворотом.

Он по уму ослу близнец, Как я – по паспортному фото.

И если скатерть облюю, Прости, что я, моя чужая, За всех троих тебя люблю, За каждого соображая.

Поскольку произведенное впечатление описанию не поддается, стоит хоть раз попытаться проявить здравый смысл, прекратив эту докучливую нарко-поэтическую оргию одним росчерком пера. То бишь вдумчивым стаккато пишмашинки. Конкретно выражаясь, вкрадчивым пощелкиванием компьютерной клавы…

… Позднее утро застало Марка Германовича за творческим кризисом. А ведь, казалось бы, как хорошо все начиналось:

И Господь остается в исподнем, Смокинг скинув, повесив штаны, В час, когда к нам приходит сегодня, Для Него начинаются сны…

И шабаш! Как отрезало! Не куется дальше стих, не вяжется мысль и своенравное воображение отказывается крыльями трепетать. Скоро, как водится, сомнения подоспеют, всю душу ехидными вопросами изъязвят. Почему, начнут допытываться, «И Господь», а не «Вот Господь», не «Ах, Господь» или не «Гой еси, Боже»?

Намучавшись вдосталь, Марафет вздохнул и убрал незадавшееся произведение в объемистую папку «Незавершенное». Встал, потянулся, зевнул, набросил на голое тело писательский шлафрок и вышел в сад, посидеть у бассейна, освежиться ароматом амариллисов, бликами подсиненной водички похмельный мрак в душе-голубушке разогнать.

Кто-то деликатно прокашлялся. Марафет открыл глаза и обернулся. Перед ним стоял высокий пожилой человек, выряженный как дворецкий из советского фильма об ужасах крепостного права. Его классические бакенбарды, внушительные морщины создавали атмосферу помещицкой удали, воскрешая в памяти бесконечный реестр литературно-киношных представлений о достославных временах псовой охоты, мертвых душ, карточных долгов, званных обедов, бронзовых канделябров, и, конечно же, гроздий русых кудрей над высоким челом, с горящими яхонтами дивными очами под ним, в коих сквозь дымку мечтательности сверкают искры высоких чувствований…

– Милсдарь, – обратилась эта ходячая утопия прошлого к сидячей реалии настоящего, – некто месье Пряхин просит принять его по безотлагательному делу.

Марк невольно залюбовался своим камердинером, которого с такими трудами, волнениями и затратами сумел отбить на аукционе Найма у самого мэра, ибо даже мэр не осмелился предложить этому персонажу то, что позволил себе предложить Марафет, а именно: сорок тысяч долларов годового жалованья, оплаченный трехмесячный отпуск и четырехдневную рабочую неделю; причем весь труд камердинера состоял исключительно в докладах о визитерах да в их препровождении к хозяину. Никаких таких «Прэшка, подай трубку!» и прочих фамильярностей дурного лейб-гвардейского тона…

– Проси в малую гостиную, – распорядился Марафет, вставая и направляясь в спальню: напялить на себя что-нибудь соответствующее поэтически обставленному помещению, именуемому «малой гостиной».

Месье Пряхин, чинно развалившись в кожаных креслах, жевал по своему обыкновению жвачку и сосредоточенно о чем-то помалкивал. Появление хозяина, облаченного в нечто утонченное, не произвело на него никакого впечатления. Не здороваясь, перешел сразу к делу.

– Видак здесь присутствует?

Марафет молча указал на притаившийся в зарослях бегоний домашний кинотеатр. Стоха достал из своих широких шорт кассету, протянул хозяину.

– Взгляни.

Марафет взглянул. На экране пятеро двуногих бурно суетились вокруг одного четвероногого, сохранявшего поразительную выдержку. Потом двуногих осталось четверо, трое… Подтянулись зрители, – тоже, разумеется, о двух ногах, и заслонили место действия. Съемка прервалась.

– Узнал?

– Геракла? Еще бы!

– Обратил внимание, как дерется?

– Да разве это драка? – поморщился Марафет, на которого принятый в спальне опиум уже произвел свое обычное воздействие, окутав весь мир интенсивным интересом к неимоверной сложности ассоциаций. – Ни тебе эффектных поз, ни разлетающейся в щепки мебели, ни даже мелькающих в воздухе тел. Какая-то пьяная стычка. Смотреть тошно…

– Прикалываешься? – уточнил Стоха. – А он двух неслабых бойцов играючи в больницу отправил. Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Кое о чем шепчет. Неслабый – еще не значит сильный. Если четырех неслабых против одного сильного выставить…

– Ладно, Марафетина, кончай стебаться, – посуровел Стоха голосом, лицом и взглядом. – Этот твой Геракл – птица высокого полета. А такие птицы, как известно, в местах общего пользования не отдыхают. Значит, на задании. Каком? Угадай с трех раз.

– Даже пытаться не буду, – проворчал Марафет брезгливо. – Мне эта спецура вот где сидит!

– Если воображаешь, что в случае чего успеешь сдернуть…

– В случае чего, Алексей?

Стоха выдул из резинки шарик, полюбовался им, втянул обратно и опять принялся за старое: ням-ням да ням-ням…

– Уж не воображаешь ли ты, что купил его своей кучкой зелени?

– Ропот листьев цвета денег, – пробормотал Марафет, перевирая по своему обыкновению перлы чужого вдохновения. Затем пресекся, сварливо поправил, – Не кучка, а пучок!

– Как ты думаешь, господин Марафет, почему из всех урок Южноморска выбрали крутить казино именно тебя?

– Потому что я Божий и ничей…

– Что, уже успел заправиться? – презрительно усмехнулся Стоха.

– Я к твоему сведению не двигатель внутреннего сгорания, – оскорбился Марафет. – Даже не американский турист. Я не ширяюсь, не долбаюсь и не вмазываюсь. Я вкушаю божественный нектар…

– И это обстоятельство тоже учли при выборе достойной кандидатуры, Марк Германович. В любой момент готов состав преступления: рисуй протокол и отправляй по инстанциям…

– А еще почему? Потому что я – Марк Германович, а не Алексей Егорович, к примеру?

– А еще у тебя семья не где-нибудь в Жмеринке или Биробиджане, а в США. Простая арифметика: двойное гражданство, двойная игра, двурушничество, двуличие… Оригинал шифровки в Тель-Авив, копию – в Лэнгли. Или наоборот. Без разницы. С иудами разговор короткий: пиф-паф и на небеса к любимому Яхве…

Марафет встал, прошелся к зарослям, прокрутил кассету назад, поставил сначала. Понаблюдав, с апломбом изрек:

– Я не сука, я – поэт! Я создан для любви и нежных привязанностей, а не для плаща и кинжала… Знаешь, Стоха, мне что-то не верится, что он ссученный, еще меньше в то, что Обалденной звездюлей накидал. Тут явно кто-то другой постарался. Не ты ли?

– Не я, – цедит Пряхин, – но хотел бы знать, кто. За тем и пришел…

Марафет выпучил глаза на гостя.

– Не строй из себя целку, Марафетка. С тебя причитается. Гони жучка, запись и Шпоню. Надеюсь, ты его не замочил сдуру?

Глаза Милькина сузились, физиономия ощерилась.

– На понт берешь, ментяра? Какие на хрен жучки-паучки? Какие записи? Совсем офонарел, Штирлиц гребаный! На фиг мне твой Шпоня срался вместе с твоим говенным фургоном с аппаратурой! Не по тому адресу ты нарисовался, Стошечка. Тебе бы к лядовскому Алиханчику наведаться или к конкурентам в генштаб, а не ко мне, мирному обывателю, который если что и знает, то при себе не держит, а раскидывает по разным достопримечательным местам за бугром. Я же Марк как-никак, мне надо марку держать. Noblesse oblige, vous comprenez?

– Oui, monsieur[46], – кротко выдавил из себя Пряхин, прежде чем отправиться в один из бездонных карманов своих шорт за очередным сюрпризом. Неизвестно, что ожидал увидеть Марафет извлеченным, возможно, огнестрельное оружие бесшумного действия, но когда взору его предстали потрепанный блокнот и обкусанная шариковая ручка, настроения ему это не прибавило. Пряхин же, словно поэт, ухвативший зазевавшуюся музу за шлейф, быстро набросал несколько строк, вырвал страничку и протянул ее мэтру Марафету – для критического анализа и поэтической оценки.

Мэтр прочитал и побледнел. Должно быть, нашел текст слишком дерзким, слишком талантливым. Умеют же писать некоторые – почти наповал!

Стоха, убедившись, что сообщение дошло до адресата, подхватил свой шедевр из ослабевших рук последнего и немедленно предал его огню. Ах, если бы все авторы имели столько мужества, столько безразличия к судьбе своих творений, – насколько бы облегчилась школьная программа! И насколько затруднился бы досуг иных книгочеев!..

Очухавшись от литературных впечатлений, Марафет поднял глаза на Стоху, понимающе кивнул и указал на окно, из которого на них приветливо пялился циклопическим оком бассейна ухоженный сад. Стоха отрицательно помотал головой и ткнул пальцем вниз: скорее имея в виду один из комфортабельных номеров отеля, чем сырые подвалы известного учреждения.

– Ну тебя в жопу с твоими дешевыми понтами! – сказал Марафет сиплым лагерным голосом.

– Бывай, мудильник, – попрощался Стоха, показывая на пальцах через сколько минут на каком этаже он будет ждать Марафета.

Марк прикрыл глаза, соорудил кукиш и позвонил в серебряный колокольчик. В дверях возник камердинер.

– Савич, проводи…

5

Полицейский охранник деликатно постучал дубинкой по решетке и, дождавшись внимания арестанта, виновато сообщил:

– Игорь, к тебе тут еще один адвокат рвется. Впустить?

– Опять доброволец?

– Говорит, по поручению общественности, – пожал плечами охранник. – Так запускать или как?

– И что у вас за СИЗО такой: ни минуты покою несчастному арестанту! – возмутился Игорь почти непритворно. – Телик и тот некогда посмотреть, собой любимым полюбоваться…

Действительно, по телевизору как раз воспроизводили в замедленном повторе драку на городском пляже в сопровождении ехидного комментария ведущего, уже предупредившего «уважаемых телезрителей», что они увидят на своих экранах отнюдь не Рэмбо, а другого, еще неведомого миру супермена-избранника, который днем ранее разобрался с налетчиками в баре «Амфитриты», и попросивший обратить особое внимание на излюбленную точку приложения недюжинных сил этого эпического героя из города Святого Петра, а именно: на многострадальные мошонки его противников… Далее ведущий, вперив в камеру детально отрепетированный проникновенно-требовательный взгляд и необузданно хлопоча лицевыми мышцами, сообщил, что эти кадры неопровержимо свидетельствуют о трагической потере, по крайней мере, нескольких прекрасных человеческих жизней, в виду утраты детородными органами потерпевших своих фертильных качеств, иначе говоря, способности к размножению. Меж тем виновник трагедии утверждает, будто прибыл к нам провести обыкновенный отпуск на побережье: позагорать, поплавать, пофлиртовать, словом, отдохнуть по полной курортной программе. На экране появилась милашка с душемутительно выпяченной грудью. Все в ней так и дышало, так и наяривало эротикой.

– Мы познакомились совершенно случайно, – скаля перловые зубки в камеру, поведала милашка. – Он подошел ко мне на улице и, скромно потупясь, попросил подсказать, где он может обменять сотню-другую баксов на большую и настоящую любовь без нежелательных последствий. Я, конечно же, подсказала… Ах, он был великолепен, – я кончила семь раз подряд! Даже не захотела брать с него денег, представляете? Но он так настаивал, что я не посмела его обидеть. И как теперь вижу, правильно сделала, потому что со своими обидчиками этот милый парнишка слишком крут…

Нам могут возразить, вновь потянул на себя одеяло ведущий, что такое случается сплошь и рядом, что оно в порядке вещей. На это есть только один ответ: хорош порядок, который невозможно отличить от бардака!

– Я всегда говорил и сейчас повторяю, специально для тебя, Игорек: хочешь засрать мозги – включи ящик, хочешь получить кайф – выключи его, – заявил сокамерник, унимая звук телевизора.

Сокамерник представлял собой толстопузого тридцатипятилетнего мужчину со стройными ножками отставной балерины и изобличающей приметой на массивном носу, оседланном очками в роговой оправе: то ли родинкой, возомнившей себя бородавкой, то ли бородавкой, загибающейся от нервного истощения. Назвался он Михаилом и поведал, что сидит уже восьмой срок за очередной отказ оплатить свои нецензурные выражения в общественном месте пустяковым штрафом в три паршивеньких доллара. Дело принципа, а не врожденного скопидомства, которым он, к счастью, не страдает. Могущество русской речи зиждется не только на великопостной нашей классике, но и на нецензурном базисе. Мат есть наше народное достояние, как подмосковные вечера, как монопольно-петербургские белые ночи, как водка, как квас, как державный менталитет всей нации, и никто не имеет морального права запрещать русскому быть русским. Это все равно как если запретить грузинам артистическое позерство или лишить американцев возможности травить свои желудки гамбургерами. Словом, Михаил сидел не просто так, но активно страдал за идею. Страдал бескорыстно, поскольку ругаться не только не умел, но и не любил, не ощущал инстинктивной потребности, – странность, которую он объяснял своей этнической ущербностью: присутствием в крови греческой примеси, о чем, по его мнению, свидетельствовали карие глаза, темные волосы и смуглая кожа… И вообще, куда патриотичнее было бы со стороны мэрии вместо этой гребанной полиции нравов учредить управу благочиния, а к распропагандированному лозунгу «Пусть постигнет кара закона того из нас, кто опозорит себя употреблением скверных слов» присовокупить одно-единственное, ставящее все с головы на ноги слово: «Божьего», а не человечьего, ибо какой же это Божий Закон – с бессмертных душ трешки сшибать?..

В камере он чувствовал себя как дома. Впрочем, справедливости ради, следует признать, что она к этому весьма располагала. Это было просторное помещение в два широких окна, оклеенное веселенькими обоями в аленький цветочек. Окна, глядевшие на общественный парк, были забраны крупной кованой решеткой, казалось, скорее защищающей обитателей камеры от разгуливающего на свободе преступного элемента, чем разгуливающих на свободе от обитателей камеры. Из мебели отметим две широкие кровати с прикроватными тумбочками, снабженными пепельницами и ночниками, небольшой полированный стол с регулируемой высотой, пару-тройку кресел, диван, телевизор и холодильник. В изножьях кроватей – узкие дверцы стенных шкафов. Еще одна дверь – пошире, повыше, посолидней – вела в небольшой компактный санузел, располагавший необходимым минимумом: раковиной со смесителем, душевой кабиной и голубым царственным унитазом – рассадником анальных фиксаций (как не преминул заметить Михаил, знакомя Игоря с его новым местом жительства). Главное неудобство (с точки зрения обыденного сознания обывателя, который всегда предпочтет осязаемость комфорта неисповедимостям свободы) – отсутствие четвертой стены, – придавая камере сходство с театральной сценой, должно было по идее воспитывать в ее обитателях высокое чувство ответственности за свои поступки, слова, позы, паузы и даже мысли. Возле этой несуществующей стены, забранной стальной решеткой, и стоял охранник, дожидаясь согласия подследственного на свидание с адвокатом.

– Ладно, Саня, чего уж там, проси, – смилостивился Игорь и, обернувшись к сокамернику, поделился резонами своей покладистости: «Интересно, кем он на этот раз окажется…»

– Пари? – зевнул Михаил. – Ставлю три против двух, что это будет страховой агент с соблазнительным предложением: застраховать за символическую сумму в один бак все твои конечности (включая голову и детородный орган) от травм, переломов, ушибов, усекновений, укусов, мозолей и тэдэ…

– Принимается, – пробормотал Игорь не очень уверенно, поскольку находил, что сокамерник может оказаться прав: едва ли не добрых две трети домогающихся чести защитить его от произвола властей адвокатов на поверку оказывались самозванцами, мечтавшими всеми правдами и неправдами добраться до героя недели со своими деловыми предложениями. Среди прочих проникло несколько стоматологов, предложивших бесплатно вылечить, вставить, выдернуть, пробуравить, залатать и отбелить Игоревы зубы за одно лишь право упомянуть в рекламе его славное имя. Просочился колдун, бравшийся избавить героя от жестокого сглаза, из-за которого он все время попадает из огня да в полымя, вместо того чтобы с корабля да на бал. Прорвалась с боем представительница Всемирной Ассоциации Противников Рукоприкладства, исповедующей принцип мирного урегулирования всех возможных конфликтов, включая такие природные катаклизмы, как землетрясения, цунами, экономические кризисы, столкновения небесных тел, войны и свары. Заглянул на отсутствующий огонек какой-то долгобородый старец Зосима – поклониться будущим страданиям Игоря и выразить надежду, что тщетные попытки «горячего вьюноши» пробить стену лбом не приведут оного к печальному выводу о том, что будто бы только сильные мира сего обладают силой изменить юдоль плача сию на нечто менее безрадостное, тогда как даже всемогущий Бог не в состоянии ничего изменить, покуда последняя букашка, покамест самая жалкая душонка самого задрипанного человечишки не придет к согласию с Всевышним и не пожелает измениться к лучшему сама, дабы и мир изменился вместе с нею. После чего ударился в религиозно-просветительский вокал, судя по гениальному содержанию и заунывному оформлению, собственного производства (Примите истины святые, / Не обсуждая, не ропща. / А в суеверья вековые / Пусть верит рабская душа.)… Проник даже один настоящий дипломированный адвокат, – чрезвычайно подвижный субъект с изысканной бородкой, утонченными ужимками и нахальными претензиями на универсальную, а не исключительно юридическую остроту ума. Этот долго вещал о преступном разгуле полицейского произвола, назвал обличительные показания потерпевшей «филькиной грамотой», охарактеризовал начальника полиции «солдафоном, у которого даже пеленки во младенчестве были уставного защитного цвета», обозвал Игоря «простым, незамысловатым и искренним, как Джеймс, понимаешь, Бонд, парнем» и заверил, что обязуется не только совершенно бесплатно выиграть процесс, но и сделать своего подзащитного «фигурой общенационального – как минимум – масштаба». В общем, когда этот рыцарь права умолк, тишина зашлась от удивления и беспокойства: уж не помер ли чего доброго этот добрый человек?..

На сей раз под адвоката закосил некто Просперо Момильяно, хозяин таверны «Ла Квиндичина», что благоденствует на улице имени Адмирала Колчака, – человек импульсивный, восторженный, оборотистый, в цветущей наружности которого ничто – ни поэтическая худощавость, ни выразительные черты смуглого лица, ни орлиный нос, – не обличало в нем итальянца. Встретившись с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за профессионального организатора пикников; в обществе – за думского сидельца; в детективном романе – за ресторатора…

Первым делом он назвал Игоря синьором и сообщил, что для него большая честь пожать руку такому герою. Однако рукопожатием не удовлетворился, но, не скрывая беспокойства, полюбопытствовал: какую кухню предпочитает герой, и, не дав герою раскрыть рта, предупредил: «Только, карра мио, не говорите «вкусную», потому что все кухни по-своему вкусны, даже британская».

– Но некоторые вкусны уж очень по-своему, – заметил заинтересовано Михаил.

– Скузи? – не понял итальянец.

– Надеюсь, на вашей таверне не начертано, что у вас готовят только полезную для здоровья пищу?

– Нон, синьоре, не совсем так написано. У нас вкусно, а значит полезно и питательно. Вот как написано.

– Я бы сказал, – улыбнулся Михаил, – что эту надпись сочинил мудрый человек.

– Грация, сударь, – порывисто потряс его руку итальянец. – Это есть древняя итальянская мудрость…

– Аллоре, – сказал Просперо, вновь оборачиваясь к Игорю, – синьор Суров, вы любите лапшу?

– На ушах? – уточнил Игорь на всякий случай.

– Скузи? Покорно прошу синьора пояснить, о каких ушах идет речь, перке ин кулина́рия используются разные уши: свиные, бараньи, телячьи…

– Сначала скажите, какую лапшу вы имеете в виду? – вступился за сокамерника Михаил. – Реджинетте? Тальятелле? Баветте? Только ради Бога не Мальтальяти, уж лучше в таком случае Тимбаллини…

Итальянец от неожиданности едва не подскочил примерно на метр и, не оправившись толком от изумления, вдруг выдал на своем звучно-мелодично-оперном речитатив длинною в пол-акта, адресованный, естественно, Михаилу, в котором с трудом, но все же сумел заподозрить соплеменника.

– Ну, карра мио, – запротестовал «соплеменник», – если бы я так хорошо разбирался в итальянском, то и жил бы себе где-нибудь там у вас в Байе. Но поскольку мое знакомство с вашей речью ограничивается оперой и кухней, то я ни черта не понял из того, что вы мне наговорили.

– Oh, signor, lei voglia perdonarmi[47], – пробормотал иностранец, возвращаясь к великому могучему никем непобедимому. – Ваш друг тоже любит итальянскую кухню?

– Ну, разумеется, – убедительно дернул мясистым плечом Михаил. – Хотя, кроме пиццы и спагетти, единственное, что он пробовал итальянского это баранью ляжку под соусом «бешамель».

– Скузи?

– Шутка, – сказал Игорь.

Итальянец с готовностью рассмеялся. Слезы брызнули из его совершенно итальянских, серых с просинью апеннинской голубизны глаз. Сокамерники выразительно переглянулись: воздух у нас, что ли, такой?

– Вы сказали «овечья сиська под соусом «борделе»» и объяснили, что это есть скерцо, – шутка. Я сперва засмеялся из вежливости, но потом перевел на итальянский и развеселился по-настоящему, потому что по-итальянски ваша шутка кажется еще смешнее, чем in russo…

– Аллоре, – буркнул Михаил, заподозривший скрытую насмешку, – а чего конкретно вы от моего друга хотите?

– О, мама миа! – хлопнул себя по лбу ресторатор. – Чуть не забыль!.. Уважаемый Игор Викторович, недавно мне удалось сотворить новое блюдо с лапшой, точнее, паппарделле с соусом, приготовленным на основе пива. А вы, как сообщает пресса, есть большой любитель этого напитка. И у меня возникла потрясающая идея: не согласились бы вы, чтобы это блюдо было названо в вашу честь «Паппарделле а-ля Игор Суров»?

– Папандрело а-ля Игорь, – с сомнением покачал головой Игорь.

– Да еще Суров, – в тон ему подхватил Михаил. – В общем, такое суровое паппарделле, которое только с пивом и грызть…

– Нон-нон-нон! Синьоре, оно molto[48], очень нежное. Просто тает во рту…

– Странный человек, – кивнул Михаил Игорю на Просперо. – Он хочет, чтоб мы поверили ему на слово, как Христу, хотя даже Христу на слово не все верили, так что Спасителю приходилось творить буквально чудеса. В том числе гастрономические…

– Это у него, наверное, от потрясения, – предположил Игорь.

– Идеей? – живо откликнулся Михаил. – Тогда плохи наши дела: пока не осуществит, не излечится. С потрясающими идеями всегда так…

Итальянец тонко улыбнулся, извинился, и, отойдя к решетке, хлопнул три раза в ладоши.

– Я, конечно, не Христос, но я – христианин. А каждому христианину по силам сотворить хотя бы одно маленькое чудо.

В проеме коридора показались два поваренка в соответствующем облачении вплоть до белых накрахмаленных колпаков. Их руки были обременены аппетитными серебряными судками, плетеной бутылью и дубовым бочонком. Заключенные поспешили очистить стол от комбинированного тюремного хлама – газет, банановой кожуры и вазы с незабудками. В мгновение ока стол был покрыт ослепительно белой льняной скатертью, уставлен расписными блюдами, хрустальными бокалами и серебряными приборами. Ресторатор с видом избалованного неизменным успехом фокусника приоткрыл один из судков. Михаил потянул носом и сообщил сокамернику, что пахнет многообещающе, но что он бы на его месте не стал бы спешить с выводами до самого до последнего кусочка, с чем сокамерник не замедлил согласиться, прикрыв значительно глаза.

– Балдёдж! – рассмеялся итальянец.

– Пожуем – узнаем, – небрежно бросил Михаил и, деловито принюхавшись к бутыли, безошибочно определил: – Граппа.

– Вино? – равнодушно откликнулся Игорь.

– Итальянская чача, – наставительно объяснил сокамерник и, не удержавшись, добавил: – Если ты знаешь, что это такое, петербуржец ты наш рафинированный…

– Как растительное масло, что ли? – уточнил Игорь.

– Всего только капелька оливкового, синьоры, – забеспокоился сочинитель нового блюда. – В основном, сливочное…

Михаил разлил граппу по рюмкам.

– На посошок, аллоре?

– Грация, синьоре, грация, – подхватился ресторатор, – но на работе, как у вас говорят, ни-ни!..

– Чего не скажешь на трезвую голову, – отмахнулся от возражений Михаил. – На посошок и на ход ноги – это святое! Выпей, аллоре, а то счастья не будет, пока дойдешь, таверна твоя прогорит…

– Тампон вам на язык! – ужаснулся суеверный как все рестораторы итальянец. Но на посошок все же пригубил, пожелал «буоно аппетито» и поспешно удалился, одарив присутствующих целой библиотекой визиток, буклетов и альбомов, рекламирующих его почтенное заведение. Поварята, выпросив у героя недели по автографу, весело припустили за своим хозяином.

– Игорь, тут к тебе какая-то девушка рвется, – постучав предварительно по решетке дубинкой, доложил охранник.

– Хорошенькая? – встрепенулся Игорь.

– Ну-у, – неопределенно затянул полицейский, – не Шэрон, конечно, Стоун, но…

– И не Вупи, наверное, Голдберг, – обнадежил Михаил, протирая очки и плотоядно щурясь на «Паппарделле а-ля Игор Суров».

– Пропустить? – поделился снедавшим его нетерпением охранник.

– Слушай, Сань, а я вообще имею право хотя бы одному отказать? – полюбопытствовал Игорь.

– Конечно, имеешь, – сказал Михаил. – Только зачем начинать именно с девушки?

– Да нет, девушку я приму, – поспешил внести ясность Игорь. – Просто мне хотелось бы знать: есть у меня выбор?

– А якжешь, – кивнул сокамерник, – целых три! Первый: принять. Второй: дать на лапу Сане столько, сколько он берет с посетителей, дабы наш Аргус мог проявить свою неподкупность без ущерба для своего кармана. Третий: разругаться с Саней и тем ухудшить свое положение, то есть спать, есть, смотреть ящик и почитывать газетки исключительно в соответствии с внутренним распорядком, утвержденным лично начальником полиции. Кстати, этот перл чиновничьего вдохновения висит в простенке между окнами, можешь ознакомиться…

– Это правда, Сань? – обернулся Игорь к полицейскому.

Тот кивнул:

– Чистая ложь! У нас ведь не Бухенвальд какой… Пропустить?

И действительно, перед Игорем предстала не Шэрон Стоун и не Вупи Голдберг, а нечто среднее – по красоте, таланту, шарму, возрасту, цвету волос, глаз и загорелой кожи. Коротенькие шортики подчеркивали стройность ног, кокетливый топик – отсутствие хирургических вмешательств в процесс формирования бюста.

– Ой, – улыбнулась девушка, – привет! Вы меня, наверное, не помните?

– Нет, почему же, – расцвел в ответной улыбке, исполненной посильной галантности, Игорь, – конечно же помню!

– Да? – вытянулась в лице девушка и, слегка отпрянув от решетки, нервно огляделась, словно определяясь с направлением отхода на заранее подготовленные позиции. Но если и определилась, все же не отошла.

– И даже знаете, как меня зовут?

– Нет, что вы, – честно признался Игорь. – Помню, что где-то когда-то вас видел, но где и когда…

Девушка попыталась скрыть вздох облегчения и, вероятно, преуспела бы в этом, если бы вовремя озаботилась привести в силиконовый порядок свою грудь.

– Я была в том баре, когда вы так лихо разобрались с этими бандитами…

– А, – сказал Игорь и замолчал, ожидая дальнейшего развития событий.

– Вы так благородно, так героически поступили, а на вас за это таких собак понавешали!..

– Каких собак? – не понял Игорь.

– Изнасилованных, – подсказал сзади сокамерник.

Охранник схватился руками за решетку и отвернулся, выдав свое веселье невнятным ржанием. Девушка сверкнула в его сторону глазами, но от комментариев воздержалась.

– Я собственно вот зачем вас беспокою, Игорь. Скажите, вы в Бога веруете?

Легкая оторопь привела героя в полное замешательство.

– А кто это? – вновь встрял в чужой разговор, усердно жующий сосед.

Лошадиное ржание перешло в шакалий плач.

– Господи, я вам так сочувствую! Оказаться не по своей воле в обществе таких… таких…

– Кретинов, – догадался сокамерник.

– Хуже! – не согласилась посетительница. – Но вы не отчаивайтесь, Игорь. У меня есть для вас верное средство – наш фамильный оберег! Вот, – девушка извлекла из сумочки нечто вроде ладанки и, несмотря на сопротивление решеток четвертой стены, умудрилась надеть ее на шею Игоря. – Только не снимайте ее. Пока она на вас, вам нечего бояться…

– Спасибо! Большое спасибо! – поблагодарил Игорь. – Может, посидите с нами? Не думайте, они только с виду хуже кретинов, а на самом деле лучше…

– Ой, ну что вы, – заторопилась девушка, – что вы! Я недостойна сидеть рядом с таким героем…

– А как насчет полежать? – задался резонным вопросом сосед по камере.

– Хулиган! Бесстыдник! – Пылая пунцовыми пятнами негодования, девушка стремительно скрылась с глаз.

Сокамерник трясся за столом от смеха, не забывая, однако, заедать итальянскую чачу блюдом имени героя недели.

– Сань, – позвал Игорь полицейского.

– Ну, – отозвался тот, утирая крокодильи слезы.

– Сколько тебе заплатить, чтобы ты нас хотя бы на пару часиков в покое оставил?

С охранника мгновенно слетела всякая смешливость. В одном из многочисленных карманов мигом отыскался калькулятор.

– Если считать, что за час к тебе рвется в среднем три-четыре человека, то…

– Пяти сотен достаточно?

– Вполне, – расплылся Саня в меркантильной улыбке.

– Держи…

Игорь уселся за стол, потянулся к бочонку.

– Зря, – сказал Михаил. – Если кто-то решил тебя отравить, то лучше помереть под градусом, чем с полным мочевым пузырем, да еще и в постыдной трезвости.

Игорь застыл с набитым ртом.

– Кто бы тебе ни посоветовал не пить ничего крепче пива, он не о благе твоем заботился, – продолжал Михаил, не обращая внимания на оторопь сотрапезника. – Попробуй разок напиться, чем черт не шутит, а вдруг вспомнишь, наконец, то, что тебе вспомнить никак не удается…

– Что вс-вспомнить? – хотел спросить Игорь, но не спросил, закашлялся, поперхнувшись. Сокамерник протянул ему объемистую рюмку с граппой.

– С твоей стороны было довольно-таки неосторожно оказаться в нужное время в нужном месте да еще с таким поразительным результатом. Невозможно заставить знающих людей поверить, что это было обычное везение. Еще труднее – что результат одного только мастерства…

– Кто вы… ты? – справился, наконец, Игорь со своей мимикой и горлом.

– Вообще-то я разгонятель тьмы светочем печатного слова, – последовал ответ.

– Чего?

– Тьму словом разгоняю, скуку – водкой, тоску – обжорством.

– Газетчик, что ли?

– Между прочим, у меня были все данные, чтобы стать преуспевающим рецидивистом: любящие родители, привилегированная школа, престижный университет, но корм, как видишь, оказался не в коня…

– А в кого? – уточнил Игорь на всякий случай. Мало ли…

Михаил критически обозрел свой утробистый торс, пожал плечами:

– В меня, в жука, в поджарого борова.

– Ладно, рецидивистом вы не стали, не получилось, бывает. А кем получилось? – наседал Игорь на обнаружившего второе дно сокамерника.

– Потомственным потрясателем основ, сеятелем превратных толкований. Кроме того, имею честь состоять чиновником для чтения в сердцах при Комиссии по правам человека.

– А поконкретнее нельзя?

– Знаете, а из вас вышел бы неплохой репортер, – есть в вас этакая бульдожья хватка… А что, подумайте, не сменить ли вам профессию? Чем охранять чужие деньги, не лучше ли служить верой и правдой людскому любопытству? Это не так трудно, как кажется. Правда, и не так легко, как кое-кому со стороны мнится. Главное – никогда не забывать два великих правила, начертанных на наших бумажных знаменах. Первое: ври и будь свободен от меры! Второе: мы ценим только факты, а факты ценят только нас! Хороший репортер, кроме этих двух правил, руководствуется еще и третьим: голый факт по своим этическим достоинствам куда выше эстетических деталей… Что особенно привлекательно в этом ремесле, нет нужды в эрудиции. Достаточно не путать Понятовского с Паниковским. Ну, а если вы способны отличить Лафонтена от Лафайета, и обоих от Ларошфуко, то это уже иной коленкор, в смысле – столичный. Вращаться вам тогда среди телевидных мира сего: знатные подлецы, привилегированная мразь, досточтимая плесень, высокопоставленное дермецо-с – вот ваши фигуранты, любезный Игорь Викторович или, если угодно, сеньор Бандерас…

– Ка-ка-кой еще Бандерас? – ошарашено промямлил герой.

– Антонио, – как о чем-то само собой разумеющемся пожал плечами словоохотливый сокамерник, закурил «Camel», озорно блеснул очками, совершенно не пытаясь буравить тяжелым аналитическим взглядом сбитого с толку собеседника.

– Подумайте, Игорь, быть репортером во влиятельной газете не так уж и плохо. Это модная, следовательно, прибыльная работа. Есть, конечно, и другие не менее модные и более прибыльные: депутат, телебалаболка, поп-молодец… Учтите, недалек тот день, когда людей станут сажать в психушки за то, что они не читают газет, не смотрят телевизор, не слушают радио и не пользуются Интернетом, а не только за то, что не верят в светлые идеи Зигмунда Фрейда, как это практикуется сейчас. Собственно, холодная война потому и кончилась, что СМИ, в конце концов, выжали из нее все, что можно было выжать для развлечения публики. Зато давно задуманное шоу с распадом соцлагеря, оказавшегося на деле палаточным городком обиженных и оскопленных, позволило им на протяжении еще десяти лет тешить аудиторию документальными ужастиками. Так и быть, Игорек, открою вам один большой-большой секрет: серьезная журналистика – это всего лишь прикольный оксюморон, вроде «трезвой пьянки» или «верной бляди». Некоторые упрямоголовые не хотят с этим считаться, потому что привыкли верить, будто информация есть то, что позволяет одним людям руководить другими. Якобы чем выше твой пост, тем больше информации тебе доступно, а чем больше можешь узнать, тем выше твоя цена… на рынке бредовых представлений. Эти люди очень похожи на князей тьмы, которыми нас пичкает непомерно расплодившаяся оккультистская шатия. Ну никак этим князькам не надоест строить ковы безмозглым двуногим, именующим себя гомо сапиенсами. Уж такое это захватывающее занятие, что прямо не оторваться… Всё можно сказать об этих князьях тьмы, всё, что в самую дурную голову может взбрести. Одного не скажешь – что благоразумны. Вечно впросак попадают. Им-то, сердягам, кажется, что они плетут тайные сети, заставляют людей поступать тем или иным нужным им образом, воображают, что дергают за ниточки событий, подчиняют, руководят, а потом вдруг оказывается, что и у них есть ниточки, и ими кто-то руководит, и в их изощренные головы вкладывают потребные кому-то мысли, и так – до бесконечности: что вверх, что вниз, что в любую другую сторону. Мир – это хаос, который мы условились считать космосом. Ну, так что же, что условились, он от этого космосом все равно не стал…

– Зачем вы все это мне рассказываете? – умудрился вклиниться Игорь.

Михаил налил себе рюмку, выпил, затянулся, усмехнулся:

– У меня рефлекс на молчунов вроде вас. Начинаю нести ахинею, пороть чушь, морозить глупости. Именно в этом порядке: донес, выпорол, заморозил. По-моему, гуманно, вы не находите?

– А все-таки?

Сокамерник повторил предыдущее в той же последовательности: рюмка, затяжка, усмешка.

– Вам кажется, что я дурачусь? И правильно кажется. Осенять себя крестным знамением нет необходимости. Еще никого этот суеверный жест не спас от иллюзий…

– Значит, вы специально устроили все таким образом, чтобы оказаться со мной в одной камере? На сенсацию надеетесь?

– Как раз наоборот, молодой человек. Надеюсь, что никаких сенсаций вы нам больше не преподнесете.

– Кому «вам»? – сжал зубы Игорь.

– Только не бейте меня по яйцам, не лишайте моих девочек статьи побочного дохода за мифические аборты.

Игорь рассмеялся и вдруг, неожиданно для себя, взял рюмку и осушил ее одним глотком. Приятная волна тепла свежей новостью устремилась от желудка во все стороны света: на север и на юг, на ост и на вест, в сердце, в душу и в голову. Ха, мелькнула шальная спасительная мысль: сопьюсь и весь сказ, и всё решение всех проблем. Будет в головушке бедовой одна, но пламенная забота: как по новой отключиться. И так изо дня в день до самой до последней отключки…

Михаил – или как его там? – вновь наполнил рюмки.

– Что-то давно я ни на чьих поминках не пивал, не едал. А вы?

– Это тост? – неприятно удивился Игорь.

– Преамбула, – успокоил Михаил. – Выпьем-ка за то, чтобы в ближайшие пять лет, или хотя бы столько же суток, нам с вами не пришлось этого делать.

– Может, сначала за знакомство? – предложил Игорь.

– Нет, есть все же в вас что-то репортерское, полицейское, въедливое… Ну ладно, раз вы настаиваете…

Михаил вернул рюмку на стол, протянул руку:

– Рекомендуюсь: Майкл Туров[49], официальный биограф мэра Южноморска Аркадия Ивановича Выготского. С кем имею честь?

Игорь, тянувшийся через стол с рукопожатием, замер.

– Не понял!

– Да бросьте вы по всякому поводу в боевой стойке замирать, – махнул рукой Майкл. – Это я так, для проформы обмолвился…

– В таком случае я – Игорь Суров, охранник «Ингерманбанка».

– Игорь Суров, Майкл Туров, – задумчиво протянул биограф мэра. – Какое-то подозрительное созвучие, вы не находите?

– Послушайте, Александр, простите, не ведаю как вас по батюшке, ваша фамилия, надеюсь, не Дуров?

– А зачем вам моя фамилия? – насторожился охранник. – Жалобу писать?

– Вот если не скажете, действительно напишем.

– Чемезовы мы…

– Фу, прямо от сердца отлегло, – вздохнул Майкл и налил еще по рюмке. – Напомните мне, Александр, при расставании, что я вам задолжал сто баксов. За фамилию. Замечательная она у вас, в отличие от некоторых…

Биограф выпил, прикурил свежую сигарету от дымящегося окурка, откинулся на спинку кресла.

– Да, воинственные у нас с вами фамилии, Игорек. Вы свою сами выбирали или начальство облагодетельствовало?

– Смотря кого считать начальством, – улыбнулся Игорь.

– Я почему достаю-то вас, Игорь, – пустился в объяснения Туров, – я по работе вас достаю. Поступило нам от начальства срочное задание: проверить вас на всех уровнях, дабы потом не опростоволоситься с вами. Улавливаете?

– Улавливаю, но не секу, – признался Игорь.

– Изъяснюсь яснее, – пообещал Майкл и тут же поморщился, словно от зубной боли. – Господи, что за ересь такая: изъяснюсь яснее, растолкую толковее…Теряю чувство слова. Ноблэ оближ, положение обязывает, – все же не кто-нибудь, а придворный биограф! Ниже скатываться почти некуда, разве что в спичрайтеры… А ведь как начинал! Как начинал! Вы «Хождение Ванильного Сухарика за Тунгусским метеоритом» читали? Нет? Напрасно… Ах да я же вас просветить собирался… Дело в том, что в умные головы прогрессивно мыслящих консультантов нашего мэра пришла потрясающая идея – наградить вас медалью «Почетный гражданин Южноморска». В случае если вы нехристь, у вас есть шанс сделаться еще и крестным сыном муниципалитета, потому как все эти торжества планируется приурочить к всенародному празднику освящения Кафедрального Собора, который состоится буквально на днях. Как вас такая перспектива, устраивает?

– Вы это серьезно?

– Разве я похож на шутника? – удивляется Майкл.

Игорь медлит с ответом, вспоминая всех известных ему шутников. Сравнивает, прикидывает, сомневается.

– Так вот почему меня из милиции сюда перевели! – осеняет его.

– Не только поэтому, – пытается умерить его возмущение придворный биограф. – Поскольку вы считаетесь официальным кандидатом в маньяки (согласитесь, тот факт, что вы после бурной ночи с потерпевшей побежали с утра пораньше миловаться с другой, наводит на веселые психоаналитические размышления), а большинство своих безобразий этот половой диверсант учинил в пределах городской черты, вас и передали муниципальной полиции. Я уже не говорю о том, что проверять вас, сидючи в ментовке, было бы для меня крайне затруднительно. Я прямо так и заявил Аркадию Иванычу: я человек болезненный, аллергический, мне доктора велели тестикулы в тепле держать, а не на киче возле параши, так что либо вы переведете этого Геракла в более цивилизованное место, либо пускай кто-нибудь другой схлестывается с ним в интеллектуальном поединке.

– Геракл – это я?

– А кто же еще? Кто пришел, увидел, победил?

– Юлий Цезарь, вроде бы…

– Один хрен – герой! Стимфалийских куриц взглядом удушил точно уток руанских!

– А что, их тоже взглядом душат?

– Кого?

– Гусей…

Они выпивают еще по стопарю и до Турова наконец доходит суть заданного Игорем вопроса.

– Э нет, гуситов не душат, а сжигают. В силу святости их простоты…

– И меня сожгут как гуся, если откажусь?

– А ты не отказывайся, – советует Туров. – Медаль, между прочим, не простая, а золотая, да еще и брилики на ней по полкарата каждый. Сделано с умом, чтобы в случае чего герою было на что продлить свое заброшенное существование… Кстати, ты крещен?

Вопрос ввергает Игоря в ностальгическую задумчивость. Глаза его мутнеют от приятных воспоминаний.

– Не знаю, – честно признается он.

– И креста на тебе нет? – гнет свое биограф.

Игорь расстегивает рубашку, смотрит на свой пупок и печально констатирует наличие одной только ладанки.

– Будет, – обещает Майкл. – Причем обряд совершит не рядовой поп, а какой-нибудь иерарх чином не ниже архиерея. Крестным отцом – весь муниципальный совет. Крестной мамой советую выбрать нашу мэршу, Светлану Борисовну. Крестик, само собой, золотой, тоже с бриликами… Могут даже коттеджем в каком-нибудь престижном районе сдуру облагодетельствовать, или шикарной тачкой… Ты какую предпочитаешь: бомбу? Мерина? Джип? Порш?.. Слушай, бери «бентли», не прогадаешь…

Хватили еще по одной. Майкл, заглянув в горлышко бутыля, сообщил, что уже проглядывает дно. Правда, смутно. Икнул и убежденно прибавил, что напиваться в тюрьме вредно: некуда выкинуть эту проклятую майку…

– Понимаешь, Игорек, – откровенничает Туров, – хмель пробуждает во мне предубеждение против этой детали туалета, от которой воспитание не позволяет отказаться…

Биограф вдруг вскакивает с кресла, снимает с себя рубашку, срывает майку и, протягивая ее охраннику, приказывает тоном, не терпящим возражений:

– Александр, выкинь ее с глаз долой!

Александр берет майку и скрывается с ней из пределов видимости. Туров плюхается обратно в кресло с блаженной улыбкой циркового клоуна избавившегося, наконец, от проклятого бумеранга.

– Извини, Майкл, но я не могу принять этой награды.

– Почему?

– Потому что… я – не я…

– А кто? Антонио Бандерас?

– Дался тебе этот Бандерас!

– Ладно, черт с ним, с Бандерасом. Признавайся, кто ты?

– Не знаю.

Игорь роняет голову на стол и засыпает. По щеке его медленно скатывается крупная пьяная чистая слеза.

6

Общеизвестно, у профессиональных барменов всего два душевных состояния: они либо сосредоточенно протирают бокалы, либо тупо ухмыляются вздорным выходкам клиентов. У бармена забегаловки под звучным названием «Синбад» душа явно предпочитала пребывать во втором состоянии, однако, в виду того, что единственный клиент, примостившийся за стойкой с двойной порцией виски, не выказал никакого расположения нести вздор, ей пришлось довольствоваться первым. Со случайными клиентами всегда так, – приходится подлаживаться, проявляя тактичность в пределах оплаченной обходительности. Пусть почувствует, что здесь уважают не только его кошелек, но и его душевное спокойствие. Если оценит, станет завсегдатаем, а завсегдатай – это уже не обычный клиент, но привилегированный, что налагает и на клиента определенные обязанности. Например, считаться с настроением обслуживающего персонала на правах старого знакомого. Согласимся, что в стране, где с незапамятных времен принято оправдывать неуместность своих визитов всегда уместной тоской по человеческому общению, не мыслимому без совместного распития крепких напитков, такое положение, какого достигли клиенты бара «Синбад», можно считать прогрессом цивилизации, вселяющим надежду на то, что когда-нибудь и в этой части света научаться уважать не только свои сиюминутные прихоти, но и себя в целом, – как личность ни в чем не уступающую пресловутому татарину. Или на худой конец обзаведутся культурной привычкой заблаговременно предупреждать о своем незваном появлении с неизменным многоградусным сим-симом под мышкой и вечной нуждой в тепле, участии и посильной закуске – на устах.

Как знать, не подобного ли рода рассуждениями успокаивал себя бармен, наводя вафельным полотенцем глянец чистоты на посуду и нет-нет поглядывая в сторону словонеохотливого клиента, застывшего в позе изнеможенной задумчивости над стопкой едва пригубленного виски. С виду посетитель походил на обычного отдыхающего, потерпевшего какую-то личную незначительных размеров катастрофу: не то в пух и прах проигравшегося в рулетку, не то застукавшего жену с пляжным мальчиком. Что ж, жизнь, говорят, пресна без острых ощущений, в число которых входят, помимо упомянутых, еще и вооруженные конфликты, погоня за наживой, венерические заразы и даже поиски смысла собственного существования.

Кульчицкий залпом опорожнил стакан и хлопнул в ладоши, подзывая на американский манер бармена. Бармен, не привыкший к изящному заокеанскому обращению, вытаращил задумчивые очи, словно интересуясь: чего это он расхлопался, и одновременно прикидывая, что ежели таких хлопотунов соберется у стойки хотя бы с пяток, то ему ничего не останется делать, как пуститься с кастаньетами в пляс. Щас, только самбреру на уши натяну… Кульчицкий, не дождавшись реакции, постучал по стойке монеткой. Совсем другое дело, – решил бармен, с облегчением откликаясь на родные звуки.

– Повторить? Или чего другого набулькать?

– Это Дэниелс был? – скривился клиент, кивая на свой пустой стакан.

– Данила-с, – подтвердил бармен.

– Джек?

– Он самый.

– Сам химичишь или хозяин от химиков возит?

– Хозяин конечно. Из Глазго выписывает. А что? Вкус не тот или градусом слабоват?

– Повтори. Безо льда, без содовой, но с лимоном.

– Может, Катюхи-с плеснуть? – предложил бармен. – Она вроде покрепче будет… Или Аньки?

– Ты еще красную шапочку мне предложи, – буркнул нерасположенный к экспериментам клиент. К расспросам, впрочем, тоже. Анька – это, скорее всего, «Queen Anne». А Катюха кто такая? «Catty Sark» что ли?.. Нашел чем голову забивать, упрекнул себя Кульчицкий и вновь в великой задумчивости уставился на устрашающие рожи бутылочных этикеток.

Утверждают, будто по закону чересполосицы за каждым неприятным сюрпризом следует приятный. Ну и где же этот приятный? Почему запаздывает, каналья? По какому праву очередь вперед себя пропускает? Или, может он, Кульчицкий, чего-то недопонимает и все это безумие следует считать приятным сюрпризом?.. Господи! во что же верить, если даже законы природы не соблюдаются?!

Между тем информация, стоившая стольких нервов, денег и беготни, не желала укладываться в голове Станислава Эдуардовича. Не то чтобы она превышала его интеллектуальные возможности, просто не было душевных сил во все это дерьмо верить. А отмахнуться – не получается. Во-первых, нервов с деньгами жалко. Во-вторых, слишком всё это дерьмо между собой согласуется, идентично по консистенции… Но ведь должен быть какой-то выход. То есть не какой-то, а с минимальными потерями. А если должен, – значит есть…

Мысль его билась в страшных конвульсиях родовых схваток. Со стороны казалось, что он вот-вот то ли крикнет «эврика» и шутя решит все десять дифференциальных уравнений Эйнштейна, то ли пошлет весь мир в безразмерное влагалище матери-Кибелы и закажет бармену двойного цианистого. Вот ведь петрушка какая: оказывается, жизнь не так проста, как его учили. Великая, между прочим, подлость с ее стороны. Опять он балансирует на самом краю эмоциональной пропасти, отчаянно цепляясь за чахлые кустики здравомыслия. Хотя начиналось все многообещающе. Раскинула Ванда Митридатовна карты заповедные, покатала яблочко черное по тарелочке белой, заглянула оком тайным в Книгу Судеб и давай клиента расстроенного обнадеживать – мол, суета это всё сует и томление слухов, и полоса твоя черная суета, и неприятности твои мнимые, а ждет тебя, касатик, дожидается исполнение заветных желаний души твоей, причем в самом что ни на есть ближайшем будущем. Посему не томись и духом не падай, но вверь себя Богу совести твоей и следуй велениям его. Итого: три тысячи баксов за визит, не считая муниципального налога и чаевых швейцару… Так что на встречу с неким Томасом Вейдле Станислав Эдуардович отправился почти что окрыленным. Ну то есть крылья уже прорезались, но перышками обрасти еще не успели. Вот Томас этот крылышки-то ему и подрезал. Вернее, начал он, другие закончили. Стесали подчистую. Словно и не было их никогда. Рожденный летать, должен сперва поползать. Вот и ползи, гусеница капустная, и надейся, что при выполнении определенных условий, махаоном сделаешься… А Томас этот таким же эстонцем оказался, как он, Кульчицкий, турком. Что он, эстонского акцента не знает? Слава Богу, выучил наизусть за время долгого общения с Яаном Ивенсоном. Да, почерк Яана. И стиль вроде его же: сухой и деловитый. Да только прагматичной обоснованности не хватает. Никогда бы Яан вот так с бухты-барахты, через незнакомого человека такую серьезную операцию не затеял бы. Шутка ли – все предприятие срочным образом за границу перекинуть. Будто бы в виду грозящих неприятностей в нынешней стране его (предприятия) пребывания. Это ведь не швейные машинки, даже не станки, – люди… Либо, пишет, продать через его представителя в надежные руки. Правда, цену предложили достойную. Не стог – стожище зелени!.. Станислав Эдуардович чуть кофием не поперхнулся. Завлекают, гады! Глаза порошат! Но не на таковского напали, прохиндеи! А вот свяжете меня с Яаном, тогда и продолжим переговоры… А псевдоэстонец этот в ответ: мол, к сожалению, в данный момент господин Ивенсон находится вне зоны нашей досягаемости. А дело не терпит. Time, как говорится, is money, посоветуйтесь с вашим покровителем, сэром Лядовым. Возможности у него неограниченные: пусть проверит нашу кредитоспособность по своим каналам, если вы в ней сомневаетесь…

Ах ты ж ёперный балет: Лядова приплел. С какой целью? О Лядове в письме, между прочим, нет ни слова. Ясно – фальшивка. Значит, и стожище зелени может из рисованной бумаги оказаться… Ладно, господин Вейдле, подумаем, поразмыслим, извилинами пораскидаем. Сколько? Сколько потребуется. Вопрос-то серьезный. Тайм-то оно конечно из мани, но ведь чем больше мани, тем больше и тайму требуется, чтоб их заработать. Всего хорошего! Чтоб тебя черти побрали!.. И не одного, а в компании с шамовными панами-шантажистами. По-телефону под блатных косили (двадцать тысяч тонн бабла, фраер), а как до дела дошло – с рукопожатиями полезли, с извинениями: пшепрашам пана за то, что были вынуждены ввести его в заблуждение, но оперативная обстановка… Никакого криминала, только обмен полезной информацией, ни в коей мере не затрагивающей интересов того государства, чьим obywatelem[50], к счастью для нас и к прискорбию для всей Польши, пан изволит состоять… Известно ли пану о том, что через возглавляемое им заведение международная наркомафия организовала транзит, в том числе и в наше общее с паном отечество… Мы также не отказались бы от конфиденциальной информации об объекте, именуемом в просторечии «Остров сокровищ», которую пан, по нашим сведениям, может получить у своего высокопоставленного друга пана Лядова… Мы не советуем пану отказываться от сотрудничества и делать вид, словно он вчера родился… Своим неразумным поведением пан может навредить не только себе, но и своим близким, – например, своему зятю, пану Желински, который в самое ближайшее время может быть уличен в торговле поддельным антиквариатом, импортируемым им большей частью z Rosji[51]. Надеемся, пан розумиет, на что мы намекаем… И вообще, настоятельно советуем пану срочно о́тбыть в Польшу, – это будет лучшим вариантом и для нас и для самого пана и для его близких… Кстати, пан может вполне рассчитывать на нашу pomoc[52] при транспортировке фамильного наследия пана на родину предков… И не постеснялись, курвы, запросить с него за предоставленную информацию «обещанные паном дваджечья тышьенцы доляров юэса». Сошлись на двенадцати тысячах. И не за информацию, а за то, чтобы Яцека пока не трогали…

Кульчицкий опрокинул залпом стопку, закурил и, не отрывая задумчивых взоров от опустевшей посудины, постучал монеткой по стойке. Рэпэтэ… Да, все у него есть, только международного шпионажа ему не хватало. Вот он и появился. Ну, Ванда Митридатовна, ну провидица очумелая!.. Три тысячи туда, двенадцать – сюда, итого: пятнадцать тысяч центнеров… нет, тонн трудовых штатовских злотых. Стоп! А что если это маткина работа? Наняла двух лицедеев в Лодзинской киношколе, агентство Аникеева – здесь, и вперед – к исполнению операции «Возвращение блудного сына»… Станислав Эдуардович дернулся, было, за мобильником – немедленно отработать свою версию, но передумал. Нет, никому нельзя доверять, начиная с самого себя. Свой характер и душу следует срочно пересмотреть, привести в соответствие с подлой реальностью.

«… у следственного изолятора полицейского управления собралась внушительная толпа пикетчиков. Требование у них одно: «Свободу Игорю Сурову!»

Кульчицкий нервно вздрогнул, услышав это имя, и взглянул в сторону говорившего. Оказалось, бармен, так и не дождавшись ничего невразумительного от клиента, прибег к услугам телевизора, справедливо рассудив, что уж это хитроумное порождение скуки и любопытства его надежд не обманет.

«… Вот, что сказал нам в эксклюзивном интервью начальник детективной службы лейтенант Сергей Рябько…»

На экране появился тот самый парень, что так горько упрекал Станислава Эдуардовича в необъективном отношении к его ведомству в злосчастный день налета на «Амфитриту». Вид у него был на этот раз не очень бравый, в глазах таилась растерянность.

«… У нас нет оснований сомневаться в показаниях потерпевшей. Сама себя избить она не могла. И это не просто мое мнение, но данные научной экспертизы. С другой стороны, нельзя не признать, что у подследственного имеется почти безупречное алиби. Вывод, как говорится, напрашивается сам собой: кто-то из них водит следствие в заблуждение. Но не будем торопиться с выводами. Есть основания полагать, что оба – и подследственный и потерпевшая – говорят правду…

– Но это же нонсенс, лейтенант! – встрял со своим умным словом репортер. – Не привидение же на нее напало!

– Я этого не говорил. Но это мог быть кто-то очень на подследственного внешне похожий. Возможно, двойник.

– Который был в перчатках? Ведь, насколько нам известно, никаких не идентифицированных отпечатков пальцев полицией в квартире потерпевшей обнаружено не было…

– Вот именно, насколько вам известно, – улыбнулся лейтенант язвительно».

Но не так-то легко было унять разохотившегося репортера уголовной хроники.

«– А не связано ли это преступление с налетом на «Амфитриту»? Ведь известно, что подследственный и потерпевшая познакомились именно в результате этого инцидента. К вашему сведению, лейтенант, наша редакция считает, что эти непонятные налетчики выполняли чей-то приказ. Не исключено, что их и должны были обезвредить, правда, несколько иначе: в перестрелке кто-то из присутствующих в то время в баре должен был погибнуть. Возможно, Игорь Суров своим мужественным вмешательством спутал чьи-то далеко идущие планы, и теперь ему мстят искусно сфальсифицированными обвинениями. Что вы об этом думаете, лейтенант?»

Судя по реакции Рябько, как раз об этом он предпочитал не думать. И другим не советовал головы трудить, в версиях изощряться. В конце концов, этим делом занимаются их коллеги из районной милиции. Обращайтесь по адресу, пожалуйста… Репортер своей кривой ухмылкой сумел выразить без слов все, что он думает об ответе полицейского. Так бы ему и замереть перед камерой, держа свою красноречивую паузу до конца выпуска. Увы, в высших школах телерепортерского мастерства явно недооценивают значимость актерских навыков для будущих телетружеников, что неизбежно сказывается на качестве изобразительного ряда. Уж если тебе нечего показать страждущей аудитории, кроме говорящих голов, то будь добр сделать это так, чтобы хоть твоя собственная голова приятно радовала телепублику профессиональным лицедейством…

Выпуск завершился рекламой растворимого кофе «Инспирэйшн». Некто в парике и расшитом золотом камзоле мучит рояль, тщась извлечь из оного мелодию небесной легкости. Мелодия не извлекается. Входит служанка в фижмах с чашечкой душистого кофе на подносе. Некто пригубливает, обомлевает, дергает всю чашку залпом и вдруг разражается «Реквиемом» Вольфганга Амадея Моцарта. Телезрители, рыдая, бегут в ближайший супермаркет сметать с полок указанную марку божественного напитка. А дальше – сериал. «Прибрежный маньяк»…

Станислав Эдуардович отвернулся от экрана и, как бы по инерции, оглядел себя в зеркале, что множило за полками ряды бутылок. То, что он узрел, выглядело явно не на миллион долларов. Даже не на пятьсот тысяч. От силы тянуло на нищенскую зарплату американского президента. А ведь первая заповедь плейбоя гласит: плейбой никогда и ни при каких обстоятельствах не должен вызывать жалости, тем более сочувствия; ничего, кроме невольного восхищения и чистой, беспримесно-черной зависти.

– Слышь, бармен, – решил пойти у импульса на поводу Кульчицкий, – ты мне сочувствуешь или завидуешь?

Бармен от радости едва не выронил бокал вместе с полотенцем. Ну наконец-то можно перестать тереть эту проклятую посуду! Наконец-то этот насупленный любитель даниловщины вздор понес! Теперь главное с ответом угадать, чтобы кайфа не вспугнуть…

– Завидую, конечно! Куда там, еще бы, вам, да и не завидовать. Да пока вы тут сидели и молчали, я чуть не почернел, как негр…

– А чему?

– Сразу так и не скажешь, – честно признался бармен.

– Отчего же? – не унимался клиент.

– Ну, если откровенно, – рискнул бармен ляпнуть наобум, – то всему! Вот вижу, что у вас какие-то проблемы, что малость не в себе вы, и все равно, даже проблемам вашим завидую. Гляжу и думаю: мне бы его проблемы!

– А мне твои?

– Да какие там наши проблемы, Господь с вами! Так, разве что молочник дня на три запоздает или телефонная компания каким-нибудь невбубенным счетом огорошит: якобы базарил я с каким-то Монте-Видео чуть ли не с полчаса кряду. В общем, в сумме этих проблем на три сотни еле наберется. Не то, что у вас…

– Ну-ну, насколько у меня?

– Если не соврать, – прищурился бармен, – то на миллиона этак три… (заметив скептическое движение губ клиента) дцать потянет…

– Долларов? – уточнил подозрительно клиент.

– Ну не рублей же!

Кульчицкий бросил пристальный взгляд за спину бармена. Отражение теперь тянуло почти на шестьсот тысяч. В голове мелькнула сумасшедшая мысль: прокатиться к Сичинаве на дом с чистосердечным признанием… А может, лучше к Юрий-Антонычу на Ратушную площадь? Говорят, они под Штаты косят, сделок не чураются, вдруг свидетелем по делу пустят… А в КГБ-ФСБ тебе слабо? Там народ еще понятливей, душевней. Всё поймут, всё простят. Посадят и еще раз простят…

Станислав Эдуардович слез с табурета, извлек из заднего кармана джинсов роскошный крокодиловой кожи бумажник, пошуршал наличностью, отслюнил из одного отделения одну, из другого три зеленые бумажки, положил их на стойку, объяснился (это – за твоего Данилу Одесского, это – на чай) и направился к выходу. Бармен растерянно воззрился на одинокого Гамильтона и трех упитанных Франклинов. Хотел промолчать, но не сдержался:

– Эй, сударь, а эти-то за что?

– За то, что пожалел, – позавидовал. Расплатись за видео из Монте, да хозяину своему скажи, чтоб Джека Дэниелса из штата Теннеси выписывал, а не из Глазго…

Первое что увидел Кульчицкий, выйдя из бара, – это все ту же премерзкую тачку цвета неустаканившегося портвейна, которая в последнее время слишком часто попадалась ему на глаза. Но такая мелочь как слежка уже не могла поколебать его решимости оставить всех с носом.

7

Начальник 6-го направления 8-го управления (а может и наоборот, не в цифрах суть) генерал-лейтенант Дымов пребывал не в лучшем расположении духа, о чем полковника Крутикова предуведомил насупленный вид генеральского адъютанта. Безусловно, негоже столь крупному чину военной разведки иметь адъютанта с такой красноречивой внешностью. Но с другой стороны, это дает возможность подчиненным заранее мобилизоваться, определить направление ветра, подготовиться к буре, укрепить редуты, да и просто подбросить соломки в район предполагаемого падения. Вот и сейчас Крутиков мгновенно догадался, о чем у них с генералом пойдет речь. Точнее, за какие именно грехи ему будет устроена нахлобучка.

– Вызывали, товарищ генерал?

Генерал смерил полковника гневным взором. Казалось, еще секунда-другая и полковнику укажут на дверь, пошлют на хрен с отеческим напутствием. Однако генерал нечеловеческим усилием воли все же сумел взять себя в руки, остудить возбужденную натуру до приемлемой для нелицеприятного разговора температуры. Как-никак разведчик – холодная голова, горячий ливер, чистые верхние конечности…

– Заходи, не маячь в проеме…

Крутиков вошел, протопал до середины просторного кабинета, щелкнул каблуками, доложился: дескать, вот он я, такой-сякой, по вашему приказанию явился – не запылился, но если надо, могу в грязи вываляться.

– Я только что от Самого. А Сам час назад был у Министра. А Министр – у Главнокомандующего. И Главнокомандующий сделал министру выговор…

Генерал прошел к своему столу, уселся в кресло, положил широкие короткопалые ладони на тускло отсвечивающую полированную поверхность. Чистоте и порядку, царившим на столе, мог позавидовать любой педант. Полковник продолжал стоять по стойке смирно, поедая преданными глазами родное начальство. Вот когда обратится по имени-отчеству, тогда можно позволить себе расслабиться, коленку согнуть, руки за спину спрятать, пальцы скрестить, число загадать…

– Оказывается, все западные разведки на ушах стоят, какое-то психотропное оружие нового поколения ищут, которое у нас в России уже якобы производят или вот-вот произведут. А наш Главнокомандующий, понимаешь, ни в одном глазу. Ни сном и ни духом. Ни ухом и ни ры… ртом. Сам-друг Билл ему звонит, намеки делает один другого прозрачнее, а Главнокомандующий, мать нашу за ногу, совершенно, понимаешь, не готов эти намеки адекватно, то есть с пользой для Отечества воспринимать, не знает, какую лапшу на уши заокеанскому корешу повесить. Пришлось, понимаешь, дорогого Билла слегка мордой в Югославию потыкать. А тот в ответ чего-то о курдах понес – любимую террористическую лошадку оседлал, мать, понимаешь, перемать… Возникает логический вопрос: что там у нас с курдами происходит, ежели этот саксофонист вместо того чтобы о Чечне, о курдах загундосил? Это раз. А два – о каком-таком-сяком психотропном оружии жужжит Запад?.. Только не говори мне, полковник, что это очередная пропагандистская кампания НАТО, приуроченная к отвлечению внимания мировой общественности от Югославии. Все это я не только слышал, но и сам давеча Министру докладывал…

– Разрешите доложить? – Полковник всем своим видом дал понять, что готов вывернуться перед родным начальством хоть наизнанку, лишь бы ничего не утаить ради сохранения собственной головы на привычном месте. Генерал сдержанно кивнул.

– Начну с главного, с психотропного оружия, товарищ генерал. После соответствующей директивы Главнокомандующего все разработки свернуты. Официально. Неофициально финансируются только самые перспективные направления. Насколько мне известно, два у нас и столько же у соседей. И у нас, и у них эти проекты далеки от завершения, так что ни о какой утечке не может быть и речи, если только это не плановая деза или… – Крутиков запнулся, нерешительно взглянул на внимающее начальство.

– Или? – нетерпеливо поторопил, было, генерал да вдруг передумал, догадавшись. – Или действительно пропагандистский треп наших натовских друзей?

– Так точно! – просиял Крутиков.

– Исключи это «или» и попробуй рассмотреть нечто третье. Если не деза и не они, то кто? Откуда дым?

Полковник и тут не ударил лицом в грязь, хотя и мог – вопрос-то был на засыпку.

– Либо кто-то из ближнего зарубежья старается, либо это делается частным образом.

– Как частным? – не поверил своим ушам Дымов. – У нас? Это возможно?

– Почему бы и нет, товарищ генерал? Деньги имеются, талантами земля наша тоже, слава Богу, пока еще не оскудела…

Генерал встал, прошелся по кабинету. «Волнуется батя», – зорко определил состояние начальства Крутиков. Генерал вновь уселся, махнул рукой на зарок.

– Закурить есть, Альберт Степаныч?.. Да ты садись, настоялся небось…

– Было дело, было, – вздохнул полковник, разом садясь, доставая из одного кармана кителя початую пачку «Мальборо-лайтс», из другого – зажигалку «зип». Закурили, заговорщицки перебросились кодовыми фразами: «У тебя что, печень?» «Почки, товарищ генерал». «А у меня сердишко, брат, пошаливает…»

Вот такие пироги. В смысле – пряники.

– Так что там у нас с курдами?

– То же, что и было, товарищ генерал. Внутренние разногласия, подогреваемые внешняками.

– Опять?

– Никак не угомонятся. Не могут смириться с тем, что это направление полностью передано нам. Ну и, естественно, мутят воду по своему чекистскому обыкновению…

– Доказательства? – насупился Дымов.

– Будут, – заверил полковник.

– Доложи подробнее, – потребовал генерал.

– В одном нашем южном городишке вот какой расклад обнаружился. Внешняки замастырили в обход приказа Главнокомандующего канал: стволы на дурь менять. А чекисты в том же городке масштабную провокацию задумали. Ну и, естественно, вражеская агентура под видом туристов, журналистов и прочих трафаретных легенд набежала…

– И канал засветила?

– Если еще не засветила, то засветит обязательно.

– И что это нам даст?

– Связь, доказательство, в том числе между ЧП в Питере и ролью в нем наших соседей…

– Опять этот Питер! – генерал с силой вдавил окурок в пепельницу. – Я же приказал задействовать запасной вариант!

– Ваше приказание было исполнено, товарищ генерал. Но это все же не хухры-мухры, а солидный банк. А у банков всегда куча обязательств, договоров, депозитов и всего такого прочего. За год не расхлебаешь. Опять же канал опробированный, надежный…

– Был бы надежный, ЧП не случилось бы!

– Так точно, товарищ генерал!.. Только вот какое дело, Роман Александрович. Мы тут покумекали и пришли к однозначному выводу, что никакой засветки не было. Кто-то среагировал на прикрытие, ну и получилась типично расейская мафиозная разборка.

– А погибший агент? А если все так именно и планировалось, чтобы с виду – мафиозная разборка, а на самом деле – разведбой? Ты понимаешь, чем мы рискуем, полковник? Вот этим самым местом! – и генерал выразительно похлопал себя по тугому загривку. Звук получился сочный, впечатляющий.

– Кстати, слыхал, испытания прошли успешно. Оклемался значит протеже твой…

– Беркут? О нем я как раз и хотел доложить, товарищ генерал. Он-то нас на этот канал внешняков и вывел.

– Неужто вспомнил?

– К сожалению – увы, товарищ генерал. Пришлось самим подсуетиться. Получилось как в рекламе: три в одном. И внешнякам насолили, и разведбой, и испытание системы в боевых условиях… Даже четыре в одном, товарищ генерал! Мы еще вдобавок орлов Абдуллы, который, по нашим сведеньям, к хохлам переметнулся, подставили…

– И что в результате?

– В результате: испытания продолжаются. Это ведь только начало, товарищ генерал. Опытный экземпляр, как говорится…

– Как насчет Клариссы, сестрицы его названной?

– Пока глухо, хотя Беркут уже провел определенную работу в этом направлении.

– Это какую? Дюжину баб перетрахал?

– Не без этого, товарищ генерал. Так ведь сами понимаете – против Фрейда не попрешь…

– Слушай, полковник, ядрить тебя в качель! – Генерал даже привстал, осененный идеей. – А не об этом ли эксперименте враги подлянку кинули как о психотропном оружии?!

Полковник побледнел.

– Быть этого не может, товарищ генерал! Откуда им знать, если даже у нас об этом только трое знают? Я да вы, да Прохоренков со своей группой…

– Кстати, кто там у чекистов за главного?

– Генерал-лейтенант Копысов…

– Старый лис. Хитрожопый и пройдошливый. Я его еще по Чехословакии помню… И на какую, говоришь, дезу он там шпионов ловит, а, Альберт Степаныч? – прищурился Дымов. – Уж не на психотропное ли часом оружие?

Крутиков сделал ошеломленное лицо.

– Вот уж действительно! Как я об этом не подумал! Да у них же там остров какой-то секретный, а на нем, по слухам, что-то вроде НИИ…

– По слухам? – сдвинул брови генерал.

– Пока, товарищ генерал. Пока… У нас как раз по плану следующим на очереди этот остров. Как только Беркут с СИЗО откинется, направим его на этот объект. Заодно и подводные испытания системы проведем.

– Откуда откинется? – фистулой спросил генерал.

Крутиков прикусил губу: надо же как оговорился, прямо по Зигмунду Петровичу, мартидо его дери!

– Ну там это… недоразумение вышло… Ничего страшного, товарищ генерал. Без криминала… Просто городишко этот уж очень стебанутый. Особая экономическая зона. Что-то типа русской Америки или вроде того… Он ведь даже не в ментовке парится, товарищ генерал, а в полицейском управлении!

– Кто полигон выбирал?

– Беркут, товарищ генерал.

– Почему выбрал именно этот?

– Вот как раз и выясним в ходе испытаний.

– Сначала надо было выяснить, а потом уже… Значит так, полковник, – голос Дымова заскрежетал металлом. Полковник мигом оказался на ногах в соответствующей моменту позе «смирно». – Держать там Беркута – рискованно! – Генерал встал. – Приказываю в двадцать четыре… Отставить! В двенадцать часов доставить Систему в Центр. Приказ ясен?

– Так точно!

– Выполняйте!

Полковник сделал поворот через левое плечо и молодцевато заковылял по толстому ковру на выход. В голове у него стоял сплошной мат. Однако он сумел неимоверным усилием воли очистить одно из полушарий (левое – уточним для педантов) от ненормативной лексики, дабы сосредоточиться на выполнении заведомо невыполнимого задания, твердо помня, что для военной разведки невыполнимых заданий не бывает. Ну и что, что Беркут в ближайшие сутки недосягаем? Не обязательно доставлять его сюда. Можно сделать так, чтобы за эти двадцать четы… отставить!.. двенадцать часов случилось нечто такое, из-за чего надобность в срочной доставке Беркута отпала бы сама собой, словно и не было ее. А если и была, то не крайняя, а так, ненастоятельная, ведь от приказа до каприза порой один шаг, и человек, дослужившийся до лампасов на штанах, имеет право время от времени их не различать.

Глава шестая

1

Утро, как полагается, вовсю благоухало жасмином, яблочным экстрактом и бензиновыми выхлопами, – на выбор. Так что каждый мог упиваться тем ароматом, который был ему по вкусу. Хотя в действительности от этой поры суток разило морем, летом и необыкновенными приключениями.

На Ратушной площади, в мэрии, точнее, в Круглой гостиной пахло хорошим крепким кофе и дорогими сигарами, которыми мэр угощал двух своих консультантов, помогавших навести заключительный глянец классической простоты на витиеватые периоды приветственной речи, каковой глава города намеревался разразиться сегодняшним вечером в честь приезда знаменитого плейбоя – мистера Стэнли Дж. Эббота. Предполагалась шумная всенародная вечеринка на Греческой набережной, к которой, в виде торжественного исключения должна была причалить на личной яхте упомянутая знаменитость.

– Аркадий Иваныч, – настаивал на своем один из консультантов, – человек моложавый, смазливый, образованный, имевший за плечами партийную школу с отличием, ответственный комсомольский пост в одной из международных молодежных организаций и врожденное чувство соразмерности, – а нельзя ли все же обойтись без упоминания об этом месячнике борьбы с холявой? Как-то странно получается: и с холявой боремся и бесплатные народные гуляния устраиваем…

– Вы предлагаете взимать плату? – мгновенно отреагировал другой консультант, – кроме общей сметливости, отличавшийся еще и типично профессорскими замашками, в том числе седой гривой, роговыми очками, небрежно повязанным галстуком и обсыпанным перхотью пиджаком. Профессором он, кстати, и был – вел курс перипатетической парапсихологии в местном Медицинском Колледже.

– Не успеем, – возразил мэр, – счастливый обладатель внушительных статей преуспевающего политика, а именно: благодушной дородности, энергичного подбородка, широкого лба и вдумчивого, вселяющего уверенность в завтрашнем дне взгляда.

– Вот и я о том же, – ничуть не смутился моложавый. – Поэтому и предлагаю исключить всякое упоминание о холяве вообще.

– Полагаете, пресса не обратит внимания? – вздернул мохнатые брови над роговой оправой профессор.

– Обязательно обратит, – пожал плечами моложавый. – Так ведь они все равно найдут какое-нибудь лыко в строку вставить. Вот и бросим им эту кость. А сами тем временем подготовим убедительные контраргументы…

– О’key, Андрюша, меня вы уже убедили, – согласился мэр. – Вычеркиваем все о холяве, пусть подавятся. Но контраргументы прессе на вашей совести.

– Принято, – кивнул Андрюша, занося указание мэра в блокнот.

– Аркадий Иванович, а не убрать ли в таком случае и секс? – решил проявить инициативу профессор.

– Генрих Венцеславович, побойтесь Бога! Речь-то не абы о чем, о плейбоизме. Что же мне прикажете говорить? Не могу же я, как Ленин в том анекдоте, провозгласить революцию свершившейся, щелкнуть подтяжками и объявить: «А теперь – дискотека!»

– А что, это идея! – подхватил почин начальства Андрюша. – Именно так лучше всего и закончить. Только не речь, а все речи. Мол, а теперь – дискотека! Дамы приглашают кавалеров, к кавалерам просьба: не динамить!

– Настенька, вы слышали? – обратился повеселевший мэр к неприметно притулившейся в уголке (хотя какие могут быть уголки в Круглой гостиной?) стенографистке, – молодой бесцветной женщине в черной юбке, белой блузке и красном банте.

– Слышала, Аркадий Иваныч. Записать?

– Ну не запомнить же! – иронично шевельнул бровью мэр.

– Я имел в виду вот это место, – пустился в объяснения уличенный в непонимании момента профессор. Он отложил безнадежно потухшую сигару, пошелестел своим экземпляром речи и звучным скучным голосом искушенного лектора прочитал беспокоящий его отрывок: «Секс – это первооснова жизни, смысл и залог вечного развития, вечного отдаления и вечного возвращения, глубочайшая суть индивидуальности, единственная сущность бытия…»

– Но это же польский классик! – возмутился мэр. – Этот… как его?.. Пши… Кши…

– Пшибышевский, – догадалась Настенька.

Все в великом изумлении обернулись к ней, воззрились на нее, вогнали девушку в краску и молча насладились неведомым им чувством – смущением.

– Он самый, – нашел, наконец, в себе силы мэр продолжить. – Вы что же, Генрих Венцеславович, хотите, чтобы я нес одну отсебятину, без престижных цитат и мудрых сентенций? Может, и Сантаяну убрать прикажете?

– Насколько помню, Сантаяна на сексе не специализировался, – пробормотал профессор. Но мэр, увлеченный дискуссией, не обратил на это внимания.

– Андрюша, что там у нас этот американец о жизни говорит?

– Жизнь – настолько трудное занятие, что было бы бесчеловечно запретить людям превращать ее в зрелище или праздник, – процитировал моложавый и, заметив искру недоумения, блеснувшую в глазах профессора, пояснил: – Творческая неточность. Там у нас дальше о том, что американцы собаку съели на зрелищах, а русские выпили море водки, чтобы ощутить жизнь праздником…

– Но в моем экземпляре этого нет…

– Вчера, в ваше отсутствие, Аркадию Иванычу пришла в голову мысль вставить в речь что-нибудь о сродстве американского и русского народов… Вас что-то не устраивает в цитате?

– Может быть, некоторая размашистость обобщений, – неуверенно улыбнулся профессор. – Но мне все же хотелось бы вернуться к предыдущей цитате о сексе. Меня беспокоит неуместность вызова, содержащегося в ней. Вполне допускаю, что когда-то она звучала свежо и оригинально, но сейчас, когда даже Фрейд в своих посмертных работах пришел к выводу, что отнюдь не все в человеке определяется его либидо…

– Знаю, знаю, знаю, – замахал на профессора руками Аркадий Иванович. – теперь вы о мортидо начнете и всякое такое. Увольте, милейший профессор, не стану я говорить на всенародной вечеринке о стремлении к смерти. Фу, гадость какая!..

– Зачем же обязательно мортидо, можно и о деструдо, – примирительно пробормотал профессор.

– Что в лоб, что по лбу – все равно невесело, – не позволило сбить себя с панталыку начальство.

– Не помню, кто это сказал, но сказал, по-моему, правильно, – решил поддержать мэра Андрюша. – Господу Богу показалось, что трех граций с нас будет маловато, и тогда Создатель решил осчастливить человечество еще тремя, дополнительными: Психоанализом, Телевидением и СПИДом.

– Это сказал Майкл Туров на приеме, устроенном в честь настоятеля древнегреческих музеев господина Стрептоцидиса, – уточнила стенографистка.

– Вот кого нам не хватает! – воскликнул мэр. – Биограф называется! Он же должен все время рядом со мною быть, чтобы не пропустить ничего интересного: мало ли какой фразой я вдруг блесну… А он, как какой-нибудь бомж, все по изоляторам да по распределителям тусуется…

– Но Аркадий Иванович, он же этого Сурова проверяет по вашему же поручению, – позволила себе возразить Настенька. И покраснела от своей смелости гуще, чем прежде – от собственной эрудированности.

– Ничего себе проверочка, – усмехнулся моложавый. – Я тут случайно в финансовый отдел заглянул, так начальник прямо кипит: за два дня из СИЗО куча счетов. Одна только таверна «Квиндичина» прислала счетец на триста восемьдесят семь долларов, не считая налога и чаевых…

– Аркадий Иванович, – поспешила сменить тему отважная Настенька, – я так и не поняла: исключить Пшибышевского из окончательной редакции или оставить?

– А как без него звучать будет?

– Сексуально неудовлетворенные люди – это бич общественного благополучия, постоянный источник социальной напряженности. Наша задача – не только сексуально просветить, но и сексуально удовлетворить каждого половозрелого сексуальноактивного южноморца, достигшего совершеннолетия, – смущаясь, запинаясь и спотыкаясь пролепетала стенографистка.

– Господа! – вскричал мэр, осененный внезапным наитием свыше. – А не обратиться ли мне в этом месте к маньяку? Прямо так, напрямую? А?

– Точно! – моментально врубился в существо гениальной идеи Андрюша. – Послушайте, шеф, может быть вот так. Пользуясь случаем, хочу лично обратиться к тому несчастному, который под видом маньяка безжалостно нападает на одиноких беззащитных женщин, стремясь… стремясь…

– …удовлетворить деструктивные аппетиты своего ненасытного мортидо, – пришел на помощь один консультант другому.

– Уважаемый маньяк, не надо путать половой активизм с половым разбоем…

– Здорово у нас получилось, ребята! – не удержался от похвал Аркадий Иванович. Андрюша скромно потупил очи, однако Генриха Венцеславовича оказанные почести с толку не сбили.

– Но Аркадий Иванович, это же не соответствует науке. А значит – действительности! Отнюдь не всякого сексуального маньяка можно отнести к половым разбойникам…

– Нашего – можно, – убежденно тряхнул головой мэр и, обернувшись к стенографистке, потребовал: – Дальше, Настенька.

– Недаром ведущие ученые современности путем кропотливых исследований и бесстрашных экспериментов пришли к выводу, что только добровольные, а не вынужденные поцелуи делают зубы белее, мысли светлее, а половые контакты интеллектуально насыщеннее и душеполезнее!

– Постойте! Погодите! Остановитесь! – вдруг встревожился профессор не на шутку. Грива его разметалась, очки сползли на самый кончик носа, галстук окончательно съехал на сторону. Настенька испуганно пискнула и умолкла.

– Ну что там у вас еще, Генрих Венцеславович? – недовольно поморщился мэр, очищая от чешуи свежую сигару. – Опять с неофрейдизмом не согласуется?

– Хуже, Аркадий Иванович, значительно хуже! Не согласуется с уголовно-процессуальным кодексом!

Присутствующие переглянулись. Мэр с Андрюшей, Андрюша с Настенькой, Настенька с профессором, профессор с мэром. Круг замкнулся. Будь что будет!

– Каким образом, профессор? – подал голос Андрюша.

– Самым обыкновенным. Мэр обращается к маньяку, который где-то там бегает на свободе, а по сведениям полиции, он сидит у них в цугундере.

Наступила неловкая пауза. Иначе сказать: конфузливое безмолвие. Никто не желал выглядеть глупее, чем был на самом деле, поэтому все свои проницательные догадки хранили при себе: чур, не я первый, ибо кто его знает, о том ли я догадался? Профессор, почувствовав себя на семинаре среди отстающих студентов, повел себя соответствующе.

– Андрей Владимирович, – обратился он к своему собрату по консультантской повинности, – разве с этого героя сняты обвинения? Я уж не говорю о подозрениях…

Андрей Владимирович, видимо, ожидавший чего-то подобного, ответил незамедлительно, руководствуясь, должно быть, старинным студенческим правилом, предписывающим ошеломлять профессуру постоянной готовностью к отпору.

– А разве ему были предъявлены обвинения?

– Подождите, господа, – не справился со своим недоумением мэр. – Вы это об Игоре Сурове? Так ведь и ежу понятно, что он ни при чем.

– Ежу, может быть, и понятно, но не начальнику полиции. Иначе, с какой стати он его до сих пор под стражей содержит? – привел свои резоны Генрих Венцеславович.

– Ах, это! – облегченно улыбнулся мэр. – Между нами говоря, по моей конфиденциальной просьбе. Мне пришла блестящая идея: вручить этому герою медаль почетного гражданина Южноморска. Вот я и попросил Юрия Антоновича подержать его малость, чтобы проверить, так сказать, на вшивость. Все же такая честь, господа… Между прочим, личным биографом ради этого пожертвовал! А как бы Майкл нам сейчас пригодился, – не мне вам объяснять, господа…

Сдержанная реакция господ без слов дала понять, что о какой бы то ни было пригодности упомянутого Майкла мэру лучше не заикаться.

В дверь постучали и, дождавшись приглашения, вошли. Двое. В одинаковых одеждах, с одинаковыми лицами, одинаково сонными глазами. Сразу видать: секьюрити, охранники вельможного тела. Передвигаются по жизни исключительно попарно: один охраняет фронт, другой – тыл. Легче Господа застать врасплох, чем этих истренированных парней.

– Лозунги оппозиции, босс, – доложились агенты.

– Окончательные или предварительные? – пожелал уточнить Аркадий Иванович. Агенты бдительно переглянулись.

– Не можем знать!

– Действительно, – пробормотал мэр, – откуда вам знать…

– Зачитать, босс?

– Зачитывайте.

– Зачитываем. «Америку к Кибелиной матери!», «НАТО – это Гестапо сегодня! Гестапо – это НАТО вчера!»

– А про завтра там ничего не сказано? – осведомился Андрей Владимирович.

– Никак нет! Про завтра молчат. Продолжаем зачитывать. «Англия и Америка – мусульманские подтирки!»

– Э-э, позвольте, позвольте, – вмешался профессор, – но мусульмане не подтираются…

– Да? – удивился мэр. – А что же они делают? Так и ходят с обкаканными задницами?

– Fi donc![53] – пискнула шокированная стенографистка.

– Зачем же с обкаканными, – обиделся профессор, хотя, будучи правоверным атеистом, мог бы и воздержаться от обид. – Они подмываются. Кстати, весьма гигиеничный обычай.

– Вы уверены, Генрих Венцеславович?

– Аркадий Иванович, ну вы впрямь как Рябько, – еще больше помрачнел профессор.

– А что Рябько? – не понял мэр.

– Тоже чуть что, так допытывается: ар ю шуэ да ар ю шуэ. Разумеется, уверен!

– Но вы ведь не мусульманин, кажется?

– Нет, Бог миловал…

– Так ведь Бога нет, Генрих Венцеславович, – не удержался от ехидцы Андрюша.

– Потому и миловал, что нет. Был бы – не помиловал! – сверкнул очками ученый муж.

– Может, Абдуллаеву звякнуть? – размыслил вслух мэр. – Уж он-то наверняка знает как мусульмане со своими задницами обращаются… А с другой стороны, неудобно как-то по телефону об этом спрашивать. Добро бы еще доктором был, а то – мэр. Получается как бы официальный запрос без сохранения врачебной тайны…

– Да черт с ними, Аркадий Иваныч, – бросился успокаивать расстроенное начальство Андрюша. – Пускай эти патриотики пролетают со своим лозунгом как фанера над Парижем. Нам-то что за печаль?

– В том-то и дело, что они не над Парижем, а над Южноморском пролетят. А я, как мэр, не могу им этого позволить. Да и перед гостем неудобно. Что он о нас подумает? Плаката, скажет, замарать и то, как надо не умеют.

– Может, позвонить им в штаб-квартиру и объяснить? – предложил профессор.

– Чтобы они вой подняли: нас подслушивают, за нами следят, вихри враждебные шагу ступить не дают… Нет уж, увольте.

– Разрешите изъять при подходе к месту проведения мероприятия? – вошли с ходатайством агенты.

– Правильно! – просиял мэр. – Изъять, исправить и вернуть!

– Есть! – сказали агенты, скрываясь с глаз долой, из текста вон.

Возле Настеньки зазвонил телефон. Мэр поморщился: я же просил ни с кем не соединять.

– Ваша супруга, Аркадий Иванович. Сказать, что вас нет на месте?

– Только попробуйте! – пригрозил мэр, устремляясь на зов своей дражайшей половины.

Минут пять в гостиной слышалось лишь неопределенное хмыканье мэра, с каждым разом становившееся все тише, все неопределеннее.

– Хорошо, лапонька, я попытаюсь. Правда, ничего обещать не могу. Это несколько не стыкуется с темой моего выступления. Но ввернуть – попробую. Сделаю все, что в наших силах. Целую!

Положив трубку, мэр плюхнулся в кресло, раскурил потухшую сигару, неосторожно затянулся полной грудью, раскашлялся, прослезился, утерся платком, заговорил:

– Господа, мне только что сообщили о вопиющей несправедливости. Помните, как при крепостном праве демократическая общественность возмущалась тем, что людей продают и даже меняют на собак и лошадей?

Присутствующие подавленно кивнули: еще бы не помнить!

– Ну так вот, – продолжал мэр удрученно. – Крепостное право, слава Богу и Александру Николаевичу, отменили, но бедных собак как продавали, так и продолжают продавать. А ведь собака – друг человека. Разве можно друзьями торговать? Ведь друг по определению не может быть предметом купли и продажи, не так ли? Вот мне и было предложено Обществом Охраны Животных затронуть эту наболевшую проблему в своем выступлении. Больше того, даже бросить в массы несколько приличествующих теме лозунгов: «Свободу друзьям человека!», «Долой дружбу поневоле, по личной прихоти, по возможностям кошелька!»…

Какие будут предложения?

Судя по грянувшему, как громовое «ура», молчанию, предложений не было. А если и были, то озвучиванию не подлежали, – в виду крайней благовоспитанности присутствующих.

– Господа, – обеспокоился мэр, – может, я неправильно выразился? Я имею в виду, под каким уважительным соусом можно в этой вставке ей… то есть им отказать?

Господа шумно вздохнули, расслабились, осклабились и даже слегка прибалдели.

– Нет ничего легче, Аркадий Иваныч, – заверил шефа Андрюша. – В случае чего скажете, что референты напутали во время сеанса усвоения. И, кстати, пора бы уже к этому сеансу приступить…

– Я готов, – доложил профессор.

– А может, нам еще разок пройтись по речи критическим взором? – робко предложил мэр.

– Аркадий Иванович, я же объяснял вам, что лучшее есть враг хорошего, – напомнил укоризненно профессор.

– Помню, помню, – бормотал мэр, послушно укладываясь на диван и включая контрольный магнитофон. – Лучшее – худший враг хорошего и лучший друг плохого…

Меж тем профессор уже сидел перед ним, держа в руках золотые часы на платиновой цепочке – этакая гордость купца второй гильдии позапрошлого века.

– Сосредоточьтесь на этом предмете. Я досчитаю до восьми, максимум до пятнадцати. Смотрите пристально. Слушайте внимательно. На раз в ваших конечностях появляется тяжесть, слабость. На два, по телу разливается приятная темнота, фиксатор утрачивает очертания…

Но профессору даже считать не пришлось, мэр уже спал.

– Можно? – спросил Андрюша и, получив в ответ утвердительный кивок, приступил к чтению окончательного варианта приветственной речи: «Я отдаю себе отчет в том, что большинство публичных выступлений людей, облеченных властью, звучат в переводе на язык истины примерно так. Я надеюсь, что вы, уважаемые соотечественники, достаточно доверчивы, глупы и простодушны, чтобы поверить во всю ту ахинею, которую я вам несу с этой высокой трибуны… Поэтому я, мэр Южноморска, официально заклинаю вас: не верьте ни одному моему слову, пока не убедитесь в его соответствии действительности…»

2

В это утро, как и во все прочие, спальня Анны Сергеевны была напоена сладким лекарством истомы. Рассеянные гардинами лучи стыдливо озаряли два обнаженных женских тела: мраморно-белое, покоившееся плоским животиком кверху, и аппетитно-загорелое, выставившее в том же направлении упругие ягодицы. В руках у первого – легкая стопка компьютерной распечатки. Морщась от дыма зажатой в углу рта сигареты, хозяйка читает вслух. Вика, подперев подбородок ладонями, внимательно слушает, время от времени фыркая, хихикая и как-либо еще выражая свое одобрение.

– Плейбоизм, – читает Анна Сергеевна, – пробуждает в мужчинах самое низменное, превращая их в хищников, в сексуальных зверенышей, в оголтелых самцов. Плейбоями становятся, как правило, те особи мужского пола, которых эрекция начинает донимать уже во внутриутробном возрасте… Этограмма их существования – бессердечно заигрывать с обиженными умом девушками, ослепляя их мишурой своего пошлого достатка, плоского юмора, поверхностных знаний и безвкусных нарядов… Плейбойские посиделки – это сомнительные сборища богатых и пресыщенных, разуверившихся во всем пошляков, псевдоисследователей человеческих душ через природные отверстия тел… Исследованной таким образом душе уже вовек не отмыться! Вспомните знающие, внемлите неведающие: Господь наказал нам плодиться и размножаться, а не получать сексуальное удовольствие!

– Здорово ты их! – честно признается Вика и, помедлив, словно в нерешительности, интересуется:

– Ань, а ты давно мужиков ненавидишь?

– Ненавижу? Слишком много чести! Я ими брезгую…

– Давно? – упорствует гостья.

– Какая тебе разница?

– Ой, – перекатывается на спину Вика, – интересно же! Был у тебя когда-нибудь мужчина или ты с детства женщин предпочитаешь?

Анна Сергеевна усмехается – печально и снисходительно.

– И то, и другое.

– Как это? – округляет глазки девушка.

– И мужчина у меня был, и женщин я с детства предпочитаю. Вот так…

– А разве так бывает? – морщит лобик Вика.

– Как видишь, – пожимает роскошными плечами Анна Сергеевна.

– А! Ты, наверное, решила попробовать разок с мужиком, но он таким подлецом оказался, что…

– Назвать его подлецом – все равно что черта ангелом обругать…

– Ух ты! – пораженная Вика молчит и пытается осмыслить услышанное. Итогом умственных усилий становится следующий вопрос:

– Это был Кульчицкий, да, Ань?

Анна Сергеевна реагирует бурным смехом. С виду ни за что не скажешь, что она способна на такое жизнерадостное веселье.

– Ты, Витуленька, просто прелесть, – признается хозяйка, сотрясаясь всем своим божественным телом. Витуленька, видимо, желая укрепить подругу в высказанной мысли, дерзает приблизить губы к ее лону и, жарко дыша, томно просит: «Можно я тебя теперь приласкаю?». И, не дожидаясь разрешения, проводит кончиком языка по внутренней стороне бедра, метя не столько вдоль, сколько вглубь. Веселье с лица Анны Сергеевны как бризом сдувает. Прекрасные глаза заволакивает дымкой, – так морская гладь покрывается тусклой бледностью в разгар летнего дня, стоит только резвой тучке заслонить собою ясно солнышко. Некоторые неромантические натуры называют подобное выражение глаз «взглядом бешеной селедки». Тем, кто не имел удовольствия наблюдать эту рыбу в указанном состоянии, сравнение не кажется ни забавным, ни оправданным. Действительно, у селедок не бывает таких очаровательно синих глаз, и уж тем более они, сходя с ума, не имеют привычки сладострастно раздувать ноздри, – должно быть, по причине их отсутствия. Сомнительно также, чтобы селедка, войдя во вкус ритмичных жалящих прикосновений, покрывалась от хвоста до жабр нежным румянцем, да еще бы при этом протяжно стонала, торопя блаженный миг последних содроганий. И совершенно определенно можно утверждать, что ни одна известная науке селедка не способна прийти в столь бурную ажитацию от неурочного телефонного звонка, в какую пришла Анна Сергеевна, когда ее изготовившаяся к ликованию плоть была самым безжалостным образом брошена партнершей на произвол судьбы.

– Да? – схватила запыхавшаяся Вика свой сотовый телефон. Трубка защекотала ухо квакающими интонациями явно нерусской речи.

– I see, I see, – успокоительно заворковала в ответ девушка, хотя, что она могла видеть, кроме разгневанной любовницы, измятых простыней или слегка колыхающихся гардин, было решительно непонятно.

– Оставайся у себя в номере, я скоро буду, – распорядилась девушка и, отключившись, засобиралась как на пожар, по ходу дела пытаясь оправдаться перед подругой в своем невольном свинстве. – Анечка, ласточка, прости меня, пожалуйста, дуру такую, но мне срочно надо к моему датчанину бежать. Ему, видишь ли, кто-то прямо в номер прислал камбалу по-датски, представляешь? Он, блин, весь в такой панике – аж кипятком ссыт!..

– Что случилось? – лепетала оторопевшая Анна Сергеевна. – Какая еще камбала по-датски?

– Камбала? Да обыкновенная камбала, только по-датски. Ну там с вином, с яйцами, с грибами, в общем, вкусно…

– Тем более, – хлопала глазами хозяйка, – раз вкусно, зачем кипятком писать, это же больно!

– Не во вкусе дело, Анечка, а в том, что по-датски!

– Но ты же сама сказал, что он датчанин. Вот ему и прислали по-датски. По-моему, логично…

– Но он-то думает, что его принимают за эстонца! Раскрыл его кто-то, рассекретил, понимаешь?

Анна Сергеевна все еще не понимала, но, судя по наморщенному лбу, явно пыталась постичь. Девушка тем временем натянула на себя последнюю деталь своего туалета – тесную коротенькую майечку с многообещающей надписью на груди «Дам прикурить!» – и, наскоро чмокнув подружку, устремилась вон:

– Я возьму твою тачку, хорошо? Ты не одевайся, я скоро…

Послышался автоматический щелчок дверного замка, отозвавшийся долгим мысленным эхом. Анна Сергеевна, затаив дыхание, пыталась осознать произошедшее. Осознав, с рычанием набросилась на подушку, еще хранившую аромат волос сбежавшей из-под самого оргазма подруги. Судя по воплям, сопровождавшим избиение постельной принадлежности («Сука! Сука! Как я вас, сучек, ненавижу! Попадитесь мне только!..»), вряд ли она убивалась из-за автомобиля. Или из ревности к датчанину. Хотя кто возьмет на себя смелость что-либо однозначно утверждать, когда речь заходит о величайшей тайне Вселенной – женском сердце?

Долго ли, коротко ль, но буря постепенно улеглась. Анна Сергеевна встала и направилась туда, куда держит путь всякая женщина, пережившая стресс. В ванной комнате стояла душевая кабинка. В кабинке на отводе душа имелась одной хозяйке ведомая кнопочка, которой она и поспешила воспользоваться.

– Жорж, – сказала она по-французски, – кто-то послал Вейдле в номер камбалу по-датски[54]… Что же вы не ликуете, Жорж, вы опять кругом правы… Да, проговорилась… Я тоже думаю, что неспроста… Вы уже выяснили, за какую команду она выступает? Это помимо команды Вейдле?.. Ах, это еще не окончательные данные… Но хотя бы о Ланселоте вы что-нибудь конкретное узнали? Только то, что он точно не Ланселот? Mais qui?[55]

Неизвестно, что ответил Жорж, но его ответ согнал последние краски с лица Анны Сергеевны. Рука с душевым отводом опустилась долу, из глаз медленно выплыли две слезинки. Но уже не ярости – тоски. Все словно сговорились, словно сговорились… безусловно сговорились…

З

В это позднее утро в пансионате «Солнышко» пахло обычными запахами этого сезона и, прежде всего, – дисциплиной. Распорядок дня соблюдался так же свято, как последовательность подачи блюд на званных обедах у лорда Боствика. Летучка уже подходила к концу. Все вопросы, касающиеся сегодняшнего дня, были тщательно рассмотрены, обсуждены, провентилированы. Решения приняты. Сотрудники дожидались от старшего только команды приступить к работе. Они ее дождались. Но не несколько позже, чем предполагали, и отнюдь не к той, к которой готовились.

Вестницей несчастья выступила все та же Эвалина Саввична. Правда, в этот раз драматизма в ее интонациях было на порядок больше, чем в прошлый. Ознакомившись с содержанием, любой посвященный выразил бы ей благодарность за отсутствие панических ноток. Если бы, конечно, смог сохранить в себе нейтральную созерцательность, чего не удалось ни одному из присутствующих. Сообщение вкратце было следующим:

– По местному кабельному телевидению показывают нашу систему «Беркут» в прямом эфире в передаче «Сыворотка правды».

Первая реакция на такого рода сообщения всегда защитная. Организм отказывается воспринимать всерьез надвигающуюся катастрофу.

– Эвалинушка, голубушка, какой у кабельного телевидения может быть эфир? Да еще и прямой? Кабелям свойственно извиваться…

– Или увиваться!

– Ха-ха-ха, какая пошлость.

Эвалина Саввична, сдерживая слезы, продолжает стоять на своем. Да – телевидение кабельное, эфир – прямой. Передача «Сыворотка правды».

– Какая сыворотка, какой правды, если Беркут в СИЗО прохлаждается, вместо того чтобы на благо родине всевозможные испытания проходить?

Сомнениям несть числа, однако, включить телевизор и убедиться в правоте вестницы никто почему-то не спешит. Хотя ящик – вот он, пришипился в красном уголке, мутным незрячим оком на психику давит, часа своего дожидается. Оба-на – дождался!

– В этом шизанутом городишке все может быть, – решает старший по званию и должности подполковник Прохоренков. И дает команду врубить исчадие адово. Исчадие врубают. И что же мы думали? А то же что и они. Впрямь как по Толстому: знали, но не хотели знать. Но мы, батенька, в армии: не можешь – научат, не хочешь – заставят.

Итак, лежит их система «Беркут» в горизонтальном, между прочим, положении и дает правдивые показания своему сокамернику – толстопузому разъездяю М. В. Турову. Да, мол, так точно, имел половые сношения с потерпевшей со средней скоростью три раза в час. К сексу не принуждал, но склонить к чтению брошюры от Фонда Нищих пытался. Безуспешно. Нет, никаких претензий со стороны потерпевшей относительно частоты спаривания не изъявлялось. Все претензии в виде просьб касались в основном продолжительности процесса… Жалобы были. Примерно в три часа ночи потерпевшая пожаловалась, что ее уестествили до состояния штучного изделия деревообрабатывающей промышленности… Да, поэтому и не разбудил, когда уходил утром. Из жалости… Позавтракал в авторесторане. Нет никого подозрительного не заметил… Затем отправился к себе в гостиницу… Домой не звонил… Некому…Дом есть, звонить некому…

Если сначала тревога на лицах сотрудников сменилась недоумением, чтобы затем уступить место откровенно скабрезным ухмылкам, то последние вопросы ведущего вновь вернули их в первоначальное состояние.

– Спокойно, ребята! Беркут столько этих сывороток перенес, что давно иммунитет выработал. Ничего такого он ему не скажет, – отреагировал на изменение ситуации подполковник Прохоренков. – Правда, доктор Борменталь?

Но поддакнуть было некому. Доктор после первых же кадров спешно покинул комнату совещаний.

– М-да, не уберегла его Эвалишкина ладанка, – бормочут между тем сотрудники и, умудрено покачивая головами, крепнут задним умом, суеверно бормоча: – Вот если бы настоящей была, а не электронной, такой бы пакости не случилось…

– Товарищ подполковник, – прошептал майор Беридух на ухо командиру, – дело швах. Надо срочно что-то предпринимать…

– Что предлагаешь? – так же шепотом отвечал подполковник.

– Молниеносный штурм камеры прямо посреди передачи. Ворвемся в начердачниках, камеру вдребезги, общий усып и дело с концом. Беркута в тиски и в Центр. Все равно испытания провалены, так хоть спасем что можно…

– Не успеете.

– Успеем. Через пять минут будем там. Детали операции уточним по дороге. План полицейского управления имеется… Решайтесь, Евгений Сергеевич!

– Давно заметил, что Беркут тебе не по нутру. Опасаешься ты его, Игорь Николаевич…

– Опасаюсь, – не стал скрывать майор. – Ничего хорошего от этих испытаний не жду. Уйдет он от нас, вот увидите. Не лучше ли сейчас, пока не поздно и ситуация нештатная, все разом кончить?

– И Борменталю не доверяешь…

– Не доверяю. И не только потому, что он – Борменталь. Я ведь вижу, у него весь контроль на соплях держится… Ну же, товарищ подполковник, даете добро?

Но давать добро не понадобилось. В комнату вошел доктор Борменталь с такой кривой усмешкой на неприспособленной к подобной мимике физиономии, что даже майору Беридуху стало ясно: подвигов от него и его группы сегодня не потребуется.

– Евгений Сергеевич, у меня для вас… для всех нас добрые вести. Разрешите всем сразу или сначала только вам?

– Раз вы так ставите вопрос, то давайте всем.

– Товарищи, все это не более чем телетрюк. Утка. Мистификация. Никакой сыворотки в организме Беркута нет ни миллиграмма. Мало того, Беркут в полной отключке. В отрубоне, вызванном непомерным употреблением итальянской виноградной водки. Мозг спит. И это – достоверный факт, подтверждаемый показаниями приборов…

– А кто же за него отвечает?

– Не знаю. Какой-нибудь умелец, вроде Галкина… Потому что вербальный анализ заставляет усомниться в том, что голос принадлежит Беркуту. Особенно это видно при спектральном анализе эмфаз…

– Так он ведь рот открывает, артикулирует, доктор…

– Если вам вколоть то, что ему эти клоуны вкололи, то вы не только артикулировать начнете, но и ушами вдобавок зашевелите. У меня все, товарищи…

Товарищи смотрят на старшего, как бы спрашивая, можно досмотреть или выметаться приступать к служебным обязанностям.

– Досмотрят без вас, товарищи. Приступайте к работе. На всякий случай, готовность номер два. И не отчаивайтесь, вечером передача пойдет в повторе… Доктора Борменталя и майора Беридуха попрошу задержаться.

– Да, Эвалина Саввична, голубушка, убедительная просьба: в следующий раз в случае, не дай Бог, очередного ЧП, воспользуйтесь телефоном. Обслуживающий персонал пансионата, конечно, сплошь глухонемой, но зато зрячий и, следовательно, без труда распознает на вашем прелестном личике всю ту секретную информацию, которую вы спешите нам поведать.

Эвалина Саввична прячет лицо в ладонях и в таком, непроницаемом для глухонемого персонала, виде покидает комнату совещаний.

В помещении остаются трое.

– А больше вы ничего не хотели бы прибавить к сказанному, Арнольд Иваныч? – ровным, лишенным интонаций голосом интересуется Прохоренков.

Доктор растерянно моргает глазами, снимает очки, вновь напяливает их на переносицу.

– Что вы имеете в виду, Евгений Сергеевич?

– Для начала – главное: система под контролем?

– Разумеется. У вас есть основания в этом сомневаться?

– Не у меня. У майора Беридуха.

Борменталь переводит взгляд на майора. Майор тоже, наверное, на кого-нибудь или на что-нибудь смотрит, – определить направление его взгляда из-за непроницаемо-черных очков невозможно. Паузу прерывает зуммер спецсвязи. Прохоренков выуживает эту спецсвязь откуда-то из-за пояса брюк. Секунду медлит, затем касается одной из кнопок и прикладывает устройство к уху. Контакт длится четыре секунды: сообщение, повтор, подтверждение. Подполковник медленно убирает устройство на место. Выражение его лица не внушает оптимизма.

– Что, Евгений Сергеевич, – сдергивает очки Беридух, – срочная эвакуация?

Евгений Сергеевич освобождает переносицу от очков в золотой оправе, прячет в футлярчик, достает из нагрудного кармана рубашки другие, противосолнечные, надевает и мрачно произносит:

– Хуже.

4

Разбудила Игоря не головная боль и не разнобой голосов, постепенно удаляющихся. Разбудила его та особая смесь запахов, которую оставляет по себе студийная съемка. Кроме того, горели трубы синим пламенем и шершавый, разбухший язык лишал зубы эмали. Он возлежал одетым на широком тюремном ложе своем и пытался осмыслить происходящее. Но для этого ему не хватало данных. Не обязательно фактических, – каких бы ни будь. Ощущения не поддавались расшифровке, показания органов чувств дезавуировали друг друга. В непротиворечивом наличии оставался один инстинкт. Ни о чем он не свидетельствовал, ничего не подсказывал, ни в чем не убеждал, просто подчинял своему диктату. Не рассуждай, – повелевал он ему, не хлопочи – приказывал; лежи, не подавая признаков сознательной жизни. Ибо твоя задача – пережить день. А он для тебя только начался…

– Глазам не верю, неужели в самом деле он пришел! Боже мой! – пропел вдруг чей-то смутно знакомый голос с ужасными фистулами и петухами (если эти двое чем-то отличаются друг от друга, что вряд ли).

– Здравствуйте, Майкл Уолтерович! Извините, что без предупреждения, но я к вам по делу, с просьбой…

– How do you do mister Playboy! У меня к вам тоже просьба…

– Сделаю все, что в моих силах, Майкл Уолтерович.

– Вот-вот. Просто Майкл. Или Мишель. Без Уолтеровича. Тем более, что отца моего зовут Вальтер, и к Диснею он никакого отношения не имеет. Впрочем, к создателю знаменитого пистолета – тоже…

– И слава Богу!

– Аминь. Так в чем ваша просьба, Станислав Эдуардович? Неужели созрели для съемок в передаче «Сыворотка правды»? Вовремя. Весьма вовремя. Нашим телезрителям страсть как хотелось бы знать, исходя из каких побуждений вы так расщедрились, что вдруг взяли и широким плейбойским жестом одарили наш город такой великолепной коллекцией икон? Дескать, любуйтесь, молитесь, поститесь и спасетесь – небо рядом…

– Если вы не возражаете, Майкл, мы обсудим это позже, сейчас у меня на это просто нет времени.

– Слово плейбоя?

– Слово джентльмена!

– Не всякий джентльмен, к счастью, плейбой. Но любой плейбой – по необходимости – джентльмен. Так что слово плейбоя дороже ценится.

– Вот именно за этим я и пришел, Майкл! Дело в том, что мне сегодня в честь приезда американского гостя надо с речью выступить, а у меня на ее написание нет ни времени, ни талантов, ни сил. Если вас не затруднит мне помочь…

– Н-да! Как много стёба в шуточках Творца, особенно в удачных! Стоило мне вчера заикнуться о спичрайтерстве как о пределе падения, и нате нам – облецы мене Господь в хотение мое…

– Простите, не понял…

– Да это я так, о своем, о девичьем…

Игорь, не слыша возражений со стороны инстинкта, слегка приоткрыл глаза, пресытившись показаниями одного только слуха. Длинные густые ресницы позволили ему сделать это почти незаметно.

Действительно, не далее чем в пяти шагах, сидели в креслах за столом два джентльмена: один весь в белом, с галстуком бабочкой, плечистый и статный, другой в очках, носатый, с галстуком расслабленным до груди и внушительным животом, так и норовившим вырваться на волю из теснин голубой рубашки. Оба показались Игорю знакомыми. Но с выводами он решил не спешить.

– Так вы согласны помочь?

– Ну, вы же дали слово. Услуга за услугу, не так ли, Станислав Эдуардович?

Джентльмен в белом слегка замялся, затем кивнул.

– Согласен. Но только с одним «но». Раз вы не Майкл Уол… простите, Вальтерович, то и я – просто Стас. Идет?

– Ноу проблем, Стас. Так о чем там речь в вашей речи… тьфу ты пропасть!.. Какова тематика и регламент?

– Ясно какова – о плейбоях. Пять минут максимум.

– Кто перед вами будет выступать?

– Понятия не имею.

– А после вас?

Кульчицкий виновато пожал плечами.

– Это так важно, Майкл?

– Да, в общем-то, не очень. Но жаль, можно было бы приложить как следует и того, и другого, а это уже как минимум полречи. А то ведь о плейбоях самих по себе особенно-то не порасспространяешься. Тем паче – всухомятку…

– Но вы сами только что такой хороший афоризм привели про плейбоев и джентльменов, – начал было возражать Кульчицкий, но тут до него дошел смысл последней фразы, он пресекся, смущенно улыбнулся и со словами «вообще-то-вроде-еще-рановато-но-если-вы-не-против-то-у-меня-тут-кое-что-с-собой-имеется» извлек из роскошного дипломата роскошную бутылку «Джека Дэниелса» емкостью в кварту. Правда, американскую…

Майкл с просветлевшим лицом живо соорудил стаканы, лед и запивку.

– Да с таким допингом, Стас, можно сочинить речугу хоть на три часа, причем на любую тему, – Туров прервался, чокнулся с Кульчицким, одним духом влил в себя тройную порцию виски, запил, закурил и продолжил с того места, с которого прервался. – Да вот хоть о скандально известном высказывании Карлы Марлы, что-де опиум есть религия народа…

– По-моему, он наоборот говорил, – не очень уверенно возразил Станислав Эдуардович.

– Пусть наоборот. Без разницы. Суть в данном случае в том, что в России с незапамятных времен было два вида опиума (или если угодно – две религии) – православие и водка. В результате очередной смуты в скорбном наличии остался только один. Но поскольку русский организм был исторически приучен к обоим, то есть к двойной дозе, то нехватка одного автоматически восполнилась чрезмерным употреблением другого. Водка сделалась и опиумом и религией, что поначалу, учитывая всенародную тягу к изучению того же Карлы Марлы (которого по определению без пол-литры не понять), представлялось исторической закономерностью… Ныне безуспешно пытаются вернуть православие на утраченное им место в душе россиянина. Задача крайне сложная. Боюсь, без великого чуда от щедрот Господних с нею не справиться. Вот если бы все случилось не так как случилось, а наоборот, то есть, если бы водку отменили, а православие оставили, тогда другое дело, тогда с водворением водки на прежнее место справился бы даже Горбачев. Правда, при таком раскладе исторической закономерности, подобные деятели вряд ли могли бы оказаться у власти. У кормила стояли бы Победоносцевы…

Мораль: воистину религиозный хрен куда слаще атеистической редьки, хотя оба годятся на закуску. Аминь, в смысле – дай Бог не последняя!

Туров протянул стакан, ошеломленный плейбой щедро его наполнил. Повторилась процедура, подробно описанная выше.

– Или о сексуальных меньшинствах, которые с пугающей последовательностью повторяют крестный путь еврейского народа. Та же обособленность в окружении враждебных гоев (сиречь гетеросексуалов). То же сосредоточение финансов и протекционизм для единоверцев. То же ущербное высокомерие истинных избранников. Словом, тот же сюжет про изгоев, потом, кровью и публичными скандалами прокладывающих путь в Израиль обетованный…

– Действительно. Вы правы. Развелось этих розовых, – расстроенный Кульчицкий не договорил, молча выпил первую свою за сегодняшний день стопку. Майкл последовал его примеру. Ему было легче, у него эта уже была третья, которая мелкими пташечками.

– Или о феминизме как закономерном итоге демократических дерзаний рода мужского. Именно мужчины создали этой дамской дури все условия для крикливого процветания. Рассчитывали на адекватную, то есть мужскую реакцию и в очередной раз глупо просчитались: курица – не птица…

– Я просто поражаюсь, Майкл, как вы можете вот так сходу придумывать такие броские высокоумные мысли…

– Если бы я вас не знал, Стас, я бы грешным делом вообразил, что вы, попросту говоря, стебетесь…

– Боже упаси!

– Хорошо сказано, Стас. Кратко и по существу. А то знаете, попадаются такие, которым одного спасения недостаточно, они еще и помилования требуют. Прямо так и заявляют, угодники: «Спаси и помилуй».

– Не надо, Майкл, по больному месту. Я действительно восхищен вашим талантом. Сам бы в жизни ни до чего подобного не додумался…

– Спасибо. Тогда выпьем за мой талант!

– С превеликим удовольствием!

Тут инстинкт в Игоре вдруг раздвоился. Один продолжал стоять на прежней позиции: мол, любые раны сном лечи. Другой настаивал на более радикальных методах лечения. Игорь зевнул и открыл глаза пошире, почти что распахнул.

– А вот и наш герой проснулся! – завопил Туров и, размахивая в такт стаканом, попытался исполнить гимн утренней свежести. – Good morning, good morning, good morning to you! Good morning, good morning, I am glad to see you!

– Доброе утро, Игорь, – нечаянно перевел Кульчицкий.

– Кхе, – сказал Игорь, кивая и в тридцать три приема поднимаясь с кровати.

– Пиво высматриваешь, Игорек? Нет его. Съемочная группа выдула.

Игорь хотел спросить: «Какая еще съемочная группа?», но передумал, вдруг обнаружив, что ему это без разницы.

– Ты куда? В ванную? – Туров укоризненно покачал головой. – А на посошок? А на ход ноги? Бога ты не боишься, Игорек!

Игорь доковылял до кресла у стола, в которое и плюхнулся в изнеможении.

– Значит, Бога мы все-таки уважаем, – хмыкнул Туров, наливая полную стопку янтарной жидкости.

– Ну-ка вдохни, чем пахнет? Не разобрал? Давай по второй. Для твоего же блага стараюсь. Потом скажу – для какого…

Вторая пошла не в пример легче, – о пиве уже не помышлялось.

– Вроде как ванилью отдает, – Игорь пожевал губами. – И орехами, кажется…

– Как и полагается настоящему «Джеку Дэниелсу» марки «Джентльмен», – заключил Туров. И аккуратно распределил оставшееся в бутылке виски на три посудины.

– Нальемте бокалы, Содвинем их разом, А скроются музы, Отравимся газом!

Кульчицкий пригубил, посмотрел на Турова, понимающе усмехнулся и извлек из своего дипломата еще одного Джека…

– За что я люблю плейбоев, Игорек, так это за понятливость, – доверительно сообщил сокамернику Туров. – Кстати, а не податься ль тебе в плейбои, герой? Будешь тощ, высок и строен, взглядом женщин привлекать, есть по-барски и порою изумительно икать…

– Опять приколы?

– Ни в одном глазу, сэр. Ты думаешь, кто это восседает напротив тебя во всей своей шляхетской красе?

Игорь задумался. Несомненно, он знал этого человека. Да и со вторым был, по всей видимости, неплохо знаком. Ему даже были известны их имена: Стас и Майкл. Но вот что касается остального – тут похвастать ему было нечем. Полный мрак неведенья.

– Никто иной, как проректор единственного в мире учебного заведения, обучающего молодых и состоятельных всем плейбойским премудростям. Вот ты, к примеру, знаешь, как лечить мотовством внезапные приступы бережливости? Не знаешь. И я не знаю. А он знает!

– Отлично сказано! – оживился почетный проректор. – Можно я это запишу?

– Записывайте, коль не лень, – милостиво пожал плечами Туров и, прикурив от собственного окурка новую сигарету, продолжил. – Только учти, Игорек, житуха у плейбоев не сахар, поскольку чрезвычайно затруднена привычкой пользоваться всегда самым лучшим, почему им и приходится всю жизнь довольствоваться тем, что восхваляет молва, рекомендует реклама и одобряет общественное мнение…

– Точно! – воскликнул Кульчицкий. – Я тоже это чувствую, только выразить не могу… Повторите, пожалуйста, я запишу.

– Пользуйтесь диктофоном, Стас, я не умею повторяться. Если попытаюсь повторить, выйдет совсем другое, скорее всего противоположное… И вообще, нехорошо оракул с мысли сбивать…

Пристыженный плейбой спешно наполнил стаканы. Сбитый с мысли оракул оценил этот жест доброй воли по достоинству: дернул виски, затянулся, сосредоточился, вспомнил:

– Вот вам совет от Гилберта Честертона. Речь нуждается в захватывающем начале и убедительной концовке. Задача хорошего оратора – максимально сблизить эти две вещи. Для затравки можете начать с сенсационного заявления о том, что плейбой – это, конечно, еще не сверхчеловек, еще не идеальный персонаж в точности соответствующий изначальному замыслу Творца, но – уже крупный шаг на пути достижения божественного идеала. Это плейбой звучит гордо, а человек – всего лишь хвастливо и безвкусно!

– Это, кажется, Максим Горький сказал…

– Ага, он самый и ляпнул. Великий был пролетарский писатель, а пропал как заяц! Волжский упрямец. Товарищ Сталин замучался его уговаривать, дескать, дорогой Алексей Максимович, это раньше, в проклятую эпоху царизма, когда весь советский народ изнемогал под бесчеловечной властью помещиков и капиталистов, ваш псевдоним был не только политически, но и идеологически оправдан и полезен. Но теперь, в стране победившего социализма, когда даже дураку ясно, что жить стало лучше, жить стало веселее, ваш псевдоним дезавуирует трудящихся всего мира и работает на руку двурушникам, империалистам и троцкистским оппортунистам. Политбюро нашей партии настоятельно советует вам заменить его на другой, отвечающий духу нашей небывалой эпохи. Как вы смотрите на то, чтобы отныне называться Максимом Сладостным или, на худой конец, Алексеем Медовым? Горький подумал, всплакнул, согласился и скончался. Через неделю. От острого приступа сахарного диабета. А все кругом: отравили, отравили… Да ни хрена никого не травили, просто не вынесла душа поэта оглушительного контраста между капиталистическим прозвищем и социалистическим псевдонимом…

– Это что, тоже о плейбоях? – изумился Кульчицкий. – Захватывающее начало?

– Начало? В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Плейбой. По-моему, захватывающе…

– Но это же кощунство!

– Это основное свойство всего, что считается захватывающим.

Кстати, убедительный финал у вас уже имеется – от Горького… В середине можете воздать хвалу мужчине, умеющему отдать должное приличной еде, превосходным напиткам и вкусным женщинам, и позволить себе процитировать одного из первых плейбоев России – Козьму Пруткова: «Не делай смыслом своей жизни первую попавшуюся блядь. Но и не забывай, что только бляди способны придать твоей жизни хоть какой-то смысл».

– Пожалуй, я ограничусь хвалой, если вы не против, Майкл. Мне бы не хотелось иметь неприятности с полицией нравов, – поспешил определиться Станислав Эдуардович.

– Плейбой, не имеющий неприятностей с полицией нравов, – это нонсенс, Стас!

– Не будет ли преувеличением сказать, что плейбой – одно из самых трудных призваний на земле? – со вздохом вопросил Кульчицкий.

– Можете даже заявить, что оно по трудности второе…

– А какое же первое? – ревниво озадачился Станислав Эдуардович.

– Самое трудное из призваний – не быть человеком, будучи им…

– Это как же? Каким образом?

– Самым обыкновенным, – пожал плечами Туров, явно не собираясь распространяться дальше на столь щекотливую тему. Однако, сжалившись, передумал, распространился.

– Слушайте же, апостол клевой житухи, и ты, дальний потомок Алкида, внимай, и мотайте себе оба на ус, и вешайте на уши, и записывайте на мнемонические приставки души, словом, изощряйтесь кто во что горазд, ибо путей постижения истины столько же, сколько сердец человеческих, беспутий – сколько извилин в головах. Из шести судеб, которые выпадают душам, самая трудная – быть человеком, так как самая заразная: почти невозможно перестать им быть, вновь не повториться и не повторить в той или иной последовательности всё, что было, что быть могло, что непременно будет, что уже происходит или вот-вот произойдет. И если Бог есть первоначальное Ничто, то человек – последующее, возможно, последнее Нечто. И вот он, чтобы хоть как-то утешиться, подбодрить себя, оправдаться перед собой, говорит: У каждого есть судьба, но долг человеческий жить так, словно нет ни Судьбы, ни Предопределения, ни Рока, словно всё, как в этом мире, так и в том, зависит от того, что он помыслит и как поступит. Люди думают, что смерть приносит покой. Они ошибаются, покой недостижим: все о нем слышали, но никто его не познал. Не называть же покоем привычную амнезию – процедуру приема летейских вод ради очищения памяти для новой порции одних и тех же впечатлений. Да и признаться, не на всех эти воды действуют одинаково, на иных и вовсе не действуют… Итак, рождения наши все же неизбежнее наших смертей!

– Это буддизм? – тихо осведомился Кульчицкий.

– Неопофигизм. Одно из течений, – было ему ответом.

– По-моему, в это невозможно поверить.

– Совершенно верно! И этот факт свидетельствует как раз в пользу этого учения. Если веришь в то, во что хочется верить, будь уверен: ты заблуждаешься, самообманываешься мечтами сердца своего. И наоборот: у того, во что нет никаких душевных сил уверовать, больше шансов оказаться истиной. Все религии и тайные учения льстивы по необходимости, иначе никто бы не согласился их исповедовать…

– Мы, кажется, отвлеклись, – набравшись духу, заявил Станислав Эдуардович. И потянулся за бутылкой – подсластить пилюлю.

– Было бы странно, если бы мы этого не сделали, – немедленно согласился с ним Майкл. – Весь мир есть сплошное отвлечение от главного в ущерб побочному. Даже ваш любимый библейский Бог этого не избежал. Как славно Господь начал: «да будет свет!», и как пошло кончил тьмой и скрежетом зубовным…

Кульчицкий в ответ весь напрягся, порозовел, всем сердцем своим, всей душою своею, и всем разумением своим, желая дать достойный отпор святотатцу и кощуннику. А пока он наскребал по сусекам памяти попрятавшиеся в смущении отдельные слова и фрагменты Писания, кощунник и святотатец угостился еще одной стопкой американской горилки, раздымился еще одной сигареткой и, не скрывая плотского удовлетворения, сообщил, что он, видите ли, даже в брюхе ощущает неземную легкоту, будто телом он качает, как снежинка на лету. После чего посоветовал ожившему Игорю воспользоваться для опорожнения мочевого пузыря санузлом вместо стенного шкафа, уверяя, что первый для этого лучше приспособлен.

– Жестоковыйные! Люди с необрезанным сердцем и ушами! – вдруг отчетливо сложилось в голове Кульчицкого начало отповеди. Он открыл уже было рот, в надежде, что остальное вспомнится-сложится по ходу дела, но тут в этот самый ход дела вмешалась сама судьба в виде гонца своего – скромного охранника Сани. Гонец приблизился к решетке, приложился к ней пару раз дубинкой, потряс сообщением:

– Гражданин Кульчицкий, не знаю, что вы успели натворить за то время, что здесь находитесь, но зампрокурора Угорский только что подписал ордер на ваш арест. Так что прошу очистить помещение и следовать на дознание к «бэхам». Там они зачитают вам ваши права и обязанности, а я простой надзиратель, мое дело маленькое – до выхода из СИЗО вас доставить…

Если бы Станиславу Эдуардовичу сказали, что Анна Сергеевна Берг родила от него ребенка, он не был бы ошарашен больше. Сгоряча он даже вскочил на ноги, но тут же страшно побледнел и плюхнулся обратно. Игорь не нашел ничего лучше как вернуться в санузел, набрать горсть холодной воды и побрызгать ею на плейбоя. Не потерял присутствия духа один лишь Туров. Правда, ему не с чего было его терять. Бодрой, подчеркнуто трезвой походкой дошел он до решетки и, о чем-то таинственно пошептавшись с охранником, вернулся с дополнительной информацией.

– Станислав Эдуардович, о том, что вы здесь, наш Саня – кивок в сторону охранника, – пока еще никому по службе не докладывал. У вас есть возможность скрыться в неизвестном направлении либо с концами, либо на время, чтобы должным образом подготовиться к неприятностям: ну там с адвокатами посоветоваться, с девочками на прощание погудеть, с друзьями на посошок выпить…

– Сколько? – выдавил из себя Станислав Эдуардович сакраментальный вопрос всей своей немудреной жизни.

– Пустяки. Пять сотен. И о вашем визите не останется воспоминаний даже в журнале посетителей. Саня все устроит.

– А он надежный человек?

– Кто? Саня? – удивился Туров, машинально оглянувшись на охранника. Охранник, догадываясь о ком идет речь, застенчиво колупал дубинкой штукатурку.

– Обыкновенный нормальный продажный тип с полным комплектом всего человеческого, ему не чуждого, – последовал вердикт от Турова.

– Доверять ему можно? Он не поднимет шухера как только я выйду отсюда? – допытывался Кульчицкий.

– А это уже отдельная статья расходов. Пять сотен – это только за беспрепятственный выход из СИЗО. За забвение долга сроком на час сумму, думаю, придется удвоить. Правильно я говорю, Сань?

Вряд ли Саня слышал разговор, но о сути, конечно, догадывался, поэтому кивнул, нимало не сомневаясь в уместности этого жеста:

– Ну так… не живоглоты ведь…

– Итого: тысяча, – прошептал Кульчицкий. – Но за что? Почему?

– Было бы за что, с вас бы тысяч двенадцать содрали, – философски заметил Туров.

Кульчицкий перевел растерянный взгляд с Турова на Саню и обратно. Потом уставился на Игоря.

– Это все из-за тебя, из-за тебя, герой! Как только ты появился, так все пошло кувырком! На кого работаешь? – все более возбуждаясь, разорялся Станислав Эдуардович. – На них? – еще один кивок в сторону Сани. – На него? – невоспитанный тычок пальцем в Турова. – Или брать выше? На ФСБ? На Интерпол? А может, на Аникеева?..

– Действительно, – поддержал Кульчицкого Туров. – Ну-ка признавайся живенько на кого вкалывать изволишь, господин Суров? Если на меня, то так и скажи, я тебя в штат зачислю, жалованьем обеспечу. А если на кого другого, то я со своей стороны хотел бы дополнить приведенный Станиславом Эдуардовичем список несколькими аббревиатурами: ЦРУ, ГРУ, ПГУ, МИ-6, Моссад, НАШУК…

– Что еще за НАШУК? – озадачился Кульчицкий.

– Наружня Шукайка – разведка Украины, – просветил присутствующих Майкл.

Саня у решетки неприлично заржал. Игорь – мило усмехнулся.

– Крепкий орешек, – определил Туров. – Так просто его не расколоть. У вас не найдется сыворотки правды, а то моя уже вся вышла?

Кульчицкий отрицательно покачал головой, потом опомнился, встал, фыркнул «Клоун!», подошел к решетке, порылся в бумажнике, отсчитал охраннику полторы тысячи с условием не поднимать шухера в течение двух часов.

– Станислав Эдуардович, а на посошок? – напомнил Туров тоном обиженного в своем гостеприимстве хозяина. – Ведь удачи не будет…

– Ах, оставьте эти суеверия, – отмахнулся Кульчицкий. Однако, прежде чем покинуть камеру, обернулся в прощальной полуулыбке. – Господа, я надеюсь на вашу порядочность.

– Мы – тоже, – обнадежил его Туров и, разлив по стаканам остатки виски, провозгласил: – За нее и выпьем. Дай Боже нам порядочности, а черт – удачи! И запомните, Стас: ничто так не воодушевляет, как сознание своего безнадежного положения. Альбер Камю, принц датский экзистенциализма…

Кульчицкий молча вышел. Туров, опрокинув в себя виски, немедленно улегся на свою кровать, извлек из-под подушки сотовый телефон, нажал заветную кнопочку.

– Алло? Правдоматкин? Значится так. Плейбою Кульчицкому бедбой Угорский шьет дело. Контрабанда, подделка, незаконная торговля предметами антиквариата. Плюс, разумеется, скупка краденного. Подписан ордер на обыск его резиденции, что на Оливковой улице. Единственная прямая улика – сомнительная доска, изъятая у какого-то шкета, не исключено – подставного. Ордер на арест тоже выписан, но пока не подписан. И самое главное: делом занимается южноморское отделение ФСБ. Записал? Так вот, дашь эту информацию через два часа. Не раньше, понял? Почему-почему, по кочану! Что интересного в том, что его выпустят через час под залог? Пущай побегают, может интригой осчастливят… Да, не забудь упомянуть, что на сегодняшней общегородской вечеринке в честь Эббота Кульчицкий в качестве проректора Академии плейбоев должен был произнести программную речь. Возникает закономерный вопрос: уж не из-за этой ли речи, в которой, по нашим данным, присутствует жесткая критика в адрес органов, преследуется наш отечественный плейбой?.. И подергай его адвоката насчет дара – коллекции икон. Упомяни, что наша славная госбезопасность по старинной чекистской привычке считает все частные коллекции, тянущие на несколько миллионов долларов, достоянием своего ведомства. И вверни там еще, что альтруистическое нетерпение Кульчицкого может дорого ему обойтись. Обычно такие коллекции завещают… Заметано? Тогда вперед, сей раскидистое, доброе, вечное… Что насчет Сурова новенького? Ты что, передачу не смотрел?.. Ах, у тебя новенькое! Какие фотографии? Драки на пляже?.. Профессиональные, говоришь… Тогда в номер, пусть обыватель почувствует разницу между любительской съемкой спецслужб и работой профессионала… И чтобы обязательно был хотя бы один портрет осла… Чего-нибудь свеженького о герое в этот же номер? Есть. Много чего. Но это, брат, потянет на целый роман…

Туров сложил телефон, подмигнул Игорю:

– Лучше всего быть человеком со стороны: наблюдать, ловить свой кайф и ни во что не вмешиваться, не так ли, Игорек?

5

Утро в служебном кабинете генерала Копысова пахло скандалом. Да не обычным служебным, с его разносами и втыками, а необычным, даже небывалым для стен этого почтенного заведения – скандалом искусствоведческим. Скандалящих было трое и каждый отстаивал свою, единственно верную точку зрения на то, что узрел в тайнике Кульчицкого. Так дама, значившаяся в докладной записке как доктор искусствоведения Т. С. Млеева, пребывала в явном шоке: большинство икон (если не все) – раритеты, причем преобладают чудотворные. Но этого не может быть, поскольку они должны находиться не здесь, в частной коллекции какого-то домотканого, извините за выражение, плейбоя, а в надлежащих местах…

КОПЫСОВ: В Гохране?

ДАМА (снисходя до уровня дремучего комитетчика): Отнюдь нет.

(Далее следует длинный перечень лавр, храмов, монастырей и музеев, где эти раритеты обязаны пребывать.)

Копысов просит прощения, вызывает своего адъютанта – капитана Кольцова – и поручает ему в наикратчайшие сроки составить список значащихся в розыске икон.

Надлежащие места, перечисленные дамой, вызывают у одного из двух ученых мужей, а именно – профессора Архитравского – научную статью возражений. Копысов пытается уловить суть и, кажется, ее уловляет. Почти все перечисленные Татьяной Степановной раритеты являются списками, оригиналы которых утрачены в дымине столетий. Нет оснований сомневаться, что все они окажутся на своих законных местах. Следовательно, в данной коллекции присутствуют либо неизвестные нам списки (копии – догадался, наконец, генерал), либо…

– Вы хотите сказать, оригиналы? – вступает в бой второй ученый муж и третий из искусствоведов, некто Гермоген, инок Волоколамского монастыря, – субъект отважный и скептический. Именно он первым вступил в заколдованный тайник Кульчицкого, не раздумывая (даже фыркнув) дав подписку о том, что предупрежден о возможных последствиях. Более того, отказался от саперного скафандра…

Из разразившейся затем искусствоведческой перепалки, изобиловавшей специальными терминами (такими как «деисусный чин», «одигитрия», «оранта», «левкас», «ассист», «извод», «санкирь» и «цировка»), а также историческими фактами, генерал Копысов сделал несколько ценных наблюдений, некоторыми из коих поделился, а иные оставил при себе, для личного употребления (например, что Богоматерь Боголюбская живо напомнила ему ордена Ленина имени Ленина Ленинградский метрополитен).

Наблюдение первое. Странное дело: ни одна чудотворная икона не в состоянии соблюсти свою сохранность во времени – олифа темнеет, лики портятся, обновления не спадают, обнажая первоначальное чудотворное письмо (хотя бы того же евангелиста Луки).

Наблюдение второе. Любопытная закономерность: чем художественно ценнее икона, тем менее она склонна к сотворению чудес. Ни одна из икон Андрея Рублева, Феофана Грека или Прокопия Чирина до чудотворств не снизошла. Тогда как художественные достоинства большинства чудотворных икон, как правило, сомнительны.

Наблюдение третье. Копии оригинальных икон продолжают творить чудеса, несмотря на свою эпигонскую сущность. При этом порой в точности неизвестно, был ли оригинал чудотворен.

Наблюдение четвертое. Византия пала под ударами турок в том числе и из-за того, что беспечно растранжирила свой запас чудотворных икон, позволяя им различными способами уплывать за границу. Либо у нее не было таможен, либо они преступно бездействовали (беззастенчиво брали на лапу).

Наблюдение пятое, горестное. Чудотворных икон на Руси было и есть недостаточно. Отсюда выборочный характер их чудотворств, непоследовательность этих антинаучных событий. Имеются в виду не случаи с исцелением частных лиц, а чудеса государственного значения. Так России явно не хватило чудотворных икон для предотвращения татаро-монгольского ига, Смутного времени, раскола и, слава Богу, недопущения Великой Октябрьской революции…

Наблюдение шестое. Размеры икон – никакого стандарта! Кто каким хотел, таким и пользовался. Есть подозрение, что эта свобода является результатом жесткого ограничения в сюжетах и их композиции.

Наблюдение седьмое, глумливое. Клейма на иконах (эти своеобразные «книги» для неграмотных) ассоциируются с комиксами и склоняют к предположению о древнерусском происхождении этого буржуазного непотребства.

Наблюдение восьмое, ставшее темой для бурной дискуссии. Влияние раскола на русскую иконопись XVII века, ее уход в орнаментальность, формализм, эстетизм в ущерб религиозному содержанию.

Нет смысла скрывать, что не только последнее наблюдение генерала дало повод для отповедей, проповедей и внутрицеховых препирательств. Ни одно не прошло незамеченным, не опровергнутым, не разбитым в пух прах. Особенно шокировало искусствоведов не приведенное нами наблюдение о неимоверном количестве матерей у одного-единственного Иисуса Христа.

– Товарищ генерал, мать у него была одна, – доводил до сведения комитетчика инок Гермоген. – А вот изображений ее – множество. Для ясности, возьмем вас, вашу мать и фотографии вашей матери. Вряд ли на всех фотографиях она получилась в одной и той же неизменной позе. Наверняка на одних стоит, на других сидит, где одна, где в обществе, а где и с вами на руках. То же самое и с иконами Богоматери…

Далее воспоследовал ликбез по элементарной иконографии, в частности по изображениям Девы Марии, пополнивший чекистские представления генерала такими понятиями, как Оранта, Одигитрия и Елеуса (она же – «Умиление»). Тема Богородицы возникла отнюдь не случайно. Коллекция Кульчицкого оказалась коллекцией икон Богоматери. Прочие небожители присутствовали в ней только в силу необходимости – в деисусном чине. Стало быть, кроме Иисуса Христа, Иоанна Предтечи и отдельных архангелов с ангелами, донимать молитвами было некого. Странность, которую искусствоведы объяснили национальным происхождением владельца коллекции. Дескать, поляки верят не столько в Бога, сколько в Матерь Божью. Особенно – в Ченстоховскую, иначе именуемую Черной Мадонной. («Ясно, негритянка из Эфиопии», – решил про себя Копысов, но вслух свою догадку не высказал). Кстати, список этой иконы присутствует в коллекции. И список, судя по всему, не первой молодости. Склонная к категоричным выводам доктор Млеева полагает, что написан он никак не позже X века, если не раньше.

– Десятого? – не поверил своим ушам генерал Копысов. – Вы что же, хотите сказать, что коллекция действительно ценная, не паленая и на самом деле стоит… больших денег?

Казалось бы, простой вопрос, а сколько разногласий в искусствоведческих кругах вызвал. Млеева заявила, что коллекция бесценна. Архитравский уклончиво объяснил, что затрудняется с атрибуцией, поскольку времени для обоснованного стилистического анализа было слишком мало, но если ему предоставят хотя бы недели две, то… А инок Гермоген, как какой-нибудь циничный материалист, и вовсе отказался ответить, пока у него на руках не окажутся заключения технической экспертизы, в особенности данные нейтронно-активационного, рентгенографического и макрофотографического анализов. И тут опять завязался спор, на этот раз о преимуществах иконографического и иконологического анализов и их главенствующей роли в деле определения подлинности памятников искусства. Имена авторитетов сыпались как божественные дары из рога изобилия или несчастья из ящика Пандоры. Генералу Копысову казалось то так, то этак. Радовало одно, что имена все были хорошие, понятные, русские: Бухарев, Успенский, Лазарев, Алпатов, Анисимов… В крайнем случае, славянские – Грабарь, – что тоже неплохо.

Технические эксперты обещали дать предварительное заключение не позже чем через сутки. Однако было ясно, что провести плодотворную экспертизу украдкой нереально. Следовало подумать о том, как нейтрализовать частного владельца коллекции. До крайностей доходить генералу не хотелось, но сенсации, судя всему, по было не избежать. Так что агентурная кличка заместителя прокурора Угорского, предусмотрительно выкопанная Копысовым в центральном архиве, пригодилась. Один звонок, одно слово («Привет, Змий!») и все устроилось как нельзя лучше: владелец в бегах, тайник с иконами в полном их распоряжении. Правда, газетенки местные шумят, да телевидение воду мутит, но тут уж ничего не поделаешь: демократия, мать ее разэтак.

А в приемной дожидался своей очереди эксперт по паранормальным явлениям, колдун первого класса Ариман Гагома. Ну, этот свой, этот подождет. А впрочем, был бы действительно колдуном, давно наколдовал бы, чтобы искусствоведы угомонились и откланялись. А то скоро того и гляди друг другу в глотки вцепятся из-за какой-то, стыдно сказать, Грузинской Богоматери. Должно быть, грузинские знатоки из-за нее не иначе, как на кинжалах режутся…

– Товарищи, полегче, полегче, товарищи, – попытался Копысов остудить горячие головы искусствоведов. Никакой реакции.

– Молча-ать! – стукнул генерал кулаком по столу.

Подействовало. Умолкли. Воззрились. Неприязненно, но уважительно. Большего и не требуется.

– Последний вопрос. Отвечать по существу. В споры не вступать, для этого у вас впереди целый день. Итак, есть ли в коллекции чудотворные иконы? Ну то есть по настоящему чудотворные, без дураков?

Смущенный перегляд.

– Трудно сказать, – интеллигентски мямлит Архитравский.

– Вовсе и не трудно, – возражает Млеева. – Разумеется, есть, товарищ генерал. Лично я насчитала что-то около пяти или шести штук. Это икона Гребневской Божьей Матери, исцеляет многие тяжелые недуги. Икона Богоматери «Тучная гора», излечивает глухоту и другие ушные болезни. Икона Богородицы «Неупиваемая чаша», отвращает от алкоголизма и наркомании. Затем Толгская Богоматерь, – это опорно-двигательный аппарат, позвоночник и еще, кажется, ортопедические заболевания. Наконец, Божья Матерь Абалацкая «Знамение», помогает при болезни рук, глаз и параличе…

– Целая домашняя амбулатория, – не сдержал усмешки Копысов. – Болей – не хочу…

Гермоген рассмеялся, Архитравский потупился, Млеева поджала губы и с отсутствующим видом уставилась на икону святого Феликса Чрезвычайного, висевшую на стене прямо напротив генеральского стола.

Копысов между тем колебался: открыть им важную государственную тайну или оставить ее закрытой. С одной стороны, все они дали подписку о неразглашении. С другой, люди творческие, безалаберные, языком как помелом метут и у каждого он не короче полутора метров. Довериться таким можно только в крайнем случае, – непосредственно перед тем как их расстрелять. В любом ином – рискованно. И генерал решил пойти привычным окольным путем.

– В таком случае у меня еще один вопрос. Чисто из любопытства интересуюсь. Способна ли чудотворная икона так подействовать на атеиста, чтобы он, забыв о своих научно-материалистических убеждениях, вдруг взял и уверовал?

– Прецеденты были, – скромно заметила доктор Млеева.

– Да? – удивился инок Гермоген. – Никогда не слыхал о подобном. Просветите, уважаемая Татьяна Степановна.

Татьяна Степановна с готовностью открыла рот, но не издала ни звука, в восхищении уставившись на вошедшего в кабинет красавца-адъютанта.

– Разрешите, Владлен Лаврентьевич? Данные об иконах, находящихся в розыске…

Капитан Кольцов положил перед генералом Копысовым листок с распечаткой. Владлен Лаврентьевич одним кивком и поблагодарил и отпустил подчиненного. Пробежался по распечатке глазами и озабоченно нахмурился. Странно, информация была любопытной и в то же время не являлась секретной. Наверное, из-за срока давности, – пожал плечами Копысов и не стал жадничать, прочитал информацию вслух. То, что он прочитал, для искусствоведов откровением не явилось. Кто же не знает, что Смоленская Богоматерь пропала во время Великой Отечественной, а Иерусалимская еще раньше – во время просто Отечественной. Или что подлинник иконы Тихвинской Богоматери предположительно находится в Чикаго, хотя ни одному российскому искусствоведу до сих пор не удалось убедиться в этом воочию. Тут-то генерал их и озадачил. Вопросом. Присутствуют ли в коллекции Кульчицкого копии поименованных икон.

– Вы полагаете, – начал было в замешательстве Архитравский, но не закончил. Копысов не дал.

– Я ничего не полагаю, профессор. Не мое это дело – полагать. Я подозреваю! И ваша обязанность либо рассеять эти подозрения, либо подтвердить. Лучше конечно последнее…

– Мы постараемся, – заверил генерала Гермоген. И перекрестился.

– Аминь, – подытожил Копысов. – И последний вопрос. Просьба отвечать по существу, без глупых уточнений и дерзких передергиваний. Это очень важно! Итак вопрос: После посещения известного нам всем частного хранилища икон, у кого-нибудь из вас не возникло, часом, непреодолимое желание всё бросить и срочно предаться делу спасения собственной души? Скажем, податься в баптисты, схимники, анахореты или сделаться адептом пифагорейского ордена?

Спросил и попытался просветить интеллигенцию насквозь знаменитым рентгеновским взором своего ведомства. Напрасная попытка. Интеллигенция смотрела на него во все глаза с одинаковым выражением на всех трех лицах. Лица выражали в равной мере обиду и подозрение, их выражение расшифровывалось примерно так: «Это что, очередная подлянка от ГБ или у лампасника крыша окончательно отбыла в неизвестном направлении?»

– Господи! – подумалось тем временем генералу. – Да у кого я спрашиваю! У них же от постоянного контакта с несуществующими потусторонними объектами давным-давно всё там атрофировалось. Непроницаемые души…

Вслух же сказал: шутка! И немедленно перескочил на сугубо деловитый тон, не оставляющий места для сомнений насчет его психического здоровья:

– Сейчас вас отвезут в ресторан позавтракать, а затем обратно в известный вам особняк. Работайте спокойно, без спешки, ударными темпами. Хозяин вас не побеспокоит, мы об этом позаботились…

Как ни бестолкова по природе своей интеллигенция, но даже она поняла, что аудиенция окончена и они свободны – в пределах подписки о неразглашении и других нормативных и ненормативных документов данного ведомства.

Генерал щелкнул кнопкой селектора: «Гагому ко мне!»

В дверь вкрадчиво постучали. Генерал прислушался. Морзянка. Прямым текстом, без шифровки. «Я тоже человек, у меня тоже срочное совещание, между прочим, с вашими бывшими соратниками по борьбе за построение Царствия Небесного в отдельно взятой державе». Копысов не стал мелочиться, рассыпаться пальцами в ответном стуке. Его зашифрованный ответ был ясен без дешифровки. Грохот по столу генеральским кулаком может означать только одно: «будьте любезны, не сочтите за труд навестить меня немедленно, я вас долго не задержу, максимум пять лет особого режима».

Поверили на слово, вошли. Читатель уже встречался с этим персонажем, правда, в другом месте и под другим именем. Под нынешним своим именем и в этом месте она производил не менее элегантное впечатление. Светло-серый летний костюмчик от «Братьев Брукс», рубашечка голубенькая, вместо галстука амулетик на золотой цепочке. Интеллектуальная плешь сияет ухоженностью. Стального цвета глаза из-под черных мохнатых бровей смотрят с дерзкой уверенностью. Во всем, а не только в завтрашнем дне.

– Мон женераль, я к вашим услугам! – Ариман картинно щелкнул каблуками и поклонился на прусский четкий манер. С незапамятных времен он почему-то усвоил себе привычку в общении с вышестоящими уснащать свою речь французскими словечками, а телодвижения – штык-юнкерскими ухватками. С клиентами по основному своему ремеслу он вел себя совершенно иначе: вальяжно, покровительственно, щеголяя изысканным языком бар девятнадцатого столетия.

– А-а, агент ДэКа ноль-один-семь-два-три дробь сто девять, агентурный псевдоним «Шаман»! Здравствуйте, – подколол в ответ генерал Копысов, который так же любил французские словечки, да и вообще любые иные нерусские, как бык любит красную тряпку, или правоверный мусульманин – свинину.

Ариман на буквы, цифры и псевдоним отреагировал очень просто – вдруг утратил прусскую статность телеграфного столба и приобрел непринужденность паркетного угодника: подошел к столу и развалился на стуле.

– Са ва, мон женераль?

Копысов окинул агента неприязненным взором. Так глядит военная кость на штатские косточки.

– Что еще за сова, Аримоша? А филины тебе не мерещатся?

– Я всего лишь спросил «как дела», мон женераль, – улыбнулся «Аримоша». – А теперь спрошу «Как поживаете?» Следите, мон женераль, за артикуляцией, чтоб вам не почудилось чего-нибудь не того. Итак: коман тале ву?

– Ага, комнату заметил, это уже лучше, – как бы сам с собой рассудил Копысов. – Коньяк будешь?

– Жё иэ рьэн контр, мон женераль. Авэк плезир![56]

– Эх, – мечтательно откинулся на спинку кресла генерал, – почирикал бы ты этак во время оно, живо б тебе связи с французской разведкой припаяли и десять лет без права переписки отвесили.

– Без права переписки с кем, мон женераль, с французской разведкой?

– Позубоскаль, позубоскаль, шаромыжник, – устало бросил Копысов, трижды нажимая на кнопку вызова адъютанта. Шаромыжник слетал в нагрудный карман пиджака за сигарой, обрезал кончик золотыми ножничками, щелкнул зажигалкой, раскурил, вежливо осведомился:

– Пермэтэ ву? Вы позволите?

Копысов махнул рукой: ладно уж, воняй.

Постучавшись и дождавшись приглашения, вошел адъютант в сопровождении официантки в строгом белом передничке ниже колен. Не утруждая себя ни книксеном, ни улыбкой, официантка переместила с подноса на стол две рюмки коньяка, блюдце с тонко нарезанным лимоном, сахарницу с сахарной пудрой и фарфоровую розетку с измельченным в пыль зернистым кофе.

– О, – тонко улыбнулся Ариман Гагома, – коняк а-ля Николя Дёзьем![57]

– Не доза, а порция. Полуторная. Как последний царь-батюшка пивал, – наставительно заметил Копысов. – Рекомендую. Губа у него была не дура. Чего о мозгах, увы, не скажешь…

– А куа бон[58] святому мозги, мон женераль? Главное в этом деле – безропотно дать себя укокошить. Между прочим, один поляк любил читать жития святых с конца, потому что по мере чтения обретал веру в то, что кто-нибудь из них может снова стать человеком.

– Какой еще поляк? – насторожился Копысов.

– Станислав Ежи Лец, если не ошибаюсь…

– Станислав, – задумчиво пробормотал генерал. – Еще один… Что у них, бедных ляхов, имен больше нет?

– Есть, конечно. Кшиштоф, Анджей, Владислав, Яцек, Янек, Гжегош…

– А Лец – фамилия не польская, – перебил Аримана генерал. – Наверняка еврейская. Жиду же чего-нибудь язвительного отмочить, что тебе, Аримоша, сглаз с какой-нибудь денежной бабы снять.

– Суждение дилетанта, – отреагировал эксперт по паранормальным явлениям на выпад генерала. – Сглаз сглазу рознь, иногда попадаются такие, что семь потов сойдет, пока его нейтрализуешь. Вот к примеру с вас, мон женераль, снять сглаз я бы не взялся. А ву![59]

– Что? – выпрямился в кресле Копысов, да так резко, что чуть не расплескал весь коньяк себе на штаны. – Какой еще сглаз? Ты что плетешь, ведун несчастный?!

– Я не плету, я констатирую, Владлен Лаврентьевич, – другим, не светским, а профессионально-проникновенным тоном проговорил эксперт. – Кстати, у опытных работников силовых ведомств это, можно сказать, цеховое заболевание. Оно и понятно, вам по роду вашей деятельности то и дело приходится проявлять выдержку, непреклонность и даже жесткость. А это чревато проклятиями, как в ведомственный, так и лично в ваш адрес. Некоторые из них доходят до адресата…

– До какого еще адресата? – криво усмехнулся Копысов.

– Долго объяснять, Владлен Лаврентьевич. Да вы и не поверите…

– Естественно, не поверю! – генерал дернул коньяку и заел его заботливо припорошенным сахарной пудрой и кофейной пыльцой лимончиком. – Стану я во всякое суеверие антинаучное верить. Не дождетесь!

– Дело ваше, мон женераль, – пыхнул сигарой и обрел прежний тон Ариман Гагома. – Моя обязанность превенир, предупредить, а там как знаете. Только мне что-то не совсем понятно: зачем было срочно вызывать меня сюда, если вы в мои методы не верите, а то, чем я занимаюсь, считаете суеверием?

– Для отчета, Ариман, для отчета, – не скрыл вздоха Копысов. – Я-то не верю, но там, наверху, все вдруг разом оправославились. И хотя постов не блюдут, но свечки в церквах исправно ставят. И, видимо, надеются, что не зря…

– Но я, товарищ генерал, напишу в отчете все как есть. Врать в угоду вам не стану, – более чем на полном серьезе уведомил начальство эксперт.

– Ага. Значит, вот как вы запели, товарищ колдун первого класса. Гляди, Аримоша, как бы твой протеже Аникеев все как есть о тебе не узнал. То-то дыму будет!..

Аримоша закашлялся, генерал встал, бросил сверху вниз уничтожающий взгляд на штафирку, даже не догадавшегося вскочить на ноги, упреждая начальство, прошелся к окну, обозрел из него тихую тенистую улицу имени Столыпина (бывшая Менжинского), вернулся, присел, в упор взглянул на эксперта.

– Расклад ясен? Тогда выкладывай, что там у тебя «как есть».

– Много чего, Владлен Лаврентьевич, – многозначительно протянул Гагома. – В первую очередь вот это…

Эксперт извлек из внутреннего кармана пиджака махонький целлофановый пакетик с каким-то белым порошочком. – Вот, обнаружил рассыпанным в тайнике за иконами.

– Наркотик?

– Вряд ли. Наркотик вещество ценное, рассыпать его не стали бы.

– Тогда что же? Нечто вроде нафталина для икон? – предположил генерал.

– Чтоб моль времени их не съела? – подхватил и продолжил эксперт. Затем подумал, пожал плечами, изрек: «Сомневаюсь», и положил пакетик перед Копысовым на стол.

– Это всё, что там было?

– Это всё, что я сумел собрать, не привлекая к себе излишнего внимания творческой интеллигенции.

– Та-ак, – тихо молвил генерал и потянулся к телефону. – Лаборатория? Генерал Копысов на проводе. Срочно группу экспертов в особняк Кульчицкого. На предмет белого порошка за иконами. В режиме боевой тревоги. Чтобы за полчаса обернулись. Выполняйте!

Следующим оказался потревожен селектор.

– Кольцов, немедленно свяжись с группой сопровождения искусствоведов. Пусть кровь из носу, но задержат их в ресторане как минимум на полчаса. Только чтоб без грубостей. Корректно и доброжелательно. Не умеют, научи! Об исполнении доложить!

Эксперт по паранормальным явлениям сидел с непроницаемым видом, тихо радуясь про себя поднятому им шухеру.

– Что-нибудь еще, товарищ Гагома?

– Так, несущественные мелочи, мон женераль. А вот у того, кто рвется через три этажа к вам в кабинет, информация действительно важная.

– Кто там еще рвется? И как ты можешь об этом знать, если, конечно, заранее с ним не договорился? Опять твои паранормальные штучки!

– Никаких штучек, мон женераль. Просто у меня очень чувствительный астрал…

Зазуммерил селектор. Возбужденный адъютант доложил, что в приемной находится начальник дактилоскопической службы в невменяемом состоянии, – отказывается дожидаться своей очереди, к увещеваниям глух, норовит проникнуть в кабинет без доклада.

– Впусти, – коротко бросил генерал и подозрительно покосился на эксперта. Эксперт помахал генералу ручкой: «вуаля, мон женераль».

Дверь распахнулась: в кабинет влетел запыхавшийся человек в штатском. Тщедушный, но энергичный. Его тяжелые роговые очки раскалено сверкали.

– Товарищ генерал, – закричал он пронзительным каркающим голосом. – Товарищ генерал, обнаружилось что-то невообразимое! – Тут он, наконец, заметил эксперта на стуле и резко умолк, невыразимо страдая от вынужденного молчания.

– Спасибо, Ариман Соуронович. Не смею вас больше задерживать, тем более что вас ждут уважаемые люди.

– Да, в общем-то, они могут и подождать: начальство не опаздывает, начальство задерживается, но си ву персэвэрэ, если вы настаиваете…

Эксперт неспешно поднялся, оправился, помаялся юнкерской дурью (каблуками щелк, выей дерг) и с достоинством удалился.

– Товарищ генерал, – возобновил свой вопль начальник дактилоскопической службы следственного отдела, как только звуконепроницаемая дверь за Гагомой закрылась, – один из отпечатков пальцев И. В. Сурова, а именно безымянного на левой руке, оказался идентичен отпечатку соответствующего пальца убитого в прошлом году преступного авторитета Тюряева! Ошибка исключена, товарищ генерал! Четырежды перепроверили!

Новость действительно ошеломительная. Судим не по содержанию, а по реакции генерал-лейтенанта федеральной службы безопасности В. Л. Копысова. Генерал вдруг вскочил на ноги и, поминая Господа всуе, трижды осенил себя крестным знамением. И только когда непривычная к священным манипуляциям рука генерала пошла по четвертому кругу ото лба к пупку, от пупка к плечу и так далее, до генерала дошло, что он делает что-то не то, не так реагирует на сообщение, как полагается ему по должности и по званию реагировать. Да и в четвертый раз осенять себя, пожалуй, чересчур, перебор получается, коль Бог, как он неоднократно слышал от кого ни попадя, любит только троицу. Как там в этой считалочке говорится? За Отца, Сына и Святаго Духа? А как же Богоматерь? И генерал Копысов доосенил свою особу в четвертый раз. После чего вернулся в кресло и вынес вердикт:

– Сурова надо брать! И брать сегодня же.

Наклон к селектору, щелчок, приказ адъютанту немедленно соединить его с Угорским.

6

В комнате совещаний южноморской штаб-квартиры Всероссийской Социал-Большевистской Партии позднее утро благоухало пролетарской махоркой и крестьянской акацией, любопытно заглядывавшей в одно из полурастворенных окон. Никаких буржуазных пальм, мещанских фикусов или упадочных кипарисов внутри и вокруг помещения. На столе, покрытом традиционным зеленым сукном, – ни единой приметы капитализма, справляющего свой богомерзкий шабаш на останках социалистических завоеваний трудящихся. Ни тебе кока-кол, ни фант, ни спрайтов, – ничего, кроме идеологически выдержанного нарзана и политически грамотных ессентуков. Стойкие большевики Южноморска приучили себя принципиально не замечать окружающей их роскоши, всех этих сияющих зазывным неоном отелей, борделей, игорных домов и лопающихся от спрецраспределительных деликатесов гастрономов.

В комнате бдело общим числом пятеро активистов и один товарищ из Центра. Повестка дня исчерпывалась одним пунктом: речь товарища Печеного на митинге в честь прибытия видного жидомасона, ставленника американского империализма господина Стэнли Дж. Эббота. Товарищ из Центра, некто Валентин Кириллович Остервенюк, – человек бровастый, жилистый, дотошный, с легкой проплешиной в жидких волосах, решительно сигнализирующей о своих серьезных намерениях, по-ленински картавя, наводил партийную товарищескую критику на одобренный общим собранием доклад, он же – речь товарища Печеного.

– Большая часть плейбоев – масоны и, так или иначе, противники социализма, а, следовательно, России! – прочитал вслух, не скрывая своего недовольства, товарищ Остервенюк и, подняв от текста голову, строго обозрел присутствующих. – Товарищи, неужели вы не чувствуете в этой фразе меньшевистской половинчатости? Что значит «большая часть»? Это значит, что меньшая часть этих, извините за выражение, плейбоев, все же может считаться честными людьми? Может, вы их еще и в сочувствующие делу Ленина определите?

– М-да, действительно, хм-гм. – забормотали местные товарищи, укоризненно поглядывая в сторону Печеного, производившего отнюдь не ложное впечатление потомственного могильщика мирового капитала. Глядя на него, практически любому становилось ясно, что такому человеку нет необходимости тратить драгоценное время на то, чтобы привести в порядок свои мысли, – будьте благонадежны, уж кто-кто, но он в трех осинах не заплутает.

– Вопрос надо ставить по-ленински принципиально, безо всяких буржуазных околичностей, – ребром. Кто, товарищи, за то, чтобы считать всех без исключения плейбоев шпионами капитализма, а также диверсантами буржуазной индустрии безнравственных развлечений?

– А масонами? – напомнил один из местных товарищей, из выцветших глаз которого струилась, лучась, такая прорва классовой доброты, что на суровой физиономии этого янычара социальной справедливости приятно было бы остановить взгляд даже малолетнему любителю ужастиков.

– Совершенно верное и очень своевременное напоминание товарища… – Остервенюк на секунду запнулся, вспоминая партийную кличку нахала, – товарища Державного. Прошу голосовать… Единогласно!

Товарищ из Центра вновь углубился в текст речи, бормоча себе под нос отдельные тезисы вперемешку с соответствующими комментариями: «…Они там в НАТО совсем обалдели от могущества: стань членом блока и твори что хочешь, как турки с курдами… Пойдет, хотя можно было бы и похлеще, поклассовее их приложить, ну да ладно… Мы еще раз со всей ответственностью призываем наших дорогих соотечественников не поддаваться развращающему влиянию Западных спецслужб и внутренних жидомасонов… Как зеницу ока беречь от буржуазного сглаза наш родной менталитет… Правда, надо с чувством глубокого удовлетворения отметить, что несмотря на весь блеск и лоск Запада, наведенный агентами американского влияния на наш многострадальный город, ни южноморцам, ни отдыхающим пока еще не приходит в голову дикая мысль приглашать друг друга в бар, аптеку, таверну или в иную забегаловку капиталистического образца выпить кока-колы. Но долго ли мы сможем с честью противостоять беспрецедентному нажиму бескультурья со стороны тех стран, которым, говоря словами пролетарского поэта, пылает во тьме буржуазного невежества и классового оппортунизма высшее достижение американского духа – алые письмена этой самой кока-колы? Британия пала. Европа пала. Япония, Китай, Южная Америка, Африка, – все пали, и одна только Россия несокрушимым бастионом подлинной духовности противостоит проискам темных сил, сохраняя светлую надежду для всего трудового человечества… По смыслу неплохо, но уж слишком вяло, товарищи. Есть мнение весь этот абзац спружинить, обострить, очистить от неуместной лирики. Кто «за»? Единогласно!

Товарищ из Центра оторвал свои взоры от текста и строго оглядел местных сподвижников мирового движения.

– А вот о нижеследующем тезисе, товарищи, я хотел бы поговорить особо. Вот вы, товарищ Печеный, пишете: «(Ремарка: указывая на заморского гостя) Наградит же Господь прохиндея, на котором пробу ставить негде, благообразной внешностью. А какого-нибудь святейшего человека, не щадящего живота своего за счастье народное, таким мордоворот почтит, что живи хоть тысячу лет в партийной праведности и классовом нестяжании, все равно с виду как был прохиндеем, так им и останешься. Нет, что ни говорите, господа-товарищи, но все же правильно мы, борцы за равенство, братство и справедливость, делаем, что в Бога вашего не верим. Нет в нем никакой партийной принципиальности, одно баловство. И вообще, впечатление такое, словно мир создан Ловчилой для ловчил…» Конец цитаты…

Среди присутствующих вихрем пронесся ропот, шепот, тяжкое дыхание недоумения. Раздались неприятно удивленные возгласы, повествующие о том, что «этого раньше не было в докладе» и «они такого не одобряли».

– Тише, товарищи, – призвал к порядку Остервенюк. – Как я понял, этот тезис товарищ Печеный вставил после официального утверждения своей импровизированной речи. Что ж, батенька, пассаж очень личный, идеологически выдержанный, но политически безответственный и, я бы сказал, даже близорукий. Позвольте, товарищ Печеный, неужели вам неизвестно, что партия в нынешних условиях нравственной деградации и классового одичания проводит вынужденную политику смычки с православной религией, а следовательно, не рекомендует каким-либо образом задевать идеологические чувства наших союзников? Оставьте их небесного лидера в покое, не дразните гусей Третьего Рима…

Звуки полупридушенных в зародыше смешков, лишенных какого-либо подобострастия, дали понять товарищу из Центра, что его партийная шутка должным образом оценена, правильно истолкована и в кратчайшие сроки будет доведена до сведения заинтересованных масс. Даже физиономия Печеного исказилась мыслью, и очень дельной, судя по тому, что он произнес.

– Я и сам понял, что рановато. Но доколе терпеть?

– Партия скажет: доколе, – ободрил его Остервенюк и, как видно, желая сдобрить бочку дегтя ложкой меда, немедленно обнаружил в лежащем перед ним тексте основания для похвал.

– А вот финал у тебя, товарищ Печеный, действительно замечательный! Невозможно удержаться, чтобы не процитировать. Цитирую: «Люди, которые лишены наиглавнейшего человеческого чувства, – чувства патриотизма, – недостойны называться ни гражданами, ни людьми, ни гомо сапиенсами. Скажу больше: подобные экземпляры не заслуживают чести считаться самой высокоорганизованной из всех материй Вселенной! К счастью, таких выродков среди россиян немного, да и те, что есть – не россияне, не русские! Так что говна-пирога вам, господа, а не Россия!»

Товарищ из Центра не поленился встать и поаплодировать виновнику своего восхищения. Стоит ли говорить о том, что и все прочие, включая самого виновника, последовали его примеру? Наверное, не стоит…

– Барон? Здесь? Какими судьбами?

Товарищ из Центра судорожно обернулся и побледнел. В дверях стоял никто иной, как личный секретарь Лядова господин Шумилин при всех своих аксессуарах: бородке, пенсне и шелковом галстуке в крупный горошек.

– Хватайте его! – вдруг заверещал Остервенюк, указывая на вошедшего. – Я его знаю. Это жидомасонский выкормыш, ревизионистский провокатор и уругвайский шпион Шумилин, приспешник мирового империализма и лично миллиардера Лядова!

Все в недоумении уставились на товарищи из Центра.

– Это – особоуполномоченный ЦК и глава монархистской фракции товарищ Картечный, – медленно проговорил Печеный и вдруг – улыбнулся. И всем, глядя на эту улыбку, стало до боли ясно, какой это замечательный мужик, – просто мухи не обидит, если ему не противоречить. Могут возразить, что-де на таких условиях, пожалуй, всякий согласится не обижать не только мух, но и крыс с тараканами. Вот и славненько: пусть одни не обижают своих крыс, другие – любезных их сердцу мух, третьи – родимых тараканов (или даже носорогов). Пусть воцарится, наконец, согласие хотя бы в узких рамках выборочного всепрощенчества.

– Вы что-то путаете, товарищи, – не сдавался Остервенюк-Остерман. – Какая может быть в большевистской партии фракция, тем более – монархическая?

– Это вы что-то путаете, бывший товарищ из вечного Центра, – вкрадчиво отвечал ему местный актив. – Фракция и у нас имеется, не оппозиционная, а почетная, имени Петра Великого – как первого на Руси большевика – монархическая фракция!

– Тады «ой», – не к месту процитировал старый задрипанный анекдот бывший товарищ из Центра.

– А это, товарищи, курляндский барон Генрих Иоганович Остерман. Прошу любить и жаловать. Представляете, портвейна терпеть не может!

– Ос-тер-ман? – дружно выдохнули товарищи. – А мы-то сидим, недоумеваем: и почему это кулаки у нас чешутся по внешности ему классово приложиться? А оно вон оно что…

– Погодите, товарищи, – решительно вмешался в происходящее глава монархической фракции. – Морду ему набить мы всегда успеем. Сначала давайте программную резолюцию примем. В целом программа такая. Первым делом скромное, непродолжительное, но интенсивное пролетарское застолье. У меня все с собой: самогон, сало, капустка, малосольные огурчики… Вторым – разоблачение и наказание провокатора. Наконец, третьим, заключительным: пение «Интернационала», «Враждебных вихрей», «По долинам и по взгорьям» и других революционных песен. Прошу голосовать. Кто «за»? Единогласно! А вы, барон, опустите руку, вы уже голосовали «за», ваше «против» не считается. Скольких бы личин вы ни имели, но голос у вас один, да и тот – совещательный.

– Воспользуюсь хотя бы им, – молвил барон. – Товарищи, у меня совещательное предложение. Может, сперва выпьем и споем, а уж потом будем бить мне морду?

– Очень дельное предложение, – заметил Шумилин. – Даже странно слышать такое от провокатора. Но ничего не поделаешь, иногда и провокаторы бывают правы. Действительно, негоже бить морду провокатору на трезвую голову, не очистившись душой пением революционных песен. Придется переголосовывать, товарищи. Кто за… Ага, единогласно! Тогда прошу за стол!

Шумилин поставил свой объемистый портфель с резолюциями на стул возле стола совещаний и торжественно извлек из него четвертную бутыль мутного самогона. Местные товарищи быстренько сообразили стаканы – граненые, пролетарские. Выполнение программной резолюции началось, и никакая сила в мире уже неспособна была этому воспрепятствовать.

7

И вот, наконец, настал ясный субалтернтропический день, словно слизанный природой, изнемогавшей от наплыва сокровенных чувств, с рекламных буклетов туристических фирм. Запахи цветущих оливковых деревьев наполняли прибрежные пространства аттическим благоуханием. Или, как любят выражаться ответственные в слове авторы, воздух был напоен предвечерними ароматами масличных растений. Что, конечно же, более соответствует истине, хотя и не дает полного представления обо всех ароматах, донимавших запруженную отдыхающими Греческую набережную. Толпы ярко разодетых курортников прогуливались по ней из конца в конец, взыскуя с кошельком в руке своих исконных прав: отдохнуть, развлечься, прибалдеть и заторчать как минимум до конца сезона (если навеки не получится). Кроме всевозможных ресторанов, кофеен, шашлычных, пивных и бистро быстрого обслуживания, к их услугам было множество других соблазнов: от оказания финансового покровительства упитанным париям из числа местных челкашей, алкашей и опустившихся наяд, до присоединения к внушительной очереди патриотов, воинственно топчущейся возле бочки с контрабандным квасом. В диапазоне между этими крайностями уместилась уйма иных удовольствий, рангом пониже, но, тем не менее, заслуживающих хотя бы беглого упоминания. В их числе заморская рок-группа, рьяно голосившая о тихом июльском утре, полсотни рисовальщиков и фотографов, запечатлевающих для вечности прекрасные черты своих клиентов; несколько бродячих проповедников, смущавших покой отдельных безбожников бесплатной брошюрой о правилах поведения во время светопреставления; взвод профессиональных гадалок, отделение фокусников-иллюзионистов и, наконец, совершенно примелькавшееся звено истребителей-перехватчиков, старательно выводящих в высокой лазури своими белыми плюмажами очередные перлы городской администрации: «Лицам, не умеющим плавать, прыгать в общественный залив строго воспрещается!», «Да здравствует Южноморск – самый морской из всех южных городов России!» И так далее.

К шести часам набережная исполосовалась и вызвездилась американскими флажками. Посреди обширной пешеходной зоны вдруг обнаружилась вместительная, крепко сколоченная, лихо драпированная российско-американскими цветами трибуна, на которой уже вовсю веселился целый выводок знаменитостей: кинодив, политиков, колдунов, журналистов и архиереев. Над их беспечными головами пыжился от бриза приветственный транспарант: «Добро пожаловать, дорогой мистер Эббот, в столицу мирового плейбоизма славный город Южноморск!» Над сгрудившейся вокруг трибуны толпой немедленно взмыли альтернативные письмена: «Плейбой, вали домой!», «Англия и Америка – мусульманские подмывки!», «Плейбоизм есть реакционное учение буржуазных педерастов!», «Все мужики – сволочи!», и загадочное: «Долой трансплантантов!»

Многолюдство стало еще теснее и церемоннее. Большинство любопытствующих голов было повернуто лицом к морю, откуда, если верить сообщениям радиотарелок, должен был с минуты на минуту появиться виновник торжества верхом на яхте. Автобусы телекомпаний с намалеванными на них павлинами, медведями, единорогами и прочей живностью окружили причальный мол несокрушимым бастионом.

Наконец одна из точек, маячивших на горизонте, приблизилась и неожиданно для многих обернулась большой океанской яхтой под провокационными алыми парусами. По горделивой повадке судна чувствовалось, что оно привыкло красоваться в газетах, журналах и на экранах телевидения. Предзакатное солнце играло в рдяных ветрилах что-то тревожное, меланхоличное, бравурное. «All you need is love»[60] – доносилось с борта яхты. Притихшая толпа издала дружный утробный звук. Она отказывалась верить, что американец, тем более плейбой, способен увлечься таким писателем, как Александр Грин. Она надеялась, что он перепутал его с другим Грином, – Грэмом, а еще лучше – с Грэшэмом… Кто-то из знаменитостей на трибуне, не смущаясь близостью включенных микрофонов, присвистнул: «Он бы еще серп и молот, блин, на парусах вышил. Тоже мне, плавучий музей Октябрьской заварухи!» Набережная разразилась хохотом, свистом, аплодисментами. Мэр облегченно вздохнул и распорядился срочно подыскать какую-нибудь подходящую по фактуре и экстерьеру Ассоль.

Яхта по пологой дуге точно пришвартовалась к специально возведенному ради такого случая причалу. Все замерли, ожидая увидеть типичную американскую знаменитость: высокого, стройного, уверенного в себе субъекта, полного апломба голливудской простоты и толерантности демократической спеси. Каково же было их удивление, когда их ожидания оправдались самым, что ни на есть, лицеприятным образом. И жесткая натренированность вальяжных движений, и болезненная неукоснительность здоровых привычек, и нарядная небрежность роскошных одежд – буквально все соответствовало представлениям толпы о звездном облике американских знаменитостей. Совершенно такой!..

Группа встречающих во главе с улыбчивым и благожелательным, как Папа Римский в бронированном стаканчике, мэром, осыпала прибывшего крепкими рукопожатиями, цветами и англо-американскими приветственными возгласами вроде «хай», «уау», «еп», которых издали практически невозможно было отличить от воплей чаек. Затем настал черед группы международных красавиц в национальных кокошниках с протокольным караваем хлеба, увенчанным хрустальной солонкой. Проконсультированный прежними советологами нынешними россиеведами плейбой, выдрал из каравая объемистую краюху, обмакнул ее в солонку и дал откусить по душистому кусочку всем встречающим. После чего, не признав ни в одной из красавиц чаемой Ассоли, облобызал заведующего протокольным отделом, – мужчину видного, холеного, румяного. В оторопелом смешке толпы можно было без труда различить истерические повизгивания дам…

Добравшись до трибуны, запыхавшийся от волнения мэр заявил, что будет крайне удивлен, если нашему высокому гостю не понравится наш гостеприимный, комфортабельный и в меру экзотичный городок. На что высокий гость с любезной улыбкой заметил, что он лично тоже этому удивился бы. Поаплодировав американской находчивости, переключили внимание на эстраду, на которой две скудно одетые в роскошь собственной наготы девицы затянули звезднополосатый гимн, – первый номер официальной части, после чего начались речи…

Стэнли Эббот, слушая вполуха переводы речей и блуждая взором поверх толпы (в гуще которой его наметанный глаз моментально вычислил своих соглядатаев, чтобы больше не обращать на них ни малейшего внимания), то и дело возвращался к одной и той же, не дающей ему покою мысли о больших приключенческих возможностях, открывающихся перед предприимчивым человеком в России. По некоторым данным, вплоть до попадания в параллельные миры на вечное поселение. Однако вскоре чей-то хрипловатый сексуальный голос, громивший плейбоев в пух и прах, привлек его отсутствующее внимание. Он ожидал увидеть какую-нибудь разгневанную климактерическую феминистку с острым носом мегеры и слипшимися патлами непросыхающей наяды, но узрел истинную женщину – от роскошных пепельных волос до кончиков ухоженных ногтей на всех четырех восхитительных конечностях. Куда девались холодность, надменность, железная выдержка, несокрушимая логика, присущая лидерам женского движения? Перед ошеломленной толпой стояла Жанна д’Арк, Шарлота Конде, Вера Засулич, Лукреция Борджиа, Александра Коллонтай и Глория Штайнэм в одном романтическом лице. Эббот еще не знал, кто она, но уже по американской народной привычке рассматривал ее как крайне интересующую его личность, и с завидной настойчивостью стремился произвести на нее благоприятное впечатление, сияя лучшей из своих улыбок, срежиссированной, по слухам, самим Стивом Спилбергом. В душе его пыталось робко проклюнуться и буйно расцвести нечто весьма смахивающее на надежду. Дело в том, что в последнее время ему что-то совсем не спалось с девушками. Точнее выражаясь, только с ними ему и спалось, – сладко и беспробудно. От лицезрения женских прелестей Стэнли немедленно впадал в такую зевоту, что вопроса: воспарить или ну ее в ж… – даже не возникало, конечно же, воспарить…

– Надеюсь, она лесбиянка? – осведомился высокий гость у переводчика. Переводчик растерянно кивнул, видимо, слишком пораженный проницательностью Эббота, чтобы выдавить из себя что-нибудь более членораздельное. Стэнли в смятении почувствовал, что уже почти готов незамедлительно броситься с двенадцатого этажа с ее, ему еще не ведомым, именем на устах и полными подштанниками отвергнутой любви в брюках. Причем смятение относилось не к чувству, а к этажу. Почему, собственно, двенадцатый? Раньше он никогда выше шестого в своих безумствах не забирался. Ну вот, подумал американец, начинается пресловутый русский цирк, без которого, как он слышал, этот народ не представляет своего существования.

– Разрешите мне, – оседлал тем временем трибуну очередной оратор, – в своей краткой и кроткой речи блистательно опровергнуть кое-кого из дожидающихся своего часа ораторов.

– Валяй, опровергай, – подбодрила его толпа.

– Только попробуй что-нибудь не по делу вякнуть, выкормыш американских мироедов, – предостерегла его она же.

Очевидно, так здесь было принято, потому что оратор, не моргнув глазом, попытался исполнить свою угрозу, заговорив о беспардонной большевистской агрессивности, исповедуемой ныне бомбимым прогрессивными воздушными силами мира, законности и демократии, президентом Милушенко, который, как и Адольф Гитлер, в сравнении с незабвенным дядюшкой Джо выглядит незадавшимся тимуровцем (бойскаутом, перевел переводчик и нежно зарумянился). Далее оратор повел речь об исторически сложившихся различиях между русским менталитетом и англосаксонским самочувствием, каковые пожелал проиллюстрировать абсолютным несходством реакций на попрание своего человеческого достоинства. Ибо если оскорбленный в лучших чувствах англосакс немедленно бежит к своему стряпчему привлекать оскорбителя к суду, то наш брат русак, напротив, напивается, матерится и лезет в драку, невзирая на превосходящие силы трезвого противника. И без слов ясно, что и достигнутые результаты будут столь же различны, как и реакция на оскорбление. Англосакс в худшем случае оплатит беспочвенность своих обвинений. Русак при самом благоприятном исходе получит два года общего режима за хулиганство. Именно этими различиями, вернулся оратор к избранной теме, можно объяснить болезненную реакцию россиян на хладнокровную экзекуцию проштрафившейся Югославии. Тогда как англосаксы просто не испытывают особого вдохновения в связи с этой образцово-наказательной акцией, успокаивая себя старинной англосаксонской мудростью, гласящей, что нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц. Но если прокоммунистическая шелупонь, которая и поныне пытается нами руководить на всех уровнях маразма, именуемого российским государственным устройством, думает, что, разжигая антиамериканскую истерию, сможет избежать в ближайшем будущем пристального внимания мировой общественности к Чечне, то она в очередной раз глупо ошибается. Конечно, мы – не героическая Югославия, бомбить нас не будут, но заставить наших бравых генералов воевать не с народом, и не с населенными этим народом пунктами (по которым так легко и бесхлопотно наносить ракетно-воздушные удары), а непосредственно с бандитами, – обязательно постараются. И тогда благочестивые вопли о целостности и неделимости России им не помогут…

– Простите, – заинтересовался гость оратором, – кто это, который говорит такие возмутительные для русского уха речи?

Переводчик в смятении заглянул в красочную программку вечера.

– Это видный анархо-монархист Валериан Остервенецкий, – ответил кто-то женским голосом с чудной хрипотцой.

Плейбой вздрогнул, обернулся и поднял на неё свои чистые, серьезные, смелые глаза, способные без приглашения проникать глубоко в душу человека и сильно огорчаться застигнутому там раздраю.

– Вы действительно считаете нас, плейбоев, лощеными сукиными детьми или это было сказано в пылу публичности? – спросил мистер Эббот первое, что пришло ему в голову.

– Судя по цвету ваших парусов, лично вы бы хотели, чтобы вас сочли за человека, взявшего из бесчисленного разнообразия ролей жизни самую опасную и трогательную – роль Провидения? – пленительно улыбнулась Анна Сергеевна.

– Кем бы я себя ни считал в глубине моей мелкой душонки, одно могу сказать, ничуть не погрешая против истины: для меня – великая честь удостоиться из столь прелестных уст столь отборной брани, вместо шаблонного набора сентенций феминистской веры, – изрек плейбой, ослепив собеседницу приветливым оскалом безукоризненных зубов, который где-то там, на Дальнем Запада, всерьез полагают дружеской улыбкой.

Анна Сергеевна уже начала что-то отвечать, когда плейбой вдруг беспардонно перебил ее, чем моментально, не прибегая к неубедительным и многословным доводам, доказал: если он и сукин сын, то все же не лощеный. Просто намеки иногда доходят до него, как до жирафа, с некоторым опозданием.

– Здравствуй, Ассоль! Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство. Я посажу тебя на корабль, и ты уедешь в блистательную страну, где заходит солнце и где голливудские звезды спустятся со своих небес, чтобы поздравить тебя с приездом.

Сказать, что это наглое заявление обескуражило Анну Сергеевну – значит, ничего не сказать. Без пошлых сравнений тут не обойтись. А коли так, сравниваем. В смысле – пошлим. Патроны кончились. Пулемет запнулся. Чапай запаздывает. Анька в отчаянии. Колчак на белом коне… Никогда еще мэр со своими благоглупостями не казался Анне Сергеевне столь кстати. На мгновение ей даже почудилась развевающиеся полы черной бурки за широкими плечами городского головы.

– Мистер Эббот, – попытался мэр завладеть вниманием гостя, не прибегая к услугам переводчика, – разрешите обратить ваши взоры вон на то белое двенадцатиэтажное здание с зеленой крышей. Это муниципальная трехзвездочная ночлежка для бездомных. Стоимость номера не превышает пяти долларов за ночь. Причем в каждом номере предусмотрена полка со священными писаниями на любой религиозный вкус. Упанишады, Авеста, Библия, Бхагавадгита, Коран, Лунь Юй, Тайная Доктрина, Интерпретация снов, – практически каждый бродяга имеет шанс спасти мир, читая на ночь то святое писание, к которому лежит у него душа, предварительно предав ложные учения огню в специально предназначенном для этого дела камине.

– Камин в каждом номере? – удивился американец. – Но это же неэкономично!

– Зато безопасно. Таким образом предотвращаются пожары, смуты и бунты. Но самое любопытное в этом здании то, что оно полностью построено и содержится за счет денежных штрафов, взимаемых с граждан, позволяющих себе нецензурную брань в общественных местах.

– Относится ли этот запрет только к русскому мату или распространяется на все языки народов России?

– Оу, – воскликнул мэр, радуясь возможности проявить гостеприимство без ущерба для высоких принципов, – я понимаю ваше беспокойство, мистер Эббот, и могу вас обрадовать: на английскую ругань этот запрет не распространяется. Можете смело пересыпать вашу речь факами и щитами…

Гость не смог скрыть своего разочарования. А он-то, старый козел, всю ночь как нанятый зубрил эти непроизносимые русские матюги, надеясь блеснуть ими в подходящий момент. Досадное упущение со стороны мисс Атвуд. Впрочем, злиться на нее – грех. До того ль голубушке было… Проплыть девять миль под водой – не шутка. Да еще и неизвестно, что там, на этом секретном объекте ее ожидает: какие ловушка, какие сети, какая сигнализация… Пристыженный самим собой плейбой взял себя в руки, чтобы задать приличествующий теме вопрос.

– Надо полагать, число любителей соленого словца значительно сократилось?

– К счастью, нет, – поспешил успокоить его мэр. – Правда, не скрою, материться стали осторожнее, но и мы не лыком шиты: теперь наши инспекторы нравственности носят такую униформу, что их практически невозможно вычислить в толпе отдыхающих. Кстати, наши собачьи патрули, которые своей неусыпной службой обеспечивают финансирование строительства четырехзвездного приюта для бродячих животных, также вскоре перейдут на маскировочную форму одежды. Как замечательно выразился ваш великий соотечественник Ралф Уолдо Эмерсон, истинный показатель цивилизации – не уровень богатства и образования, не величина городов, не обилие урожаев, и даже не облик человека, воспитываемого страной, но искренняя озабоченность общества своими отбросами, – теми людьми и животными, которые еще не нашли или уже потеряли свое место в этой пыльной жизни…

– У вас впечатляющая база благих намерений, – пробормотал мистер Эббот и, не найдя что бы еще прибавить к сказанному (поскольку, в отличие от своего великого соотечественника, не считал созерцание, интуицию и экстаз пророческого вдохновения лучшим способом постижения не только истины, но даже государственных тайн вероятного противника), присоединился к толпе, освистывавшей прихлебателя наглых североатлантических агрессоров. Толпа, заметив, что к ней примкнул даже представитель НАТО, озадаченно смолкла.

– Остроумно, – похвалила плейбоя пришедшая в себя феминистка. Плейбой зарделся от удовольствия и чтобы скрыть, возможно, даже от себя самого свое замешательство, решил проявить соответствующее обстоятельствам любопытство.

– Мистер мэр, скажите, лицо оратора на самом деле покрыто боевой раскраской или это мне только кажется?

Мэр, бдительно озираясь, понизил голос до конфиденциального полушепота:

– На самом деле, сэр. Дело в том, что незадолго до вашего прибытия, этот оратор попытался приобрести вне очереди кружку контрабандного кваса, за что и был слегка раскритикован экспансивными любителями этого напитка.

– Контрабандного? – повторил плейбой, надеясь, что ослышался. Но не тут-то было. Заговорщицкий кивок мэра подтвердил, что и со слухом у гостя все в порядке, не только со зрением…

– Приготовьтесь, мистер Эббот, – прошептал мэр. – Еще два оратора и настанет ваш черед…

– Мой черед?! – ужаснулся американец.

– Ну да, – просто, как о чем-то само собой разумеющемся, пожал плечами мэр. – Вводная лекция в основы плейбоизма, как договаривались…

– Но, – побледнел плейбой, – я думал… я не думал, что мне придется выступать при таком стечении разнородной публики… Я полагал… – и гость умолк, заметив, что мэр, вцепившись в края трибуны, уже объявляет следующий номер.

– А сейчас, дамы и господа, товарищ Печеный толкнет нам речь, в которой, по своему обыкновению, явит трогательную узость марксистских взглядов и ленинскую взбалмошность классовых представлений. Оркестр, туш!

Оркестр пожарных урезал минутное попурри из «Интернационала», «Варшавянки», «Орленка», «Тачанки» и «Героя рабочего класса»[61].

Товарищ Печеный, одетый в полувоенный френч, который был несколько великоват ему в плечах, узок в талии и просторен в коленках, но, в общем и целом сидел на нем неплохо и здорово издалека смотрелся в идейном сочетании с синими галифе, постучал пальцем по микрофону. Над набережной пронесся электрический вопль.

– Что, не настучался в свое время? – отреагировали самые нервные.

Оратор молча уставился на аудиторию. В глазах его была боль и твердая решимость ни от кого эту боль не скрывать, напротив, свидетельствовать о ней языком диалектического материализма, способного смолоть в порошок любую идеалистическую ересь. Выдержав паузу, он свирепо улыбнулся и произнес: «Южноморск – это форпост Западного империализма в России; Экспериментальная Лаборатория по оболваниванию россиян, в частности – русского народа…»

Американец стоял ни жив, ни мертв – полуфункционален, – и пытался лихорадочно вспомнить хоть что-нибудь дельное из подготовленной накануне вводной лекции в основы своего предмета. Нельзя сказать, чтобы память совсем ему отказала, но подсовывала эта капризница одни только лирические отступления, большинство из которых были исполнены совершенно неуместной в данных обстоятельствах самоиронии и самокритики. Вряд ли он найдет должное понимание, если заявит, что без подсчета чего-либо (барж, следующих по реке, птиц, летящих в поднебесье, или ассоциаций, томящих увлеченные любованием извилины) процесс созерцания теряет для среднего американца до сорока процентов своей прелести. Еще более неуместным показался ему его любимый пассаж о критериях успеха. Успех – это то, что жаждет разделить с вами множество народу. И чем больше жаждущих, тем весомее ваш успех. В данном случае качество соответствует количеству, а не противоречит ему…

– Репетируете? – не без скрытой ехидцы осведомилась Анна Сергеевна.

Эббот поднял на нее затуманенные мнемоническими усилиями глаза. Казалось, он не слышал вопроса. Однако мисс Берг расценила его молчание иначе.

– Обдумываете план предстоящей охоты?

– Охоты?

– Плейбой не волочится за женщинами, но охотится на них, подобно браконьеру. Разве не ваши слова?

– О да, я сказал это корреспонденту «Vogue», – не стал запираться гость, и тут же от пассивной обороны перешел в атаку. – Вот уж не думал, что заинтересую вас так глубоко…

– Не обольщайтесь, Стэнли, – пресекла Анна Сергеевна вылазку в самом зародыше. – У меня имеется секретарь…

– Мечтаю взглянуть на нее хотя бы краешком глаза, – признался плейбой. – Чтобы убедиться, что ваш вкус столь же безупречен, как и ваш английский.

– Не думаю, что она сможет составить конкуренцию любому из ваших матросов, – сверкнула глазами собеседница.

Плейбой прикусил язык и затрясся от смеха, показывая на пальцах, что счет 2:0 в пользу мисс Берг. Анна Сергеевна смягчилась, улыбнулась, снизошла.

– Вас еще не ознакомили с проектом устава Ассоциации российских плейбоев? Могу кое-что процитировать…

Американец кивком головы выразил смиренную готовность выслушать и это.

– Ну, так внимайте. Российский плейбой никогда не откажется заработать лишний миллион, если это не грозит ему длительным и упорным трудом, превышающим тяготы трех телефонных звонков и двух деловых встреч в сауне.

– Вы шутите? – нерешительно предположил гость.

– Это у них называется «срубить капусту». А вас не заинтересовало, о каком миллионе идет речь?

– Неужели об американском? – не поверил собственной догадливости мистер Эббот. – Я, конечно, слышал, что в России много шальных денег, но не представлял, что настолько…

– Наверное, и сами не прочь прибавить к своим миллионам пару-другую российских? – не удержалась съязвить мисс Берг. Однако реакция американца не оправдала ее полемических ожиданий. Эббот облегченно вздохнул, словно что-то вспомнил, и заговорил вдруг так доверительно, как если бы делился с личным духовником сокровеннейшим из прегрешений.

– Деньги – это отнюдь не только то, что можно на них купить, но во многом они как раз то, что купить на них невозможно, независимо от их количества. Одна из основных задач плейбоизма именно в этом и состоит: исследовать мир Божий и душу человеческую путем соблазна большими деньгами. Плейбой – это не изнывающий от скуки богатый лоботряс, а разведчик человеческой цивилизации, исследующий необъятные глубины мира сего на стыке его телесной и духовной ипостасей.

– Словом, люди изысканной нервной жизни. Почти ангелы, – резюмировала феминистка. – Еще пара слов в этом же духе и я разрыдаюсь на вашем плече…

– Вы, мисс Берг, как и большинство ваших товарок по вашей напрасной борьбе, убеждены, что закалить характер – значит очерствить душу до предполагаемой кондиции окружающей среды, – со скорбной улыбкой заметил мистер Эббот. Однако слова его были заглушены приветственными воплями, которыми набережная встретила несколько грузовиков с дармовым угощением.

– После антракта на закат, перекусим, чем Бог послал и что в мэрии не сперли, – блеснул мэр хлебосольной улыбкой. – И учтите, ребята: это последняя в нашем городе холява, больше не будет, не ждите! Итак, антракт на закат! Американскому гостю приготовиться к вводной лекции…

Приветственные клики смолкли, установилась подобающая созерцательности момента целомудренная тишина. Все взоры обратились к светилу, которое, готовясь нырнуть в багряные воды залива, опасливо пробовала температуру стихии косыми лучами.

– Люди приезжают к нам не только позагорать, пофлиртовать, перекинуться в карты и как-либо еще оттянуться по неизменной курортной программе, но главным образом для того, чтобы вдоволь налюбоваться величием бескрайнего моря, – доверительным полушепотом поведал мэр сбитому с толку гостю. – Сейчас молодой начинающий писатель прочтет всем присутствующим подходящий случаю рассказ, дабы закрепить в памяти людей грандиозность переживаемого ими момента, сочетающего в себе душевный подъем с физическим ликованием, – продолжал мэр просвещать гостя в том же тоне закулисной конфиденциальности.

Молодой начинающий уже тряс патлами перед микрофоном, стараясь высвободить из косматых зарослей вдобавок к длинному носу еще и словоохочие уста. Внезапно ожившие тарелки положили конец и его стараниям, и народным гуляниям[62]. По крайней мере – на время…

Сообщение было диким, сенсационным, изобилующим отвратительными подробностями вроде взрывов, трупов, перестрелок, неизвестных лиц неустановленной наружности, неопознанных тел, истекающих не определенной группой крови и прочими приметами преступного образа жизни. Но самым ужасным в сообщении было не количество погибших, а место, где разыгралась трагедия. Одно дело, когда люди изо дня в день убивают друг друга где-то там, в далеких прохладных горах или знойных долинах, и совсем другое, когда рядом, обок, в нескольких кварталах от того места, где ты находишься, в том самом городе, в котором отдыхаешь или живешь.

«По предварительным данным, – вещали тарелки, – погибло пятеро и ранено девять человек. У двоих погибших обнаружены служебные удостоверения офицеров ФСБ…»

В гробовой тишине, постигшей набережную, раздался явственно различимый шепот мэра, адресованный высокому гостю, и объясняющий произошедшее как часть развлекательной программы, которую пришлось, ввиду возможной паники народных масс, вынести, как говорится, за кулисы, подать, так сказать в заочном варианте. Хотели сперва развлечь традиционной ковбойской перестрелкой, но потом передумали, – наверняка гостю этого фольклора и на родине хватает. А гость стоял, слушал, кивал и подозрительно косился на спавшую с лица Анну Сергеевну – первую и единственную кандидатку в Ассоль…

8

С виду микроавтобус ничем не отличался от сотен других, колесивших по городу. Разве что стекла тонированные да цвет неприметный, дымчато-серый. На самом деле это была передвижная тюрьма, рассчитанная на четырех заключенных. Как и все автомобили подобного назначения, микроавтобус был бронирован, радиофицирован, снабжен мощным форсированным двигателем, автоматической подкачкой шин, бойницами для отражения нападения и внутренней охраной в количестве трех автоматчиков.

Обычно эту кутузку на колесах сопровождали мотоциклисты и устрашающе вращающая синим глазом черная «волга». Однако сегодня, согласно приказа генерала Копысова, сопровождение было скрытое: двое сотрудников в бежевом «форде-сиере» и столько же – в стального цвета «BMW». Причем сопровождение приступило к исполнению своих обязанностей только после того как в районном отделении милиции были взяты на борт микроавтобуса двое заключенных.

От здания милиции микроавтобус взял курс на районную больницу скорой помощи, в которой, игнорируя робкие протесты дежурного врача, пополнил запас арестантов еще двумя узниками. После чего неприметная кавалькада направилась в самый центр города, на Ратушную площадь, где в западном крыле Дворца Правосудия, занимаемом муниципальной полицией, дожидался своей очереди, последний, ничего не подозревавший, фигурант. Здесь произошел первый сбой в четко спланированной операции. Во-первых, начальник детективов Рябько категорически воспротивился переводу подследственного из комфортабельных апартаментов полицейского изолятора в бывшие страшные подвалы КГБ, ныне гостеприимные застенки ФСБ. Пришлось гэбэшникам связываться с начальством, начальству с замом прокурора, заму с шефом полиции, шефу с Рябько. Однако на этом затруднения не кончились, поскольку соседом объекта оказался слишком хорошо им известный М. В.Туров, – большой мастер по утечке секретной информации и раздуванию навозных мух незначительных происшествий в цирковых слонов скандальных сенсаций. Меньше всего им хотелось, чтобы этот бесящийся с жиру владелец газет, типографий, радиостанций и телеканалов, этот личный биограф ныне действующего мэра, этот главный консультант муниципального управления развлечений и забав узнал о передислокации их объекта. К чести сотрудников ФСБ, ни один из них не воспринял это досадное соседство как случайность. Начальство, с которым они опять связались, приказало действовать по обстановке, напомнив о строгой секретности их задания. Сотрудники приуныли. Турову, как выяснилось, сидеть до вечера. Но даже если бы ему оставалось сидеть всего час, это не улучшило бы положения, – нарушались все установленные сроки выполнения операции. К тому же тюрьма на колесах, согласно строгой инструкции, не должна пребывать в статичном положении дольше двадцати минут, тем более, будучи заполненной до отказа. (Если верить усиленно циркулирующим среди сотрудников слухам, на двадцать второй минуте должно сработать взрывное устройство, о местонахождении которого известно только главному конструктору передвижной тюрьмы, – ныне покойному).

Кто знает, до чего бы додумались гэбэшники, как бы выпутались из щекотливого положения, если бы им на помощь не пришел один из охранников СИЗО, некто Александр Чемезов, предложивший очень простой и, как вскоре выяснилось, столь же эффективный способ извлечения объекта из камеры без привлечения нежелательного внимания прессы в лице сокамерника. Правда, за эту помощь, никоим образом не вписывавшуюся в круг служебных обязанностей упомянутого охранника, пришлось расстаться с энной суммой предназначенной для оперативных нужд валютой, точная цифра которой немедленно составила государственную тайну.

Короче говоря, охранник подговорил одного из конвойных доставить нужного заключенного на очную ставку к лейтенанту Рябько. Все как полагается: руки за спину, лицом к стене, шаг вправо, шаг влево считается бон тоном. Словом, операция была проведена настолько профессионально, с такой рутинной будничностью доведенных до автоматизма реплик и жестов, что пресловутый Туров даже не проснулся проверить: а все ли у него дома?

Дальнейшее уже было делом техники: упаковать фигуранта в наручники, вколоть ему спецсредство и удобно устроить на заднем сидении «BMW», между двумя дополнительными, примкнувшими на данной этапе операции сотрудниками. Наконец-то можно было облегченно вздохнуть и оптимистично доложиться: мол, полным полна коробочка, держим путь на базу, встречайте с цветами и шампанским, и услышать в ответ одобрительное «молодцы» и традиционное «усилить бдительность». Бдительность усилили, но следующую за ними от самых милицейских ворот белую «восьмерку» не приметили. Да и мудрено было ее приметить: держалась она далеко позади, в зеркале заднего вида ни разу не профигурировала.

9

День выдался тороватым на неожиданности не только на суше, но и на море. Точнее, в его глубинах.

Мисс Эстелл Атвуд, личный секретарь Стэнли Дж. Эббота, тайно покинув яхту последнего в нейтральных водах, взяла курс на объект Икс, продвигаясь к оному со скоростью полутора узлов. Будучи опытной аквалангисткой-любительницей, она не нашла нужным отказаться почти ни от одного технического усовершенствования, которым мог ее снабдить американский военно-промышленный комплекс. Достаточно упомянуть, что ее маска только с виду походила на обычную маску, которой пользуются любители подводных развлечений, на самом деле это было сложнейшее электронное устройство, совмещавшее в себе радар, компьютер, автопилот, гироскоп, эхолот и автоматическую систему лазерного неведения реактивных торпед подводного действия, закрепленных по бокам кислородного баллона. Кроме того, эта чудо-маска могла вести как подводную, так и надводную видеосъемку и, в случае чрезвычайных обстоятельств, подавать сигнал бедствия на космический спутник.

При желании мисс Атвуд могла развить скорость до трех узлов, – два бесшумных пневматических винта, укрепленных непосредственно над ее славной попкой, позволяли это сделать. Но скорость в полтора узла считалась самой безопасной и оптимальной при выполнении такой деликатной миссии, как тайное проникновение на секретный объект вероятного противника.

Три четверти пути прошли в сосредоточенном спокойствии. Приборы работали нормально, море со своей флорой и фауной вело себя так, как и предполагалось, то есть безмятежно. Неладное началось мили за две до объекта. Как-то сразу потеплела вода. Поначалу мисс Атвуд решила, что попала в теплое течение, не обозначенное на картах, однако, сверившись с показаниями приборов, никакого нового течения не обнаружила, хотя термометр показывал семьдесят градусов по Фаренгейту, что примерно вдвое превышало норму. Мисс Атвуд насторожилась и призадумалась: достаточно ли это весомый повод, чтобы отменить операцию и воспользоваться одним из запасных вариантов отхода? В задании недвусмысленно предписывалось действовать по обстановке. Обстановка складывалась нештатная. Мисс Атвуд еще крепче сжала зубками мундштук и решительно двинулась прежним курсом, подбадривая себя тем, не подлежащим сомнению соображением, что не всякий мужчина на ее месте отважился бы на столь мужественный поступок. Слава Богу, здесь нет акул. Вернее, есть, но такие крошечные и безобидные, что их и акулами-то называть грешно и несправедливо.

Вода между тем становилась все теплее. Резиновый костюм лип к телу, увеличивая неприятные ощущения еще более неприятными ассоциациями. Радовало, что кислород не отдавал резиной, – у мисс Атвуд хватило женской сообразительности выбрать баллон с мятным вкусом; рот ее был чист, дыхание услаждало свежестью.

Показалось желтое песчаное дно с редкими кустиками водорослей. Мелкая удивительно яркой для этих широт окраски рыбешка запрыскала от нее в стороны. Мисс Атвуд сбавила скорость до одного узла, взглянула на шкалу термометра: почти восемьдесят градусов, – температура, характерная для тропиков. В правом углу маски бледно светились цифры навигатора: чуть более трех кабельтовых до цели. Аквалангистка спустилась почти к самому дну и снизила скорость еще на пол-узла. Радар вел себя спокойно, гидроакустический фон не нарушался посторонними шумами.

Внезапно, побуждаемая безошибочным женским инстинктом, аквалангистка остановилась и медленно огляделась. Чувства ее были крайне обострены, сердце тревожно билось. Если бы она не знала точно, что находится у северного побережья Черного моря, то непременно вообразила бы себя на увеселительной подводной прогулке где-нибудь на Багамах: те же рыбешки, раскрашенные Создателем во все цвета радуги, те же теплолюбивые водоросли (густые заросли ульвы, редкие побеги каулерпы и пиннулярии). Недоставало только кораллового рифа, – настолько он пришелся бы здесь к месту. По инерции ей подумалось об акулах, о настоящих акулах, наводящих своей кровожадностью страх и трепет на все живое и аппетитное, оказавшееся в открытом море. И, словно в насмешку, прямо перед ней возникла светящееся предупреждение на русском языке с переводом на английский под ним: «Внимание! Запретная зона! Охраняется голодными акулами!», «Attention! Restricted area! Protected hungry sharks!», а в правом углу маски высветилось алое подтверждение: «Внимание! Опасность!» После чего компьютер выдал расшифрованные данные радара: «К вам приближаются две барракуды, таких-то размеров, с такой-то скоростью, таким-то курсом»… Шалая мысль и немедленное подтверждение, вернее, опровержение ее шалости, было так внезапно, так обескураживающе, что мисс Атвуд впала на несколько драгоценных секунд в легкую прострацию, вполне простительную в ее положении; мужчина, оказавшись в аналогичной ситуации, неминуемо ударился б в панику и наделал бы глупостей, – это так же ясно, как и то, что мисс Атвуд, несмотря на временное оцепенение, ни в какую панику не ударилась, а даже со всем наоборот: продолжала с присущим ей хладнокровием и выдержкой отслеживать ситуацию. К сожалению, автоматика, как нередко с ней бывает, сработала некстати, хотя и очень вовремя. Сама навела торпеды на цель, сама начала отсчет, сама выпустила сигарообразные снаряды навстречу опасности, наконец, сама включила пневматические винты на «полный вперед» и направила аквалангистку по заранее намеченному курсу, предусмотренному планом операции на случай всяких непредвиденностей, на которые так гораздо трудное ремесло разведчика.

Мисс Атвуд удалялась в сторону Керчи со скоростью трех узлов. И хотя душа ее рвалась вернуться, разведать, убедиться в действительном наличии барракуд или того, что от них после попадания торпед осталось, поделать с собой она, увы, ничего не могла; автоматика – это бестолковое изобретение трусливых мужчин – не позволяла ей выполнить свой долг. Глаза ее наполнились горькими, как неудача, слезами, и если бы не эта проклятая маска, они бы смешались с водами Черного моря, слишком пресного и холодного для барракуд.

10

Наряд муниципальной полиции прибыл на место происшествия спустя две-три минуты после сообщения. Патрульные застали следующую картину на Песочной улице – тихом прибежище второсортных отелей, платных гаражей и офисов мелкооптовых фирм. Догорающие останки какого-то автомобиля (позже выяснилось, бежевого «форда»), лежащий на боку микроавтобус с пробитым мотором и двумя трупами каких-то людей, вооруженных короткоствольными автоматами (согласно найденным документам, офицеры ФСБ), метрах в пятидесяти – еще один автомобиль, стального цвета «BMW», прошитый автоматными очередями. Внутри один труп и двое раненых в бессознательном состоянии.

Согласно показаниям свидетелей, нападавших было около десяти человек. Все одеты в камуфляж, все в черных масках-шапочках. Сначала раздались один за другим два взрыва, затем – автоматные очереди. Стрельба продолжалась не более полуминуты. Нападавшие скрылись на трех автомобилях типа «джип», предположительно, серо-бурого цвета.

Прибывший вскоре лейтенант Рябько был вынужден сообщить о случившемся в местное отделение ФСБ. Но прежде чем сделать это, связался со своим начальством и получил добро на проведение операции «Капкан». В воздух взмыли все три вертолета муниципальной полиции, поднятые по тревоге патрули, перекрыли все дороги, ведущие в аэропорт, Новороссийск, Темрюк, Керчь… Морские пограничники удвоили посты и утроили бдительность.

Через четверть часа с вертолета районной милиции пришло сообщение об интенсивной перестрелке между неизвестными лицами в районе 18-го километра горной дороги № 3. Спустя минуту те же вертолетчики доложили, что подверглись обстрелу, после чего связь с ними оборвалась.

Прибывшие на 18-й километр горной дороги № 3 сотрудники милиции не обнаружили ни одного живого свидетеля, тогда как мертвых было хоть отбавляй, общим числом – девять трупов в камуфляжной форме в черных начердачниках, не считая троих в милицейской, найденных в сбитом вертолете.

Подъехавшее часа через два высокое начальство, уединившись в служебном мерседесе генерала Копысова, вынесло не подлежащий обсуждению вердикт: мафиозные разборки преступных группировок, при ясно прослеживающемся чеченском следе. Так об этом и было заявлено журналистам и телерепортерам на пресс-конференции, состоявшейся в тот же вечер в одном из залов Дворца Правосудия. Каково было содержание депеш, отправленных начальниками в крайцентр и в Москву, известно было только посвященным, – узкому кругу лиц, имеющих допуск к секретным документам. Допуск же к этим лицам был неограничен по всем линиям родства, кумовства, старинного приятельства и конструктивного сотрудничества.

Глава седьмая

1

Есть места, о которых хочется забыть немедленно по своем туда прибытии. Казачий Тын, несомненно, относился к этой разновидности населенных пунктов. Грязные немощеные улочки, избоченившиеся мазанки да ветхие заборы, не тронутые зазывными письменами цивилизации («Человеческие детеныши выбирают пепси, поросята – пепсин!»), лишь кое-где кое-как оскверненные нецензурными напоминаниями о половых статях гомо сапиенса (от примеров воздержимся). Словом, сонное болото, в котором все друг друга знают, а невинный вопрос о такси, ночном клубе или массажном заведении вызывает натянутые усмешки уязвленного самолюбия. Только в центре городка, где вздымаются в небеса (или, попросту говоря, торчат) двухи трехэтажные коробки угрюмых зданий горсовета, дома культуры, гостиницы и торгового центра чувствуется что-то похожее на оживление, в основном благодаря немытым личностям в отрепьях с постоянными слезливыми просьбами на языке, да картинно разодетым казакам, чинно курсирующим между пивной и тем, что здесь именуется рестораном – мрачным неопрятным заведением, занимающим половину первого этажа гостиницы, перекрещенной местными остряками из скромного «Колоса» в гранд-отель «Колоссаль». Казаки, ясен корень, не просто так без дела слоняются, но несут неусыпную вахту, зорко высматривая приезжих на предмет проверки гостевой визы, то есть официального разрешения на право пребывания в этом благословенном богами парадизе.

Единственной достопримечательностью, кроме моря с галечным пляжем, считается ветхая деревянная церквушка, трижды на дню сзывающая свою немногочисленную паству на молитву. Здесь-то, в мистическом сумраке храма, озаренном смиренными огоньками свечечек-заступниц, челобитниц да ручательниц, и заприметил Аникеев с профессиональной зоркостью мента чей-то до икоты знакомый профиль. Ловко прикрываясь зажженной свечой, подобрался поближе к заинтересовавшему его объекту. Икота его не обманула, – Кульчицкий! Что могло понадобиться этому блистательному плейбою в этом облезлом городишке?

Взгляд неподвижный, темные круги под глазами: молится или замаливает?.. Пчелиный рой тревожных предчувствий всколыхнулся, снялся с места и беспорядочно заметался в ментальных пространствах сыщицкой души. Аникеев подкрался к коленопреклоненному объекту почти вплотную.

Судя по долетавшим обрывкам сосредоточенного шепота, объект пребывал в таком подавленном состоянии, инда Богом был недоволен, о чем, не чинясь, прямо так ему и заявил: «Господи! ты меня огорчаешь!» После чего переключил свое молитвенное внимание на икону Богоматери, слезно прося ее наставить своих мужчин – Отца, Сына и Святого Духа на путь истинный, «впрочем, не как я, но как Ты, Святая Дева Мария хочешь, аще бо Ты не предстояла молящи, кто бы нас избавил от толиких бед…» Тут Аникеев, заметив слезу, с торжественной неторопливостью выкатившуюся из глаз молящегося, устыдился и, пятясь, вышел вон.

Церковь стояла на скрещении четырех улиц – имени Ленина, Калинина, Второй Пятилетки и XXV съезда КПСС. Все четыре, начинаясь с задворок, огородов и выпасов, вели, петляя и перепутываясь, к храму. Кроме храма, на площади, местами сохранившей следы былого асфальтового великолепия, располагались большой неухоженный амбар городской библиотеки и саманный сарай бывшей рабочей столовой, ныне гордо именующейся шинком. С торцевой стороны шинка имелось нечто вроде террасы, увитой редким плюшем. Туда-то и направил свои стопы Аникеев, проницательно рассудив, что с этой позиции ему будет и паперть храма прекрасно видна, и сам он останется незамеченным.

На террасу можно было попасть только пройдя через зал, моментально обдавший изнеженного южноморца до изжоги памятной атмосферой молодости: вонь, пьянь, дым, гам, антисанитария, непролазный мат, красные потные физиономии завсегдатаев, измызганные передники толстух-официанток… Даже самого распоследнего пошиба забегаловка в Южноморске, в которой подают жигулевское пиво и контрабандный осетинский спирт, в сравнении с этим гадючником показалась бы образцовым пищеблоком санатория для туберкулезных детей. На какое-то мгновение Аникеев засомневался: не слишком ли много жертв требует от него его профессия? С одной стороны, конечно, спору нет, сыщицкое дело есть настоящая творческая работа, сродни сочинению музыки или живописанию картин, а с другой, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, так золотарям позавидуешь… Но стоило ему, выйдя на терраску, вдохнуть чистого, приправленного морской солью воздуха, как минутная слабость моментально прошла, будто бы и не было ее. А если все же была, то не с ним – испытанным борцом с нарушителями закона, а с кем-нибудь другим, кто ни борьбой не испытан, ни испытаниями на борьбу не воодушевлен.

На террасе, как ни странно, народу оказалось негусто. Из шести столиков заняты только три. Аникеев быстро прикинул, какой из свободных столиков отвечает его требованиям, и немедленно занял его.

– Мужчина, угостите сигареткой.

Аникеев обернулся. Перед ним покачивалась молодая деваха со следами дружеского мордобоя на распухшей личности. Ее кокетливая улыбка по недостатку зубов казалась зловещей. Сыщик молча протянул ей пачку «Camel».

– А можно две?

– Можно, только не борзеть, – Аникеев с трудом освежал в памяти былые ухватки патрульного.

– Поял, начальник, – козырнула деваха, ретируясь к своему столику, к соответствующей компании себе подобных. Аникеев вновь сосредоточил внимание на церковной паперти, заметив, как засуетились нищие в предвкушении подаяний. Очевидно, служба подходила к концу…

– Заказывать чего будем али как?

Официантка смотрелась немногим краше девахи. Правда, солиднее. Примерно в полтора обхвата.

– Бутылочку «Туборга» и пакетик фисташек, – бросил Аникеев первое, что пришло в голову.

– Чиво?!

– Пива с орешками, – отмахнулся Аникеев, увидев, что из церкви потянулись молящиеся.

Кульчицкий в своем скромном белом костюмчике от Диора выделялся в группе богомольцев как дед мороз в роте зулусов. Нищая братия так и бросилась ему в ножки, скуля от отчаяния и усердия. Аникеев брюзгливо скривился. Как и все южноморцы, он давно отвык от такого рода сцен, унижающих человеческое достоинство. Южноморские отбросы общества были, в отличие от местных, преисполнены такой сословной спеси, что порою даже позволяли себе давать сдачу с милостыни, – если почему-либо сочтут, что их сердечная благодарность с положенными по тарифу пожеланиями обильных благ, окажется заведомо выше поданного номинала. (Следует, впрочем, учесть, что южноморская соль земли меньше пяти долларов не принимает. При этом обожает смущать скудных рукой благотворителей ехидными репликами вроде: «Сударь, вы баксик уронили!» – оправдывая свою гордыню расхожей сентенцией: профессионалы стоят дорого.)

– На! – гаркнула официантка, брякнув о стол кружкой, полной пивной пены.

– А фисташки? – пролепетал ошарашенный Аникеев.

– Там, – нагло ухмыльнулась официантка, – в пиве, согласно заказа.

– Я к этому пойлу не притронусь и платить за него не буду! – вспылил развращенный южноморским сервисом сыщик.

– Охо-хо-хо, – насмешливо подбоченилась толстуха. – Куда ты, орел ощипанный, денешься? Оплатишь как миленький! – И, не меняя позы, легонько ткнула вскочившего в негодовании клиента в грудь, в результате чего, не ожидавший такой фамильярности южноморец, глупо плюхнулся обратно на седалище. Челюсть у Аникеева отвисла. Не столько от удивления, сколько от растерянности: неизвестно, как на такую грубость реагировать. В Германии этому не учили. В милицейской школе – тоже. Ни к чему было. Предполагалось, что обслуживающий персонал подобных разливух должен перед сотрудниками милиции на цирлах летать. Что, собственно, этот персонал и делал…

Видимо воспоминания о славном милицейском прошлом разбудили в Аникееве соответствующие рефлексы, потому как в следующее мгновение оскорбительница, уткнувшись необъятной сопаткой в залитый пивом стол, уже верещала благим матом на всю церковную площадь. И ее можно было если не простить, то хотя бы понять: не всякий великомученик способен безропотно вынести ментовской прием выворачивания рук в непредусмотренном Главным Конструктором направлении, а уж такое нежное существо и подавно.

Несколько рыцарей с ближайших столиков ринулись на выручку даме, – не столько твердые в поступи, сколько в благородных намерениях. Однако Аникеев повел себя отнюдь не в соответствии с уголовно-процессуальным кодексом чести. Должно быть, милицейские рефлексы от долгого пренебрежения утратили свою устойчивость. Так отставной танцор, подхваченный ритмами далекой молодости, легко и пружинисто делает несколько великолепных па какой-нибудь Богом забытой румбы, и вдруг, запнувшись, начинает жалко топтаться на месте, вызывая насмешливо-сострадательные улыбки тех, что бьются в судорогах под любую музыку, если только не повисают друг на дружке в параличе по случаю блюза… Вот и Аникеев, вместо того, чтобы продолжить в начатом духе, то есть предъявить возбужденной общественности удостоверение детектива и корочки отставного мента, взял и толкнул официантку вместе со столиком под ноги джентльменам, что привело к образованию достойной сожаления кучи-малы.

– Руки, сука! Р-руки! – взвизгнул кто-то за спиной Аникеева. Аникеев поднял руки и обернулся. В дверях, ведущих из зала на террасу, стоял пьяный, но, тем не менее, вооруженный табельным пистолетом милиционер. В форме, при исполнении.

– На пол! Мордой вниз!

Аникеев послушно лег и немедленно получил хромовым сапогом по ребрам. Второй удар он успел перехватить и дернуть за бесчинствующую ногу. Мент шваркнулся на пол, пистолет отлетел к куче-мале и оказался в руках разгневанной официантки.

– Ну, пидор гребанный, киздец тебе!

Грохнул выстрел. Официантка, закатив глазки, шлепнулась ничком обратно в кучу-малу. Пистолет вновь загремел по цементному полу.

– Убили! Убили! – оповестил хор ошеломленных зрителей о разыгравшейся трагедии.

Вскочивший на ноги Аникеев пребывал в не меньшей оторопи, чем любой из присутствующих. Кто стрелял? Почему? Из чего? От великой растерянности он даже бросил взгляд на собственные руки – уж не вооружены ли они часом орудием смертоубийства? Оказалось, нет, не вооружены. Хуже того, трясутся от беззащитности. Возможно, следовало остаться, выяснить, уточнить, но какое-то внутреннее чувство подсказало Аникееву не делать этого, не быть дураком, но бежать отсюда как можно быстрее и как можно дальше; бежать, путая следы, сбивая с толку преследователей. Вот когда сказалась физическая подготовка. Нет, не зря себя мучил отставной майор ежеутренними пробежками, и напрасно пренебрегали ими его преследователи. Не прошло и полминуты, как Аникеев уже несся по пустынным улочкам Казачьего Тына в гордом одиночестве, возбуждая праздное любопытство аборигенов и истошное негодование цепных псов.

Парило. Бежать становилось все труднее, все глупее. Все равно, что скрываться от погони с дымовой шашкой в руке. Проследить его путь по эстафетному лаю церберов – что два пальца об асфальт. Аникеев перешел было с галопа на рысь, и уже намеревался с рыси на бодрый спортивный шаг, как вдруг прямо по курсу показалась толпа преследователей. Аникеев встал и затравленно огляделся. Кругом ветхие заборы, за которыми заходятся, судя по ожесточенности брехни, далеко не ветхие друзья человека. Повернуть обратно и напролом, в надежде на эффект неожиданности? Либо… Детектив нащупал свой любимый «Магнум-44»… Отстреливаться до последнего патрона… От безоружных? Аникееву вдруг живо вспомнилось начало памятной статьи о его художествах с автомобилем «вольво». Что-то там о Гамлете, принце датском, с которого милиционеры то ли уже берут пример, то ли собираются брать… Толпа между тем приближалась. И что-то в ней показалось Аникееву странным. Детектив напряг зрение, обострил слух и… облегченно вздохнул. Толпа преследовала не его, у нее была своя собственная дичь. Ее сухопарая фигура с развевающейся бородой показалась Аникееву знакомой. Ну да, так и есть, это же его сосед по номеру в кошмарном «гранд-отеле Колоссаль», где нет одиночных номеров, а санудобства находятся во дворе. Бродячий проповедник. Всю ночь убеждал его, что человек энергичнее любого животного и этот избыток энергии заставляет его переделывать мир. А поскольку энергия его от переделывания мира не убывает, то достижения его всегда промежуточные. Поэтому конечная цель человека – уничтожение той Вселенной, которая есть и создание новой, что в принципе означает рождение нового Бога. Не Бога энтропии, в котором все и вся успокоится в бессмысленном и отупляющем блаженстве («Приидите все страждущие и обремененные и я упокою вас»), но Богочеловека, для которого возможно всё!.. Видать, допроповедовался до мученичества. Вот-вот примет венец терновый…

Однако преследование было каким-то прерывистым. То бегут за ним, то стоят и слушают. Наслушаются истин в последней инстанции и опять за проповедником припускают. Аникеев уже стал разбирать отдельные выкрики и даже целые фразы.

– Страдать может только индивид, но не вид и не род… Не надо просить, чтобы Бог избавил тебя от страданий, надо просить, чтобы он помог перенести их достойно!

– Да мы тут всем обчеством страдаем все как один, а ты, нехристь, хочешь нас того… разобщить на атомы, чтобы каждый думал только о своих горящих трубах, а об чужих не помышлял… Бей его, робяты, это есть посланник сатаны американского индивидуализма!

Проповедник отбежал метров на двадцать и вдохновенно запел:

В вас входят истины святые

Животворящею струей, Но льются в головы пустые

Помои слов густой рекой!

Зря он ударился в вокал, усугубив содержание формой. Толпа завелась окончательно, прерывистость сменилась перманентностью. Теологическая дискуссия перешла в традиционную завершающую стадию травли. Ибо ортодоксальность доказывается не словом, а делом. На слово же уповают одни еретики – по причине своей малочисленности.

Аникеев бежал впереди еретика навстречу собственной погоне. В уме его зрел план спасения. Дозрел на первом же перекрестке. И вовремя. Встречная погоня показалась вдали. Детектив остановился, дождался проповедника и увлек его в боковую улочку. Времени на объяснения не оставалось. Только на приказы.

– Рубашку, бороду, живо!

– А откуда тебе известно, что она у меня накладная, незнакомец?

– Идиот! Я же твой сосед по номеру, протри глаза!

– Ах да, я забыл, я же ее снимаю на ночь…

– Быстро надевай мою майку! Я туда, ты сюда. И моли Бога своего, чтобы нас перепутали!..

Видимо, проповедник все же был Господу угоден: их перепутали. Ортодоксы погнались за Аникеевым. Казаки с ментами – за проповедником.

Чем позже они обнаружат свою ошибку, тем дальше друг от друга окажутся. Поэтому хитроумный Аникеев, тряся приставной бородой, время от времени оборачивался на бегу и выкрикивал что-нибудь этакое, осевшее со вчерашней ночи в цепкой сыщицкой памяти.

– Хотите Бога, несчастные? Так создайте его сами. Каждый в меру своих душевных сил. Не ждите, чтобы за вас это сделал кто-нибудь другой. Так Христос создал себе Отца Единосущного. Так и вы должны поступить, если действительно чувствуете в себе потребность в Боге. В Боге-Отце или в Боге-Брате…

– А племянника можно? – ехидно любопытствовали из толпы.

– Можно, но прежде подумай, не дьявола ли себе создаешь…

– У-у, кощунник! Держи его!

Наконец Аникеев решил, что пора балаган прекращать: город маленький, того и гляди пойдут по второму кругу, а это чревато возвращением к своим баранам. Уж лучше с чужими мирно разойтись.

Он сорвал бороду, остановился, развернулся, достал из-под мышки пистолет, изобразил на лице многозначительную улыбку. Толпа, не добежав до цели метров десяти, застыла в растерянности.

– Ты кто?

– Детектив Аникеев. Расследую дело о похищении икон из храма Василия Блаженного.

– Православный, что ль?

– А то…

– Побожись!

Аникеев переложил оружие из правой руки в левую и истово перекрестился.

– Ти-у, – присвистнули в толпе и нерешительно переглянулись.

– А зачем богохульства всякие кричал?

– А из озорства…

Вновь перегляд, но уже менее нерешительный.

– А куда еретик делся?

– Бегает где-то, если в обезьяннике уже не сидит…

– Выходит, зря из последних силов бежали?

Многозначительная улыбка на лице Аникеева сменилась однозначной. Пистолет снова перекочевал из правой руки в левую.

– Почему зря? Здоровье укрепили, на опохмел заработали.

– Это какой такой зеленой бумажкой ты нам махаешь, друг-человек?

– Стодолларовой. А что, мало что ли?

В ответ ни слова, только слышно как щелкают неторопливо извилины, переводя американскую валюту на российскую деньгу. Наконец перевели. Заулыбались. Действительно, не зазря стайерами заделались. Ежели перевести на километраж, то дороже междугороднего такси выходит. В общем, общество довольно. Хотя и не совсем. Вот если бы еще и еретика словили, да накостыляли ему, тогда да – общенародное счастье. Но так не бывает. Увы. Нет, нет еще на земле равенства, братства и справедливости. Но когда-нибудь они обязательно наступят. Всем гуртом навалятся. Бог не фраер, все видит, всему учет ведет… Айда, хлопцы, на водопой пивом оттягиваться…

Аникеев перевел дух, поздравил себя с благополучным окончанием эпизода, извлек из бумажника план-схему Казачьего Тына, определил свое местонахождение и почувствовал невероятную гордость за свой высокий профессионализм. И то сказать, бегал, плутал, запутывал погоню, и все равно инстинктивным образом оказался в непосредственной близости от главной цели своей служебной командировки (второстепенная цель была достигнута утром на почте – отправкой заказным письмом ежеквартального отчета).

Аникеев двинулся к цели фланерской походкой завзятого курортника. Ноздри его объял старомодный запах борща, вместо привычной южноморской кулинарной смеси из ароматов дозревающей минестры, закипающего в сливках аспарагуса и томящихся в соусе креветок. Аникеев почувствовал, что голоден. В воображении нарисовался мучительный натюрморт: наваристый кубанский борщ – с чесночком, со сметанкой, с мозговой косточкой, с ядреным перчиком. Обильная слюна затопила ротовую полость, грозя удушьем. До цели оставалось всего ничего, а ему еще надо было успеть обставиться. Аникеев постучался в первую же хату.

– Здравствуйте, хозяюшка! Я приезжий. Проголодался очень. Не могли бы вы угостить меня тарелочкой борща? За деньги, разумеется…

– За деньги, мил-человек, тебя Пантюха угостит. А у нас только бесплатно…

– Простите, но я не могу себе этого позволить, – выдавил из себя кое-как детектив.

– Тогда иди, как шел, через три хаты его хоромы и увидишь.

У сыщика от неловкости даже шея зарделась. Ничего, в сумерках сойдет за загар. Приезжий человек, моря никогда не видел, с солнцем обращаться не умеет. Простоквашей на ночь смажь, авось пройдет…

Никаких хором через три хаты Аникеев не обнаружил. Такое же неказистое строение, как и все предыдущие. Разве что с мансардой. В ней, наверное, все дело.

Калитка была снабжена электрическим звонком и письменным предупреждением: «Во избежание несчастных случаев без звонка не входить!» Аникеев надавил на кнопку. Ни звонка, ни лая, ни трелей, ни колокольного звону в ответ. Может, сильнее надо? Надавил сильнее. Опять ничего. Испортился, должно. Придется стучать.

Но стучать не пришлось. Калитка отворилась, явив взору сыщика изнеможенное, продубленное лицо худощавого мужчины лет шестидесяти, в выцветшей военной рубашке и широких, больничного покроя, штанах. На прожаренной солнцем лысине чуть колыхался от нежного бриза легкий тополиный пушок.

– Добрый вечер, Пантелеймон… простите, не знаю как вас по батюшке…

– А сыпь как по матушке, только в мужском роде, не ошибешься, – любезно ответствовал хозяин.

– Хорошее начало, – тоскливо подумал Аникеев. – Только не известно – чего именно…

– Ты по делу, али по безделице – от налоговой? – пронизал хозяин сыщика пытливым рентгеновским взором.

– Мне бы борща, – робко облизнулся детектив.

– По делу, значится. Тады заваливай.

Аникеев вошел. Чистенький дворик. Несколько алычовых, ореховых и тутовых деревьев. Летняя кухня с широким, покрытым толем навесом. Под ним – дощатый, застеленный цветастой клеенкой длинный стол с двумя вросшими в землю лавками по обеим сторонам.

– Сидай, – небрежно кивнул хозяин. – Тебе как, со сметанкой, с чесночком, с перчиком и стопариком?

– Мм, – сглотнул слюну детектив.

– С мослом?

– С ним, – прохрипел Аникеев.

– Тады гони синенькую.

– Кого? – не понял клиент.

– Пийсят рублев.

– Два бакса, что ли? – не поверил собственным ушам южноморец.

– Не при деревянных? – прищурился хозяин. Аникеев отрицательно помотал головой. Под ложечкой у него тоскливо засосало от нехороших предчувствий: уж не на идейного ли собрата швейцара «Амфитриты» (не к ночи будь она помянута!) он нарвался.

– Хм, – довольно ухмыльнулся Пантелей. – В разтаком случа́е Центробанк мне не указ. Пущай он по четвертной за один американский рупь платит, если ему бумаги не жалко, а у меня станок сломался. Вот. Значится и курс соответственный: один к десяти. Хошь, плати, не хошь, иди. Силком не кормим…

– А переночевать у тебя во сколько станет?

– Переночевать, говоришь, – хозяин энергично почесал под левой лопаткой. – Да столько же, – махнул он свободной рукой с видом человека, ставящего на кон последнюю рубаху.

– Получите вперед ваши десять заморских карбованцев, – повеселел Аникеев, протягивая хозяину купюру с изображением гарного хлопца в пышном парике. Пантелей, внимательно общупав бумажку, запер ее в нагрудном кармашке на пуговичку. Затем, пройдя в кухню, включил лампочку под строгим железным абажуром, залившую стол уютным желтым светом. Аникеев успокоено закурил и едва не загремел с лавки навзничь. Давненько он на лавках не сиживал, все больше в креслах приходилось – мягких, кожаных, вращающихся…

На столе меж тем появились зелень, помидоры, огурцы, сметана, сало, хлеб, графинчик с мутноватой жидкостью, граненый стопарь и трехлитровая банка с квасом. Аникеев слегка занервничал: он ведь только борщ заказывал и вроде бы уже заплатил вперед… Но потом мысленно махнул рукой: хрен с ним, вряд ли он превысит свои суточные. При таких ценах это нереально. Если, конечно, не приспичит тратиться на подкуп должностных и не должностных лиц. А на это у него особая статья расходов предусмотрена…

Александр Николаевич налил себе самогончику, поискал глазами вторую стопку и, не обнаружив таковой, кликнул хозяина, который не замедлил явиться с тем, что Александр Николаевич тщетно искал, – в руке, немым вопросом на языке и приветливо-насмешливой ухмылкой на бледных устах: я вас правильно понял? Такова уж наша хозяйская доля – угадывать желания клиента раньше, чем они у него возникнут.

Тяпнули за знакомство. Осадили зеленым лучком. Освежили дыхание огурчиком. Зажевали помидорчиком. Прополоскали кваском.

– Ну и как, хозяин, дело твое, процветает? – сунул гость по дурости нос туда, куда не просят.

Хозяин выпрямился, сощурился, обтер двумя пальцами уголки рта.

– Зацветает. Почитай все уже быльем поросло. С тех пор как эту заграницу у нас под боком учудили, живем в убыток. Так своему начальству и передай…

– Отец, – растерялся Аникеев, – Пантелеймон… ты… вы меня неправильно поняли… Я ведь так, для затравки… Не из какой я не из налоговой. Да и вообще нездешний…

– Ясное дело – нездешний. Был бы здешний, валютой не сорил бы. Сразу видать, шпиён заграманичный. Приплыл разведать, чего у нас тут плохо лежит, чтоб к рукам прибрать и в дело пустить…

– Ты… Вы что, Пантелей, бредите? Какой еще шпион? Я же русский, российский гражданин, как и вы… ты… Вы что, меня за иностранца приняли?

– За южноморца. А это – один хрен, что иностранец. Может, по паспорту вы и россияне, не знаю, паспортов ваших не видал, а вот по замашкам, – чистые немцы!

– Хм… А ты, Пантелей Батькович, за границей-то был?

– Был. Нас тогда много там побывало, – у мадьяров в гостях. Негостеприимный народ оказались эти венгры. Мы их от контрреволюции спасаем, а они в нас изо всего, что стрелять может, шмоляют…

– Давай, отец, за тебя и твоих товарищей выпьем. Досталось вам, наверное, не приведи Господь!

– А вам разве меньше? Тут тебе и Афган, и Чернобыль, и Перестройка, и Чечня, и вот, того и гляди, Югославия… Куда ни кинь, всюду клин. Всегда русскому человеку хреново – было, есть и будет!

– Аминь, – пробормотал Аникеев и молча выпил. Хозяин последовал его примеру.

– Так ты что же, батя, бобылем, без хозяйки живешь?

– Ага. Вдовцом. Соломенным…

– Внуков поехала навестить?

– Точно. Ненародившихся.

– Не понял.

– Да в ваш поганый Южноморск сбёгла. Раз съездила на ваш рынок с клубникой и с катушек долой. Два года как заведенная пластинка: переедем, переедем, там пенсия выше, халва цветет, калоши бесплатные…

– Так что же, она там одна, и ты здесь в одиночестве?..

– Я не в одиночестве. У меня хозяйство. Да и у ней там тоже общества хватает. Кофейню открыла, да не простую, бесстыжую. «Не босых и не полуголых не обслуживаем». Во как!

– Теперь понятно, почему ты Южноморск не жалуешь.

– Нет, мил-человек, не поэтому. И раньше не жаловал, а то б переехал вместе с ней…

– А почему, все-таки?

– По кочану. За что вас любить-то? Вы там у себя с климатом чего-то химичите, а у нас огороды черти что родят, а чего положено – родить отказываются. Евсеич вон плюнул на все, да и посадил у себя апельсиновые деревья. Так апельсины эти у него только с виду скусные, а на зуб – чистый уксус.

– Хороший уксус тоже, между прочим, на дороге не валяется, денег стоит, – пробормотал Аникеев, причем несколько виновато.

– Или взять хоть другого моего соседа – Васильича, – увлеченно продолжал хозяин. – Этот не то что Евсеич, ума палата, решил не обычных, а беконных свиней разводить. Чтоб, говорит, у них не одно сплошное сало на костях росло, а вперемешку: то сало, то мясо, то сало, то мясо. За такой, говорит, продухт, вдвое больше в Южноморске платят. Ага, заплатили ему вдвое больше. Как за постную свинину. Вдвое больше, чем за тощего кролика…

– Разорился? – сочувственно вопросил Александр Николаевич.

– Кто?

– Ну, этот, как его… Васильич…

– Зачем разорился? С Евсеичем они скооперировались: апельсины евонные Васильича свиньям скармливают, маринованным салом торгуют…

– Вот видишь, батя, можно, значит, с нами дело иметь! Не такие уж мы иностранцы…

– Вы – хуже! Народ портите. Ему теперь пятизвездюльные готели подавай, а на наши светелки он несогласный. Нет, говорит, у вас никакого серви́зу, а из развлечений одна водка да мордобой… Опять же молодежь нашу совращаете…

– Так это же хорошо, отец! Народ к достойной жизни тянется, к культуре, к цивилизации… Твои-то дети тоже ведь в этой дыре оставаться не захотели…

– Мои дети, – задумчиво повторил хозяин. – Мои дети – отрезанный ломоть. Такого учудили, что… – и он, махнув рукой, вытряхнул из пачки беломорину, продул, промял ее как следует, с чувством закурил.

– И что же они учудили, батя?

– Кто?

– Дети твои.

– Какие дети?

– Как какие?

– А так. Никаких дитев у меня нет. Был один, да и тот…

– Что? Несчастный случай?

– Вроде как. На иностранце женилась. То ли немчуре, то ли ляхе. И тю-тю – за кордон.

– Женилась? – впал Аникеев в легкое туповатое недоумение. – Замуж вышла?

– Замуж? – усмехнулся Пантелей. – Замуж приличные девки выходят. А эта – женилась…

Аникеев закурил, задумался. Лампочка над столом трижды мигнула. Затем, через паузу, проделал это еще дважды. Аникеев подобрался, приготовился к сюрпризам: смахивает на условный стук…

– А вот и он, легок на помине, – усмехнулся хозяин.

– Кто?

– Да зятек. Несостоявшийся… Сейчас вместе и повечеряете.

Пантелей встал и направился к калитке. Аникеев с напряженным интересом уставился ему вслед. Калитка открылась, и во двор ступил первый плейбой Южноморска, он же – директор и совладелец пресловутой «Амфитриты», господин Кульчицкий собственной сиятельной персоной. Аникеев вскочил на ноги, мучительно соображая, как ему вести себя в создавшейся ситуации. Кульчицкий, увидев детектива, остолбенел; лицо его исказилось аналогичными затруднениями.

– Вы чего? – удивился простодушный хозяин. – Чи не знакомы?

– Выследил, ищейка, – прошипел сквозь зубы Кульчицкий. – Ну, давай, зови своих мусоров…

– Это еще вопрос, кто кого звать будет, – огрызнулся сыщик.

Пантелей, усмешливо улыбаясь, переводил довольный взгляд с одного любителя борща на другого.

2

В фойе отеля «Фанагория» толпилось множество откормленных мужчин в возрасте от двадцати двух до пятидесяти четырех, одетых в темные деловые костюмы с однотипными значками на лацканах пиджаков: «Привет! Я – Костя!», «Здорово! Я – Леха!», «Наше вам с кисточкой! Я – Спиридон!»[63] И так далее. Участники Всероссийского слета плейбоев (которых приветствовал протянутый через все фойе транспарант с мудрым изречением Д. Джордана: «Жалок воистину тот, кто ищет себе дешевой жизни»), а также новоиспеченные студенты-заочники Южноморской Академии Научного Плейбоизма обменивались впечатлениями о вводной лекции, прочитанной высоким американским гостем, знаменитым плейбоем Стэнли Дж. Эбботом в конференц-зале отеля. Чуть поодаль сверкало самоварным золотом предупреждение администрации о том, что за нравственный облик своих постояльцев гостиница ответственности не несет. И как бы в подтверждение благих намерений администрации, непосредственно под упомянутым предупреждением завораживала глаз доходчивая реклама бордель-бани, проникновенно расписывающая сказочные великолепия «голубых», «розовых» и «радужных» залов, любовную сыгранность отделения «группен-секса», экзотическое разнообразие персонала секции «животнолюбов», высокий международный класс мастеров «секс-массажа» и «секс-макияжа». Откровенно говоря, далеко не у всех хватало терпения, хладнокровия и моральной выдержки дочитать эту застенчивую похвальбу до конца; большинство жертв всеобщей грамотности срывалось в направлении Бульвара Терпимости, не прочитав и половины. Правда, отдельные высоконравственные особы, избирали иной маршрут, более извилистый и менее приятный: администрация – мэрия – полицейский участок – невропатолог – вокзал (аэропорт). Что касается господ плейбоев, оживленно общавшихся в опасной близости от соблазна, то на их закаленные изысканным распутством души такого рода искушения действовали скорее отрезвляюще, поскольку в их среде ценилась прежде всего спонтанность, тогда как от рекламы бордель-бани за версту разило коммерческой обдуманностью игривых намерений.

– Уважаемые господа плейбои, – раздался в динамиках глубокий баритон американского гостя, – друзья, товарищи, братья, – продолжал он на хорошем русском языке с сильным англо-американским акцентом, не выговаривающим половины русских фонем, – к вам обращаюсь я, диэ фрэнды мои. Давайте в знак солидарности и поддержки несправедливо преследуемого российскими спецслужбами господина Кульчицкого – блистательного плейбоя и почетного проректора вашей замечательной Академии, – проведем торжественный банкет в честь ее открытия в великолепной «Амфитрите», директором и совладельцем которой он является. Благодарю за поддержку!

Фойе содрогнулось от оваций, свиста и воинственных воплей. Мистер Эббот польщено улыбнулся и, покинув радиорубку, находившуюся этажом выше, прошел в небольшой брифинг-зал, в котором его уже поджидала отборная сотня репортеров светской и скандальной хроник.

– Дора Светина, Южноморский Вестник. Мистер Эббот, скажите, это правда, что ваша прабабка была известной оперной певицей? – Возможно. У меня, видите ли, было несколько прабабок, не исключено, что кто-то из них и пел. Справьтесь в музыкальной энциклопедии…

– Илья Правдоматкин. Южноморский вестник. Мистер Эббот, это правда, что в пуританской Америке всякого, кто по прибытии в отель закажет в номер бутылку виски, считают подонком?

– Простите, а кем считают такого постояльца в ханжески распутной России?

– Человеком, которому необходимо отдохнуть от дорожных впечатлений. Могу ли я считать ваш контрвыпад утвердительным ответом на мой вопрос?

– Боюсь, у вас не совсем верные представления об Америке, сэр. И потом, в Штатах нет необходимости отдыхать от дорожных впечатлений, – у нас для этого слишком хорошие дороги…

– Мистер Эббот, правда ли, что американцы любят умеренность во всем, даже в мыслях?

– Что конкретно вы имеете в виду? – насторожился Эббот.

– Ну, к примеру, ваших проповедников. Недавно один из них, выступая по нашему телевидению, заявил, что венцом творения является честный человек…

– Это общеизвестная цитата из Александра Попа. Кстати, англичанина, – улыбнулся плейбой.

– Я так и думал, что эта глупость давно обросла бородой, – нимало не смутившись, ухмыльнулся репортер, – весь из себя такой веселый, непринужденный, подвижный, цепкий, назойливый.

– Быть честным глупо? – вскинул брови американец.

– Да нет, почему же, это свойство темперамента. Глупо полагать себя и себе подобных венцом творения.

– Совершенно мизантропическая точка зрения.

– Вы полагаете, только мизантропам дано страдать отсутствием непомерного самомнения?

– Признаюсь, я об этом как-то не подумал…

– Именно эту вашу национальную черту характера я и имел в виду, когда спросил об американской любви к умеренности.

– Не думаю, что народ, построивший небоскребы, Золотые Ворота и Бруклинский мост, можно обвинить в любви к умеренности.

– Браво! – поаплодировали присутствующие. – Достойная отповедь зарвавшемуся пасквилянту!

Но зарвавшийся пасквилянт не унимался.

– Кстати, о небоскребах. Согласны ли вы, мистер Эббот, с тем, что именно они свидетельствуют о богоизбранности Америки, поскольку, например, вавилонским строителям первого в мире небоскреба Господь довести начатое до конца не позволил?

– По-моему, молодой человек, у вас не все в порядке с хронологией. Идея богоизбранности Америки возникла еще во времена первых поселенцев, когда и двухэтажные дома были редкостью…

– Эмма Фригидсон. Южноморский Вестник. Мистер Эббот, общественность интересуется, как далеко зашли ваши отношения с Анной Берг?

– Передайте общественности, что они пребывают все там же, где и были при первой нашей встрече… Кстати, прошу прощения, я не ослышался, вы тоже из той же газеты, что и два предыдущих репортера?

– Не ослышались, но мы из разных газет.

– Газеты разные, но название одно? Так у вас в России полагается или, excuse me[64], я ошибаюсь?

– Вы ошибаетесь. Первый репортер был из «Южноморского Вестника-лайтс», Правдоматкин из «харда», а я – из суперлайтса. Есть еще «Южноморский Вестник – оригинал», репортер которого, Федор Незабудкин ждет своей очереди, чтобы задать вам свой вопрос. Между нами жуткая конкуренция…

– Отличная идея – уподобить периодическое издание сигаретной марке, – пробормотал слегка сбитый с толку плейбой. – Мистер Ниэ-зе-бедс-куин, прошу ваш вопрос. Надеюсь, он будет соответствовать самоопределению вашего издания…

– Какой еще Незабудкин! – вдруг взревел в первых рядах коренастый мужчина с роскошной бородой а-ля граф Толстой. – Моя очередь!

– Извините, не знал, что в России на пресс-конференциях соблюдается строгая очередность. Прошу вас, мистер э-э…

– Константин Сердечный. Еженедельник «Святые Истины».

– Это религиозное издание?

– В определенной мере. Патриотическое. И вопрос у меня следующий. Правда ли, что все знаменитые плейбои так или иначе связаны со спецслужбами своих стран?

– Почему только своих? – лучезарно улыбнулся плейбой. – Вот я, например, связан не только с ЦРУ, АНБ и ФБР, но также и с Сюртэ, МИ-6, БНД, Моссад и даже со шпионским ведомством Буркина-Фасо, простите, совершенно вылетело из головы, какой аббревиатурой они себя величают…

Смех вперемешку со свистом и рукоплесканиями.

– Лада Стиль. Иллюстрированный ежемесячник «Шарман». Мистер Эббот, согласны ли вы с тем, что праздность, которую по определению любит Эрот, предполагает каторжный труд детородных органов?

– Затрудняюсь сказать, мэм. Почему бы вам не спросить об этом у него самого?

И вновь смех, свист, рукоплескания. Больше всего Эбботу хотелось сейчас выйти на улицу и затеряться в веселой толпе праздношатающихся курортников. Но ничего не поделаешь, надо нести свой крест, невзирая на нарушенную последовательность самоотречения, – продать и раздать имение свое он всегда успеет…

До конца брифинга оставалось не более пяти минут. Максимум два вопроса. Американец обвел приглашающим взглядом зал. В глаза бросилась группа сосредоточенно помалкивающих личностей. У каждой личности на шее висело по аккредитационной карточке, но к микрофонам со своими вопросами никто из них не спешил. Эбботу это показалось странным. Он обернулся к пресс-атташе от мэрии, мистеру А. В. Кирюшкину. Но мистер Кирюшкин, отличавшийся большой понятливостью и мгновенной сообразительностью, уже склонился к его уху с разъяснениями:

– Это представители Всероссийского Антиамериканского Общества «Гудбай Америка», по совместительству – репортеры одноименного еженедельника. Являются, помимо прочего, ярыми противниками пресс-конференций как таковых, считая их чисто американской индивидуалистически-упаднической затеей. Жанр интервью тоже не жалуют, предпочитают, чтобы интервьюер лично писал статьи на интересующие читателей темы. Если желаете, мистер Эббот, могу договориться о подвале на две тысячи слов. Но предупреждаю, платят они неохотно, мало и не деньгами, а натуральными продуктами…

– На свободную тему?

– Почти. Из трех предложенных вы вольны выбрать ту, которая вам больше по душе. Вина США в неоправданном затягивании Первой мировой войны (что привело к большевистскому перевороту в России). Вина США в разжигании Второй мировой войны. И третья: США как средоточие Мирового Зла.

– С каких пор?

– Ясно, с каких. Со дня своего основания до настоящего времени…

– По-моему, им следует обратиться к Гору Видалу.

– Обращались. Безрезультатно. Гора Видала липовый мед в качестве гонорара не заинтересовал.

– Тогда и я, пожалуй, откажусь.

– Дело ваше… Дамы и господа, пресс-конференция окончена. Представителей Общества «Гудбай Америка» попрошу задержаться…

Стэнли Дж. Эббот выскользнул в коридор и устремился черным ходом к служебному лифту. Неожиданно пред ним возник некто в черных очках, рыжем парике и джинсовом жилете, надетом на голое тело. На груди у некто поблескивало подвешенное вверх тормашками распятие. Плейбой остановился, напрягся, изготовился.

– Простите, сэр, вы не согласились бы за сто долларов подвесить его так, как полагается?

– Согласился бы, – отвечал некто с ужасным индийским акцентом, – но за двести.

Эббот безропотно полез в карман за бумажником, извлек две стодолларовые купюры и протянул их святотатцу. Святотатец внимательно их осмотрел, сложил вчетверо и упаковал в один из бесчисленных кармашков своего жилета. Затем достал из заднего кармана джинсов другую зеленую бумажку и вручил ее американцу со словами:

– Пожалуй, я соглашусь сделать это и за полторы сотни, сэр.

Плейбой благодарно кивнул, вызвал лифт и поднялся на крышу отеля. В лифте он успел подогреть полученную купюру над зажигалкой, прочесть проявившуюся под воздействием тепла информацию, скатать денежку в шарик, проглотить и запить желтоватой жидкостью из полпинтовой фляги.

На крыше стояло три вертолета в ожидании любителей воздушных прогулок. Эббот нанял все три, не поскупившись на чаевые. Через две минуты после того как американец скрылся в направлении пожарной лестнице, все три вертолета, согласно договоренности, взмыли в воздух и взяли курс в трех разных направлениях. Один устремился на остров «Буян», второй направился к муниципальной даче, предоставленной в распоряжение высокого гостя, третий, набрав высоту, скрылся в облаке…

Разумеется, плейбой не собирался терять драгоценного времени на долгий и нудный спуск по пожарной лестнице. Не для того он выбрал своим хобби скалолазание. Все необходимое снаряжение было заблаговременно припрятано в надлежащем месте на последнем, тридцатом этаже гостиницы. Спуск по глухой стене занял меньше времени, чем приготовление к нему. Замаскировав снаряжение в третьем справа мусорном бачке, плейбой выбрался переулком на оживленную улицу и скрылся в толпе. Впереди его ждало много работы: сбросить «хвост», загрузить контейнер, поставить условный сигнал, наконец – выйти на прямой контакт с весьма перспективным в плане дальнейшего сотрудничества объектом. Все это были операции рискованные, требующие предельной концентрации соматических и психических ресурсов организма, но Эббот был абсолютно спокоен, хладнокровен и уверен в себе. Единственное, что слегка омрачало благоприятный фон его ауры, это мысль о рыжем голопупом связнике: перевесил ли тот Распятие как полагается, или святая эмблема Спасителя на его загорелой груди по-прежнему намекает на заслуженные муки нечестивого Муссолини?..

3

Лидия Петровна уселась на галантно пододвинутый бедуином стул, откинула чадру и с интересом оглядела помещение. Ресторан «Ноктюрн» представлял собой нечто вроде живительного оазиса посреди знойной аравийской пустыни. Три высокие пальмы в хрустальных кадках, изумрудный дерн лужайки и серебристый ручеек, журчливо несущий свои подсиненные воды по пластиковому желобу, радовали глаз своим поэтическим великолепием. Время от времени из густых зарослей верблюжьей колючки доносился голодный рык льва, а с противоположной стороны, из-за панорамы бархана, – размеренный звон колокольчиков каравана и пронзительные трели муэдзина, сзывающего правоверных на молитву. Словом, полная иллюзия Востока из арабских сказок. Декорации текущей недели…

Лидия Петровна была очарована и раздосадована разом. Подумать только: если бы не Анна Сергеевна… не Анечка, ей бы и в голову не пришло заглянуть сюда – слишком дорого, ярко, необычно. Все, что она время от времени позволяла себе, так это сходить с мужем раз в неделю в шашлычную «У Гиви». И пусть там кормили вкусно, сытно и недорого, но внешнего лоску, конечно, не хватало, ощущения праздника не возникало…

Лидия Петровна бросила взгляд в окно, смотревшее на Морской Бульвар. По широким тротуарам с величавой неспешностью текла толпа покупателей исполнить свое главное назначение в жизни: зайти, увидеть, приобрести… Перевела взгляд на свои маленькие перламутровые часики – подарок Анны Сергеевны, – и улыбнулась, вспомнив об этом, и принахмурилась, осознав, что обеденный перерыв приближается к концу, а она даже еще не приступила к обе… то есть к ленчу. Пора, давно пора отвыкнуть от совковых замашек, – приличные люди обедают не раньше семи вечера.

Бедуин подал ей роскошно оформленное меню. На четырех языках. Господи! – округлились глаза Лидии Петровны – это в долларах, фунтах или кувейтских динарах? А что, если Анечка не придет? Мало ли, на работе задержится или еще что-нибудь помещает… На висках выступили блестки холодного пота. В голове замелькали колонки цифр. Лидия Петровна лихорадочно пыталась сообразить, сколько денег осталось у нее на кредитной карточке, после всех этих сумасшедших трат на дорогие наряды, парфюмерию, массаж, салоны красоты. Как назло именно сегодня она поручила мужу оплатить коммунальные услуги по их общесемейной карте, а заодно выяснить, откуда взялся этот умопомрачительный счет за телефонные переговоры с каким-то Сиднеем.

Две молодые американки за соседним столиком заказали, к удивлению Лидии Петровны, «Манхэттен». Лидия Петровна вновь уставилась в меню, в котором ничего крепче розовой воды, фруктовых соков, шербета и, естественно, кофе, не обнаружила. Сегрегация или дискриминация? – подумалось Лидии Петровне. Оказалось ни то, ни другое. Всего-то на всего следовало сменить чадру туземки на соломенную шляпку европейской колонизаторши. За дополнительную плату, разумеется. Лидия Петровна, получив вместе с соломенной шляпкой карту вин, остановила свой выбор на «Кровавой Мэри».

Получив коктейли и отпив по глотку, американки весело защебетали о чем-то, то и дело озаряя друг дружку ослепительными пятидюймовыми улыбками. Лидия Петровна после минутного колебания решилась осторожно погрузиться в размеренную стихию гнусавой американской речи.

– Я каждый день молюсь о чуде, пусть маленьком, но, тем не менее, очевидном и приятном. Однако Господь что-то медлит с одолжением. Как ты думаешь, куда он клонит? Может, я неправильно молюсь? Но я пользуюсь «Плимутским сборником»! Странно…

– Я полагаю, он испытывает тебя. Твою веру, твою волю, твое терпение…

– Ах, я так на него надеюсь!..

Бедуин поставил перед Лидией Петровной ее коктейль. Лидия Петровна пригубила и счастливо улыбнулась: нет, недаром она мучилась на этих курсах американского разговорного! Теперь она почти все понимает. Если еще и над произношением поработать… И поработает, непременно поработает, – когда они с Анечкой посетят Сан-Франциско. Сказывают, осень там ужас как прелестна. Ах, скорее бы осень… И тут она увидела Анну Сергеевну – без туземной чадры, без колониальной шляпки, – и подобострастно склоненного, раком пятящегося, рассыпающегося в отборных любезностях метрдотеля, облаченного в роскошный костюм арабского шейха.

– О май Лорд, какая женщина! – ахнули рядом американки. Лидия Петровна ревниво покосилась в их сторону. В людях она разбиралась плохо, – никогда не могла толком отличить масленой улыбки от скабрезной, вечно их путала и часто попадала впросак. Умудрилась дожить до бальзаковских лет с душой, сердцем и прочими жизненно важными органами не тронутыми жареным петухом истинной страсти. А все потому, что с мужем не повезло. Мало того, что этот сухарь презирал женщин за доступность, а мужчин – за падкость на таковых, так он еще и храпел во сне совсем неромантично, а как-то даже оскорбительно, словно издевался над ночью как порою любви, словно и во сне беспрестанно повторял свою дурацкую избитую шутку: «все под контролем, секс – дело техники, привет доктору Фрейду». Тем разительнее оказался контраст, когда ошеломленная Лидия Петровна очутилась в объятиях Анны Сергеевны, пообещавшей жарким ртом пробудить ее истинную сущность. И сдержавшую свое обещание. Впервые Лидию Петровну не трахали, но любили – нежно и восторженно. Впервые она была озабочена не скорейшим удовлетворением своей распалившейся сдуру похоти, но доставлением удовольствия партнеру, стонам которого, то бишь которой, радовалась не меньше, чем собственным пронзительным обморокам, сладострастным судорогам и ликующим рыданиям. Впервые любовь, как наука страсти нежной, наполнилась для Лидии Петровны конкретным упоительным содержанием…

Между тем Анна Сергеевна, отделавшись, наконец, от назойливой услужливости метрдотеля, устремилась навстречу Лидии Петровне, – вся такая цветущая, роскошная, триумфальная, затмевающая своей красотою самых свежих, самых розовых эвдемионов.

– Привет, Лидочка! Извини за опоздание, но…

Лидия Петровна привстала и Анна Сергеевна, прервав на полуслове свои оправдания, прильнула к устам подруги. Поцелуй был нежен, изыскан и мало слюняв. Лидия Петровна замерла, задохнулась, отпрянула, села и, зардевшись как маков цвет, потупилась в лучших отечественных традициях – с набежавшей на краешек ресниц трепетной слезинкой.

– О, Анна! – подскочил к их столику смазливый брюнет в шароварах, в плаще, но без чалмы. – Должен тебе сказать, что ты прекрасно выглядишь!

– Ну, раз должен, говори, – покладисто усмехнулась Анна.

– Но я… я вроде бы уже сказал, – опешил приторный красавчик.

– Да? Надо же, а я и не заметила. Извини…

Лидия Петровна рассмеялась с оттенком нервности. Анна Сергеевна успокоительно похлопала ее по руке, дополнив этот чисто дружеский жест нежным касанием прохладной ножки.

– Ты заказала что-нибудь поесть, любимая?

– Нет, только коктейль…

– Можно я допью? – И Анна Сергеевна, не дожидаясь официального согласия, жадно припала к высокому бокалу с остатками «Кровавой Мэри» как раз в том месте, где запечатлелись следы напомаженных губ Лидии Петровны. От такого изысканного любовного жеста Лидия Петровна почувствовала томление во всех интимных местах одновременно. Кровь отлила у нее от лица, в груди обнаружился восторженный холодок, в затуманенных негой глазах душа просияла…

– Анечка, ты очень голодна? – пролепетала Лидия Петровна, с трудом соображая, зачем она задает этот дурацкий вопрос.

– Боишься опоздать на свою водозаборную станцию? – усмехнулась Анечка. – Лидия, сколько раз тебе повторять: ты не кто-нибудь, ты – начальство! Вот и веди себе соответственно. Начальство не опаздывает, оно задерживается. А может и вообще в конце рабочего дня появиться. Или предупредить по телефону, что на важном совещании и сегодня его не будет…

– Ах, Анечка, – смутилась Лидия Петровна, – я же всего только два месяца как начальником стала, не привыкла еще…

– Привыкай побыстрее. Я тебе помогу. Какой там номер у твоего зама? – Анна Сергеевна достала из сумочки сотовый телефон, набрала продиктованный номер и передала трубку подруге.

– Алё, – робко пискнула Лидия Петровна. Анна Сергеевна моментально вырвала у нее из рук телефон и дала отбой.

– Ты что, родная! Кто же так с подчиненными разговаривает? С подчиненными говорить надо так, чтобы у них даже мысли не возникло сказать тебе в ответ что-нибудь еще, кроме «есть», «все понял» и «будет сделано». Ясно?

– Я просто не знала, что мне сказать, – пролепетала в свое оправдание Лидия Петровна.

– Скажи, что в мэрии на совещании…

– А если он позвонит – проверит?

– Уволишь за несоответствие занимаемой должности. У меня, кстати, есть для тебя замечательная кандидатура на эту должность…

– Ой, да как же это? – изумилась Лидия Петровна. – У нас ведь не частная лавочка, – государственная…

– Тем легче выгнать неугодного, – заверила ее Анна Сергеевна. – А впрочем, дело твое… Если тебе не терпится вернуться на работу, то пожалуйста, я ведь тебя не неволю… – И Анна Сергеевна с самым принужденным видом уткнулась в раскрытое меню.

Почувствовав, что ее личная жизнь пришла в столкновение со служебным долгом, Лидия Петровна попыталась быстренько собраться с мыслями. И хотя их у нее оказалось в наличии целых три, ей это почти удалось…

– Как насчет ебабы и мак-любе с кускусом? – безразличным ровным голосом поинтересовалась Анна Сергеевна, не отрывая сосредоточенного взгляда от роскошного, обтянутого телячьей кожей перечня блюд.

– Я даже не знаю, что это такое… Наверное очень дорого? – обрадовалась Лидия Петровна перемене темы.

– Обычные арабские блюда по средним европейским ценам…

– А, – попыталась облегченно вздохнуть Лидия Петровна, – вон оно как… – и, не выдержав, взмолилась, – Анечка, ласточка, не сердись, пожалуйста! Можно я на работу потом позвоню, после обе… ленча?

– Можно, – милостиво улыбнулась Анечка и, слегка оттаяв, предложила: – А не послать ли нам этот Восток к шайтану и не заказать ли дьерпской ушицы под лесбосским вином, а? – И, мельком взглянув на таращившихся американок, сладострастно облизнула свой указательный пальчик и с томной игривостью провела им по вздрогнувшим устам подруги сердца, как бы в подтверждение древней истины – любовному счастью необходимы свидетели, чтобы в случае чего подтвердить: дескать, действительно, была любовь, – большая, светлая, страстная, а никакая не похоть, приправленная расхожими словесами о знойных чувствах… Наконец губы их сблизились в жаркой, упоительной неге гоморрского лобзания.

– Наташка, – шепнула одна американка другой, – я ху…ю, неужели даже такая классная баба не может найти себе нормального мужика?!

– С жиру бесятся, Светка, с жиру, – не разжимая губ, шпионской неразличимой скороговоркой ответила ей соотечественница.

– Гм, – виновато кашлянул деликатный бедуин, замирая над парочкой в позе подобострастного безразличия.

– Дьерпской ухи, лесбосского вина, салат бокер, – не отрываясь от возлюбленной заказала Анна Сергеевна. – И будьте добры попросить ваших львов и муэдзинов заткнуть свои пасти, иначе это сделаю я…

– Слушаюсь и повинуюсь, – поклонился бедуин в церемонном восточном поклоне и, состроив зверскую рожу, двинулся в направлении верблюжьих колючек.

4

Казачья слободка Южноморска. Сохранилось, правда, одно только название. Ни тебе покосившихся хат, ни хлипких заборов, ни гусиного гоготания, ни петушиных боев, ни собачьей брехни, ни даже густого мата трудовых буден. Аккуратные двухэтажные коттеджи, живые изгороди, бетон, стекло да яркий разноцветный пластик безликих магазинов, лавок и кофеен. Если и встретится пес, то обязательно какой-нибудь престижной породы, в непременном ошейнике с медной табличкой, на которой выбиты адрес, кличка, номер регистрации и даже отметки о прививках, что, впрочем, не спасает от довольно чувствительного штрафа, если этому псу вдруг вздумается отмочить чего-нибудь незаконного на фонарный столб, облаять прохожего и как-либо еще выказать свою невоспитанность. Собачьих патрулей развелось не меряно. Штрафуют немилосердно. Приличному псу приходится то и дело предъявлять доказательства своей благонадежности. Пока доберется до дому с хозяйской кошелкой в зубах, пиво, само собой, перегреется, четвероногому другу достанется за нерасторопность, а патрулю хоть бы хны, – и не подумают войти в собачье положение, порадеть трудовой псине. Ну вот, так и знал, еще один патруль! Ведь буквально только что обшмонали всего! И кто их там в этой мэрии наштамповал столько на наши бедные головы!

Здоровенный ньюфаундленд покорно остановился, пригнул безвинно виноватую голову и неискренне, с фальшивым усердием завилял хвостом. Однако патруль повел себя странно, едва внимание обратил. Ясное дело, какую-нибудь подлянку затевают, беды потом не оберешься.

– Проходи, песик, проходи, не отсвечивай, – поторопил один.

Ну да, так он вам и поверил. Он пройдет, а вы потом такой счетец пришлете, что хозяин со свету сживет. Жена, скажет, и то дешевле тебя, скотины волосатой, обходится. Словно он виноват, что волосатый! Да может, он вообще мечтал каким-нибудь лысым фокстерьером уродиться.

– Ну, чего встал? Иди, тебе говорят! Пшел! – прикрикнул второй.

Ньюфаундленд оглядел патруль печальным еврейским взглядом и присел на тротуар, всем своим видом демонстрируя трогательную лояльность.

– Товарищ капитан, – пожаловался в рацию первый, – тут какая-то псина к нам пристала, проходу не дает, демаскирует, падла. Может, пинка ей дать?

– Отставить пинка, Исиков, – строго сказала рация. – Не забывайте, вы теперь собачий патруль. Собака ждет от вас определенных действий. Я же предупреждал вас, чтоб проштудировали устав кинологической службы…

– Дык, товарищ капитан, когда б мы успели? Сами знаете, всю ночь в горах по тревоге промерзли…

– Ладно, не жалобись, Валерий. Значит так. Первым делом осмотрите ошейник, там должна быть металлическая пластина с паспортными данными: адрес, кличка и так далее.

– Джанаев, взгляни-ка псу под загривок, есть там пластина?

– Сам взгляни, – огрызается напарник. – У него вон клыки какие! Такому палец откусить, что фонарь обоссать…

Ньюфаундленд протестующее заскулил: дескать, не было такого, не обсыкал он никаких электрических приборов в общественных местах, можно сказать, с самого нежного щенячьего возраста, да и тогда тоже ничего подобного себе не позволял, поскольку воспитывался в диком лесу у просвещенного заводчика.

– Осмотрел? – поинтересовалась рация.

– Осмотрел, – сказал патрульный. И действительно, приблизился, нагнулся, прочитал:

– Кличка «Артамон» (пес кивнул, подтверждая, мол, твоя правда, начальник). Хозяин – некто Ландышев Андрей Андреевич. Адрес: Южноморск, улица генерала Шкуро, восемнадцать. А дальше какие-то цифры и буквы нерусские…

– Это маркировка прививок против всякой заразы, – объяснила рация. – Ну что, ушел?

– Никак нет, товарищ капитан. Сидит как сидел, в зубах кошелку нянчит.

– Загляните в кошелку. Что там?

– Связка баночного пива. Кажется, «Невского»…

– Должен быть чек из магазина.

– А он меня не тяпнет за то, что в хозяйской сумке роюсь?

– Молись, чтоб тяпнул, Исиков, – рассмеялась рация. – Тебе мировой такой штраф присудит, что сможешь на пару недель на Багамы смотаться…

– Нужны мне эти бананы, – проворчал Исиков, с опаской заглядывая в сумку и выуживая из нее упомянутый чек.

– Есть чек, товарищ капитан!

– Посмотри на него значительно и положи обратно. Положил? Не уходит?.. Ладно, я сейчас в устав загляну…

– И чего тебе еще надо? – укорил пса Джанаев с расстояния пяти шагов. – Ты же нам так всю операцию сорвешь, скотина ты несознательная!

– Исиков, – позвала рация. – Я понял, чего собачка ждет. Необходимо зубы ей проверить, нет ли гнилых. И шерсть на вшивость. Понял?

– Может, ей еще и задницу на геморройность освидетельствовать? – сварливо осведомился Исиков.

– Исиков, не умничай, – прикрикнула рация, – выполняй приказ!

Исиков вздохнул, брезгливо пробежался рукой по шерсти, опасливо обнажил верхние зубы…

– Ты взгляни, может, пиво просроченное – посоветовал Джанаев. Ответить Исиков не успел – рация помешала.

– Всё, кончай валандаться, объект появился!..

– Ну, Артамон Буратинович, если ты и сейчас не отстанешь, я тебе такую собачью жизнь устрою, что… что, – забуксовал Исиков, затрудняясь с выбором достойной кары. Однако ньюфаундленд хоть и понял угрозу, расставаться с патрулем не спешил, не отваживался. И тут вдруг Джанаева осенило: встал он по стойке «смирно», козырнул небрежно и бросил: «свободен». Пес радостно вскочил на все четыре лапы и потрусил прочь, кляня в душе этих педантов, аккуратистов и буквоедов, которые не могут обойтись без бюрократических формальностей, у которых рука не поднимается козырнуть раньше, будто им невдомек, что он приличный работящий пес, не шелупонь какая-нибудь бездомная, не попрошайка, не уличный артист…

Тем временем аккуратисты и буквоеды двинулись дозором дальше, зорко высматривая объект в зеленой перспективе сонной улицы. Час сиесты: отдыхающие вернулись с моря, пообедали и теперь вкушают прохладу на влажных простынях. Тем же, между прочим, заняты и многие служащие, причем на законных основаниях, – просто не Россия, а Италия какая-то, того и гляди вместо насмешливых замечаний и крепких выражений начнут возвышенными ариями обмениваться…

– Шмель, Шмель, я – Улей, как слышно, прием? – сообщила рация.

– Улей, Улей, я – Шмель! Слышу вас хорошо. Объект еще не появился. Повторяю: объект…

– Как это не появился, когда он шел прямо к вам? – неприятно удивилось беспроволочное передающее устройство.

– Товарищ капитан, – обиделся Шмель голосом Исикова, – не верите, спросите у Джанаева. Джанаев, ты видишь объект?

– Не вижу, – не скрыл своего горестного разочарования Джанаев.

– Вот видите, товарищ капитан, – обрадовался Исиков, – и Джанаев не видит…

– Уточните место вашей дислокации, Шмель, – приказала рация.

– Джанаев, посмотри, какой номер у этого дома.

– Тринадцатый.

– Чертова дюжина, – немедленно перевел Исиков оперативную информацию на условный язык внутриведомственной тайны.

– Все ясно, – устало отозвалась рация. – Один остается у входа, другой пробирается за дом и устанавливает там наблюдение. Он – внутри. Больше ему деваться просто некуда.

– Есть!

Джанаев, не дожидаясь официального распределения обязанностей, ловко перелез через ограду и скрылся в зарослях малинника. Исиков, скорчившись, застыл под живой изгородью. Стандартный двухэтажный коттедж не подавал признаков жизни. Как говорится, не шелохнет, не прошелестит, не пикнет, не вякнет, не матюгнется. Даже ни единого вопля музыки из полурастворенных окон второго этажа…

Едва слышный, почти что ультразвуковой шорох за спиной Исикова чуть было не закончился трагическим недоразумением из табельного оружия.

– Спокойно, Валера, свои, – услышал он родной голос капитана Аргутинова.

– Фу, – выдохнул лейтенант и тихо выругался. Да, с этими террористами, которых тщетно караулили в засаде всю ночь в горах, совсем психованным станешь…

– Ну как тут у вас, тихо?

– Как в гробу, товарищ капитан. Либо он там внутри, либо…

– А это мы сейчас проверим.

– Без ордера? – ужаснулся Исиков. – Да нас же по судам замордуют!..

– Если узнают, Валера, если узнают… Кто не рискует, тот чего не пьет, Исиков? – сверкнул неожиданной улыбкой всегда серьезный капитан Аргутинов.

– А кто рискует, тот потом всю жизнь расхлебывает, – возразил лейтенант.

– Ладно, Валера, решай сам. Приказывать я тебе не имею права. Хочешь, иди со мной, не хочешь – оставайся на атасе…

– Без премии? – ухмыльнулся лейтенант. – Да меня жена домой не пустит!

– Джанаев, – позвал по рации капитан, – как там в тылу обстановочка?

– Вот сука! – сказал Джанаев хриплым, душным, неуставным тоном. – Ведь видит, что вижу, и ни хрена не почешется прикрыться… Ох, не могу!

– Джанаев, ты что, перегрелся?

– Никак нет, товарищ капитан. Тут такое дело… В общем, в соседнем дворе баба голышом загорает прямо у меня под носом. Делает вид, будто спит, падла…

– Плохо, Джанаев, очень плохо. А убрать ее оттуда как-нибудь нельзя? Свидетели нам ни к чему. Меньше глаз, меньше толков, сам знаешь.

– Да я бы с удовольствием, но как, товарищ капитан?

– Она хоть ничего из себя?

– Ничего, – кисло отозвался Джанаев. – Но могла бы быть и помясистее…

– Значит так, лейтенант Джанаев, слушай боевой приказ. Сейчас мы с Исиковым пойдем на абордаж, твоя задача – отвлечь внимание посторонней гражданки от объекта. Вопросы?

– Может, мне ее за нарушение общественной нравственности задержать?

– А другого тебе ничего в голову не приходит?

– Почему не приходит? Еще как приходит! Так приходит, что мочи моей нет!

– Ну, так действуй, Джанаев…

– А вдруг у нее муж где-нибудь поблизости ошивается? Скандал будет, товарищ капитан.

– Она похожа на новобрачную, Джанаев? Нет? Так не засирай себе мозги посторонними соображениями. Вперед, джигит!

– Есть вперед!

– Джанаев?.. По команде, Джанаев, по моей команде вперед. Джанаев, ты понял, прием?.. М-да, исполнительный парень… Ну что, пошли, Исиков? И спрячь подальше свою ухмылку. Разгогочешься, спугнешь – сокрушу!

Перебравшись через изгородь, милицейские быстро и неслышно двинулись к безмолвствовавшему дому. Входная дверь оказалась заперта. Обойдя дом, убедились, что и с дверью в кухню дела обстоят не лучше.

– Выбить? – шепнул Исиков. Капитан, отрицательно покачав головой, извлек из кармана связку отмычек. Минут через пять хитроумный замок слабо щелкнул, устало матюгнулся и поддался. Подстраховывая друг друга пистолетами в грозно вытянутых руках, вошли в кухню. Никого. Обычная стандартная кухня. Не сказать, чтобы шибко чистая, но и до бардака ей не близко. Непохоже, чтобы здесь сегодня или надысь занимались чем-то предосудительным вроде приготовления наркотического препарата типа «черняшка».

Выскользнули в коридор с тремя дверями, не считая той, из которой выскользнули. Осмотрелись, определились, прислушались. Справа холл, слева гостиная, прямо – лестница, ведущая на второй этаж. Дав знак лейтенанту оставаться на месте, капитан приблизился к ступенькам. Взглянул вверх, взглянул вниз, ухмыльнулся, поманил Исикова рукой, шепнул одними губами: «Он там, в подвале». После чего, оставив лейтенанта на стреме, тщательно осмотрел все комнаты на обоих этажах, дабы никакая собака не могла зайти к ним с тыла.

В подвал вели два куцых пролета. Аргутинов посветил фонариком: с виду обычные деревянные ступени, без ловушек и прочих военных хитростей.

Чем ниже они спускались, тем явственней становился какой-то легкий, убаюкивающий шум, очень напоминающий тот, который издают электрические приборы хорошего качества. Лбы у милиционеров покрылись испариной: неужели лаборатория?! Не может быть! Хотя, почему не может? Очень даже может. Просто не хочется раньше времени кричать «гоп» и скакать от радости; не сглазить бы удачи…

Шум доносился из-за неплотно закрытой двери, выходившей на бетонный пятачок, – преддверие или окончание лестничных маршей, – это уж смотря откуда считать. Милицейским он показался финишной чертой.

5

Что бы там ни говорили, но к лучшему ничего не меняется. Меняется к худшему. Причем самым дискомфортным образом. И за примерами ходить далеко не надо. Взять хоть то же Ясенево. Раньше это было ПГУ, а теперь МГУ… то есть тьфу ты, Господи, конечно же СВР, конечно же она, родимая, – Служба Внешней Разведки… Снаружи вроде бы все по-прежнему, но внутри… А внутри это уже черт знает что! По крайней мере, не то, что было раньше. Раньше было все чинно и благородно: собирались начальники управлений в специально оборудованном зале совещаний, обменивались по обсуждаемой теме необходимой информацией, делились мнениями, словом, трудились на благо родины в человеческих условиях, столь необходимых для достижения всякого блага в аспекте его продуктивности. А что теперь? А теперь – сплошной кошмар! И теперь это началось с тех пор, как на самых верхах решили, что в кристальных структурах разведслужбы завелся «крот». Да не простой слюнявый Иуда, толкающий врагам отечества второстепенную информацию банковского счета ради, а матерый кротище, окопавшийся в самых осведомленных сферах организации, то есть уже как бы не Иуда, а идейный противник, первосвященник Каиафа… Ну, завелся, так завелся. Печально, но терпимо. В первый раз, что ли? Ан нет, новая метла оказалась не просто метлой, а навороченным пылесосом, – продемонстрировала такой нестандартный подход к создавшейся ситуации, что не все сразу поняли, что это всерьез и надолго. Особенно непонятливым немедленно указали на дверь с надписью «Глубокая консервация». С врубившимися в тему провели серьезную разъяснительную работу, в результате которой одни из врубившихся оказались в отставке, другие в смежных структурах, а третьи и вовсе препровождены на кладбище со всеми воинскими почестями, – лафетами, орденами на алых подушечках и троекратным ружейным пиф-пафом на закуску. Вот этим третьим пришлось круче всех: мало того, что ты официальный покойник, что, увидев свою модернизированную внешность в зеркале, впадаешь в легкий столбняк недоумения средней тяжести, но вдобавок ко всему у тебя еще и семья совершенно новая, начиная с жены и кончая внуками; между тем как прежняя, потихоньку скорбя о твоей преждевременной кончине, постепенно привыкает к своему сиротству. Но это только часть легенды, причем не самая обременительная, поскольку и раньше, до своей кончины, покойник в семье бывал урывками, как правило, ночами, общаясь с домочадцами в основном с помощью храпа, увы, не всегда искреннего. Самое тягостное в загробной жизни – это процесс привыкания к новой работе на благо какой-нибудь коммерческой структуре. Пусть структура эта липовая и благо ее призрачное, но все равно – заслуженному чекисту становится как-то не по себе, словно его действительно поперли из родимых органов, выкинули из средостенья исторического процесса на пошлую обывательскую свалку. Даже знание того сверхсекретного факта, что с некоторых пор официальная штаб-квартира СВР является просто громоздкой и дорогостоящей ширмой, а люди действительно руководящие разведкой находятся примерно в том же глубоко законспирированном положении, что и он, не всегда помогает стойко переносить превратности этой беспокойной, но такой необходимой народу профессии. Нет-нет, да и сорвется с уст прожженного профессионала пара-тройка ласковых слов, известно кому адресованных. Этакое мысленное, личным кодом зашифрованное сообщение о персональном разочаровании.

Действительно, статочное ли дело человеку, достигшему вершин карьеры, вместо того, чтобы круглосуточно пропадать в роскошных служебных кабинетах, торчать с десяти до восемнадцати ноль-ноль в каком-то консалтинге непонятно каким консультантом, да еще и самого себя возить на консультацию в собственном автомобиле, тогда как видит Бог, он давно дослужился до членовоза и личной охраны…

Так думал отнюдь не ветреный повеса, а заслуженный разведчик чекистской выделки, ветеран третьего отдела, официальный покойник генерал-лейтенант Ардальон Петрович Миндис, возвращаясь с очередного сверхсекретного бесконтактного совещания глубоко законспирированной руководящей верхушки шпионского ведомства. Причем делал это в самых общих, самых отвлеченных от всякой конкретики выражениях, дабы затаившемуся вездесущему врагу нечем было поживиться даже в том случае, если бы ему удалось проникнуть в подкорку Ардальона Петровича, – возможность, кажущаяся фантастической только непосвященным. Поэтому, каким образом высокие чины службы разведки умудрялись проводить свои сверхсекретные бесконтактные совещания в глухих урочищах северо-западного Подмосковья знать никому из простых смертных не дано. Оно и к лучшему – дольше протянут, меньше будут мучиться. Да и зачем простому смертному все эти сложности нездорового образа жизни, которым по долгу службы страдает всяк сущая на земле разведка? Прямо скажем – незачем. Его дело – жить припеваючи в преуспевающем государстве за счет головной боли тех, кто этому преуспеванию всеми своими силами способствует. А так как Ардальон Петрович был из числа последних, способствующих преуспеванию и припеванию, ему и приходилось соблюдать осторожность даже в мыслях. Хотя припевать он любил не меньше прочих. Что и доказывал, руля по проселочной на джипе второй свежести и напевая свою любимую, профессиональную:

Наша служба и опасна и вредна, И на первый взгляд конкретно не видна.

На второй она и вовсе не нужна, А на третий – всё же…

Курсив исполнителя. Это следует отметить особо, потому как обычно последняя строка выглядела несколько иначе: «И на третий тоже». Без всяких курсивов…

Замена была спонтанной, и свидетельствовала о частичной утрате бдительности со стороны генерала. Не только враг недреманный, но даже и друг вечно дремлющий мог по этой замене кое о чем догадаться. Например, о том, что мнимый покойник ожил. Что если не совсем еще воскрес, то пасха, по предположениям усопшего, явно не за горами. Догадка рождает вопросы, вопросы приводят к выводам, выводы же в подобных структурах всегда чреваты одним и тем же – спецоперацией…

Ну и на здоровье, господа! Спецоперируйте сколько угодно! Вы полагаете, это Ардальон Петрович промашку дал, а на самом деле – никакой промашки, все четко выверено и учтено. Двойник-дублер выполняет своим пением конкретное задание – уводит вражеское внимание от ясной сути в дебри противоречивых предположений. Сам оригинал, то есть настоящий, а не мнимый генерал-лейтенант Миндис А. П., скоропостижно скончавшийся от старости при исполнении служебных обязанностей, летит тем временем на крыльях воображения самолетом «Аэрофлота» к благополучной развязке затянувшейся истории с пресловутым «кротом» (оказавшимся, к сожалению, не вражеской «дезой» и не навязчивой идеей нового руководства). Наконец-то высокопоставленный чин одной из западных спецслужб, числящийся в секретной документации под агентурной кличкой «Антиквар», согласился засветить этого предателя в обмен на… Впрочем, на что может польститься агент с такой кличкой читатель способен и сам догадаться.

6

Кульчицкий не обратил на внезапно возникший шухер со стрельбой и заполошными воплями ни малейшего внимания – слишком уж привык, что в этом отстойном городишке всегда что-нибудь этакое по вечной гулянке случается. Щедро расплатившись с нищими и не особенно надеясь, что местная голытьба действительно помянет его в молитвах своих (поди каждый второй и не молился никогда, и молитв не знает), он подошел к своему «лендроверу», вынул из багажника две объемистые сумки, обогнул храм и постучался в дверь ризницы. Дверь немедленно открылась. Отец Ферапонтий (в миру Севастьян Провозвестников), приветливо улыбаясь, выставил свою веснушчатую руку для лобызания. Станислав Эдуардович набожно приложился (привычно вообразив, что это рука ксёндза, а не попа), прошел внутрь и, не дожидаясь приглашения, уселся на свое обычное место – в кресло возле журнального столика, что находилось справа от дивана. Диван всегда занимал отец Ферапонтий – и не по причине тучности (ибо отец Ферапонтий был вельми сухощав), а потому, что образчики продукции, которую поставлял храму Кульчицкий, удобно помещались на диване: прошедшие аттестацию на предмет действенности обращенных к ним молитв прихожан – одесную; не прошедшие – естественно, ошуюю.

Это раньше, когда еще только-только начиналось его плодотворное взаимовыгодное сотрудничество с отдельными представителями православного клира, Кульчицкий, оказываясь в ризнице, терялся от обилия всякой священнослужебной всячины в помещении, путал дароносицу с дарохранительницей, дискос с литейным прибором, и принимал подрясник отца Ферапонтия за власяницу, точнее, за хитон вольной нищеты и нестяжания. И так продолжалось до тех пор, пока Станиславу Эдуардовичу не довелось в порядке плейбойской повинности свести тесное знакомство с одной широкоизвестной театральной дивой, прибывшей из Москвы на гастроли в жадный до всяких зрелищ Южноморск. Такое знакомство не могло обойтись без частых посещений театральных кулис. Вот они-то и привели Кульчицкого в чувство. Ну чем не ризница? Тут корона монарха, там горностаевая накидка королевы, опять же сосуды всевозможные, парики, подсвечники, платья… Дойти своим умом до отождествления церковной службы с театральным спектаклем не составило для Кульчицкого особого труда. Ведь так в свое время и было, когда театры отсутствовали, а церкви присутствовали и люди каждое воскресенье шли туда помолиться, а заодно и развлечься неизменным литургическим действом. Уяснив сие, Станислав Эдуардович робеть в ризнице перестал и положил себе за правило не слишком отвлекаться на посторонние предметы и вести себя прежде всего, как бизнесмен, а не раб Божий. Вот и сейчас, едва очутившись в привычном кресле, он не стал терять драгоценного времени, но зорко присмотрелся к дивану: ему показалось, что сегодня обычная пропорция между качественными и бракованными изделиями, мягко говоря, нарушена. А точнее говоря – не соблюдена. Он вопросительно и вместе с тем требовательно взглянул на занявшего свое место на диване отца Ферапонтия.

– Может, наливочки с дороги отведаете, Станислав Эдуардович? – великопостное лицо священника исказила радушная разговенческая улыбка.

– Оттягивает неприятный разговор, – понял Кульчицкий.

Вслух же сказал:

– Вы же знаете, батюшка, что перед посещением его высокопреосвященства архимандрита Маврикия, я ничего крепче кофе, зеленого чая или мате в рот не беру. А поскольку вы ничего из перечисленного не держите, то я уж лучше так, всухомяточку о своих иконках послушаю, если вы не возражаете…

– Возражение у меня, Станислав Эдуардович, как всегда, одно. Негоже православного архимандрита «высокопреосвященством» чествовать, чай не кардинал. А надобно благочестиво «высокопреподобием» поминать…

– Опять вы, уважаемый Севастьян Мартимьянович, за свое! Я же говорил вам, что официально консультировался в Московской епархии по этому вопросу. И там мне четко сказали: что в лоб, что по лбу – одинаково правильно!

– Не обессудьте Станислав Эдуардович, но мы люди провинциальные, старине приверженные. Нам эти столичные новшества ни к чему. Сегодня они так порешили, завтра этак перерешат…

– Ладно, ладно, уговорили, батюшка: высокопреподобие – так высокопреподобие. Я согласен!.. Так что насчет иконок?

Оживление на лице отца Ферапонтия, вызванное борьбой за святую истину, моментально угасло. Вот только что светился лик батюшкин небесным воодушевлением, пречистой страстью, и вдруг раз – а на лице одна только хмарь удручения.

– Что-то с ними случилось? – окончательно насторожился Кульчицкий. – Кража? Ограбление?

– Господь с вами, сын мой! – всплеснул руками священнослужитель. – Какая кража? Какое ограбление? Нет, все куда печальнее.

Отец Ферапонтий взглянул ошуюю, еще больше потускнел. Взглянул одесную – умилился. Обтер платком рот и доложил:

– Из всей партии, только святые образы, связанные с Богородицей – Елеуса, Оранта и почти все Одигитрии зарекомендовали себя с самой лучшей стороны…

– Вы говорите «почти». Значит, несколько Одигитрий оказались все же не на высоте?

– Спешу утешить вас, Станислав Эдуардович: не несколько, а только одна.

Батюшка вновь повернулся налево, порылся брезгливо левой же рукой в добром десятке не прошедших ОТК икон, нашел искомое и предъявил Кульчицкому на опознание. Кульчицкий чуть не вскрикнул – от неожиданности, изумления, недоумения и ужаса. И его можно было понять: с иконы на него презрительно глядела никто иная, как Анна Сергеевна Берг с довольно подозрительным младенцем на руках. Приглядевшись, Станислав Эдуардович затрепетал: младенец жутчайшим образом напоминал его самого, причем не в нежном детстве, а в нынешнем брутальном возрасте. Жест младенца, которым он якобы благословлял мир, и то что он держал в левой руке вместо свитка, не оставляли никаких пространств для догадок. Ну, разумеется, поднятая длань не благословляет человечество, но пытается властно привлечь к себе внимание обслуживающего персонала: «Эй, бармен, двойную порцию Джека Дэниелса!». Тем временем другая рука ждет своего часа с кредитной карточкой «Golden Visa» наготове…

Поняв, что раб Божий Станислав принимать из рук в руки бракованное изделие не собирается, отец Ферапонтий положил его перед ним на столик.

– Еще хорошо, что мы быстро спохватились. На второй день. Обошлись минимальными потерями. Правда, существенными, – вздохнул священнослужитель.

Кульчицкий непонимающе и вместе с тем виновато взглянул на батюшку.

– Двух давнишних и вельми прилежных прихожанок недосчитались, сын мой. Аглаю Петровну и Ноябрину Макаровну…

– Что с ними произошло? Инсульт? Инфаркт? – еле вымолвил побелевшими губами Кульчицкий.

Отец Ферапонтий озадаченно уставился на него. Затем постиг, снисходительно улыбнулся:

– Да нет, что вы! Ничего такого… Хотя с другой стороны, возможно, для их же душ было бы лучше, если бы нечто подобное с ними случилось… Видите ли, сын мой, дело в том, что обе эти старые перечницы в результате общения с этим бракованным, я бы даже сказал, кощунственным образом, отпали от веры! Атеистками заделались. Причем не какими-то там дурами, изо всех душевных сил верующими в то, что Бога нет – как раньше верили в обратное, – а самыми что ни на есть научными… Сунулся я было к ним с увещеваниями в лоно Божие вернуть, так они меня на смех подняли, всякими Эйнштейнами, Нильсами Борам да какой-то еще сингулярностью чуть насмерть не замордовали…

Кульчицкий набожно перекрестился католическим крестным знамением: Спаси и помилуй! Спаси и… Замер, поморщился, едва не чертыхнулся: а ведь действительно какая-то тавтологическая чепуха получается. Уж если спасет, то и помилует. Непременно! И наоборот… Проклятый Туров!..

Отец Ферапонтий отвел взгляд от гостя ошуюю – глаза б его не видели, как в православной ризнице осеняют себя вражеским крестным знамением!.. Перебрав брак, извлек еще один проштрафившийся образ.

– Вот, Станислав Эдуардович, полюбуйтесь!

Кульчицкий полюбовался: икона как икона – Святой Николай Чудотворец напряженно и испытующе вглядывается в молящегося ему раба Божия…

– А что с ним не так, батюшка?

– Ужель не узнаёте?

Станислав Эдуардович побледнел и впился взглядом в изображение: неужто опять какая-нибудь завуалированная подлянка от распоясавшегося иконописца? Вроде нет, ни на кого из знакомых не похож. Тогда что же?.. Кульчицкий вопросительно уставился батюшке в очи. Батюшка взора не отвел – видимо, чувствовал за собой силу правды высшей.

– Да присмотритесь повнимательней, сын мой! Да у него же взгляд чисто гэбэшный, чекистский, как у нашего нынешнего премьера или архиерея Корнилия, который из телевизора не вылезает. Вот и не молятся этому Николаю. За месяц – ни одной свечки! И по чести говоря, непонятно, может, если бы молились, чего-нибудь и обломилось бы им. А так что же: на нет, как говорится, ни суда нам, ни чуда… Одним словом, держать его в иконостасе не имеет смысла. А посему возвращаю его вам, как бракованное изделие. Уж не обессудьте, голубчик…

Кульчицкий еще раз прошелся по иконе критическим оком и опять не нашел в ней ничего криминального. Возможно, потому, что если ему по жизни и доводилось общаться с представителями так называемых органов, то только с представителями ОБХСС, и взгляды, коими пронизывали своих клиентов сотрудники этого славного отдела, ничего общего не имели с выражением глаз конкретного святого на конкретной иконе. Плейбой пожал плечами и молча приобщил некондиционного чудотворца к бракованной Богородице.

Обычно Станислав Эдуардович не все забракованные иконы с собой забирал с мастерами конкретно разбираться. Всегда две, три, а то пять штук оставлялись для более тщательного исследования их взаимоотношений с паствой. Из-за этого у них с отцом Ферапонтием часто случались жаркие дискуссии, порой доходившие до личностей. Православный батюшка честил Кульчицкого «латинянином», «франком» и даже «религиозным извращенцем», но и латинянин в долгу не оставался, аттестуя отца Ферапонтия как «ортодокса», «схизматика», а то и как «выкормыша константинопольского еретика Михаила Керуллария». Но сегодня никакой дискуссии из-за брака не последовало. Не в том положении был Кульчицкий, чтобы испытывать терпение Божие. К тому же он никак не мог отделаться от жуткого впечатления, которое навеяла на него икона с изображением Анны Сергеевны с ним, Кульчицким, на руках. В нем зрело подозрение, что это кощунство является делом рук одного из бывших офицеров госбезопасности – из числа тех шестерых, что один за другим в течение мая месяца напросились сперва в монастырь на пострижение, а затем и на работы: двое в цех антиквариата, трое – в литейно-чеканочный, и один – в иконописную мастерскую. Вот он-то, по всей видимости, и расстарался, идиот.

– Ну с Анной в общем-то понятно, – думал Станислав Эдуардович, направляясь из Казачьего Тына в монастырь Святого Варфоломея, что находился в десяти минутах езды от площади. – От нее всегда кто-нибудь ум теряет. Но отчего-то особенно охотно в эту особу именно ГБ влюбляется. Такая вот странная, если не сказать больше, закономерность… Но вот почему я у нее на руках в виде насмешки над Христом-младенцем?! Что за пошлые намеки?!.

Лендровер подпрыгнул на ухабе и Станислав Эдуардович, услышав как всполошено звякнули бутылки, сбавил скорость. Не хватало ему еще и подарочный набор шотландского виски раскокать… Набор предназначался его высокопреподобию архимандриту Маврикию – настоятелю монастыря, пригревшего под своим крылом полулегальную мануфактуру Кульчицкого. Набор виски был именно подарком, а не тривиальной взяткой, хотя и тянул по совокупности на сумму почти с пятью нулями. В долларах, разумеется…Без подобного набора Кульчицкий, собственно, в монастырь не наведывался. Это стало традиций. И шотландское виски, и степенные дебаты между архимандритом Маврикием и Станиславом Эдуардовичем. Дискутировались, как правило, две темы. Серьезная – о филиокве. И сверхсерьезная – о том, какое виски лучше: американское «Jack Daniel’s Silver Select Single Barrel» или шотландское «Middleton Very Raze», «Aberfeldy 21 Y. O.» или «Balvenie 30 Y. O.», если только не «Famous Grouse Malt 30 Years» и не «Glenfiddich 40 Y. O.», в придачу с еще десятью-двенадцатью сортами подобающей выдержки и соответствующего одномальтового состояния. Дело было в том, что его высокопреподобие архимандрит Маврикий никак не мог окончательно определиться, какой из сортов элитного виски ему более всего по душе. То он склонялся к одному сорту, то к другому, то к тридесятому, чтобы в следующий раз вдруг вернуться к уже отвергнутому ранее…

Станислав Эдуардович подозревал, что делалось это не без умысла, поскольку такая неопределенность с любимым напитком лишала его доказательства в пользу боготворимого им «Джека Дэниелса» осязаемой языком предметной сравнительности. Более того, ставила в заведомо проигрышное положение, поскольку конкурировать со всем совокупием букетов отборного шотландского виски никакому напитку не под силу.

Кульчицкий вздохнул печально и еле удержался от намерения прибавить газу. Уж очень хотелось ему поспеть на ужин к несостоявшемуся тестю, потешить вдруг в очередной раз пробудившиеся атавистические инстинкты славянских предков barszezom z czosnkiem, duszy kości szpikowej, kwaśna śmietana i ostrym pieprzem[65]. Да всё это под первачок и свежее boczek, topienia w ustach[66]. Так что сегодня ему как-то не слишком улыбалась перспектива, переборщив с виски в противостоянии с архимандритом Маврикием, заночевать в монастыре. Впрочем, честно говоря, такая перспектива ему никогда не улыбалась, начиная с первой его ночевки в этом богоугодном заведении. Всю ночь, до самых первых петухов его изводили во сне какие-то запредельно православные призраки, возмущенные тем, что в их святая святых вторгся еретик со своими католическими голубиными снами. Ну так покажем же этому латинянину почем фунт православного лиха! – решали они промеж себя. И показывали… И это был не единственный такой случай. Эти кошмары повторялись всякий раз, когда припозднившийся из-за дискуссий с архимандритом Маврикием Кульчицкий решал заночевать в гостевом крыле монастыря. Так что удержать его от превышения скорости по здешнему бездорожью могло только великое уважение к виски: американскому, шотландскому, ирландскому – всё едино.

7

Бревенчатый двухэтажный трактир «У Радомира» являлся единственным украшением тихой улочки с непроизносимым названием Равноапостольская. Бронзовая плита над входом в заведение ввергла американца в замешательство: «Только для славян».

– Is it only joke or just really?[67] – задался гамлетовским вопросом англосакс. И не нашел ответа. Визуальный поиск доброй души, которой можно было бы излить свое недоумение – с тем, чтобы она его немедленно рассеяла, – тоже не дал положительного результата. Оставалось выбрать одно из двух: либо согласно правилам конспирации воздержаться от контакта с перспективным объектом (чья перспективность выбором такого места встречи ставилась под большой вопрос), либо, положившись на личную удачу, расовое упрямство и национальную привычку к обязательности, презреть опасности и смело переступить порог этого сегрегационного заведения местного ку-клукс-клана.

…Миновав безучастного швейцара в небольшом вестибюле, Стэнли Дж. Эббот проник в просторный, убранный под русскую дореволюционную старину, зал. Буфет, лишенный привычной стойки с табуретами, ломился от закусок и настоек, однако оживленного мелькания половых не наблюдалось, хотя зал, как успел мгновенно подсчитать американец, был заполнен не меньше чем на сорок восемь процентов своей вместимости. Судя по изнеможенно-насупленному виду клиентуры, вся она, как один, пребывала в тяжкой похмельной тоске после вчерашнего всенародного гуляния на Греческой набережной. Душераздирающее зрелище, способное даже самого независимого и беспристрастного наблюдателя утвердить в ернической мысли, что ежели русский народ жив, значит, всенепременно мучается: грезит о счастье, мается горящими трубами, материт власти и дожидается от Бога облегчения своей исторической судьбы, пусть и паллиативного, он согласен, ибо привередничать в подобном состоянии – грех. Отсюда и те светящиеся детской надеждой в мутных взорах взгляды, которых удостаивается всяк вошедший: чу! не посланник ли то Божий с небесным единовременным вспомоществованием народу избранному – чаркой вина зеленого, ибо кредит наш у буфетчика исчерпан, а ежели у кого и осталось что на счетах, то это такой мизер, коим воспользоваться невозможно: на всех не хватит, а исцелять втихаря только собственную эгоистичную личность – унизительно и стыдно?..

К чести американца следует отметить, что эта немая мольба не прошла мимо его внимания; лишь неимоверным усилием тренированной воли сумел он удержать свою отзывчивую душу от опрометчивых проявлений национального размаха: бармен (в смысле, bartender[68]), всем за мой счет по гамбургеру и молочному коктейлю! Веселись, народ!..

Перспективный объект должен был находиться за крайним справа столиком у окна, причем спиной к залу, на которой черными буквами по зеленому фону майки должна была четко виднеться условленная фраза: «не суди о фасаде по тылу». Однако вместо зеленой спины Стэнли узрел на означенном месте желтое пузо, украшенное несколько иными по смыслу письменами, а именно: «полюби меня черненьким»… Озадаченный столь явным несоответствием и теша себя надеждой, что перспективный объект оказался попросту дальтоником с дырявой памятью, мистер Эббот повел себя непрофессионально, – переместил внимание с торса на верхнюю конечность. И, честно говоря, то есть, обходясь без эвфемизмов, элоквенций и экивоков – охренел. По весьма существенной причине, что, впрочем, ничуть не оправдывает столь вопиющее нарушение всех азов, уложений, инструкций, законов и большей части подзаконных актов агентурной конспирации. Вместо затылка перспективного объекта Эббот уперся взглядом в роговые очки субъекта, которого он безо всяких предварительных разговоров на животрепещущие шпионские темы, не задумываясь и не смущаясь, немедленно отнес бы к разряду бесперспективных. В натабаченной атмосфере трактира вдруг остро запахло провалом[69]…

– Гей, славяне, – раздался из публики удивленный возглас, – а что это в нашей славной колыбели панславизма потерял знатный злостный англосакс?

Мистер Эббот напрягся и изготовился к худшему, затянув в душе соответствующий моменту псалом[70].

– Что, что, – подал с места реплику безнадежный субъект, – да может, он к нам посланцем от Джона Берча для обмена опытом прибыл?

– Во, еще одна морда нерусская выявилась, – обратил кто-то свое внимание на темные волосы и смуглую кожу безнадежного субъекта.

– Не суди по морде, суди по душе, – живо отреагировал последний. – Что толку, что сопатка у тебя посконная, когда в душе ты как есть татарин…

– Кто татарин?! – вскочил с седалища своего обладатель безукоризненных славянских статей. – Я татарин? Я не татарин, я – Татаринов. Фамилия такая. Сколько раз повторять!..

– Знаем, знаем, – не унимался субъект, насмешливо поблескивая линзами очков, – Вячеслав Каверин. Два капитана. Всемирная история. Банк «Империал»…

– Хорош лаяться, – пресек разногласия в зародыше буфетчик, судя по всему, пользовавшийся среди местного общества, если не почетом, то уж, по крайней мере, уважением: за внушительные габариты, за разлив в кредит горячительных напитков в разумных пределах месячной зарплаты. После чего поделился с общественностью своей версией появления чистопородного англосакса в славянском заповеднике:

– По моему, наш американский гость желает угостить вас, но опасается запрета на холяву, ибо как все американцы болезненно законопослушен…

Народные массы зашевелились сразу всеми своими членами. Взоры многоочитой тоски оживились мыслью. Послышался очистительный кашель вперемешку с шепотливым безадресным матом.

– А по-русски этот гость сечет?

– Сечет-то сечет, да только по-книжному, – предупредил безнадежный субъект.

– Могем и по-книжному, – заверили массы. И изъяснились:

– Это там у вас, на меркантильном Западе, люди особенно ценят лишь то, за что хорошо заплачено. А у нас, на Святой Руси, в почете только доставшееся даром. Купить любой дурак может. А вот прихолявиться – не каждому дано. Ибо холява есть знамение свыше, чистой воды теофания, не нарушающая законов природы, но дающая понять понимающим, что и они не забыты, и на них благоволение Господне. Итак, мил-друг чужеземец, благословенна рука нескудеющая, ибо Провидение Божие почиет на ней. Андерстэнд?

– Аминь, – набожно вздохнула публика и выжидающе примолкла.

Потрясенный плейбой, с мистическим трепетом взглянув на свою правую – подающую – руку, отправил было ее в задний карман брюк за бумажником, но вдруг остановился в нерешительности, надоумленный некстати вкравшимся соображением такого примерно содержания: угостить русского человека всего-навсего рюмочкой дринка, – значит унизить его национальное достоинство, умалить благородную тоску, которой он исторически страдает… И сколько бы ни рискнул предложить – рюмку, бутылку, бочонок, цистерну – все будет мало, скудно, унизительно… И мистер Эббот, виновато улыбнувшись, обратился к буфетчику с вопросом о стоимости всего заведения вместе с его винными погребами и съестными припасами. Буфетчик хмыкнул, подозвал половых и велел подать на каждый столик выпивки с закуской, исходя из расчета по пятьдесят долларов на брата, после чего поинтересовался у американского гостя: правильно ли он его понял.

– Вот это молодцом! – одобрительно загудел трактир. – Вот это по-нашему, по-русски, по-славянски!

Плейбой польщено кивнул, улыбнулся и, не находя, в виду отсутствия барной стойки и табуретов при ней, где бы ему притулиться, присоседился рядом с патефоном на высоком красного дерева столике. Ноги его едва доставали до присыпанного опилками пола.

– Позвольте, джентльмены, заинтересоваться, – позволил себе взять слово обладатель нескудеющей руки, милосердно обождав пока первые порции угощения достигнут истомившихся желудков, – каким образом вера в Христа, для которого, как известно, не было «ни эллина, ни иудея», согласуется с расовой дискриминацией, проповедуемой этим прекрасным в своей национальной исключительности заведением?

– Что ты! Что ты! – обомлели джентльмены. – Господь с тобой, славный американец, ничего такого Иисус Христос не говорил. А толковал об этом сомнительный в своем апостольском происхождении Павел, он же – Савел. Христос же говорил, что негоже давать собакам то, что предназначено избранному народу. Но избранный народ не приял крови и плоти Сына Божьего, за что и был лишен избранности. А мы прияли и стали избранными. Вот каким образом обстоят дела с расовой дискриминацией, чужеземец… И потом, по чести говоря, не было еще случая, чтобы кого-нибудь не впустили или выгнали из нашего трактира по причине его национальной неполноценности. Как не было случая, чтобы кто-то не нашего роду-племени, зайдя сюда, повел бы себя наглым, неподобающим образом, – не поднес бы обществу чарки вина, не угостил бы сигаретой или как-либо еще не выразил своего уважения законным хозяевам земли русской. И для подобного поведения у этого кто-то есть все основания: он чувствует себя незваным гостем, то есть даже не татарином, и это налагает узду на его дикие повадки. Так что объявление о сегрегации клиентуры носит скорее профилактический характер, нежели какой-либо иной. Мы понятно излагаем?

– О, вполне, – вежливо улыбнулся чужеземец. И, отдав вполголоса необходимые распоряжения буфетчику (на десять долларов табачных изделий на каждый столик), вернулся к волнующей его теме, продолжил гнуть свое. – Но разве ваши законы не запрещают расовую и национальную рознь?

– Запрещают, – вздохнули славяне. – Но на то и придумываются законы, чтобы пробудить в человеке его сообразительность, а никак не для того, чтобы слепо им следовать…

– Каким же образом вам удается обходить этот закон? – не унимался задетый славянской неуязвимостью англосакс.

– Легко и непринужденно, – усмехнулись славяне. – У этого предупреждения над входными дверьми не держится отрицательная частица, вечно срывается. Вот и выходит, что вместо «не только для славян», читается нечто совершенно противоположное…

– Действительно, – пробормотал обескураженный плейбой, – проще некуда… Неужели власти верят этому объяснению?

– А что им еще делать остается?

– Как – что?! В суд на вас подать… То есть не на вас, а на хозяина…

– Чтобы выплатить ему компенсацию за моральный и материальный ущерб? Не такой уж дурак наш мэр. Он, поди, даже горд тем, что такое заведение есть только в нашем городе и больше нигде. У него принцип: что хорошо для туризма, хорошо и для города, и вообще – для всей России!..

– Но вы, надо полагать, с этим не согласны?

– Мы согласны с тем, что демократия западного образца не для России, она у нас немедленно дерьмократией оборачивается. Да и вообще – пора перестать нам обезьянничать и попугайничать. Впрочем, это не только к нам относится… Ведь каждый народ есть живая индивидуальность со своими особыми данными, со своей неповторимой историей, душой, природой и предрассудками. Поэтому каждому народу должна быть свойственна своя особая индивидуальная государственная форма и конституция. Самодержавие – безразлично какое, с царем во главе или с генсеком в печенках, – есть единственно возможная в России власть, ибо менталитет, как известно, штука суровая, его на мякине общечеловеческих ценностей не проведешь…

– Well, если я правильно вас понял, вы за самоопределение народов. Логично было бы с моей стороны предположить, что если бы это зависело от вас, вы бы не стали препятствовать созданию чеченцами своего национального государства, соответствующего их истории, природе, менталитету и предрассудкам?

Вопрос вопреки ожиданиям американца не застал собеседников врасплох, не согнал с их физиономий снисходительный ухмылок, скорее напротив, ухмылки стали еще шире, их тональность еще снисходительнее.

– Кажется, я не только угощаю их холявой, но и развлекаю своими глупостями, – мелькнуло в голове плэйбоя. – В свете или тьме их представлений я от низших, а они – от высших, – продолжало мелькать там же.

– С твоей стороны, чужеземец, думать так – логично. Но это бескрылая бездушная логика электронного механизма, который вы любовно именуете «компьютером»; высшая логика, логика души и сердца вам, к сожалению, недоступна…

– Простите мне мою невежливость, джентльмены, но я заметил, что в стенах этого заведения пользуется спросом только одно периодическое издание, – поспешил сменить тему чужеземец. – Ошибусь ли я, если предположу, что вас объединяет не только чувство расовой солидарности, но и общность политических взглядов?

– Разумеется, ошибешься! Еженедельник «Святые Истины» есть наш боевой орган: газета для тех, кому дороги не дела (кто же не знает, как дрянная реальность искажает восхитительную словесную действительность), но слова – о родине, о подвигах, о славе, и обо всем том, что мешает высоким словам стать прекрасными делами.

– Достойный распространения обычай, – пробормотал плейбой вслух. Про себя же с тоскою отметил, как много вокруг святых идеалистов, фанатиков своих расторможенных упований. Ведь и сам он со своей вновь обретенной верой в галилейского плотника мало чем от них отличается по части оправданности этой веры логически приемлемыми резонами. Видимо, прав был мудрец: для того человек и определил себя разумным, чтобы беспрестанно опровергать эту автодефиницию: посрамлять веру разумом, а разум – верой.

– А скажи-ка нам, товарищ Янки, это правда, что соплеменники твои мнят себя избранным народом? – прервали каверзным вопросом безутешные размышления плэйбоя.

– Manifest Destiny,[71] – понял американец. – Насколько мне известно, это свойственно почти всем народам: каждый мнит себя особенным, избранным…

– Ну, мнить и быть – вещи разные. Пока мы тут с немчурой мутузили друг друга на потеху и наживу вашим жидам, Америка из британского должника превратилась в мирового заимодавца. Прибрала к рукам все, что по ее мнению плохо лежало, и навязала миру свои комиксовые представления. Не мудрено, что у вас голова от успехов пошла кругом, – да так основательно, что даже на особое отношение Всевышнего замахнулись…

– Но позвольте, господа, – не удержался американец, – ведь эта доктрина возникла еще среди первых поселенцев…

– Не имеет значения, – охолонили его господа. – Двадцатый век лишь укрепил вас в этой ереси. Ваши претензии просто смехотворны! Вы же никогда не страдали, а только жирели да богатели на чужом горе. Вот когда придет на вас орда завоевателей, и истопчет вашу землю, и осквернит ваши святыни, и умоет вас вашей же кровью, и когда вы всем миром, не считаясь с жертвами, изгоните супостата, сохранив веру и не утратив исконных ценностей, вот тогда, возможно, и появятся у вас основания претендовать на особой отличие перед Господом.

– Oh, – просветлел американец, сообразив, наконец, о чем толкуют славяне, – понимаю: Фьодор Достоевски: пострадать, чтобы искупить, очиститься для любви истинной…

– Вы, американцы, быстро схватываете то, что вам кажется сутью, и немедленно сводите к уже известному, ориентируясь по внешнему сходству. Потому и получается, что вроде бы говорите все правильно и, однако, все равно врете, в глубину не врубаетесь. Впрочем, со своей миссией – распространением по планете «цивилизации ванной» – Америка, надо отдать ей должное, справилась, требовать от нее большего было бы также глупо, как добиваться от козла молока…

– Вы так думаете? – обиженно засопел американец. – В чем же в таком случае заключается миссия России? В том, чтобы все уверовали, будто Москва – это Третий Рим, а Святая Русь – подножие Престола Божьего?

– Москва – отстой! – прервали американца возмущенные реплики с мест. – Да здравствует мать городов русских Киев и отец смысла российского – Петербург! И вообще, мы, чужеземец, не такие темные, какими ты хочешь, чтобы мы тебе казались. Россия является подножием престола Божьего вовсе не в буквальном мебельно-идиотическом значении, а в иносказательном. С вами Богу все ясно, а с нами – ничего. Россия Господу просто интереснее…

Какое впечатление произвел последний пассаж на уязвленного чужеземца, выяснить так и не удалось. Причем по независящим от автора обстоятельствам. Обстоятельства же складывались следующим образом. Сначала на улице послышался какой-то организованный шум в виде скандирований и выкриков, среди которых выделялись в основном два основополагающих требования: «долой» и «позор» (прочие воспринимались скорее в контексте, чем на слух, так что поручиться можно лишь за обильное количество всевозможных «измов» – расизм, шовинизм, глобализм – но не за их качество), а затем уже в растворенные окна трактира полетели дары природы – тухлые яйца, гнилые помидоры, заплесневелый картофель и маринованные в канализации огурцы.

Реакция славян была мгновенной и крайне адекватной: не успел американец оглянуться, а кругом все уже в респираторах, все вооружены мощными водяными пистолетами, заряженными, как позже выяснилось, дефицитной ослиной мочой, все заняли боевые позиции в простенках между окнами, все оказывают ожесточенное сопротивление, отбиваясь от численно превосходящего противника и подбадривая друг друга воинственными криками о сионистском заговоре и жидовских наймитах. Плейбой соскочил с патефонного столика, увернулся от помидора, отбился стулом от огурца, принял плечом картофель и уже собирался залечь в относительной безопасности за буфетом, обок с матерившимся буфетчиком, когда был пойман кем-то за руку и втащен за кулисы – то ли в кухню, то ли в гримерную.

– Привет, Стэн!

– О, Майкл!

– Твой «перспективный объект», Стэн, был просто подставой, ты в курсе?

– Теперь – да.

– Но тебе, по крайней мере, не было скучно…

– Догадываюсь, кого надо за это благодарить… Что, Майкл, старая идея в новой упаковке?

– У вас, плутократиков, на уме один бизнес. А у души, между прочим, свои прерогативы, свои амбиции: ей скучно быть прагматичной, ей бескорыстьем охота гореть…

Снаружи послышалось пронзительное пение сирен. Последнее, что успели заметить независимые наблюдатели, прежде чем усиленный наряд полиции с помощью водометов, заправленных розовой водой, затянул им всю видимость благоухающей взвесью, это как прогулочный вертолет эвакуировал с крыши трактира двух неизвестных: толстого и тонкого.

8

Капитан Аргутинов осторожно расширил щелочку неплотно прикрытой двери, заглянул в помещение, тревожно осмотрелся, расслабился, и смело вошел, небрежно толкнув дверь ногою. Лейтенант Исиков от неожиданности замешкался, спохватился, преданно рванул вслед за начальством.

Если подвал и был оборудован под лабораторию, то никак не химическую, а скорее полиграфическую. Работающим прибором оказался ксерокс. Рядом на нескольких столах лежали кипы бумаг, – как девственно белых, так и оскверненных текстом. Кроме них присутствовали фальцовочный станок и дожидающийся связки и упаковки многосотенный тираж какой-то весьма упитанной брошюры. В углу за входной дверью обнаружился старенький диван с прикорнувшим на нем объектом – длинноволосым носатым юнцом, при виде которого Исиков вздрогнул, просветлел, вострепетал и утратил интерес ко всему остальному.

Капитан, не теряя времени, занялся более подробным или лучше сказать – профессиональным осмотром помещения, оказавшимся, увы, безрезультатным. Ни тебе колб, ни реактивов, ни фасовочных агрегатов, ни резервов исходного сырья, ни запасов готовой продукции, если, конечно, не считать таковыми брошюры. Капитан Аргутинов счел своим служебным долгом ознакомиться с содержанием последней.

Брошюра была озаглавлена просто и многообещающе: «Исповедь идейного наркомана». Имя автора отсутствовало, зато в анонсе сообщалось, что этот субъект, попав в конце 80-х на Запад и не найдя подходящей работы, был вынужден трудоустроиться раскаявшимся наркоманом в одну из антинаркотических коммун, в которой и оттрубил восемь лет, вовсю избавляясь от зависимости, которой не страдал. Покинув коммуну убежденным поклонником наркотических средств, переехал в США, где в целях завершения образования вступил в Сообщество Анонимных Наркоманов св. Мартина, работавшего на принципах 12-ти шагов. Там его убеждения выкристаллизовались в некое подобие системы или доктрины, каковую он и изложил, уединившись в глухих урочищах озер штата Массачусетс…

Капитан присел на табурет, закурил и принялся исполнять служебный долг методом выдергивания цитат из контекста, купированием плеоназмов и игнорированием главного в ущерб побочному. Один только эпиграф избежал общей участи, очевидно, в силу пиетета к аристократическому происхождению автора; ручаться за остальное было бы проявлением неоправданной самонадеянности.

«…удовольствие, которые остаются доступными для самого благочестивого пуританина, более вредны, чем удовольствия, которые он осуждает. Удовольствию чем-либо наслаждаться немногим уступает удовольствие не позволять наслаждаться другим людям, или – шире – удовольствие от власти. Поэтому там, где господствует пуританство, возникает чрезмерное стремление к власти. Любовь к власти причиняет гораздо больше вреда, чем склонность к выпивке или любой другой порок, против которого выступают пуритане».

Лорд Бертран Артур Уильям Рассел. Скептические эссе.

«…Согласно одной версии, Господь Бог, создавая мир, явно находился под кайфом. Согласно другой, прямо противоположной, он маялся в ломках, посему Вселенная есть не что иное, как продукт абстинентного синдрома…»

«…Для большинства конвенциональность есть единственно возможная реальность; всё, что не охватывается ею, – сверхъестественно. Стало быть, иллюзорна не реальность, а наши представления о ней, наши кровные иллюзии, которые и являются для нас непререкаемой реальностью. Быть может, некоторые наркотики (мескалин, кокаин, анаша) вовсе не дурманят нас, но напротив, лишают привычной веры в привычную иллюзию как в реальность. Тогда и возникают либо открытия Иного, либо панический страх, коктейль из навязчивых фобий, перерастающих в манию преследования…»

– Хм, – язвительно осклабился капитан, – коктейль, перерастающий в манию! Ну-ну…

«…Мы ничего не употребляем в естественном, первозданном природном виде; все продукты проходят стадию «вочеловечивания» (или одомашнивания, доместикации). Между тем наркотики до сих пор остаются в первозданной дикости, которую полукустарное производство только усугубляет. Радетели бездарного оксюморона «здоровый образ жизни» над этим не задумываются, – здоровье, наверное, не позволяет, либо такое положение вещей их вполне устраивает. Ведь если к наркотикам подойти с тех же позиций, что и к прочим снадобьям, облегчающим тягомотину человеческого существования, то есть облагородить, одомашнить, свести к минимуму вредное, увеличить действенность полезного (к примеру, яркость впечатлений, интеллектуальную насыщенность эйфории), то идеологам «оптимального функционирования организмов» (подлинное название того, что именуют «здоровым образом жизни») просто нечего станет проклинать, кроме табакокурения и пьянства (тема скорее комическая, нежели какая-либо иная). А без борьбы и без врагов эти люди вести свой здоровый образ жизни не в состоянии, их вечно гложет потребность кого-нибудь за него агитировать, дабы самим не усомниться в оном. Вот такой идеологический наркотик действительно невозможно улучшить, и такой наркоман неизлечим – ни анонимно, ни поименно, никак…»

«…Торговцам наркотиками не оставили выбора, они вынуждены продавать свой товар любому, будь то высоколобый интеллектуал, будь то недалекий баловник или даже откровенный придурок. Но, к примеру, тот же торговец оружием не продаст боевой пистолет без специального разрешения властей, а власти не дадут такого разрешения типу с расшатанными нервами. И это при том, что последний торгует не просто смертью, но насильственной смертью, тогда как первый – всего лишь средством, позволяющим на какое-то время устраниться от этого мира. Неудивительно, что некоторые пушеры задиристо заявляют: «Мы даем людям радость общения с Иными Небесами, дарим счастье отсутствия в этом дерьмовейшем из миров. А что можете предложить им вы, кроме ваших примитивных представлений о том, что вам угодно называть жизнью вообще и «здоровым образом жизни» в частности?»

«…Каких только глупостей не выдумывают обыватели о наркотиках! И будто бы они, как и секс, являются основой бунтарства (Возможно так и есть, если имеется в виду та буря в унитазе, которую некогда учинили хиппи. Хрен торчком, мозги всмятку – вот портрет такого «бунтаря». Это соединение секса с наркотиками неслучайно. Оно свидетельствует об уровне удовольствия, получаемого этими уродами от наркотиков. Уровень – чисто физиологический: активизация нервных окончаний за счет подавления нервных центров. Для подобных субъектов абстинентный синдром особенно жуток: сирая душа мстит за пренебрежение, заброшенный интеллект бастует, покинутое поводырями тело изнывает в жестокой соматической тоске); и будто бы наркотики лишают людей силы воли (Разумеется, тому, кто рожден безвольным, наркотики ее не прибавят. Равно как и не убавят эту силу у того, у кого она имеется. Все это обычная клевета и напраслина обывательского духа, обожающего прятаться от проблем, зарывшись головой в песочек общепринятых заблуждений, фальшиво заламывать руки и глупо причитать: Ах, что эти наркотики делают с людьми!.. Но никогда не дающего себе труда задуматься над действительно насущной проблемой: что делают люди с наркотиками?)…

«…Прометей не только принес людям огонь, но и научил их обращаться с ним как должно. К сожалению, наркотики свалились с небес без сопроводительных инструкций. И мы так с ними и обращаемся, как обращались бы с огнем, не будь Прометея…»

«…Относительно анонимных обществ наркоманов скажу следующее. Мне жаль этих людей, большинство из которых оказались заложниками собственного малодушия и придурковатости общественных стереотипов. Они пытались уйти от удушающей идиотии «здравомыслия» в мечту, но оказались не готовы к походу, ибо ничего, кроме физиологических услад и физических страданий, извлечь из наркотика были не в состоянии. Да и по чести говоря, надо быть едва ли не сверхчеловеком, чтобы суметь извлечь из той варварской кустарщины, которой потчуют барыги наркоманов, что-то еще, помимо обыкновенной собачьей зависимости. И вот эти бедняги, измаявшись, исстрадавшись (на добрых три четверти по вине общества, которое ничего не делает для облегчения Пути, но напротив, загоняет в ад беспутья ценами, отношением, законами, словом, всем, чем может), не находят в себе сил не отказаться от мечты, обернувшейся скрежетом зубовным, не попытаться пойти на попятную, к тому, от чего бежали, – к подлому миру «нормы» и «здравомыслия». Уничтоженные морально и физически, утратившие всякое самоуважение, они хнычут и ноют самым прежалким образом: хотим любви, хотим достатка, хотим здоровья, хотим верить, что во всем этом есть истина и смысл… Нет горшего укора миру сему, чем это юродивое Сообщество Анонимных Наркоманов с его Двенадцатью попятными шагами во тьму низких истин ничтоже сумнящейся черни…»

Капитан обжегся дотлевшей до фильтра сигаретой, тихо чертыхнулся, огляделся в поисках пепельницы и остолбенел, узрев мирно посапывающего Исикова, сумевшего каким-то немыслимо-милицейским образом приткнуться на том же диване, что и охраняемый объект. Райская идиллия: злостный наркоман и злобный бич наркомании чуть ли не в братских объятиях друг друга. Один умаялся от тиражирования бредовых идей, другой – от безуспешной ловли бандюг в окрестных горах: прочесываний, засад, досмотров…

Смахнув слезу умиления саркастической ухмылкой, капитан затоптал окурок и вернулся к брошюре.

«…Меры, предпринимаемые развитыми странами в их святой борьбе с наркоманией, не грешат разнообразием: ужесточение законов, расширение штатов, увеличение ассигнований и т. п. Зато у всех у них беспредельные перспективы: борись хоть тысячу лет, всегда придешь к тому, с чего начал: выколачиванию достаточного бюджета для все того же усиления, ужесточения, повышения квалификации etc. Правда, некоторые высокие чиновные умы, очевидно, утомленные своей узколобостью, в конце концов, додумались до бинома Ньютона: дескать, борьба с наркобизнесом должна вестись не только карательными мерами, но также путем внедрения своих агентов в самое сердце кланов и экономической блокады. Нужно-де постепенно поставить мафиози в такие экономические условия, чтобы им было невыгодно торговать наркотиками, а гораздо выгодней – медикаментами и оборудованием для спорта и любви… А знаете, Павел Иванович, – сказал Манилов, которому очень понравилась такая мысль, – как было бы в самом деле хорошо, если бы жить этак вместе, под одною кровлею, или под тенью какого-нибудь вяза пофилософствовать о чем-нибудь, углубиться!.. – О! это была бы райская жизнь! – сказал Чичиков, вздохнувши… Действительно, добиться этого очень даже просто: надо лишь перестрелять всех наркоманов с улицы, создающих спрос и рынок наркотиков, или же, если человеколюбию нашему претят столь крайние меры, разрешить открытую продажу наркотиков по твердым ценам, – как то предлагал еще тридцать лет тому назад Гор Видал…»

«…Глупо было бы надеяться, что кому-то из власть имущих придет в смурную голову светлая мысль изменить сами наркотики, вместо того чтобы улучшать бестолковое человечество до полного и окончательного осознания пагубности этой отравы. Необходимо самим объединяться. Но, конечно, не на той основе, которую предлагает старый дятел дядюшка Билл Берроуз («Опиатчики Всех Стран, Соединяйтесь!

Нам нечего терять, кроме Своих Барыг. А ОНИ НЕ НЕОБХОДИМЫ».), потому что не в барыгах проблема, а в борцах с барыгами. Стоит только перепрофилировать этих борцов, приспособив их к действительно полезному делу (например, охрана животных, утилизация отходов, перевоспитание брачных аферистов и др.), и барыги вымрут, как класс, либо сделаются обычными законопослушными предпринимателями. Нет, старина Билл, объединяться следует не разрушения ради, но созидания для. Во-первых, необходимо создать инициативную группу для разработки организационных вопросов. Во-вторых, найти единомышленников среди тех, кого их многомиллиардные состояния не лишили остатков воображения, кто не поспешил переложить тяжкую обязанность думать самому на хрупкие плечи своих яйцеголовых референтов. А такие люди среди финансовых воротил и денежных тузов, как ни странно, встречаются. Следовательно, есть надежда, что необходимые средства для создания научно-исследовательских лабораторий и найма высококвалифицированных ученых будут найдены. Но ограничиться одной лишь технической организацией дела было бы недальновидно. Необходима агитация и пропаганда нашей точки зрения: беспросветная тьма в головах обывателей должна быть преобразована для начала хотя бы в инертную серость, что не позволит распоясавшимся государственным чинам манипулировать общественным мнением с той легкостью, с какой они делают это ныне. Главное – заронить сомнение в эффективности запретительных мер в отношении проблемы наркомании, наркобизнеса и наркотиков вообще; убедить, что пресловутый здравый смысл в этом вопросе пока что производит впечатление продукта больного воображения, точнее, воображения впавшего в ступор, ибо путает причины со следствиями и никак не может понять одной простой вещи, что наркотики – не блажь, без которой человечество вполне могло бы обойтись, но насущная потребность нашего естества, без удовлетворения которой человек превращается в некоего белкового функционера…»

Капитан принахмурился и перечитал последнюю фразу еще раз. Приемлемее она от этого не стала. Он поднес брошюру к носу и чутко принюхался: не пропитана ли эта мерзость какой-нибудь гадостью. Не разобрал, лизнул и немедленно пожалел об этом. «Надо было реактивы с собой захватить», – подосадовал на упущение Аргутинов, но тут же дезавуировал досаду резонным соображением о том, что собачьи патрули, как правило, обходятся по службе без реактивов.

«…Наряду с противочумными, противотифозными и другими необходимыми прививками, человеку будет делаться и специальная противонаркотическая прививка, назначение которой сделать его невосприимчивым к диким наркотикам вообще и к наркотикам, не подходящим его индивидуальному организму – в частности. Это позволит любому пользоваться, при желании, только личной смесью для достижения безостаточной эйфории с целью отдыха, повышения творческого потенциала, постижения божественных истин, высокодуховного общения, ублажения инстинкта уединенности, переоборудования воздушных замков по последнему слову трансцендентальной техники, да мало ли для чего еще придумает свободный человек, избавленный от вериг здравомыслия, от предрассветных ломок с их кашлем и харканьем, от кошмарной суеты добывания средств на очередную дозу, использовать добрый наркотик, легендарный «сома» Древней Индии… Найти формулу такого наркотика и внедрить его в массовое производство, – значит вступить в Космический Союз ДЕЙСТВИТЕЛЬНО Разумных Существ. Или, если называть вещи своими именами, – удостоиться НЕБЕС ОБЕТОВАННЫХ не в сомнительном загробном существовании, а уже здесь, на земле, как то и было заповедано нам Иисусом Христом…»

– Эй, вы что тут делаете? – задал жалобный риторический вопрос очнувшийся юнец.

– Да так, – пожал плечами Аргутинов, – одну вдохновленную кокаином, героином или еще какой гадостью, брошюрку читаю.

Разбуженный голосами Исиков моментально вскочил с дивана, стараясь придать своем заспанному лицу зверское выражение неусыпной бдительности.

Белобородов попытался последовать примеру лейтенанта – не в смысле выражения лица, а в смысле принятия вертикального положения.

– Лежать! – рявкнул Исиков с раздражением кинолога, обучающего беспородного пса породистым замашкам.

– Сам писал? – выстрелил в упор вопросом капитан.

– Допустим. А что, нельзя?

– Можно, раз дурная слава Тимоти Лири покоя не дает…

– Не упоминайте при мне имени этого ренегата!

– Хорошо, не буду. Пока. Но неужели это и есть то «доброе и вечное», которое ты, как писатель, должен пробуждать в читателе?

– Настоящий писатель должен пробуждать сомнения…

– В своей психической нормальности?

– Ну, если больше нечего пробуждать…

– Ладно, – кивнул Аргутинов, – давай считать, что ты в нас пробудил эти самые сомнения. Мы – я и Исиков – всей подкоркой усомнились в здравомыслии и всей душой возжаждали твоего доброго наркотика. Желаем отдохнуть от служебных передряг. Исиков, ты хотел бы прибалдеть без последствий?

– Без каких? – настороженно уточнил Исиков.

– Ясен пень, без каких: без похмелья, без привыкания, без головной боли и денежных трат?

– Хм, – расплылся в недоверчивой улыбке лейтенант, – хотел бы я взглянуть на того, кто откажется…

– Вот тебе исчерпывающий ответ, Владимир. Так что не томи душу, тащи свой добрый наркотик.

Белобородов перевел взгляд с капитана на лейтенанта и обратно, явно сомневаясь в искренности их намерений. Затем понимающе скривился в болезненной улыбке.

– Прикалываетесь?

– Исиков, ты прикалываешься? – спросил Аргутинов.

– Я?! – удивился Исиков. – Да ни в одном глазу, товарищ капитан!

– Я тоже, – заверил Белобородова Аргутинов. – Может нам на Библии поклясться?

– А что, это идея! – обрадовался Белобородов и вновь попытался принять вертикальное положение.

– Сидеть! – отреагировал Исиков и для пущей убедительности ткнул дубинкой юнца под ребра.

– Эй, полегче, – огрызнулся последний, но от дальнейших попыток воздержался.

– Послушай, Владимир, – вкрадчивым, убедительным тоном профессионального увещевателя начал капитан, – теперь твоя судьба в наших руках. Хочешь помочь себе – помоги нам…

– Ага, в ящик сыграть…

– Лично мне, Белобородов, не доставит никакого удовольствия отбить тебе почки, печень или еще какое-нибудь ливерное твое достояние. Но, например, Исиков от таких именин сердца не откажется…

– Точно! – подхватил Исиков и, демонстративно поигрывая дубинкой, подбодрил: – Ты, главное, не стесняйся, если что забыл – скажи, в момент освежу твой склероз нашим фирменным освежителем…

– Надо же, какие мы манерные, – буркнул Белобородов. – Вы что, не понимаете, капитан? Это же только мечта, синяя птица, воздушный замок, райское видение. И ничего больше! Ай!..

«Ай» – это значит, фирменный милицейский освежитель склероза пришел в резкое соприкосновение с освежаемым объектом. Если быть протокольно точным – с правой лопаткой.

– Не капитан, а товарищ капитан, – внес поправку педантичный Исиков.

– Возникает логичный вопрос: если это всего-навсего мечта о синей птице, то с какого перепугу ты печатаешь ее втихаря, когда кругом столь издательств и типографий?

– А с такого, товарищ капитан, что в этих издательствах и типографиях засели одни сыкуны. Тему заслышат и чуть ли не в обморок падают: ах, ах, ах, нас штрафными санкциями разорят! нас закроют! посадят! И как вам в голову взбрело с такой провокационной бомбой к нам обратиться! Уйдите прочь, не то полицию вызовем!..

– Нормальная, весьма благоразумная реакция. Надо быть конченным идейным идиотом, чтобы решиться такое напечатать.

– Спасибо за комплимент, Виктор Александрович.

– Не путай диагноз с комплиментом, Белобородов.

– Постараюсь… Мне только непонятно, почему вы в прикиде собачьего патруля здесь оказались? И еще – ордер у вас имеется? Если нет, то это – незаконное вторжение на частную территорию…

Аргутинов перевел взгляд на Исикова, Исиков изобразил на лице некоторое непонимание: мол, пора или еще рано – клиента по почкам отоварить. Капитан едва заметно отрицательно качнул головой и вновь вперился в парнишку.

– Слушай меня внимательно, Владимир, если не хочешь огрести несколько лет лагерей за незаконное изготовление и распространение наркотических веществ, – приступил ко второй попытке капитан, переместившись вместе с табуретом к допрашиваемому поближе. – Я знаю, что ты с тринадцати лет обкуриваешься, что с пятнадцати сел на иглу, что никогда нигде не лечился, следовательно, должен продолжать торчать на игле, как миленький. Логично?

Владимир угрюмо молчал, потирая ушибленную лопатку. Исиков многозначительно перемнулся с ноги на ногу. Юнец вздрогнул и выдавил:

– Логично.

– Раз логично, покажи мне следы от уколов, – потребовал капитан. – Где они?

– Нету их. Я больше не ширяюсь, надоело: весь день в бегах, в суете, в меркантильных расчетах…

– Только не впаривай мне, что ты теперь планом обходишься или грибочками удовлетворяешься, не поверю. Ты сидел на героине. Не мне тебе объяснять, что это такое. С героина практически невозможно соскочить, – разве что с помощью Божьей. Но я за тобой особой набожности что-то не замечал, Белобородов… Теперь смотри сюда, Владимир. Пару дней назад тебя стопанули с каким-то подозрительным белым порошочком. Оформили привод. Так? Так. И что? А то: лабораторный анализ показал, что ты ни в одном глазу. На теле никаких следов от инъекций. Мало того, мы даже не могли вменить тебе распространение и продажу, потому что порошок, который у тебя изъяли, оказался неизвестным науке веществом, формулу которого обычным путем обнаружить невозможно, необходимо специальное, очень дорогостоящее исследование… А сегодня, ненаглядный ты наш, мы заглядываем в гости к гражданину Потахину М. В. и застаем тебя в подвале за тиражированием брошюры, в которой речь идет не о чем-нибудь, а как раз о наркотике, не оставляющем следов, не способствующем привыканию и тэдэ и тэпэ. И что я, по-твоему, должен думать? Как реагировать? А ты мне пургу гонишь: «синяя птица», «райское видение»…

– Раз вещество науке не известное, как вы говорите, значит не запрещенное. Следовательно, никакого криминала с моей стороны, в отличие от вашей. Незаконное нарушение неприкосновенности жилища – за это, товарищ капитан, по головке не погладят. У нас с этим строго, сами знаете… Я уже не говорю об угрозах физической расправой и вашей маскарадной форме собачьего патруля…

– Вон он какие правовые песни запел! – сообщил Исиков Аргутинову и немедленно вошел с ходатайством: – Может ему, товарищ капитан, карандашиком ручонки помассировать, чтобы вел себя согласно обстоятельствам? А то он думает, что он в Америке, ну и ведет себя не по-людски: темнит, дерзит, угрожает, падла…

– Точно подмечено, Исиков, – кивнул Аргутинов, не скрывая своего горестного разочарования в фигуранте. – Мы к нему по человечески, со всей душой, а он на нас с дубинкой Декларации ООН набрасывается. Что ж, придется провести с гражданином разъяснительную беседу…

– Бить будете? – осведомился юнец.

– Стыдитесь, гражданин! Как вы могли о нас такое подумать! Ай-яй-яй! Да мы тебя пальцем не тронем, сам упадешь. С лестницы. И так – девять раз подряд, как в том анекдоте…

– Если в седьмой раз будет чему падать, – вставил своей веское ободряющее слово Исиков.

– Кстати, лейтенант, покличь-ка по рации Джанаева: три свидетеля лучше, чем два…

Исиков переложил освежитель в левую руку и, отцепив от ремня рацию, щелкнул переключателем. Подвал заполнился рычанием, воплями, стонами, трелями и прочими звуками торжествующего Эструса.

– Вот блин, – смутился лейтенант, – кажется, ошибся номером…

Белобородов нервно рассмеялся, за что немедленно схлопотал дубинкой по левой лопатке.

– Тварь невыносимых размеров! – задыхаясь от боли, проскрежетал пострадавший с большим душевным подъемом.

– Интересно, что это собачий патруль делает в доме, где и собак-то никаких не держат? – подхватил кто-то не менее скрипучим, но более издевательским тоном.

Присутствующие обернулись, причем двое, в отличие от третьего, проделали это без особого энтузиазма. В дверях стоял невысокого роста мужчина, одетый в строгий темный костюм, голубую рубашку и шелковый, карминного цвета галстук. Его короткие серые волосы были аккуратно причесаны на косой пробор, из-под мохнатых бровей выглядывали желтоватые колючие глазки, тонкие губы кривились в змеиной усмешке, что впрочем, еще ничего не значило, поскольку иные выражения губам подобной конфигурации как-то не даются, по крайней мере, никому еще не доводилось читать, чтобы такие губы приветливо улыбались или хотя бы трогательно морщились. Видимо, не их это дело.

Аргутинов встал с табурета с самым принужденным видом, что с ним случалось лишь тогда, когда ему приходилось титаническим усилием воли сдерживать свои душевные порывы, так и норовившие чуть не раз в год подписать его уравновешенную натуру на какую-нибудь сумасшедшую выходку; в данном конкретном случае – вбить эту ухмыляющуюся харю своего личного врага Мамиконцева в его же, грубо выражаясь, задницу, а лучше – в жопу.

– Ба! Кого я вижу! – раскрыл свои притворные объятия Мамиконцев. – Да это же наши коллеги из епархии Нугзара Константиновича! Здравствуй, Витенька! Здравствуй, Сашенька! Какими судьбами вас на нашу территорию да еще в таком прикиде занесло? Или я напрасно беспокоюсь и вы официальным порядком перевелись из ментуры в службу собачьих патрулей? Вот собачки-то обрадуются, когда узнают!.. Хотя нет, не получается. Я ведь, кажется, говорил уже, что в этом доме нет собак.

– Вернее, еще минуту назад не было, – любезно уточнил Аргутинов, понемногу приходя в себя от неприятной неожиданности.

– Узнаю, узнаю сладкий язычок капитана Аргутинова, – злобно ухмыльнулся Мамиконцев. – А вы, ребята, узнаете? – обернулся он к двум верзилам в штатском, бдительно маячившим за его спиной. Верзилы утвердительно кивнули и убедительно фыркнули: дескать, кто же не знает капитана Аргутинова и его сладкий, сахарный, медовый язычок!

Польщенный капитан умильно заиграл желваками.

– А что это у вас интересно за типография такая? – задался умным вопросом Мамиконцев и, подойдя к примолкшему ксероксу, выхватил из стопки листок с текстом, пробежал несколько строк и зловеще рассмеялся: ха, ха, ха.

– Нет, вы только послушайте, хлопцы, чего только люди не пишут!.. Ни идеологии, ни техническому прогрессу никогда не удастся создать мир равенства, братства и справедливости. Это по плечу лишь доброму наркотику!

Хлопцы довольно неумело попытались изобразить на своих малоподвижных физиономиях смесь дикого изумления с праведным негодованием. Вышло нечто такое, от чего самый юный из присутствующих сначала испуганно икнул, затем нервно хихикнул и, наконец, подавленно насупился.

– Слушай, Мамиконцев, – скривился в брезгливой гримасе капитан, – кончай бодягу, а… Ей-богу, от твоих выпендронов дерьмо в кишках киснет… Ну залезли мы на твою территорию, ну нарушили договоренность. Но мы ведь не знали, что эта хата у тебя на кнопке, мы вот этого фигуранта вели… А он, между прочим, у нас на учете состоит, да и живет за городской чертой. Так что вина наша не так уж велика, тем боле, что не для себя старались, для дела. Общего нашего дела… Понимаю, что испортили вам игру, но… так уж сложилась оперативная обстановка. Сам знаешь, как это бывает…

По мере развития капитановой мысли лицо Мамиконцева становилось все слаще, все приторнее, хотя, разумеется, тонкие губы не утрачивали присущего им змеиного выражения.

– Постой, – вдруг одернул сам себя Аргутинов. – А может, я ошибаюсь, Мамиконцев? И вы вовсе не оперативно разрабатываете эту хату, а охраняете ее от кого-то? От кого бы это, Мамиконцев?

– Вот мы сейчас как составим акт, – прошипел побледневший от обиды Мамиконцев, – по всем правилам, да как задержим вас, да как…

Что еще собирался предпринять оскорбленный в лучших чувствах начальник отдела муниципальной полиции по незаконному обороту наркотиков, никто так никогда и не узнал, потому что именно этот момент выбрал дежурный по городу, чтобы, врубив по тревоге все рации, сообщить о новом преступлении сексуального маньяка, который, гад, до того обнаглел, что стал нападать уже средь бела дня на беззаветно отдыхающих гражданок и гостий города. Поэтому всем патрулям милиции и полиции, всем сотрудникам и работникам, находящимся в районе Слободки, а конкретнее – улицы имени генерала Шкуро, срочно принять меры к задержанию опасного преступника, за поимку которого, кстати сказать, страховыми компаниями (страхующими от изнасилований, климаксов, нимфомании и других половых катастроф) объявлена награда ни много, ни мало в пятьдесят тысяч долларов. Далее следовали приметы насильника, руководствуясь которыми, присутствующие в подвале дома номер 13 по улице того же Шкуро имели полное законное право переарестовать друг дружку, чего они, впрочем, и не подумали сделать, – факт, свидетельствующий не столько об их рассеянности, сколько о высоком профессионализме. Они лишь тревожно переглянулись и бросились вон, не позабыв приковать фигуранта наручниками к водопроводной трубе.

Фигурант подергался, почертыхался, но, убедившись в бесполезности своих попыток, приуныл, притих и даже, кажется, рискнул поплакать над собой самым прежалостным образом. Однако от этого приятного занятия его отвлекли чьи-то отчетливые, размеренные шаги прямо над его головой. На какое-то мгновение они смолкли, затем возобновились, но уже на лестнице, ведущей в подвал. В их неторопливости чувствовалась уверенность и неумолимость. Тук. Тук. Тук. Кровь отлила у фигуранта от лица, длинные космы волос робко зашевелились от ужаса. Дверь стала медленно отворяться. Рот пленника вторил ей в аналогичном темпе неотвратимости. Леденящий кровь вопль был готов уже вырваться из потрясенных недр Белобородова. Но тут что-то блеснуло в полете и с легким звоном приземлилось у его ног. Дверь резко захлопнулась, чьи-то шаги пересчитали ступени в обратном порядке, и наступила тишина. Пленник ошеломленно уставился на маленький ключик от наручников. Его все еще открытый в ужасе рот медленно расплылся в улыбке облегчения.

Глава восьмая

1

Хотя допрашивали его на нескольких языках, включая датский, эстонский и эсперанто, Юлиус Нагель Стёренсен (он же – Томас Вейдле) был уверен, что находится не где-нибудь, а именно в России. В редкие минуты просветления он, конечно, понимал, что его уверенность безосновательна, покоится на предрассудке (будто бы такой кошмарной камеры нигде, кроме России, не сыскать), что интуиция, на которую он в данном вопросе полагается, может вводить его в заблуждение, как она делает это в ряде других. Так, например, она упорно пыталась утвердить его в оптимистической мысли, будто его с кем-то спутали, будто бы он занимает в камере чужое место, скажем, того же Томаса Вейдле, Яана Ивенсона или даже негра Джима. А все сомнения и возражения на этот счёт (что его допрашиватели знают о нём даже то, чего он сам о себе знать бы не знал) презрительно игнорировала. Приходилось урезонивать зазнайку здравым смыслом, внушать прописные истины обыденной логики, тыкать носом в несоответствия, мол, кто-то ведь заказал ему в номер эту злосчастную камбалу по-датски, которой он, кстати, всегда терпеть не мог. Вот, они и об этом знают… Однако в вопросе о стране своего пребывания он с интуицией безропотно соглашался, Россия, нищая Россия… Разумеется, он не так наивен, чтобы не догадываться, кто мог его сдать. Правда, она не знала о его сложных взаимоотношениях с камбалой. Всё, что она могла им поведать – об его интересе к «Амфитрите», Кульчицкому, Лядову – никоим образом не касалось его кулинарных антипатий. Он даже об острове, то есть об устрицах ни разу при ней не заикнулся… Можно, конечно, вновь пойти на поводу у интуиции, понадеяться на случайное совпадение, предположить, что они, желая ввергнуть его в смятение, не нашли ничего лучше как послать ему в номер какое-нибудь датское блюдо и камбала им просто под руку подвернулась. С таким же успехом мог подвернуться цыплёнок по-датски или фискеболлар.… Нет, фискеболлар считается норвежским блюдом, следовательно, посеять в нём панику никак не мог. Опять эта хвалёная интуиция завралась. Имеет ли он право задаться умным вопросом, уж не нарочно ли она ведёт себя таким образом, чтобы подорвать к себе всякое доверие со стороны здравого смысла? Зачем это ей? Однако факт остаётся фактом: они знали, что он обожает фискеболлар, но прислали камбалу, которой он терпеть не может. Следовательно, всякая случайность в выборе соответствующего их намерениям блюда исключена. В конце концов, они могли остановить свой выбор на каком-нибудь Копенгагенском салате, что значительно дешевле, но не остановили. Выходит, знают, что он из Скагена. Наверное, послали своих людей, провели небольшое гастрономическое расследование и, уже на основе добытых фактов, скрупулёзно рассчитали свой подлый удар. Такое по силам только спецслужбам. Мафия до подобных изощрённостей не опускается. С предателями она просто крута, чуть, что не так, немедленно вырывает у бедняг печень и бросает на съедение церковным крысам, самым голодным тварям во вселенной. Приятно осознавать, что он, Юлиус, не состоит в её членах. Зато Томас Вейдле вполне мог в них состоять. В таком случае его песенка спета. Правда, он никому ни о чём не проговорился. Весь вопрос в том, станут ли они во всех этих тонкостях разбираться, когда, наконец, доберутся до его печени. Будем надеяться, что станут. Пусть хотя бы справедливость окажется на его стороне, если власть, сила, злоба и подлая подозрительность лишили его своего доверия. Всё, чего он хотел, это написать скандальный репортаж на миллион долларов. Неужели такая мелочь способна заинтересовать кого-то ещё, кроме очумелых потребителей сенсаций? Надежда на удачу охраняется законом, и репортёрская ее разновидность отнюдь не составляет исключения, как в этом пытаются убедить общественность отдельные ненавистники свободы слова, сравнивающие репортёров с золотарями, а репортажи с веществом золотарского ремесла. Разве свалиться в выгребную яму значит победить всё, что этой ямой не является? Он наотрез отказывается в это верить. Его задача… Нет, это слишком приземлённо. Его высокое призвание репортера состоит в том, чтобы успокоенные беспокоились, а обеспокоенные расслабились. Поэтому он здесь и сидит. В этих четырёх обезображенных масляной краской стенах. Без окон, зато со стальной дверью. Железная кровать без матраса и цинковое ведро с эмалированной крышкой довершают всю обстановку. Да, есть ещё лампочка под потолком, до которой не добраться, даже если водрузить ведро на кровать, а себя на ведро. Остаются добрых три фута. И прыжками на ведре тут делу не поможешь. Тут вообще ничему ничем помочь невозможно. Он пробовал, он знает. Лампочка вспыхивает и гаснет когда ей или кому-нибудь ещё, кроме неё, заблагорассудиться. Действительно, как подумаешь, что́ кому может рассудиться за благо, так хоть больше никогда не думай. На всю жизнь расхочется. Он поначалу тоже возражал, предъявлял претензии, даже для ясности переходил с двоюродного английского на родной датский (Jeg kan ikke lide det[72]), требовал адвоката, консула, представителей Красного Креста, свежих газет, горячей воды, мыла, полотенца, матраса, официального обвинения и хоть какой-нибудь еды, камбалы по-датски. Не получил даже побоев. Ничего, кроме металлических голосов, истязающих его слух откуда-то сверху, возможно, из отверстия, которое он принял за вентиляционный люк размером с закусочную тарелку. Голоса все разные, он насчитал восемь штук, по количеству выдвинутых обвинений. Бесчеловечная система, некому вцепится в глотку, чтобы заявить о своей невиновности и доказать её на деле. Они твердят, что надеются на присущий ему здравый датский смысл. Когда же он намекнул, что без доброй кварты пива ни один датчанин не поручиться за свой рассудок, они сделали вид, будто не поняли шутки, хотя видит Бог, никогда он ещё не был так далек от мысли пошутить, тем более обнаружить свою иронию. Да и откуда ей у него взяться, чтобы обнаружиться? В таких обстоятельствах ирония в организме просто не удерживается. За нею в строгой очерёдности, не толпясь, но и не мешкая, следуют ум, честь, совесть, сообразительность, профессиональные навыки, условные рефлексы… И так, пока в скорбном наличии не останется одна только природная глупость с вечной наперсницей своей, надеждой, жалкой привычкой сердца. Он всё ещё надеется, что его морят голодом и мучают жаждой просто так, от щедрости душевной, из любопытства, забывчивости или каких-либо иных высоких научных соображений, допустим, доказать, что даже невинность нуждается в Спасителе, а вовсе не потому, что стремятся сделать из его организма автономную систему: что покакал, то и съел. Однажды кто-то из них, проговорившись, пообещал, в том случае если он будет вести себя паинькой, запустить к нему жирную водяную крысу. К счастью этот кто-то не удосужился объяснить, как конкретно он должен себя вести, чтобы его сочли паинькой. Возможно, сделано это было не без умысла. Возможно, ему таким образом дали понять, что в будущем, при соблюдении определенных условий, о содержании которых ему сообщат дополнительно, у него появится реальный выбор, либо наброситься на крысу, либо, презрев соблазны, остаться верным вегетарианской разборчивости, если, конечно, содержимое ведра позволительно сопричислить к растительной пище, что сомнительно. Но если отбросить глупую привычку надеяться всегда на лучшее, и попытаться додуматься до неутешительного конца, которым грозит ему обещанное явление крысы, то поневоле воздашь должное их предусмотрительности. И не только ей одной. Они знают, главное начать. Начавший с крысы, закончит человеком. Чем не ускоренные курсы подготовки профессиональных киллеров? Убить, чтобы съесть, безукоризненная мотивация. Что ему пацифистские разглагольствования о животном, в которое якобы превращается человек убивающий человека. Он просто отказывается верить, что такая малость как убийство себеподобного способна вознести это существо на самые вершины безгрешия и праведности. Ни во что убийца не превращается, остается, увы, всё тем же гомо сапиенсом, поскольку ниже упасть невозможно, ниже только дно, которое всегда с нами. Горькие истины интроспекции. Они ставят его в щекотливое и потенциально опасное положение, исподволь внушая, что они тут ни при чем, что в такое положение его поставила собственная мать, презрев в пылу брачной течки контрацептивные средства безопасности. Тем самым они надеются развязать руки своим деструктивным намерениям. Ведь если даже родная мать его подставила, то им сам Бог велит не церемониться. Никто не соизволит объяснить, каким образом один и тот же субъект может быть одновременно наёмным убийцей, шпионом, сексуальным маньяком, брачным аферистом, наркодельцом, подрывным чеченским элементом, наконец, педерастом и фальшивомонетчиком. Причем каждый голос настаивает на своей версии, подкрепляя её неопровержимыми уликами психологического характера, настоятельно рекомендуя чистосердечно признаться в содеянном, задуманном, взлелеянном и пропуская мимо предполагаемых ушей всё, не относящееся к его конкретному делу, всемерно стыдя, негодуя и взывая ко всем святым мученикам во главе со здравым смыслом. Их можно понять. Каждого в отдельности. Зачем тому, кто привык иметь уголовные дела с фальшивомонетчиком, чистосердечные признания профессионального рыцаря плаща и кинжала? Он вправе счесть их не относящимися к делу лирическими отступлениями. Он наотрез отказывается верить в то, что преследования властей могут довести подделывателя денежных знаков до разведшколы со всеми вытекающими из этого факта последствиями… Или, что педераст может стать подрывным элементом не только по отношению к семье и институту гетеросексуального брака, но и к чему-нибудь менее серьезному, например, поставить под удар отлично налаженное наркодело гибельной откровенностью с любовником-полицейским. А что мешает брачному аферисту, утратившему природное обаяние в результате странного прояснения мыслей, сделаться сексуальным маньяком? Ничего не мешает. Всё необходимое в наличии, и страсть к женскому полу, и привычка к неизменному успеху среди отдельных, матримониально озабоченных его представительниц, и отсутствие таковой к отказам. Итак, вовсе не обязательно обладать буйной фантазией, чтобы вообразить заклеймённую столькими взаимоисключающими пороками душу, чьи преступления перед людьми, Богом и страной тянут на восемь обособленных уголовных дел. И всё это он, Юлиус Нагель Стёренсен. И всё это о нём. И всё из-за него. Дайте ему детектор лжи, чтобы он невзначай не проговорился. Не дают ему детектора. Не хотят его правды. Свою подсовывают. Им угодно, чтобы он чистосердечно признался в своём тайном задании: любыми путями проникнуть на остров, сфотографировать секретные объекты и предать их скандальной гласности в лучших традициях клеветы и напраслины. Сыграть на руку явным и тайным врагам России. Посеять вековую вражду между мировым сообществом и русской демократией. Ознакомьтесь со списком ваших хозяев. Подлинных подчеркните. Ложных вычеркните. Впишите от руки тех, кого мы умышленно пропустили, дабы не от нас первых, но от них исходил конфронтационный импульс. Адреса можете не указывать, нам они и так известны. Нам известно всё, что нам неизвестно. Вам же неизвестно что нам неизвестно. Благодарите Бога, что Он в свое время отвернулся от России, иначе вас судили бы по сумме преступлений, как это принято у ваших хозяев. А так у вас есть выбор, полное и чистосердечное признание своей вины по всем пунктам предъявленных обвинений с отбыванием годичного срока в качестве подделывателя чудотворных икон, либо мужественное запирательство с присуждением к высшей мере наказания, отправкой на Луну без запасов продовольствия, кислорода, в драном скафандре. Другими словами, пожизненное отключение. Он согласен. Он просыпается в слезах и долго не может поверить в свою стойкость, однако, все признаки оной налицо, бледное сияние святости, собачий холод, крысиный голод, серая пустота и беспредельное одиночество. Что, интересуются, испугался? Будешь знать, как менять иконы на миллионы. Где иконы? Где миллионы? Кому, когда, куда и каким образом? Условные фразы, номера счетов, явки, шифры, средства связи, программа радиопередач на следующую неделю. Они скрупулёзно следуют своему графику. После брачного афериста всегда шпионаж, затем киллер, педик, подрывной элемент… Это будет продолжаться вечно, цикл за циклом, пласт за пластом, ремесло за рукомёслом, сон за сном. Он всего-навсего разгребатель дерьма, журналист особого профиля, и не надо его осуждать за преувеличения, ещё неизвестно кто кого к ним приучил, газеты публику или наоборот. Научные исследования доказали, что без сенсаций цивилизованный человек постепенно дичает, так что раздувать мух в слонов журналистам велит чувство обыкновенного человеколюбия. Публика жаждет скандалов, жути, дрожи, тошнотворных подробностей, отвратных деталей, подлых сплетен, а мы всего лишь есть хотим, приодеться получше, жилища покомфортабельнее, эго поудовлетворённее, обеспеченности, счастья, сознания своей необходимости, словом, чтобы наша жизнь в корне отличалась от наших репортажей. Как земля от неба. Как песнь от воя. Как Слово от словес. Говорят, самое разумное применение прессе было найдено большевиками в Советской России, правда, для этого им пришлось резко сократить производство туалетной бумаги. Возможно, именно поэтому они никогда не пользовались успехом у западных газетчиков. А наркомафии пользуются, ибо их зло необходимо людям, ибо Древо Зла в Раю было дивной смесью конопли, коки, мака и пейотля, и вкусили от плода его первоумки Господни и познали истинное райское блаженство, после которого настоящий Рай показался им юдолью скуки, тоски и томленья, так что не стало для них разницы, где дурью мается, в Раю или вне Рая…

– Чего это он?

– Молится.

Господи, хорошо, если Вика их агент. Плохо, если это не так. Надеюсь, Ты меня понял, Боже?

2

Явочная квартира, как ей и полагается, находилась на последнем – девятом – этаже жилого дома в тихом среднеобеспеченном районе Южноморска. Квартира по южноморским представлениям была довольно скромной: об одной спальне, одной гостиной, кухне и раздельном санузле. Мебель финская, ковры бельгийские, бытовая аппаратура тайваньская – в общем, все выдержано в духе социальной непритязательности: «чтоб не хуже, чем у людей». С одним, правда, снобистским исключением в виде портативного бара буквально ломящегося от выпивки, ассортимент которой мог бы удовлетворить обладателя самого вакхического вкуса, в том числе убежденного трезвенника, каковых среди присутствующих не наблюдалось. Присутствовали в гостиной четверо. Генерал Копысов, два охранника и молоденькая девушка, смотревшаяся в своих фривольных ярко-зеленых шортах и коротенькой желтой маечке дивным цветком на фоне строго-официальной униформы кавалеров.

Расположились присутствующие следующим продуманным образом. Девушка в кресле, генерал vis-á-vis, через журнальный столик на диване, бдительные охранники перекрывают, сидя на стульях, один – окно, другой – дверь гостиной в коридор.

– Что будете пить, Виктория Никитична? – любезно осведомился генерал.

– Я требую адвоката! – отрезала девушка и негодующе дернула плечом.

– Какого адвоката, голубушка, окститесь! Вы же не в прокуратуре, не в милиции и даже не КаГэ… я хотел сказать: не в ФСБ…

– Сами окститесь! – огрызнулась голубушка.

– Я бы с удовольствием, – хохотнул генерал, – да не обучен. Как говорится, это нам не задавали, это мы не проходили…

– Мне тоже.

– Вот как раз об этом мы и хотели бы с вами побеседовать, дорогая Виктория Никитична. В частности о том, какие задания давал вам ваш последний бесследно пропавший наниматель Томас Вейдле…

– То, что вы из органов, не дает вам право вмешиваться в мою личную и профессиональную жизнь, – изрекла девушка и попыталась с самым независимым видом, на какой в данной ситуации была способна, уставиться в окно. Однако вместо голубого неба и белоснежных облаков взгляд ее уперся в непробиваемую физиономию охранника. Не обнаружив в последней ничего достойного внимания, девушка резко обернулась в прямо противоположную сторону, где ее взоры поджидала аналогичная ряха с тем же выражением профессиональной прострации. Фыркнув и возмущенно пробормотав что-то о психологическом давлении, девушка была вынуждена вновь воззриться на своего собеседника.

– Не будьте себе врагом, голубушка, не лишайте себя великой возможности помочь своей родине в такой трудный исторический момент…

– Не путайте мою родину с вашей конторой!

Ну что ты будешь делать с этой девахой! Генерал сжал зубы в неимоверном чекистском усилии, мысленно приказав себе держаться до последней капли хладнокровия, и возобновил свои вкрадчивые попытки.

– Виктория Никитична, вы, наверное, не до конца понимаете всю серьезность вашего положения, всю его двусмысленность, я бы сказал… Мы готовы проявить по отношению к вам принципиальную чуткость. Более того, оказать вам высокое доверие…

– Окажите его кому-нибудь другому, а меня избавьте. Это, в конце концов, оскорбительно, когда тебя задерживают, насильно привозят на какую-то малину, и все, оказывается, только ради того, чтобы оказать тебе высокое доверие… Лучше спрячьте его, дедуля, подальше и никому не показывайте, от него воняет!

– Что?!! – взвился генерал. – Это я-то дедуля? Это от моего-то доверия воняет? Да от тебя, подстилка скандинавская, вообще хрен знает чем разит, но я ведь не жалуюсь, не оскорбляю… Да мы, если на то пошло, можем тебя с головы до ног в два счета так обосрать, что потом никаким «тайдом» не отмоешься! Один твой контракт с этим говнописцем чего стоит! Ты что думаешь, он простой журналист? Да он, гад, разом на три разведки работает, так что выбирай, сучка-течка, либо ты все нам сейчас без утайки, как на духу, выкладываешь, либо…

– А ху-ху тебе не ха-ха, хрыч старый? – вскочила с кресла Вика и показала уважаемому человеку, ладно бы одну, а то обе дули разом. Потом дернулась к дверям, остановилась, повернулась к окну – тоже не дошла. Пришлось покружиться на месте вокруг кресла. А что прикажете делать, если и сил избыток и разум от негодования булькает? Вся ее ладная фигурка выражала гневное возмущение, но особенно усердствовали не стесненная оковами лифчика упругая грудь и не скованная тисками трусиков вздернутая попка. На них было просто больно смотреть, напрягаясь от бесконтактного сочувствия. Даже в насквозь прорезиненной служебным долгом душе генерала шевельнулось что-то эдакое, хорошее, далекое, комсомольское. Задонщина. Заградотряд. Изголодавшая хуторяночка, припавшая в позе нимфы к командирскому застолью, уставленному американской тушенкой, реквизированным салом, экспроприированной картошечкой. И он, юный сержант, рьяно уестествляющий ее филейные прелести, пока она там давиться от жадности усиленной офицерской пайкой. И мы были молоды, и нас обуревали неуставные отношения к индивидам противоположного пола (Ф. Энгельс. ПСС, т. XVIII, с. 214)…

– Смольников, в прихожую! – приказал Копысов охраннику у окна. – Санамов, в коридор! – скомандовал он другому. – Двери за крыть, слух отключить!

Девушка настороженно переводила взгляд с генерала на безмолвно повинующихся подчиненных. Подчиненные вышли, двери закрылись, генерал встал, лицо его приняло торжественно-величественное выражение.

– Лейтенант Шумбасова, отставить легенду! – сказал генерал сдавленным, но все же командирским голосом.

– Которую? – опешила Вика, тоже оказавшись на ногах.

– А сколько их у тебя? – не сдержал удивления чекист.

– Не ваше дело! – отчеканила девушка тоном, каким в армии принято произносить сакраментальное «так точно».

– Опять двадцать пять! – скорбно констатировал генерал. – Я тут, понимаешь, от имени и по поручению командования и лично от директора генерал-полковника Разбирайло В. В. хотел объявить тебе благодарность, а ты опять дерзишь, на служебное несоответствие нарываешься…

– Что, правда, благодарность? От самого директора? С премиальными? – вдруг расплылась в смущенно-растроганной улыбке девушка. – Тогда служу отчизне-матушке!

– Ох, озорница! – отечески пожурил генерал, вновь устраиваясь на диване.

– Садись, лейтенант. Теперь-то, надеюсь, не откажешься выпить?

– Никак нет, не откажусь, товарищ генерал. Мне, пожалуйста, чуть-чуть «Ослиного молока», если можно…

– Кого? – вылупился Копысов, полагая, что ослышался.

– Коктейль такой, товарищ генерал. Хотите, я и вам смешаю?

– А из чего он делается?

– Шерри, виски, джин, вермут… Смешать?

– А ослом не стану?

– Ну, некоторым для этого пить его совсем необязательно, – успокоила начальство Шумбасова.

– Да, а язычок-то у нас кусачий, лейтенант, – покачал головой генерал. – Но и мы не лыком шиты. Сначала давай о делах покалякаем, а уж после можно будет и алкогольными экспериментами заняться. Не будем рисковать…

– Ты в каких, собственно, отношениях состояла с этим Вейдле, ну то есть Стеренсеном?

– В деловых.

– Не понял.

– Мои интимные услуги оплачивались отдельной строкой, – улыбнулась Вика бестолковости пожилого человека.

– Кем и чем он интересовался?

– «Амфитритой». Это клуб такой на окраине. Письмо у него было к Кульчицкому, – директору этого клуба от некого Яана Ивенсона. Я его еще в Москве пересняла…

– А Лядовым он часом не интересовался?

– Когда узнал, что администратором в «Амфитрите» его племянница, то был очень этим фактом заинтригован.

– Чего он вообще хотел нарыть в этой чертовой «Амфитрите»?

– Трудно сказать, товарищ генерал. Сначала я думала, что он русской наркомафией интересуется. То ли связи с ней хочет наладить, то ли на чистую воду газетной шумихи вывести, то ли, то и другое одновременно. Он и намеки такие допускал, проговаривался. Якобы. А потом поняла, что он не так прост, каким прикидывается. Вычислила его жгучий интерес к острову сокровищ. А он, видимо, что-то почуял, и решил меня немножко в сторону отодвинуть, велел вплотную заняться лядовской племянницей. Ну, я и занялась, чтобы он чего-нибудь не заподозрил…

– А вот скажи мне, Шумбасова, эта Анна Сергеевна она правда лесбиянка или прикидывается в каких-то неизвестных нам целях? – небрежно бросил генерал, впиваясь проницательными глазами в лейтенанта.

– Да как вам сказать, товарищ генерал – замялась, зарделась, заелозила пальчиком по голой своей коленке Шумбасова. – Я ведь никогда раньше… если… если только не считать невинных опытов в детском саду и… и потом в младших классах…

– Ну-ну, не томи душу, Катерина, говори уж давай, – поторопил разрумянившуюся шалунью Копысов.

– Ну ладно, – выдохнула девушка как перед прыжком с десятиметровой вышки. – Вам, как старшему товарищу, скажу. Была у меня гомосексуальная связь в девятом классе с учительницей физкультуры. Я тогда художественной гимнастикой занималась…

– Вот видишь, Шумбасова, значит, есть с чем сравнивать, – подбодрил генерал.

– Да, конечно, – не очень уверенно согласилась Шумбасова, – есть с кем, только… только все равно не с кем!

– Почему это? – озадачился в недоумении генерал. – Чтобы одна баба двух других не могла между собою сравнить? Никогда не поверю!

– Да поймите же, товарищ генерал, Анечка никакая не баба!

– А кто? Мужик, что ли?

– Женщина она! Да какая еще женщина!

– А, ты в этом смысле, – осклабился в облегчении генерал, но тут же взяв себя в руки, зорко вгляделся в лейтенанта: неужто втюрилась? Вот незадача! С этим бабьем всегда так, в самый неподходящий для родины момент могут с ноги сбиться, в декрет слинять, в климакс вляпаться. Малопригодный для настоящей службы элемент. Даже пидоры, уж на что народ несознательный, по сексуальной фазе задом наперед передвинутый, а и то – куда бабам до них!

– Ладно, Шамбабова, то есть Шумбасова, – решил генерал продемонстрировать чуткость, – не жмись, теперь не старые времена, из комсомола не попрут. Да и в старые времена не было такой статьи, чтобы вашего брата за это дело – за титьку и на лесоповал. За мужеложство было, не спорю. И правильно, что было! Потому как мужик – это, прежде всего, воин, защитник отечества! А какой из него может быть защитник, ежели он в жопу трахнутый? Прямо скажу тебе: херовый! Один соблазн для личного состава… Ну, а с вас, баб, какой спрос? Вас хоть так, хоть этак поверни, всё баба. Поэтому партия вас и щадила, дурех. Опять же мужиков не на всех хватало… Нет, лейтенант, что́ бы эти нынешние пустобрехи про партию ни говорили, какую бы антисоветчину о ней ни несли, но в одном отказать ей даже они не могут. Знаешь в чем, лейтенант?

Лейтенант призадумалась, наморщила лобик, наманикюренный пальчик к виску приставила, но так и не додумалась даже, в чем бы ей этой партии не отказать. Пришлось признаваться:

– Не знаю, товарищ генерал, но хотела бы знать.

– В уме, лейтенант, в уме! Представляешь, столько лет такую махину в трепете, повиновении и послушании держать! Ослабила хватку, перестала коллективный партийный ум напрягать на благо всего прогрессивного человечества и вот вам, пожалуйста, – всем миром теперь маракуют, как бывший соцлагерь в узде соблюсти, и ни шиша придумать не могут. Посмотрел бы я на этих американцев, напади они не на зажравшихся в своем полукапитализме сербов, а на нашу остервеневшую в изгнании Чечню. Много бы им их лазерные системы наведения помогли от терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне защититься…

– Когда же эти сербы зажраться-то успели? – не скрыла своих сомнений от начальства лейтенант Шумбасова.

– Дурное дело нехитрое, лейтенант. Если б не зажрались, своих бы не предали: ни в Боснии, ни в Краине. Думали, Запад их за это по головке погладит, санкции отменит, в кредитные объятия заключит. А того не захотели понять, что НАТО из факта их предательства совсем другие выводы сделает. Что не станут сербы драться не на живот, а насмерть. И право оказалось, хрен им в глотку! Даже не пикнули братушки наши славянские. Ни единого теракта, ничего! Мишени на пупках нарисовали, бульварами прошвырнулись, перед камерами покрасовались – ажно напугали! Бедный Клинтон ночей, поди, не спит, все ему протестующие сербские пупки снятся…

Расстроенный генерал встал, прошелся, вернулся к бару, плеснул в бокал чего-то желтоватого, проглотил, скривился: «Тьфу! Думал, старка, а это виски, мать его! Куда ни ткнешься, всюду они!..»

Девушка тоже переместилась к бару, нашла старку, налила генералу, себе…

– Вам, молодым, не понять, что чувствуем мы, опытные бойцы, видя этот агрессивный блок у самого нашего порога. Что для одних свобода, для других – головная боль и сердечные муки.

– Им же хуже, товарищ генерал, – попыталась молодая внести успокоение в душу старика. – Что бы они там не затевали, какие бы электронные штучки не выдумывали, наше атомное оружие всегда при нас, и в случае чего, если вконец прижмут, мы ведь можем и сами себя подорвать вместе с их хваленым цивилизованным миром. Ведь для этого нам даже не придется носители в космос запускать. Рванем прямо на месте базирования. Пусть дышат нашим пеплом, недолго им дышать придется…

Копысов во все глаза смотрел на девушку и никак не мог от волнения сформулировать свой вопрос.

– Не много ли чести, всякий раз, как им приспичит, поджигать для них Москву! – выразился, наконец, генерал.

– Ничего, заново отстроим, – махнула беспечно рукой девушка. – Еще краше, чем была или будет… Анечка… Анна Сергеевна как-то сказала, что в России могут выжить только русские. Поэтому наш ответ на все их происки прост и неадекватен: устроим из всего мира Россию и выживем!..

– Анечка, говоришь, сказала… – повторил генерал, проницательно щурясь. – А что еще она интересного тебе говорила?

Девушка залпом осушила бокал, поморщилась, скосила глаза на закрытую дверь.

– Товарищ генерал, может, позовем ребят? Чего они там в коридорах как неродные маются?

– Им по службе не положено ни пить, ни тебя слушать.

– А чего меня слушать? Я уже все сказала. А что не сказала, спецсвязью сообщила, – пожала плечами девушка. – Лично меня одно интересует, товарищ генерал. Кто мне за работу на этого датчанина заплатит, если он пропал с концами?

– То есть как – заплатит? – не понял генерал.

– Ну как же! Я ведь работала, по поручениям его бегала, ночей недосыпала, опять же трахалась отдельной строкой. Между прочим, по триста баксов за ночь… Вот мне и интересно, кто мои труды оплатит?

Однако генерал, против ожидания, на сей раз не удивился. Наверное, устал одному и тому же чувству ежеминутно предаваться.

– И сколько же ты в сумме заработать успела?

– Три тысячи семьдесят американских долларов!

– За неделю? Видать, не отдельной строкой, а целыми печатными приложениями трудилась, – хмыкнул генерал.

– Три тысячи – это мелочь, товарищ генерал, – заметно оживилась девушка. – А вот если бы его командировка удачной оказалась, тогда бы он мне двадцать пять тысяч зеленых отвалил! Вот это – сумма! Вот чего мне жалко, товарищ генерал! Ох, как жалко, – повторила лейтенант Шумбасова с невыразимой горечью и смахнула со щеки непрошенную слезинку.

– В каком смысле – удачно? – вкрадчиво уточнил генерал.

– Удачно – это если статья у него скандальная на весь мир получится, вот в каком…

– О чем?

– А я знаю? То ли о русской наркомафии, то ли о курдских повстанцах, то ли о каком-то психотропном оружии, – и девушка безутешно разревелась, закрыв пылающее личико ладонями.

– А сам, гад, слинял, – долетело до генерала из-под них.

Генерал поднялся, обошел столик, пристроился на широком подлокотнике кресла и принялся, как мог, утешать подчиненную, поглаживая ее по голове и бормоча на ушко всякие глупости типа «все еще образуется», «да может он еще найдется», ну и, разумеется, самую доходчивую – «что свет клином на этом безобразнике не сошелся».

– Дура я, дура, – продолжала свое мокрое дело Шумбасова, уткнувшись в лацкан генеральского пиджака. – Надо было мне тогда с Игорьком в кабинете остаться… Да кто же мог знать, что он столько тысяч баксов в рулетку огре-бё-ёт…

– Стоп! – скомандовал генерал, резко вставая и ретируясь обратно на диван. – С этого места, лейтенант, давай подробней и членораздельней. О каком Игорьке речь?

Девушка утерлась бумажной салфеткой, плеснула себе глоток старки, выпила, закурила генеральской «Герцеговины флор» и устало объяснилась:

– Да тот самый, что «Амфитриту» от черных спас…

– И какое впечатление у тебя об этом парне сложилось?

– Симпатичный, молчаливый, некурящий, малопьющий…

– А ничего в нем странного не заметила?

– Кроме, некурящего и малопьющего, ничего, – честно призналась Шумбасова. – А так – нормальный парень…

– Нормальные парни, лейтенант, на вооруженных бандитов с голыми руками не бросаются. Такое принято только в Голливуде. Но кто назовет их нормальными?

– Вы на Брюса Уиллиса намекаете, товарищ генерал?

– И на этого клоуна тоже… Вот ты как непосредственный очевидец ответь: он понарошку их бил или от всей души?

– Понарошку мужские яйца в гоголь-моголь без сахара? – с сомнением покачала головой Шумбасова.

– Гоголь-моголь, говоришь, – задумчиво протянул Копысов. – А ты, Катюша, как насчет компьютерных игр? Бродилками часом не увлекаешься?

– Я? Бродилками? За свои собственные деньги?! – казалось, изумлению лейтенанта не будет ни конца, ни краю. – Да вы что, товарищ генерал! Да я если и залезаю в Интернет, то только ставку в казино поставить или какую-нибудь нужную вещичку по дешевке купить…

– Жаль, – вздохнул генерал. – А я вот, благодаря внуку, приобщился. Полезная, между прочим, в нашей работе вещь. И как я понимаю, скоро ни одной спецслужбе без нее будет не обойтись…

Взгляд девушки выразил искреннее сострадание.

– Ладно, проехали, – решил генерал. – Что тебе полюбовница твоя о Кульчицком рассказывала? Она ведь, кажется, невестой ему приходилась…

– Да рассказывала что-то, но ничего интересного, так, мелочи бытовые. Как он за формой своей следит, как неотразимым плейбоем казаться старается, как в Бога вдруг ни с того, ни с сего уверовал…

– В Бога, говоришь? – живо перебил Копысов. – Ни с того, ни с сего, утверждаешь? А тебя разве в спецшколе не учили, Катериночка, что в жизни ни с того, ни с сего ничего не бывает? Тем более в Бога уверовать. Вот ты, Шумбасова, можешь вдруг ни с того, ни с сего взять и в Бога поверить?

– Ну, я, в общем-то, и так в него немножко верю, – сказала в ответ Шумбасова, не слишком, впрочем, уверенно.

– Немножко не считается, – возразил генерал. – Немножко все, в меру личного мандража, верят. Я имею в виду по-настоящему, без дураков. Вот я, например, пробовал, было дело, каюсь. Но ни черта не вышло. А вот у Кульчицкого, видимо, получилось… Кстати, упоминала твоя подруга о его коллекции икон?

– Да что-то там об антиквариате, помнится, говорила… А что, ценная коллекция, товарищ генерал?

– Да какая там ценная, – махнул рукой генерал. – Так, доски солдатские… Он ее, видите ли, городу завещал! Вот ведь позер…

– Я слышала, он сбежал куда-то…

– Далеко не убежит. И потом его ведь никто не собирался арестовывать, с ним просто побеседовать хотели. А он, дурак, деру…

– А что он натворил, товарищ генерал?

– С врагами родины связался. По глупости. Нам бы найти его, да мозги ему вправить, объяснить, что да как. Он ведь парень, в общем-то, неплохой, только с кондиционером в голове. Одно его плейубожество чего стоит!.. Короче так, лейтенант, – генерал решительно поднялся. – Ты там намекни твоей зазнобе, пусть женишку своему даст знать, чтобы возвращался домой подобру-поздорову. И чем раньше, тем лучше. А то неровен час, объявят его в розыск как сексуального маньяка, укрывателя краденного, наркодельца и так далее, ищи потом ветра в поле… А связь со мной будешь поддерживать вот по этому номеру, так будет намного оперативнее, чем слать свои отчеты сюда через Москву.

Генерал извлек из бумажника визитку, подержал ее перед глазами лейтенанта и, убедившись, что номер запомнен, немедленно сжег карточку в пепельнице.

– Товарищ генерал, – опомнилась у порога Шумбасова. – А как насчет датчанина моего? Он у нас или где?

Копысов нахмурился:

– Это что, официальный запрос?

– Неофициальный, – успокоила генерала девушка. – Мне просто надо знать, какой линии поведения придерживаться. Ментов доставать или сидеть, вестей от Аникеева дожидаться?

– Та-ак, – сказал генерал, неприятно удивляясь. – Какой еще Аникеев? Причем тут Аникеев?

– Ну как же, ведь я в сыскное агентство обратилась, согласно легенде. Дескать, найдите горячо любимого патрона. У них там, говорят, целый отряд поисками без вести пропавших занимается… А вдруг его чеченцы выкрали ради выкупа?

– Какие к ядреной матери чеченцы, лейтенант! – рассердился генерал. – На хер он им засекреченный сдался, когда кругом незасекреченных иностранцев как собак нерезаных?

– Тогда я отменю заказ, товарищ генерал, – обрадовалась девушка. – А то они там дерут с клиентов безбожно…

– Отставить отменить заказ! Не хватало еще, чтобы ты из-за своей скупости операцию провалила. Сиди и жди ответа, как соловей лета, ясно, лейтенант? И с подругой твоей крепко дружить не забывай. Вопросы есть?

– Никак нет! Разрешите идти?

– Иди… Отставить!

Девушка замерла. Генерал, криво улыбаясь, приблизился, обтер об брючину вспотевшую ладонь:

– Дай хоть ущипну тебя, что ли, лейтенант. А то мельтешишь тут цельный час перед глазами голыми конечностями…

– Ой, больно!

– Тяжело в кустах, легко в супружеской постели, – назидательно изрек генерал. Затем задумался, вновь сходил в карман за бумажником, отслюнил двадцатидолларовую купюру, сунул ее девушке в шорты, ущипнул повторно, хохотнул, что сдачи не надо, и отпустил подчиненную с миром, ибо синяк на нежном месте – еще не повод для конфронтации, тем паче – для судебного иска с актуальным обвинением в сексуальных домогательствах: чай не в полоумной Америке живем, а в трезвомыслящей России.

3

Он пришел в сознание сразу. Никакой постепенности, неопределенности: грохот выстрелов, раскаты разрывов и свист рикошетных пуль мигом выдернули его из небытия и ввергли в состояние, именуемое реальной жизнью.

В той жизни, которая считается реальной, он обнаружил себя лежащим ничком в высокой траве с руками, скованными наручниками. Рядом кто-то в камуфляжной форме и черной шапочке-маске вел торопливую ожесточенную беседу с помощью АКСУ. Игорь приподнял голову, надеясь рассмотреть собеседников соседа, но кто-то не позволил ему это сделать, пригнув его голову с такой силой, что едва не расплющил ему нос о землю. Ни черта не разобрать: если это свои, то отстреливаются они от духов, а если наоборот, значит он в плену. Только вот незадача: зачем духам маски? Нашим они тоже ни к чему…

Рядом что-то сверкнуло, громыхнуло, раздался чей-то короткий вскрик, повалил густой дым вперемешку с терпким запахом свежей крови. Игорь закашлялся, перевернулся на бок, привстал на четвереньки, осмотрелся. Разглядеть удалось только неподвижно лежавшего автоматчика. Игорь подполз к нему, сорвал шапочку. На него смотрело спокойное, умиротворенное лицо одной из кавказских национальностей. Из прокушенной губы стекала да все никак не могла стечь капелька крови. Игорь потыркался по карманам, но не обнаружил ничего, кроме уставных мелочей: флакончик с обеззараживающими таблетками, саперные спички, плитка горького шоколада… Ни документов, ни ключей от наручников. Из кобуры на поясе трупа извлек большой черный пистолет. Знакомая пушечка, Стечкиным вроде зовется…

Перестрелка становилась все интенсивнее, очереди все длиннее, злее, упорнее, расточительнее. Словно враждующие разом освежили в памяти китайскую народную мудрость: лучше экономить на рисе, чем на боеприпасах…

Бой стал смещаться вправо. Игорь, припадая к земле, двинулся в противоположную сторону, мечтая лишь о том, чтобы на кого-нибудь не наткнуться: не хотелось ему стрелять незнамо в кого, неизвестно за какие идеалы.

«Стой!» – настиг его крик из кустов орешника, которые он решил обогнуть по дуге, предчувствуя в их подозрительном молчании угрозу. Он рухнул на скованные наручниками и обремененные пистолетом руки и, вытянув их, покатился в сторону. Из кустов грянула очередь – как раз в то место, с которого он укатился. Игорь вскочил на ноги и, скорчившись в три погибели, припустил зигзагами прочь, совершенно не полагаясь на неизменность траекторий пуль, выпускаемых заведомо плохими парнями в безусловно хороших, всегда норовящих просвистеть мимо уха, в худшем случае – задеть рукав пиджака. Наверное, не был уверен, достаточно ли он хорош, чтобы вопреки всему в живых, здоровых и невредимых остаться. Тут уж как судьба решит, как случай кости бросит; кто в живых остался, тот и хорош.

Судя по накладывающемуся друг на друга грохоту, его пытались достать сразу из двух стволов. Но вот в однообразные обертоны калашей вкрался какой-то посторонний звук. Игорь перекувырнулся через голову и покатился под уклон, заботясь лишь о том, чтобы не остаться безоружным в этой переделке. Одинокое дерево, к счастью, остановило его в двух шагах от неглубокого, но довольно каменистого ущелья. Игорь сел, прислонившись к стволу спиной. Руки расслаблены, глаза зорко следят за близким горизонтом – вершиной пригорка, с которого он скатился. Если они дураки, то выбегут с автоматами наперевес – стреляй, Арнольдик, не хочу! Если нормальные, определить их можно будет только по едва заметному колыханию травы.

В небе показался выкрашенный в милицейские цвета вертолет, отвлекший шумом своих винтов внимание его преследователей. Вертолет заложил пологий вираж, словно пытаясь охватить всю картину боя, который, судя по участившимся паузам между выстрелами, то ли подходил к концу, то ли вот-вот должен был перейти в рукопашную в виду истощения боезапаса. Не обогнув и половины предусмотренного виражем пути, вертушка вдруг дернулась, запнулась и камнем рухнула вниз. Игорь ждал вспышки с грохотом, однако ни того, ни другого не последовало. Как выяснилось позже, вертолет упал на откос и мягко съехал в ущелье по отлогому склону.

Пренебрегая опасностью (а может, позабыв о ней от волнения), Игорь бросился к месту падения. На его счастье преследователи то ли забыли о нем, то ли, сочтя убитым, утратили к нему интерес. Как бы то ни было, но пули над ухом не визжали, автоматы сзади не трещали, так что бежалось ему с комфортом.

Ущелье постепенно мелело, но Игорь, рискуя быть замеченным и обстрелянным, продолжал бежать поверху. Видимо, считал это меньшим злом, чем галька, устилавшая дно, по самой сердцевине которого вилась узенькая ленточка влаги – летний вариант бурной горной речки.

Завидев лежащий на боку вертолет, он ползком подобрался к краю ущелья и опасливо выглянул за его кромку. Ни вокруг вертолета, ни внутри не было заметно никакого движения. Впечатление, словно вертушка – часть живописного ландшафта. Ни дыма, ни пыли, ни воплей о помощи…

Поколебавшись, Игорь приступил к вдумчивому спуску. Галька под ногами заворчала так громко, что он остановился и вновь, в который раз, внимательно огляделся. Затем разозлился и побежал.

Мысль о коварной ловушке вынудила его обойти вертолет кругом, держа пистолет наготове. Другая мысль – параллельная – уговаривала не тотчас стрелять во все, что шевельнется. Стрелять не пришлось: ничто, кроме марева, не подавало признаков жизни.

Рядом с люком на влажных камнях лежал человек в милицейской форме. Из страшной рваной раны на голове еще сочилась кровь. Игорь попытался приложиться тыльной стороной ладони к шее пострадавшего, но длинный ствол пистолета не позволил ему реализовать свое намерение. Постояв в нерешительности, заглянул в люк. То, что он там увидел, бодрости ему не прибавило, хотя любого другого на его месте вывернуло бы наизнанку. Игорь вернулся к единственному, чудом сохранившемуся в относительной целости телу. Опустился на колени, положил пистолет на камни и попытался нащупать за ухом раненого пульсирующую жилку. Безуспешно. Он осторожно перевернул человека на спину. Парень примерно его возраста, неподвижные голубые глаза, мокрые от слез щеки…

Мозг еще раздумывал над внезапно всплывшей в памяти сентенцией («тело убитого принадлежит государству, душа – Богу, ну а ближним в удел – вечная память»), а руки его уже шарили по карманам. Ключ нашелся в пистончике форменных брюк. Зажав его зубами, Игорь попытался согласованными усилиями рук и рта попасть в узенькую скважину наручников. Трудность операции усугублялась вынужденным молчанием исполнителя, то есть полной невозможностью покрыть пусть не самым отборным, но хотя бы каким бы ни будь матом не только изобретателя, производителя и применителя этих приспособлений, но и создателя дурной головы на дурацкой шее, не позволяющим придать идиотскому ключу нужное положение в бестолковом пространстве. Долго ли, коротко ль, но немая божба была услышана: ключ врезался в замок, поскрежетал, повернулся и вот, пожалуйста, браслеты отброшены, рот освобожден от постороннего предмета, а ругательства как не шли, так и не нейдут с языка. Страшная догадка ошеломила Игоря: неужели он бежал сюда именно за этим, повинуясь бесхитростной логической связке: где менты, там и наручники, и ключи от них?

Его слуха коснулась внезапная тишина: боевой фон исчез. Ни выстрелов, ни взрывов, только заходящее солнце над лесистыми склонами, теряющиеся в дымной дали хребты гор и далекий звон комара. Нет, двух комаров. Даже трех… Игорь обернулся и зорким орлиным взором различил в небе три увеличивающиеся в размерах точки. Опять вертушки. Пожалуй, с него достаточно. И он споро припустил на другую сторону ущелья, туда, где отдельные купы деревьев постепенно переходили в лес, где можно было затаиться, переждать и решить, наконец, что же ему делать: куда идти, кого и о чем спрашивать.

Чем глубже он в этот спасительный лес углублялся, тем глубже разочаровывался. Простая прямая пропорциональность, подтверждающая незыблемое правило реальности: чего ожидал, того не получишь; ожидай того, чего не ждешь… Ожидать встретить в этой горной глухомани лес с расчищенными дорожками, ухоженными тропинками, путеводными указателями и заботливо оборудованными лежбищами для пикников, – было сверх человеческих возможностей. Об этом надо знать. Игорь понял, что его информационный голод нуждается в ином, более точном определении. Полное незнание? Абсолютное неведенье? Кромешная тьма? Вот – и тут он в затруднении по причине катастрофической нехватки данных для разумного выбора.

Человеку, не желающему афишировать свое наличие, идти по такому лесу – сущая психологическая пытка. Здесь даже расслабленный странник не способен поднять пыли больше, чем подымет ее любой другой. То ли этот лес периодически пылесосят, то ли тряпочкой протирают… Нет, пора это альтернативное брюзжание прекращать. С данной тебе реальностью следует сообразовываться, а не выражать претензии к отдельным аспектам ее содержания. Хотя благодарить за то, что она вообще есть, это, конечно, уже перебор; пресмыкательство перед неизвестностью.

Впереди по наугад выбранному курсу послышались голоса. Игорь смущенно шмыгнул в аккуратно подстриженные, заботливо подвязанные кусты, внутренне стыдясь своего укрытия. Залег, торопливо провел невооруженной рукой по почве. Блин! – ни шматка грязи, чтобы демаскирующую личность обмазать, слиться сопаткой с матушкой природой. Пришлось прикрыться рукавом.

– Послушай, брат мой, ну сколько раз тебе повторять, – донесся до Игоря чей-то умоляющий о снисхождении голос, – я простой инок, монах, живу в схиме, Богу молюсь, что ты ко мне привязался?

– Раз инок, значит, от кого-то скрываешься. Честные люди так себя не ведут. По лесам шастают не в одиночку, а группами. Причем по делу: кто охотится, кто грибы собирает, – отвечал кто-то уверенным, не ведающим сомнений и жалости тоном.

– Ты что, об отшельниках никогда не слыхал?

– Слыхал, что есть такие типы, отказавшиеся от общения с людьми из страха пригодиться им на что-нибудь. В общем, ничего хорошего…

– Так и знал, что ты атеист и безбожник. Креста на тебе нет!

– Слышь ты, инок-валенок, фильтруй базар! Я тебе не кто-нибудь, я – плейбой, студент Международной Академии Плейбоизма. А в нашу Академию без креста на себе лучше не соваться. Засмеют… Вот, смотри, отшельник-мошенник, вот тебе крест! Двести грамм, девяносто шестая проба, причем, заметь, кованый, а не литой…

Игорь отнял рукав от лица – взглянуть одним глазком на это чудо природы. Неподалеку от него, в пределах членораздельной слышимости стояли двое. Один – в охотничьем прикиде с иголочки: с винчестером в руках и белым пробковым шлемом на голове. Другой в спущенных на бедра штанах, поддерживаемых руками, и в чем-то вроде хламиды на торсе, в которой чувствовалось что-то латиноамериканское. Гигиеническое состояние одежд последнего вполне соответствовало представлениям читательской общественности о схиме, схизме, святости, равно как и об окопной войне, где исполненные милосердия солдаты предоставляют себя живыми на потеху вшам, мертвыми – на пропитание стервятникам… Первый между тем выпростал из-под рубашки действительно впечатляющих размеров бижутерию.

– Ух ты! – сказал отшельник. – Я не об этом…

– А я об этом, – настаивал охотник.

– Я о вере. Если бы ты действительно в Бога верил, ты бы отпустил меня, а не гнал бы в неволю в этот сущий Вавилон.

– Не разводи демагогии, топай, давай, недалеко уже до стоянки нашей осталось. А там мы тебя в джип и в город. Что-то мне подсказывает, что ты не тот за кого себя выдаешь. Вот мы это и выясним. Вдруг что-нибудь и обломится студенту. А то в этом Южноморске денег не напасешься, цены – как в Париже!

– Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль зависти и ржа скупости, но собирайте их на небе, – возгласил вдруг отшельник, сопровождая свой торжественный призыв соответствующим жестом, отчего его штаны, лишенные дружеской поддержки рук, рухнули к его стопам.

– Ага, слыхали, – кивнул охотник. – Там дивиденды выше. Заоблачные, как в пирамиде братьев Мавроди… Не дави на психику Писанием, фраер. Подбирай штаны и топай!

– О род неверный и жестоковыйный! Доколе буду терпеть вас! – изрек инок в сердцах. Затем нагнулся, натянул штаны на чресла и продолжил свой крестный путь под конвоем невозмутимого гонителя.

Игорь (как, наверное, и читатель) уже собирался распрощаться с ними, подумав напоследок о бо́льшей теологической пригодности древних одежд, в которых можно выглядеть бедно и непрезентабельно, но не нелепо, как в современных, когда отшельник вдруг резко остановился, обернулся, разодрал на себе свои хламиду, уселся в пепел (которого не было, по крайней мере, визуально) и сказал:

– Не пойду я на муки своими ногами. Либо отпусти, либо неси на руках, нехристь!

– Вот он – момент истины! – радостно возопил охотник. – Недаром я подозревал, что никакой ты не инок, не отшельник, не Божий человек. Был бы Божьим, с радостью на муки бы отправился, потому как это самый верный способ угодить на небеса обетованные. Так что колись, давай, кто ты и от кого и почему скрываешься?

– Не скажу! Что, пытать будешь?

– Не сейчас, – успокоил охотник. – Сперва отмыть тебя надо, отпарить, а то прикоснуться боязно…

– И отмытым не скажу!

– Это хорошо. Раз проявляешь такое упрямство, значит, есть что скрывать, значит, и плата за тебя будет достойной…

– Сам не знаешь, какая будет тебе за меня плата, – вдруг вкрадчивым иезуитским тоном сообщил лжеотшельник. – Скрываюсь я потому, что случайным образом опасную тайну узнал. Если откроюсь, какую, то и тебе придется скрываться. Не станешь же ты меня убивать только из-за того, чтобы никто не узнал, что ты эту тайну знаешь…

– На понт берешь, отшельник? – подозрительно осведомился студент.

Отшельник презрительно не отреагировал.

– Ладно, – решил его конвоир. – Намекни, каков характер твоей тайны. Если я решу, что действительно опасна, отпущу на все четыре стороны. А если нет – извини…

– Слово чести?

– Слово плейбоя!

Отшельник встал, огляделся и, конфиденциально понизив голос, произнес: «Маньяк».

– Какой еще маньяк?

– Сексуальный, какой еще может быть…

– Ну, сексуальный маньяк, ну и что? – недоумение плейбоя готово было смениться разочарованием.

– Не что, а кто! В этом все дело. Я случайно узнал, кто он.

– Ну и доложил бы куда следует.

– Если б доложил, давно бы червей в могиле кормил. Теперь-то ясно?

Плейбой задумался. Было видно, что дело это для него не совсем непривычное.

– А не врешь? Поклянись!

Отшельник хитро сощурился:

– Э нет, Господь клясться не велел. Сказал: пусть будет слово ваше да – да, нет – нет, а клясться, дети мои, заподло.

– Ты что, в самом деле отшельник?

Отшельник замялся, было, с ответом, но все же решил не увиливать:

– Так все равно же в бегах, в лесу, почему бы, подумал, и не стать отшельником? Хуже не будет, а в будущем может пригодиться…

– Ну и правильно, – поддержал его плейбой и протянул руку. – Спиридон.

– Шпоня, – ответил рукопожатием отшельник.

На том и распрощались. Отшельник с охотником. Игорь с ними. Но не мы – с Игорем.

4

А за одной горой, двумя холмами и тремя пригорками, наискосок от того места, где мы отказались прощаться с Игорем (это не так далеко, как выглядит в тексте), расположилось живописным биваком моторизованное подразделение охотников (три джипа цвета сафари, гусеничный вездеход и бронированный рейдер на воздушной подушке). От подробного описания личного состава прагматично воздержимся: главные лица читателю известны, а статисты вряд ли интересуют его больше, чем нас. Достаточно сказать, что пансионат «Солнышко» заметно опустел в результате предпринятой его постояльцами коллективной вылазки на пленэр. Необходимо также добавить, что ряды этого коллектива существенно пополнились в связи со срочным прибытием из Москвы непосредственного начальства – полковника Крутикова А. С. Под впечатлением речи последнего подразделение как раз и пребывало: осмысливало тезисы.

– Товарищи, – сказал Крутиков (хотя, честно говоря, если бы не оперативная обстановка, он бы назвал их совсем иначе), – знаю, вы ждете от меня разносов и оргвыводов. Так вот, их не будет. Положение наше настолько серьезное, что поиски стрелочника не спасут ни машиниста, ни даже начальника вокзала. Все мы находимся в одной лодке, терпящей бедствие. Спастись можем только сообща, дружно и продуктивно работая. В противном случае всем нам вечная память, как тем нашим товарищам, которых мы сегодня в результате неблагоприятного стечения обстоятельств не досчитались… (Последовала укороченная минута молчания, проведенная без демаскирующих жестов – вставания и лишения голов тирольских шляп и пробковых шлемов.) Довожу до сведения потенциальных иуд, которых нет, и не может быть в нашем коллективе, что в данном случае предательство не спасет их от летального исхода. Причем ликвидируют их как раз те, кому они продадутся… Итак, первая наша задача: обнаружить и обезвредить пропавшую систему. Вторая: эвакуировать ее на основную базу. Третья… Впрочем, до выполнения третьей еще надо дожить, товарищи. Тогда о ней и поговорим. (Тут товарищи дружно усмехнулись горькой усмешкой профессионалов, для которых содержание третьей задачи не представляло никакого секрета: нейтрализация каналов возможной утечки информации.)

Далее речь плавно перешла в оперативное совещание руководства различных служб под координирующим председательством полковника Крутикова. Разумеется не на открытом воздухе, а в экранированных недрах вездехода. Вновь, но уже не косвенно, как раньше, а напрямую, сцепились в несогласии доктор Борменталь и майор Беридух. Первый настаивал, что несмотря ни на что, система «Беркут» лишь частично вышла из-под контроля. Второй ехидно интересовался той частью системы, которая под контролем все же осталась, всячески намекая на ее неудобопроизносимость и обвиняя доктора в преступном потакании своим фрейдистским предрассудкам. Подполковник Прохоренков чувствовал себя лишним, частично отстраненным от командования, так что в перепалку не вмешивался, мучительно размышлял над своим ближайшим будущим. Ничего утешительного он в нем не видел: отставки не примут, а дотянуть до пенсии в их ведомстве – большая проблема… Зато полковник Крутиков излучал энергию за десятерых. Приказания так и сыпались на головы подчиненных: там-то устроить мышеловку, туда-то отправить наблюдательную группу, задействовать новый канал, законсервировать старый… Наконец дело дошло и до двух системщиков, явно скучавших за своими мониторами в том же вездеходе.

– Что приуныли, ребята? – попытался их взбодрить Крутиков.

– Невеселая картинка, товарищ полковник.

– Две картинки, – уточнил второй системщик.

В принципе хватало для работы и одного, но доктор Борменталь настоял в свое время на обязательном дублировании. Так надежней. И так оно и было – до недавних пор.

Полковник взглянул на мониторы и моментально обнаружил неполадку.

– Так они же у вас не совпадают, не в ногу идут, – сказал он, глядя на два силуэта – по одному на каждый экран.

– Вот и мы о том же, товарищ полковник, – кивнули системщики. – Две картинки, два разных объекта…

– То есть, почему разных? – всполошился доктор Борменталь.

Майор Беридух, не расставшийся с черными очками даже в штабной полутьме вездехода, таинственно улыбнулся.

– Как давно они разные? – задал вопрос по существу полковник.

Системщики, не сговариваясь, щелкнули мышками и доложились с точностью до секунды.

– Надо сверить с данными медтехников, – то ли решил, то ли предложил Борменталь. – Альберт Степанович… то есть товарищ полковник, разрешите вызвать сюда Эвалину Саввичну, в смысле, старшего лейтенанта Кликушинскую?

– Разрешаю, но чуть попозже, доктор.

Доктор непонимающе уставился на полковника. Тот был невозмутим.

– Запасные компьютеры имеются?

– Должны, товарищ полковник, – вдруг оживился Прохоренков. – Сейчас точно выясню.

Завхоз Бережной с гордостью доложил по связи, что есть целых три штуки. Крутиков приказал доставить все.

Настройка у двух классных системщиков и подключенной к ним отдыхающей смены не заняла много времени, куда дольше пришлось ждать загрузки основной программы.

Наконец все было готово. Полковник дал команду, системщики защелкали клавишами, забегали мышками, и уже на пяти мониторах появилось пятеро силуэтов. Несколько секунд все молча смотрели на экраны, перебегая взглядом от одного к другому, от другого к третьему…

– Товарищ полковник, вы – гений! – вынес свой вердикт один из системщиков. – Смотрите, на четвертом мониторе еще один не дублированный объект!

Крутиков, не скрывая довольства, оглядел присутствующих. Взгляд его остановился на Борментале.

– Надеюсь, доктор, мне не надо вам объяснять, что это значит?

– Это было бы лишним, Альберт Степанович. Но как вы догадались?

– Все вопросы потом, товарищи. Сейчас – за дело. Времени у нас в обрез. Евгений Сергеевич, срочно вызовите из штаба округа дополнительный контингент!

– От вашего имени, товарищ полковник?

– Нет, не от моего. А по приказу генерал-лейтенанта Дымова!

– Есть!

Бивуак, производивший впечатление сонного сборища раскаявшихся живодеров, вдруг пришел в движение. Люди забегали, моторы заревели, невидимые глазом, неслышимые ухом, неощутимые интуицией приказы, команды и дезинформационные сообщения устремились в эфир.

5

Дорога не показалась Игорю ни грустной, ни страшной, хотя идти он старался, избегая проторенных цивилизацией путей, непролазными местами, если, конечно, таковые находил. Главное было не попасться никому на глаза до самого города, а уж там, как он надеялся, станет полегче. Проблема была в том, чтобы, ходя нехожеными тропами, не утратить человеческого облика, в противном случае в городе лучше не показываться, сделаться отшельником (вариант, припрятанный по зрелом размышлении на черный день).

День стремительно догорал – бездымно и беспепельно. Вдоль дороги, на которую Игорю все же пришлось, в конце концов, выбраться, были разбросаны причудливые дома с высокими оградами. Некоторые уже плескались в лучах затейливой подсветки… То и дело попадались таблички устрашающего содержания. «Стой! Частное владение!», «Без особого приглашения не звонить!», «Осторожно, злая охрана!», «Оставьте меня в покое!», «Просьба визитных карточек, не загнутых должным образом, не присылать!». И так далее, если, конечно, есть куда…

Мимо проследовала открытая машина, полная хохочущей молодежи. Чей-то звонкий девичий голосок сообщил:

– Ой, ребята, гляньте – маньяк!

Ребята глянули, притормозили, приветственно помахали руками, угостили банкой колы, ловко, на ходу, водрузив ее на парковочный автомат, пожелали доброй охоты и, вторя диким свистом и гоготом ударной волне взбесившихся динамиков («We are gonna kick some ass tonight!»[73]), скрылись за поворотом.

Кола оказалась достаточно холодной и освежила его. Он шел, инстинктивно выбирая плохо освещенные улицы и порою действительно казался себе маньяком, правда, неизвестно какого профиля.

Чем глубже в город, тем теснее улицы, веселее и беззаботней поток человечества; вечер проворно утрачивал непомерную скудость впечатлений, которой отличался в загородном своем обличье. После однообразного безумия цикад, неоновый хмель музыки, говора и смеха приятно расслаблял, обещал и манил, внушал и подтрунивал. Игорь поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Всем вместе и никому персонально. В том числе собственным мыслям. Мыслей было много, но ни одна определенностью похвастаться не могла. Большинству из них была свойственна вопросительная интонация. Утехи беспамятства приелись, а разоренный чердак сознания был не в состоянии предложить ничего другого, кроме, может быть, опасливого соображения: как бы ему не поддаться невольно спеси вооруженного человека, слоняющегося среди безоружных людей. Пару раз он даже всерьез подумывал избавиться от оружия, однако, врожденная осторожность (или благоприобретенная беспечность) удержала его от столь опрометчивого в его положении шага.

Постепенно до сознания стала доходить некоторая странность бросаемых на него взглядов. Иные, особенно красноречивые взоры выражали недоумение. Не меняясь внешне, внутренне обеспокоился. Завидев ярко освещенный магазин модной одежды, попытался проникнуть внутрь, но был вовремя остановлен на входе бдительным охранником, – сколь корректным, столь и непреклонным.

– Прошу прощения, но в таком виде мы клиентов не принимаем.

Растерянный Игорь взглянул на свое отражение в зеркальной витрине и обомлел. Неужели этот оборванец с шальными глазами и есть он? Не может быть! Он не такой, каким кажется с виду, он лучше, краше, умнее, импозантнее. Ему ли не знать! Вот именно, усмехается он, – не знать ни черта о себе – его призвание…

Повинуясь внезапно заявившему о своих правах рефлексу, Игорь порылся в карманах, вернулся к входу и протянул бдительному охраннику стодолларовую купюру. Охранник, повертев в руках денежку, пожал плечами и неприязненно взглянул на взяткодателя.

– И ты воображаешь, что я ради этой бумажки стану рисковать своим местом? Да ты… именно тот, кем выглядишь… Забирай и вали отсюда, парень!

– Не гони меня, братишка, – сказал Игорь, сам удивляясь и содержанию и интонации своих слов. – Позволь войти и принять человеческий облик. Или… или сам купи мне что-нибудь поприличнее. Ты не сомневайся, я платежеспособен, у меня таких бумажек много…

Парень замялся, задумался, вгляделся, огляделся и, вернув деньги, шепнул: «Подожди тут, в сторонке»».

Игорь молча повиновался. Минуты через две появился охранник с длинным пляжным халатом в руках. Накинув халат на плечи Игорю, лично провел в примерочную кабинку для особо важных персон, снабженную для комфортного примеривания всем необходимым, включая душ, туалет, диван, бар-холодильник и кондиционер. Стены были драпированы вешалками со всевозможной мужской одеждой, в пестрой массе которой особенно бросались в глаза строгие фраки, вальяжные смокинги, кружевные жабо, высокие, сверкающие лаком цилиндры и… наплечная кобура из мягкой пепельно-песочной замши. Игорь недоумевающе оглянулся на охранника. Тот невозмутимо улыбнулся:

– Я бы на твоем месте брат, изменил внешность. На всякий случай, мало ли… Там, – охранник указал на неупомянутое выше зеркало-трельяж, – найдешь все, что для этого нужно…

На изящной, обтянутой телячьей кожей коробке было золотым по темно-синему тиснено: «Походный набор гримера». Игорь растерянно кивнул, не зная, что сказать, чувствуя себя одновременно бессовестным обманщиком и наглым самозванцем[74].

– Только не оставляй здесь своих лохмотьев, – найдут, крику не оберешься, – предупредил охранник, выходя и плотно закрывая за собою двери.

Вкус у Игоря оказался самый что ни на есть банальный: темно-синие джинсы, голубая рубашка с короткими рукавами, да легкая серая куртка, – прикрыть арсенал.

Расплатившись в кассе для особо важных персон (где миловидная кассирша, узрев наличность, едва не впала в прострацию), он попытался найти своего благодетеля, но тот, словно сквозь мраморный пол провалился[75]. Ну, ничего, не сегодня, так завтра он его обязательно разыщет, еще не вечер. То есть вечер, но не тот, который имеется в виду, – какой бы вечер в виду не имелся…

Что касается конкретного вечера, донимавшего пространство, то следует отдать ему должное: он казался таким дивным, полным романтики, как если бы слово в слово был списан с лучших страниц какого-нибудь дамского романа, куда он угодил транзитом через Генри Джеймса прямиком из произведений Тургенева. Последний же, как известно, всем лучшим в себе был обязан автору трех «О» цензору Гончарову… Во всем этом безобразии утешало только то, что среди толп отдыхающих, заполонивших набережные и бульвары города, лиц, опечаленных эпигонским характером этой поры суток, почти не наблюдалось. Вечер, по мнению подавляющего большинства, был достаточно прохладен, таинствен, люден и весел, а большего от него и не требовалось. Какие уж тут, право, литературные реминисценции да плагиаторские страсти. Это все из высокой словесности!..

Игорь шел, куда очи несут, тихо радуясь своему приличному виду, своей приобщенности, своей затерянности во фланирующей массе усердно бездельничающих курортников, пока вдруг не обратил внимания на то немаловажное обстоятельство, что он, в отличие от прочих, пребывает в странном до подозрительности одиночестве, тогда как остальные, напротив, приятно обременены, по меньшей мере, спутницами, если не целыми компаниями. Это открытие побудило его сосредоточиться на, философски выражаясь, встречных индивидах противоположного пола, среди которых, нет-нет, но то и дело попадались особы, отличавшиеся сиротливыми, взыскующими ласки взорами. Сосредоточился и – поразился тому энтузиазму, с каким было встречено его благое начинание. Едва ли не каждый встречный взгляд уговаривал его не слишком церемониться, не быть дураком, не упускать момента и вообще вести себя согласно своей мужской необузданной натуре. Игорь был не прочь именно так и поступить, но затруднялся с выбором, поскольку его одинаково неудержимо влекло и к блондинкам, и к брюнеткам, и даже к шатенкам. Единственная масть, которая не вызывала в нем особого энтузиазма, обозначается на коробочках с краской для волос как «красная медь». Девушки, щеголявшие этим оттенком, казались ему вызывающе вульгарными в своем естественном стремлении выделиться в общей массе поклонниц перекиси водорода, сыворотки гуталина и эссенции отвара из баклажановых шкурок.

Игорь все выбирал, девушек становилось все меньше, а спустя пару улиц они и вовсе почти исчезли из виду, уступив место солидным семейные парам. Пройдя еще несколько улиц и не заметив в интересующем его смысле никаких улучшений, он решил вернуться назад, недоумевая, чем эти улицы могли проказницам не потрафить.

За вторым или третьим углом наткнулся на привлекательную брюнетку, облаченную, вернее, разоблаченную до поразительно коротких шорт и черного шелкового лифа.

– Простите, девушка, вы одна? – решил Игорь положить, наконец, предел своему постылому одиночеству.

– Чего? – оскалила зубы брюнетка отнюдь не в приветливой улыбке.

– Я хотел сказать: вы никого не ждете?

Девушка смерила его взглядом и, не меняя малоприветливого выражения лица, подбоченилась:

– Допустим, не жду. Что дальше?

Этого Игорь, конечно, знать не мог. Этого никто не знает. Он замялся, догадываясь, что предложение пройтись по улицам, болтая ни о чем, не вызовет у этой особы восторга. Перед ним стояло обычное дитя ночи, в меру порочное и невменяемое, отказывающееся понимать что бы то ни было, пока у него под носом не помашут соответственного достоинства бумажкой.

– Какие-то проблемы, Наталка? – подскочил к ним из темноты смазливчик с вкрадчивыми повадками стареющей лесбиянки.

– Да вот, – указала брюнетка на Игоря жестом гида, обращающего внимание группы туристов на любопытный экспонат, – пристает, интересуется, кого я жду.

– А ты что, правда, кого-то ждешь? – уточнил смазливчик.

– Опять нанюхался всякой дряни! – фыркнула девица и, круто развернувшись, отошла прочь, двигаясь с грациозным напряжением пантеры, хотя неискушенному наблюдателю вполне могло показаться, что она попросту развязно вихляет бедрами.

– Сколько ты ей предложил? – деловито осведомился смазли-вец у Игоря. Игорь непонимающе улыбнулся. И тут до сутенера дошел весь юмор ситуации. Он разразился визгливым смехом.

– Да ты никак ее просто закадрить хотел?

Как ни обидно было Игорю выслушивать это глумливое веселье, но он сумел сдержаться, безразлично пожать плечами и двинуться в другую сторону, то есть туда, куда шел до того как черт надоумил его вернуться. Смех оборвался.

– Эй, мужик! Ты куда? Постой, я тебя с такой девочкой познакомлю… Недорого… Не понравится – не заплатишь… Эй!..

Игорь, не оборачиваясь, скрылся за углом, пересек мостовую, рассеянно взглянул на афишную тумбу, приглашавшую всех желающих срочно прослушать бесплатную лекцию во Дворце Риторики на животрепещущую тему «Есть ли жизнь на Земле и можно ли то, что на ней есть, называть жизнью?», и углубился в какой-то скупо освещенный общественный парк.

Где-то в отдалении мексиканское трио пело томными голосами о том, как была, есть и будет эта ночь хороша. На редких лавочках обнимались влюбленные. Чей-то мужественный баритон, превозмогая шлепки пощечин, убеждал любимую не скрывать своей природной нежности за наигранным садизмом. От красных огоньков сигарет тянуло сладковатым, до одури знакомым дымком. Сокращая неведомый путь, Игорь свернул с аллеи на газон, двигаясь в направлении мексиканских фальцетов.

На залитой луной полянке на него вдруг налетела какая-то женщина, мчавшаяся куда-то по своим оглашенным делам. Женщина вскрикнула, отпрянула, губы ее свело судорогой.

– Простите, вы так неожиданно, я просто не успел посторониться, – пробормотал Игорь, уступая дорогу.

– Перехватил все-таки! – простонала женщина с невыразимой мукой в голосе, и, как бы собравшись с духом, словно прыгая в бассейн с пираньями, рванула на себе декольтированную блузку. – На, гад, насилуй, мучай, извращенец, я все равно не стану сопротивляться! И пальцем не пошевельну ради твоего подлого оргазма!

– Господи, о чем это вы? – скорее ужаснулся, чем озадачился Игорь. – Вы меня явно с кем-то спутали…

С таким же успехом он мог доказывать свою непорочность фонарному столбу.

– А то я не знаю вашего брата маньяка, – причитала женщина, игнорируя жалкий лепет оправданий. – Вам доставляет особое удовольствие овладеть женщиной против ее воли, сделать ей больно, избить, измучить, искалечить, поломать ей жизнь, истоптать душу, осквернить тело, лишить веры во все светлое, доброе, вечное…

– Моего брата? Маньяка? – вскричал Игорь, вдруг вспомнив, что его уже однажды приняли сегодня за какого-то маньяка, и начиная тревожиться: нет ли в этих ошибочных опознаниях рационального зерна?

Между тем женщина, видимо, исчерпав весь свой запас печатных инвектив и диатриб, перешла к прямым оскорблениям человеческого достоинства извращенца, из которых «козел», «мудак» и «малохольный огурец» были самыми невинными.

Нравственное чувство (ибо память хранила упорное молчание белорусского партизана) подсказало Игорю, что эти оскорбления им не заслужены. Звучная пощечина побудила женщину заткнуться, а нравственное чувство – удовлетворенно вострепетать. Игорь с удивлением взглянул на свою руку.

– Милый, мне страшно! – признался кто-то в кустах струйным девичьим голосом.

– Я сам в ужасе! – подбодрил милую крикливый мужской.

Неслучайное облако очень удачно заслонило месяц. Полянка погрузилась в египетскую тьму. Не поспевающий за событиями Игорь вдруг почувствовал, как в него вцепились чьи-то цепкие, сведенные судорогой пальцы, как чье-то жаркое дыхание коснулось его лица, как чей-то заполошный голос пронзил его слух словесным бредом.

– Ну, насилуй же меня, мудогреб, затрахай меня в доску, выверни мне матку наизнанку, только не стой, как истукан, я же знаю, какой ты злоебучий маньяк, так и быть, я буду тебе сопротивляться изо всех сил, если у тебя без этого хрен ни хрена не хренячит…

Последние подробности своих сексуальных замашек Игорь выслушивал уже лежа на земле под отчаянно сопротивляющейся жертвой. Со смешанным чувством изумления, ужаса и надежды осязал он, как его чресла судорожными рывками освобождают сначала от брюк, затем о трусов, наконец – от спячки…

Жертва насилия стенала, рыдала, бранилась, кусалась и царапалась, а также оглашала окрестности иными звуками, среди которых инфернальный хохот инкуба над собственными шуточками (к слову сказать, не всегда удачными) производил не самое жуткое впечатление. Потрясенный Игорь, попеременно увертываясь то от зубов, то от когтей, то от слюнявых компрессов, проникался все большим сочувствием к маньякам, недоумевая всеобщему страху перед этими несчастными жертвами своей дурной репутации. Особое беспокойство доставлял ему пистолет, оказавшийся прижатым к земле его левой лопаткой. Его неуклюжие попытки устроиться на этой железяке поудобнее вносили дополнительные нюансы в ощущения насилуемой женщины, добавляя к саунд-треку описываемой сцены евангельские мотивы в виде довольного поросячьего визга (с каким, должно быть, прыгали в Генисаретское море обуянные бесами невыносимой жары гергесинские свиньи).

Но вот и до Игоря дошла благая весть о скором и заслуженном конце его мучений. И он, как мог, принялся торопить наступление этого отрадного события. Жертва в результате его усилий и вовсе забилась в натуральной падучей. Уголки ее ощеренного конвульсией рта украсились пеной. Придя от этого зрелища в неописуемый ужас, Игорь, попытался сбросить с себя психопатку, но достиг своим скачками и взбрыкиваниями только того, что и сам затрясся в аналогичных корчах, застонал в отчаянии: «Заразился!»…

Увы, но даже кошмарам приходит конец, и они под луною не вечны. Истошно взвизгнув напоследок, жертва насилия рухнула в беспамятстве от перенесенных унижений прямо на своего насильника. Осторожно, стараясь не потревожить глубоко обморока мученицы, Игорь выполз из-под нее на волю, натянул впопыхах джинсы, подхватил бесстыже белеющие трусы и припустил что есть духу в первом попавшемся направлении, едва чувствуя под собою ноги и совершенно не ощущая того, что между ними.

Направление, попавшееся Игорю, вывело его на многолюдный бульвар, изобилующий кофейнями и ресторанами на открытом воздухе. Ароматы кофе, печеного на углях мяса, отваренных в пиве креветок, острой болью отозвались в пустом желудке. Он в нерешительности остановился перед двухэтажным стеклянным строением, внутри, вокруг и на котором сидело за столиками множество народу. От строения несло такой не пресыщающей вкуснятиной, что темнело в глазах. Заметив освободившийся столик, Игорь поспешил занять его, невзирая на неубранные тарелки, недопитые стаканы и полные окурков пепельницы.

Подкатила уборщица со своей колесницей, убрала грязную посуду, взглянула на нетерпеливого клиента, не поверила собственным глазам, протерла их, опять взглянула, принялась беспорядочно хватать ртом воздух, поперхнулась, закашлялась, вцепилась в колесницу и скрылась в кухне. Одурманенный голодом Игорь не обратил на нее внимания. А зря. В этом ему пришлось убедиться почти немедленно. Чрезвычайно импозантный джентльмен – в белом смокинге, с красной розочкой в петлице – приблизился к его столику и, странно улыбаясь, медовым голосом произнес:

– Простите, молодой человек, я не знаю, зачем там у вас расстегнуто, не исключено, в целях вентиляции, но у вас там, тем не менее, расстегнуто, а это нервирует наш персонал и смущает клиентов. Будьте любезны, если это, конечно, не противоречит вашим политическим и религиозным убеждениям, водворить своего озорника на место и наглухо запереть его змейкой. В противном случае, как мне ни прискорбно об этом говорить, вам придется покинуть наше заведение…

Хлопавший в недоумении глазами Игорь все же догадался проследить за масленым взглядом сладкоречивого джентльмена. Проследив, обнаружил к своему ужасу, что в спешке не только забыл задернуть на ширинке молнию, но и… Вот именно, денек выдался чересчур щедрым на сюрпризы и конца им покамест не было видно.

В великом стыде и смущении рванул Игорь предательскую змейку к поясу. Лучше бы он этого не делал. Лучше бы он с гордо поднятой головой покинул это погрязшее в ханжестве и мещанстве заведение. К сожалению, он поступил так, как поступил – поспешил прикрыть срамное место фиговым листиком на железной змейке-молнии и теперь отплясывал неистовый танец камлающего шамана, оглашая окрестности экстатическими заклинаниями самого расцензурного содержания. Большинство посетителей восприняли этот приступ сверхчеловеческой боли как вечернее представление, чья стоимость включена в стоимость блюд и напитков, и поэтому особого внимания на этот хореографический припадок не обратили. Разве что несколько сердобольных дам средних лет снисходительно поаплодировали начинающему танцору, когда натянуто улыбающийся метрдотель с мягкой настойчивостью увлек расстроенного неудачей артиста в запретные недра подсобных помещений, где обслуживающий персонал, выстроившись почти в полном составе у входа, продолжал пожирать глазами незадавшееся шоу даже после его бесславного окончания.

– Йод, бинт, стакан водки, – распорядился метрдотель, проходя мимо персонала в обнимку с шатающимся от усталости танцором.

– Я сам, сам – бормотал Игорь, валясь на шаткий диванчик в каком-то служебном закутке.

– А может, ему лучше валерьяночки, Павел Григорьевич? – задалась вопросом одна из официанток, склоняясь с пузырьком йода и стожком ваты над пострадавшим местом.

– Ах, бедненький! Ох, кровинушка моя! – запричитала она же, разглядев урон, нанесенный нерадивым хозяином своему образцовому хозяйству, и, подняв блеснувшие сердобольной слезой глаза, с назидательной укоризной заметила: – Осторожнее надо быть, молодой человек, бережнее. Это вам не палец!

– Да разве ж он нарочно, – вступилась за Игоря другая официантка, ставя перед ним полный стакан водки и ласково гладя его по голове. – Выпей, касатик, выпей, полегчает…

Касатик выпил, закашлялся, запил какой-то газированной жидкостью, отдышался и уже почти осмысленно оглядел присутствующих.

– Спасибо, спасибо вам…

– Ну что ты там возишься, Ксения? – проявил нетерпение метрдотель. – Обеззараживай давай… А вы, – обратился он к остальным, сгрудившимся у входа в закуток, – чем стоять так, лучше бы приготовились на ранку подуть, когда щипать начнет…

– Не надо ничего там щипать, – взмолился пострадавший, – само заживет…

– Само оно там загниет. Гангрены захотели, молодой человек? – безжалостно отрезал метрдотель и махнул рукой Ксении: обеззараживай!…

Слезы, выступившие на глазах Игоря, можно было приписать как боли, так и умилению тому энтузиазму, с каким группа отзывчивых официанток, уборщиц и посудомоек принялась обезболивать саднящую ранку силою своих легких.

– Все, шабаш! Хорош дуть, не то заморозите человеку все хозяйство на фиг, – осадила подруг Ксения и, обернувшись к начальству, поинтересовалась: – Забинтовывать?

– Не надо! – вскочил Игорь и заторопился. – Я пойду, спасибо вам преогромное, прямо не знаю, что бы без вас делал… Сколько я вам должен за уход, за ласку, за гуманизм? – И, бросив на стол две зеленые бумажки, выскочил вон.

– Эй, – кинулись за ним женщины, – парень, ширинку-то застегни… Нет, нет, не застегивай, рукой прикрой. И деньги свои забери, трусы себе купишь…

Куда там! Больной бежал быстрее лани, быстрей, чем мысль от беллетриста. Однако напоминание о трусах расслышал. Прикрывая, согласно дружескому совету, стыд и срам руками, домчался до какой-то темной подворотни и, воровато оглядевшись, быстренько вынул трусы из кармана куртки и скоренько натянул их на свои многострадальные чресла. Натягивая брюки, обнаружил в кармане какой-то предмет на шнурочке.

Покончив со своим туалетом и с особой тщательностью и бережностью застегнув молнию на джинсах, вышел из подворотни и остановился под первым же фонарем. Предмет оказался декоративным мешочком. Внутри него было что-то твердое, никак не желавшее лезть наружу. Неизвестно, что он ожидал увидеть, но то, что увидел, он явно не ожидал. Изображение какой-то женщины на керамической основе. Сзади витиеватым почерком гравировка: «Храни тебя твой талисман». Ни внешность женщины, ни почерк, ни о чем ему не говорили. Но это ровным счетом ничего не значило: ему слишком многое ни о чем не говорило. Собственно, почти все. Впрочем, этого почти вполне хватило догадаться надеть мешочек с портретом женщины на шею…

– Простите, вы не скажете, как пройти к ближайшей гостинице? – обратился Игорь первому попавшемуся прохожему.

– Отдыхающий?

– Да, – не слишком уверенно подтвердил Игорь.

– А путеводитель купить пожмотился?

– Я не жмотился, просто не успел…

– То есть, если бы сейчас, сию минуту, у тебя бы возникла возможность приобрести путеводитель, ты бы не поскупился? – уточнил прохожий.

– Ясное дело – нет, – заверил Игорь.

– За базар отвечаешь, – предупредил прохожий, скидывая заплечный рюкзак наземь и доставая из него целый набор всяких карт, схем, атласов, путеводителей, вадемекумов и прочих пособий для путешественников, бродяг и пилигримов.

Игорь полез за деньгами в задний карман джинсов.

– А пистолет у тебя какой марки? Что-то мне подсказывает, что не самой последней…

Игорь замер.

– Какой пистолет?

– Ладно-ладно, не делай удивленное лицо невинной девушки не прошедшей тест на беременность. Я ведь не мент, не праздного любопытства ради интересуюсь. У меня интерес деловой, – заверил прохожий. – Так что там у тебя за пушка?

– Стечкин вроде, – стыдливо признался Игорь.

– Господи, ну и старье! Ты бы еще с дуэльным пистолетом Пушкина пижонить вышел!

Игорь подавленно молчал. Прохожий вновь склонился над своим рюкзаком…

Дальнейшие странствия Игоря, сполна ответившего за базар, приобрели характер цивилизованной приятности процесса. Крошечные наушники сверлили барабанные перепонки радиошлягерами (правую перепонку оригинал: «Touch me now Kiss again», левую – сурдоперевод: «Убери руки с моего зада Я уже еле жива»). Пейджер на поясе чередовал противоречивые указания (Все, что имеешь, раздай нищим и купи омаров к ужину) с отвлеченными рассуждениями (Не всякую душу трагический рок обрекает на изгнание в тело). Модный «Глокк» под мышкой поражал воображение невыносимой легкостью своего бытия, так что Игорь несколько раз ловил себя на мысли уединиться и разобраться – действительно ли он заряжен тем, чем должен быть заряжен всякий добропорядочный пистолет, или же пули его из дюрали, а порох – толченый мускат? Но самым важным последствием обстоятельного ответа за базар был пакетик лапши быстрого приготовления. Да благословит Господь случайного прохожего, таскающего на спине рюкзак-супермаркет! Да сделает прямыми стези его! Да сподобит расширить ассортимент прохладительными напитками и свежим кипятком, ибо сухоядение чревато икотой, а благодарить Бога икая, согласитесь, не слишком учтиво.

Теперь Игорь брел не бесцельно, но целенаправленно, выбрав себе отель с завлекательным названием «Солнышко».

Чем ближе к цели, тем больше странностей он за собою замечал. Выпитая ли водка тому виной, сгрызенная ль лапша причиной, но движения его стали утрачивать координацию, тело – привычку к повиновению, между тем как в многодумной голове стремилась деспотически утвердиться в качестве единственной простая, как указательный столб, мысль: «Правильной дорогой идешь, товарищ!».

Хотя просил он не за себя (см. выше), боги, как водится, поняли превратно и наказали в соответствии со своим пониманием исполненьем желанья. Пути его сделались настолько прямыми, насколько пряма была улица, ведущая к цели.

Игорь попытался уклониться от незаслуженной им чести (на том очевидном основании, что чаша его еще не наполнилась), встать на месте или того лучше – пуститься вспять, но воля богов оказалась сильнее его воли. Все, что ему удалось, это пару раз взбрыкнуть норовистым жеребцом да вернуться на ту же дорогу тем же аллюром покладистого мерина. Ноги окончательно вышли из повиновения, хотя руки и даже в некоторой, то есть бессознательной, степени голова еще сопротивлялись. О том, чтобы сконцентрироваться и что-то конкретное решить – не могло быть и речи. Вся надежда возлагалась на наитие. Любое. Можно и не свыше.

И оно пришло, это наитие – внезапное и решительное, как приступ зубной боли. Игорь, если прибегнуть к боксерской терминологии, провел сам себе двойку: хук и джеб, в лоб и по лбу. И вдруг услышал, как в голове что-то хрустнуло, в сердце ёкнуло, как поплыл в ушах приветственный трехтактный звон (фа – соль – ля) и как каждая клеточка тела выразила готовность к повиновению: «Что прикажешь, хозяин?». Хозяин приказал: во-первых, избавиться от мешочка на шее; во-вторых, рвать когти в темпе, именуемом в литературных кругах хапараем. Тело выполнило приказ с исключительной точностью, так что сведущий наблюдатель со стороны вряд ли затруднился бы с определением темпа, разве что добавил бы нюанс, назвав его «лирическим». И действительно, проглядывало в этой стремительной операции нечто вдохновенное, поэтическое, чуждое заученному прагматизму профессионалов безжалостно обрубающих «хвост».

Игорь понимал, что рвать когти в незнакомом городе (название Южноморск ни о чем ему не говорило, как, впрочем, и любое другое – Москва, Константинополь, Рим) с пушкой под мышкой, без документов, без имени (это мы с вами Игорем его величаем, а ему самому приходится обходиться местоимениями), без биографии, с его стороны не очень умно. Умнее было бы избавиться от оружия и сдаться властям себя не помнящим Каспаром. Но что-то претило ему поступить таким элементарным образом; что-то, о чем искушенный читатель уже догадался, а неискушенный попытается это сделать вместе с автором. Согласно догадке последнего, этим что-то является гордость. Или даже гордыня, та самая, что, по словам просветителя, есть «главное орудие, с помощью которого было воздвигнуто прекрасное здание общества». Что годится в качестве инструмента для воздвижения общества, сойдет и для сооружения более мелкого объекта – индивидуума. Главное в этом деле – наличие достаточного материала. Игорь остановился под фонарем и тщательнейшим образом проинспектировал содержимое своих карманов. Чего там только не было! Ну, то есть ничего, кроме денежных знаков: купюр, достоинством от десяти до ста долларов. Зато этого добра было в избытке. Из него можно было соорудить не один, а с дюжину индивидуумов – на любой антропологический вкус, анагогический цвет. Но Игорь был согласен сооружать только самое себя и ничего, кроме этого самое. Такая привередливость не оставляла выбора его гордости. Следовало идти на поклон. К кому-нибудь. Тут имелся выбор. Это обстоятельство подслащивало горькую пилюлю.

В путеводителе, которым он столь счастливо обзавелся, имелась масса телефонных номеров и адресов всевозможных заведений. Отдельным списком приводился перечень круглосуточных и ночных служб сервиса. К сожалению, ни одно детективное агентство не бодрствовало по ночам. Из всех учреждений, подходящих по роду занятий, самым многообещающим показалось Игорю «Бюро Добрых Услуг». К тому же и находилось оно неподалеку, через два квартала.

На скудно освещенном Бульваре Всех Святых не заметить вывески Бюро было практически невозможно.

Игорь толкнул массивную застекленную дверь и оказался в просторном вестибюле. Плафоны на потолке предупреждающе мигнули, просигнализировав персоналу о прибытии клиента. В центре вестибюля, на небольшом возвышении располагалось нечто вроде стойки диспетчера (сведущие люди именуют это ресепшеном), за которой восседала средних лет женщина, одетая в деловой, черно-белый костюм. Игорь в замешательстве остановился: женщин с него было достаточно. Вспомнив о столкновении в горах, внес в список пресыщенности и мужчин. Однако деваться было некуда: гермафродитизм – явление редкое. Пришлось довольствоваться тем, что имеется.

Игорь решительно направился к стойке.

– Здравствуйте!

– Добрый вечер! Если вы поделитесь со мной вашими проблемами, я смогу решить, какая именно помощь вам необходима: комплексная или узкоцелевая, – с приятной деловитостью сообщила женщина, обдав клиента легким ароматическим ветерком, поднятым опахалами искусственных ресниц.

– Гм, как бы вам сказать, чтобы вы не приняли меня за шизика, – затруднился Игорь с ответом.

– Как есть, так и скажите. И ни о чем, пожалуйста, не беспокойтесь. Без специального решения, утвержденного консилиумом высококвалифицированных психиатров, никто не имеет конституционного права принимать вас за сумасшедшего, тем более за шизофреника, поскольку у этого заболевания нет ни единого безусловного критерия, на основании которого можно было бы однозначно решить, что это именно шизофрения, а не маниакально-депрессивный психоз или обыкновенная паранойя, – заверила его женщина и ободряюще улыбнулась. Так улыбается опытный педиатр наивному ребенку, уговаривая последнего открыть ротик и сказать тете «А-а».

– Значит, мне сначала надо консилиум психиатров пройти?

– Только в согласии с вашим желанием. Это одна из наших услуг: определять степень соответствия клиента общепринятым нормам.

– Сомневаюсь, что у меня такое желание возникнет, – признался Игорь.

– Не зарекайтесь, молодой человек, – возразила дама. – Кто знает, как там у вас в жизни все сложится… Бывают случаи, когда человеку крайне необходимо удостовериться в своей анормальности, чтобы перестать комплексовать из-за мнимой или реальной непохожести на окружающих. И тогда официальный документ, подтверждающий обоснованность его подозрений на собственный счет, способен в буквальном смысле слова спасти комплексующего от самопоклепов куда более худших, более гибельных не только для здоровья, но порою и для жизни!

Впечатленный клиент вздохнул и, махнув рукой – была не была! – поделился своей проблемой:

– Видите ли, дело в том, что я напрочь забыл, кто я…

– Буквально или фигурально? – деловито уточнила женщина, помечая что-то одной рукой в блокноте, другой в компьютере.

– Как это? – не понял Игорь.

– Конкретно говоря, что именно вы забыли: зачем живете? к чему стремитесь? за какой футбольный клуб болеете? каких сексуальных партнеров предпочитаете? являетесь ли вы по своим политическим предубеждениям приверженцем демократии или поклонником сильной руки? – Это называется фигуральной потерей памяти. А если вы не помните своего имени, фамилии, возраста, адреса, родных, знакомых, профессию и даже пол…

– Пол я помню, – поспешил клиент внести ясность хотя бы в этом вопросе.

– Это ни о чем не говорит, – заверила дама. – Вы могли это узнать путем простого визуального наблюдения либо сенсуального опыта, а затем вообразить, что в этом вопросе память вас не подводит, хотя в действительности это не так…

– Наверное, вы правы, так оно и было, – уклонился от дискуссии клиент. – Меня интересует именно буквальный смысл потерянной памяти. Попросту говоря, мои паспортные данные…

– Так вы еще и паспорт потеряли? – не скрыла своего удивления женщина. – Это усложняет проблему…

– Я не помню, терял я его или он находится у меня дома, адрес которого я забыл. Но если бы он у меня был, с какой стати стал бы я вам докучать?

– «Но» в данном случае неуместно, – возразила дама и, строго взглянув на клиента, нежно добавила, – молодой человек… При полной амнезии пациент, как правило, не в силах вспомнить даже букв родного алфавита, не говоря уже о собственной внешности. Так что установить принадлежность паспорта, более того, определить, что эта вещица является паспортом, а не, скажем, чековой книжкой, рекламным буклетом или театральным абонементом, он без квалифицированной помощи не в состоянии.

– Если бы я забыл буквы, то как бы узнал, что ваше заведение занимается оказанием добрых услуг, а не торгует, к примеру, баварским пивом в разлив?

– Это не проблема. Вам могли подсказать, либо прочитать повашей просьбе, – пожала дама плечами. – Впрочем, сейчас мы это проверим. Взгляните поверх моей головы, видите там, на стене, изречение золотыми буквами?

– Вижу. Прочитать?

– Вы уверены, что можете это сделать?

– Я попробую. Можно? Спасибо. «Приидите все страждущие и обремененные и Я успокою вас. И. И. Христос». А что значит это «И.И.»?

– Вот видите! – покачала головой дама. – Читать вы еще помните, а имя-отчество Господа Бога нашего забыли!

Обескураженный клиент виновато потупился.

– Ну, хорошо, – вздохнула дама, – проверим, что еще вы не помните из того, что обязательно должны помнить. Имя Пушкин вам о чем-нибудь говорит?

– Пушкин, – задумался клиент, – пушки… безоткатные… противотанковые… стомиллиметровые…

– Не дай мне Бог сойти с ума, – процитировала дама проникновенным тоном. – Ну, что же вы, вспоминайте, как там дальше?

– Нет, лучше…

– Правильно! Ну, ну же!

– …не надо – сказал Игорь. – Давайте что-нибудь другое попробуем.

– Хорошо, – с готовностью согласилась дама. – Вспомним что-нибудь из ранних стихов. Я ускользнул от Эскулапа Худой, обритый – но живой… Давайте, давайте, молодой человек, вспоминайте, стыдно не знать Пушкина!

Молодой человек беспомощно развел руками.

– А можно что-нибудь полегче, не стихи?

– Ну, я не знаю, что может быть легче Пушкина для воскрешения памяти, – призналась женщина. – Разве что… Вам говорит о чем-нибудь слово «мама»?

– Мама, – повторил Игорь и надолго задумался, бормоча про себя озадачившее его слово: – Мама, Мамай, мама миа, мамалыга, мамука, мамелюк, мамзель, мама не горюй, маму через панаму, мать-перемать, мать твою за ногу, я матерь Божия ныне с молитвою…

– Вы не молчите, вы вслух говорите все, что вам в связи с этим словом в голову приходит.

– Всё? – недоверчиво переспросил клиент.

– Абсолютно!

Ну, он и выдал. Извинившись. В начале. В середине. В конце.

– Извиняться вам не за что. Разве за банальность ассоциаций. Но какой может быть спрос с человека, потерявшего память? Вот если бы вспомнили по ассоциации с этим ключевым словом что-нибудь неожиданное, мне намного легче было бы определиться, как вам помочь.

– Что, например? – спросил Игорь, демонстрируя искреннюю готовность немедленно привести свою ассоциативную память в надлежащее состояние.

– Так я вам и сказала! – погрозила дама наманикюренным пальчиком. – Амнезия амнезией, а как хитрить да ловчить, небось, не забыли!

Игорь смущенно улыбнулся, но, вдруг вспомнив о полученный давеча травме, мигом согнал с лица эту чреватую неприятностями гримасу.

– Молодой человек, – спохватилась дама, – а вы часом не зомби?

– Не кто?

– Мертвец, воскресший колдовскою силой.

– А что, похож?

– Если с ужастиками сравнивать, то не очень. Но кто может знать наверняка, как они выглядят в реальной, а не в виртуальной действительности?..

Дама перенесла свое внимание на экран, сыграла что-то неторопливо-глубокомысленное на клавишах и, вероятно, не добившись нужного звучания, недовольно поморщилась.

– Послушайте, голубчик, – сказал дама, доверительно понизив громкость, – а так ли уж необходима вам ваша память? У вас есть уникальная возможность начать жизнь заново, с чистого листа. Подумайте, сколько людей напрасно мечтает об этом! А вдруг вы окажетесь преступником, которого разыскивает милиция, или американским шпионом, или вообще каким-нибудь маньяком…

– А если наоборот? – возразил Игорь, слегка вздрогнув при последнем сказанном дамой слове. – Если окажусь приличным человеком с интересной работой, любимой семьей, верными друзьями и отличными перспективами?

– Вряд ли, – с сомнением покачала головой женщина. – Счастливые и благополучные памяти не теряют, у них это не принято. Да и в одиночестве, подобно вам, они не оказываются…

– А если я в служебной командировке в чужом городе памяти лишился и теперь не имею возможности со своими связаться?

– В командировке, молодой человек, памяти лишаются от радости, и радость эта, поверьте мне, никоим образом не свидетельствует о счастливой жизни по месту жительства.

– И что же мне теперь делать?

– Можно сфотографироваться и послать снимок вместе со словесным портретом и списком особых примет в местные и центральные газеты. Мол, вот такой молодой человек, такого примерно возраста, ищет тех, у кого потерялся. Просим всех, кто может сообщить ему о нем что-либо существенное, срочно позвонить по такому-то номеру телефона. Денежное вознаграждение и анонимность гарантируются.

– Сколько мне придется ждать, пока кто-нибудь почешется меня вспомнить?

– А это уже от удачи зависит. Зато надежда появится, что тоже не мало.

– А нет ли какого-нибудь другого способа?

– Целых два. Первый – традиционный. Вы берете список имен, альбом городов России и выбираете себе имя и город. Через десять-пятнадцать психоаналитических сеансов можно будет с достаточной долей вероятности очертить ареал вашего прежнего обитания…

– А второй?

– Второй – это гипноз. Согласны на гипноз? Но предупреждаю: вы можете оказаться абсолютно негипнотабельны…

– Негипно-каким?

– Негипнотабельным. То есть гипноз может вас не взять, не подействовать. Такое, к сожалению, все еще случается. Но возможен и противоположный исход. Гипноз может так на вас повлиять, что вы уже никогда из транса не выйдете…

– Это как? Всю жизнь под гипнозом, что ли?

– Именно. Хотя, если принять во внимание, что согласно последним гипотетическим научным данным все мы живем, или думаем, что живем, благодаря воздействию постнатального гипноза, то какая вам, собственно, разница?

– Если я буду жить под своим собственным именем, по своему адресу, в своем кругу, то никакой. Давайте ваш гипноз, я согласен.

– Успеха мы не гарантируем.

– Все равно согласен.

– Что ж, дело ваше. Пишите расписку. Как писать не забыли?

– Сейчас узнаем, – не скрывая тревоги, пообещал клиент, взял предложенный лист бумаги, ручку и, склонившись над стойкой, размашисто вывел: «Расписка».

– Помню!

– Поздравляю. Пишите: я, такой-то, такой-то… Ах да, вы же еще пока никакой, – закусила губку дама.

– А что если просто какое-нибудь имя вставить, а потом, когда я вспомню настоящее, переписать расписку? – предложил Игорь.

– А если не вспомните, чего будет стоить ваша расписка? У нас с этим строго! Мы не вправе рисковать нашей лицензией, лишать сотни людей наших добрых услуг!

– Что же делать?

– Не знаю. В инструкциях об этом не сказано.

– Интересно, какой умник их составлял?

– Между прочим, у этого умника есть и имя, и фамилия, и семья, и адрес, и паспорт! – оскорбилась дама.

– Простите, не знал, что это вы…

– Тем хуже! Нехорошо о незнакомых людях так пренебрежительно отзываться. Вы ведь не читали инструкции, а я читала и смею заверить, составлены они по всем правилам грамматики и законам медицины.

– А вы не могли бы их изменить в виде исключения всего на один раз? Дополнение какое-нибудь внести, поправку или сноску…

– Нет, не могла бы. Во-первых, они защищены авторским правом. Во-вторых, утверждены контролирующими органами именно в этом виде…

– Интересная у вас доброта, однако: строго в пределах инструкции, – не сдержал горького упрека разочарованный клиент. – Какие же вы услуги оказываете? Старушек через дорогу переводите?

– В этом нет необходимости. У нас не принято давить пешеходов на том мнимо достаточном основании, что они нарушили правила дорожного движения, – не осталась в долгу дама.

– Ну, тогда потерявшихся собачек хозяевам возвращаете, – предположил клиент.

– Да что вы понимаете, неук! Да может именно тем, что не можем, мы оказываем не просто добрую услугу, а творим истинное благодеяние! Недаром инструкция не позволяет нам помочь вам именно таким образом, каким вы добиваетесь. В инструкциях все учтено, в них спрессован опыт многих поколений. Лично для меня ваш случай является еще одним бесспорным доказательством их правильности!

Игорь стоял в глубоком печальном раздумье: ему вдруг показалось, что все это уже было с ним однажды, что он уже делился с этой женщиной утехами своего беспамятства, и она уже говорила ему… Что же она ему говорила?

– …имя Лермонтов вам ничего не говорит? Ну-ка, напрягите-ка свои извилинки. И скучно, и грустно, и…

– Некому морду набить?

– Не святотатствуйте!

– Послушайте, мадам…

– Лилиана Матвеевна, с вашего позволения. А как вас? Ах да, простите…

– Лилиана Матвеевна, мы с вами раньше не встречались?

– Что вы хотите этим сказать? – заерзала в кресле женщина, нащупывая ногой кнопку тревоги.

– Я хочу сказать: раньше, до этого, я не приходил к вам с аналогичной проблемой?

– Аналогичной чему? То есть с чем?

– Памяти. С ее отсутствием…

– Лично я не помню такого. Но если настаиваете, могу справиться в журнале посетителей. Когда вы, говорите, приходили к нам? – Дама, раскрыв гроссбух, углубилась в его содержание. – Ах да, у вас же амнезия… Вот, смотрите, – она подняла голову, но в помещении уже никого не было. Захлопнув гроссбух, дама закатилась в игривом женственном смехе. Отсмеявшись, взялась за телефон.

– Подполковника Стегнеева, пожалуйста, – приказала она трубке. Ответила ли последняя уставным «есть» или ограничилась цивильным «минуточку», неизвестно. Известно, что приказание было исполнено, потому что Лилиана Матвеевна вдруг встрепенулась и заговорила снисходительно-ласковым тоном, каким разговаривают удачливые жены со своими неудачливыми мужьями.

– Юрчик? Не спишь? Шпионов ловишь? И много поймал? Целых трех?! Прогресс! Теперь тебя точно в генералы произведут… Шучу, шучу – в полковники… Знаешь, кто у меня в Бюро только что был? Плохо работаешь, раз не знаешь, кто у твоей жены ночами бывает… Шучу-шучу… Новый обожатель! Просьба: не путать с хахалем… Как зовут? В том-то и дело, Юрчик, что он прикинулся контуженным. Ну, не совсем контуженным, – амнезическим больным… Ну да, правильно, это те, которые ничего не помнят… Представляешь, он мне чуть ли не с час мозги компостировал своим беспамятством: ни имени, ни фамилии, ни адреса, и паспорт он потерял… А сам читает, пишет и языком мелет так, что дай Бог каждому… А что я? А я ничего, дурочку валяла, прикидывалась, прикалывалась, чудила. Даже гипноз ему посоветовала. И представляешь, он согласился! Еле потом отбрехалась… В общем, завралась так, что чуть по имени его не назвала… Постой, постой, ты почему меня перебиваешь! А во… А во-вторых, Я ГОВОРЮ, во-вторых, почему на меня кричишь?! Ах, не на меня? А на кого тогда? На Гордиевского? А разве его не поперли из органов? Ах, это другой… Что значит – как он выглядит? Ты сам прекрасно знаешь – как. Вместе смотрели его по телику в этой кошмарной передаче «Сыворотка правды». Игорь Суров, герой недели, забыл? Это непрофессионально, Юрчик… Так, я гляжу у тебя от успехов голова совсем кругом пошла, Стегнеев! Опять орешь? Опять не на меня? Ах, не на меня, а мне, потому что тебе плохо слышно?.. Что значит задержать до твоего приезда? Он что, тоже шпион? А кто? Нет, ты скажи… Кто?! Маньяк?! А какой? Сексуальный?! Да вы там совсем офонарели с вашей профессиональной подозрительностью… Если он и маньяк, то не сексуальный, а амнезический… Ладно, ладно, выгляну на улицу, если он где-то поблизости ошивается… Да, Стегнеев, буду хранить предельную осторожность – забеременеть в моем возрасте, да еще от маньяка… Шучу-шучу… Ну я пошла, Юрчик… Только Бога ради, не врубайте ваши кошмарные сирены, когда прискачете. Вы мне всю потенциальную клиентуру распугаете…

6

Покинув Бюро в большом удручении, Игорь в очередной раз оказался перед той же проблемой: куда идти? И в очередной раз положился на свое зрение. Куда глаза взглянут, туда и двинет. Глаза глядели поперек улицы. Он послушно перебрался на другую сторону и как бы продолжил свой путь, словно и не заходил ни в какое Бюро. Однако на первом же углу свернул с проторенной дороги и, пройдя с полсотни шагов, был остановлен традиционной преамбулой к драке.

– Слышь, мужик, закурить есть?

Правая рука сама собою пробралась под куртку и сжала ручку пистолета.

– Не курю, – признался Игорь, оборачиваясь на голос, донесшийся из непроглядной тени платана, которыми была обсажена вся утло освещенная улица. И действительно, за все то время, что он себя помнил, он ни разу не закурил.

– Что, совсем не куришь? Даже от травки откажешься?

– Я же сказал: не курю. Еще вопросы будут?

– Будут. Как насчет марафета?

– Что-то знакомое, – пробормотал Игорь. – А кто это?

– Во дает! – хохотнули в тени. – Не кто, а что. Дурь, улет, наркота… – С каждым новым обозначением громкость звука сокращалась на несколько делений.

– Говори внятно, чего тебе надо. А то стоишь там, бормочешь…

От тени отделилась невысокая фигурка, оказавшаяся вскоре молоденьким парнишкой лет восемнадцати.

– Кайф словить не желаешь?

– В каком смысле?

– В прямом. Заторчать, впасть в эйфорию, забыться… Не сечешь? Иностранец, что ли?

– Вроде того, – хмыкнул Игорь, едва удерживаясь от истерического смеха – естественная реакция амнезического больного на глагол «забыться». – Так что будь любезен, растолкуй мне, неуку, об чем у нас с тобой вообще речь…

– Короче, тема такая: о наркотиках, надеюсь, слышал? Не слышал?! Блин, из какой же ты страны? С луны свалился, что ли?

– Неважно откуда я свалился, ты давай журчи дальше, не сбивайся…

– Да как же тебе объяснить? – занервничал парень – Эх, был бы с нами Володька, он бы живо все тебе растолковал… Короче так, наркотик – это такая хренотень, от которой человек улетает, понял?

– Понял. Куда?

– Что куда?

– Куда человек улетает?

– В космос. Только не в этот, а в совсем другой. Володька говорит, что каждый оказывается в мире по размерам своей души. Во как! Врубаешься?

– И обо всем забываешь?

– Напрочь!

– Навсегда?

– Пока кайф в ломки не перейдет. Потом, конечно, все вспоминаешь, даже такое, чего век бы не помнил…

– Ладно, уговорил, хуже, чем есть, вряд ли будет. Давай свой улет.

– Так он ведь денег стоит, братан.

– Сколько?

– Смотря, что выберешь…

– Выбираю то, от чего улетаешь в космос по размерам своей души, а потом вспоминаешь даже то, чего никогда бы не вспомнил. Есть у тебя такой?

– О’кей, – решился парнишка на доброе дело. – Есть у меня порция новой кислотины. Говорят, от нее даже ломок не бывает, а улет такой, что просто мать-перемать! Правда, сам я этой дряни не пробовал, так что, за сколько купил, за столько и продаю.

– Что вдруг, если она такая замечательная?

– Слышал, что после нее остальные уже не катят, но… Но я им не верю! Кому мы на фиг нужны, чтобы кто-то еще стал беспокоиться о том, чтобы наркуши на иглу не подседали? Наверняка кто-то свою дурь на рынок продвигает, вот и вешает лапшу на уши, вот и толкает подешевке, чтобы уж как следует подсели. А как подсядем, так знамо дело, вздуют цены выше крыши, хочешь – не хочешь, гопстопником станешь или еще на какое-нибудь дерьмо похуже подпишешься… А я не хочу! Я просто кайфарик, побалдеть люблю, на подвиги меня не тянет, мне этих подвигов в приходах хватает…

– Ладно, уговорил. Сколько этот новый стоит?

– По-честному? – смутился парень.

– Если хочется по-честному, валяй по-честному, – не стал возражать Игорь.

– По-честному их толкают всего за ничего, порция – доллар. И на порции не жмотятся, из каждой полторы обычно выходит.

– А сколько стоит то, на чем ты сидишь?

– Десять баксов…

– Держи пятьдесят, только объясни, как им пользоваться.

– Ну, па-арень! – задохнулся парнишка от восторга и благодарности.

– Ты погоди благодарить, – поспешил Игорь прервать излияния. – Мне от тебя еще одна услуга потребуется, – место переночевать. Или, вернее, – улыбнулся он, – поторчать, побалдеть, полетать…

– Ноу проблем, френд! – обрадовался парень. – Чердаком не побрезгуешь? Да нет, ты не боись, там все как полагается: диван, кровать, холодильник, кухня, даже душ с туалетом, в общем, типа мансарды…

– А я и не боюсь – успокоил его Игорь. – Веди, давай, в своей пентхауз…

7

…Обозвать меня, как какого-нибудь либертена, половым попрошайкой! Да еще и какие-то деструктивные мортиды мне инсинуировать – все равно, что расписаться в собственном интеллектуальном бессилии, а вовсе не вывести меня из равновесия, не заставить совершить роковую ошибку, к примеру, польститься из мести на дебелую супругу оскорбителя. Пусть ее адъютант военкома уестествляет, у него для этого все данные: смышленые мозги дебила и злостный ванька-встанька между ног. А мне с этими релятивистами доморощенными мама водиться не велит. Вечно норовят смешать в одну навозную кучу все интеллектуальные объедки с обеденного стола профессиональных любомудров: мол, так они, пропитавшись друг дружкой, не в пример легче проскальзывают в подкорку. В результате несварение головного мозга, ожирение мозжечка и полная утрата церебральной ориентации. О, вечно довольные природой своих представлений придурки! О, исихасты замороженных извилин, чьи полушария не в состоянии сами себя идентифицировать, знать не ведают, какое из них правое, какое левое, а, следовательно, понятия не имеют, кому какие функции исполнять надлежит. Попался б кто-нибудь из вас мне благословенной ночкой, я бы ему показал, что такое садист и насколько ему, как таковому, чуждо педагогическое намерение убедить, уговорить, усовестить и опростаться! Пусть спросят любую из моих жертв: выйдет ли она еще хоть раз, на ночь глядя, без провожатого? Понадеется ли как дура на благородство и джентльменство первого встречного? Да ни в жисть! А если все же выйдет, значит, дело ясное: либо суицидальные мечты вконец одолели, либо спутала манок Эроса с иерихонской трубой Танатоса, и ходит, ищет кого бы ни будь, кто б ей мозги вправил. Это мы с превеликим удовольствием: и мозги куда надо вправим, и задницу набекрень навернем, и сиськи морским узлом на спине завяжем, и назовем сей оргаистический апофеоз «Предчувствием гражданской заварухи ядреными средствами деструктивности»! Кайфуй, родная, кончай любимая! Ибо если женщина оказалась ночью на улице одна-одинешенька (вот как эта молодцеватая старушка, что бросает тоскливые взоры направо и налево в поисках суженного или, напротив, расширенного, – по размерам снедающего ее аппетита, – в то время как последний подкрадывается к ней сзади, и правильно делает, поскольку с тыльной стороны вся женщина как на ладони, все эрогенные угодья под рукой, все можно стиснуть, вывернуть наизнанку, откусить, обсосать, конкретно проигнорировать, – словом, возлюбить, оставаясь интригующим незнакомцем, тогда как спереди в твоем распоряжении одни глаза да страждущая щель разведения себеподобных; так что быть вечно сзади – судьба моя!), – значит, она преисполнена решимости справить свое провиденциальное назначение – быть изнасилованной. Хотя сама она может с этим выводом не согласиться, наплести квадратный километр независящих от нее обстоятельств, каковые, будто бы, и выпихнули ее в темную ночь на милость счастливого случая. Но кто же не знает, что эти «друзья человека» говорят одно, подразумевают другое, имеют в виду третье, а надеются на четвертое – не считая тысяч прочих истолкований их слов, мимики, кривляний, писка, короче, той лапши, которую они взяли себе за правило вешать на уши придуркам? Что ж, их дело лепетать, увещевать, визжать, царапаться и даже пытаться провести прием дзюдо, а наше – не терять головы от избытка мышечной и умственной отваги. Страх и трепет – верные мои союзники. Пусть ее же собственный ужас на нее и навалится, подомнет, парализует, овладеет, изольется, стыдливо отпрянет и повторит. Ведь все мы люди, все мы чебуреки, – как там нас ни назови, хомиками ли, сапиенсом осиянными, либертенами, мортидой обуянными, тварными центрами сознания, бракованными изделиями демиурга или просто преуспевшими в жестокосердии животными, мы ни на йоту от этого не изменимся, пребудем во прахе времен и в тлении пространств все теми же, кем всегда и были, – жертвами собственных представлений о себе и о мире. И позволено нам только то, что мы сами себе не в состоянии запретить. Лично я позволяю себе немногое, держа в узде свою гуманистическую сущность, ибо, к сожалению, не в силах лишить всех разом чувства оголтелой безопасности и развратной защищенности, что так потворствуют нашему самодовольству. (К примеру, заламываю руку до упора, охаживаю локтем хребет, чтоб не сгибалась в три погибели, не портила себе осанки, а мне – божественного кайфа. При этом отдаю себе отчет, как больно с заломанной рукой выгибаться с чувственной грацией пантеры, и тешу себя соображением, что если бы она могла полюбоваться со стороны на то, с какой пристойной эротичностью ей юбку задирают, рвут в клочья кружево трусов, да с какою лихостью засаживают вдохновенного космической эрекцией добра молодца в ее дебелый зад, весьма мало волнующий сам по себе (причем, прошу заметить: член мой гол, как сокол, и беззащитен, как хрустальное яйцо в руках идиота, хотя кто знает, что там его ждет?), она бы, я уверен, вчуже за себя порадовалась!) Зато уж тому немногому, что я себе позволяю, я не ставлю никаких ограничений. Лишь бдительно слежу за тем, чтобы не ожесточиться. Ибо ожесточение приводит к апатии, апатия – к гибельному квиетизму, от которого до воронки ада и вовсе рукой подать. Я же твердо рассчитываю на райское блаженство, поскольку блюду обе главные заповеди: и себя обожаю, как Бога, всем ливером своим, и ближнему делаю только то, что ближний сделал бы мне, попадись я ему, а не он мне под горячую руку, кипящий разум и прочие раскаленные чресла блаженства. (Пример с исполосованными веревочным бичом менялами из храма и казнью исполосователя на римском кресте, предпринятой по настоянию исполосованных менял, поучителен и впечатляющ.) Правда, есть риск, нарвавшись на завзятого мазохиста, – страстного поклонника алголагнии (поразительная неудобоваримость этого термина оправдана его семантической логичностью, – произнося такое, едва не кончаешь от душевной боли: ребенка бьют!), сделаться жертвой собственных благих намерений. Прецеденты были. Читайте прессу. Ламентации палача (пред которыми плач Ярославны – просто хныканье капризной девчонки), столкнувшегося по работе с выдающимся обожателем Венер в мехах и Афродит в заклепках. Каким только образом он над человеческим достоинством пытаемого не издевался (и швейные иголки под ногти загонял, и раскаленным стальным прутом интимные места пересчитывал, инвентаризацию наводил), а тот знай себе, сладострастными стонами исходит да нагло эякулирует. И даже полное прекращение пыток и героическое воздержание от нецензурных выражений, не привели ни к каким изменениям к худшему, ибо этот извращенец был настолько болью развращен, что умудрялся извлекать наисладострастнейшую муку из отсутствия мучений и опять-таки нагло эякулировать… Что ж, успокаивал я мысленно его, себя и тех, кто в успокоении нуждается, это профессиональный риск, потому что любой экстаз связан с риском, тем более сексуальный. А кто не рискует, тот не только шампанского не трескает, но и подлинного оргазма не удостаивается, ибо то, чем пробавляются законные супруги, детородно возясь на беспорочных перинах своих спален, не заслуживает столь высокого названия, имя их непотребству – удовлетворенный инстинкт размножения и прозябания… Опаньки – спасители подоспели, да не одни, с пистолетами. На двух машинах восемь жлобов в кольцо берут и руки в верх поднять упрашивают. Эк напугали-то! Мы, маньяки, народ не гордый, мы и девушкой можем прикрыться от пуль. (Да, девушкой, я не оговорился. Ибо страдания ее омолодили: смена семени даже в заднем проходе творит чудеса, не только в переднем, обезображенном маткою горькой.) Не ссы, любимая, в получку купим памперс, бронежилет и средство от поноса, – дубовую кору. Так что стреляйте, гады! Всех не перестреляете! Патронов не хватит… Не решаются, внутренности у них слишком субтильные. Я бы на их месте себя изрешетил. Пусть виновный будет наказан, даже если при этом погибнет штук десять невинных! Только так можно обуздать расшалившийся терроризм. Невинно убиенные отправятся прямым ходом на небеса, а ликвидированного по делу ожидает торжественная встреча в преисподней – с глумливым хохотом, язвительной насмешкой и прочими дарами Мома… Кажется, я опять тороплю события в непредусмотренном случаем направлении. Отбытие в мир иной в очередной раз откладывается по независящим от пассажира обстоятельствам. Ну вот, теперь опять придется призывать присутствующих в свидетели своих благих намерений, вступать в глупые переговоры, орать, угрожать, корчить страшные рожи готового на все засранца и ножичком у горла жертвы злобно поводить. Убью! Зарэжу! Расступись! Карету мне, карету! А лучше – не траченный молью ковер-самолет.

8

США. Штат Вирджиния. Лэнгли. Кабинет директора ЦРУ. Поздний вечер.

Директор Колл (собственно, Коллистер, но это держится в строжайшей тайне) Райен, несмотря на свой возраст, выглядит молодцом, знает об этом и лелеет это состояние в себе с помощью гольфа, тенниса, поло и молодой любовницы – сотрудницы библиотеки Конгресса, – которую содержит на собственные сбережения с номерного счета в одном из швейцарских банков. Имея профессиональную склонность к одновременному совершению нескольких, порою взаимоисключающих дел (например, по утрам, сидя в лимузине, доставляющем его на службу, он разом пьет кофе, читает свежую прессу, смотрит новости трех ведущих телекомпаний, разговаривает по телефону, пишет отчет президенту, контролирует, нет ли за ним слежки, надиктовывает в диктофон мемуары, задумывает рискованные операции и мысленно любуется их успешным завершением), сейчас он, можно сказать, взял небольшую передышку, ограничившись просмотром донесений, заточкой красного карандаша (которым он, бывший учитель из Абердина, Южная Дакота, имеет стойкую привычку исправлять в раппортах и донесениях грамматические, синтаксические и политические ошибки, оценивая авторов по стобальной шкале), поеданием ежевечернего клюквенного йогурта и прослушиванием фуг Баха, чья божественная музыка, по его собственному признанию (Колла Райена, а не Иоганна Себастьяна Баха), придает рутинным разведделам вселенской стереоскопичности. Вплетаясь в сложную полифонию клавесинного саунда примитивным глиссандо, раздаются позывные внутреннего переговорного устройства. Директор, не прерывая чтения, прослушивания, затачивания и подкрепления сил, щелкает соответствующим тумблером.

– К вам просится мистер Трегарт, сэр, – сообщает колоратурное сопрано его секретарши. – Он полагает, что это срочно…

– О’кей, я приму его.

Спустя восемь секунд в кабинет входит самый молодой из заместителей директора – Джим Трегарт. Если директор обладает мужественными чертами: римским носом, величественной седовласостью и строгим, как военная присяга, общим выражением лица, то заместитель его, напротив, кажется с виду высоким, стройным и твердым, чему в немалой степени способствуют волевой подбородок, крепко стиснутые бескомпромиссные губы, умные до проницательности карие глаза, прямой нос, темные волосы, серый костюм от «Остин Рид», белая рубашка и шелковый, стального цвета галстук. Трудно найти в Лэнгли двух более непохожих людей.

– Хэлло, Джим – приветствует заместителя директор.

– Как поживаете, сэр? – склоняет голову в корректном поклоне Джим, предпочитающий в общении с вышестоящими, сидящими и понукающими британскую сдержанность американскому панибратству и снискавший по этой причине кличку «Честерфилд»[76].

– Присаживайтесь, Джим, – проявляет радушие директор и встает, чтобы обменяться с этим энглизированным субъектом нарочито американским национальным рукопожатием.

– Что там у вас?

– Новостей так много, что затрудняюсь, с какой начать, сэр, – скорбно сообщает заместитель.

– С наименее худшей, – роняет директор.

– Полагаю, сэр, известие о том, что Нелли оправилась после перенесенного потрясения, связанного с провалом операции «Итака», и снова рвется в бой, не покажется вам слишком скверным, в особенности, если вы, прежде чем судить о нем, выслушаете остальные…

– Звучит обнадеживающе, Джим, – заметил Райен и холодно улыбнулся. – Она по-прежнему настаивает, что подверглась нападению барракуд?

– Нет, сэр, ее позиция несколько изменилась, теперь она готова допустить, что это были тигровые акулы или мурены…

– К какому выводу пришли наши эксперты из Центра по окружающей среде?

– К сожалению, сэр, их мнения разошлись. Одни уверены, что на снимках запечатлены молодые касатки, другие выдвинули версию о неизвестных мутантах, третьи готовы держать пари, что это искусственно выведенные бестеры, гибрид белуги и стерляди…

– Деликатесная служба охраны? Сомнительно, – не скрыл сарказма директор. – Как насчет таблички с предупреждением о злых и голодных акулах?

– Наши экперты-ихтиологи полагают, что это всего-навсего одна из издевательских шуток, на которые так горазды русские. Тогда как Жан-Жак Кусто, к которому мы обратились под легендированным предлогом, напротив, уверен, что появление дрессированных акул на службе человечеству не только возможно, но является делом ближайшего времени. Если это так, то приходится со вздохом признать, что русские нас снова опередили…

– Причем опять в том, в чем мы и не думали с ними соревноваться, – покачал головой Райен. – Вы сказали, Нелли рвется в бой. Она хочет повторить попытку?

– Да, но на этот раз намерена проникнуть на объект по воздуху.

– Как она себе это представляет?

– Я не вдавался в такие подробности, но полагаю, смутно…

– Что если направить ее к Квилпу? Хотя они относятся к разным службам, но, я думаю, вам удастся договориться с Центром по международной преступности и наркотикам скоординировать наши действия. В конце концов, она считается его личным секретарем…

– Сэр, вы вынуждаете меня перейти к следующему сообщению. На Квилпа совершено покушение…

– Надеюсь, его не пытались утопить?

Трегарт раздвигает губы в стороны на полдюйма, давая понять боссу, что шутка должным образом оценена и в стенах кабинета не задержится.

– В него стреляли?

– Хуже, сэр. Его пытались заразить дизентерией…

– Он пострадал?

– Это пока неизвестно. В Южноморске, к сожалению, нет нашего консульства, а к русским врачам Квилп обращаться опасается. Будем надеяться, что латентный период не закончится раньше его возвращения в Штаты…

– Это было нечто вроде эпистолярного биологического оружия?

– Нет, сэр, никаких писем с сибирской язвой Квилп не получал. Попытка заражения произошла в баре, в котором Квилп должен был встретиться с перспективным в плане вербовки объектом.

– Несвежий гамбургер?

– Если бы, сэр. Масса гнилых овощей и тухлых яиц, обрушенных неизвестными лицами на означенный бар, якобы выражавших таким образом свой протест против его политической ориентации…

– Вы хотели сказать сексуальной ориентации, Трегарт?

– Я имел в виду бар, сэр.

– А-а… А я Квилпа… Кстати, вы уверены, что именно Квилп был целью нападавших?

– Уверен сэр. Нападение было совершено примерно через полчаса после его прибытия. Кроме того, характер этого заведения исключает иные мотивы нападения, в том числе уголовные и политические.

– Какой характер?

– Видите ли, сэр, этот бар является чем-то вроде клуба русских патриотов прокоммунистической ориентации. А мы знаем, что даже русская мафия, для которой не существует ничего святого, никогда никого из этой публики не трогает…

– Это нам о чем-нибудь говорит? – любопытствует директор.

– Этот факт нуждается в отдельном исследовании, сэр.

– О’кей, я дам соответствующие указания аналитикам из Отдела транснациональных проблем. Это все, Джим?

– Если бы, сэр… Квилп утверждает, что ему удалось проникнуть на тот самый объект, с которым потерпела неудачу Нелли…

– У вас есть основания сомневаться в этом?

– И очень веские, сэр. Квилп сообщает, что там нет никаких секретных лабораторий по производству или исследованию психотропного оружия, а также полностью отсутствуют посадки растений, используемых в качестве наркосырья. Он настаивает, что остров создан единственно с целью субтропизации местного климата. На острове, согласно его данным, размещены Бюро Хорошей Погоды, Гидрометеорологический Институт Теплых Течений и несколько филиалов Академии Наук: сельскохозяйственный, зоологический, биологический и так далее.

– Эти сведения подтверждаются какими-нибудь другими независимыми источниками?

– В том-то и дело, сэр, что опровергаются. Накануне Форт-Мид[77] поделился с нами важной информацией. Им удалось перехватить и дешифровать сообщение агента украинской разведки, полностью посвященное интересующему нас объекту. Не вдаваясь в подробности, этот агент сообщает о наличии на объекте как минимум одной спецбазы по подготовке подрывных татарских элементов для последующей их заброски в Крым с целью отторжения этой области от независимой Украины.

– Да, но это не совсем то, на что мы рассчитывали, Джим, вы не находите?

– Я не исключаю возможности, что этот агент мог принять подопытных кроликов секретной лаборатории за татарских боевиков. В конце концов, эти украинцы находятся под самым боком России, и это обстоятельство не может не оказывать на их психику тяжелого морального давления.

– Ваше объяснение не лишено логики, но я бы не назвал его исчерпывающим. В какие подробности не стал вдаваться украинский агент?

– Очевидно в те, которые позволил себе в шифрованном сообщении Квилп. Я затрудняюсь в оценке, поэтому изложу их близко к тексту. Квилп сообщает, что когда он попал с помощью прогулочного вертолета на объект, там его уже поджидал мэр Южноморска со всей своей свитой. После непродолжительного по местным меркам двухчасового митинга, они устроили ему самую подробную экскурсию, причем Квилп утверждает, что во время экскурсии он мог по собственному усмотрению зайти в любое помещение, направиться в любую часть острова и поговорить по душам с любым сотрудником. После экскурсии состоялся роскошный пикник с обильными возлияниями, во время которых мэр на вопрос Квилпа о причинах, вынуждающих власти держать этот остров на секретном положении, ответил будто бы следующее. Людям нравится все таинственное и секретное – это, дескать, приподнимает их эго в собственных глазах, возбуждает воображение и дает пищу пересудам. Так почему бы, заявил мэр, не пойти в такой малости навстречу электорату? Якобы для этого всего-то и нужно, что засекретить и запретить, тем более что такое положение позволяет ученым работать в спокойной творческой обстановке…

– В этом есть что-то византийски витиеватое, не так ли, Джим?

– Меня больше смущает другое, сэр.

– Что именно?

– Осведомленность мэра. Он знал о намерении Квилпа попасть на интересующий нас объект.

– Вы полагаете, ему подсунули Потемкинскую деревню?

– Простите, сэр? – озадачился заместитель, чем доставил своему боссу немалое удовольствие поупражняться в сарказме и иронии по поводу исторической неосведомленности Отдела России и Европы. Однако Трегарт, внимательно выслушав экскурс в историю правления Екатерины Великой, вопреки ожиданию, просиял:

– Just so, sir! Именно это я и имел в виду!

– Джим, а вам не приходило в голову, что если Квилп все же прав, то в этом случае Нелли могла действительно подвергнуться нападению барракуд?

– Приходило, сэр. Но, по зрелом размышлении, я счел эту версию крайне неправдоподобной. Кстати, большинство экспертов в этом со мной согласны: Черное море заражено сероводородом, барракудам там не выжить…

– Что же мы в итоге имеем, Джим? Три противоречащих друг другу сообщения об одном и том же объекте: от Нелли, Квилпа и неизвестного украинского агента. Причем ни одно из них не подтверждает достоверной информации о психотропном оружии. Необходимо подключить еще кого-нибудь, калибром не меньше Квилпа…

– Вы просто читаете мои мысли, сэр! – не справился с восхищением заместитель. Однако босс не принял комплимента:

– Это свидетельствует лишь о том, что мы оба не чужды шаблонной запрограммированности…

Директор задумчиво прислушался к Баху, чьи фуги откуда-то издалека, с той стороны подразумеваемого мира вливались в этот, не подразумеваемый, придавая вселенской масштабности заботам и делам возглавляемого им ведомства. В столе у него лежал дешифрованный радиоперехват, в котором крупный чин русской контрразведки в Южноморске делится с Лубянкой своими подозрениями относительно действующего на контролируемой им территории опытного образца того, что он обозначил аббревиатурой ДУАТАД (Дистанционно Управляемый Агент Тактического Действия) и просит Центр усилить его группу квалифицированным персоналом и высокоточной техникой для обнаружения и «межведомственной» засветки указанного образца с целью получения технологии его производства непосредственно от изготовителя, в чьем российском происхождении этот чин не сомневается. Райен после глубоких, не лишенных внутреннего драматизма, размышлений, пришел к мужественному, но малоутешительному выводу о дезинформационном характере этой перехваченной шифрограммы. Кто-то пытается сбить их с верного пути, направив по ложному следу. И он, Колл Райен, даже догадывается – кто. Потому и держит эту информацию при себе, не давая ей оперативного хода.

– И все же Джим, меня не оставляет сомнение, что под видом покушения на Квилпа кто-то хотел свести свои счеты с комми таким вот варварским, чисто русским способом…

– Я тоже думал об этом, – признался Трегарт, – и взял на себя смелость отвергнуть эту мысль как несостоятельную. Она не поддается проверке, сэр. Я склонен считать, что кто-то в самой России заинтересован в том, чтобы дестабилизировать обстановку в Южноморске, – этом оазисе свободы и здравомыслия…

– Простите, как вы сказали? – оживился директор.

– Это не я, сэр. Я позволил себе процитировать все того же Квилпа. Именно так он выразился в своем сообщении. Наверное, это действительно стоящее место, если он счел необходимым включить столь лирическое замечание, не совсем, мягко говоря, уместное в секретной шифровке.

– Если вас не затруднит, Джим, я бы попросил привести его дословно.

– Ничуть, сэр! Я запомнил дословно. Цитирую. Южноморск – это великий оазис свободы и здравомыслия в этой порочной, чуждой, пьяной, не знающей Бога, шизофренической стране. Конец цитаты.

– Он не любитель выпить?

– Не больше обычного. Коктейль, бокал вина за обедом…

– Наркотики?

– Не думаю, сэр. До сих пор ничего такого, что позволило бы квалифицировать его поведение как неадекватное, не замечалось. А вы не хуже меня знаете, как неосторожны наркоманы…

– Но разве это лирическое отступление в шифрованном донесении в его стиле? – настаивал Райен.

– Трудно сказать, сэр. Все-таки он плейбой, артист, а значит, так или иначе, пленник собственного воображения и эмоций. Сбои у таких людей просто неизбежны.

– Хорошо, если это просто сбой, – заметил директор и многозначительно прислушался к Баху.

– Если я вас правильно понял, сэр, вы подозреваете, что он находится под контролем и это лирическое отступление является попыткой сообщить нам об этом?

– Вы бы пропустили такого рода отступление от темы в донесении вражеского агента, работающего у нас пол колпаком?

– Это исключено.

– Недооценка противника, Джим, обычно заканчивается провалом операции. А это сказывается на карьере, знаете ли.

– Что же тогда, сэр? Я теряюсь в догадках.

– Для всех нас было бы лучше, если бы мои заместители имели обыкновение хотя бы изредка теряться в разгадках, – пошутил директор и молодо улыбнулся. Сочетание дурацкой шутки с неотразимой улыбкой произвело на заместителя столь удручающее впечатление, что он, не сдержавшись, хмыкнул. Затем промокнул губы платком и поднял на Райена виноватые глаза.

– Вот-вот, – изрек босс, бросая пронизывающий взгляд на своего заместителя, – все мы время от времени глупим, и Квилп не исключение. Господи, да ему с его кличкой ничего другого и не остается.

– Он сам ее выбрал, сэр.

– Я был бы крайне удивлен, Джим, если бы это сделали вы…

– Сэр! – вдруг вскричал Трегарт, окончательно утратив весь свой британский лоск. – Идея! Мне кажется, я понял, на что намекает Квилп этим лирическим отступлением.

– Любопытно было бы послушать, – поощрил начальник подчиненного.

– Этим замечанием Квилп хотел довести до нашего сведения, что слухи о психотропном оружии есть дезинформация русских спецслужб. Мы полагаем, что такое большое количество сотрудников ФСБ в Южноморске объясняется желанием русских защитить свои тайны от разглашения, а на самом деле это ловушка для наших и не только наших агентов, сэр…

– Браво, Джим! – улыбнулся своей обычной ледяной саркастической улыбкой директор. – Жаль, что не могу себе позволить доложить Президенту об этом, сославшись в качестве неопровержимого доказательства на вашу догадку и на лирический пассаж, допущенный моим агентом в сеансе радиосвязи…

– Я добуду факты, сэр! – загорелся молодым задором Трегарт.

– Разрешите задействовать в этой операции Свивеллера, сэр.

Райен не спешил с ответом. Взяв пульт дистанционного управления, он увеличил громкость. Кабинет наполнился тяжкими размышлениями о вере и сомнении, внутреннем единстве и внешнем раздрае, о непосильном долге человека и благой воле Творца, о невозможности соединить все это иначе, как только на краткий миг прозрения, который нельзя забыть и нет сил вечно помнить…

– Я согласен, Джим, задействуйте Свивеллера. Но, – директор в упор взглянул в глаза Трегарта, – не забывайте, в Белом Доме почти на сто процентов убеждены в существовании если не готового к употреблению психотропного оружия, то, по меньшей мере, далеко продвинутых разработок по нему.

Трегарт молчал: казалось, тоже был заворожен музыкой. На его высоком лбу выступили капельки пота.

– Не мне вам объяснять, – продолжал директор, – что Россия – это такая страна, где все возможно: и самое плохое, и самое хорошее. Поэтому, до чего бы вы не докопались, доказательства должны быть убедительными.

– Я понял, сэр, – Трегарт встал, с чувством пожал протянутую боссом руку и удалился.

Оставшись в одиночестве, Райен помедлил, понизил звук, дотянулся до кнопки звонка и трижды нажал ее. Дверь немедленно отворилась, впустив секретаршу со стенографическим блокнотом в руках.

– Да, сэр?

– Диктовка для папки «личное», Хелга. Совершенно секретно. Без копирки.

Секретарша села, открыла блокнот, навострила уши.

– По просьбе моего заместителя Джима Трегарта, курирующего Отдел России и Европы, разрешил задействовать в операции «Итака» особо ценного агента Свивеллера. Сделал это, исходя из интересов американского народа, Президента США и Господа Бога. Записали?

– Да, сэр.

– Напечатайте, проштемпелюйте, поставьте число, час и минуты. Принесете на подпись ровно через тридцать минут. Прием временно, впредь до особого распоряжения, прекратить.

– Слушаюсь, сэр.

Как только дверь за секретаршей закрылась, Райен увеличил громкость, встал и направился в ванную.

Глава девятая

1

Когда лейтенант Рябько бывал не в настроении, он запирался в своем служебном кабинете и с головой погружался в бумажную рутину, которой его исправно снабжал макулатурный отдел. В недавнем прошлом, пребывая в таком состоянии, лейтенанту и в голову бы не пришло усугублять хандру документацией, но стажировка в Штатах приучила его игнорировать психологические провокации упорным подъемом рабочего тонуса. Привычки, приобретенные в Америке, Рябько ценил, поскольку все они, за малым исключением, оказались полезными и продуктивными. Вот и сегодня, морщась от самопринуждения, засел с утра в своем кабинете и старательно вчитывался во всю эту муть – раппорты, протоколы, объяснительные, докладные, – на которые так щедра жизнь правоохранительных органов. Однако, как он ни сосредоточивался, как ни напрягался, мысль его то и дело отвлекаясь от должного, обращалась к сущему, а именно – к потерпевшей Ольге Филиппенко. Вот уж кому прозвище подходит один к одному, так это к ней. Видимо, умный человек его ей пришпандорил. С ней действительно можно обалдеть, да еще как основательно! Причем не только в постели, но и вне нее. Чаще даже вне, чем в ней. Ведь всем уже ясно, что этот злосчастный Суров к ее избиению с изнасилованием не имеет никакого отношения. Дело пришлось закрыть не только из-за внезапного исчезновения подозреваемого, но и в виду отсутствия улик против него. А она менять свои показания отказывается наотрез. Сколько раз ей лейтенант и по-хорошему и по-плохому намекал внести в эту филькину грамоту некоторые изменения (дескать, спросонку толком не разобрала, кто меня садистски поимел против моей доброй воли, но подозреваю, что это мог быть гражданин Суров И. В.), все безрезультатно. Пришлось даже до грубостей опуститься, до недостойных упоминания подробностей снизойти: тем импульсивным сумасшедшим трахом в больничной палате попрекнуть. Не оттого ли она, что ее логикой в угол загнали, раком встала? Вагинальной взяткой особо крупных размеров подкупить его пыталась? Так ведь нет, не проняло. Даже наоборот: глазища вытаращила в великом изумлении: это же моя любимая поза! Да и понравился ты мне, Серенький, так круто, так вдруг, что никаких блядских, то есть божеских сил не было сдержаться… Бог-то тут причем? А она только гляделками своими хлопает: что ты, Сереженька, что ты, Бог все видит, не даст соврать!.. Тоже мне богомолка, весталка, жрица Изиды-сластотерпицы…

Лейтенант поднял трубку разволновавшегося телефона, послушал детектива, доложившего о предварительных итогах опроса граждан, проживающих на улице генерала Шкуро в связи с фактом злостного изнасилования средь бела дня неизвестным мужчиной гражданки Телешовой А. В., снимающей вместе с мужем дом № 15 по той же улице, зарегистрированной по адресу Екатеринбург, ул. маршала Тухачевского, 59, кв.12… Что-то в этом деле не устраивало Рябько, что-то с ним было не так. Ладно, разберется с макулатурой, выпьет кофейку и вплотную займется этим фактом полового разбоя. Насколько он себя знает, это что-то находится у него в памяти. Ничего, сосредоточится – вспомнит. Лейтенант отдал необходимые распоряжения, положил трубку и вернулся к бумагам. А там опять богомерзкие разборки между социал-демократическим большинством и педерастическим меньшинством из-за кафе-бара «Ильич». Ну и жук этот хозяин! Сколько раз просили его уточнить наконец, которого из Ильичей он имеет в виду, а он ни в какую. Еще бы, кто же станет рубить сук, на котором сидит и благоденствует? Бар вечно полон – не теми, так этими, – а если и перебьют посуду в пылу политических разногласий в вопросе сексуальной ориентации, страховые компании возместят убытки. Опять же хоть какое, но разнообразие: сегодня «Интернационал» поют правдивыми, исполненными решимости голосами, а завтра – сладкими и притворными – «Я люблю вас, Ольга» (подразумевая «Я хочу тебя, Олег») выводят…

Рябько принялся бегло просматривать протоколы и показания, временами медля над тем или иным, выбивающимся из традиционного суконного стиля пассажем.

«…педики и лесбиянки – это злостные половые лодыри, лентяи и тунеядцы, так как со своим родным полом куда легче поладить, потому что знаешь, делать надо все так, как тебе самому хотелось бы, чтобы делали тебе, тут не надо ни любви, ни терпения, ни фантазии, ни снисходительности к ошибочным представлениям партнера о путях, ведущих к оргазму. Поэтому я бил, бью и буду бить смертным боем эту публику до полного и окончательного ее перевоспитания. С комсомольским приветом, Мартирос Железняк».

«…будучи идейным гомосексуалистом, я, тем не менее, являюсь убежденным противником движения за равноправие сексуальных меньшинств, поскольку считаю, что такое равноправие лишает гомосексуальную жизнь ее специфического очарования, добрая половина которого состоит как раз в предосудительности этого способа полового удовлетворения. Лично сам я стал голубым единственно по причине своего сиротства, так как из-за абсолютного отсутствия кровных родственников не имел возможности предаться еще более предосудительному инцесту. Я неустанно молю Бога (Высшую Разумную Силу, а не взбалмошного персонажа древнееврейских сказаний) о том, чтобы на мой век хватило сексуального апартеида, поскольку в противном случае у меня не останется иного выхода, как переквалифицироваться в скотоложника, чего мне крайне не хотелось бы в виду неизлечимой аллергии на всякую шерсть, которой я сыздетства страдаю…»

Поверх текста, наискосок, красовалась размашистая резолюция заместителя Рябько, детектива первого класса Емельянчикова: «Трахай крокодилов и не кашляй!»

Рябько хмыкнул, призадумался ассоциативно и решил, что в деле неуловимого маньяка необходимо сменить вектор поиска. А поскольку дневное нападение маньяка на гражданку Телешову в избранный им вектор никаким боком не вписывается, значит, напал на нее какой-то посторонний псих…

Рябько встал и вышел в комнату детективов – светлое просторное помещение, тесно уставленное столами, стульями, автоматами кофе, колы и жевательных резинок. Ближайшим к нему оказался детектив второго класса Вячеслав Поребриков, увлеченно изучавший в маленьком зеркальце отражение густой поросли волос, буйно бьющих из ноздрей его объемистого носа и плавно переходящих в щегольские, начальством рекомендованные, усики.

– Слава, – окликнул его лейтенант, – ты чем занят?

– Я? – удивился Поребриков. – Оперативно-следственной деятельностью. А что?

– Да так, ничего. Мне показалось, в носу ковыряешься…

– Послушайте, лейтенант, – оскорблено вскочил детектив со стула, – давайте раз и навсегда условимся и определимся, где кончается мой личный нос и начинаются служебные усы, которые я вынужден под ним носить и всячески лелеять.

– O’key, я не возражаю, – поспешил замять тему Рябько. –

Только не сейчас. Сейчас, будь добр, смотайся на улицу Шкуро и под любым предлогом доставь сюда потерпевшую Телешову. Только постарайся, чтобы за вами ее благоверный не увязался… Вопросы?

– Могу я, в случае чего, задержать ее как важного свидетеля?

– Разве что другого выхода не будет…

Убрав зеркальце в ящик стола, детектив покинул помещение. Лейтенант подошел к автомату, нацедил пластиковый стаканчик кофе и вернулся к своей макулатуре. Однако мысль о маньяке опять увела прочь от рутины, прямиком к Ольге, с ее неразгаданными тайнами и невыясненными страхами.

Сыворотка правды, которую Рябько был просто вынужден тайком применить, подмешав ее в апельсиновый сок, только внесла еще больше путаницы в ситуацию. Откровенно говоря, такой ахинеи, какую плела прибалдевшая Ольга, ему еще слышать не доводилось. Если это правда, то, что же тогда считать бредом?

«– Кто на вас напал утром такого-то числа в вашем доме?

– Он… Я как раз ванну принимала, а он взял и напал. Размаял меня всю, размягчил, а потом как выключит горячую воду… Облом и кошмар!..

– Кто «он», Ольга Александровна? Вы знаете, как его зовут?

– Конечно, знаю. Добрый стих…

– Это его кличка? А его настоящее имя вам известно?

– Известно. Бабья блажь…

– Так это была женщина?

– Когда как, раз на раз не приходится…»

Кто-то освободил правое ухо лейтенанта от наушника и вкрадчивым голосом доложил, что потерпевшая Телешова доставлена. Рябько открыл глаза и, отчитав за фамильярность, похвалил за оперативность. Поребриков поник, расцвел и хотел, было, удалиться, однако в намерении своем не преуспел.

– Детектив Поребриков, – лейтенант был сух и официален, – доставьте эту аудиокассету нашему штатному психологу. Передайте ей от меня, что дело срочное и что я жду ее квалифицированного заключения не позже пятнадцати ноль-ноль сегодняшнего дня. Не забудьте взять расписку и зарегистрировать кассету. О выполнении доложите по телефону. Вопросы?

– Разрешите идти?

Лейтенант кивнул и воззрился на потерпевшую – пикантную дамочку лет тридцати с обесцвеченными волосами, густым шоколадным загаром и серыми поощряющими глазками навыкате. Зачем такую насиловать? – удивился он про себя. – Подмигнуть, что ли, лень? Действительно, извращенец и сволочь!..

Лейтенант выбрался из-за стола, представился, предупредительно отодвинул и придвинул стул, вернулся на свое место, выжидающе помолчал.

– Вы уже поймали его, товарищ лейтенант? – прерывающимся от волнения голосом полюбопытствовала потерпевшая Телешова.

– Поймаем, – твердо пообещал лейтенант, выпятив для вящей убедительности нижнюю челюсть, что, впрочем, не помешало ему зорко заметить, с каким облегчением вздохнула потерпевшая, услышав его ответ.

– Альбина Васильевна, – начал Рябько издали подбираться к своим баранам, однако был немедленно прерван протестующим возгласом.

– Ну зачем же так официально, товарищ лейтенант? Лучше просто Аллочка…

– Как скажете, Альбина Васильевна, – скривил губы в отдаленном подобии улыбки лейтенант. – Алла, я понимаю, что вам неприятно вспоминать об этом, – предпринял Рябько вторую попытку, – но, к сожалению, в интересах следствия… Вам ничего не показалось странным в человеке, который на вас напал?

– В маньяке? – уточнила Телешова.

– Вам он показался маньяком? – живо переспросил полицейский.

– Но его ведь все так называют, – пожала плечами женщина. – Я уже неделю только о нем и слышу… А странного в нем ничего не было, обыкновенный маньяк. Пристал с ножом к горлу… Я так перепугалась, так перетрусила!… Хотела крикнуть, муж-то, Яша, рядом был, в доме, но…

– А какой у него был нож, большой?

– Блестящий. Так и сверкал, так и сверкал прямо перед глазами. Жуть!

– Вы описали его как здоровенного верзилу, покрытого рыжеватым пухом. Он что, голый был?

Глаза потерпевшей расширились: то ли от удивления, то ли еще от чего.

– Ну не одетым же ему этим заниматься, товарищ лейтенант…

– Он вам только ножом пригрозил или применил меры физического воздействия?

– Что?

– Она вас бил? И если бил, то когда: до, после или во время коитуса?

Женщина молчала.

– Вам понятен вопрос?

– Не очень…

– Видите ли, Алла, этот маньяк – человек жестокого сладострастия, он любит истязать свои жертвы не только физически, но и морально. Между тем на вас, согласно медицинского освидетельствования, обнаружены всего-навсего один след от укуса на шее и невзрачная гематома на бедре, производящая впечатление любовного засоса…

– Ничего себе слабый укус! – возмутилась потерпевшая. – Чуть шею не перекусил! Знаете, как было больно?!

– Нет, не знаю, – признался Рябько, поправляя высокий ворот рубашки, скрывавший куда более впечатляющие следы любовного общения с другой пострадавшей. – Может, Аллочка, это ваш муж вас укусил?

– Меня? Мой Телешка-то? – выпученные глазки пострадавшей почти добрались до симптомов безутешного диагноза: Базедова болезнь. – Где уж ему! Да и нечем…

– А вот эта гематома на бедре? – строго взглянул Рябько на вызывающе выставленные из-под мини-юбки ноги.

– А это!.. Это не маньяк. Это я ударилась обо что-то. Случайно…

– Судя по характеру повреждения, вы ударились об присоску типа вантоз.

– Какую еще присоску? Вы что, вызвали меня сюда, чтобы издеваться надо мной?!

– Боже упаси, Альбина Васильевна! Вот, взгляните, пожалуйста, на эти снимки…

Потерпевшая дрогнувшей рукой приняла фотографии и впилась в них горящими любопытством взорами. Щечки порозовели, ноздри расширились, грудь взволновалась, того и гляди, в мастурбационный обморок грянется, извлекай потом ее оттуда силою чресл своих… Нет уж, благодарствуем. Достаточно одного раза!

Лейтенант Рябько перевел взгляд с потерпевшей на столешницу.

– Как видите, Аллочка, ваш внешний вид после изнасилования и внешний вид других его жертв разительно отличаются. Именно поэтому я и пригласил вас сюда, а не приехал к вам сам. Я не хотел, чтобы вам кто-нибудь помешал, – Рябько учинил паузу и понизил голос до заговорщицкого шепота, – сказать мне правду. Даю вам слово офицера, она останется между нами. Все по-прежнему будут думать, что на вас напал именно тот знаменитый маньяк, которого мы ищем.

Лейтенант не без внутреннего профессионального удовлетворения заметил, как вздрогнула и напряглась Телешова, услышав о «правде», и, в полном согласии с методикой психологического давления, вперил в беззащитную женщину свой тяжелый аналитический взгляд, который, к слову сказать, и сам выносил с трудом.

– Можно… сигаретку, – жалобно попросила Телешова, поспешно скрываясь под столом, вернее, под надуманным предлогом – подобрать оброненные в замешательстве снимки.

Рябько слегка растерялся, никак после Штатов не мог привыкнуть к тому, что все еще находятся люди, добровольно травящие свой организм этим смертельным ядом.

– Может, все-таки жевательной резинкой обойдетесь, Аллочка? – рискнул он предложить безвредный, по его мнению, заменитель. – Вот, пожалуйста, «Орбит», замечательная экологически чистая жвачка…

– С устойчивым вкусом? – слабо усмехнулась Телешова, вновь занимая свое место напротив полицейского. – Раз пожуешь, всю жизнь от него не отделаешься? Спасибочки, не надо. Они туда даже сахарку жмотятся положить…

Рябько, обескураженный столь дремучими претензиями к гордости американской пищевой промышленности, не сразу нашелся что возразить. Телешова, воспользовавшись заминкой, углубилась в тему.

– Это все ихние ковбои виноваты: переняли у своих коров привычку вечно что-нибудь жевать, и весь мир перезаразили…

Такого лейтенант снести уже не мог.

– Высказанная вами версия, гражданка Телешова, совершенно не соответствует действительности, – сообщил он для начала. – Жевательная резинка для того и была изобретена, чтобы заменить жевательный табак, кстати, очень вредный для здоровья человека!.. Может, вы еще заявите, что дезодоранты были придуманы специально для негров, чтобы перебить присущие им от природы запахи пота, а потом их белые господа, одержимые завистью к своим ароматизированным рабам, и сами заразились этим средством опрыскиваться?

– Да-а?! – пришла в изумление потерпевшая. – А я и не знала! Вот спасибочки, что просветили. Мужу расскажу, пусть попробует вам не поверить! Я-то думала, это французы расстарались, чтоб на баню не тратиться…

Рябько крякнул и пошел стрелять сигарету. Однако заголосивший зуммер селекторной связи вынудил его вернуться.

– Лейтенант Рябько, срочно к шефу!

– Бегу! – И, обернувшись к заметно приободрившейся Телешовой, принужденно улыбнулся: – Я на пять минут…

Выйдя из кабинета, крикнул детективам:

– Юделевич здесь?

– Здесь, – сказал Юделевич, выныривая из-за автомата с кока-колой.

– Ты еще не бросил курить, Женя?

– Наоборот, лейтенант, – ухмыльнулся детектив, – как раз сегодня я в очередной раз бросил не курить.

– Очень кстати. Зайди ко мне, угости даму сигаретой и посиди с ней там до моего прихода. Только учти, если что, турну из органов за аморалку, – предупредил строго-настрого лейтенант, сокрушаясь в душе о прискорбном падении нравов среди отдыхающих: «Воздух здесь, что ли, такой, что бабы словно с цепи срываются, а мужики – как с болта? Или наоборот?»

Шеф встретил его не поддающейся истолкованию улыбкой.

– Садись и читай, – сказал он, протягивая лейтенанту раппорт.

В раппорте сообщалось о некоем гражданине, чьи внешние приметы в точности соответствовали не только описанию наемного убийцы, получившему заказ на одного из самых видных бизнесменов побережья, но даже чья фотография, сделанная скрытой камерой, казалась рабской копией присланного Центром фоторобота.

– Ну, что скажешь, сыщик? – поторопил шеф.

Но сыщик ничего сказать не успел, – вновь включился селектор и возбужденным голосом Катерины Кирилловны доложил о неслыханном ЧП – перестрелке в отеле «Фанагория» между патрулем муниципальной полиции и группой неизвестных.

– Есть жертвы, – добавила секретарша срывающимся голоском и, забыв отключиться, всхлипнула.

– Погоди, погоди, – тряхнул головой шеф. – Ничего не понимаю! Ты же, Серега, говорил, что «Амфитрита» окончательно одобрена и утверждена в качестве…

– Юрий Антонович! – вскричал Рябько. нервно вскакивая со стула. – Да о чем вы? Операция «Жатва» намечена ориентировочно на конец месяца!..

– Тогда я не понимаю…

– Думаете, я понимаю? – подбодрил начальство лейтенант, пулей срываясь в направлении служебной автостоянки.

2

Ада Васильевна Охохонина почти всю жизнь (не считая, разумеется, естественных перерывов на детство, учебу, неудачное замужество и декретные простои для продолжения рода человеческого) проработала в гостинице. Сперва уборщицей, затем прачкой, горничной и, наконец, дежурной по этажу. Достичь столь высокого поста было непросто, шла она к этой вершине без малого двадцать лет. Каково же было ее возмущение, когда этот пост, в связи с очередной компанией властей по ущемлению прав простого народа, был официально упразднен, – якобы с целью расширения личных свобод постояльцев и приведения гостиничных порядков в соответствие с международной практикой, а на самом деле – для поощрения разврата и бесстыдства. Не найдя в себе душевных сил справиться с разочарованием и обидой, Ада Васильевна подалась в вахтеры на секретный завод, производящий металлические стружки класса «борт-воздух» для стратегических бомбардировщиков. И промаялась на это неблагодарной ответственной должности с год, пока на прежнюю работу не позвали. На прежней работе все оказалось по-новому. От здания в тридцать этажей до названия: была родная советская гостиница «Красный Черномор», а стала чужеземный пятизвездочный отель «Фанагория». Ада Васильевна поперваху как взглянула на чудо это, так чуть на завод не вернулась – несунов на проходной шмонать, да хорошо товарищи отговорили. Правда, удалось им это с трудом. Не догадайся старший администратор в конфиденциальном порядке сообщить, что она фактически будет все на той же должности, что и прежде, с теми же функциями, только соответствующая запись в трудовой книжке и в штатном расписании изменится, где она будет отныне фигурировать в качестве помощника начальника смены, отель «Фанагория» наверняка лишился бы опытного, проверенного кадра.

Однако вскоре Ада Васильевна с горечью убедилась, что ее в очередной раз надули. Стоило ей как-то ровно в двадцать три ноль-ноль постучать в дверь номера, где по верным сведениям находились посторонние люди и, напомнив о правилах проживания, пригрозить милицией, как ей незамедлительно дали почувствовать всю шаткость и двусмысленность ее официального положения. Вы, сказали ей, кто? Помощник начальника смены? Вот и помогайте вашему начальнику, а в нашу личную жизнь не суйтесь! И пылающая гневом Ада Васильевна едва не совершила глупость, бросившись к телефону срочного вызова милиции. Хорошо, подруги оказались начеку: за руки схватили, от аппарата оттащили, здравым смыслом по-сестрински поделились. Ты что, Васильевна, совсем сдурела? Какая на фиг милиция, когда теперь полиция, которая за такой немотивированный вызов не только по головке не погладит, но еще и штраф на гостиницу выпишет, чтоб впредь неповадно было по старорежимным пустякам ее беспокоить. У тебя же этот штраф из зарплаты и вычтут, да еще и в черный список кляузниц занесут, если только с работы с волчьим билетом не погонят…

А надо сказать, что с некоторых пор платить им стали так хорошо, что никто уже об увольнении по идейным соображениям не помышлял, по неидейным – тем паче. В том числе Ада Васильевна, хотя ей, конечно, претило вкалывать, не покладая бдительности, на какого-то там дядю, вместо того чтобы на родное государство.

И опять Ада Васильевна была вынуждена обиду свою проглотить из, стыдно сказать, низких материальных соображений. Потому как, поддайся она праведным чувствам, не поступись классовым сознанием, кто бы оплатил учебу старшенькой в Экономическом Колледже? Извините, но на грошовые алименты ее бывшего мужа, сбежавшего за длинным тугриком в какой-то Богом забытый Непал, нынче в Южноморске и недели не прожить – так, чтобы не хуже чем у людей…

В общем, пришлось бедной Аде Васильевне новую специальность осваивать, именно ту, что у нее в трудовой книжке значилась: помогать начальнику смены с толком руководить горничными, посыльными да лифтовыми; о непорядках докладывать, упущения примечать, дисциплину труда на высоком уровне международного сервиса поддерживать. Но старая закваска есть старая закваска, никуда она не делась, все навыки вот они, тут, возле души, рядом с сердцем обретаются. Хотела Ада Васильевна того или не хотела, но она автоматически отмечала все нарушения старорежимных порядков: и кто кого к себе привел, и сколько часов сверх положенного там остался, и в каком номере после одиннадцати вечера шумели по пьяному делу, и где запрещенными электроприборами втихаря пользовались, и так далее, и тому подобное… С девушками по вызову она еще как-то мирилась – скрепя сердце, стиснув зубы и обязательно убедившись в наличии у этих шлюх свидетельства об окончании курсов сексуального обслуживания населения. Но вот с тем, когда мужик мужика к себе водит, ее высоконравственная натура мириться наотрез отказывалась, и таким постояльцам она как могла, так и вредила. То неурочным телефонным звонком от греха содомского отвлечет, то, перевернув табличку с наглой просьбой «не беспокоить», горничную в номер под предлогом уборки кайф их мерзопакостный сглазить направит… Одним словом, спуску она этой публике не давала, чистоту гетеросексуальных нравов в постояльческих массах в меру сил и возможностей блюла. Вот и сейчас Ада Васильевна, следуя по своим делам коридором седьмого этажа, краем бдительного ока заметила, как трое приличного вида молодых людей – строго одетые, коротко стриженные, без серег в ушах, без помады на губах, – зашли в номер, занимаемый одним парнем, как к себе домой. Ада Васильевна от такого нахальства аж взопрела. Ну ни на кого, блин, нельзя положиться! А еще в костюмчиках с галстучками – интеллигенты вшивые, пидарасы пассивные! Ну, нет, фуюшки, она этого так не оставит. Чтобы в ее смену всякая прилизанная шелупонь извращенческие групповухи устраивала у нее под носом – никогда!

Засуетилась бедная женщина, занервничала несчастная, не зная, что конкретно предпринять, какую меру пресечения выбрать. Но суета ее была недолгой, колебания – непродолжительными; осенило ее: номер-то не ихний, кто они – неизвестно, лично она эти рожи видит впервые. А что проходимцам может понадобиться в чужом номере? Правильно: кража, грабеж, криминал! Звонить гостиничному детективу – только зря время терять. Допустим, он обедает, допустим! И повеселевшая Ада Васильевна кинулась опрометью к телефону срочного вызова полиции. Караул! Обирают средь бела дня несчастного постояльца!.. Ну, погодите, пидарасики, она вам покажет, как над матушкой природой коллективно издеваться!

Полицейские – двое здоровенных патрульных в ладной синей униформе и в ковбойских шляпах, – прибыли буквально через три минуты, и, не мешкая, направились к указанному номеру. Держа руки на кобурах с револьверами, стали по бокам входной двери и вежливо позвонили.

– Кто там? – спросил притворный сонный голос.

– Полиция, – ответила полиция.

– Зачем? – удивились за дверью.

– Откроете – скажем, – объяснили полицейские.

– Открывайте, не заперто, – пригласили из-за дверей.

Полицейские мигом вооружились, нажали на ручку, толкнули ногой дверь… И тут началось нечто невообразимое. Сначала послышалось два хлопка, словно две бутылки шампанского откупорили. Один полицейский схватился за плечо, а другой, заведя руку с револьвером в проем, загрохотал им так, что у Ады Васильевны моментально уши заложило. Раненный тем временем сполз по стене и попытался помочь напарнику, но оружие выпало у него из рук, сам он завалился на бок, а из-под него медленно выкатилась тоненькая струйка крови. Ада Васильевна закричала, но с места не сдвинулась. Не могла, ноги хоть и держали ее, но повиноваться отказывались. Кто-то, схватив ее за руку, грубо толкнул к стене. Стена швырнула ее на пол. Ада Васильевна увидела еще двоих в ковбойских шляпах, спешащих к злополучному номеру. В это время проем двери огрызнулся целой серией хлопков, ящиком шампанского. Один из вновь прибывших, рявкнув в ответ с обеих рук, вдруг выпрямился, просиял и загремел всей своей дородной тушей на пол.

Аду Васильевну стошнило, и она уже не видела, как одетые во все черное, с непроницаемыми шлемами на головах, вооруженные автоматами детины стали врываться в соседние номера, перекрывая преступникам пути отхода. Затявкали гранатометы слезоточивым газом, заговорили автоматы. Отвечал ли номер своими смертоносными хлопками, расслышать в этом аду было невозможно.

Выблевав весь свой нехитрый харч (пирожок с капустой да чай с марципановой булочкой), Ада Васильевна, как была на четвереньках, так и поползла прочь, плача, икая и орошая ковролит горячей мочой, казавшейся ей собственной кровью. Не дойду, истеку, скончаюсь, – причитала она, и всхлипывала так горько, как только могла. Но об оборзевших в конец педерастах ни словом не обмолвилась…

Ворвавшиеся в номер собровцы обнаружили в истерзанной гостиной два трупа с многочисленными огнестрельными ранениями. Третий преступник находился в спальне, тоже напрочь мертвый. Зато четвертый пребывал в задумчивой нерешительности: то ли отвалить на тот свет, то ли причалить к этому – оба берега казались ему одинаково отвратительными. С большим трудом лейтенанту Рябько удалось уговорить разъяренных потерями ребят пощадить раненого, подпустить к нему врачей скорой помощи, дабы этот гад выжил и вывел их на главарей. Наконец собровцы, вняв лейтенанту, пнули в последний раз безжизненное тело и бледные, преисполненные профессиональной решимости эскулапы склонились над пострадавшим.

Рябько, услышав посторонний шум, вышел в коридор. Раненых полицейских, из которых один находился в тяжелом состоянии, уже унесли. Из дверей номера, расположенного по другую сторону коридора, выглядывал какой-то ухоженный мужчина в шлафроке при галстуке бабочкой и допытывался у хмуро косившихся на него полицейских сварливым квакающим голосом: «Полагаю, вы осознаете, что испортили мне всю сиесту?»

Повторив свой нешуточный вопрос раза три подряд по-английски, но, не добившись никакой реакции, он задал его на неплохом испанском, после чего прибегнул к исковерканному французскому. Заметив в глазах лейтенанта проблеск понимания, мужчина обратился непосредственно к нему, вновь перейдя на родное наречие. Лейтенант помедлил, смерил иностранца сочувственным взглядом, взвесил давно готовый ответ на аптекарских весах мудрости, осторожности и толерантности, и, мило улыбнувшись, удовлетворил законное любопытство интуриста:

– Fuck off son of a bitch![78]

3

И какую только гадость не называют работой! Убийство, зачатие, производство абортов, произнесение высокопарных мерзостей о доблестях, о подвигах, о славе, сочинение дебильных реклам, подлых газеток, дефективных бестселлеров… Да мало ли что еще в век узкой специализации может удостоиться этого великого звания – работа! Чем дальше в лес, тем больше щепок, тем уже их назначение: на растопку, на лучину, на карандаши, на зубочистки, занозы, опилки… Недалек тот день, когда дружная семья отоларингологов распадется на знатоков правого уха, экспертов левой ноздри да умельцев среднего горла…

Не избежали гибельных веяний и спецслужбы. Давно уже прошли времена таких мастеров широкого профиля, как Джеймс Бонд, Мата Хари, Вильгельм Штибер. Вместо них появились агенты влияния, агенты воспитания, агенты-провокаторы, агенты-дезинформаторы, агенты-организаторы плановых провалов, наконец, агенты-обживатели явочных квартир. Последних кое-кто из не шибко сознательных высокомерно сравнивает с разнашивателями новой, безжалостной к мозолям обуви. Злостная клевета, не стоящая опровержения! Трудно переоценить значение хорошо организованной, мастерски обжитой, искусно вписанной в окружающую реальность явочной квартиры с основательно и детально проработанной легендой ее хозяина. Те агенты, которым доводилось оставаться одним, без всякого прикрытия в чужом враждебном городе, могли бы рассказать немало интересного и поучительного о том, чем была и что для них значила надежная конспиративка. Но они, к сожалению, хранят молчание, – не то из ложной скромности, не то из страха нарушить подписку о неразглашении. Ну, да и без их откровений всем знающим, думающим и разумеющим ясно, что занятие это почтенное, требующее от агента предельной самоотдачи и беззаветной преданности любимому делу.

Итак, место, время и обстоятельства определяет главный режиссер. Он же уточняет контуры требуемого образа или, попросту говоря, перечень того, чего не должен агент, вошедший в образ, себе позволять. А вот дальше начинаются детали, которых ни один режиссер предусмотреть не в состоянии. Полный простор для творческих мук талантливого исполнителя. Необходимо так насытить образ нюансами, чтобы и легенда не пострадала, и реальность не отторгла его как чуждый своему хаотическому естеству элемент. Было время, когда в конторе совершенно не брали в расчет индивидуальных особенностей, психических склонностей и общего образовательного уровня исполнителей. Нередко случалось, что обживателя, который не посрамил бы родной конторы, обживая Версаль или Букингемский дворец, посылали обживать какой-нибудь медвежий угол под видом злостного неплательщика алиментов со всеми сопутствующими данному социальному типу пороками: диким пьянством, внебрачными половыми связями и стремительно люмпенизирующим интеллектом. И хотя исполнение подобных ролей оплачивалось достаточно щедро, мало находилось охотников до них среди истинных профессионалов. Те же, которые находились, и даже чувствовали именно в исполнении подобных ролей свое призвание, как правило, не подходили конторе, поскольку в большинстве своем почти не отличались от персонажей, в которых должны были искусно перевоплощаться, а значит, не заслуживали высокого доверия. Личина и лицо сливались и перемешивались у них настолько, что человек уже не способен был сам себя идентифицировать: то ли он агент, прикидывающий хроником, то ли наоборот, хроник, косящий под какого-то там агента. Тут начиналась иная мука, иной предел. А именно: как исполнителя одного-единственного амплуа подтянуть до общих требований главного режиссера по части минимальной сообразительности? Да еще и умудриться сделать это так, чтобы усвоенный минимум не выдал агента с головой, превзойдя тот низкий интеллектуальный уровень, который следовал из легенды.

Постепенно к пониманию относительности всеобщей моды пришла и контора, и принялась, поначалу робко, непоследовательно, а затем все смелее и определеннее, отдавать предпочтение агентам пусть и неяркого, зато надежного универсального дарования. Конкретнее выражаясь, видных юродивых, скандальных художников и политизированных проповедников вечных ценностей стали теснить на теплых от насиженности местах скромные труженики интеллигентстких профессий – бухгалтеры, коммивояжеры, библиотекари, нотариусы и застенчивые авторы непритязательных детективов (из тех, что и Джеймса Бонда не выдумают, но и каким-нибудь непостижимым Раскольниковым не огорошат). Вот в подобного рода ролях и поднаторел за долгие годы безупречной службы Вадим Петрович Солипсинцев, сделавшийся по велению свыше простым южноморским обывателем, владельцем типично холостяцкой по здешним меркам (гостиная, спальня, кухня, ванная) квартиры в кондоминиуме.

Только прибыв, разместившись и осмотревшись, Вадим Петрович понял, почему некоторые из его коллег с такой откровенной завистью отнеслись к его новому назначению. Вадиму Петровичу всегда нравилось думать о себе не как о секретном агенте определенного профиля, но как о джентльмене средней руки, удачно пристроившим свой капитал и ведущим спокойную, размеренную жизнь утонченного рантье, – ценителя искусств, литературы и красивых женщин. Прежние его задания и легенды редко способствовали пестованию в себе этой невинной слабости – склонности к отвлеченным фантазиям. Скорее наоборот, часто заставляли его помимо воли закалять характер, в том числе и по части восприятия жизни такой как она есть (а не такой как кажется, – какой бы они ни казалась), что, понятно, пагубно сказывалось и на самой фантазии и на степени ее отвлеченности. Обстоятельства, надо отдать им должное, не раз подводили Вадима Петровича вплотную к пограничной ситуации ложного выбора, вынуждая прибегать к жесткому аутотренингу самого последнего разбора (жизнь – не сахар, Бог – не фраер, водка – не вода, я – не пальцем деланный сукин сын). Словом, некоторые из прежних командировок едва не превратили Солипсинцева в законченного мизантропа, – из тех, что мало в ком нуждаются, кроме себя, да и в себе испытывают потребность лишь изредка, в виде неприятного исключения из правил. Естественно, что от какого-то заштатного Южноморска Вадим Петрович ничего хорошего не ждал. Сам он просился в Петербург или, на худой конец, в столицу Восточной Пруссии – Калининберг, но, как это часто бывает, начальству и на сей раз оказалось виднее и в Питер отправился тот, кто мечтал о побережье Черного моря…

Солипсинцев прибыл в Южноморск ночью, пылавшей заревом реклам отелей и ночных клубов, и поначалу решил, что, либо он что-то перепутал с рейсами в аэропорту отправления, либо экипаж, пилотировавший их самолет, залетел куда-то не туда – значительно западнее, чем ему по его подорожной надобности требовалась.

Следующий сюрприз поджидал его в виде швейцара, предупредительно распахнувшего дверь парадной, услужливого мальчика-посыльного, подхватившего его багаж и радушного председателя кондоминиума, встретившего новосела цветами и шампанским. Мелькнула мысль, что держать в таком доме конспиративку – по меньшей мере, неосторожно, но Вадим Петрович быстренько прогнал нахалку. Когда же утром он обнаружил гостиную плещущейся в ярком солнечном свете, набор молочных продуктов за дверью и посыльного, ожидающего ценных указаний в уставленном зеркалами и выстеленном коврами вестибюле, то понял: Южноморск – это именно то, что нужно джентльмену средней руки, удачно пристроившему свой капитал и намеревающемуся вести утонченную жизнь ценителя всего изящного и респектабельного, в том числе, или, прежде всего, – размеренности и определенности здоровых привычек, присущих его классу. Обрадованный таким открытием, Вадим Петрович хотел, было, тут же набросать примерный распорядок дней недели, но вовремя одумался, вспомнив, что джентльмены средней руки терпеть не могут спешить и опережать события. Они все делают основательно и в срок. И прибыв на новое место, прежде всего, знакомятся с его достопримечательностями: почтенными клубами, приличными ресторанами, съестными лавками и надежными прачечными. Чем дальше какой-нибудь объект от дома, тем меньше у джентльмена оснований уделять ему в первые дни особое внимание. Ближе всех оказался телефон, снарядивший посыльного в поход за свежей прессой…

Первое, что надлежит сделать профессиональному обживателю явочных квартир на следующий день по прибытии на объект, это проштудировать местные газеты на предмет обнаружения шифрованного послания Центра. Связь в спецслужбах – дело святое. Агент, не сумевший распознать в море объявлений то единственное, которое предназначено ему и только ему, считается не справившимся с заданием. Не справившихся с заданием отправляют в глубокую консервацию. Чаще всего – в гробах…

Вадиму Петровичу в консервацию не хотелось. Поэтому он принял контрастный душ, сварил крепчайшего кофе, благословил посыльного чаевыми из расчета 5 % от общей стоимости доставленного товара и приступил к своим прямым обязанностям – изучению местной прессы.

Нет, грех было бы жаловаться, – реклама товаров, недвижимости и стоматологических услуг и здесь, конечно, имелась, однако занимала весьма скромное место в общем объеме беззастенчивой похвальбы. В первую очередь в глаза бросалось изобилие просветительских учреждений. В наличии практически было все, что может пригодиться человеку в долгом жизненном пути, начиная с курсов по приобретению начальственных ноток в голосе и кончая Академией Научного Плейбоизма. Кроме того, поражало красочное оформление тех объявлений, которые в иных городах принято набирать нонпарелью, не скупясь на малопонятные сокращения. Здесь же, напротив, все было крупно, четко, доходчиво, подкупающе откровенно. Секрета ни из чего не делали: рост, длина, объем, владение языком, знание мистических тайн эрекции, пропускная способность оргазма в условную единицу времени… Один чрезвычайно серьезный, судя по фотографии, мужчина средних лет предлагал личного ангела-хранителя в хорошие руки. Психохирургическая клиника доктора Эрлиха Фрайма извещала о начале массовых платных операций по пересадке американской совести на любое свободное в душе пациента место. Гарантировалось полное отсутствие серьезных проблем с новоприобретенной душевной добавкой (при условии наличия постоянного психоаналитика) и цивилизованная последовательность экологически чистых угрызений… Добравшись до призыва за очень небольшие по местным меркам деньги принять участие в ночном купании в обществе веселых ундинок, джентльмен средней руки слегка отпал, поплыл и занедужил. Да, сказал себе Вадим Петрович, здесь, как видно, можно со спокойной, даже и не американской, совестью перейти на безотходное времяпрепровождение. То есть жить набело, не засоряя мозг химическими выделениями извилин… И засомневался, придется ли ему по вкусу такая жизнь. И горько попенял судьбе, что не оказался в этом городе в молодые годы, когда принадлежал к числу тех препустых парней, что не в силах оставаться в одиночестве из опасения сойти с ума от собственного общества. Страшно подумать, трудно выговорить, как бы юный Вадик развернулся в Южноморске, каких бы немыслимых высот праздношатания и безделия достиг! Мир праху его, все же он был неплохим парнем. Посмотрим, что этот отвязный городок может предложить человеку, не лишенному вкуса, интеллекта и в силу высоких духовных запросов, тяготеющему больше к рассудительному звону одиночества, нежели к безумной какофонии многолюдства. Образ, вполне согласующийся с легендой и соответствующий тайным амбициям…

Шифрограмма Центру не заняла много времени: на каждое уведомление о благополучном прибытии и о начале вживания в роль Вадим Петрович издержал не более десяти минут. Но так как адресовал он это уведомление в шесть различных газет, в чьих объявлениях он наметанным глазом усмотрел криптографические послания Центра (неопытным или туповатым на шарады агентам зачастую приходится составлять донесения во все местные издания подряд, корпя над ними сутками), то ощутил под конец такое тоскливое сосание под ложечкой, что и не глядя на часы, понял: настал час благословенного ланча. (Да, мы не ошиблись в правописании: Солипсинцев, как и всякий англофил, терпеть не мог макаронизмов в отношении языка великого Шекспира вообще и в данной конкретной частности, ибо lunch is no ленч, равно как и five o'clock имеет мало общего с самоварным чаепитием.) Он быстро, но тщательно оделся, подхватил реквизитную трость с набалдашником из слоновой кости и вышел.

День, обещавший с поры своего зарождения быть теплым и ласковым, слегка переусердствовал в своих намерениях. Город был объят солнечным зноем, и очертания предметного мира нежно трепетали в мареве фата-морганы. Густой субтропический жар не располагал к торопливости. Вадим Петрович плыл в поту вдоль малолюдных улиц с медлительной торжественностью самоходной баржи. Его наряд, состоявший из альпаковой пары, белой рубашки и темно-синего галстука бабочкой, казался вызывающе ортодоксальным. Встречные джентльмены-сверстники щеголяли в лучшем случае в белых шортах и теннисках, в худшем – в крикливых соломенных шляпах. Завидев Вадима Петровича, они ежились и растерянно улыбались. Молодежь реагировала более эмоционально и непосредственно: падала в притворные обмороки и отказывалась приходить в себя, пока ее не окропят холодной водицей. Вадима Петровича такое отношение ничуть не смущало; за долгие годы безупречной службы он привык находиться в окружении людей недалеких, плохо воспитанных и крайне несдержанных в проявлении своих примитивных чувств. Грешно обижаться на Богом обиженных, ибо без толку. Какой в данном конкретном случае может быть спрос с перегревшихся на солнце подагриков, потерявших всякое представление о благом и прекрасном, должном и сущем, наконец, о божественном и человеческом? С молокососов, которым сексапильность заменяет возраст, ум – слэнг (о правописании макаронизмов см. выше), а вкус – инфантильный пофигизм, тем более никакого, разве что уголовный или психиатрический… И Вадим Петрович продолжал невозмутимо следовать далее в поисках приличного заведения, где он мог бы не просто заморить червячка, набив желудок полезными веществами, но удовлетворить достаточно высокие гастрономические запросы джентльмена средней руки.

Его внимание привлекла таверна, сулившая незабываемые впечатления от достойной настоящих мужчин выпивки и пищи. Поколебавшись, Вадим Петрович вошел в прохладное полуподвальное помещение, тщательно отделанное под мрачное жилище пещерных людей. Вдоль дальней стены, мокро блестевшей от искусственной сырости, нагоняемой увлажнителями, тянулась длинная стойка из толстых неотесанных бревен, поставленных на обросшие пластиковым мхом валуны. В каменной нише – допотопном прототипе камина – веселился пионерский костер, распространяя чад и угар первобытной кухни. Посетители восседали на выкорчеванных и вновь закопанных пнях. Откуда-то сверху, из непроницаемой тьмы потолка, падали обжигающие капли медленно тающего ледника… Вадим Петрович попытался представить, что пили наши предки в доисторические времена, и не смог. Зато с едой затруднений у его воображения не возникло: ну конечно же кабаны, олени, лоси, мамонты, ихтиозавры…

За стойкой прислуживали бармены в невыдубленных шкурах диких коз. Такой натурализм показался Солипсинцеву несколько чрезмерным, погрешающим против художественного вкуса. Тем не менее он приблизился к стойке и огляделся в поисках меню или хотя бы прейскуранта, ожидая увидеть что-нибудь вроде Моисеевых скрижалей, но не обнаружил даже ассирийской клинописи. Здоровенный детина в легкомысленной панамке и цветастых шортах вдруг грохнул по стойке выдолбленным из камня сосудом, этакой брутальной предтечей рюмки, и потребовал обслужить себя неразбавленным денатуратом и жирным хомячком. Заказ к ужасу Вадима Петровича, не вызвал у бармена ни удивления, ни протеста, – ничего, кроме леденящих кровь уточнений о кулинарном состоянии закуски: живая? свежеосвежеванная? копченая? кошерная?.. Не ведающий жалости и отвращения клиент изъявил желание отведать живой, без шкурки, но обильно посыпанной горчичным порошком.

Вадим Петрович покачнулся, сглотнул, выбежал вон и позволил себе с облегчением перевести дух, лишь удалившись от троглодитского заведения на порядочное расстояние. Мысль о ланче отлучилась, помыкалась, но вскоре вернулась, огрубевшая и упрощенная до простонародного «голод – не тетка», что, впрочем, не помешало ему опасливо проигнорировать роскошную кондитерскую с подозрительным названием «Мальчиш-Плохиш»…

Следующим предприятием общественного питания, которое Солипсинцев решился почтить своим присутствием, оказалось довольно милым кабачком с несколько фамильярной рекламой, начертанной алыми письменами на выбеленном фронтоне: «Если у вас обнаружился аппетит, не томите его размышлениями! Зайдите к Максу и расправьтесь с ним по-свойски!». Наскоро поразмыслив над двусмысленностью призыва и твердо решив не притрагиваться к этому Максу, если он окажется менее аппетитным, чем обещано, Вадим Петрович решительно толкнул стеклянную вертушку, заменявшую здесь дверь.

Внутри кабачок оказался как храмы светел, как баптистерии прохладен и как часовенки уютен. Сверху ничего не капало, стойка была сделана из хорошо отполированной карельской березы, вместо занозистых пней – глаз радовали покрытые красно-клетчатыми скатертями столики. Не успел Вадим Петрович присесть, как к нему подошла официантка в передничке той же расцветки. Радушно улыбнувшись и поздоровавшись, доверительно поведала, что сегодня у них на первое изумительная похлебка из моллюсков, а на второе – чудесный пирог с устрицами, но если клиенту угодно что-нибудь особенное, то ему стоит лишь заказать и подождать – все будет приготовлено в лучшем виде в соответствии с его ценными указаниями. Обнадеженный таким приемом клиент едва не согласился подвергнуть свой желудок испытаниям экзотическими блюдами. Однако специальная подготовка не позволила возобладать столь гибельному легкомыслию. Ни шагу в сторону от образа, диктуемого легендой! Джентльмен средней руки, только что сменивший климатический пояс, ни за что не рискнет в первый же день отказаться от освященных привычкой блюд в пользу туземной кухни. Поэтому Вадим Петрович, сдержанно улыбнувшись, непреклонно заявил, что был бы не прочь отведать испанских маслин, кубанского борща, рейнского и какой-нибудь дичи: перепелок, куропаток, бекасов, вальдшнепов – безразлично…

Лицо официантки омрачилось. Приветливая улыбка хлебосольной Джоконды оставила ее с поспешностью, достойной лучшего применения. По краям рта обнаружились горькие складки житейского опыта, – этого маниакального погромщика идеалов и иллюзий юности.

– Простите, вы местный? – разразилась девица неуместным вопросом.

Солипсинцев опешил: проверка? так скоро?!

– Как вам сказать, – замялся он почти в натуральном смущении. – Я переехал сюда на постоянное место жительство минувшей ночью… Позвольте узнать, какое это имеет отношение к моему ланчу?

– Извините, но местным борщ не подаем.

– Как так? С какой стати?! – с поспешной непосредственностью отреагировал Солипсинцев, вместо того чтобы невозмутимо заявить о своем разочаровании и потрясении (I am disappointed! I am shocking!). Это еще не было «проколом», но если не взять себя в ежовые рукавицы выдержки и хладнокровия, то он последует.

– Слишком много конструктивной критики, – объясняла официантка. – То чеснок давлен, а не толчен, то свекла перетушена… Повара нервничают, вступают в пререкания с клиентурой, впадают в депрессию, скандалят, увольняются, заведение несет убытки…

– Голубушка, – взял себя в руки, расплывшись в фирменной улыбке от мистера Пиквика мистер Солипсинцев, – для меня важно, чтоб вкусно было, а что вы там с чесноком вытворяете, мне, big pardon[79], до лампочки!

– Ничего не могу обещать, – пожаловалась девушка. – Спрошу у менеджера…

Вадим Петрович вовсе не был рьяным поклонником заправочных супов повышенной жирности; бульон с профитролями или с пашотом казался ему более свойствен вкусам класса, к которому он себя причислял. Но теперь борщ становился делом принципа: почему он не может иметь тот же ланч, что и сэр Лалуорт, его хороший знакомый по одной из чувством прочитанных книг о жизни высшего английского общества? Испанские оливки, рейнское вино и болотная дичь ничего не стоят без борща. И пусть в романе не уточнялось, какой именно борщ вкушал великосветский старец, – украинский, московский, монастырский или гетманский, – но Вадим Петрович счел ниже своего достоинства пускаться в унизительные расспросы: распространяется ли запрет на все версии этого блюда или же он касается только местной его разновидности.

Управляющий – вежливый малый в сетчатой майечке и джинсовых шортах, – не заставил себя долго ждать. Сокрушенно извиняясь, неотразимо улыбаясь и интимно пришепетывая, он попросил предъявить кредитную карточку муниципального банка, которой Вадим Петрович, ясное дело, еще не успел обзавестись.

– К сожалению, – развел руками менеджер, – ничем не могу помочь. И не только я, никто во всем городе не сможет…

– Но позвольте, – возразил Солипсинцев, пытаясь вникнуть в логику происходящего, – если у меня нет карточки, значит, я приезжий. А приезжим, как я понял, борщ не возбраняется.

– Да, но вы же сами сказали, что переехали к нам на постоянное местожительство. А мы привыкли верить нашим клиентам на слово. Ешьте моллюски, они питательны и полезны…

Несколько томительных мгновений Солипсинцев раздумывал: счесть ли это предложение прямым оскорблением, досадным недоразумением или случайным сбоем в своем восприятии. Погремев цепями тягостной свободы выбора, коей наделил нас Господь, и вовремя вспомнив старинную английскую мудрость («A gentleman make no noise»[80]), решил ограничиться надменной любезностью лорда, которому отменное воспитание и аристократическая сдержанность не позволяют выказать своего негодования более определенным образом.

– Боюсь, я не смогу воспользоваться вашим советом, господин управляющий, – с небрежной холодностью бросил джентльмен средней руки, вставая и сухо откланиваясь. – У меня о моллюсках сложилось совершенно противоположное мнение. Честь имею…

Вторая подряд неудача с ланчем побудила его расценить свой давешний вывод о возможности безотходного времяпрепровождения в этом городе как преждевременный. Слишком много нюансов, логика существования которых не подлежит осмыслению. Что станется с цивилизованным миром, если парижанам в Париже откажутся подавать луковый суп, ньюйоркцам в Нью-Йорке хот-дог, а гвинейцам в Гвинее гвинейских собак? – беспокоился Вадим Петрович, влачась и обливаясь потом в неизвестном направлении (согласно легенде, города он знать не был должен, – он и не знал). В самом деле – что? На такой глобальный вопрос ответить с кондачка невозможно, тут нужен системный подход, многоуровневые исследования. Но в одном Вадим Петрович был убежден a'priori: что-то да станется, что-то, но будет, и вряд ли то, что будет, понравится больше того, что уже есть…На этом его размышления были грубо прерваны желудочными коликами. Так орган пищеварения отреагировал на явление двухэтажного бревенчатого трактира «Радомир» с неожиданным бронзово-монументальным уведомлением: «Только для славян!»

И по легенде, и по рождению, и по ментальным свойствам страдающего от недоедания организма Вадим Петрович Солипсинцев был правоверный славянин. Правда, несколько энглизированный, с ощутимым вестсайдским душком, но, как говорится, все же, все же, все же… Полностью разделяя точку зрения иудеев, согласно которой, сколько ни пей, русским не станешь, Вадим Петрович, тем не менее, ставил им в упрек нарочитую недоговоренность, если только не коварную половинчатость этой бесспорной истины, из каковой невозможно было вывести с той же определенностью, что русский, отказавшийся от употребления зеленого змия, остается несмотря ни на что блудным сыном матушки-России. А Вадиму Петровичу в виду грозного уведомления необходимо было быть твердо уверенным в этом, поскольку в предыдущем своем служебном воплощении он, страдая по сценарию циррозом печени, был вынужден вести постыдно праздную жизнь трезвенника… Однако желудок положительно отказывался дожидаться разрешения волнующей мозг проблемы. Так что Вадиму Петровичу пришлось, отложив решение, взбежать на крыльцо и с гордо поднятой головой при сладко замирающем сердце войти в фойе трактира, лихорадочно проверяя в карманах наличие документов, удостоверяющих его светлую славянскую личность.

Фойе встретило его прохладой и безмолвием. Вадим Петрович долго и безрезультатно озирался, ища кому предъявить свидетельства свой расовой чистоты и этнической полноценности. Убедившись, что некому, смело шагнул в залу и неприятно поразился, едва не наткнувшись на двух несомненных кавказцев, увлеченно расправлявшихся с расстегаями.

– Кой черт писать, если соблюдать не собираетесь? – горько упрекнул он авторов дурацкой выдумки и, метнувшись к буфету, потребовал срочно рюмку водки, кружку пива и ломтик балыка, впервые постигая на собственных нервах, с какой легкостью чувство незаслуженной обиды и бессилия может трансформироваться в гражданскую скорбь, либо благородную тоску, равно чреватых неумеренным потреблением крепких напитков и патетической предрасположенностью к международным скандалам. Дабы не хватить через край, не выйти из образа, Солипсинцеву пришлось ограничиться в выпивке бутылочкой божоле и котлетками де валяй в пище.

Французская кухня в отечественном исполнении вернула ему утраченное расположение духа, и, попивая кофе, он уже поглядывал на окружающих с тем профессиональным презрением, которое так свойственно причастным тайн самой преисподней, или, прозрачней выражаясь, гражданам, вовлеченным в сучьи игры спецслужб. Теперь сегрегационная шалость у входа в трактир уже не раздражала его своим откровенно рекламным характером (действительно, какой грузин, армянин, еврей, или татарин откажет себе в удовольствии проникнуть туда, куда его не пускают именно по причине его национальной принадлежности?), он даже готов был простить им свою минутную слабость. Словом, благодать сытости и святости снизошла на Вадима Петровича, отуманив его взоры всепрощенческой дымкой. Безусловно, в таком виде служить родине верой и правдой невозможно, – только Христу: мысленно, незримо, душевно, не забывая всячески третировать косную плоть благословенной неподвижностью…

– Господи! – осенило вдруг джентльмена средней руки. – Да я же моря еще не видел!

Он расплатился, поднялся и, снисходительно улыбнувшись двум кацо, распатронивавшим поросенка в сметане, покинул трактир с намерением усердно поблагодушествовать на каком-нибудь не слишком запруженном телами пляже, посозерцать в мечтательной рассеянности морские дали, послушать в дремотной истоме ленивого ворчания волн…

На крыльце его встретил неизвестно откуда взявшийся швейцар.

– Такси, милсдарь? – расплылся служитель в предупредительной улыбке.

– А скажи-ка мне, любезный, – барственно усмехаясь, обратился Вадим Петрович к швейцару, – далече ли до моря?

– На машине семь минут спокойной езды, – не задумываясь, ответил швейцар и, обернувшись к улице, махнул кому-то рукой. К крыльцу мягко подкатил шестидверный лимузин, сверкая лаком и хромированными деталями оснастки. Заботливый швейцар едва не на руках снес Вадима Петровича вниз и удобно устроил на одном из задних сидений.

– Сколько ему дать? – спросил Вадим Петрович водителя. Удивленный водитель резко обернулся и, вдруг повеселев веснушчатым лицом, звонко воскликнул: «Пять баксов, командир!»

– А ему сколько? – обратился Вадим Петрович к швейцару, протягивая последнему бумажку с изображением лучшего друга американских негров.

– Четыре, – скрипнул зубами утративший приветливость швейцар.

– За четыре не повезу, – посерьезнел водитель.

– Куда не повезешь? – улыбнулся пассажир.

– Никуда не повезу!

– А за сколько повезешь?

– На Греческую набережную – червонец. На бульвар Терпимости – полтора…

– А на пляж поприличнее?

– Ретро? – уточнил шофер и, заметив в зеркале заднего обзора полное непонимание, горделиво пояснил: – Это такой пляж, куда в нынешних плавках и купальниках не сунешься, – оштрафуют и выдворят. Там бабы в платьях купаются, а мужики в цирковом трико загорают. В общем, – кино…

– Там, наверное, народу тьма-тьмущая? – предположил клиент.

– Не без этого, – подтвердил водитель. – А вам побезлюдней требуется? Если на двадцатке сговоримся, будет побезлюдней…

– Не дороговато ль спрашиваешь, любезный? – усомнился в расценках клиент.

– Так ведь место-то какое! – причмокнул шофер. – Классное! Море, песок, пальмы и ни души. Лепота!

Водитель не солгал и не преувеличил, лепота действительно там присутствовала. Зачарованный пассажир сунул, не глядя, водителю двадцатку и выбрался из машины.

– Когда за тобой заехать, командир? – попытался шофер вернуть пассажира на землю, но тот только отмахнулся: не мешай, мол, не видишь, дядя в эмпиреях летает? Водитель пожал плечами и, не удостоив привычную сверхъестественность природы даже взгляда, скрылся в обратном направлении.

Добравшись до пляжа, Вадим Петрович скинул с себя туфли, стянул носки и с наслаждением продолжил свой путь, увязая и пробуксовывая в удивительно белом песке. Пальмы не только с виду казались настоящими, но и на ощупь производили то же впечатление, застенчиво колыхая высокими кронами.

Вадим Петрович приблизился к влажной кромке легкого прибоя, воткнул трость в песок и, углубившись в море по щиколотки, застыл, глядя себе под ноги. До чего же ты чиста, изумрудная купальня золотого полдня!

Он медленно поднял голову и, обежав жадным взором окоем – темную бирюзу моря у горизонта, редкие лебеди облаков в синеве, золотистые блики солнечных лучей, – словом, всё то, за что хотелось кого-то благодарить, – безмолвно, сердечно и ненавязчиво, – замер в блаженно-созерцательной позе. Разве можно привыкнуть к соседству с таким чудом? – недоумевала душа его. Как Оленин о горах, так и ты о море, об этом постоянном ощущении чуда где-то в повздошье… Жить у моря – все равно, что в Петербурге, – привыкнуть ни к тому, ни к другому невозможно. Да и не хочется… Притормозила, украдкой огляделась, продолжила. Обеспеченность, комфорт, книги, море… Пожалуй, достаточно. У среднеруких джентльменов романтические порывы длятся не дольше кроличьего коитуса, а частотой спонтанных возникновений не уступают фертильным обычаям слонов, – раз в пять лет… Стоп! – осадил шалунью Вадим Петрович и подозрительно прислушался к своему организму: ассоциативно на скорую руку проинспектировал. С чего это меня, то есть его, как кота, на блядки повело? Ведь буквально только что платонически безумствовал, прямо душа пела, сердце аккомпанировала, а теперь… Что это? Приступ в системе мышления или пищеварения?.. Он тихо вернулся на сушу, не торопясь, разделся, аккуратно свернул одежду и двинулся к купе пальм, намереваясь припрятать платье от случайных взоров где-нибудь среди корней.

Чем ближе он подходил к деревьям, тем неуверенней становилась его походка, тем решительнее удивление. И было от чего и чему. В сени облюбованных им пальм возлежала на махровом полотенце голой попкой кверху какая-то клубничная блондинка с публичным оттенком. Казалось, она спит. Вадим Петрович остановился и попытался перевести дух, не тревожа пространства неподобающими возгласами удивления, вожделения, надежды. Сколько он себя помнил, он всегда был не прочь… Чего – не прочь? Ах, да, – немного поскучать в собственном обществе? Точно! На пару с собой и своей легендой. Предполагалось, что от любви его должно отвращать скудоумие половых отношений. Более того, примерно с тех же незапамятных времен усвоил правило: не тревожить пьяных собак и спящих красавиц. Жаль, позабыл, каким образом это правило соблюдается. Вряд ли пожиранием глазами подрумяненного на солнышке филея. Дай Бог памяти, а черт – передышки… Не дают. Оба. Сговорились, что ли?.. Нет, не сговорились: вот кто-то мудрость подходящую в извилинах воскрешает. Если вдуматься, то все хорошенькие девушки одинаковы. Вот именно: если вдуматься. Но кто станет вдумываться, когда перед ним хорошенькая девушка так весело грустит такой нарядно обнаженной? Джентльмен средней руки станет? Станет, если не встанет. А если встанет, что он делать станет? Вопрос на засыпку… или на засадку? Эк его трясет, джентльмена-то…

Девушка томно перевернулась на спину, явив миру вместо ласкавших взор миловидных ягодиц округлые дыни грудей, увенчанных распутными розами сосочков. Вадим Петрович стыдливо прикрылся одеждами. Вот же мать честная! Вот же отец святой!.. Вид ее сокровенностей особого восхищения не вызывал. Да и на нервы не слишком действовал. Так, эстетическое любование с легкой примесью высокой тошноты, возникшей от шалой мысли: не это ли есть та самая волшебная сказка, в которую вольется, откинув узы бытия, его свободное эго?.. Глаза ее распахнулись. Одежда выпала из обессилевших рук джентльмена, в свой черед, явив окружающему миру и виднеющемуся вдали городу довольно впечатляющие достоинства его мужских статей. Впрочем, Вадим Петрович этого даже не заметил, его внимание было целиком поглощено лицом проказницы. Лицо было непростым, слишком юным. И излучало то ли магнетизм, то ли эмпириокритицизм. В общем, что-то явно идеалистическое. Вдобавок от нее несло горьковато-порочным ароматом сандалового масла.

– Ах, – изрекла девушка, – что вы тут делаете?

Голос у нее тоже оказался непростой, – фирменный. Суперсексуальный голосок поднаторевшей в своем ремесле телефонной сказительницы сальностей.

Вадим Петрович не нашелся, что ответить. Девушка привстала и, потянувшись рукой к напружиненному чреслу джентльмена, сладострастно причмокнула:

– Какая прелесть!

Вадим Петрович икнул, задрожал и, стиснув зубы, процедил:

– В последний раз предупреждаю – не надо!

Мог и в первый не беспокоиться. Девушка пропустила ультиматум мимо ушей. Ее нежные пальчики добрались до тестикул и что-то игриво им прошептали. Джентльмен средней руки дико зарычал и повалился на девушку с вполне конкретными намерениями. Перед глазами Солипсинцева соткалась синеватая пелена. За нею что-то замелькало, запищало, закудахтало. Кажется, ему пытались оказать сопротивление. Раньше надо было думать об этом. А теперь его может остановить разве только смерть…

Смерть – не смерть, но тому, кто хотел оглушить его дубинкой, пришлось повторить свою попытку трижды. Однако и оглушенный, в беспамятстве пребывающий джентльмен, продолжал орудовать в половой щели своим членом, явно намереваясь довести начатое до фонтанирующего апофеоза. Ужасное это было зрелище: безвольно болтающаяся голова с заведенными под надбровные дуги глазами и высунутым, сочащимся дурной слюной языком, и в то же время бьющиеся в дьявольском напряжении бедра и железные пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в ягодицы жертвы.

Бедная девушка не кричала, но верещала от ужаса, однако выбраться из-под Вадима Петровича никак не успевала, – что-то он, видимо, в ней задевал, коль ее верещание периодически сменялось стонами, причем, отнюдь не жалобными.

Последовал еще один удар по голове джентльмена. И еще… После шестого джентльмен забился, наконец, в конвульсиях, захрипел и затих. Его немедленно отвалили в сторону, добавив в профилактических целях по почкам.

– Вот же бугай злоебучий! – сказал кто-то странно знакомым голосом. – Все равно кончил!

4

Оперативное совещание УВД Южноморского района подходило к концу. Слово было предоставлено заместителю прокурора, юристу 3-го класса Эрнесту Леопольдовичу Угорскому, восседавшему по правую – руководящую – руку полковника Сичинавы. Перед Угорским лежала плотно набитая документами папка, с которой он на протяжении всего совещания активно общался. Вот и сейчас, поблагодарив кивком полковника, извлек из папки стопочку, пошуршал ею, сверяясь, и заговорил хорошо поставленным баритоном все о том же – о внезапном вале преступности, захлестнувшем Южноморск. Зам прокурора счел необходимым привести наиболее вопиющие правонарушения в хронологический порядок и рассчитать их по номерам.

Первый: появление сексуального маньяка и череда зверских изнасилований.

Второй: странное нападение группой неизвестных, чьи личности пока, к сожалению, установить не удалось, на «Амфитриту», и еще более странное их обезвреживание силами одного-единственного отпускника из Санкт-Петербурга.

Третий: изнасилование и избиение Ольги Филиппенко, в котором пострадавшая обвинила упомянутого выше отпускника, согласно предъявленным документам, Игоря Викторовича Сурова.

Четвертый: драка возле городского пляжа, в которой вновь фигурирует все тот же Игорь Суров.

Пятый: нападение на автоколонну ФСБ, перевозившую опять-таки Сурова и обезвреженных им налетчиков. В перестрелке с неизвестными преступниками убито двое и ранено пятеро сотрудников госбезопасности.

Шестой: нападение другой группы неизвестных преступников на группу, напавшую на автоколонну. Результат завязавшегося между преступными группами боя: шесть трупов с огнестрельными ранениями, причем ни один до сих пор не идентифицирован. Кроме того, преступниками был сбит вертолет МВД, экипаж и находившиеся на борту сотрудники, к несчастью, погибли. Прошу почтить их светлую память минутой молчания…

(Все встают и продолжают молчать стоя. Угорский краем глаза засекает время и присоединяется к коллективу.)

Седьмой: исчезновение Сурова и налетчиков на «Амфитриту». Выделяю этот факт отдельным эпизодом, поскольку нам неизвестно, когда они исчезли: во время первого нападения, в процессе второго или же в промежутке между ними…

Восьмой: исчезновение эстонского бизнесмена Томаса Вейдле, который, как установлено ФСБ, за день до своего исчезновения имел приватную беседу с директором «Амфитриты» Станиславом Кульчицким.

Девятый: поспешное и немотивированное бегство вышеупомянутого Кульчицкого за пределы нашей юрисдикции. Согласно непроверенным данным – в Польшу.

Десятый: нападение на трактир «Радомир», что на улице имени И. А. Ильина, предпринятое группой неизвестных именно в то время, когда в трактире происходила незапланированная встреча известного американского бизнесмена и общественного деятеля Стэнли Эббота с патриотически-настроенными гражданами нашего города. Трактир был цинично и с особой жестокостью забросан продуктами питания с исчерпанным сроком годности и, хотя на этот раз, к счастью, обошлось без жертв, моральные потери не поддаются точному исчислению…

Наконец одиннадцатый, расчет закончен: сегодняшняя перестрелка в отеле «Фанагория» между силами правопорядка и неизвестными, забаррикадировавшимися (прошу обратить на этот факт особое внимание) в номере, который занимал до своего задержания и последующего исчезновения… Игорь Суров! Двое полицейских ранено. Со стороны неустановленных правонарушителей трое убитых; один в тяжелом состоянии доставлен в больницу и, естественно, взять с него показания в ближайшее время не представляется возможным.

Тут зам прокурора организовал драматическую паузу, плеснул себе нарзанчику, освежился и продолжил, уже не глядя в бумажку.

– Товарищи, давайте просуммируем факты. Что в перечисленных эпизодах, прежде всего, бросается в глаза?

– Прошу прощения, Эрнест Леопольдович, – поднял руку затосковавший Мамчур, – это конкретный вопрос или риторический?

– Свои соображения, капитан, вы можете изложить после моего выступления, если, конечно, Нугзар Константинович предоставит вам слово.

– Попросит – предоставлю, – буркнул Сичинава.

– Я повторю с вашего позволения свой вопрос. Что, прежде всего, бросается в глаза в этой длинной череде безобразных преступлений? Прежде всего, товарищи офицеры, бросается в глаза активное фигурирование в них одного и того же человека, которого все вы видели, знаете, так как совсем недавно он провел в вашем изоляторе некоторое время и, насколько мне известно, оставил по себе неизгладимые впечатления. Не так ли, капитан?

– Если вы о портовом ворюге Челкаше, товарищ зам прокурора, то он у нас до сих пор сидит в изоляторе и продолжает активно производить неизгладимые впечатления, – не моргнув глазом, отбрил прокурорского Мамчур.

– Вы прекрасно поняли, кого я имею в виду. Этот человек упоминается в семи перечисленных мною эпизодах, и еще, по крайней мере, в трех-четырех мог принимать участие. Я, разумеется, говорю об Игоре Суровее. Сегодня прокурор края опротестовал решение Большого Жюри, якобы не обнаружившего в действиях Сурова состава преступления, и не только подписал ордер на его арест, но и объявил его во всероссийский розыск!

Угорский обвел взглядом присутствующих, словно проверяя произведенное своим сенсационным сообщением впечатление. Милиционеры – кто в форме, кто без, – сидели с виду внимательные, серьезные и даже озабоченные, явных признаков скуки или нетерпения никто не проявлял. Уважение к представителю прокуратуры было налицо. Причем все так увлеклись оказанием оного, что даже не встрепенулись полюбопытствовать: что конкретно этому Сурову инкриминируется. А инкриминировалось этому парню много чего: от простого хулиганства до государственного саботажа.

– Необходимо упомянуть, товарищи, вот еще о чем, – озабоченно нахмурился Угорский. – Известно, что через два дня в нашем городе должно состояться важное и торжественное мероприятие – освящение Кафедрального Собора. Ожидается множество высокопоставленных гостей, в том числе первый вице-премьер и министр культуры. По религиозной линии возможен приезд самого митрополита Всея Руси! Естественно, что и краевой центр и федеральный весьма обеспокоены сложившейся в нашем городе криминогенной обстановкой. Не подлежит сомнению, что определенные силы хотят сорвать это важное мероприятие. Более того, внести хаос и смуту в нашу жизнь. Слишком многим не нравится то, как мы живем. Претит им, что в нынешней России, при существующей власти и при действующей Конституции можно жить вполне цивилизованной жизнью, не уступающей по качеству самым передовым международным образцам. Причем не нравится это как внутренним антиконституционным силам, так и внешним антироссийски настроенным кругам. Учитывая вышесказанное, было принято решение просить квалифицированной помощи у Краснодара и Москвы. И просьба наша была удовлетворена. Помощь нам будет оказана, товарищи! Уже сегодня ночью прибудут первые ее ласточки: опытные оперативные работники угрозыска, следователи по особо важным делам, а также специальные антитеррористические подразделения ФСБ и МВД. Кроме того, хочу сообщить вам по секрету, приведен в боевую готовность отдельный спецбатальон ОМОН-а, который в случае необходимости, может быть переброшен к нам на подмогу в течение двух-трех часов из района своей дислокации. А дислоцируется он сами понимаете где…

Последняя новость, по-видимому, действительно оказалась для милиционеров новостью, – послышался шепот, ропот, робкие попытки осмысления и сомнения… И хотя Угорский даже бровью не повел, не заметить, что он буквально упивается произведенным эффектом, мог только слепой. Наупивавшись, поднял руку, призывая к тишине, и завершил свое блестящее выступление канцелярской рутиной – напоминанием о строгом хранении служебной тайны, проявлении неусыпной бдительности и прочих похвальных качествах, которыми неизменно отличались сотрудники правоохранительных органов. И о тесном взаимодействии с прокуратурой и даже с муниципальной полицией упомянуть не забыл…

Угорский умолк, поблагодарил за внимание, взглянул на часы и, извинившись, попросил у полковника разрешения покинуть совещание в виду неотложных дел государственной важности. Сичинава немедленно удовлетворил просьбу гостя, после чего, дав подчиненным несколько конкретных персональных указаний, объявил совещание закрытым. Правда, не для всех. Например, для Мамчура и Аргутинова заседание продолжилось…

– Ни у кого в глотке не пересохло, ребята? – осведомился первым делом Сичинава, как только остался с обоими капитанами наедине.

– Да у меня там, Нугзар Константинович, вообще постоянный сушняк, – признался Мамчур.

Аргутинов многозначительно промолчал.

– Кофе, чай, лимонад, минералка?

– Молоко, кефир, яблочный сок, – саркастически продолжил Мамчур, но тут же взмолился: – Что, даже пива нет, Нугзар Константинович?!

– Мне первое, – сказал Аргутинов.

– Из чьего списка? – не сдержал улыбки полковник.

– Бери из обоих, – посоветовал Мамчур. – Одно с другим смешаешь, сахарку добавишь – уже сыт, на обед тратиться не надо…

– Кто о чем, а Мамчур о холяве, – прокомментировал Аргутинов.

– Лариса, – склонился Сичинава над селектором – сделай два кофе, пожалуйста. И лимончик организуй…

– Лимончик мне? – скривился Мамчур.

– Нам, – сказал Сичинава. – Ты же пива хотел…

– Разве что в качестве запивки…

Полковник хмыкнул и полез в холодильник, сработанный в виде служебного сейфа с номерным замком.

На свет появились три рюмки, один бокал, початая бутылка греческого коньяка и цельная банка пива «Holstein». Мамчур просиял и с возгласом «С вашего позволения, Нугзар Константинович» сорвал с банки кольцо и, проигнорировав промежуточное звено в виде бокала, перелил добрых две трети ее содержимого в свою утробу.

– Barbaros[81], – не замедлил с комментарием Аргутинов.

– Каюсь, – развел руками Мамчур, – слаб на дармовую выпивку. Являюсь прямым потомком ходынских холявщиков.

– Самое главное, Николай, что ты пить умеешь, – изрек Сичинава. – Дай Бог, чтобы к осени вся эта катавасия улеглась. Возьму тебя с собой в Мингрелию, будешь за наше село на свадьбах выступать. Там у нас на свадьбах традиция такая – соревноваться, кто кого перепьет. По одну сторону стола команда жениха, по другую – невесты… Правда, коньяк у нас не пьют, только домашнее вино. Зато – ведрами…

Появилась секретарша с подносом, на котором стояли две чашечки кофе по-турецки и тарелочка с прозрачными ломтиками лимона. Проворно расставив угощенье, пожелала приятного аппетита, метнула в Аргутинова выразительный взгляд и удалилась.

– Нугзар Константинович, – посерьезнел Мамчур, – раз такое дело, я готов с завтрашнего дня вообще перейти исключительно на домашнее вино. В целях, так сказать, повышения боевого опыта и мастерства. Так что дайте знать там своим, чтобы пару-тройку бочек на это благое дело выслали, а уж я не подведу!

Сичинава усмехнулся, погрустнел.

– Им-то не жалко, Николай. Хоть десять бочек пришлют. Но как их сюда доставить? На подводной лодке, что ли?.. Ладно, не будем о грустном, будем здоровы и удачливы, ребята!

Мамчур с Сичинавой опрокинули свои рюмки одним махом. Аргутинов церемонно пригубил, задумчиво пожевал, анализируя букет.

– Вот, товарищи офицеры, полюбуйтесь на этого фоторобота, – перешел полковник к делу, доставая из стола соответствующий снимок.

– Новогодняя открытка в качестве наводки, – это что-то новенькое в нашей практике, – дал свое заключение Аргутинов.

– Да это же Аникеев, только с бородой! – узнал приятеля Мамчур. – Ни фига себе Саня удумал – под Деда Мороза загримироваться… А зачем фоторобот, товарищ полковник? Он что-то натворил?

– Не что-то, Николай, а чего только!.. Дебош в общественном месте, оказание сопротивления сотрудникам милиции при задержании, антиконституционная пропаганда, клеветнические высказывания в адрес законной власти, чинение препятствий в отправлении православного культа в соборе имени Казачетынской Богоматери, оскорбление чувств верующих, циническое издевательство над атеистическим убеждениями отдельных граждан…

– Интересно, какого лешего его в Казачий Тын понесло? – задался конкретным вопросом Мамчур.

– Видимо, что-то действительно серьезное. По доброй воле в такую дыру не поедешь, – заметил Аргутинов.

– А главное, зачем было под Деда Мороза косить? Кого он хотел ввести в заблуждение, тем более, когда на дворе лето?! – не стал скрывать своего раздражения Сичинава.

– Судя по инкриминируемому ему, он косил не под Деда Мороза, а под ветхозаветного пророка, – сказал Аргутинов.

– И что это нам дает?

– Пока ничего. Но может дать, если станет известно над чем он там, в своей частной конторе, трудился, какое дело вел, – рассудил Аргутинов и взглянул на Мамчура. Сичинава последовал его примеру. Мамчур тем временем горестно взирал на свою пустую рюмку, и удовлетворять любопытство присутствующих явно не спешил.

Сичинава, не меняя строго-вопросительного выражения лица, наполнил рюмки. Выпили молча. Создавшая оперативная обстановка не благоприятствовала произнесению тостов.

– Тут вот какое дело, Нугзар Константинович, – приступил к делу Мамчур, расправившись с рюмкой и остатками пива. – Чем занимался в последнее время Аникеев и под кого конкретно копал, мне известно. Но я не знаю главного – кто его финансирует, чьи заказы он выполняет…

– Не знаешь, но догадываешься? – уточнил Аргутинов.

– Мало ли о чем я догадываюсь, – пожал могучими плечами Мамчур.

– Не темни, Микола, – попросил Сичинава, – начал, так продолжай…

– Ладно. Скажу. Аникеев копал, да и сейчас наверняка все еще копает, не под Угря, не под мэра, не под губернатора, не под Президента Всея Руси, а под Лядова…

Аргутинов, пригубливавший в это время свою рюмку, застыл, не донеся ее до рта. Сичинава забыл щелкнуть зажигалкой у кончика своей неизменной сигары.

– Что он надеется на Лядова нарыть? – полковник, наконец, закурил и откинулся на спинку стула.

– Этого он и сам толком не знает. И, по-моему, ему это все равно, лишь бы до какого-нибудь криминала докопаться…

– Лишь бы криминал, лишь бы компромат, – проговорил Аргутинов. – А ради чего? Вряд ли тут личная неприязнь. Он ведь даже не знаком с ним, наверное…

– Сначала, может быть, и не было ничего личного. Но вот после того как кто-то перед самым тем нападением на «Амфитриту» дюже профессионально снял его наблюдательный пост возле нее, личное очень даже появилось…

– Он что, Лядова в этом заподозрил? – удивился полковник.

– Он выдвинул два варианта: либо одна из наших спецслужб, либо западная мафия. Больше склонялся ко второму.

– Тогда причем тут Лядов?

– Лядов – центр, вокруг которого все и вертится. Аникеев в этом убежден…

– То есть он считает, что Кульчицкий – подставное лицо, а настоящий хозяин «Амфитриты» Лядов? – уточнил Сичинава и, не дожидаясь подтверждения, продолжил: – Ход его мысли мне в принципе ясен. Откровенно говоря, меня самого любопытство разбирает: что там делает Лядова племянница? Не зарплаты же ради хлопочет там с утра до вечера?

– Ну, это как сказать, Нугзар Константинович, – неожиданно возразил Аргутинов. – Полторы тысячи баксов в неделю тоже на дороге не валяются…

Мамчур оторвал взгляд от недопитой рюмки Аргутинова и с интересом уставился на ее хозяина. Сичинава также не остался равнодушен.

– Полторы тысячи? Это тебе Кульчицкий сказал или она сама призналась?

– Не он и не она. Мне об этом поведал Белобородов. Помните такого?

– Наркуша при денежном папеньке? – удивился Мамчур. – А он-то в этот расклад каким боком вписывается?

– Он не одним боком вписывается, а двумя, да еще и с головой в придачу, – сказал Аргутинов и загадочно замерцал своими зелеными глазами.

Вопросов не последовало – выразительное молчание профессионалов красноречивее любого вопроса.

– Мне кажется, я знаю, кого подозревает Аникеев в нападении на свой пост, и зачем он ездил в этот зачуханный Казачий Тын, – продолжал в том же стиле томить присутствующих намеками капитан Аргутинов.

Мамчур вновь воззрился на недопитую рюмку. Сичинава, не мигая, смотрел на Аргутинова.

Аргутинов сходил к совещательному столу за своей папкой и вернулся без нее, зато с какой-то книжицей.

– Ознакомьтесь, товарищ полковник…

– Как? – неприятно удивился Сичинава. – Со всей? Прямо сейчас?

– Всю читать не обязательно. Достаточно двух-трех отрывков…

– Читай, Николай, – решительно отмежевался от этого дела полковник. – У тебя и глаза моложе, и дикция разборчивее…

Мамчур не заставил себя упрашивать, хотя читать любил не больше Сичинавы, не признававшего иного чтения, кроме чтения сводок, рапортов и нисходящих.

– Только там, в безоговорочном кайфе Господь присутствует зримо, во всей полноте и убедительности своей божественной непостижимости, неизреченности, тайны… Ты что, Виктор, проповедника на плане стопанул?

– Посмотри в конце, там, где про «добрый» наркотик говорится.

Мамчур, прежде чем послушно отправиться туда, куда его дружески направили, попросил пива для укрепления голосовых связок, получил его, выпил и с чувством прочитал о том, что у автора одна надежда: что какой-нибудь сверхбогатей вдохновится тщеславной мыслью прославиться на века великим зачинателем Эры Блаженства, и употребит свои никчемные миллионы на действительно благое дело – изобретение, производство и внедрение ДОБРОГО НАРКОТИКА, избавленного силою науки ото всех изъянов, присущих известным человечеству наркотическим веществам, способного пробуждать в людях Дух Любви, Дух Прозрений, Дух Понимания и Дух Снисходительности… Конец цитаты.

Мамчур умолк и озадаченно уставился на Аргутинова. Сичинава последовал его примеру.

Аргутинов молча вынул из нагрудного кармана рубашки листочек, весьма напоминающий аннотации, которыми производители лекарств снабжают свою продукцию, каковой этот листок и оказался.

– Панацетин, – прочитал Мамчур и забуксовал, пытаясь разобрать латинское наименование. – Пха… Фа…

– Pharmacon nepenthes – пришел на выручку Аргутинов.

– Ага, не пенис, значит, – понимающе кивнул Мамчур и, не дожидаясь пока шутку его переведут, поймут и оценят гомерическим смехом, бойко продолжил: – Орально-внутривенно-ингаляционный медитативный анатоксичный препарат для нерегулярного, равно как и экстренного психосоматического облегчения функциональных тягот существования разумных белковых организмов. Состав: одна капсула содержит ноль, семьдесят пять мг фармакон непентеса. Фармакологическое действие: обладает ярко выраженной психостимулирующей активностью, способствует нейро-церебральному раскрепощению, улучшает обмен веществ, предупреждает концентрацию адреналина в организме в дозах, чреватых агрессией… Фармакокинетика: Панацетин при применении внутрь быстро и полностью растворяется в организме, подвергаясь метаболизму в печени и других жизненно важных органах…

– Взгляни на противопоказания, – перебил Аргутинов.

– Противопоказания: повышенная бесчувственность, лоботомия, маниакально-депрессивный психоз…

– Ничего не понимаю, – признался Сичинава. – Кем это одобрено?

– Папой Римским, – предположил Мамчур, вновь не встретив понимания. Аргутинов молча забрал у него аннотацию и, не заглянув в нее, прочитал:

– Одобрено Международным Конгрессом Гуманистической Медицины и Фармакологии. Утверждено Космическим Содружеством Действительно Разумных Существ.

В тягостном молчании, воцарившемся в кабинете, Аргутинов извлек из другого кармана прозрачный пакетик с белым порошком и еще один листок, форматом побольше, снабженный печатями всевозможных конфигураций.

– Что… это? – не скрывая опаски, полюбопытствовал полковник.

– Это – «добрый» наркотик. Панацетин. Или – фармакон непентес, – мрачно сообщил Аргутинов.

– А это? – указал Сичинава на бумагу с печатями. – Еще одна аннотация?

– Результаты анализа краевой лаборатории по этому веществу.

Сичинава вздохнул и лично углубился в бумажку, не постеснявшись ради такого случая вооружиться очками, которыми на службе прилюдно не пользовался.

Прочитав, передал Мамчуру для ознакомления.

– Я не понял, на какой основе он схимичен.

– Думаете, они поняли? – невесело усмехнулся Аргутинов. – Они мне устно объяснили, что для этого понадобиться очень долгое, скрупулезное и дорогостоящее исследование, причем не в абы какой, а в специализированной научно-исследовательской лаборатории! Посоветовали обратиться в Академию наук…

– Это что же получается? – кривя рот в подобии усмешки, поднял глаза от бумаги Мамчур. – Выходит, это не бред сивого мерина?

Вместо ответа Аргутинов вытащил из третьего кармана еще один документ.

– Сколько их у тебя там? – упавшим голосом поинтересовался Сичинава.

– Последний, – успокоил полковника капитан. – Это выдержка из негласной медицинской экспертизы, проведенной по моей просьбе. Проверялись в основном данные невропатологов, психотерапевтов…

– Час от часу не легче, – пожаловался Сичинава и, налив всем коньяку, дернул свою рюмку без всяких заздравиц.

– Сам организовал, сам и читай, – отказался от новой бумажки Мамчур и последовал примеру начальства, с той, правда, разницей, что запил коньяк пивом, а не заел лимончиком. Аргутинов свою рюмку проигнорировал, – выпрямившись на стуле, официальным тоном зачитал документ.

Из документа вырисовывалась следующая неутешительная картина. С некоторых пор врачи стали отмечать какой-то непонятный душевный и физический подъем у отдельных южноморцев и гостей города, обращающихся к невропатологам, психотерапевтам и психоаналитикам; какое-то труднообъяснимое повышение жизненного тонуса. Часть пациентов жалуется на слишком красочные захватывающие сны и практически полное отсутствие бессонницы (как результат – резкое падение интереса к телевидению, в частности – к сериалам). Не являются редкостью жалобы, так сказать, религиозного характера. Люди, всю жизнь считавшие себя атеистами и, в отдельных случаях, даже посвятившие немало сил антирелигиозной пропаганде, вдруг ни с того, ни с сего, начинали самым преискренним и недвусмысленным образом верить в Бога, что их, естественно, крайне смущало и чрезвычайно нервировало[82]. Еще одна странная аномалия замечена в роддомах. Значительно понизились болевые ощущения у рожениц. Причем у некоторых, вплоть до полной их утраты, в том числе во время родильных судорог. Кроме того, новорожденные ощутимо прибавили в росте и в весе, что сказалось на заболеваемости и смертности, которые резко сократились… Далее: наблюдение, нуждающееся в статистическом подтверждении и анализе. Резко уменьшилось потребление суррогатов алкоголя среди деклассированных элементов. Многие, слывшие неисправимыми, алкоголики пристрастились к дорогому пиву и марочному вину. Еще один факт, требующий изучения. По некоторым данным возросла потенция у мужчин, особенно у тех, кто имел определенные проблемы в этой области. Среди женщин отмечены отдельные проявления сексуальной разборчивости с ярко выраженными романтическими претензиями…

– Просто ужас, что деется! – пробормотал Мамчур.

– Капитан, почему не посоветовался со мной, прежде чем приглашать эту комиссию? – не сдержал упрека Сичинава.

– Чтобы, в случае чего, вас, Нугзар Константинович, не подставить, – сообщил о свой лояльности капитан. – Надеюсь, всем ясно, кто за этим стоит и чем я рискую, если о мой осведомленности станет кое-кому известно?

Аргутинов обвел нешуточным взглядом свою немногочисленную аудиторию.

– Хорошо, – вздохнул Сичинава, – про меры твоей безопасности потолкуем чуть позже. А сейчас я бы хотел послушать, откуда взялся этот порошок, эта аннотация и все прочее.

Аргутинов вкратце, не вдаваясь в детали, рассказал о Белобородове, о коттедже на улице генерала Шкуро, на которую дал ему наводку Сергей Рябько; о Мамиконцеве, накрывшем их в подвале коттеджа, и о том, как тот же Мамиконцев пытался под шумок выпустить задержанного юнца.

– Это там, где изнасилование было? – уточнил Мамчур. Аргутинов неохотно кивнул.

– А изнасилования эти не связаны как-то с этой дрянью? – кивнул на брошюру и пакетик с порошком Сичинава.

– Не знаю, – замялся Аргутинов. – Вряд ли…

– Я бы на твоем месте не торопился с выводами, – рассудительно заметил Мамчур. – Кто знает, может, все эти изнасилования являются следствием применения этого наркотика. Ведь как там в твоей бумажке сказано: пробочные действия не выявлены…

– Предполагать можно, что угодно, – возразил Аргутинов. – Нужны факты. Нугзар Константинович, необходимо срочно взять пробы питьевой водопроводной воды для анализа…

– Что-о?! – глаза у Сичинавы полезли на лоб и задержались там на некоторое время, понадобившееся полковнику, чтобы прийти в себя, приостыть и задействовать извилины, вместо нервных окончаний.

– Обоснуй, капитан.

Капитан так и сделал. И хотя это обоснование потянет на целую вставную новеллу, мы постараемся обойтись без нее, обратившись за помощью к бедной родственнице нашего таланта.

Итак, от Белобородова ниточка привела Аргутинова к Анне Сергеевне Берг. От Анны Сергеевны к некоему Андрею Лернеру, дипломированному фармацевту, работавшему когда-то на фармацевтическом комбинате, принадлежащем Лядову, а теперь лечащегося от хронического алкоголизма в одном из наркологических диспансеров. В связи с этим Лернером выяснилась одна любопытная деталь: запил горькую означенный Лернер аккурат после странной кражи, имевшей место в его квартире. Преступники унесли много чего ценного, но в том-то и состоит странность, что недалеко унесли. Все нашлось в течение трех дней в ближайших от квартиры Лернера мусорных бачках. Дело так до сих пор и не раскрыто. Аргутинов подозревает, что целью преступников были не вещи, а то, что лежит перед присутствующими в пакетике. И еще он подозревает, что преступников на квартиру Лернера навела именно Анна Сергеевна. Правда, доказательств у него, кроме интуиции и логики, никаких нет. Есть соображение по аналогии. Например, был Белобородов заядлый торчок, из тех, кому вен на руках уже не хватает, а стал, по крайней мере, с виду – нормальным человеком. То же самое произошло с некоей Машей, пассией Анной Сергеевны, из-за которой, как говорят, расстроилась ее свадьба с Кульчицким. Была эта Маша наркоманкой и проституткой, а стала или, точнее, вот-вот станет почтенной матерью без вредных привычек…

Тут Мамчур, не сдержав сарказма, полюбопытствовал, уж не Анна ли Сергеевна отец будущего ребенка. Однако Аргутинов высокомерно проигнорировал вопрос, чем вряд ли увеличил свою популярность у читателей. Полковник Сичинава со своей стороны не увидел связи между рассказанной Аргутиновым историей и его же ходатайством об экспертизе водосбора. Мамчур, вопреки ожиданиям, разделил мнение капитана, заявив, что если бы Нугзар Константинович лучше знал эту штучку Берг, он бы эту связь непременно увидел.

– Это же не баба, а Жанна д’Арк в юбке, – привел он самый убедительный из своих доводов напоследок.

– Скорее уж Вера Засулич в штанах, – возразил неблагодарный Аргутинов.

– Понял – бой-баба, – кивнул Сичинава. – Ладно, насчет экспертизы подумаем, провентилируем вопрос, где надо… Ты, Виктор, помнится, говорил, что знаешь, зачем Аникеев в Казачьем Тыне оказался. Уж не по этому ли делу?

– Не знаю, а догадываюсь, Нугзар Константинович, – внес поправку осторожный Аргутинов. – Догадываюсь, что не по этому, а по своему делу он там оказался. Раз он роет под Лядова и ему сгодится любой криминал, а к самому Лядову близко не подойти, значит надо брать в разработку людей из его ближайшего окружения. А кто может быть ближе, чем родная племянница, которая родом как раз из Казачьего Тына?

– Тьфу ты, Господи, опять эта Берг! – воскликнул в сердцах Сичинава. – Просто зациклились все на этой бабе… У нее что, там родители остались?

– Насколько мне известно…

Но что было известно капитану Аргутинову, и насколько – мы узнаем позже, не сейчас. Потому что сейчас в кабинете начальника милиции начнется форменная суета и какофония телефонных переговоров одновременно трех абонентов разом. С Сичинавой свяжется краевое начальство, с Аргутиновым – Рябько, ну а с Мамчуром – Аникеев…

5

Итак, все кусочки, осколки и щербинки замысловатой мозаики были, наконец, собраны воедино, но упорно не желали укладываться в голове Аникеева в цельную картину преступления. То ли место им не нравилось, то ли связующей нити недоставало. Выдергивалась из общей свалки и принималась мучить Александра Николаевича то одна мысль, то другая, то третья. А то вдруг горькое сожаление соленой волной накатит, на самокритику сагитирует, «глупцом», «слепцом» и прочими хорошими, но нецензурными словами аттестовать себя обяжет. Да и былые надежды в покое не оставляют, нет-нет и блеснут синим оперением, растревожат душу напрасностями: а вдруг еще не поздно пересдать, переиграть, перебелить, переродиться, тем более что перестроиться нам раз плюнуть, даже растирать не понадобиться? От такого содержимого и расплакаться недолго. Но Аникеев держался стойко: зубами не скрежетал, красных от недосыпа глаз кулаками не тер и новых сигарет от собственных окурков не прикуривал, – только от зажигалки…

До рассвета просидели они с Кульчицким, со Станиславом Эдуардовичем, со Стасом у Пантюхи. Четверть самогону приговорили, по душам поговорили, кое-какой информацией обменялись и если не сделались под утро закадычными друзьями (четверть самогона для этого – капля в море), то уважением друг к другу прониклись. Вот и честил себя слепцом Аникеев: как это он раньше не додумался заметить, что порядочность из Кульчицкого так и прет; что удачлив и благополучен этот мнимый баловень фортуны лишь в той мере, в коей его внутренний кодекс чести позволяет ему быть таковым. Вот ведь и гордость свою – коллекцию – городу подарил, сообразуясь именно с этим внутренним ощущением: испугался, что не устоит пред соблазном. А соблазн оказался действительно велик, шутка ли – двадцать миллионов долларов! И если он говорил правду (а теперь Аникеев был уверен, что это так и есть, хотя нет-нет и одергивал сам себя, страхуясь от возможного разочарования, от любимой привычки сердца впадать из одной крайности в другую, прямо противоположную), и иконы его на самом деле чисты, то он имел полное право их продать. Или вывезти с собой в Польшу. Хотя бы в качестве компенсации. За деда, расстрелянного в Катыни, за отца и мать, сосланных в Сибирь, за историческую родину, цинично поделенную двумя бандитами на своей воровской сходке… А с другой стороны, не они ли оккупировали Москву и пытались навязать нам своего королевича царем? Не они ли отхватили у нас, воспользовавшись нашей временной слабостью, Украину, Белоруссию и даже Смоленск? И не ляхи ли Понятовского были одними из лучших в Московском походе Наполеона?.. Да, счеты наши стары, претензии взаимны, спесь не знает удержу… Стас смеется, что на родину предков ему ходу нет – слишком уж там мизерными порциями алкоголь употребляют, тогда как ему меньше ста граммов за раз в глотку просто не лезет. Ну, это его личное дело – где жить и какими стопарями на грудь принимать. Но вот то, что кто-то вознамерился на его коллекцию лапу наложить, – факт несомненный. И Аникеев обязательно выяснит, кто он этот кто-то… если его самого, конечно, не выяснят раньше… Он чувствовал, что тучи над ним сгущаются, и понимал, что не Лядов тому виной. Вернее, не он один, он – лишь причина. Вокруг этого денежного мешка громоздится одна непонятка на другой. Если Лядов, как утверждает Стас, дружит со спецурой, то кто задумал и провел эту изящную операцию с ложным вызовом группы обеспечения и поддержки с его НП у «Амфитриты» и одновременным предупреждением Стохи о готовящемся захвате и о маршруте следования «захватчиков»? И нейтрализация его НП – была не целью, а эпизодом на пути к достижению цели. Интересно, какой? Неужели все это было сделано ради того, чтобы дать возможность этим незадачливым чернявым пограбить посетителей бара? Сущий бред!.. Значит, чтобы этот питерский супермен погеройствовал всласть? Еще бредовее… А если учесть, что и супермен и чернявые вскоре бесследно исчезли в результате двух боевых операций чуть ли не с применением артиллерии, то и вовсе ум за разум заходит и оба отказываются возвращаться…

– Подъезжаем, Александр, – сказал Кульчицкий. – Куда подбросить, домой или на работу?

– Давай, на работу, на Невозбранную, – глухо отозвался Аникеев с заднего сиденья «ровера». Одеялом он больше не прикрывался – глупо. Кульчицкого могли тормознуть и самого по себе, в случае если адвокат его был под контролем, когда сообщал о снятии с него всех обвинений.

Аникеев выпрямился, закурил, уставился в окно, не узнавая родного города. Обычно в такую рань Южноморск прихорашивался, наводил макияж в преддверии жаркого дня. Машины полировали мостовые, дворники тротуары, мойщики окон – витрины. Причем эта рутинная процедура неизменно собирала немалое количество зевак из числа отдыхающих, реакция которых живо пульсировала от недоуменного «как им не в лом с утра пораньше такой ерундой маяться?» до стыдливого «как нам не совестно не делать у себя того же, что они тут вытворяют?». Но теперь за окном царила грязь запустения: бесчисленное конфетти из фантиков, упаковок, оберток, окурков, пустых банок и прочих примет благоденствующего человечества усеивало собой все, что могло усеять…

– Стас, – усомнился Аникеев в собственных органах зрения, – ты видишь то же?

– То же, – скрипнул зубами Стас, горбясь и набычиваясь за рулем.

Кульчицкий гнал свой джип самым коротким маршрутом, не гнушаясь проездных дворов. Вскоре они оказались на Киммерийской улице. Следующая – Невозбранная, знаменитая своим офисом Охранно-розыскного предприятия «Дельта-поиск».

Кульчицкий притормозил, обернулся.

– Значит, как договорились, Саша?

– Ни пуха! – кивнул Аникеев, выскакивая из машины.

– К черту!

«Ровер» взревел и умчался. Аникеев почувствовал себя под прицелом множества глаз, хотя улица с виду была пуста. Первой мыслью было скрыться. Но он сумел перебороть себя, дойти спокойным шагом до знакомых дверей, подняться на второй этаж, набрать код, войти в святая святых…

– О, шеф вернулся! – обрадовался Володя Нечаев. – А мы вас только завтра ждали…

– Ты что тут в такую рань делаешь? – озадачился Аникеев, окинув подчиненного взглядом, в котором дружелюбие присутствовало в самых незначительных пропорциях.

– Д я это… ну, в общем, припозднился по работе… а швейцар у нас знаете, какой мздоимливый! Еще до полуночи куда ни шло, доллар и точка. А если после – чаевых на него напасешься!..

– По работе, говоришь? И что это за работу ты делал после полуночи?

– Ну как же, Александр Николаевич, сами ведь говорили, что надо с этим жлобом – владельцем бара «Ильич», – разобраться, наконец. А то жалоб на него – куча, а полиции по закону к нему не подступиться… Вот я и разбирался вчера с ним до поздней ночи…

– И как, разобрался?

– Почти, – замялся Нечаев.

Аникеев, торопливо шагавший в свой кабинет, резко остановился.

– Почти – это как? Оклемается, продолжишь, что ли?

– Да что вы, Александр Николаевич, да я его пальцем не тронул…

– Знаю, знаю, сам с лестницы навернулся, и так – девять раз подряд…

– Ниоткуда он не падал, жлобяра. Сидел, сволочь, и ухмылялся. Дескать, я в своем праве, мой бар, как хочу, так и называю, а если кому это не нравится, пусть свой открывает и как хочет, называет. Конкурентов он, видите ли, не боится…

– Ну и?

– Я тут подумал, Александр Николаевич, а что если к этой проблеме с другого бока подойти?

– Это, с какого? Нажать на страховые компании, чтоб не страховали его мебель и посуду? Думаешь, они сговорчивее окажутся?

– Нет, я другой бок имел в виду. Я о клиентуре его подумал. Может, стоит с ними поговорить, на бойкот этого бара сагитировать?

Аникеев с нескрываемой жалостью воззрился на молодого человека.

– Это которых из них ты агитировать собираешься? Верных ленинцев или истых педерастов? Да для них это уже дело принципа. На бар им, в общем-то, плевать, их борьба интересует, им утвердиться в своем праве нужно… Легче уж со страховыми компаниями договориться, чем с ними…

Аникеев отпер ключом кабинет и стремительно скрылся за дверью. Нечаев, помявшись в сомнении, постучал и вошел.

– Что-нибудь еще, Володя?

– Вас тут вчера какой-то тип спрашивал.

– Что, так и представился типом?

Нечаев покраснел от обиды.

– Нет, представился он бароном. А фамилия какая-то нерусская, я не запомнил.

– Тренируй память, Нечаев. Профессиональный детектив должен запоминать с первого раза любую фамилию, даже китайскую, – изрек Аникеев, но тут же пожалел об этом. На Нечаева жалко было смотреть. И чего я взъелся на бедного парня? Нервничаю, должно быть. От нехороших предчувствий нервничаю…

– Зачем я ему понадобился этот барон, конечно, не сказал?

– Сказал. По делу, не терпящему отлагательств.

– Позер? – улыбнулся неожиданно Аникеев.

– Еще какой! – расплылся в благодарной улыбке Нечаев.

– Каков с виду: волосы седые, глаза стальные, брови черные мохнатые?

– Совсем наоборот, Александр Николаевич: башка плешивая, глаза карие, брови обыкновенные.

– Ладно, разберемся…

Аникеев закурил, кивнул молодому человеку на кресло, произвел две сосредоточенные затяжки и поделился соображениями:

– А насчет жлоба этого – хозяина бара «Ильич», – я думаю тетку твою, Ирину Владимировну, надо подключить. Пусть она посмотрит там в планах подземных коммуникаций города, может как раз непосредственно возле этого бара нужно провести срочные работы по замене кабелей, канализационных или водопроводных труб… А мы со своей стороны сделаем все возможное, чтобы рабочие не слишком спешили с этой заменой покончить. Трех месяцев простоя, думаю, хватит для того, чтобы об этом баре забыли обе фракции – и большевики и меньшевики…

– Александр Николаевич, вы – гений! – искренне восхитился Нечаев. – Сам бы ни в жизнь до привлечения собственной тетки не додумался…

– Ну, так уж и гений, – усмехнулся Аникеев польщено, однако тут же сам себя и осадил признанием: – Я же бывший мент, Володя, а в ментуре таких гениев навалом. Специфика мышления…

– Ой, Александр Николаевич, вы уже приехали, а мы вас…

– Завтра ждали? Знаю, Нечаев уже доложил.

В дверях стояла секретарша Маруся и, пожирая глазами любимое начальство, умудрялась в то же время строить глазки Нечаеву.

– Мне бы, Марусенька, кофейку и отчеты за двое последних суток.

Нечаев понял, что аудиенция окончена, поднялся, уточнил:

– А мне отчет об этом баре писать или не надо, Александр Николаевич?

– А сам-то как думаешь?

– Думаю, что вместо отчета, лучше тете Ире позвонить…

– Молодец, Нечаев! Растешь прямо на глазах. Так и сделай. И не забудь от меня привет ей передать…

В дверях вновь возникла Маруся, но пока еще без кофе и без отчетов, зато – с сообщением.

– Александр Николаевич, совсем из головы вылетело. Вам же вчера Ксения Артемовна звонила из Харькова. И сюда звонила, и домой. Видимо, что-то срочное… Да, еще вот шифрограмма какая-то из какого-то центра…

– В этом Казачьем Тыне, блин, как в тайге, ни хрена по мобильнику звонки не доходят, – проворчал Аникеев, берясь за трубку. Но трубка опередила его – закудахтала, замурлыкала, высветив по АОНу тот самый номер, который собирался набрать на ней Аникеев.

– Ксюша? Что-нибудь случилось?

Молодые люди переглянулись и поспешили оставить немолодого наедине со своими проблемами.

– Да, – сказала трубка, – случилось. Можешь ты мне объяснить, что там у вас в Южноморске происходит? Какие-то перестрелки, маньяки, трупы, борьба с холявой… Вы что, все там с ума посходили?

– Началось, – подумал Аникеев, вспомнив о нехороших предчувствиях. Одно это «у вас в Южноморске» – говорит само за себя и обойдется ему, в лучшем случае, в кучу нервов и еще одну седую прядь. Сейчас опять начнет за Харьков свой агитировать: там чудеса, маньяк не бродит, колбасы на ветвях растут…

– У нас, между прочим, дочь! – продолжала трубка нагнетать обстановку. – Ты что, собираешься ее под конвоем в школу провожать и из школы встречать? А музыка? А хореографический кружок? И вообще, как мы там жить будем, среди всего этого криминала? Может нам лучше сразу в Чечню переехать – там еще веселее, Аникеев…

На Аникеева между тем накатила вдруг такая сонливость, что удержать зевка не было никакой физической возможности. Зевок же получился впечатляющий – от души, во всю пасть, да еще и с руладами. Не только в Харькове, но даже в Южноморске было слышно. Маруся в приемной в момент отлипла от Нечаева, схватилась за давно закипевший и обиженно отключившийся электрочайник и принялась сооружать начальству кофе. Для Нечаева могучий рык шефа тоже не пропал даром, напомнив о баре «Ильич» и телефонном звонке родной тете.

– Ой, извини, Ксюш, двое суток не спал, в командировке мотался, – попросил трубку о снисхождении Аникеев. Но трубка не снизошла, ответила частыми короткими гудками. Перезванивать Аникеев не стал, не в том был состоянии. Надо было срочно вздремнуть минуток на триста, затем сделать зарядочку, принять душ, позавтракать или, точнее, пообедать, а уж потом со свежей головой и довольным желудком… Нет, отчеты – первым делом, а баеньки потом…

Он взглянул на шифрограмму, достал из сейфа дешифровальный диск, включил компьютер.

«Предлагаем ужесточить контроль за примерным поведением известных вам лиц. Подробности при встрече. Центр».

– Ваш кофе, Александр Николаевич. Сейчас отчеты принесу…

– Минут через десять с еще одной чашечкой кофе, – дал вводную Аникеев, быстренько опорожнил чашку и направился в санузел при кабинете, оборудованный душевой кабинкой, поразмышлять под шумок над глупостью приказа. Ну скажите пожалуйста, каким образом он может ужесточить контроль за поведением того же Лядова? И зачем контроль за ним ужесточать, если этот миллиардер лично ни во что, кроме алхимии, астрологии и каббалы, не лезет. Вот сжечь его на кресте действительно не помешало бы. За чернокнижие. Но вряд ли авторы шифрограммы, говоря об ужесточении контроля, имели в виду аутодафе… Ладно, разберемся при личной встрече. Интересно, кто это будет – генерал Копысов, Михаил Туров или все же Жорж Алихан?..

Отчеты состояли в основном из рапортов штатных и доносов нештатных агентов. Детектив, занимавшийся поисками без вести пропавшего эстонского бизнесмена Томаса Вейдле, докладывал, что, судя по всему (то есть обстоятельствам исчезновения и характерным признакам, это исчезновение сопровождавшим) разыскиваемый объект находился в активной разработке компетентных органов, скорее всего по графе шпионаж… Аникеев пометил в настольном календаре дату и время встречи с заказчиком и перешел к следующему.

Агент, внедренный в общество пифагорейцев, сигнализировал о кардинальной смене его курса, решительного поворота от созерцательности к действию. Пифагорейцы намеревались в самое ближайшее время захватить власть и установить в Южноморске правление всех святых, предварительно вернув городу его исконное название Неокротон. В дальнейших их планах значились: запрет на поедание всех бобовых, запрет на умерщвление живых существ в низменных гастрономических целях (ибо все живые существа являются родственными друг другу), упразднение частной собственности и введение одинакового образа жизни с глубоким уклоном в математику и музыку для всех горожан… Аникеев невесело усмехнулся: все идейные всегда кончают одним и тем же – мечтой о власти…

Группа наблюдения, приставленная к «Анюте», рапортовала о новой пассии Анны Сергеевны Лидии Петровне Угорской, являющейся начальницей водозаборной станции и по совместительству законной супругой зампрокурора Угорского. Среди прочих контактов этой деятельной особы, группа наблюдения особо выделяла два ее визита. Один – в роддом, к своей постоянной партнерше Фякинской Марии (биологический отец ребенка выясняется). Другой – к некой Пантелеевой Анастасии Никифоровне, владелице кафе-бара «Голый пупок». Характер их взаимоотношений неясен. Подслушивающая аппаратура в указанном баре и в квартире Пантелеевой А. Н. будет установлена в ближайшее время… Аникеев улыбнулся и начертал на раппорте резолюцию: в установлении подслушивающих устройств нет необходимости…

НП № 5 сообщал о неоднократных незаконных проникновениях в дом Кульчицкого во время его отсутствия. Неприкрытое нахальство проникавших, а также слабая маскировка их действий, санкционируют предполагать в них сотрудников органов безопасности… Тут Аникеев крякнул и потянулся, было, к телефону – предупредить Стаса, но вовремя передумал: помочь он ему все равно ничем не может, так зачем зря нервировать?

Камердинер Марафета (кодовое имя «Рифмач») доносил, что за последние двое суток его хозяин неоднократно пытался связаться по различным каналам, в том числе интернету и спутниковому мобильнику, с несколькими городами в Швейцарии (Лозанна, Цюрих, Берн) и одним в Великобритании (Лондон). Имел приватную беседу с Пряхиным (кодовое имя «Потап»). В беседе затрагивались следующие вопросы: 1) Кульчицкий и его внезапное исчезновение; 2) Новое местонахождение реставрационной мастерской Кульчицкого (прежнее покинуто в спешном порядке); 3) Исчезновение охранника по кличке Шпоня (Рифмачом высказано предположение, что указанный охранник находится в панических бегах по причине нечаянного приобретения смертельно опасных сведений. Характер сведений в беседе не затрагивался)… Аникеев почесал в затылке, потер виски, упер подбородок в ладонь. А ведь Стас ему об этой мастерской даже не заикнулся! Нет, все же деньги сволочная штука, портят человека. И без них хреново, и с ними не всегда хорошо. Особенно если нет к ним привычки – прочной, наследственной, облагороженной традициями. А у нас ни у кого и в помине нет ничего такого. Потому наши богатеи так нас раздражают. Да и не только нас. Слава Богу, в смысле – глаза б мои не видели, насмотрелся на этих «новых русских» в Мюнхене. Богатство им идет, как корове седло!..

Оперативно-следственные мероприятия, предпринятые по факту нападения на НП № 2 и дорожно-транспортного происшествия, спровоцированного неизвестными в отношении ГПО (группы поддержки и обеспечения), привели к установлению факта причастности к данным инцидентам некоего формирования (организации), базирующегося в пансионате «Солнышко», среди сотрудников которого детективом-стажером Мирошником была опознана в качестве одной из участниц нападения на НП № 2 некая Кликушинская Э. С. (согласно данным регистрационного журнала пансионата). Техническая оснащенность, режим секретности и строгая дисциплина однозначно свидетельствуют о том, что мы имеем дело с подразделением какой-то из спецслужб, скорее всего, российского происхождения. Какой именно – выяснить пока не удалось… А я что говорил! – возликовал мысленно Аникеев. – Какая к черту мафия! Спецура – она и в Африке спецура…

Ликование по поводу своей прозорливости сменилось крайней озабоченностью обилием спецслужб в отчетах. Образно выражаясь, куда ни ткнись, везде чекист. Предстояло принять трудное решение: ставят ли под угрозу проект действия какой-либо из этих спецслужб, и если ставят, то, что ему, Аникееву, надлежит предпринять: сидеть, сложа руки, или…

Александр Николаевич помотал головой: нет, на усталую голову такие вопросы не решаются. Следует оставить ее в покое на все те же три сотни минуток здорового сна.

Аникеев запер кабинет, предупредил Марусю, вышел на улицу, остановил такси и велел отвезти себя домой. Адрес ему называть не пришлось, любой таксист в Южноморске знал его назубок – с тех самых пор, как охранно-розыскное предприятие «Дельта-поиск» провело с извозчичьей корпорацией разъяснительную работу о вреде рвачества, хапужничества и грубиянства…

Все же сильна в российском человеке совковая закваска. Широта души, обнимая весь мир, с пренебрежением минует собственное тело. Даже десять лет прозападной жизни и год стажировки в лопающейся от сервиса Германии, не надоумили Аникеева уяснить то, что в процветающих странах просто всасывают с молоком матери (архаичное выражение, обозначающее детскую смесь, получаемую младенцем через пластиковую соску), а именно: хочешь выспаться, отдохнуть без внезапных визитов и телефонных звонков, бери номер в отеле, вешай на дверь соответствующую табличку, и вперед – к сретенью летаргической истины.

Аникеев понял свою ошибку уже, будучи в собственном подъезде, уже нажимая кнопку вызова лифта. Мол, черт с ним, с родным потолком, обойдусь наемным, родной целее будет. Но накопившаяся усталость не позволила воспользоваться припозднившейся умной мыслью. Возвращаться на улицу, опять ловить такси, искать гостиницу, снимать номер, заполнять бланк, когда ты уже почти дома… Да пропади все пропадом! Телефон отключу, звонок отвинчу, окна заколочу, чтоб без слов было ясно: все ушли на фронт и кланяться велели. (Заметьте, возня с молотком и отверткой кажется нам меньшим физическим бременем, чем визит в отель в комфортабельном автомобиле.)

Подстегиваемый раздражением, он не стал дожидаться лифта, пулей взлетел на четвертый этаж, бесшумно отомкнул входную дверь и крадучись двинулся дозором по собственной квартире. Что-то в нем вдруг профессионально закоротило. Интуиция, воспользовавшись временным отсутствием логики, запировала на просторе, стращая, понукая да всячески дергая. Кухня, ванная, детская и спальня посрамили все ее инсинуации своей безобидной безлюдностью. Оставалась гостиная, дверь в которую, вопреки обыкновению, была плотно прикрыта. Мелькнула глупая мысль (она же – великолепная идея): постучаться. Тук-тук! Кто там? Это я, хозяин квартиры. А вы кто? Мы никто, мы психотическая тревога твоя, заходи, пообщаемся… С голыми руками? Как бы не так!..

Действительно, как он раньше не подумал о том, что не вооружен, а стало быть, безопасен для любых придурков и отдельных умников. Слава Богу, он теперь в родном городе и может позволить себе воспользоваться всеми разрешениями на весь свой арсенал. И Аникеев бесшумно скользнул обратно в спальню.

Первый же тайник, к которому он обратился за помощью, ошеломил его своим содержанием. Ладно бы оказался просто пуст – ни одиннадцатимиллиметрового «кольта», ни запасных обойм, – так еще и вместо них какая-то издевательская открытка с рукописным текстом самого бесцеремонного содержания:

«Аникеев! не будьте ослом, пройдите в гостиную.

P. S. Во всех остальных тайниках вы обнаружите то же самое. Не верите? Убедитесь сами».

Поверить он поверил, но отказать себе в удовольствии самолично убедиться в том, что его не обманывают, не пожелал. Убедившись, поплелся в гостиную, теряясь в загадках, разгадках, недоумениях, а также в различного рода уверенностях и убежденностях, одна из которых уверяла, что всё пропало, другая, напротив, убеждала в обратном, что всё только начинается и, следовательно, блажен, кто вырваться на свет надеется из лжи окружной, а тот, кто из правды – вдвойне блажнее, то есть блаженнее…

Гостиная сияла всеми своими светильниками, включая Ксюшину гордость – двадцатичетырехламповую люстру венецианского стекла. В любимом кресле Аникеева восседал не кто иной, как Генрих Иванович Остерман, известный нашему читателю еще под несколькими не менее звучными именами, а Александру Николаевичу только под одним – Мстислав Лукич Цигорин. На сей раз барон был одет по всем правилам парижского бомонда, так что описать его наряд не представляется возможным. Можно лишь слегка намекнуть на цветовую гамму. Намекаем: гамма была пастельных тонов; гамма утонченного мужества и не подавляющего величия.

– Ну, наконец-то! – воскликнул барон, изображая руками необыкновенное радушие, а улыбкой – ликование матери, дождавшейся единственного сына с чеченского фронта. – А мы, признаться, вас заждались, Александр Николаевич. И где, думаем, наш хозяин пропадать изволит? Неужто в Тын Казачий по служебной надобности отправился, из племянницыных родителей детектором лжи правду-матку выковыривать? Да с чего, думаем, он взял в свою светлую голову, что они ее знают, правду-то?

– Вас и не узнать, господин Цигорин. Куда подевалась ваша роскошная шевелюра? Ваши брежневские брови? Где стальной, пронизывающий взор? – поднапрягся и разразился встречными вопросами аналогичной тональности Аникеев.

– Не поверите, Александр Николаевич, но моль, проклятая моль все съела! Кроме контактных линз, разумеется. Эти сами куда-то сгинули…

– А проникли вы сюда как, волшебное слово сказали типа сим-сим?

– Что вы, я и слов-то таких не знаю. А проник самым обычным способом, Александр Николаевич, – как черт к Ивану Карамазову. Надеюсь, читали? Детектив как-никак…

Достоевского Аникеев, конечно же, читал. В девятом классе. Преступление и наказание. И даже понял, почему эта книжка так называется. Потому что написать ее было преступлением, а читать – наказанием. Имя Иван Карамазов ему тоже кое о чем говорило. Кирилл Лавров душит Валентина Никулина. Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

Вот ведь порядки какие у них были: не помолился на ночь – к стенке!..

– Александр Ни-ко-ла-е-вич, ау, вы меня слышите?

Аникеев сфокусировал поплывший, было, взгляд на незваном татарине, незваный татарин указал на журнальный столик, заваленный проводками, микро-микрофонами и прочей подслушивающей электроникой.

– Как видите, я не первый, кто к вам проник без приглашения. Все, что вы здесь видите, извлечено из самых разных, порой неожиданных уголков вашей квартиры. Даже в туалете один обнаружился. У вас, часом, нет привычки запираться там с диктофоном на случай внезапного возникновения свежей сыщицкой мысли, которой не хотелось бы забыть? Нет? Я так и думал, так и думал. Что ж, и в спецслужбах встречаются извращенцы… Ну да Бог с ними, не о них речь… Кстати, вы обратили внимание, что не все «жучки» одинаковы? Вижу, обратили. Это вам о чем-нибудь говорит?

– Допустим…

– Не уточните ли, о чем именно?

Аникеев не стал спешить с ответом: уселся в свободное кресло, потом встал, сходил в один карман за сигаретами, в другой за зажигалкой, взял с подсервантника пепельницу, вновь уселся, закурил, затянулся, не торопясь, выпустил дым.

– О том, что вы не поленились весь этот хлам с собою сюда притащить…

– Что ж, как специалист констатирую: с защитной реакцией у вашей психики все в порядке. Но мой вам совет: не напрягайте ее чрезмерно, чревато паранойей, знаете ли…

– Я вас в психотерапевты не нанимал. Выкладывайте, зачем пришли.

– Да я вроде бы кое-что уже выложил, – кивнул барон с развеселой улыбкой на журнальный столик.

– А я уже сообщил, что я об этом думаю. Дальше что?

– Дальше я попрошу вас как о личной услуге допустить, что не я это все сейчас сюда принес, я только обнаружил их благодаря одному хитроумному приборчику. Итак, Александр Николаевич, вы готовы это допустить или категорически отказываетесь напрягать изношенную на службе воображалку?

– А не пошел бы ты, Мстислав Лукич – или как тебя там? – в жопу со своими гнилыми понтами, а?

– Смотря в чью, Александр Николаевич, смотря в чью, – с покладистой рассудительностью заметил барон. – Ежели упомянутая вами часть тела достаточно нежна, чиста и не подвержена приступам геморроя, то почему и не сходить, не уважить вашу просьбу? Думаю, мы еще вернемся к этому вопросу. А пока не обсудить ли нам некоторые дела и отдельные делишки вашего поисково-охранного предприятия… «Сигма», кажется, розыск?

– Дельта – поиск, – с неприязненной педантичностью уточнил Аникеев.

– Ах, да-да-да, как я мог ошибиться! Не бета, не дзета, не тета, а именно дельта. То есть устье реки, распадающееся на несколько рукавов или рук, каждая из которых сама по себе и знать не знает чем заняты остальные…

– Послушайте, Цигорин, вы не могли бы просто, ясно, без этого пошлого актерства сказать, к чему вы клоните и какого, собственно, хрена вам надо?

– Господи! – возвел барон очи горе, – как же с вами уныло, Аникеев!

– А я не клоун, чтобы вас веселить.

– В самом деле, Бим? – изумился Генрих Иванович.

– Кончайте провоцировать и переходите к делу, иначе…

– Не надо иначе. Докладываю. Один из комплектов подслушивающей аппаратуры был установлен в вашей квартире по прямому указанию вашего заместителя Алаева, Аслана Иаримовича, устроившего под сенью вашей крыши, то бишь сыскного агентства, нечто вроде посреднической конторы между похитителями людей из числа чеченских террористов и близкими похищенных. Проценты берет божеские: от десяти до двадцати, в зависимости от суммы выкупа. За наводку на тех лиц, которые могут быть с выгодой умыкнуты, взимает отдельную плату, причем вперед. Такса колеблется от десяти тысяч долларов – если жертва не представляет собой ничего выдающегося, – до ста тысяч, если объект занимает какой-нибудь крупный пост или известен свой толстой мощной…

– Что за чушь! Вам прекрасно известно из моих отчетов, что никаких чеченских террористов нет и в помине, что все это лишь инсценировка, чтобы нагнать законопослушного страху на некоторых борзых бизнесменов, что половина выкупа идет на благотворительность…

– Мне-то известно, дорогой Александр Николаевич. Но вряд ли эта закрытая информация в ближайшие двадцать лет сможет стать достоянием гласности. А вот та, которую я, изячно выражаясь, озвучил, – вполне. И не через двадцать лет, заметьте, а хоть завтра… За доказательствами дело не станет. Вот фотокопия купчей на роскошную виллу в окрестностях Ниццы, которую недавно приобрел ваш заместитель… Кстати, какое жалованье вы ему положили, если не секрет?

– Тридцать тысяч в год, не считая премиальных.

– При строжайшей экономии, он вполне мог скопить необходимую для приобретения это виллы сумму лет этак через сто-сто пятьдесят… По-французски читаете?

– Только по-немецки и по-английски, – смутился Аникеев.

– Полагаю, разобрать фамилию и сумму первого взноса труда вам не составит…

– А это что, фотографии виллы? – спросил Аникеев, вытаскивая из поданного пакета стопочку цветных снимков.

– Нравится?

– До лядовского теремка ей далеко.

Аникеев умолк с явным намерением не проронить больше ни слова всуе, однако не удержался – ехидство заразительно – и с соответствующей улыбочкой возвратил часть долга:

– Так же как и вашему прогулочному баркасу до лядовской яхты…

– Ваш Лядов выскочка, нувориш и проходимец! – озлился Цигорин. – Вы столько сил и средств затратили на него, но даже самой простой вещи – откуда у него такие деньги, – узнать не смогли.

– В этом я не одинок. Многим хочется это знать, но никому пока толком ничего выведать не удалось. Одни фантазии вместо фактов…

– Иногда хорошо обставленная, тщательно продуманная фантазия стоит сотни неопровержимых фактов! – изрек назидательно гость. Затем, лукаво взглянув на хозяина, смягчился: – Впрочем, требовать от мента, пусть и бывшего, фантазии – все равно, что от мерина потомства…

– Зато таким, как вы, все карты в руки. Или фотографии с купчими на французском языке… Может, вы мне еще и пленку прокрутите с записью переговоров Алаева с чеченцами?

– Но он сказал им: если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в рёбра Его, не поверю. Фома Неверующий. Евангелие от Иоанна. Глава двадцатая, стих двадцать пятый… Но мне почему-то кажется, что газетчикам вполне хватит того, что есть. Набросятся, оглоеды, как шакалы на мертвечину…

– А что, вилла действительно существует?

– А как же! И официально принадлежит вашему заместителю. Можете справиться в префектуре Ниццы…

– А почему именно Алаев, а не я?

– А вы не догадываетесь? – то ли делано, то ли искренне удивился барон.

– Суки! – кратко, конкретно и емко резюмировал Аникеев.

– Совершенно с вами согласен, – горячо поддержал хозяина гость. – Какие игры, такие и исполнители.

– Ладно, – сказал Аникеев, – я не справился с заданием и теперь, чтобы хоть как-то окупить напрасные расходы, вы, или те, кто за вами, решили подписать меня на какое-нибудь дерьмо, для чего и стращаете компрой. Итак, что я должен сделать?

– Аникеев, вы – уникум! – восхищенно покачал головой Лжецигорин. – Чемпион мира по истыкиванию неба пальцем! Я начинаю подозревать, что озоновая дыра – ваших рук дело. Но в это, боюсь, даже «Комсомолка» не поверит…

Аникеев стал угрожающе извлекать себя из кресла. Барон посерьезнел:

– Отвечаю подробно. С заданием вы справились. Просто изменилась ситуация, – там, – барон бросил многозначительный взгляд на потолок.

– На небесах, что ли? – съязвил Аникеев.

– Низко летаете, берите выше – в Кремле, – не остался в долгу Лжецигорин. – Затея с особой экономической зоной признана ошибочной, не отвечающей национальным и государственным интересам России. Вот и весь сказ. А делать вам, Александр Николаевич ничего особенного не надо, просто прикройте вашу охранно-розыскную лавочку и дуйте к жене в Харьков, пока она там без вас не обрела своего незамысловатого женского счастья с кем-нибудь другим, менее беспокойным и более удачливым. Свято место пусто не бывает, сами знаете. А что может быть святее брачного ложа?

Если барон добивался от хозяина аварийного катапультирования из кресла с подарочным набором гостеприимных намерений, суть которых в итоге сводилась к одному: привести гостя в более или менее непригодное для дальнейшего функционирования состояние, то он своего добился. Баталии, однако, не произошло – ремни безопасности помешали. Изумлению Аникеева не было конца и не намечалось краю: он и не подозревал, что его обычные с виду кресла снабжены такими устройствами. Может из них и надувная подушка откуда-нибудь выскакивает, предохраняя грудную клетку седока от излишне жесткого столкновения с реальностью? Итак, избегайте неприятных сюрпризов, изучайте родную мебель заранее, а не во время внештатных ситуаций…

Александр Николаевич подергался еще на всякий случай, проверяя крепость ремней, но хватка у них оказалась железная.

– Вы явный осел, Аникеев, коль скоро за столько лет не сумели развеять ваших иллюзий в отношении ваших близких, – неторопливо, в такт сложному процессу раскуривания сигары, заявил Цигорин и, не скрывая довольной усмешки, уставился на хозяина, как бы ожидая веских возражений по существу с привлечением соответствующих цитат из Апулея, Лукиана и других древних авторов, специализировавшихся на ослиной тематике. Но Александр Николаевич, видимо, и Апулею и Цицерону предпочитал руководство по рукопашному мордобою. Ибо, вместо того чтобы соорудить в ответ достойную контроверзу (например: «Я не явный осел, я очевидный умник: зачем менять одни иллюзии на другие, менее привычные, с которыми еще предстоит долго и мучительно сживаться?»), вновь попытался оказать посильное гостеприимство незваному гостю. И вновь не смог покинуть своего кресла. «Уж не инвалидное ли оно?», – мелькнуло в нем страшное подозрение. Александр Николаевич вдруг с ужасом понял, что не ощущает ни одной своей конечности, кроме верхней, да и та кажется чужой, взаймы у кого-то одолженной.

– Меня подменили, – приходит он к неутешительному выводу и пытается вспомнить, когда и где это вопиющее нарушение прав его личности произошло. Но в чужой голове и память чужая, и словарный запас не свой, и манера выражения какая-то посторонняя, дядина:

– Должен вам заявить, Мстислав Лукич, что отныне считаю себя свободным от всяких обязательств перед вами и теми, кого вы представляете, кого бы вы ни представляли…

– Мон Дюи! – всплеснул ручками барон, – Александр Николаевич, голубчик вы мой, так я же именно к этому битый час и пытаюсь вас склонить! Вы ведь практически военный человек, должны понимать: приказы могут и отменяться. Такое происходит сплошь и рядом. Сперва командуют «фас», потом приказывают «фу», то есть достаточно… Вот и я вам говорю: Александр Николаевич, до-ста-точно! Вы славно поработали, настала пора славно отдохнуть. Берите жену, дочку и – на Канары. Вот путевки. Три недели беззаботной райской жизни. Билеты в Харьков вам уже заказаны. Отдельное купе, спальный вагон, девушка сопровождения… А дела пока сдайте Алаеву, он справится…

– Ясно. С Алаевым вам легче договориться. У вас на него купчая имеется…

– У нас и на вас кое-что имеется, гражданин Аникеев, не только на Алаева. Например, вся ментура Казачьего Тына просто спит и видит как бы ей с вами поближе познакомиться. Или тезка ваш, швейцар пресловутой «Амфитриты», давно уже накатал жалобу на вас и ваших сотрудников о том, как вы его пытались подбить на должностное преступление – экономический шпионаж – и только ждет подходящего случая, чтобы отправить свой донос по инстанциям. Я уж не говорю о чистосердечных признаниях некоторых из призванных вами к порядку бизнесменов… Ну как, убедил я вас?

– При первой нашей встрече вы были куда убедительнее, – скривил рот в сардонической гримасе Аникеев. – Таким соловьем заливались! Дескать, за державу мне обидно, прежде всего, потому, что она еще далеко не исчерпала свой ресурс, как исчерпали его французы, немцы и англичане. Мы, мол, собственно, еще даже не начинали жить по-настоящему, только тысячу лет примерялись да благословлялись, не умея толком начать, вырваться из порочного круга византийских напастей с их вечными смутами, заговорами и мятежами. Теперь у нас появился хороший шанс…

– Да, – горделиво улыбнулся барон, – замечательная получилась речуга. Не поверите, три дня над ней корпел, и, как видите, не зря – вон как в память западает! Почти дословно…

Заливистая трель телефона положила конец бахвальству Лжецигорина. Телефон находился в прихожей. Аникеев встал, и только пройдя несколько шагов понял, свобода движения вновь вернулась к нему. Но бить гостю морду уже расхотелось. Хотелось просто пристрелить гадину, кремировать, а пепел развеять над каким-нибудь отхожим местом…

– Александр, – заявила трубка сухим строгим почти официальным тоном, в котором Аникеев не без труда распознал голос жены, – чем бы ты там ни был занят, все отложи и слушай. У меня к тебе серьезный разговор…

– Только не по телефону. Завтра выезжаю, послезавтра буду у вас в Харькове, тогда и поговорим.

Аникеев дал отбой.

– Вот и ладненько, вот и молодцом! – похвалил стоявший в дверях гостиной Лжецигорин. – Билеты и путевка на столе. – Он двинулся к входной двери, обернулся на пороге: – Кстати, там же кредитная карточка с вашими премиальными. Наслаждайтесь жизнью, господин Аникеев, она стоит того… Честь имею!

Но прежде чем скрыться с глаз окончательно, попытался добить хозяина морально, приподняв над головой парик роскошных седых волос. Мог бы еще и густыми брежневскими бровями, как черными платочками, на прощание помахать, но почему-то этого не сделал.

Дверь закрылась. Гость сгинул. Аникеев вновь потянулся к телефону:

– Дежурный? Это Аникеев. Немедленно передать по всем каналам связи: срочный переход на режим «Д». Ты меня понял? Всем, и сыскарям и охранникам – режим «Д»!

Аникеев сунул трубку в гнездо, взглянул на дверь и улыбнулся нехорошей улыбкой.

– Честь он имеет… Ну имей, имей. Я тоже ее поимею…

Новая трель телефона не дала развить тему дальше.

– Слушай сюда, фраер! Если ты думаешь, что отправив своих в Харьков, обеспечил им безопасность, а себе свободу рук, то сильно заблуждаешься.

– Кто вы и что вам нужно?

– Инструкции найдешь в своем почтовом ящике. Не советую ерепениться…

Аникеев подумал и набрал на сотовом номер Мамчура.

– Микола, дело есть срочное. Нет, в «Римских банях» слишком канительно, жду тебя в «Гурманоиде», там безопаснее…

Глава десятая

1

В вестибюле гостиницы стоял скандальный переполох, столь не свойственный большим отелям, привыкшим кичиться торжественной тишиной. Официанты с подносами, коридорные с простынями, посыльные с чемоданами, горничные с пылесосами усердно сбивались с ног, пытаясь инсценировать известную библейскую мудрость (Екк.,1:2). Орава репортеров, вооруженных микрофонами, диктофонами и камерами также вносила свою посильную лепту в представление, беря приступом нескольких официального вида мужчин.

– У вас здесь всегда все такие веселые? – поинтересовался у портье мужчина лет тридцати трех, подавая заполненную регистрационную карточку.

– Нет, сударь, только сегодня, в честь вашего приезда, – расплылся в льстиво-предупредительной улыбке портье, кося одним глазом в карточку, где подозрительно разборчивым почерком было написано: «Аскольдов Антуан Антонович, разъездной агент Торгового Дома купца первой гильдии Даниила Галантереева. По служебным надобностям», другим – на переполох.

– Не угодно ли предъявить паспорт, сударь? – не без любопытства в голосе предложил портье. Паспорт у мужчины был наготове. Действительно Антуан, в самом деле Антонович. Тридцати четырех лет, православный, холост, проживает в Коломне, на Рождественской улице, в доме мещанина Достовалова.

– Ключ от вашего номера, сударь. Номер 922. Надеюсь, вам у нас понравится.

Немедленно рядом со свежеиспеченным постояльцем материализовался посыльный, – отрок прыщавый, но расторопный, – и, подхватив два тяжелых чемодана, припустил к лифтам.

Спустя полчаса, так и не дождавшись, к своему удивлению, телефонного звонка с предложением девочек для сексуальных упражнений, приезжий вышел из отеля, праздно огляделся и деловито направился к бару с завлекательным названием «Приют алкаша». В баре, несмотря на безбожную рань, было не продохнуть. Светящаяся разноцветными огоньками надпись над стойкой категорически настаивала на том, что в настоящем человеке вина должно быть больше чем разума.

Мужчина протиснулся вплотную к огонькам и заказал себе чего-нибудь покрепче. Бармен, пожав плечами, быстро смешал хайбол. Мужчина отхлебнул и вопросительно взглянул на бармена.

– С вас восемь долларов.

– В этом городке поразительно дорогие и изумительно безвкусные коктейли, – заявил клиент и, помедлив, добавил: – Кайфа от них никакого, зато икоты – на всю оставшуюся жизнь…

– Насчет вкуса спорить не буду, не знаю, – возразил бармен. – А вот насчет дороговизны совершенно с вами не согласен. В Стамбуле этот коктейль стоит в полтора раза дороже.

– Зато у нас в Твери в три раза дешевле, – сообщил мужчина и, близоруко сощурившись, присмотрелся к прейскуранту: – Позвольте, что еще за условные единицы? Ни о каких единицах я с вами не уславливался! Мы в России, так что будьте любезны принять плату в русских рублях.

Бармен в некоторой озадаченности воззрился на две сторублевые купюры. Меж тем привередливый клиент, достав из кармана калькулятор, быстро подсчитал причитающуюся ему сдачу, о чем и оповестил недоумевающего бармена.

– Это по курсу Центробанка? – заикнулся, было, бармен.

– А у вас что, свой курс?

– Ну, видите ли, поскольку рубль склонен к инфляции…

– Ладно, ладно, – смилостивился мужчина, – сдачи не надо, – и, допив коктейль одним могучим глотком, неожиданно признался: – Эх, люблю в незнакомых городах чувствовать себя Ермаком-первопроходцем злачных мест: пивных, опиумных, е…ных…

– Каких, простите? – не поверил своим ушам бармен.

– Едальных. Е-даль-ных. А вы что подумали?

– Я?! – вытаращил глазки бармен. – Подумал?! Окститесь, сударь! Если бы я умел думать, то не стоял бы здесь и не выслушивал всякий вздор.

– А что бы делали?

– Нес бы его с той стороны стойки. Причем – сидя.

– Пожалуй, я поторопился отказаться от сдачи. Бармены здесь под стать своим коктейлям, – проворчал мужчина и, словно невзначай, уронив стакан и вдребезги расколотив его, вышел, вернее, скрылся в толпе выпивох.

Оказавшись на улице, мужчина остановил проезжавшее мимо такси, сел без спросу рядом с водителем и приказал отвезти себя на железнодорожный вокзал. С таксистом он тоже расплатился рублями по курсу Центробанка, причем не преминул заметить при этом, что у них, в Старом Осколе, такси в пять раз дешевле, а таксисты – в восемь душевней.

На вокзале он сразу направился в платный туалет, занял кабинку, заперся и, повозившись минут десять, вышел в общий зал с несколько измененной внешностью – без усов, в шортах-бермудах и с тщательно набриолиненными волосами.

Из общего зала он проник в секцию автоматических камер хранения, где, беспрестанно оглядываясь, отыскал нужную ячейку, набрал по памяти код, открыл и извлек два фибровых чемодана. Подхватив их, выбрался на перрон и смешался с толпой только что прибывших пассажиров, ставших объектом ревнивого внимания со стороны группы отъезжающих граждан, с непередаваемой тоской глядевших то на толпу, то на свои билеты: для одних – свидетельство трусости, для других – предусмотрительной осторожности. Время от времени то у одного, то у другого сдавали нервы, и тогда то один, то другой разражался упреками в адрес новоприбывших.

– Да вы что, газет не читаете? Телевизор не смотрите? Не знаете, что здесь творится? На задницу приключений ищете?

На что неизменно получали стереотипный по смыслу ответ («Газетам верить – в мире не жить») и утихомиривались до прибытия следующего состава.

Между тем мужчина в модных шортах, наняв носильщика, велел отвезти свой багаж к конторе по прокату автомобилей. Таковых оказалось целых три. Выслушав их громкие названия, мужчина остановил свой выбор на фирме «Hertz».

В прокатной конторе красивая белобрысенькая девушка, отчаянно краснея от неуклюжих комплиментов мужчины, проверила его документы, приняла в задаток триста долларов, в залог – кредитную карточку «Masters» и отдала необходимые распоряжения телефонной трубке. Вскоре к офису подъехал механик на «Вольво-940» кремового цвета. Получив очередной смущенный отказ в ответ на очередную попытку назначить свидание в полночь на пляже, мужчина покинул офис, сел в автомобиль и отбыл в неизвестном направлении…

Вернее, отбыл бы в неизвестном, если бы за ним не увязался серый неприметный «форд», которого сменил не менее малозаметный темно-синий «Фольксваген-пассат», в свой черед уступивший право тайного преследования грязно-зеленому джипу «Mitsubishi Pajero».

Таким образом «вольво» был препровожден до мотеля «Звездные копи», где приезжий снял номер, записавшись в регистрационной книге Ванессой Мэй, чем, к слову сказать, нимало не смутил пожилого черноглазого портье, меланхолично заметившего, что он уже четвертая за последнюю неделю Ванесса, тогда как Евгениев Кисиных с начала сезона и двух не наберется…

В номере он пробыл не более получаса. Примерно столько времени ему потребовалось на то, чтобы снова нацепить усы, взбить шевелюру хохолком и переодеться в блестящий атласный наряд, состоящий из белой, расстегнутой до пупа рубашки, коротенького черного жилета и того же цвета брюк. У конторы его дожидалось вызванное по телефону такси. Устроившись на заднем сиденье, он капризным тоном приказал отвезти себя на Греческую набережную.

За такси в прежней (а не в обратной, как кому-нибудь могло вообразиться) последовательности повели «объект» вышеназванные автомобили: американский, немецкий, японский. Однако мужчина так ни разу и не оглянулся проверить, приметить, сопоставить с ранее зафиксированным, сделать соответствующие выводы, предпринять определенные действия. Ясно, решили те, которые руководили взаимозаменяемостью автомобилей скрытого наблюдения, бдительность усыпляет, глаза сотрудникам своей полной беспечностью утомить норовит. И отдали по секретным каналам своевременные команды: утроить бдительность, учетверить неутомимость, привести профессиональную интуицию в состояние повышенной боевой готовности. И так далее.

Доехав до места назначения, мужчина расплатился долларами, не присовокупив к ним никаких замечаний, и окунулся в оживленную курортную толкотню, всячески стараясь подчеркнуть свою исключительную преданность фланерству. При этом он еще и напевал вполголоса старинную народную песенку, звучавшую в данной ситуации хитроумным паролем.

Жил-был у бабушки серенький козлик.

Ёп-тать, ёп-тать, серый козёл…

Мимо прошла не очень красивая девушка с очень тоскливым взором. Мужчина осекся и, сочувственно глядя ей вслед, попытался разумно объяснить причины душевного состояния бедняжки: ясное дело, и трахнуть, как следует, не трахнули, и денег, стоящих упоминания не заплатили, – чем вызвал невольный смешок оператора звукозаписывающей аппаратуры, механически отметившего, что пароли с каждым годом становятся все забавнее…

Объект между тем дернулся, было, за тоскующей, но в ту же секунду был отвлечен чьим-то знойно колыхающимся задом с двуязычным уведомлением: «Здесь могла бы быть ваша реклама!» («Hire could be your advertising!»). Пока объект переварил информацию, пока пришел в себя, тоскующая девушка затерялась в толпе. Слегка раздосадованный, но отнюдь не обескураженный, мужчина продолжил свой путь, радостно облизываясь на встречных женщин и грустно напевая себе под нос все те же позывные.

Дойдя таким манером до «Пункта Общественного Эротического Питания», он воровато огляделся и ловко скрылся в указанном заведении.

Изнутри пункт выглядел много привлекательнее, чем снаружи. Вестибюль, плавно и незаметно переходивший в остальные помещения, был уставлен турникетами входной платы и кадками с тропическими цветами, распространявшими одуряющий аромат жасмина, апельсиновых цветов и тыквенного дерева. Там и сям, среди царственных дебрей мандариновых рощ и зарослей кассавы проглядывали зеленые лужайки, на которых молоденькие девушки, одетые нимфами, водили древнегреческие хороводы. Незримый тихоструйный оркестр нежно исполнял что-то сугубо эллинистическое. Между цветами и папоротниками бродили очарованные клиенты – в большинстве своем раскормленные мужчины предпенсионного возраста и тщательно ухоженные женщины постбальзаковских лет. Периодически музыка смолкала и тогда из кустов на лужайку лезла языческая нечисть, исторгая у нимф игривые, исполненные неподдельного ужаса девичьи вопли. Кого тут только не было! Фавны с отвислыми животами. Сатиры с подагрическими конечностями. Менады с бюстами, болтающимися ниже пупка. Словом, вся свита весельчака Диониса. Правда сам Вакх отсутствовал, – то ли исполнитель забюллетенил, то ли плата за право вообразить себя богом показалась клиентам неоправданно высокой – неизвестно.

Вдоволь набродившись по зарослям и чащобам, мужчина набрел, наконец, на какого-то сущего Геркулеса, застывшего в высокомерно-мечтательной позе возле карликового эвкалипта.

– Слушай, друг, – сказал мужчина.

– Тебе, сука, даже тамбовский волк не друг, а сирота казанская – не подруга! – огрызнулся Геркулес, не удостоив оскорбляемого взглядом.

– То есть как?! – изумился мужчина. – Вообще никто?

Геркулес резко обернулся, явив в пару к воинственной бороде Черномора свирепый взгляд душителя тараканов.

– Ах, – смутился богатырь, – простите, Бога ради! Я принял вас за своего любовника…

– Ничего, бывает, – выдавил мужчина жалкую всепрощенческую улыбку, кляня в душе любовные раздоры и одновременно ужасаясь предполагаемым размерам любовника эдакой детины.

Между тем детина, умилившись собственной ошибке, ласковыми глазами заглянул прямо в эту клянущую душу облаянного гражданина и изъявил готовность оказать любую посильную помощь.

– Я ищу Ирму Пуллен, – сообщил мужчина.

– К сожалению, ничем не могу помочь. Если бы вам нужен был какой-нибудь парень, тогда сами понимаете, а девушки, брр, не по моей части… А вон, кстати, какая-то представительница этого сучьего племени в шалаш заползает. Не ваша ли часом Ирма? – указал Геркулес на что-то белое, воздушное, исчезающее в тростниковом шалаше. Мужчина благодарно кивнул и бросился к шалашу. Бородач, разочарованно вздыхая, вновь погрузился в высокомерную мечтательность.

Зеленый сумрак окутал мужчину душистым банным полотенцем. Томно засвербело в носу от развратных предчувствий. Впереди трепетал золотой огонек маяком любовных устремлений. Спустя пару минут активного использования четверенек, мужчина ввалился в помещение, напоминающее запасную спальню Клеопатры. В изголовье роскошного ложа пылал древними поверьями бронзовый светильник. Завороженный мужчина не поленился взобраться на ложе и привычным уже способом – на карачках – добраться до светильника. Вблизи пламя выглядело еще искусственнее, чем издалека. Его хотелось потрогать. Мужчина удовлетворил свое желание и немедленно пустился в пляс. Огонь к его удивлению оказался не бутафорским. Заметив дверь, покрытую циновкой, и вообразив, что за нею должна быть купальня, он перешел с танцев на месте на целенаправленный галоп и с третьей попытки своего добился.

Не всегда приятно начинать знакомство с постели, и всегда неприятно – с унитаза. Но именно так пришлось ему познакомиться с девушкой, чье интимное уединение он столь беспардонно хореографическим образом нарушил. Если девушка и была шокирована, она сумела это искусно скрыть: молодая и неловкая поза ее не претерпела изменений. Сунув обожженную руку под холодную струю, мужчина несколько вымученно улыбнулся:

– Аскольдов.

– Уродович, – отозвалась девушка самыми задушевными приятельскими звуками.

– Антуан, – продолжал мужчина.

– Милена, – прибавила девушка голосом нежной доверенности.

– Антонович, – не унимался мужчина, рука которого под напором ледяной воды стала потихоньку трупно синеть, глаза покрываться масленой пленкой вожделения, а тонкий ум с удовлетворением отмечать факты, свидетельствующие о том, что его новая знакомая отнюдь не принадлежит к мнимо возвышенным натурам, посещающим нужник исключительно с романтическими целями – послушать о чем журчит унитаз. Из-под девушки трогательно разило отнюдь не фиалками и даже не тыквенным деревом.

– Александровна, – с явным облегчением добралась до собственного отчества девушка. После чего, с быстротой шаровой молнии, утвердившейся окончательно в своей жертве, метнулась к биде. Сдвоенный водопад заглушил дальнейшие подробности этого обстоятельного знакомства. Надо думать, молодые люди не постеснялись сообщить друг другу о любимых привычках, заветных надеждах, тайных желаниях, словом, обменяться той информацией, которая, по свидетельству психологов, весьма способствует сближению человеческих особей.

Психологи как всегда оказались правы, – стоило молодым людям, покинув купальню, устроиться на ложе, как их близость сделалась настолько тесной, что необходимость в дальнейшем обмене словами отпала сама собой. Ничто отныне не разделяло их, даже воздуху было не протиснуться меж разгоряченных сердец. Их любовь мгновенно достигла своего пароксизма и надолго в нем задержалась. Так что вползшей чуть погодя ухоженной даме, ничего не оставалось, как только нервно курить да немо всхлипывать по безвозвратно ушедшей молодости, когда, как ей верилось, и ее сердцем руководил любовный пыл, а не расчетливая похоть…

Известно, после полового акта, как после изрядной порции водки, очень хочется курить и убаюкивать приятную усталость разнеженных тел интимной болтовней. Только самым черствым и эгоистичным удается после этого дела уноситься в полном молчании прочь – верхом на диких меринах самодовольства. Меру эгоистичности Аскольдова помешала установить ухоженная дама.

– Я Ирма Пуллен. Позвольте узнать, кто вы?

Застигнутый врасплох (не исключено – при торопливом седлании диких меринов), еще не отдышавшийся Аскольдов едва не назвался Ванессой Мэй.

– Ва… – начал, было, он и – …нильная моя – закончил, похлопав девушку по плоскому животику. – Сходи, попрыгай с девочками на полянке, у меня с тетей серьезный разговор…

Прыгать на полянке ванильная не захотела, вернулась в ванную. А чтобы ее не заподозрили в здоровом любопытстве, включила на всю громкость душ и демонстративно затянула душевную песенку:

Самосадик я садила, Сама буду кайфовать.

Кайфовать, кайфовать, Косячок свой набивать…

Напрасные предосторожности, – оставшись вдвоем, Ирма и Антуан не произнесли ни слова, но только обменялись тайными знаками посвященных, после чего маленькая записочка перешла из женских рук в мужские, и через пару секунд, будучи прочитанной и накрепко запомненной, прекратила свое существование в пламени светильника. Покончив с тайнами, мужчина наскоро утерся туникой девушки, быстренько оделся и был таков.

Но каков бы он ни был, то, что он узрел, покинув заведение, слегка его ошарашило. По Греческой набережной, печатая шаг, шли затянутые в черную кожу шеренги молодчиков с чадящими факелами в руках.

– Вот же стебанутый городок! – вырвалось у Аскольдова.

– Чего? – не поняли ближайшие к нему молодчики. Но Аскольдов уже пришел в себя, – мгновенно обкорнав себе усики, смахнув на лоб челку и вытаращив безумный взгляд фанатика, с чувством завопил:

– Давно, давно пора! А то зажрались, заелись, захрюкались плутократы с жидами!..

– Списки самых злостных иудо-богатеев имеются? – деловито осведомился он у молодчиков.

– Чего? – ответили молодчики.

– Да здравствует наш факельцуг! – заорал он им что было мочи. – Да скроется солнце! Да вздыбится тьма! Зиг!..

– Хайль! – с явным облегчением подхватили лужеными глотками фашистенькие ублюдки, выбрасывая вперед правую руку, а левой потрясая тем, чем кто был богат: факелами, дубинками, арматурой, цепями, нунчаками…

Антуан Аскольдов спрыгнул с крыльца и растворился в факельном шествии. Вовремя это у него получилось. Стоило ему слиться с социал-национал-радикалами, как из парадного входа покинутого им заведения высыпал наружу весь административный персонал, прекраснодушно вообразивший, что имеет дело с рекордным наплывом клиентов. Однако грозное зрелище черных кож, потных рож и воинственно коптящих факелов моментально остудило их гостеприимственный пыл. Дамы ойкнули, вздрогнули и притихли. Мужчины побледнели и насупились…

Совсем иные чувства донимали молодых человеков, приставленных следить за перемещениями Аскольдова. Эти суетливо бегали взад-вперед шествия, подпрыгивая и нагибаясь, стараясь высмотреть в чаще тяжких шнурованных ботинок легкие белые кроссовки или белоснежный отложной воротник упущенного объекта в дубраве накаченных шей. Наконец из центра была дана своевременная команда срочно смешаться с безобразниками на предмет обнаружения пропавшего фигуранта, а также попутного выявления злостных провокаторов в рядах радикал-социал-националов. Получив приказ, сотрудники немедленно приступили к его исполнению, а именно: выстроились в очередь к старьевщикам, которые, пользуясь конъюнктурой, извлекли из загашников на свет Божий все, что могло сойти за прикид из черной кожи и соответствующую ей атрибутику (бенгальские огни, новогодние хлопушки, нарукавные повязки со свастиками, звездочками, леденящими кровь надписями типа «дневальный», «дежурный», «заслуженный вахтер», а также наспех переведенные речи Йозефа Геббельса, Иосифа Сталина, Джозефа Маккарти и Хосе Капабланки).

Аскольдов тем временем уже разгуливал с новеньким кейсом в руках по безбрежным просторам гипермаркета, ослепительно улыбаясь телекамерам и масляно – кассиршам. Набродившись, расплатился за кейс, предварительно продемонстрировав сконфуженным девушкам его пустое нутро, и направился в туалет, храня на всякий случай на лице скорбную мину разочарованного в своем ремесле вора: Господи! опять меня не застукали!..

Запершись в кабинке, он уселся на крышку унитаза и, пристроив на коленях кейс, щелкнул в вожделении замками. Открылось девственное дно, которое он не удержался потрогать. Щелкнуло еще что-то, первое дно приподнялось, и взору Аскольдова предстали немудреные орудия киллерского труда: разобранная на части снайперская винтовка с оптическим прицелом, крупнокалиберный пистолет, четыре гранаты Ф-1, две дымовые шашки, набор глушителей, укороченный «узи», реактивный гранатомет и несколько длинных защитного цвета зарядов к нему…

Аскольдов хмыкнул, вытащил «узи», понюхал ствол и недоуменно скривился: странно, вместо «Шанели № 5», пистолет-пулемет благовонял смазкой, порохом, смертью, и прочими ароматами повседневности героев террористического труда.

2

Как всегда во время званных обедов Лядова, день у Жоржа Алихана выдался особенно насыщенным тайными трудами. Каждого гостя требовалось строго идентифицировать, проверить на педикулезность (в том числе электронную), а главное – незаметно снабдить миниатюрными микрофонами и радиомаяками, дабы иметь ясное представление об его интересах и передвижениях.

Сегодняшний день не явился исключением, даже напротив, хлопот добавило то обстоятельство, что мысль о званном обеде возникла спонтанно, и список гостей пришлось составлять наспех, руководствуясь больше прихотью, нежели осмысленной необходимостью. Иными словами, список приглашенных не прошел предварительной компьютерной обработки на предмет их совместимости. Неясно было, кто с кем и какие разговоры может завести конфиденциальным полушепотом при перемене блюд, какими сведениями обменяться, а стало быть, кого рядышком сажать, а кого порознь.

Алихану удалось настоять на предельно суженном составе. После долгих дебатов с Лядовым и Шумилиным, остановились на следующих кандидатурах: Стэнли Дж. Эббот со своей только что прибывшей из Афин секретаршей Эстеллой Атвуд, мэр с супругой, зам прокурора Угорский с супругой, Кульчицкий с подругой, и попросить Анну Сергеевну привести с собой Майкла Турова. Хотели еще, правда, пригласить генерала Копысова с адъютантом и настоятеля Центра Изучения Живой Святости архимандрита с иноком, но по зрелом коллективном размышлении сочли, что получится слишком взрывоопасная застольная смесь. Поэтому было решено устроить неделей спустя дополнительный званный обед, полностью посвященный представителям российских спецслужб и религиозно-идеологических учреждений…

Фигуранты начали прибывать к половине седьмого, и Алихану удалось отлучиться к жаровне, чтобы сварить себе, наконец, чашечку кофе, только спустя час с четвертью, когда гости, покончив с коктейлями, были приглашены Мортоном в парадную столовую.

Обед, патриотически названный «Русским», состоял из следующих блюд:

Раки по-царски.

Крошево из крабов

Ботвинья из стерляди

Блины с припеком.

Бефъ-Строгановъ.

Поросенок с хреном.

Костромской сыр.

Яблоки, запеченные в сливках.

Резники пряженые.

Кисель клюквенный.

Квас «Петровский».

Чай самоварный.

Из-за меню было сломано немало копий. Если Лядов подходил к его составлению с точки зрения гастрономической, а Шумилин упирал на исконность и старинность, то для Алихана единственно верным критерием была степень безопасности еды для здоровья патрона. Разногласия оказались настолько непримиримыми, что пришлось прибегнуть к соломоновой мудрости (ныне именуемой консенсусом), – разделить дюжину блюд на три особых мнения. В итоге Алихан сейчас затруднился бы сказать, какое блюдо выбрал он, а какое его кулинарные оппоненты. Единственное, в чем он не сомневался, это в том, что крошево из крабов он не предлагал. По той простой причине, что понятия не имел, что это такое, хотя логическим нутром чуял: либо салат, либо винегрет, третьего не дано…

Не успели гости разместиться за необъятным овальным столом, как Алихан, не расставаясь с чашечкой кофе, прильнул к экранам шестнадцати мониторов: четыре картинки общего плана (одна под столом), и по одной на каждого жующего. Кроме того, в каждое кресло были вмонтированы датчики, окрашивающие картинки в цвета эмоций, испытываемых сидящими, говорящими, помалкивающими. Каждое движение, жест, мимика, слово, блеск в глазах или отсутствие такового будут тщательно изучены аналитическим отделом, закодированы и скормлены компьютерам. Но Алихан, вполне доверяя электронным машинам, все же в тайне считал их помощниками человека, и никогда не упускал возможности дополнить данные распечаток личными наблюдениями и выводами.

В полном согласии с опасениями Алихана (недаром он стоял поначалу за отвод этой кандидатуры), вниманием присутствующих немедленно овладел Майкл Туров – человек, бесспорно, информированный, но имеющий скверную привычку валить все в одну общую кучу, оправданную, по его мнению, тем сомнительным обстоятельством, что когда в нем просыпается красноречие, то моментально засыпает совесть.

– Это вам не Америка, Стэн, где общественное мнение смутить, что два пальца оросить. Это – Россия, и что бы здесь ни случилось, всегда окажется, что бывало и похуже, что знали мы и времена поганее и нравы зверинее…

– Майкл, а что значит «оросить два пальца»? – спросила Эстелла Атвуд, – хорошенькая американочка со спортивной фигурой.

Все с нескрываемым интересом воззрились на Турова, ожидая, как он выйдет из этого щекотливого положения.

– Это, Эстелл, непереводимая игра слов и физиологических особенностей мужского организма, – объяснил Туров с самым серьезным видом, на какой был способен.

Мэр усмехнулся, Кульчицкий изобразил беззвучную овацию, Угорский спрятался за салфеткой…

– Ах, – улыбнулась американка, – у мужчин такая слабая организация, такая хрупкая нервная система, что мне их даже жалко, хотя они и шовинисты…

– Причем, чем меньше в них остается чисто мужских достоинств, тем в больший шовинизм они впадают, – поддержала американку Анна Сергеевна. – Вы не находите, Эстелл?

Эстелл в знак согласия энергично тряхнула копной соломенных волос.

– Игрек-хромосома их губит, – авторитетно заметила супруга мэра, – женщина величественная, монументальная, насыщенная полезной информацией.

– А я слышала, что некоторые теологи склоняются к мнению, что Бог на самом деле был существом женского пола, а не мужского, – подала голос телезвездочка, которую привел с собой Кульчицкий, – особа эффектная и разбитная.

– Почему «был»? – удивился Туров. – Он и сейчас есть существо женского пола. Вы не читали Евангелия от Магдалины? А мне по долгу службы пришлось. Потрясающая вещь! Оказывается, вначале была Любовь, и Любовь была у Богини, и звалась Богиня Любовью. Следовательно, наш мир вовсе никакая не эманация сновиденствующего Бога, а совсем наоборот – менструальный фрагмент вечно обновляющейся Матери Всего Сущего Живой Богини Иехавы… И, между прочим, нецензурная брань с непременным упоминанием матери, является чудом сохранившимся отголоском древнейшей молитвы, переиначенной и извращенной в жуткую эпоху мужской деспотии и доныне известной как «Отче наш»…

– Вы утрируете, Майкл, противный, – машет на шалуна мэрша скульптурной ручкой и стильно прищуривается.

– Что вы, Светлана Борисовна, скорее напротив! – возражает Туров. – Я обогащаю климактерические премудрости феминизма упадочными выделениями мужской игрек-хромосомы. Зато теперь, ознакомившись с этим Писанием (сомневаться в святости и богодухновенности которого у меня оснований не больше, чем в аналогичных свойствах Лаодикийских избранников), я, наконец, примирился с Богом, так как понял, откуда в нем столько свирепой ревности, взбалмошной непоследовательности и слепой любви не к самым достойным из мужей. Теперь я знаю, что скрывается за его фирменной неисповедимостью. Более того, я примирился не только с ним, то бишь с нею, но и с миром ее, включая лучшее ее творение – человека, которого ранее считал устрашением вселенной, личным кошмаром Господа Бога и небесным наказанием Сатаны, отказавшегося в виду такого компрометирующего соседства от святого окончания «ил» в своем исконном имени… Уж кто-кто, но женщины действительно венцы природы, точнее, венцы способностей Творительницы. Не пройдет и ста лет, как правнучка Жужи Полгар станет абсолютной чемпионкой мира по шахматам…

– Шахматы – выдумка мужчин, – приятно улыбнулась мисс Атвуд. – Достойно удивления, сколь многого мы, женщины, в этой сугубо мужской игре добились.

– Вот и я о том же, – одобрительно кивнул Туров американке. – Кстати, издательство «Christ & Cross Company Production» опубликовало компьютерное изображение Распятия, сделанное на основе Евангелия от Магдалины. На это стоит взглянуть…

Алихан смаковал уже вторую чашечку любимого напитка, одновременно радуясь, что им хватило ума не пригласить архимандрита Маврикия и, недоумевая загадочному молчанию Кульчицкого, имевшему обыкновение пресекать подобного рода святотатственные разглагольствования в самом зародыше. Странно, человек, вдруг утративший веру, как правило, выглядит либо смущенным, либо возбужденным. Следовательно, веры Кульчицкий не утратил, скорее наоборот, – укрепился в ней. Неужели он достиг той ступени, когда уже ничто не в состоянии смутить духа верующего, поскольку ему совершенно непонятно, каким образом досужая болтовня людей или инстинктивная неразборчивость их поступков могут оскорбить Всевышнего.

Зная Кульчицкого большей частью по показаниям подслушивающих устройств, Алихан не отваживался в это верить, однако никак иначе объяснить поведение плейбоя не мог.

По рукам обедающих меж тем разгуливало компьютерное изображение Распятия, отличавшееся от общепринятого и плавными очертаниями тугого тела, и кокетливой, едва не спадающей с высокой груди, повязкой, и роскошной диадемой, отдаленно напоминающей терновый венец.

Мужчины откровенно веселились, женщины недоуменно пожимали плечами.

– Если что и есть отрадного в этом пошлом кощунстве, так это то, что о ней вы, Майкл, не посмеете заявить, что она есть жертва похмельного синдрома, – поделилась своими соображениями мэрша.

– Похмельного синдрома? Кто? Jesus Christ? Why?[83] – умудрилась удивиться американка.

– Ну как же! – всплеснула руками городничиха. – Разве вы не в курсе? Всему виной Пасха! Он же всю ночь пропьянствовал с апостолами. Утром, естественно, взалкал, забрался в чужой сад, был схвачен за руку, повздорил с властями и вот вам, пожалуйста – казнен с разбойниками…

– But… but in Writing… Но в Писании об этом совсем не так говорится, – пробормотала мисс Атвуд, окидывая сотрапезников робким, взыскующим поддержки взором.

– Разумеется, не так, – кивнул Шумилин. – Жанр агиографии чужд реализма. – Помолчал, подумал (может, не стоит?), решился (была – не была!): – И вообще, мир гибнет от засилья евреев и порожденного ими недуга – веры в Христа, – этой рабской религии для гоев…

– Ну, все, – тоскливо подумал Алихан, – сейчас начнет о западных уклонах и навыках, которые в порядке психической заразы распространяются определенными силами и въедаются в душевную ткань русского народа… Ведь договаривались, кажется, на любимых коньков не садится! Даже не седлать! Вон патрон, уж на что любит об алхимии и спиритизме посудачить, но молчит, слово держит…

Тут внимание Алихана привлекли двое, – мистер Эббот и племянница шефа, – затеявшие под шумок теологического диспута какой-то приватный разговор. При этом датчик американца показывал крайнюю степень взволнованности, пылая пурпурными тонами, тогда как экран племянницы светился холодным голубоватым светом. Алихан поспешил переключиться на этих двоих.

– Раньше я бы не преминул угостить вас, мисс Анна, дежурным американским блюдом: «You look incredible!»[84]. Но с некоторых пор я кое-что уяснил. Я понял, что русский язык и русский характер больше тяготеют к литоте, чем к гиперболе, и это, несмотря на то, что русская душа стремится объять весь мир…

– Чувствуется губительное влияние Турова, – поощрительно улыбнулась Анна Сергеевна.

– Из Турова вышел бы прекрасный святочный гаер, – не принял комплимента американец. – Кстати, готов держать пари на невыгодных для меня условиях, что вон та, не лишенная приятности, дама мечтает остаться с вами наедине, – указал Эббот на жену Угорского. – Мне было бы крайне огорчительно узнать, что у нее шансов стать объектом вашего нежного внимания больше, чем у вашего покорного слуги…

– У меня такое ощущение, – призналась Анна Сергеевна, – будто меня пытаются соблазнить по всем правилам этой науки.

– А у меня – что я веду себя как последний глупец, – поспешил ответить откровенностью на откровенность американец, взглядывая на даму своего сердца с тихой грустью Абраама Линкольна.

– Если вы имеете в виду загадочное нападение на трактир, в котором вы по чистой случайности оказались, то это, скорее, неосторожность, чем глупость. Со стороны напавших, разумеется…

– Молодец, пельмешка! – подумал по-русски Алихан. – Давай, дожимай субчика…

– Мисс Анна, – гнул свое Эббот, голосом одновременно печальным, энергичным и проникновенным, – мужчина, который при виде вас не загорится испепеляющим желанием встретиться с вами в более интимной обстановке, уже не мужчина! Вы, если можно так выразиться, есть лакмусовая бумажка мужественности. От вас, мисс Анна, даже поражение потерпеть почетно, не говоря уже о других, более приятных исходах…

Экран Анны Сергеевны стал неудержимо зеленеть. Алихан понимающе усмехнулся: ну и дурак же этот плейбой… если только не великая информированная умница…

Обед между тем становился все сумбурнее, все непринужденнее. Хозяин, правда, пытался хоть как-то придать общему разговору более приличную форму с помощью нейтрального содержания, но для этого, прежде всего, необходимо было утихомирить Турова, чего цивилизованными методами достичь не представлялось возможным.

– Как однажды заметил кто-то из великих, – разорялся этот возмутитель спокойствия, – может быть, я, – скромно уточнил он, – человек тем и отличается от прочей Божьей живности, что способен свои условные рефлексы сделать самыми безусловными. Именно в этом ракурсе я и воспринимаю науку и все беззастенчиво паразитирующие на ее пречистом теле измы. Хотя не стану скрывать своей душевной слабости к феминизму – за его похвальное намерение спасти мир от зла, а глупость – от поумнения…

– Давно замечено, – проворковала мисс Атвуд, – когда мужчинам не хватает аргументов, они опускаются до прямых оскорблений.

– Господа, – воззвал мэр, одобрительно кивая официанту на крошево из крабов, – давайте жить дружно. Никто из нас, насколько мне известно, не приложил никаких усилий для того чтобы родиться тем, кем он родился: мужчиной или женщиной, русским или американцем, верующим или атеистом…

– Совершенно с вами согласен, Аркадий Иванович, – неожиданно поддержал мэра его вечный оппонент Шумилин. – Все мы, и мужчины и женщины, и глупые и умные, и принцы и нищие попали в жуткую передрягу, – родились на свет Божий. Так что делить нам, собственно, нечего…

– Кстати, о нищих, – обрадовалась американка возможности сменить тему. – Господин мэр, я слышала, что вашим нищим запрещено просить милостыню так, как им хочется, что они обязаны придерживаться официально утвержденных просьб о пожертвованиях. Это правда или кое-кто решил подшутить над моей неосведомленностью?

– Сущая правда, дорогая мисс Атвуд. Этим у нас занимается отдел культов.

– Да, но разве это не противоречит вашей Конституции?

– В нашей Конституции ничего не сказано о свободе попрошайничества, – снисходительно улыбнулся мэр гостье. – Поэтому мы взяли на себя смелость навести в этом деле хотя бы видимость порядка. Не знаю как у вас в Америке, но у нас в России нищая братия обожает давить на совесть потенциальных благотворителей оповещениями о смертях (дай Бог мнимых) своих ближайших родственников. От всех этих скоропостижно скончавшихся матерей, отцов, жен, детей и соседей чувствительному прохожему просто некуда было деться. Бывали случаи, когда люди отдавали буквально последнее, стыдясь отказать в такой малости попрошайкам, понесшим столь тяжкие утраты. Для начала нами была проведена тщательная проверка. Как и следовало ожидать, большинство этих утверждений оказались далеки от истины: более восьмидесяти процентов мам, пап и других родственников, объявленных умершими, были живы, сравнительно здоровы и, за редким исключением, мертвецки пьяны. Мы строго-настрого запретили всякие ссылки на смерть конкретных лиц как неэтичные, но вместо этого, в порядке компенсации, разрешили всем нищим, независимо от пола, возраста и коэффициента интеллекта, ссылаться на трагическую гибель любви, кончину надежды, веры и вообще любых идеалов. Однако эти упрямцы предпочитают прямым текстом клянчить на пропитание…

– А я их вполне понимаю, – беспардонно перебила мэра телезвездочка. – Трудно сказать, как бы я отреагировала на просьбу нищего подать ему, сколько не жалко, потому что у него, видите ли, дала дубу вера в светлые идеалы добра, правды и справедливости.

– Мистический инфантилизм! – изрекла Эстелл Атвуд, впиваясь зубками в раковую шейку.

– Очень по-русски, – добавила американка, запивая шейку добрым глотком пива.

– Тонко подмечено! – оценил Туров проницательность иностранки. – Но это, к сожалению, не единственный наш порок. В еще большей мере россияне страдают крайней кнутофобией и страстной, я бы рискнул сказать, даже болезненной пряникофилией…

– Не больше чем другие народы, – возразил Шумилин, питавший к Турову самую искреннюю неприязнь с тех пор, как во время политических теледебатов этот прозападник в ответ на утверждение Кирилла Мефодьевича о тончайшей духовной связи, существовавшей между русским царем и русским народом, с подлой улыбочкой полюбопытствовал, уж не на государственную ли монополию на водку Шумилин намекает…

– Зато ни один народ в мире не умеет страдать такой благородной тоской, как мы! – продолжил свои возражения личный секретарь Лядова и, не давая оппоненту вставить слова, обернулся к американке. – Мисс Атвуд, вы любите пряники?

(Алихан не без удивления отметил, что экран секретаря при этом слегка порозовел.)

– О нет! Я предпочитаю обходиться без мучного. Оно вредно не только для фигуры, но и для организма в целом.

– А как вы относитесь к кнуту? – невозмутимо внешне, но волнуясь, если верить приборам, внутренне, спросил Шумилин.

– Мне очень жаль, – вздернула свой упрямый подбородочек американка, – но это уже мое личное интимное дело!

– Миль пардон, – сказал Лядов и, наклонившись к своему секретарю, наставительно шепнул: – Кирилл Мефодьевич, голубчик, извинитесь перед девушкой, неудобно как-то…

– За что, Семен Аверьянович? – удивился Шумилин.

– А вот я обожаю мучное! – бросила с вызовом телезвездочка. – Правда, мне, конечно, легче, на моей фигуре это никак не сказывается. – И, обернувшись к Кульчицкому, интимно ткнула его локтем. – Верно, котик?

– Я лицо заинтересованное, – уклонился от ответа котик и, воспользовавшись оказией – переменой блюд, к которой приступили официанты, – слегка отстранился от своей дамы.

– Уж чего-чего, – заметил Туров, наливая себе полный фужер водки, – а вредных привычек у нас, русских, предостаточно. Пожалуй, у нас не найдется ни одной национальной привычки или традиции, от которой нам не стоило бы отказаться. – И, сверкнув очками в сторону Эббота, неожиданно спросил: – Не так ли, Стэн?

– Увы, – встрепенулся плейбой, и экран его пошел желтоватыми полосами неприятных воспоминаний, – как мне ни жаль, но вынужден с вами согласиться, Майкл. Никаких твердых устоев, если, конечно, не считать таковыми потакание своим сиюминутным прихотям, в чем большинство россиян, боюсь, проявляют просто удивительную твердость. Рад оговориться, что к южноморцам это печальное наблюдение относиться в наименьшей степени…

– Благодарю, мистер Эббот! – расцвел улыбкой мэр. – Мы, южноморцы, не лезем на рожон, много работаем, неплохо зарабатываем, стараемся жить в свое удовольствие и не мешать другим делать то же…

– И это вы называете «не лезть на рожон»? – ужаснулся Туров. – Окститесь, Аркадий Иваныч! Не лезть на рожон в России – значит жить не лучше других. А что делаем мы? Испотворяемся в прагматизме, в самом чуждом для русского духа учении. Потому что нерусский не тот, кто не православный, а тот, кто прагматик. Потому что прагматизм глубже всех ранит русскую душу своей полной и окончательной бессмыслицей. Насаждение на разгульных просторах России англо-саксонского трезвомыслия, или, научно выражаясь, образа жизни аналогичного беззаветному функционированию на благо кредитной карточке как единственного показателя праведно проживаемой жизни, чревато сознательной реакцией народа на бессознательный протест своей души. То есть все тем же русским бунтом…

– Сударь, – вскинулся Шумилин, краем ока ловя реакцию мисс Атвуд, – по-моему, вы кликушествуете!

Туров выудил из ботвиньи (которую не позволил унести официанту при смене блюд) кусочек стерляди, опрокинул в себя фужер водки, зажевал и лишь после этого удостоил Шумилина ответа.

– Кликушество так же свойственно человеку, как и идолопоклонство. Разве не кликушествовал Христос, расписывая скрежет зубовный во тьме внешней? Разве не тем же занимались Карлейл, Торо, Толстой, Иоанн Кронштадтский?.. Хотя должен вас огорчить, я в данном случае даже не предостерегаю, я всего лишь слегка забегаю вперед. Южноморск – бельмо на глазу соседей. Спросите у любого жителя Сочи, Анапы, Новороссийска, не говорю уже об обитателях Казачьего Тына, Тамани и Темрюка, – никто слова доброго об Южноморске не скажет. Мы, по их твердому убеждению, не по чину берем, вконец зажрались, заврались, зазнались. Их давно уже томит дикая жажда извести под корень допущенную властями, небом ли – безразлично, – несправедливость. Они нутром чуют: высшая правда на их стороне. Их моральный кодекс учит: лучше вместе бедовать, чем порознь благоденствовать. Потому как благоденствовать не у всех получается. И у тех, у кого не получается, возникают законные претензии: да чем я хуже? почему им везет, а мне нет? Судьба несправедлива. Случай коррумпирован. И как же тем, кому повезло благоденствовать, не совестно это делать, пользуясь явной несправедливостью судьбы, когда рядом с ними мучаются от недоумения, зависти и обиды их соотечественники, их ближние, их братья?! Как же вам, ребята, не ай-яй-яй нагло процветать в непредназначенной для этого райского процесса стране! Ну а дальше как заведено: бунт, смута, разбитые горшки, жир в душе и в мыслях срамота… Фу! – И Туров с новыми силами налег на ботвинью, предварительно приняв на грудь еще один полный фужер ледяной водки.

– Ясно, – вдруг подал голос упорно помалкивавший до того Угорский. – Теперь ясно, почему наш город наводнен иностранными корреспондентами. Понятно, чего они дожидаются… А я-то грешным делом вообразил, что это связано с освящением собора, с приездом вице-премьера…

– Какой же ты, Эричка, у меня наивный! – всплеснула ухоженными ручками зампрокурорская супруга. Алихан с интересом отметил ядовито-зеленую тональность этого внутрисемейного жеста.

– И особенно много американских телевизионщиков, – заметил Шумилин.

– Ой, у них такая классная техника! – не удержалась от восторгов телезвездочка. – Они так стильно работают! Куда там нашим лапотникам…

– Их присутствие – залог того, что если что-нибудь, не дай Бог, случится, весь мир узнает об этом истинную правду, – изрекла Светлана Борисовна и, мельком взглянув на супруга, добавила: – Ведь американские журналисты, как я слышала, весьма объективны и беспристрастны…

– Югославы тоже об этом слышали, – бросил Шумилин.

Некоторые из присутствующих сконфуженно хихикнули.

– Но они прибыли в Южноморск совсем по другому поводу! – воскликнула мисс Атвуд. – Один знакомый журналист признался мистеру Эбботу, что это связано с каким-то масштабным выступлением наркоманов. То ли парад like the Legalize Street Party[85], то ли фестиваль, не правда ли Стэн?

– Он, помнится, говорил о каком-то «дне наркомана», – подтвердил Стэн.

– Это не моя идея, это все Майкл, – перевел мэр стрелки на своего биографа.

– Всего-навсего благотворительная акция, – объяснил Туров. – Господь нашей цивилизации заповедал нам помогать страждущим и обездоленным. Кто скажет, что наркоманы не относятся к их числу? Гонения на наркоманов и наркотики напоминают преследования первых христиан в Римской империи. Известно, чем это кончилось…

– Ваша аналогия, Майкл, мне кажется надуманной, – заявил Эббот, вдруг утратив всякую толерантность во взоре, в тоне и в наклоне головы. – Наркотики – это бич современного мира. Это зло, относительно которого двух мнений быть не может!

– Абсолютно то же самое заявляли идеологи язычества о христианстве. «Они – нечестивые безбожники, отвергнувшие отечественных богов, благодаря которым держится всякий народ и всякое государство»…

– Словно цитата из Иоанна Кронштадтского или его эпигонов вроде Иоанна Ладожского, – задумчиво обронил Шумилин.

– Порой этот крестовый поход против наркотиков напоминает по своему modus operandi то, как Петр Первый спасал Россию от нашествия Карла XII…

– А как он ее спасал? – живо откликнулась американка.

– Очень просто: путем уничтожения.

– Неужели, Майкл, вы – за наркотики? – сделала Эстелл большие глаза, словно жаждала, чтобы ее поскорее уверили в обратном. А может – и не словно…

– Я за то, чтобы некоторые люди хотя бы изредка думали головой, а не тем местом, которым они занимают свои руководящие кресла…

– То есть задницей, – перевел Шумилин для самых понятливых и окинул пытливым взором застолье, как бы желая убедиться, что дальнейшей градации синонимов по нисходящей не потребуется. А жаль…

– Что вы имеете в виду? – спросила мисс Атвуд, забыв улыбнуться.

– Кто? Я? – не поверил своему счастью Шумилин.

– Нет-нет, не вы, – Майкл, – поспешно уточнила американка.

– Я имею в виду, Эстелл, что пятьдесят миллионов убитых – слишком дорогая цена за пресечение героинового канала Марсель – Нью-Йорк…

– То есть? – не смогла скрыть своей оторопи мисс Атвуд. Впрочем, она в этом состоянии не осталась в одиночестве.

– Он намекает на то, что истинной целью Второй Мировой войны было перекрыть пути проникновения наркотиков из Европы в Америку, – охотно объяснил Шумилин.

– Just so, sir![86] – кивнул Туров.

– А цель холодной войны – распространение алкоголизма в странах соцлагеря? – язвительно осведомился Эббот.

– Это только видимая. Фиговый листочек, – пояснил Туров. – Истинная цель третьей мировой, иначе именуемой «холодной», – не оставить СМИ на голодном пайке, – без глобальных скандалов, разоблачений, нагнетаний всякого рода ужасов и страхов. Не будь Империи Зла, каков был бы бюджет ЦРУ? Пять миллионов монгольских тугриков?.. Если бы не Штаты, Советский Союз распался бы значительно раньше, еще при Хрущеве. Или, по крайней мере, перестал бы существовать в том виде, в каком дотянул до последнего своего дня.

– Как, Майкл! – не поверила собственным ушам американка. – Но ведь именно Соединенные Штаты были главным оплотом свободного мира в борьбе с мировым коммунизмом!

– Вот именно поэтому свободный мир так долго с коммунизмом и валандался, что Штаты его в этой борьбе возглавляли. Продавали большевикам хлеб под соусом иезуитского объяснения Киссинджера, мол, пусть лучше русский танкист сидит в своем танке сытым, чем голодным (словно голодным можно усидеть в танке, а не продать его на сторону или прямо обменять на еду, как это ныне делается голодными русскими танкистами в Чечне). А на самом деле очень многих такой враг, как большевики, устраивал. Тем более что они его сами создали, укрепили и возвеличили. Красная угроза! Русские идут! Венгрия, Чехословакия, Афганистан… А ведь всего этого вполне могло и не быть, если бы определенные круги в Америке этого не захотели. Не их ли ставленник Арманд Хаммер убедил Сталина отказаться от плана Маршалла, к принятию которого лучший друг всего и вся постепенно склонялся?

– Извини Майкл, но это просто полный бред!

Взволнованный плейбой даже привстал на стуле. Снова сел. Обернулся к соседке:

– Вы согласны, мисс Анна?

– Я вас недостаточно знаю, мистер Эббот, чтобы составить на этот счет определенное мнение. Вполне вероятно, что вы способны прийти в волнение не только от бреда…

– Да, но речь не обо мне, а о Майкле. Вернее об его идеях, – опешил плейбой.

– Осмелюсь заметить, идеи Христа поначалу тоже казалась странными, – подал скромный голос в свою защиту автор идей. – А теперь – это всего лишь подарочный набор общих мест.

– Don’t touch the Christ, Michael![87] – как о личной услуге попросила мисс Атвуд.

– Я это к тому, Эстелл, что настанет время, когда тематическая реклама в теленовостях будет казаться таким же обыкновенным делом, каким кажется сейчас, к примеру, платоническая любовь к врагам или ампутация соблазняющих душу конечностей…

– O my Lord![88] – возвела очи горе американка.

– Тематическая реклама? – насторожился Шумилин. – А это еще что за зверь?

– Это когда репортажи в новостях сопровождаются рекламой, приуроченной к их тематике. Скажем, репортаж о землетрясении как повод для рекламы новых антисейсмических разработок, льготных ипотечных ссуд на недвижимость… Криминальные вести суть хвала и слава средствам самообороны. Соответственно показ политических деятелей будет просто немыслим без воспевания эликсиров и бальзамов, уберегающих от маразма…

– Тысяча громов! – подумал с тоскою Алихан. – Теперь его с любимого конька не сбросить!

– Но это же аморально! Это цинично! – воскликнула мисс Атвуд и растерянно оглядела присутствующих. Но ее шеф был по горло занят этой вызывающе красивой ледышкой Берг. Супруга мэра благосклонно поглядывала то на Шумилина, то на Угорского, словно затрудняясь с выбором окончательного адресата своего душевного расположения. Местный плейбой отрешенно улыбался своим мыслям. Его подруга строила глазки хозяину. Угорский сосредоточенно уплетал блины с припеком. Угорская берегла фигуру, ревнуя все ту же Берг к Стэну. Правда, Шумилин глядел на нее во все глаза, но в них отсутствовало понимание. Как ни странно, один только Туров улыбался ей печальной солидарной улыбкой – так, будто действительно понимал и разделял ее внезапно обнаружившееся одиночество, и теплый взгляд его карих глаз, казалось, говорил ей то, что ей хотелось услышать. А услышать ей хотелось, что она права в своем возмущении, что усвоенные ею ценности и воспитанные в ней идеалы не подлежат пересмотру, что она хорошо подготовлена и достаточно компетентна, чтобы с честью выйти из любого затруднения, выполнить свою миссию, добиться успеха… Вот так мы, дуры, и влюбляемся Бог знает в кого, зачем и на каких основаниях!..

– Что-то на вашем канале, господин Туров, я тематической рекламы не замечал, – заявил Шумилин и заговорщицки подмигнул недоумевающей американке.

– Рад узнать, что вы его смотрите, – улыбнулся Туров. – Но всему свое время. Сейчас у нас на канале режим экономии денег клиентов, поэтому в производство запущен проект рекламы в складчину.

– Как это – в складчину? – заинтересовался Алихан, подозрительно косясь на монитор с изображением головы Турова, залитой ровным белым светом, не поддающимся, по причине своей насыщенности, членораздельной дешифровке.

– Да очень просто, – сказал Туров. – Вместо нескольких тридцатисекундных роликов, снимается один полутораминутный. Сюжет зависит от наличия конкретных заказов. Поскольку они не отличаются разнообразием, зрителям приходится довольствоваться сплошь романтическими историями о девушках, страдающих прыщами и парнях, утопающих в перхоти… Единственное, что радует творческие души наших сценаристов, happy-end не гарантирован.

– How odd![89] Реклама с грустным финалом? – не поверила мисс Атвуд. – И заказчики не протестуют?

– Если у вас в пакете заказов присутствует похоронное бюро, то вряд ли оно станет протестовать против некоторой серьезности в рекламе его услуг…

– Какой ужас! – вырвалось у американки.

– Лучше скажите: какое издевательство! – внес поправку Шумилин.

– О’кей, – усмехнулся Лядов – надеюсь, вы, Мишель, с этой рекламой не прогорите… Но меня интересует другое. Как вы, то есть средства массовой информации, которые вам принадлежат, будете освещать предсказанные вами безобразия, если они все же произойдут?

– В таких случаях, Семен Аверьянович, сверху спускается команда, вернее, такая команда негласно подразумевается. Пишите, что взбредет, ругайте, кого хотите, подвергайте сомнению все что угодно, но только не копайте там, где не надлежит копать. И получается очередное более или менее кровавое подтверждение исконного российского головотяпства. Что ж поделаешь, раз мы такие? Читайте классику: умом Россию не понять!

– А если все же находятся желающие понять ее умом и принимаются копать там, где не надо?

– Тогда читайте уголовную хронику либо раздел «Происшествия». Но это – в крайнем случае, – если умник до чего-то действительно докопается, а докопавшись, не внимет доводам рассудка…

– Значит что же, опять запрет на свободу информации?

– Почему «опять»? – не сдержал ухмылки Туров. – Это и есть свобода информации. На эталонном Западе ее ничуть не больше. Почитайте для сравнения «Вашингтон пост» или «Нью-Йорк Таймс». Как они взахлеб поддерживают своего президента в Югославии. Их ведь никто не заставляет, они выражают свое свободное мнение. Милошевич – гад ползучий. Тем хуже для народа, который его избрал и не желает свергать. Конституция США запрещает правительству покушаться на жизнь главы другого государства. О’кей. Мы не будем нарушать закон. Та же конституция не запрещает нам охотиться на него в составе военного блока. Тем более если мы при этом защищаем права угнетенного национального меньшинства. Это и есть прагматизм по-американски – подводить под свои душевные порывы и личную неприязнь крохоборские соображения о пользе… Можно проиллюстрировать этот прагматизм нагляднее. Американцам не хватает силы духа признаться, что им просто нравится жевать свои резинки, что жующий человек кажется им исполненным какого-то чисто американского шарма. Вместо этого они пытаются оправдать свою душевную склонность к беспрестанному жеванию бескомпромиссной борьбой с кариесом…

– Позвольте, Майкл, – озадачилась мисс Атвуд, – но несколькими минутами ранее вы доказывали неприемлемость прагматизма для русского народа. А теперь оказывается, что и Запад, где это учение родилось, не слишком в нем преуспевает. В таком случае, в чем же наши различия?

– В том, что Запад живет под охраной своих законов, а Россия – под неисповедимым приглядом Господним…

– В том смысле, что она есть подножие Престола Божьего? – решилась американка продемонстрировать свою профессиональную осведомленность.

– Думаю, слухи о всеведенье и предусмотрительности библейского Бога сильно преувеличены, – решил обратить на себя внимание заморской гостьи Шумилин. – Разве мог он предусмотреть такое подножие своему престолу, каким оказалась Россия? Лишь в том случае, если этот престол изначально замышлялся как центрифуга для укрепления вестибулярного аппарата, в чем я лично очень сомневаюсь. Господь наш, конечно, забавник великий, но не до такой же дьявольской степени!

Телезвездочка фыркнула, Кульчицкий вздохнул, Угорский поперхнулся, Алихан устало прикрыл глаза…

Шумилин, приняв позу записного забияки (большие пальцы рук в проймах несуществующего жилета, бородка воинственно выпячена, раскаленное пенсне презрительно поблескивает), дожидался возражений. Возражений не последовало. Тем хуже для возражений, – решил Кирилл Мефодьевич.

– Вот вы, мисс Атвуд, полагаете, что присутствуете на настоящем русском обеде…

– Разве это не так? – оторопела американка и, забыв улыбнуться, промокнула губы салфеткой.

– Только в отношении блюд. Большинство из них действительно русские. А вот все остальное – почти как в лучших домах Ландо́на…

– В лучших домах off London? – повторила мисс Атвуд в сильном замешательстве, окидывая застолье удивленным взором. – Я бы не сказала…

– В смысле скуки, мисс…

– Не знаю как другим, но мне совсем не скучно, – призналась американка. И приятно улыбнулась.

– Это потому, что Туров развлекает вас как может. А остальным он надоел хуже горькой редьки. Будь это настоящим русским обедом, стол ломился бы от яств, веселье било бы ключом по причине обильных возлияний, и на десерт был бы не кофе с фруктами и сырами, а настоящая русская банька с квасом, пивом, березовыми вениками и купанием в ледяной проруби…

– Но… но я заметила, что… например, Майкл выпил уже почти полкварты водки, да и другие, если и отстали от него, то ненамного…

Кульчицкий хмыкнул. Угорский прокашлялся. Лядов покосился на свою рюмку. Телезвездочка пхнула локтем хлопочущего рядом официанта. Анна Сергеевна возвела очи горе. Эббот внимательно проследил за направлением ее взгляда. Туров, близоруко щурясь, протер очки салфеткой. Шумилин же как-то лениво икнул (вместо того, чтобы проделать это радостно, аппетитно и заразительно) и уставился в пространство глазами, полными вселенской скорби. Словом, невозмутимость удалось сохранить только нескольким лицам, включая автора реплики, впавшего в задумчивость.

– Я совсем не против настоящего русского обеда, – заявила вдруг американка, очухиваясь от размышлений и протягивая Турову свою девственно порожнюю рюмку. – Майкл, пожалуйста, налейте мне вашей водки.

– Вы уверены, что это не повредит вашему разоренному здоровьем организму?

– Не уверена, – призналась Эстелл. – Но как говорят у вас на Руси: guljat tuck guljat!..

– Йе-ес! – воскликнул Туров, одной рукой наполняя до краев рюмку гостьи, другой производя соответствующий своему возгласу жест. – Есть женщины в штате Вайоминг: и водки русской дернут, и Билла до импичмента доведут!

– Магжи мегна! – грязно выругался в сердцах Алихан, дав на секунду выход своему тщательно скрываемому темпераменту.

– А танцевать мы будем? – капризно полюбопытствовала телезвездочка, косясь на хозяина кокетливым оком.

– Ради Бога! – радушно осклабился Лядов. – Мортон, голубчик, попросите сюда музыкантов…

– С нотами, сэр? – уточнил Мортон.

В кабинете Алихана раздался сигнал тревоги. Это означало, что кто-то проник на территорию резиденции. Алихан потянулся к пульту.

– Что там у вас, Генри?

– Нарушитель, сэр. Приплыл со стороны моря. Без акваланга, с обычной маской, трубкой и ластами. Утверждает, что его зовут Марк Милкинд и что он совладелец какого-то ночного клуба. Документов при нем не обнаружено…

– Как он выглядит?

– Среднего роста, плешив, пузат. Похож на итальянца или еврея…

– Скорее всего, это Милькин и есть. Проводите его в двенадцатый коттедж, дайте во что-нибудь одеться и не спускайте с него глаз. Я подойду через пару минут…

Алихан отключился, сварил себе кофе и вновь устроился перед мониторами. Появление Марафета не явилось для него сюрпризом, чего-то подобного он ожидал. Слишком уж нервничал в последнее время Марафет: с лица спал, стихами не баловался, даже к официанткам не лип… Подслушивание его разговоров ничего не дало. Однако напряжение ощущалось. А то, как Марафет старательно избегает Стохи, просто бросалось в глаза…

Алихан взглянул на экраны общего плана. В столовой уже вовсю буйствовал русский обед. Свет был притушен, порядок подачи блюд послан на три математические буквы, несколько пар уже резвилось под отчаянный писк струнного квинтета, а группа выпивох во главе с Туровым, уединившись на одном конце стола, пьянствовала и травила анекдоты. Шумилин был прав, когда советовал не приглашать этого кошмарного мудильника – как любовно именовал за глаза Майкла Турова.

– Ну что ж, – Алихан встал, выключил мониторы, – анализ покажет, насколько полезно окажется это увеселительное мероприятие…

3

Марафет встретил Алихана взвинченным попурри из бессмертных хитов Давида:

– Князья сидят и сговариваются против меня. Враг преследует душу мою. Я заблудился, как овца потерянная. Никто не признает меня: не стало для меня убежища… Да облекутся противники мои бесчестьем и, как одеждою, покроются стыдом своим!..

Закончив пение, пробежался по комнате, тряся волосатым животом, выпиравшим из створок слишком узкого банного халата. Остановился. Вновь принял прежнюю позу. Продолжил прозой – заявил:

– Я прошу у вас убежища! Не спрашивайте: от кого? Ото всех!

– Тогда я спрошу о другом, – спокойно сказал Алихан, присаживаясь в кресло у маленького столика. – Почему вы ищите защиты у нас, а не там, где ее положено искать? Я имею в виду полицию…

– Я ее тоже имею в виду! Они даже себя защитить не могут! Слыхали о «Фанагории»? Перестреляли там мусоров как зайцев…

– Не преувеличивайте, Милькин. Скорее это они перестреляли преступников… И все же я настаиваю на своем вопросе. Что вас привело именно к нам?

– А то вы не знаете – что? – воздел в отчаянии руки Милькин и, подойдя к дивану, плюхнулся на него всей своей тушей. Новенький диван не издал ни стона жалобы, – наверное, был рад, что хоть кому-то со дня со дня своего водворения в этот коттедж пригодился.

– Вы получаете швейцарские газеты? – спросил вдруг Марафет хриплым шепотом.

– Несколько изданий, из числа самых респектабельных. А что?

– Прикажите принести.

– За какое число?

– Разумеется, сегодняшние.

– Как скажете, – пожал плечами Алихан и, воспользовавшись личным радиотелефоном, отдал необходимые распоряжения. Затем встал, прошел к небольшому бару, встроенному в мебельную стенку, и гостеприимно поинтересовался:

– Что вам налить? Водки, виски, коньяку, шампанского?

– А покрепче у вас ничего нет?

– Спирта, что ли? – дернул бровью Алихан.

– Да бросьте из себя целку строить, Жорж! Вы же отлично поняли, о чем я…

– Вот теперь понял. Увы, господин Милькин, но этого добра мы у себя не держим.

– И что? Я должен сделать умный вид, что поверил? Не такой уж я осел! Хотя, не будь я ослом, со всем этим дерьмом не связался бы… Но и у осла бывают минуты просветления…

– Охотно верю, месье, – невозмутимо заметил Алихан. – И все же я думаю, вам стоит чего-нибудь выпить.

– Ладно, ваша взяла. Давайте водки. – И Марафет устало откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза бессонными веками. Вздохнул, усмехнулся, расслабился, забормотал, словно в бреду, о том, что он тоже жертва неправильного отношения общества к проблеме наркотиков, тоже пострадал за идею, причем в самом нежном, самом юном возрасте.

Алихан было напрягся, вслушиваясь в эту невнятицу, однако, уловив ритм, цезуру, рифму, притупил бдительность: стихи его в данный момент не интересовали, да и история юного Марка была ему известна во всех подробностях, которые в состоянии дать милицейские и судебные протоколы.

Будучи студентом второго курса, Милькин был задержан со спичечным коробком анаши в кармане. По драконовским законам СССР за употребление наркотиков ему грозил срок. Возможно, дело удалось бы замять, не окажись родной дядя Милькина «отказником», то есть евреем, собравшимся эмигрировать из социалистического рая в капиталистический ад – прямиком на историческую родину предков. Банальное дело получило политическую окраску. Милькину «припаяли» пять лет общего режима за торговлю наркотиками…

Вооруженный охранник в форме цвета хаки доставил газеты. Марафет вяло пошуршал ими, но, не владея ни одним из четырех государственных языков альпийской республики, протянул их Алихану.

– Посмотрите, тут должно быть о смерти от несчастного случая Жозефа Буанэ из Лозанны… Еще об исчезновении Гюнтера Клюгера из Цюриха и о самоубийстве Марио Джоберти…

– Кто эти люди?

– Адвокаты, поверенные в делах…

– В ваших делах?

– В некоторых из наиболее щекотливых.

Алихан встал, налил еще рюмку водки, поставил ее перед Марафетом, затем продиктовал в трубку своего телефона названные имена. Спустя две-три минуты, ему что-то коротко сообщили, он поблагодарил и попросил принести в двенадцатый коттедж медные турки, фарфоровые чашки и запас молотого кофе.

– Все как вы говорили, Марк. Буанэ упал с лестницы в собственном доме. Клюгер вышел из своего офиса, направляясь домой, но до дому не добрался. Джоберти застрелился по причине сексуального бессилия, – так, во всяком случае, сказано в его предсмертной записке, подлинность которой проверяется… Насколько я понял, все эти смерти, включая исчезновение, спланированные убийства, и вы что-то об этом знаете. Не кроется ли причина их несчастий в том, что вы являлись их клиентом?

– В том-то и дело… – Марафет встал, навестил бар, угостился еще одной рюмкой, закурил, закашлялся. – Есть еще один поверенный. Но живет он в Англии… По-английски я читаю, по крайней мере, некролог от передовицы отличу. Я просмотрел «Гардиан», «Сан», «Таймс», «Дэйли Миррор»…

– В контору ему звонили? Домой?

– Разумеется. В офисе сказали, что он в отъезде. Где именно – сообщить отказались. Дома трубку никто не берет…

– Он холостяк?

– Закоренелый…

– Может, вам стоит назвать его имя?

– За этим я сюда и пришел…

Алихан едва сдержался, чтобы не съязвить: really? Хотя, возможно, уместнее было бы удержаться от indeed[90].

– Скоггинз. Мортимер Скоггинз…

Алихан опять вооружается телефоном и вполголоса о чем-то с кем-то беседует. Потом отключается, встает на стук в дверь, возвращается с кофейными аксессуарами, интересуется у гостя, как он насчет кофе по-восточному, проходит в кухню, приступает к священнодействию. Милькин, наскоро пообщавшись с баром, следует его примеру.

– А теперь, месье Милькин, когда с мелодраматической преамбулой покончено, может быть, сообщите, зачем вам понадобились эти театральные эффекты с заплывом с моря и пением псалмов?

– Что, неубедительно сыграл? – скалит зубы Марафет.

– Убедительно. Игра сама по себе. Личность актера вызвала сомнения. Вы, как-никак, поэт, а среди этой публики редко случаются трусы и паникеры. Я, конечно, имею в виду настоящих поэтов…

– В том числе непризнанных?

– В том числе…

– Вы мне льстите, Жорж.

– Лесть располагает собеседника к откровенности, разве вас этому не учили на курсах переподготовки?

– Учили. А как же. Чему-нибудь и как-нибудь…

– А теперь, надо полагать, слегка за шалости вздумали побранить? – с намеком на тонкую улыбку осведомился Алихан.

– Если бы слегка! И если бы в единственном гувернерском числе! – учинил Марафет восклицание с тяжким вздохом. – А то обложили со всех сторон, как лебедь, рак да щука телегу еврейского беженца с пожитками… Мало мне было спецуры с копами, так еще и менты из отдела по борьбе с наркотой подключились: вынь да положь им адреса подпольных лабораторий, производящих какую-то новую дурь… Мало того, еще и пакет акций «Амфитриты» требуют передать им по смехотворной цене. Совсем обнаглели мусора!

– Надеюсь, под спецурой вы подразумеваете не только месье Пряхина. Это было бы весьма опрометчиво с вашей стороны…

– Не только, – язвительно усмехнулся Милькин. – Не такой уж я дурак, чтобы пытаться вас на таком фуфле развести…

– Это комплимент?

– Диагноз, – мрачно уточнил Марафет.

– Тем более благодарю.

Алихан разливает поспевший кофе по чашкам на подносе и возвращается с ним в комнату. Незваный гость хмуро тянется следом.

– Итак, – сделав глоток и любезно обождав пока Марафет последует его примеру, возвращается к теме посиделок Алихан, – с копами и ментами все ясно. Меня интересует, чего от вас хотят спецслужбы в лице генерала Копысова и майора Пряхина.

– Я могу рассчитывать на вашу помощь? – суетится с соломкой Марафет. – Учтите, они ведь в случае чего ни перед чем не остановятся. Я эту публику знаю…

4

Говорят, в Париже, как в Греции, всё есть. Преувеличивают, наверное, в целях привлечения туристов, число которых заметно сократилось с тех пор как этот город, упорно продолжающий почитать себя всеобщей гордостью и утехой, перестал быть светочем мира, средоточием съестных приманок и тем более единственной сокровищницей женских обнаженностей, оставшись всего-навсего цитаделью парфюмерии и местом тайных встреч мировой закулисы. (Просьба не путать с официальной закулисой, что пасется в Женеве и не делает особого секрета из факта своего существования.) Последняя, как правило, избирает для своих конфиденциальных раутов либо шикарные отели в районе Елисейских полей, либо престижные конторы на бульваре Осман. Правда, не вся и не всегда. Бурно прогрессирующее любопытство потребителей жареных новостей и вселенских скандалов постепенно начинает выживать эту закулису из облюбованного ареала обитания, вынуждая искать приюта в менее респектабельных районах и заведениях, и даже порой, в угоду конспиративным требованиям, прибегать к малодостойному обыкновению «нуво рюс» встречаться для серьезных бесед и крупных сделок в таких легкомысленных местах, как общественные бани, эксклюзивные бордели и знаменитые кабаре.

Заведение «Ле Сандун», располагавшееся на одной из узких улочек за мостом Сен-Клу и представлявшее собой не что иное, как русскую баньку по-белому, приспособленную под утонченные вкусы туземцев, в том числе экзотическим бассейном с подогретой водой, покрытой толстой коркой искусственного льда, считалось в некоторых кругах мировой закулисы одним из наименее подходящих мест для ее интриг. Поэтому нет ничего удивительного в том, что «Ле Сандун» пользовался большим спросом. Если вчера здесь понарошку мылись и притворно вопили от удовольствия, окунаясь в проруби, представители палладистов, опус-деистов и Круга Виоле, то сегодня, словно невзначай, собрались делегаты двух могущественных наркомафий – русской и западноевропейской.

Шесть тел, завернутых в мохнатые простыни, возлежали, подобно древним, на мягких ложах, напоминавших издали простые мужицкие лавки, и определить, кто есть кто, было почти невозможно, тем более что разговор в целях все той же конспирации велся на английском, становящимся с каждым годом все менее понятным истым парижанам. Впрочем, справедливости ради, следует признать, что и истые лондонцы (не говоря уже о ньюйоркцах) тоже не много бы поняли в том бэйзик инглише, на котором изъяснялись участники исторической встречи, помогая себе в затруднительных случаях жестами, мимикой и непереводимыми иноязычными идиомами. Все это, само собой, замедляло процесс общения, однако никто из делегатов прямо своего нетерпения не проявлял, каждый старался сделать это косвенно, обиняком, так что стороннему глазу отличить нетерпение от сдержанности было мудрено.

Мало-помалу, по мере рассеивания пара, долетавшего из перегретой парилки, стали выявляться индивидуальные особенности переговорщиков, а вместе с ними – их неповторимые национальные отличия, чему в немалой степени способствовали потребляемые напитки. Ясно, что коньяк смаковал француз, вино – итальянец, шнапсом угощался немец, а водку с пивом мешали русские. Исходя из этих проницательных наблюдений, можно было бы учинить поголовную идентификацию, засыпав читателя мнимыми подробностями едва видневшихся из-под простыней индивидуальностей, вроде преобладающих галльских носов, теплых католических глаз, баварской рыжей ражести, славянской широкоскулости и даже мусульманской хищноокости, но лучше, конечно, от этого воздержаться, – если жизнь не то чтобы дорога, а хотя бы не в тягость. Отметим лишь то общее, что проглядывало в каждом из шести лиц, а именно: решительность и упрямство хозяев собственной судьбы, привыкших лично ковать железо своего счастья в кузнице случая, и перейдем к теме заседания. Или, если быть предельно точным, к теме возлежания. Тема подтверждала печальную закономерность мира сего: чем банальнее, тем актуальнее (и наоборот). И верно, что может быть банальнее убытков и актуальнее стагнации? Практикой экстренных встреч из-за противоположного развития событий деловые круги нас не балуют. А жаль. Это было бы морально и поучительно: срочный слет делаваров всего мира в связи с резким подъемом продаж, удешевлением производства и жутким облегчением налогового бремени. И ведь именно наркоторговцы могли подать такой пример. Они же вместо этого собирались в разных Гаванах с совершенно противоположными намерениями: как бы свои сверхприбыли сделать запредельными прибылями. Не знаем, возможно, Господь и дальновиден, как утверждают приверженцы катафатического богословия, но возлюбленная тварь его отличается редкостной близорукостью. Дальше носа, как правило, не видит. И тут преимущество получают те, у кого нос длиннее. А среди длинноносых – кто умеет его по ветру держать. Собравшиеся в заведении «Ле Сандун» до недавних пор принадлежали именно к последней разновидности: знали, откуда ветер дует, чуяли носом, как сложатся дела… Но ветер вдруг вообще перестал дуть откуда бы то ни было, а дела – складываться как-либо иначе, кроме как скверно. И размеры носов вкупе с их чувствительностью моментально потеряли свое значение. Теперь надо было думать, шевелить извилинами, а это с непривычки очень даже нелегко (кто не верит, пусть попробует подумать над одним шахматным ходом хотя бы четверть часа). Между тем положение дел становилось все хуже и все беспросветнее. Экстренные меры оказались недейственными: спрос на базовые наркотики продолжал неудержимо падать, несмотря на резкое сокращение их количества, достигнутое с помощью самодоносов в полицию о местах их складирования, транспортировки и даже производства. Но как вскоре выяснилось, это была еще не беда, даже не полбеды, а если быть приблизительно точным – всего-то одна пятая ее часть. Именно это вдруг обнаружившееся соотношение и стало причиной экстренной встречи в Париже.

Выяснилось следующее. Опыление тайных плантаций с самолетов неизвестным веществом, которому подверглись в течение последних шести месяцев регионы, традиционно поставляющие наркосырье, оказалось далеко не безобидным. Причем почти полная непригодность нового урожая для дальнейшей переработки обнаружилась непосредственно в тайных лабораториях в процессе производства конечного продукта потребления. Попросту говоря, опиум-сырец не желал превращаться в опий, не говоря уже о дальнейших метаморфозах в морфий и героин. Исследования показали, что в сырье на стадии роста и созревания произошли необратимые изменения на молекулярном и даже клеточном уровне. Свои люди в госструктурах напрочь отрицали причастность последних к этой подлой акции. Более того, настаивали, что для госструктур этот экологический вандализм оказался полной неожиданностью. Службы, специализирующиеся на борьбе с наркоторговлей, срочно задействовали своих агентов в мафиозных кланах, дабы выяснить, кто конкретно за всем этим стоит и сколько этот негодяй требует за прекращение своего безобразия. Поиск летчиков, пилотировавших полгода тому назад роковые самолеты, не дал результатов: все они бесследно исчезли вместе с семьями, родными и близкими, то есть так, как исчезают особо важные свидетели по программе их защиты – с изменением внешности, паспортных данных, места жительства и рода занятий. Преступные кланы в связи с этим посчитали, что свои люди в госструктурах водят их за нос. И соответственно отреагировали. В своем стиле. Однако насильственные смерти ясности картине происходящего не прибавили. Срочно задействованные для стабилизации рынка стратегические запасы наркотовара не улучшили ситуацию. Скорее напротив. Спрос на него продолжал неудержимо падать. Однако альтернативные снадобья чисто химического происхождения также в цене не поднялись. Все ожидали появление крупных партий наркотиков от неизвестных поставщиков по предельно завышенным монопольным ценам. Но вместо них мелкая пушерская сошка стала вдруг предлагать за смехотворные деньги что-то новое, невиданное, получившее название «good kind drug» (сокращенно – «джикейди») и очень быстро приобретшее популярность не только среди постоянной клиентуры, но далеко за ее пределами. Разумеется, уличная торговая мелочь была моментально призвана к ответу на один нешуточный вопрос: кто? Кто их этим снабжает? Оказалось, фармацевтический гигант «Liadoff Medicine Corporation». И не только их. Любой желающий может приобрести джикейди в неограниченных количествах в аптеках и оптовых базах этой корпорации. Девятьсот пятьдесят фунтов стерлингов за фунт. Официальным борцам с незаконным оборотом наркотиков пришлось отпустить арестованных пушеров с извинениями… Словом, привычный мир ценностей и приоритетов рушился на глазах, и оттого что виновник катастрофы был теперь известен, легче на душе не становилось, только в кармане и на банковских счетах. Самым обидным, особенно для представителей колумбийских кланов, был факт абсолютной юридической невозможности подать на «Liadoff Medicine» в суд за нарушение законов честной конкуренции…

Разумеется, ни мафиозные, ни государственные структуры не сидели сложа руки. Меры предлагались самые разнообразные. От физического уничтожения всей корпорации в целом, до международного запрещения новоявленного лекарственного препарата, как вредного, несовместимого с душевным здоровьем человека. В недрах некоторых спецслужб родилась гениальная догадка о психотропном оружии русского происхождения. Поскольку согласованность действий – редкая гостья, как в государственных межведомственных отношениях, так и в мафиозных межклановых, оказать организованного противодействия нарушителям спокойствия не получилось. Борьба приняла характер разрозненных операций локального масштаба. Правда, в некоторых странах запретить новый препарат все же удалось (яркий пример эффективности совместных усилий (деньги мафии, нажим – госструктур), к сожалению, не получивший дальнейшего продолжения). Однако это не решило проблемы, поскольку запрет был временный, без конфискации вредного препарата с целью дальнейшего его уничтожения, а только на период научной экспертизы его предполагаемой вредности. В этих условиях русская и западноевропейская наркомафии сумели принять историческое решение о координации своих усилий по решению глобальной проблемы. Очевидно, информация об этом решении стала известна в стане противника, иначе трудно объяснить тот факт, что именно накануне исторической встречи всеми ее участниками были получены стандартные идентичные предложения о сотрудничестве. В ответ на отказ от производства и продажи обычных наркотиков указанная корпорация обязалась поделиться технологией изготовления джикейди из пришедшего в наркотическую негодность сырья, а также оказать существенную техническую помощь в налаживании его массового легального производства…

Вот на эту именно тему и возлежало шестеро джентльменов в предбаннике экзотического заведения «Ле Сандун». Их мнения разделились. Причем отнюдь не по географическому или национальному признаку. Часть джентльменов полагала, что предложение Лядова является ловушкой. Цель – окончательно разорить и вывести из игры своих прямых конкурентов. Другая часть склонна была верить в искренность миллиардера. Правда, доводы этой части носили отвлеченный характер, именуемый в логике argumentum ad hominem.

– Рад отметить, – сказал один из присутствующих, подводя промежуточный итог предварительному обмену мнениями, – что наша встреча проходит в деловой конструктивной обстановке. Противоречия неизбежны, но они разрешимы, в случае если мы проявим волю к достижению консенсуса. А для этого есть все предпосылки. Первая из них – это общее наше согласие считать полученное всеми нами предложение лишь предварительным и запросить по обсуждаемому вопросу более подробную информацию…

– Особенно в вопросе возмещения понесенных нами по их же милости убытков. Я настаиваю на этом! – то ли перебил, то ли дополнил второй из присутствующих первого.

– I am too… I am too[91], – поддержали некоторые из возлежащих.

– У меня предложение, – поднял руку третий, обладавший (на паях с Богом или дьяволом) сосредоточенно-задумчивым выражением лица страстного поклонника бриджа. В частности той его разновидности, которая именуется «разорительной». – Давайте не будем темнить, приоткроем Дамми[92]…

– Что вы конкретно имеете в виду? – последовал резонный вопрос, подхваченный эхом двух или трех уст.

– Я имею в виду, что не считаю никого из присутствующих глупцом. А коли так, то каждый из нас, как только стало известно, кто является нашим злостным конкурентом, наверняка обзавелся в его окружении своим осведомителем. Я предлагаю сопоставить информацию, полученную каждым из нас от своего человека. Заодно можно выяснить, не водят ли они нас за нос…

– Я не согласен, – резко возразил четвертый (если не пятый) из участников, чьи черты находились не в фокусе из-за обильного пота, выступившего изо всех пор его лукуллова тела.

Тишина, последовавшая вслед за этим заявлением, разительно отличалась от того суетливого молчания собеседников, что учиняют паузу с целью сосредоточенного созидания подобающей случаю реплики. Не казалась она и зловещей. Она была просто предварительной. Виновник этой разновидности тишины прислушался, пригляделся, все понял и решил приподнять завесу над своими мотивами:

– В том смысле, – как бы продолжил он свое запоздавшее по техническим причинам объяснение, – что сомневаюсь, чтобы информация наших людей могла пролить свет на истинные замыслы этого человека.

– А тут и проливать нечего! Все и так очевидно – получение сверхприбыли…

Как можно судить по смыслу реплики, принадлежала она представителю той части присутствующих джентльменов, которая придерживалась негативной точки зрения в отношении полученных от корпорации предложений.

– Продавая килограмм за три тысячи евро?

– Это временная мера. Необходимый предварительный демпинг. Любой из нас действовал бы на его месте точно также.

– Сомневаюсь. Во-первых, в том, что кто-то из нас, окажись он на его месте, вообще стал бы с этим связываться. Во-вторых, делать то, что он делает, именно таким громоздким, дорогостоящим и рискованным в плане окупаемости затраченных средств способом. А затратил он, судя по масштабам его действий, суммы просто астрономические…

– Добрый Дедушка Мороз

Нам наркотики принес.

Налетайте, наркоманы, Я вас кайфом угощу…

Любитель поэзии на этом осекся, – то ли забыл как там дальше, то ли вспомнил, что половина слушателей не поняла ни слова. А это уже, как выражаются местные туземцы, mauvais ton[93]. Пришлось бы извиняться, напрягать скудный словарь английских слов для приблизительного подстрочного перевода. Понятней цитата от этого вряд ли бы стала…

– Я отказываюсь верить в то, что этот сверхбогатей действует исходя из альтруистических побуждений. Я почти уверен, что за ним стоят какие-то могущественные структуры с далеко идущими планами. Возможно такими мерзкими, каких нам и не вообразить…

– Вы намекаете на госструктуры определенной спецификации? Но даже если и так, это не должно нас шокировать. Разве кто-либо из присутствующих когда-нибудь сомневался в том, то эти жестокосердные ублюдки не остановятся ни перед чем? Они готовы лишить человечество любой приватной радости, если только сочтут, что это поможет им сохранить под своими геморройными задницами их руководящие кресла.

– Полегче с геморроем, месье. Pourquoi[94] этот бич интеллектуальных занятий не обходит стороной и достойных людей…

– Не пристало нам, честным торговцам небесными дарами, осквернять себя дерьмом политики. Не отмоемся, господа, – сокрушенно вздохнул самый молодой (по меньшей мере, самый стройный) из возлежащих.

– Нам много чего не пристало, – высокомерно заметил другой участник. – Например, торчать в этом богомерзком заведении вместо конференц-зала приличного отеля, как то и полагается цивилизованным людям.

– Приезжайте ко мне на дачу, Олаф, и вы узнаете, что такое настоящая русская баня. Посмотрим, что вы тогда запоете…

– В любом случае петь я не буду, поскольку не умею.

– Да ну? А кто вчера горланил в немецкой пивной на авеню Донж?

– Это к делу не относится. Это – святое, народное хоровое пение… Кстати, довольно неумно с вашей стороны давать мне понять, что вы установили за мной слежку.

– А то вам мои перемещения до лампочки… Я человек открытый и откровенный, – что есть, то и говорю…

– Господа, господа, давайте не отвлекаться на мелочи, – пресек назревавший конфликт обладатель теплых католических глаз и учтивых манер. – Проблема, стоящая перед нами, нешуточная. От того, как мы ее решим, зависит наше будущее…

– Вот именно, – поддержал его хищноокий. – Мне лично совсем не хочется возвращаться к тому, с чего я начал – к рэкету. Но, если мы не сумеем договориться о совместных решительных действиях, видимо, придется…

– Какие совместные действия вы имеете в виду?

– Полная и беспощадная ликвидация всей корпорации вместе с ее руководящей верхушкой, производственной и научной базой, складами сырья и готовой продукции. Со своей стороны обязуюсь не оставить от Лядова камня на камне в этом поганом Южномор…

– Прошу вас, месье, обойдемся без имен и географических координат…

– У меня имеется важная информация, но она, к сожалению, нуждается в проверке. По моим сведениям, субтропический водевиль, который сотрясает только что упомянутый нашим другом город, не случайное стечение российских обстоятельств, но результат чьей-то воли, доверившей ее планирование и исполнение всем нам печально известному по делу генерала Нарьеги Бюро…

Присутствующие одарили оратора долгими, взыскующими определенности взорами.

– И вы знаете, кто является автором этой воли?

– Есть обоснованные подозрения, но нет доказательств…

– К черту доказательства! Судя по масштабам шухера, это стоило ему огромной кучи денег. Кто?

– Наши заокеанские друзья-соперники.

Воцарилось суровое молчание. Глубокая задумчивость исказила потные физиономии кровопийц.

– Северные или южные?

– По моим сведениям, они это сделали сообща.

Последовал новый приступ безмолвных размышлений.

– Значит ли это, что они, получив от корпорации такие же предложения, ответили на них жестким отказом?

– Значит, – хотел сказать обладатель непроверенной информации, но был прерван… нет, не пулей, не взрывом и не медленно действующим ядом, наконец-то, добравшимся до жизненно важных органов, а группой девиц в кокошниках, в усеченных сверху и укороченных снизу национальных сарафанах, ворвавшихся в предбанник с веселым смехом, гамом, болтовней и букетами зеленых веток, в которых опытный глаз русского банщика с трудом, но мог бы признать экспортную версию березового веника.

– В парилку! В парилку! – заголосили девицы и высоким переговаривающимся сторонам ничего не оставалось, как подчиниться. В целях все той же конспирации, предписывающей ни в коем случае не нарушать обычаев заведения, к услугам которого конспираторов угораздило обратиться.

5

Спустя час, Алихан вновь на своем посту перед устрашающими рядами мониторов, с неизменной чашечкой кофе в руках, недоумением в глазах и заботой на челе. Переводит взоры с одной картинки на другую и пытается вникнуть в их содержание. Картинки содержат следующее. На необъятном обеденном столе чистый Вавилон накануне своего падения. При этом великую блудницу изображает зампрокурорша, кропящая окрестности вином своего блудодеяния – шампанским «Вдова Клико», – для чего ей приходится периодически встряхивать бутылку, зажимая горлышко пальчиком. Особого внимания она не привлекает, быть может, потому что сидит не на звере багряном, а на вазе с фруктами. Один только Угорский, ловко увертываясь от винных струй, пытается втолковать ей что-то важное об этикете, стыде и чувстве собственного достоинства, без конца повторяя одну и ту же фразу – «Опомнись, Лидия»; один и тот же риторический вопрос: «Подумай, в какое положение ты меня ставишь?». Однако Лидия и не думает думать или опоминаться, напротив, продолжая всячески обнаруживать психологическую глубину и непостижимую вздорность своего характера, напрягает подслушивающие устройства визгливым, слегка колоратурным сопрано: «Ах ты, Господи, среди каких умников приходится жить!»

На соседнем экране Семен Аверьянович Лядов в обнимку с телезвездочкой тщится изобразить по всей длине и ширине дивана нечто вроде знойного танго для сидящих. Длинноволосый скрипач поливает танцующих небесными звуками «Ночной серенады»…

Упаренный заботами мэр сладко спит лицом в чистой тарелке.

Тем временем Кульчицкий, свято неся свой плейбойский крест, с принужденной улыбкой начинающего рикши катает хохочущую Светлану Борисовну на закусочном столике, пугая официантов неожиданными поворотами, пируэтами и ускорениями.

Не покинувший насиженного места Туров несет очередную околесицу, зорко наблюдая за словарным составом и с упоением следя за реакцией своих слушателей: Стэнли Эббота, Эстелл Атвуд и Анны Берг. Его изобилующий прозрачными намеками рассказ Алихана не заинтересовал, куда большее внимание последнего привлек тот факт, что пшеничноволосая головка американки покоится на мясистом плече россиянина[95].

На противоположном конце стола в гордом одиночестве восседал Шумилин, отрешенно куря, выпивая, закусывая и нежась в лучах собственных мыслей. Изредка он вдруг встряхивался, пытливо озирался, ронял вилку и стремительно скрывался под столом – показать бодрствующей камере довольно невзрачный инфракрасный кукиш.

Да, подумал сокрушенно Алихан, не завидует он компьютерам, которым всю ночь возиться с обработкой собранной информации. Что можно из этого, кроме головной боли, извлечь – трудно представить. Но по опыту знал: что-нибудь да извлекут, чем-нибудь да порадуют, ибо на то они и созданы, чтобы у человека ум за разум не заходил. Хотя бы эпизодически…

На пульте замурлыкало переговорное устройство.

– К вам мистер Лядов, шеф, – доложила ночная секретарша Агнесса Штауб.

– Проси.

Дверь открылась, и в комнату вошел очень взволнованный миллиардер. Приблизившись к столу Алихана, он бросил на него распечатанный конверт и, отойдя к окну, уставился на свое отражение. Алихан спокойно вытащил из конверта листок с машинописным текстом и, вооружившись лупой, принялся изучать его, отмечая по ходу дела ему одному видимые улики, которые, при дальнейшей разработке, могли навести на след автора. Текст был такой:

«Многоуважаемый Семен Аверьянович! Спешу довести до вашего сведения, что мне поручено срочно вас ликвидировать. Но так как я питаю к людям вашего пошиба известную слабость, то мне не хотелось бы, чтобы ваша безвременная кончина застала вас врасплох. Поэтому уведомляю вас, что ваша смерть наступит 16-го сего июля года во время освящения Кафедрального Собора, воздвигнутого вашими стараниями.

Кроме того, мне хотелось бы знать, каким образом вам предпочтительней было бы скончаться. Желаете ли вы быть взорванным вместе с сопровождающими вас лицами или вам более по душе получить пулю в лоб, сердце, печень, пах (нужное подчеркнуть). Помимо вышеуказанных способов, вы можете также выбрать смерть от яда или сердечного приступа, хотя должен вас предупредить, что мое уважение к вам в случае выбора двух последних способов летального исхода изрядно поколеблется, что, впрочем, не означает, что я не выполню вашей воли, ибо воля приговоренного свята.

Прошу вас известить меня о вашем выборе в завтрашнем номере газеты «Вечерний Южноморск» в разделе объявлений следующим образом. Если предпочтете взрыв, напишите: «Куплю петарды, фейерверки, шутихи». При выборе пули: «Приобрету охотничье ружье в приличном состоянии (тульского производства – значит в лоб, ижевского – в сердце, манлихер – в печень, винчестер – в пах)». Если паче чаяния вы решитесь разочаровать меня и остановите свой малодушный выбор на яде или сердечном приступе, то в первом случае дайте объявление о покупке средств против грызунов, во втором – корня валерьяны.

Надеюсь, вы не оставите меня в неведении относительно выбранной вами смерти. С уважением, киллер экстра-класса Каин Адамов.

P. S. В случае отсутствия соответствующего объявления в указанной газете сочту себя свободным от взятых этим посланием обязательств».

Дочитав, Алихан аккуратно сложил письмо, упаковал обратно в конверт и щелкнул тумблером селектора.

– Слушаю, шеф, – моментально отозвалась секретарша.

– Начальников внешней охраны, службы расследований и криминальной лаборатории срочно ко мне.

Лядов отвернулся от окна и недовольным голосом произнес:

– А это не может подождать, Жорж? Мне бы хотелось переговорить с вами кое о чем наедине…

– Не думаю, что это будет разумно, сэр. Времени у нас практически нет…

– Но вы даже не поинтересовались, откуда у меня это письмо…

– Догадываюсь, что кто-то из гостей постарался…

– Кто именно?

– Пока я этого сказать не готов, – покачал головой Алихан в глубокой задумчивости.

– Нет, но какова наглость! – вдруг вскричал миллиардер. – Его уважение ко мне, видите ли, поколеблется, если взрыву и пуле я предпочту сердечный приступ!

– Или яд, – напомнил Алихан.

– Нет, только не яд, брр!

– Одно могу сообщить, сэр, не дожидаясь дополнительных данных. Это письмо писал не киллер…

По взволнованному лицу Лядова скользнула легкая недоверчивая улыбка:

– Почему вы так решили?

– Киллер экстра-класса старается исключить по возможности всякий риск. А письмо – это риск, и риск немалый. При удачном стечении обстоятельств, отправителя можно вычислить… Да и в любом случае, предупреждать жертву о готовящемся покушении, да еще и интересоваться у нее, какой смертью ей хотелось бы умереть – нонсенс, фарс или…

– Или?

– Дурацкий розыгрыш…

– Хотите, скажу, о ком вы сейчас подумали, Жорж?

– Не стоит, сэр. Если это он, то доказать мы пока все равно ничего не можем. Сейчас наша задача: понять, зачем ему понадобилось это писать, какими соображениями он руководствовался и каких результатов надеется достичь…

Пропел зуммер и секретарша доложила о прибытии вызванных начальников служб.

– Минуточку, Агнесс, – сказал Алихан и, отключившись, выразительно взглянул на Лядова.

– Полагаете, мне лучше подождать в вашей комнатке отдыха?

– Береженного Бог бережет, сэр…

– А не береженного что, подставляет? – проворчал Лядов, скрываясь в ванной комнате.

Инструктаж вызванных сотрудников не занял и четверти часа. После того как они покинули кабинет, Алихан встал, подошел к совершенно сливающейся со стеной двери в ванную и постучал в нее условным стуком. Лядов вышел посвежевшим, блестя капельками влаги в волнистых волосах.

– Кофе? – спросил Алихан, направляясь к жаровне.

– С удовольствием!

Лядов прошел к маленькому столику и расположился в одном из кресел.

– А эта телезвездюлька ничего, вы не находите, Жорж?

– Достаточно пуста и привлекательна для отдыха. Правда, непродолжительного, – откликнулся Алихан, не сводя глаз с двух турок.

– А как вам американочка?

– Весьма подготовленная особа…

– То есть? – Лядов оторвал взгляд от мониторов, перегнулся через подлокотник, – Вы хотите сказать, что она из… тех?

Алихан молча разлил кофе по чашкам, перенес их на столик, затем наведался в холодильник и поставил перед Лядовым высокий стакан с водою и льдом.

– Марафет… то есть Марк Милькин час назад попросил у нас убежища, – сообщил Алихан, присаживаясь, беря чашечку и производя легкий дегустационный глоток.

– В каком смысле? Он что, уволился?

– Можно сказать и так. Точнее – дезертировал… Предлагает нам купить его долю за один фунт стерлингов.

– Бред какой-то…

– Собирается кардинально изменить свой образ жизни. Хочет быть простым непризнанным поэтом на Монпарнасе…

– Вы это всерьез?

– О фунте стерлингов?

– О Монпарнасе…

– Об этом следует спросить у месье Милькина, сэр. Боюсь, с видом на жительство во Франции у него возникнут проблемы.

– Но его ведь, насколько я понимаю, в покое не оставят, будут искать, может даже мстить, не так ли? – Лядов явно пытался обрести если не миллиардерское, то хотя бы мультимиллионерское спокойствие.

– В его положении не приходится выбирать, сэр. – Алихан произвел два взыскательных глотка гурмана, взглянул на патрона, вспомнил максиму об игольном ушке и вьючном животном и решил проявить сострадание – доложил: – Вкратце суть дела такова. Милькин, как вы знаете, находится на коротком поводке у господ из МВД, борющихся с организованной преступностью. Его казино – приманка для крупных авторитетов криминального мира. Цель – наскрести как можно больше улик и посадить на скамью подсудимых как можно больше преступников.

– И что же, Милькин вышел из повиновения? Отказался от сотрудничества? Или его подельники его раскусили? – в глазах миллиардера зажглось любопытство заядлого потребителя детективного чтива.

– Ни то, ни другое, ни третье, сэр. Все обстоит куда интереснее. На Милькина вышли представители других структур. Небезызвестный нам генерал Копысов требует от него отчета о местопребывании некоего криминального авторитета Тюряева, которому Милькин под видом выигрыша на рулетке передал двести тысяч долларов. А Тюряевым наш бравый генерал считает того самого питерского охранника, который спас «Амфитриту» от непонятных грабителей…

– У него имеются для этого основания?

– Трудно сказать, сэр, – замялся Алихан. – У меня по этому фигуранту пока еще слишком мало проверенной информации. Но одно я знаю точно: Тюряев уже полгода как мертв. Погиб при невыясненных обстоятельствах во время какой-то криминальной разборки в Петербурге…

– А Милькин об этом знает?

– Разумеется, сэр.

– А…

– Копысов тоже в курсе, – упредил глупый вопрос босса подчиненный.

– Ничего не понимаю, – заявил миллиардер и довольно улыбнулся. – А вы, Жорж, что-нибудь понимаете?

– Понимаю, что госбезопасность ведет в отношении этого парня какую-то свою игру, и в этой игре им зачем-то понадобился Милькин…

– Ага, – изрек Лядов. – Любопытно… А кто еще на него насел?

– Месье Пряхин, сэр. Представитель той самой структуры, с которой мы сотрудничаем. А по совместительству – начальник службы безопасности «Амфитриты».

– Тоже из-за этого Ланселота с Невы?

– Представьте, нет. Из-за Кульчицкого. Точнее, из-за икон последнего. Дело в том, что у месье Пряхина аврал: к нему неожиданно нагрянуло очень высокое начальство и потребовало в кратчайшие сроки добыть то ли всю коллекцию нашего блистательного плейбоя, то ли часть ее…

– Вы или шутите, Жорж, или разыгрываете меня, – усомнился в услышанном миллиардер. – Зачем разведке иконы? Они что, надеются, что они чудотворные?

– Ни в коей мере, сэр! Не шучу и не разыгрываю. Все разведки мира давно уже охотятся за различными раритетами. Это надежное платежное средство на международном шпионском рынке измен и предательств. Пряхин уже пытался подобраться к Кульчицкому через подставных лиц, но потерпел неудачу. Теперь он решил задействовать профессиональных воров и взломщиков, почему и обратился к Милькину, угрожая в случае неповиновения рассказать его подельникам о его сотрудничестве с милицией…

– По-моему, это несколько подло, вы не согласны, Жорж?

– Обычная практика в этой среде, – пожал плечами Алихан.

– Слава Богу, что Тошенька порвала со всем этим. Угораздило же ее с ними связаться!

– Вынужден вас огорчить, сэр, но с этим порвать невозможно. Ваша племянница находится в глубокой консервации. Именно поэтому я и настоял свое время на том, чтобы не посвящать ее во все наши планы. Инцидент с Лернером – ее рук дело…

– Да, да, вы правы, – горестно вздохнул Семен Аверьянович, помолчал, попросил: – Но мы должны быть к ней снисходительны, Жорж!

– Мы и так снисходительны. Даже больше, чем вы думаете, сэр.

Лядов спал с лица, взглянул умоляюще на Алихана, но ничего не сказал, только глотнул воды из стоявшего перед ним высокого стакана.

– Сэр, – тихо позвал шефа подчиненный, – с Марафетом надо что-то решать.

– С кем?

– С месье Милькиным.

– В детективах эта фраза обычно означает устранение путем физической ликвидации, – поделился своими читательскими наблюдениями шеф.

Алихан не выпрямился в кресле, не нахмурился, не окаменел, не сверкнул глазами, даже не вскинул бровь. Ничего этого не понадобилось.

– Простите меня, Жорж. Как-то само вырвалось. Я знаю, вы этого не заслужили. Еще раз великодушно простите. – Лядов попытался было, перегнувшись через столик, похлопать оскорбленного по руке, но вовремя передумал: проявить к этому человеку фамильярность, значит, нанести ему еще одно оскорбление. Возможно – горшее.

– Я понимаю, сэр, – сказал Алихан и, учинив синкопу, продолжил: – Так как насчет Милькина?

– Мы ему чем-то обязаны?

– Как сказать. Он о многом догадывался, но предпочитал хранить свои догадки даже не при себе, а у своих поверенных. К сожалению, этих поверенных постигло несчастье.

– Они… умерли? Сколько их было?

– Пока известно о смерти троих. Участь четвертого выясняется…

– Это, конечно, прискорбно и ужасно, но я не вижу никаких обязательств с нашей стороны, – возразил миллиардер. – В конце концов, он вел свою игру на собственный страх и риск…

– Вы абсолютно правы, сэр. Но в дело вмешался капитан Аргутинов.

– Кто это?

– Начальник отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

– Разве Мамиконцева уволили?

– Мамиконцев – наш человек в муниципальной полиции. А капитан Аргутинов – не наш человек в районной милиции. И должен признать, это весьма достойный противник. Он уже докопался до лернеровского дела. Дознался об участии в нем Анны Сергеевны. Более того, в его руках оказался исходный субпродукт, который он счел нашим конечным продуктом. Теперь он вышел на Милькина…

– Хорошо, что вы предлагаете?

– Я предлагаю переправить его на первых порах на ваше аргентинское ранчо. Он большой поклонник Борхеса, Рохаса, Сармьенто – вот пусть и поживет среди любимых персонажей.

– Забавно! – повеселел Лядов. – Получается спасение в виде наказания. А он не будет против? Все-таки одно дело Монпарнас и совсем другое – пампасы…

– Не думаю, что он откажется, – скупо усмехнулся Алихан.

– Жорж, все забываю вас спросить, кто были эти налетчики на «Амфитриту»? Подставные лица?

– Курдские боевики из сепаратисткой организации «Курдистан». Кстати, эта организация давно дружит с той, с которой мы подружились недавно. Этих ребят действительно подставили. Кто-то очень искусно их дезинформировал…

– Тогда понятно, почему они не говорят по-русски…

– Кто знает, сэр, возможно, они могли изъясняться по-русски до выхода на последнее свое боевое задание. Теперь же они не в состоянии изъяснится и на родном языке…

– То есть?

– Некоторые особо фанатичные бойцы перед выходом на особенно опасное задание лишают себя языка, чтобы в случае провала не выдать никого под пытками турецких спецслужб. По всей видимости, у нас именно такой случай, – прояснил ситуацию Жорж и, мельком взглянув на мониторы, где продолжал буйствовать «русский обед», отошел к жаровне, решив побаловать себя еще одной чашечкой любимого напитка.

– Марафет… убежище… курдские сепаратисты… отрезанные языки, – бормотал между тем его патрон, постепенно утрачивая с трудом приобретенное расположение духа, и вдруг, залпом осушив стакан, требовательно уставился на Алихана. – Что происходит, Жорж? Я давно хочу вас спросить: что, черт возьми, творится с этим городом? Какие-то странные перестрелки между неизвестно кем незнамо из-за чего. Потом это нападение на трактир… А этот маньяк, который оказывается, вовсе не выдумка прессы, а самый что ни на есть отъявленный насильник?.. Я слышал, что в одной из моих гостиниц сегодня был целый бой с участием полиции. Что все это значит?

– Самое паскудное во всем этом, сэр, что совершенно непонятно, сколько имеется сторон и в какую игру кто с кем играет. Неизвестно даже, сколько колод используется в игре, и какие это колоды. Я не исключаю даже наличие карт Таро…

– Вы меня пугаете, Жорж, – признался Лядов. – Я всегда думал, что спецслужбы если и не всесильны как Господь Бог, то, по крайней мере, мало в чем ему уступают… Скажите, чего нам не хватает, чтобы держать ситуацию хоть под каким-то подобием контроля, что ли? Людей? Техники? Средств?

– Не в этом дело, сэр. Мы, слава Богу, обеспечены всем необходимым. Если понадобится, мои ребята могут устроить вам охрану по высшему разряду, на уровне президента США или России… Информаторов у нас тоже предостаточно. Но даже если бы все участники событий, которые происходят в этом городе, докладывали мне обо всех своих планах и полученных от своего начальства приказаниях, я бы и тогда, загрузив Большой Компьютер всей имеющейся информацией, не смог бы объяснить происходящее с точностью, превышающей пятидесятипроцентный уровень, а предсказать и того меньше – не более пятнадцати процентов…

– Ну, с таким процентом даже начинающий астролог справиться…

– Насчет астрологии вам виднее, сэр…

– Итак, мы не в состоянии взять ситуацию под контроль, я правильно вас понял, Жорж?

– Это чиновничья выдумка для некомпетентного начальства. Ему докладывают, что «ситуация под контролем», и оно с облегчением верит, или делает вид, что верит в это. На самом деле эта фраза ничего не означает, кроме того, что у чиновников готовы более или менее удовлетворительные ответы практически на любой возникший по данной ситуации вопрос. Вообще степень их компетентности заключается в умении внушать государственным мужам преувеличенные представления о могуществе возглавляемых ими ведомств или служб. Достигается это профессиональным навыком – умением интерпретировать события выгодным для себя образом. В механизме Случая они разбираются не больше любого из простых смертных, и влиять на него не в силах. Можно подготовить отличного агента, в смысле, развить его природные способности к общению, логическому мышлению, ловкому обращению с людьми, техникой и так далее… Но насколько успешной окажется деятельность такого агента зависит от стольких факторов, которые не под силу учесть ни людям, ни компьютерам. Остается одно – полагаться на удачу. Так что удачливая бездарь и тут предпочтительнее любого гения-неудачника.

– Как это грустно! – покачал головой Лядов.

– Ваши представления о могуществе спецслужб, сэр, сложились под влиянием прессы, кино и беллетристики. Читатель или зритель обычно слишком захвачен действием, чтобы обращать внимание на несуразицы, на святую волю автора, оберегающего своего любимчика с помощью прямых подтасовок. Того же непобедимого Джеймса Бонда в действительности давным-давно бы шлепнули, причем не обязательно в результате прямого противоборства или какой-нибудь коварной ловушки, а просто так – по глупости, по ошибке, на всякий случай… Столько везти одному человеку не может, – Бог не допустит. А вот автор – пожалуйста, всегда готов порадеть персонажу-кормильцу…

– Но есть же и документальные книги о том же ЦРУ, КГБ, – неуверенно возразил Лядов.

– Все они пишутся с расчетом на успех у читателя, а вовсе не для служебного пользования. А читатель любит тайны, блестяще задуманные операции, происки врагов и прочую клюкву. Кто же решится обмануть его законные ожидания?.. Ведь в жизни все так мелко, гадко и грязно, что людям приходится выдумывать мифы, чтобы выжить, обставляться иллюзиями, чтобы вообще хотеть жить… Это относится и к спецслужбам. Печально известный террорист и убийца Карлос был лично ненавистен всем спецслужбам мира, поскольку своей дерзкой деятельностью подвергал скандальному сомнению их компетентность, а порою и право на существование – по меньшей мере, в том виде, в каком они привыкли сидеть на шее у налогоплательщиков. В самом деле, Карлос, не располагая ни могучей государственной структурой, ни сравнимыми финансовыми возможностями, мог по собственному смотрению проникать как в тщательно охраняемые государственные тайны, так и в оперативные секреты охотящихся за ним спецслужб. Он умел заставлять их работать на себя вслепую. Без труда избегал ловушек, даже умудрялся использовать их себе во благо. Он был бельмом на глазу, укором, демоном, выставлявшим их на посмешище…

– Но я слышал, что его, в конце концов, поймали, – заметил Лядов, видимо, не желавший верить во все эти разочаровательные домыслы.

– Вот именно, – слышали, – скорбно усмехнулся Алихан. – Они даже труп предъявили, якобы Карлоса. И уверили всех, что ситуация под контролем…

– Да, но ведь с тех пор о нем ничего не слышно.

– Если вам, сэр, не нравится версия Турова о вынужденном молчании прессы, то я могу предложить несколько других, более, с вашей точки зрения, правдоподобных.

– Предложите ту, которая правдоподобна с вашей точки зрения, Жорж, – улыбнулся Лядов.

– Резонно, сэр, – невозмутимо кивнул Алихан. – На мой взгляд, произошла полюбовная сделка. Спецслужбы откупились от Карлоса. Не исключаю, что они для этого даже скинулись, потому что аппетиты у этого парня были раблезианские…

– Шеф, Мортон срочно просит аудиенции, – доложила секретарша, прервав Алихана на полуслове зуммером селектора.

– У меня? – дернул бровью Алихан.

– У сэра Саймона…

Собеседники воззрились друг на друга с самым умным видом, на какой оказались способны.

– Но сэр Саймон танцует в столовой, почему он пришел ко мне? – с непритворной озадаченностью возразил Алихан.

– Он настаивает, что объяснит при личной встрече.

– Значит, случилось что-то сверхнеординарное, – подумал Лядов вслух.

– Впустите его, Агнесса, – согласился с ним Алихан.

Мортон вошел своей обычной церемониальной походкой и, с достоинством поклонившись, сообщил:

– Осмелюсь доложить, сэр, меня расконсервировали.

– Эббот? – осведомились в унисон двое из присутствующих.

– Он самый, сэр.

– Вы знаете, что он работает на ЦРУ?

– Догадываюсь, сэр.

– И каково ваше задание?

– Сообщить все, что мне известно об острове, об «Амфитрите» и о новом психотропном оружии, сэр, – отчеканил Мортон, не сводя честных глаз со своего патрона, хотя вопрос был задан, естественно, Алиханом.

– И что вам обо всем этом известно?

– Ничего существенного, сэр.

– А из несущественного?

– Что на острове нет ничего, кроме метеобюро и службы морских течений. Что «Амфитрита» является перевалочной базой русской разведки, которая используется для обмена наркотиков на оружие для курдских повстанцев. Что психотропное оружие – слух, сфабрикованный ФСБ в качестве приманки. Что вы, сэр, не жалея сил и средств, пытаетесь помочь бедным наркоманам, но скоро, судя по всему, сами будете нуждаться в помощи…

Лядов с Алиханом переглянулись и вновь воззрились на дворецкого. А тот продолжал стоять, как стоял: невозмутимый, ясноокий, вышколенный.

– С чего вы взяли, что мне скоро потребуется помощь?

Мортон перевел взгляд со своего патрона на его подчиненного и вновь вернул ему прежнее направление.

– Смелее, Мортон, – подбодрил Лядов.

– Не знаю, сэр, имею ли я право говорить это при мистере Алихане, отвечающем за вашу безопасность… Сдается мне, тут скоро такое начнется, что властям потом обязательно понадобится козел отпущения. Боюсь, сэр, на эту роль они давно избрали вас…

– Полагаете, мне предъявят обвинение?

– Полагаю, до суда дело не дойдет. Им это было бы крайне невыгодно. Поэтому, думаю, вас, сэр, попытаются убить…

– Ну что ж, спасибо за откровенность, Мортон, – кивнул миллиардер.

– Мортон, – сказал Алихан, – а вам не кажется странным, что вас, агента МИ-6, пытаются использовать янки?

– Кажется. И прежде всего то, что меня не поставили об этом в известность. Наши ведомства, разумеется, находятся в тесном контакте, но не до такой же степени…

– И что вы в связи с этим намерены предпринять? – полюбопытствовал Лядов.

– Я… Я хотел спросить об этом у вас, сэр. Все-таки вы мой хозяин, вы – поданный Ее Величества…

– А почему бы вам, Мортон, не обратиться за советом к своему непосредственному начальству, к лорду Боствику? – спросил Алихан.

На этот раз дворецкий не перевел своего честного взора со своего патрона на его подчиненного. Ответил, как если бы вопрос был задан первым, а не последним.

– Видите ли, сэр, я полагал, что приставлен к вам сэром Боствиком исключительно для проформы, так сказать, для успокоения его профессиональной совести. И думать так у меня были все основания. Во-первых, какой от меня, не знающего по-русски и трех десятков слов, может быть толк в России. А во-вторых, мне кажется, сэр… или лучше сказать, я почти уверен, что лорд Боствик работает не на Фирму[96], точнее, не только на нее, но еще на кого-то. Поэтому мне не хотелось бы обременять его своими служебными проблемами…

– Вы имеете в виду ЦРУ? – уточнил Алихан.

– Значительно хуже, сэр, – по-прежнему не сводя взгляда со своего хозяина ответствовал Мортон.

– Неужели разведку Ирана? – не унимался Алихан.

– У меня не настолько буйная фантазия, сэр, – сообщил Лядову его дворецкий. Лядов кивнул и обратился к Алихану:

– Жорж, мне бы хотелось кое о чем спросить Мортона, вы не возражаете?

– Он полностью в вашем распоряжении, сэр, – любезно согласился Алихан, направляясь к жаровне.

– Мортон, поскольку вам известно, чем мы занимаемся, мне хотелось бы знать, как вы к этому относитесь. Не считаете ли вы меня умалишенным, возомнившим себя Господом Богом?

– Помилуй меня Бог, сэр! Мне такого и в голову не приходило…

– И это все, что вы можете мне сказать?

Любопытно и крайне поучительно наблюдать за тем, как невозмутимое от природы лицо утрачивает это качество. Пусть и на краткий срок минутного монолога.

– Сэр, не знаю, рассказывал ли вам об этом мистер Алихан… У меня есть сестра, сводная… Она проживает в Харидже… У нее был сын, Дэни… Дэниел. Так вот, Дэниел каким-то образом пристрастился к наркотикам. Его, разумеется, лечили, но лечение не пошло ему впрок… И вот, год назад он… он… Так вот, сэр, я полагаю, что если вы сумеете довести ваше дело до конца, то никто никогда больше к наркотикам не пристрастится. И никто никогда больше от них не умрет…

– Если я вас правильно понял, Мортон, вам наше дело представляется слишком хорошим для того чтобы увенчаться успехом?

– Вам до них не докричаться, сэр, – сказал Мортон, опуская седую голову, честный взгляд, прямой нос и упрямый подбородок.

– До кого? До власть предержащих?

– До всех, сэр…

– Ну спасибо, Мортон, спасибо, старина, утешили, – молвил Лядов, вставая и проходя к окну.

– Мне очень жаль, сэр. Я могу идти?

– Да, вы свободны, Мортон…

– Минуту внимания, мистер Слэйтер, – остановил дворецкого Алихан.

Дворецкий замер. По фамилии его величали редко и ничего хорошего это, как правило, не предвещало.

– Советую вам не принимать близко к сердцу факт вашей расконсервации. Живите, как жили, Мортон. Мистер Эббот работает не на ЦРУ, а на Центральное Ведомство по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. К тому же вас расконсервировали для того, чтобы прикрыть расконсервацию куда более ценного и опасного агента.

Мортон не взглянул, скорее, покосился в сторону Алихана.

– Кого? – с телеграфной скупостью спросил дворецкий. Со стороны кое-кто мог даже вообразить, что уловил в интонации вопроса нотку ревности.

– Меня, – сказал Алихан.

Вот теперь-то он был вознагражден за все визуальные лишения со стороны дворецкого долгим недоумевающим, взыскующим уверений в дурацком розыгрыше взглядом. Но Алихан с разуверениями явно не спешил, молча склонился над своими турками.

Взгляд Мортона, спотыкаясь на неровностях пересеченной местности, вернулся к исходной точке. Лядов этого взгляда не выдержал, выдавил улыбку, попытался отвлечь:

– Кстати, Мортон, как вам русский обед?

– Это не русский обед, сэр!

– А какой?

– Это вообще не обед, сэр.

Лядов с Алиханом тревожно переглянулись.

– Что же это, Мортон?

– Голливудская вечеринка.

Дворецкий вышел. Лядов, вновь обернувшись к своему отражению в окне, заметил:

– Боюсь, у него несколько преувеличенные представления о Голливуде.

– В этом он не одинок и не оригинален, – откликнулся Алихан и, внимательно присмотревшись к спине патрона, громко произнес:

– Племянник Мортона Дэниел Уолтер Бидлэйк, согласно официальному заключению, умер от того, что именуется СПИД-ом, если это вас интересует…

Лядов обернулся, постоял, раздумывая, вернулся к столику с креслами.

– Меня интересует следующее: мне послышалась ирония в ваших словах, Жорж, или она действительно имела место? И если верно последнее, то к чему или к кому она относилась: к СПИД-у или к несчастному племяннику Мортона.

– Вам не послышалось, шеф. И относилась она, естественно, к СПИД-у.

Алихан разлил кофе по чашкам, перенес их на столик, сходил к холодильнику за водой для Лядова и занял свое место напротив патрона. Лядов глядел на него, грустно улыбаясь в преддверии очередной порции разоблачений. И она не заставила себя ждать.

– Вам доводилось когда-нибудь видеть достоверную фотографию вируса СПИД-а, сэр? Нет? И не доведется. Поскольку такого вируса нет в природе.

– Но помилуйте, Жорж, отчего же тогда умирают все эти молодые люди?

– От разного. Кто от чего. Болезней – сотни, у некоторых симптомы довольно схожи. А если пошла молва о СПИД-е и одни только США тратят в год на борьбу с этим мнимым бичом человечества больше двух миллиардов долларов в год, то врачи и ученые будут искать его носитель, находить и бороться с ним хоть до скончания времен. То есть пока не прекратят финансирование…

Лядов поперхнулся глотком воды, закашлялся, получил пару шлепков по спине от собеседника, поблагодарил кивком, отдышался, утерся и произнес:

– Господи, сколько же в мире самообмана, фальши и откровенного вранья!

– Вы полагаете, без них было бы лучше? – дернул бровью Алихан.

– Я уже боюсь что-либо полагать. Устал тыкать пальцем в небо, – признался Лядов. – И потом у меня никак нейдет из головы этот чертов киллер экстра-класса… Почему вы решили, что за этим письмом стоит именно Туров, а не кто-то другой?

– Я еще ничего не решил окончательно, сэр. А Мишель Туров числится у меня в подозреваемых на основании одной любопытной записи его разговора со своим сотрудником, пишущим под псевдонимом Правдоматкин…

Алихан поколдовал над кнопками пульта дистанционного управления и угостил своего шефа следующим фрагментом:

– Михаил Вальтерович, знаете, о чем я подумал в этой связи?

– Догадываюсь, Илюша. Не веришь? Тогда сделаем так: я запишу свою догадку, затем ты мне изложишь то, о чем ты подумал, после чего сравним сказанное с написанным. Проигравший расплачивается обедом в «Гурманоиде», причем немедленно. О’кей?

– Заметано. Пишите…

Слышится шорох почтовой бумаги, гусиный скрип пера, стеклянные стоны терзаемой частыми клевками чернильницы.

– Готово, Илюха. Оповещай!

– Я подумал, почему до сих пор никому не пришло в голову создать фирму, которая занималась бы организацией разного рода сенсаций. За плату, конечно…

– Все сказал? Тогда читай мою промеморию.

– Обед за мной, Михаил Вальтерович, но ваша промемория слишком лаконична, а мне бы хотелось подробностей…

– Подробности за обедом – оценно кусать хоцеца…

Запись прервалась. Алихан запихнул пульт в кожаное гнездышко у себя на поясе.

– И что он там написал? Какие подробности сообщил за обедом? – спросил заинтригованный Лядов.

– Этого я, к сожалению, не знаю, – честно признался Алихан. – Для того я, собственно, и не слишком возражал против его приглашения на сегодняшнее мероприятие. Надеялся, что напьется, проговорится, намекнет, упомянет…

– Ничего, Жорж, не отчаивайтесь, обед еще не кончен, вдруг что-нибудь и сболтнет, – попробовал внести успокоение в пытливую душу Алихана сердобольный миллиардер.

– Вы меня не так поняли, сэр, – не принял ласки Алихан. – Я не знаю, что именно написал Туров и о чем он со своим сотрудником беседовал в отдельном кабинете ресторана «Гурманоид», поскольку записку он уничтожил, а подслушать что-либо в этом ресторане просто физически невозможно, – ультразвуковые возбудители аппетита напрочь нейтрализуют любую подслушивающую аппаратуру, но мне…

– Вы это серьезно, Жорж? – бестактно усомнился Лядов.

– Вполне, сэр. Об этом побочном эффекте ультразвуковых возбудителей аппетита знают все спецслужбы мира, но держат его в секрете даже от рестораторов, чтобы не давать им повода для дополнительной рекламы, хотя вряд ли последние осмелились бы пойти на это, ведь им пришлось бы признаться в том, что они искусственно возбуждают аппетиты своих клиентов, а это чревато скандалами, судебными процессами, санкциями…

– Иногда после общения с вами, Жорж, я начинаю подозревать в самых обыкновенных потребностях собственного организма посторонние влияния.

– В известном смысле так оно и есть, сэр…

– Кому известном? – побледнел Лядов.

– Мне ли профану, вам, почти профессиональному алхимику и спиритуалу…

– Спиритуалисту, – мрачно поправил Лядов.

– Прошу прощения – спиритуалисту, объяснять – кому?

Миллиардер, окончательно уподобившись грозовой туче, впал в глубокую задумчивость. Эта мера, вопреки обыкновению, оказала благоприятное воздействие на расположение его духа. Лицо Лядова просветлело, взгляд приобрел свойственное ему благодушие с некоторым оттенком иронии. Алихан, с тревожным любопытством наблюдавший за внешними признаками внутренней жизни патрона, облегченно вздохнул. Разумеется не вслух, – мысленно.

– И все же, Жорж, я так и не понял: существует организация, устраивающая сенсации на заказ или это всего лишь очередные бредни Турова?

– Вне всякого сомнения, сэр. Боюсь, без ее прямого или косвенного участия не обошлась ни одна мировая сенсация, начиная с загадочного убийства Джона Кеннеди и кончая последними событиями в Югославии и, увы, здесь, в Южноморске.

– Но это же невероятные деньги, Жорж! Кто может себе позволить заказать конфликт, в котором участвующие стороны теряют за день десятки, если не сотни миллионов долларов?

– Вы совершенно правы, шеф. На такую сенсацию ни у кого, кроме правительства богатой страны, денег не хватит. Но ведь не обязательно заказывать именно то, что получается в итоге. В таком деле за неукоснительную точность выполнения заказа поручиться невозможно. Можно гарантировать только близко к тексту. Например, дать импульс, а там уж, что Бог пошлет, как Провидение рассудит…

– Вы это серьезно – о Боге и Провидении, или просто к слову пришлись?

– В точности сказать не могу, сэр, но подозреваю, что в этом мире ничего просто так не делается, не произносится, не пишется, не слышится и не воспринимается. Вот почему я согласился руководствоваться при осуществлении нашего проекта изречением столь чтимого вами Эдгара По…

– Даже план, разработанный с наибольшим искусством, часто опрокидывается при малейшей попытке его осуществить, – процитировал Лядов на память.

– Поэтому выполнимый план должен быть примитивен, небрежен и совершенно невыполним – неизбежный вывод, следующий из этого умозаключения, – кивнул Алихан. – Если бы мы стали осуществлять наш проект по шаблонам секретности, то не успели бы сделать и половины намеченного. Исходя из этих соображений, мы предусмотрели несколько весьма прозрачных и ненадежных прикрытий: Южноморск, спецслужбы, наркотрафик и прочее… Увы, должен сказать, что наш план оказался на поверку излишне искусен…

– Ну и пусть, – не согласился Лядов, – главного мы достигли: препарат готов и пользуется все большим спросом.

– Должен огорчить вас, сэр, но главное не это, главное – достижение необратимости процесса. А мы этого пока не достигли и, судя по тому, как развивается ситуация, уже не успеем…

– Что же вы предлагаете, Жорж? Все бросить?

– Нет, отчего же все бросать? В определенном смысле вы правы насчет главного. Ведь по большому счету не панацетин для нас главное, его создание – лишь важный шаг на пути к достижению заветной нашей цели – созданию «умной таблетки», универсального препарата, излечивающего любые заболевания, самостоятельно анализирующего, диагностирующего, направляющего нужные вещества из своего состава в нужные пункты…

– Значит, наша задача в создавшихся условиях – сохранить все наработки. Я правильно понимаю?

Но Алихан, казалось, не слышал патрона, поглощенный чепухой, которую несли с экранов гости.

– Мистер мэр, это правда, что не только нищие, но и проститутки вашего города платят налоги и обязаны носить на груди аккредитационные карточки? – доставала своим любопытством, приправленным сияющей улыбкой, Эстелла Атвуд хмурого со сна мэра.

– Истинная правда, мисс. Кроме того… – мэр пресекся, самоотверженно подавил зевок, и любезно продолжил, – кроме того, они проходят медицинское освидетельствование на профпригодность, поскольку работа эта тяжелая, связанная с физическими и моральными перегрузками, а также аттестацию квалификационной комиссией по окончании платных курсов по сексуальному обслуживанию населения.

– А как быть тем, у кого нет денег, чтобы заплатить за обучение?

– Так же как и тем, у кого они есть, – пожал плечами мэр. – Внести символический аванс в двадцать долларов и расплатиться в рассрочку в течение трех лет со дня окончания курсов.

– Могут ли они расплатиться натурой?

– Исключено. В этом случае членам аттестационной комиссии придется платить взносы из собственного кармана…

– Распространяются ли эти требования и на проституток мужского пола? – не унималась американка.

Мэр тоскливо взглянул на нее, затем на свою супругу, толкавшую страстную речь лакеям и музыкантам об учреждении дня поминовения животных, безвинно павших жертвами человеческого деструктивизма в великих войнах и локальных конфликтах, а именно: верблюдов, слонов, ослов, мулов, лошадей, собак и почтовых голубей.

– Пока только к лицам женского пола, мисс. К сожалению, до полного и окончательного равенства полов мы еще не доросли…

– Я так и думала. Варварская страна! – выдала мисс Атвуд, кусая от обиды губы и утирая платочком глаза.

Алихан переключился на другие два монитора. В зюзю пьяный Туров объяснял не менее трезвому Угорскому, что будущее мира принадлежит крысам, поскольку-де только эти твари смогут выжить в ядерном апокалипсисе.

– Это несправедливо, – жаловался газетчик зампрокурору. – Следует изобрести такое оружие, чтоб не выжил никто! Крыс необходимо научить читать, – это подорвет их стойкость в борьбе за выживание…

Из ответа советника юстиции третьего ранга трудно было понять, соглашается он со своим собеседником или возражает. Впрочем, судите сами:

– Собственно говоря, я никому напрасной смерти не желаю, только по делу. Заслужил – получи. Не заслужил – гуляй, пока не заслужишь…

– Босс, – сказал селектор голосом секретарши, – мисс Берг настаивает на срочной встрече с вами…

– Неужели мне и от Тошки нужно скрываться? – запротестовал Лядов. Но Алихан был неумолим.

– Давайте сначала узнаем, что стряслось, а после вы сами решите, показываться вам ей на глаза или повременить. К тому же учтите, в вашем присутствии она ведет себя несколько иначе, а это нам сейчас никак не подходит…

Лядов страдальчески вздохнул, встал с кресла и направился в комнату отдыха.

– Просите, Агнесса, – распорядился Алихан.

В кабинет вплыла Анна Сергеевна, – безупречно элегантная, самоуверенно красивая в своем строгом синем платье из шелковой чесучи.

– Бонжур, месье Жорж, – приветливо поздоровалась она с порога. Но стоило дверям затвориться за ней, как от ее приветливости не осталось и воспоминания. Она нервно прошлась по комнате, помедлила перед Алиханом, воспитанно вставшем с кресла при ее появлении, снова прошлась, опять остановилась, словно в тяжком раздумье – дать пощечину самой или оставить на усмотрение Всевышнего? – метнулась к бару, нашла там сигареты, закурила, слегка подуспокоилась и, наконец, произнесла тихим яростным голосом:

– Значит, за дурочку меня держите, лапшу на уши вешаете: дескать, не спеши, момент неподходящий, нельзя ставить под удар тяжкий труд стольких лет необдуманными действиями, а сами исподтишка да втихомолочку панацетин в питьевую воду целого города подмешиваете! И вам не совестно?.. Нечего таращиться на меня своими григорянскими гляделками, словно понятия не имеете о чем идет речь!

– Я католик, – внес поправку Алихан.

– Какая разница! Вижу, что не православный…

– Довольно странно слышать это от вас, мисс Анна. Вы что же, поменяли аверс на реверс – перешли из атеизма в теизм греческого толка?

– Не ваше дело, откуда куда я перешла и что на что променяла! Не увиливайте от темы!

– Попытаюсь. Но только в том случае, если вы потрудитесь обозначить ее более определенно. Пока что я понял, что кто-то подмешивает панацетин в питьевую воду. Скорее всего, через водозаборную станцию. Из этого я делаю вывод, что вы, мисс Анна, сами намеревались прибегнуть к этому способу облагодетельствования южноморцев, иначе не закрутили бы романа с начальницей этой станции Лидией Петровной Угорской. Но кто-то вас опередил. Вы, естественно, решили, что это моих рук дело. И вот явились, что называется, качать права… Представляю ваше состояние: жить в вечном поиске подходящей идеи, за которую не жалко было бы жизнь отдать, и вдруг такой конфуз…

– Я не уверена, что заслужила эту язвительную иронию в свой адрес, – изрекла Анна Сергеевна, обдав собеседника холодным огнем своих неугасимых светильников. – Если это не ваша работа, то чья? Что-то не замечаю на вашем лице признаков беспокойства, Жорж…

– У меня столько поводов для него, что я просто теряюсь, не зная с какого начать… На вашем месте я поискал бы автора и исполнителя этой глупой затеи в вашем окружении.

– На что вы намекаете? – вздернула подбородок бывшая миссис, а ныне мисс Берг.

– Я не намекаю, я знаю, что панацетин, который подмешивают в воду, происходит из той партии, которую украли у Лернера. А вынести его с комбината подбили Лернера вы.

– Это вам Андрей так сказал?

– Нет, не Андрей, и не Белобородов Владимир (кстати, не удивлюсь, если светлая мысль с водозабором пришла именно в романтическую голову этого юноши, равно как и идея подложить панацетин в коллекцию икон Кульчицкого). Мне вообще никто ничего не говорил. Я просто сопоставил некоторые факты, мисс Анна.

– Какие еще факты, Жорж? Что вы несете?

Анна Сергеевна с самым независимым видом уселась в кресло, раздавила в пепельнице сигарету и скрестила руки на груди. Ни дать ни взять император французов, ожидающий делегацию русских вельмож с символическими ключами от матушки Москвы. Но этот несносный Алихан вместо того чтобы разразиться истошными воплями восхищения типа vive L’Impereire, остался холоден и непреклонен.

– Факты очень интересные, мисс Анна, – заверил Алихан, устраиваясь в кресле напротив. – Но прежде – один вопрос, если не возражаете.

– Надеюсь, не на засыпку? – бдительно усмехнулась Анна Сергеевна.

– В этом нет необходимости, – отклонил он содержавшийся в ее усмешке намек на возможность шутливого тона. – Вы наверняка выяснили, как долго подмешивают панацетин в питьевую воду города. Я этого не выяснял, поскольку узнал об этом только что от вас, но полагаю, речь может идти о сроке не более чем один, максимум – полтора месяца. Я прав или ошибаюсь, мадмуазель?

Мадемуазель не отвечала, сосредоточенно изучая отсутствующую лепнину на потолке. Потом вдруг встрепенулась, извинилась:

– Простите, вы что-то сказали?

– Я так и думал, что не ошибаюсь, – заключил Алихан. – Именно месяц назад появились первые жертвы сексуального маньяка…

– Вы считаете, что маньяк как-то связан с утечкой панацетина?

– А вы нет? – вперил Алихан в Анну Сергеевну свой беспощадный пронизывающе-аналитический взгляд.

Анна Сергеевна слегка поежилась, но отважно выдавила из себя отрицательный ответ. И вдруг, без предупреждения, без всякого объявления войны, оросилась слезами, простерла руки в направлении собеседника и разразилась длинной умоляющей фразой на языке, фонемы которого не в состоянии передать ни русский, ни латинский шрифты.

Если бы у Алихана было не пара, а пять пар бровей, то все они в полном составе оказались бы там же, где и одна имеющаяся, а именно: на покатом лбу, причем скорее ближе к темечку, чем к переносице. Честно сказать, приятно лишний раз удостовериться, что нет и не может быть человека, которому хоть что-то человеческое было бы не чуждо. Это убеждает в божественном происхождении вида homo sapiens гораздо больше, чем сотня богословских трактатов, не оставляя камня на камне от подлых инсинуаций дарвинистов-провокаторов. Потрясение невозмутимого Жоржа Алихана было столь велико, что недопитый Лядовым стакан с водой пришелся очень кстати.

– Если даже вы специально заранее выучили эту фразу в предвидении подобного случая, и слезы ваши неискренни, а умоляющий тон тщательно отрепетирован, то и тогда я не стану ничего сообщать вашему дяде о ваших ночных художествах, мисс Анна…

– Спасибо, Жорж! Спасибо даже в том случае, если вы по каким-либо причинам вдруг передумаете и расскажете все дяде Семе, – не уступила в благородстве чувств мисс Анна месье Жоржу.

– Не беспокойтесь, не передумаю. Но вы должны дать мне слово, что прекратите это безобразие.

– Даю…

– Не спешите, Анна Сергеевна, подумайте: а сможете ли вы его сдержать или это выше ваших сил?

– Да за кого вы меня принимаете! – возмутилась она, вновь обретая прежние повадки – в тоне, позе, мировосприятии и мировоззрении.

– Вы действительно хотите это знать?

Возможно, это не было провокацией, возможно, это была месть за потрясение, которое он только что испытал. Алихан, однако, не стал дожидаться ответа; мельком взглянув в глаза собеседницы и без труда обнаружив в них дикую смесь гнева, страха и бесшабашной готовности к подвигам, поспешил сам ответить на свой вопрос.

– Вижу, что хотите. Я вас принимаю за глубоко законсервированного агента русской разведки и мне хотелось бы знать – так, на всякий случай, – не подверглись ли вы расконсервации на днях?

Глаза Анны Сергеевны медленно пришли в норму своего обычного свечения, яркости и силы тока, чувственные губы скривила вялая улыбка.

– Нет, не подверглась. Не верите, что я уволена подчистую, не верьте. Только не говорите, что вы предвидели такое развитие событий, а Игорь Суров есть ваш агент-провокатор, отвлекающий внимание от главного к побочному…

– Вопрос с этим Игорем пока открыт для любых истолкований, в том числе для самых очевидных. А вот ваша попытка прищемить нос Аникееву в Казачьем Тыне как-то плохо вяжется с вашим увольнением подчистую…

– Я даже не знала, что он отправился в эту дыру. Да и откуда мне было это знать, если семья его в отъезде и у него нет полезной привычки обсуждать свои планы с самим собой вслух? Если ему там что-то прищемили, то поделом ему, но я тут ни при чем. Не верите? И не надо. Видимо, вам это необходимо, чтобы быть в тонусе.

– Видите, какие мы разные. Мне, чтобы быть в тонусе, необходимо постоянно напрягать свою подозрительность. А вам – периодически убеждаться, что и у других все не слава Богу: как в делах, так и в личной жизни, – рассудительно заметил Алихан.

– Ваша личная жизнь мне до лампочки! – доверительно сообщила Анна Сергеевна.

– К сожалению, не могу ответить вам тем же, поскольку ваши альковные похождение, так или иначе, сказываются на нашем проекте. А между тем, пора бы вам, Анна Сергеевна, остепениться. Вы уже не сама по себе, а как бы отец семейства. Да и общаетесь вы интимно все больше с какими-то двусмысленными, если не трехсмысленными особами. Та же ваша Вика, к примеру, кроме как у своего датчанина, состоит на содержании еще как минимум у двух спецслужб…

– А-а! – вдруг осенила Анну Сергеевну, собиравшуюся уже было запустить пустым стаканом в говорящего, гениальная догадка, – Я поняла, чего вы добиваетесь своими наглыми заявлениями. Вы хотите довести меня до нервного припадка. Хотите запереть в какую-нибудь из дядиных клиник, чтобы я не путалась у вас под ногами…

– Угадали, но не полностью, – перебил ее Алихан. – Я действительно хочу, чтобы вы не путались под ногами. В этом теперь отпала всякая необходимость. Но я не изверг, Анна Сергеевна, что бы вы там обо мне не воображали. Я хочу, чтобы вы забрали Машу с ребенком из роддома и незаметно исчезли из Южноморска. Здесь становится слишком жарко…

– И куда же мы должны незаметно отсюда исчезнуть?

– В Новую Зеландию. Прекрасная, тихая, красивая, не ведающая насилия страна…

– Да? Судя по Дику Френсису, я бы этого не сказала…

– Это у вас что, фамильное – черпать информацию о реальном мире из детективного чтива? – полюбопытствовал Алихан.

– Это не так глупо, как вам кажется, месье Алихан. Если реальный мир заимствует свои повадки у криминального чтива, то судить об этом мире по детективам, триллерам и боевикам, – значит обращаться к первоисточнику, – объяснила Анна Сергеевна. И победно улыбнулась.

– Браво, Квентин! – вдруг поаплодировал кому-то Алихан. – Ты добился своего – повальной тарантинизации кинозрительских мозгов.

– Терпеть не могу эту голливудскую нечисть! – скривилась оскорбленная в своих изысканных вкусах Анна.

– Босс! – включилась срочная связь с внутренней охраной. – Кульчицкий пытается незаметно улизнуть с вечеринки…

– Один?

– Как перст, сэр. Воспрепятствовать?

– Не стоит. Он кому-нибудь звонил?

– Дважды в два разных места. Причем оба раза менял сим-карту на новую.

– Куда и кому?

– В бар «Шкипер», спросил какого-то Сашу. Того на месте не оказалось. Второй звонок был в роддом. Он представился, ему сообщили, что и мать, и новорожденный чувствуют себя отлично и оба спят…

– Хорошо, Генри, спасибо. До связи.

Алихан обернулся к Анне Сергеевне:

– Вы часом не в курсе, что за дела у вашего бывшего жениха с вашей нынешней супругой?

– Маша мне не супруга, а друг! Это – во-первых. А во-вторых, как вам не надоест таращиться на эти пьяные рожи! Вырубите их к чертям собачьим!.. Нет-нет, подождите минуточку…

Алихан взглянул на мониторы общего плана, на которых под разными ракурсами разорялся один и тот же джентльмен, – мистер Стэнли Джадсон Эббот. Заморский гость был крепко навеселе: хихикал, хныкал, восторгался своей удачливостью, жаловался на судьбу, благодарил Провидение за оказию и одновременно пенял Господу Богу собственным своим Ему подобием. Время от времени он как бы приходил в себя и принимался звать по имени счастье всей своей жизни, – несравненную Асоль, предлагая ей руку, сердце и все свое имущество, включая банковские аккредитивы и пакеты акций «Дженерал Моторс», «Стандард ойл» и «Бритиш петролеум».

Протрезвевший от известия о факельном шествии фашистов мэр бегал по столовой с телефоном, желая немедленно подключить к разрешению проблемы светлые мозги своего личного биографа, но последний словно сквозь паркет провалился, хотя на самом деле, если верить показаниям монитора № 7, мирно дрых, оголенный по пояс, склонив голову на колени мисс Атвуд, все еще пребывавшей в состоянии мучительного раздумья, в каковое ее вверг категорический отказ Майкла Турова вмешивать в их намечающиеся интимные отношения контрацептивную уважительность в виде презренных презервативов.

6

На тихой вулице старинного украинского города Симферополя, в полуподвальном этаже неприметного жилого здания притулилась небольшая вареничная. Низкий прохладный зал поделен на уютно-приватные полукабинки. И каких только вареников здесь не подают! И с творогом, и с картофелем, и с капустой, и с грибами, и с мясом, и со сливой, и с малиной… Мало того, самые смелые и любознательные могут отведать здесь даже немецких, татарских, казахских и адыгейских вареников, – стоит лишь заказать и обождать. Сладкие и соленые, перченые и крученые, пресные диетические и пряные экзотические – на любой вкус, только бы желудок не взбунтовался и кошелек нагрузки выдержал…

А вот у этих двоих неброско одетых мужчин вкусы оказались самые прозаические. Один, который пообъемнее, с тугим начальственным загривком, заказал двойную порцию с творогом и со сметаной. Второй, – обладатель более утонченных пропорций, с шеей едва тронутой жирком солидности, – выбрал картофельно-грибные с луком и маслом. Зато по части горячительных напитков их вкусы совпали до грамма: ну разумеется, по триста рiдной горилки!

Стандартные заказы долго ждать не приходится, – не успели мужики по сигаретке выкурить, а стол их уже дымился ароматами украинской кухни. Выпили хлопцы по сто граммов, порубали вареников для осадки, снова выпили, опять порубали, закурили, и давай разговоры размовлять, щедро пересыпая державну мову погаными москализмами.

– Ты уверен, що це вони? – допытывается любитель творога, на что почитатель грибов утвердительно кивает.

– Що тайна варта?

Опять кивок, исполненный мужественного сожаления, – в смысле, ай эм дуже сорри, що це так.

– Котрие ж з них? ФСБ, чи ПГУ, а може ГРУ?

– А якия ж нам разница, пан генерал? – недоумевает второй.

– Як якия! Як якия! – горячится генерал. – Если это гэбэшники, то усё свалют на Чичню. А ежли чекистска шукайка, то и на нас могут для ривного рахунку присобачить. Бачишь, Щербаков?

– Вистимо, пан генерал, – кивает субтильный. – Тик хиба вони сами у своих викрадають…

– Правильно мыслишь, Щербаков, – хвалит генерал. – Вони и тебе могут того, та и мене тоже…

– Дак як же шь вони могут узнаты? – удивляется Щербаков.

– А через твиво мудилу Абдулу…

– Не-е, пан генерал, Абдула хлопец справный, могила! Сдохнит, а не выдаст!

– Вот кабы он в могиле був, я б за нас был бы трошки спокоен, пидпилковник, – сказал генерал и значительно посмотрел на подполковника. У последнего от такого взгляда аж глаза округлились.

– Та що ж вы стильки мовчали, пан генерал! Да кабы знав, давно б його туда спровадил!

– А то сам не мог догадаться? – возразил генерал.

– Не, самому до такого нельзя догадываться, – Бог накажет! Мы ж з ним не один пуд сiли вместе зъили, не одну бочку горилки совместно ухайдокали, а скильки баб на пару перетрахано!..

– Я что-то не понял, – забеспокоился генерал – ты что же, отказываешься Абдулу ликвидировать?

– Да щоб я приказу не сполнил? Та вы що, товарищ генерал! – возмутился подполковник.

– Тады спрацюй это так, щоб с його скоропостижной и трагической москали разбирались. Нехай себе бошку ломают. Добавь им лайна до кучи…

– Дозвольте сполнять? – заторопился субтильный.

– А на посошок? – проявил заботу о личном составе пан генерал. Разлили по стопкам последние сто граммов.

– Будьмо!

– Будьмо!

– Тик я пишов? – подхватился Щербаков.

– А каву?

– Та ну ёё, у меня от него тильки изжога.

– Тады с Богом, Михась… И смотри, чтоб комар носу не подточил!

– Слухаю, пан генерал! Усё сделаем без шуму и пыли!

Подполковник извлек из заднего кармана брюк замшевый бумажник, отсчитал полсотни гривен и направился к выходу деловой походкой энергичного бизнесмена. Генерал, подозвав официантку, потребовал кофе по-варшавски и рюмку молдавского коньяку. Однако заказ его потонул в сильном грохоте с улицы, вслед за которым раздались испуганные вопли и паническая разноголосица противоугонной сигнализации припаркованных автомобилей. Генерал с неожиданным для его комплекции проворством выскочил из кабинки в проход, из прохода в вестибюль, взбежал по лестнице, но выходить на улицу не стал. Вместо этого сгорбился, насколько живот позволил, и осторожно глянул на улицу сквозь треснувшее стекло входной двери. Улицу затопляло удушливым черным дымом, и валил этот дым из догорающих останков автомобиля, в котором только такой профессионал как генерал мог признать трехдверный джип-ниссан подполковника Щербакова.

– Без шуму и пыли, – пробормотал генерал, бросаясь обратно в вареничную. Там он привычным движением предъявил всполошенному персоналу свои корочки и обнародовал приказ: во-первых, немедленно провести его черных ходом во двор; во-вторых, никому о нем, даже варте не заикаться, иначе… Но персонал не пожелал выслушивать всякие ужасы о том, что с ним станется, ежели он сдуру посмеет ослушаться такого гарного пана начальника, тем более, что он и не собирался ослушиваться, он всего лишь слушать не стал.

Перед черным ходом, то есть выходом, генерал вдруг оказался вооруженным небольшим, но ужасно черным пистолетом, угрожая которым, заставил администратора, провожавшего его, выйти во двор и осмотреться. Облитый потом администратор вышел на негнущихся ногах, осмотрелся, чуть не упал в обморок, но все же сумел дотащиться обратно к черному входу и убедить бандюгу с корочками и стволом, что все тихо.

– Ну смотри у меня! – поблагодарил его генерал и, низко пригибаясь, выскочил во двор.

Не успел он сделать и трех поспешных шагов, как откуда-то из зеленой тьмы палисадников грянула автоматная очередь. Генерал сделал еще полтора шага и повалился ничком на асфальт, истекая кровью и посылая мертвеющими губами подлым москалям страшные проклятия, которых, увы, никто, кроме, может быть, Бога, не услышал, и для потомства не запечатлел.

7

Тем временем у москалей в их пресловутом Кремле царило великое оживление в рядах чиновной рати – как местной, то есть кремлевской, так и пришлой, в смысле, правительственной. Президент, после затяжной, но непродолжительной болезни, прибыл, наконец, на свое законное рабочее место, водворился в своем кабинете и приступил в полном объеме к своим тяжким обязанностям: руководить, указывать, внушать, снимать стружку, уламывать, вникать в суть, разбираться с советчиками и их советами, наказывать отступников, приструнять врагов, привечать потенциальных друзей, – словом, энергично изнашивать личную задницу во славу отечества, бдеть у заветного кормила на радость россиянам и зависть врагам.

Кремлевские дьяки летали по коридорам власти на цирлах с сияющими физиономиями именинников. Баста! Кончилось время барвихинских лизоблюдов! Есть теперь и кремлевской свите кого играть, надоело репетировать! Пусть непосвященные, лишенные государственной жилки умники твердят сколько угодно о том, что вся эта политика с ее неизменными паблисити и политесом есть всего лишь задрипанное шоу, мыльная оперетка с ограниченным набором примитивных сюжетных ходов. Уж кто-кто, но кремлевская челядь прекрасно знает: и власть, и блага, и подлости, и инфаркты, и редкие проявления порядочности здесь самые что ни на есть настоящие, а страсти порой достигают шекспировских высот. Нет, недаром вечно кипит этот котел с восхитительным варевом, и не зря вечно толчется вкруг него, теснясь и напирая, толпа прихлебателей…

Вот и сегодня кого только не встретишь в этой передней всероссийского пронырства: вельможи, сановники, воины, законотворцы и прочие избранники и переизбранники сливок общества, – все проникли, просочились, прорвались, смешались в сплошную массу волнуемых патриотическими побуждениями государственников. Умны господа политики по разному, но безумны все одинаково: если и не попадут на прием к Самому, то хотя бы за развитием обстановки понаблюдают, хрен к носу прикинут, полезной информацией разживутся. В кого ни упрись взглядом, все как на подбор лихие, бывалые, высокопоставленные человеки, недаром в люди выбились, в людской оказались. Но особым вниманием пользуется моложавый секретарь-распорядитель со всепонимающим выражением лица: все поймет, все простит, обо всем позаботится. Наглядное воплощение принципов поступательного гуманизма. Некоторые из вышедших из употребления сановников прочат ему блестящее будущее, если, конечно, раньше на какой-нибудь ерунде не погорит. Ерунда же у российских политиков одна – сауна с блядями. И отказаться невмочь, и светиться голой задницей на весь мировой истеблишмент не хотца… Ну да черт не выдаст, свинья не съест, Бог простит, хозяин не заметит. Тем более, что преданность с порядочностью в нем не удерживаются, так и прут, так и лезут наружу. Слепой и тот увидит. А не увидит, добрые люди подскажут, внимание обратят, неписаные правила растолкуют, канцелярскими тайнами поделятся. Не за спасибо конечно и даже не за бутылку самолучшего французского коньяку. Такая роскошь, как кредит доверия, здесь не практикуется; все расчеты ведутся исключительно наличными, как на базаре, правда, без присущей этому почтенному заведению корректности.

В разных концах приемной залы расположились три серых кардинала – бывший, настоящий и будущий, – отмеченные одной на всех печатью угрюмой загадочности. Стоят себе в государственном безмолвии, спесиво поводя очами, словно они сами по себе, а преданные хороводы вокруг их особ – это так, броуновское движение чиновных масс.

Но вот появляется первый из вызванных на ковер силовиков. Костюм с иголочки, спина прямая, животик в пределах международных стандартов, глаз прозрачный, компетентный, зовущий на подвиги. Двери в святая святых за ним закрываются, хронометр включается, госпожа История приникает ухом к замочной скважине, жадно ловя обрывки судьбоносных фраз и суетных междометий. Один голос дрожит от пиетета, другой – от бодрости. Страна по своему обыкновению пребывает в кризисе, поэтому все вопросы одинаково важны, все ответы – малоудовлетворительны. Речь то и дело заходит о «прокоммунистических силах» и «антиконституционных элементах», мутящих воду в чистом омуте реформ. Причем в этом им потатствует как ослепший от прагматизма Запад, так и охреневшая от беспредела Чечня. Но вот всплывает и неслыханное здесь доселе слово «Южноморск». Голос коверного крепнет, поражая доверительностью обертонов и убедительностью эмфаз. Весь народ практически пьет, фактически колется, нюхает, курит и так или иначе употребляет всякую трагическую гадость, что, естественно, самым губительным образом сказывается на его самочувствии и природном оптимизме. Как выяснилось буквально накануне, с Востока к нам идет не только свет, но и дурман наркотической беспросветности. И перевалочным пунктом сей дурман избрал реченный южный град, власть в котором захватили ставленники татей, развратившие горожан обильными подачками – с одной стороны, и отравленными колодцами – с другой. Весь город поголовно жутко страдает неадекватными реакциями и нереальными представлениями. Доктора в тревоге, казачество в волнении. Запад проявляет повышенный интерес: причем спецслужбы – профессиональный, а репортеры – скандальный. В широких кругах международной общественности усиленно муссируются слухи о новом психотропном оружии русских. Немногочисленные друзья предполагают непреднамеренную утечку компонентов, многочисленные недоброжелатели изгаляются кто во что горазд: начиная с преступного массового эксперимента над собственными гражданами, до направленной пандемии с переброской заразы за пределы России… На этом докладчика останавливает терпкое, как хрен, словцо, срывающееся с уст обеспокоенного президента. Силовик медлит, лихорадочно размышляя, как ему реагировать: то ли продолжить недосказанную начальством фразу, то ли выразить свою поддержку и понимание сочувственной паузой. Однако президент не позволяет прийти к однозначному решению – требует немедленно привести разительный пример нереальных представлений, донимающих бедных, оболваненных южноморцев. Высокому чину только того и надо: тотчас поражает воображение начальства справкой об академии плейбоизма, то есть высшем учебном заведении, в стенах которого уже приступили к подготовке дипломированных бездельников, развратников и проходимцев. Президент впечатлен настолько, что вновь не удерживается от нескольких крепких междометий, интонационная насыщенность которых позволяет различить целую гамму противоречивых эмоций. Чуткое ухо силовика без труда улавливает нотку недоверия, что дает повод представить президенту неопровержимые доказательства своей правоты: копии учредительных документов академии, перечень изучаемых предметов (в котором особенно режет глаз «искусство соблазнения»), программу, устав и прочие аксессуары этого непотребства. Убедившись воочию, начальство поднимает на подчиненного взор, затянутый дымкой простого человеческого недоумения вперемешку с прихотливым туманом государственного негодования. Взор настолько красноречив, что не требует вербальной расшифровки; все, что ему нужно, – это принятие немедленных трудных, но оправданных создавшейся ситуацией мер. И меры, причем именно такие – трудные, но оправданные, – уже готовы к применению, достаточно только подписать вот этот вот исторический документ и самое позднее через семьдесят два часа все злопыхатели будут посрамлены, пакостники наказаны, злыми чарами одурманенный народ приведен в чувство. Документ небесным голубем опускается, минуя широкое президентское плечо, на главный стол державы. Президент вооружается авторучкой, вдумчиво склоняется, глядит исподлобья с хитрым прищуром: через трое суток, говоришь? все злопыхатели, говоришь? пакостники, говоришь? народ в норму придет, говоришь? Ох, смотри, головой отвечаешь! Чин в почтительном согласии склоняет голову: всегда готов избавиться от этой обузы! То есть рискнуть руководящим креслом. В смысле – должностью. Словом, уйти в опалу по собственному желанию. Если что… А ежели ничего, то это мой долг, святая обязанность, священное бескорыстное право разбиться в лепешку не ради славы и наград, а ради чего-нибудь посущественней…

Из святилища силовик выходит с непроницаемо-победоносным видом, пресекая на ходу вальяжным мановением руки поздравительные порывы поклонников своей блестящей карьеры. Его стремительная поступь замедляется при встрече с дожидающимся аудиенции конкурентом, к которому хозяин, согласно непроверенным слухам, выказывает в последнее время особое расположение. Несколько вежливо-нейтральных фраз, полных ледяной экспрессии. Полтора прозрачных намека относительно характера только что подписанного документа. Если конкурент и огорчен, виду не показывает, держит удар. Мало того, бравируя самообладанием, обнажает в вежливой улыбке крепкие зубы карьериста. А ведь мог бы отделаться элементарным пожатием плеч! Далеко пойдет, – восхищенно вздыхают вслед второму, направляющемуся в главный кабинет страны, кремлевские трудоголики, чьими неустанными заботами творится история нашей родины.

Клио легка на помине – вновь припадает изнывающим от любопытства слухом к несуществующим щелям и отсутствующим замочным скважинам, и слышит схожие вариации на прежнюю тему. И хотя акценты совершенно противоположные, картина вырисовывается почти идентичная. Вся разница в деталях. Есть обнадеживающие моменты в мало радостном положении дел. Но даже эти обнадеживающие моменты внешние и внутренние враги отечества и лично президента стараются изо всех сил умалить, подвергнуть остракизму и, если получится, полностью вывести в расход. Ибо для них, чем хуже, тем лучше, и, соответственно, наоборот. Взять хоть, к примеру, Южноморск, – этот уникальнейший город, можно сказать, единственное чудо наших неуклонных реформ; город, где люди живут не просто свободно, согласно действующей Конституции, но и зажиточно, благодаря своему неустанному труду и дельной компетентности местного руководства, что, конечно, никак не устраивает определенные круги. И тут, и там. Зложелатели все те же: тут – антиконституционные силы, там – антироссийские. Кроме того явственно ощущается обеспокоенность прямых конкурентов: Ниццы, Акапулько, Палм-Бича и Багамских островов (не говоря уже о Сочи, Крыме, Варне и Констанце). Ассигнованы изрядные суммы на дискредитацию славного города. Средства массовой информации старательно поют с чужого голоса, отрабатывая щедрые гонорары. Налицо злонамеренная травля, зависть, шантаж, политические игры и саботажные настроения. Вот каким был Южноморск до президента, вот каким он стал при нем, вот во что он превратится, если не дать супостатам укороту… Президент глядит, любуется, содрогается. Не бывать же этому! То есть тому, что может быть… Взор самого главного столоначальника страны не сулит ничего приятного ни определенным силам, ни известным кругам, ни тем более прочим, нуждающимся в хорошем нагоняе зложелателям, завистникам и расщепенцам… А вот, кстати, фотография единственного в мире учебного заведения, в котором готовят настоящих художников жизни на широкую ногу. На пресловутом Западе, где, как думают, этот тип зародился, до сих пор их ряды пополняются доморощенным кустарным способом, и только у нас в России додумались поставить это архинужное дело на солидную научную основу, причем, что кажется истинным чудом, не затратив ни единой казенной копейки. Западная профессура рвется к нам преподавать, заваливая руководство заявлениями, а ректорат – взятками. Но и враги не дремлют. Буквально на днях попытались пришить проректору этой уникальной академии сфальсифицированное дело о незаконной торговле предметами антиквариата. И это – человеку, даровавшему храму Божьему свою бесценную коллекцию исторических икон… Мало того, теперь шьют напрочь сфабрикованное дело о наркоторговле уважаемым людям и пытаются дестабилизировать обстановку в городе провоцированием непонятных перестрелок между спецслужбами, правоохранительными органами и какими-то неясными, явно импортированными из-за рубежа бандитами. С той же вредительской целью организовали фашистский демарш с факелами, свастикой, хоровым пением и прочими атрибутами гитлерюгенда. Хорошо еще, что силами местных энтузиастов и профессиональных психологов удалось по ходу действия превратить эту возмутительную акцию в театрализованное начинание с элементами скоморошества, перфоманса и хепенинга, иначе все могло закончиться большой трагедией, в которой опять обвинили бы федеральный центр. И так далее… Меры? Меры продуманы, согласованы, детально расписаны, полностью готовы к подписанию.

И вновь белокрылый голубь совершает короткий перелет из кожаной папки на полированную поверхность верховного письменного стола державы. И снова взгляд исподлобья. И опять слетают с начальственных уст вопросы государственного значения. Сколько сил, сколько средств, каков срок исполнения? Кто ответит головой за срыв благого начинания?.. И вновь в ответ почтительно склоненная голова, самоотверженные речи о готовности лечь личными костьми, лишь бы направить в прогрессивное русло общий ход истории в отдельно взятой стране. Ну смотри, парень! И парень смотрит… петухом-победителем, выходя в приемную. Темный костюм строго темнеет, рубашка торжественно белеет, галстук радостно синеет и даже шелковые носки пытаются внести в общее ликование ансамбля свою лепту. Дьяки понимающе улыбаются и зорко переглядываются, семафоря друг другу о том, что знаменитый принцип добывания официальной истины, предписывающий поднапускать туману, чтобы что-нибудь прояснить, опять сработал. И как ему не надоест безотказно срабатывать?..

Меж тем президент, откинувшись на спинку индивидуально подогнанного кресла, предается служебным размышлениям, плавно переходящим в философские думы – как то им, собственно, и полагается согласно статусу. Вот ведь, думает хозяин кабинета, даже названия у этих городов почти неразличимы, и расположены оба на юге, а как по-разному живет в них народ! Словно не в одной стране, а в двух противоположных… Господи, как же ты велика, Россия-матушка! Ни умом тебя не понять, ни душой не вместить, ни верой не утешить, ни реформами не охватить. Глядишь и не знаешь, то ли команду сменить, то ли правительство, то ли самому удалиться? Пусть кто-нибудь другой попробует побыть белой лебедью в одной упряжке с раками да щуками… Он прислушивается к себе, но его пророческая печень упорно молчит, пребывая в профаньем бесчувствии всего залеченного организма. Президент вдруг морщится от прилива тошноты, вызванной не столько содержанием дум, сколько самим процессом, определяемым этим жалким словом – «думать». Не захворать бы, понимаешь, по новой. Не дать врагам повода для клеветы и напраслины…

Глава одиннадцатая

1

Выехав с частной дороги на общественное шоссе, Кульчицкий облегченно вздохнул и прибавил газу. Вообще-то в Южноморске не принято являться на званые обеды на личном автотранспорте без наемного шофера. Считается оскорбительным для хлебосольства хозяев, поскольку по тем же неписанным законам, заведомых трезвенников кормят на кухне (логика простая, но доходчивая: вы покушать пришли – вот вам с пылу с жару). Но сегодня Кульчицкому было не до церемоний. Весь день в приятных бегах, в счастливых хлопотах, в напряженных переговорах, в скрупулезных подсчетах, в философских размышлениях… Можно было бы конечно нанять лимузин, но об этом следовало побеспокоиться заранее. А в последнюю минуту, кроме как на такси, рассчитывать не на что. Но тут телезвездочка встала на дыбы: чтобы она к Лядову, да на такси? Только через твой труп, Кульчуня! Но «Кульчуня» помирать не собирался. Во всяком случае, не сейчас и не по такому поводу. Назревал классический конфликт между должным и сущим, который удалось избежать единственно благодаря широте миллиардерской натуры хозяина.

– Станислав Эдуардович, голубчик, да к черту традиции! Приезжайте хоть верхом на пони!

Вот Станислав Эдуардович и прибыл верхом… на собственном кабриолете. Против открытого мерседеса телезвездочка возражать не стала. Ну еще бы – вся на виду: рядом с самим Кульчицким едет к самому Лядову! Но вместо того чтобы молча, затаив дыхание от переполняющих чувств, переживать величие момента, она тарахтит безумолку, теребя Кульчицкого наводящими вопросами. А правда ли, что Лядов гетеросексуал без вредных привычек? Что, совсем без вредных? Ни садо, ни мазо, ни золотого дождичка в четверг?.. Станислав Эдуардович отвечал односложно, только тут начиная соображать, какую свинью он своим приглашением телезвездюльки на званый обед собирается подложить под Лядова. Причем не только в прямом, но и в переносном смысле. Ибо на ком, как не на ней лежал минувшей ночью Станислав Эдуардович, то и дело упуская из виду смысл своего на ней прозябания, так что порой сам себе удивлялся: чего это ради его сюда занесло и какого результата он надеется достичь, студя свою голую задницу на кондиционированном сквозняке?.. Впрочем, может быть миллиардерам именно такие по нраву, кривил душой Кульчицкий, знал, что кривил, каялся, но, тем не менее, продолжал в том же сомнительном духе надежды на лучшее для всех: как вместе и поврозь, так и оптом и в розницу.

Приезжать на вечеринку с одной, а уезжать с другой – в порядке вещей плейбойской практики. Но линять одному, сбагрив подружку не чающему худого хозяину, – это уже афронт, несмываемое пятно на репутации плейбоя.

– И хрен с ней, с этой репутацией, – думал про себя Станислав Эдуардович, улыбаясь не столько зримо, сколько мысленно. – Мне она отныне до лампадки…

Ночь была тиха, нежна и умиротворяюще величава. Бриз ласкал ноздри ароматами горных трав. Кульчицкий взглянул в зеркало заднего обзора. Шоссе за ним казалось таким же пустынным, как и впереди него, что, впрочем, ничего, по мнению Станислава Эдуардовича, не значило. У них ведь есть такие радиоштуковины, которые можно прицепить к любой машине и ни о чем больше не беспокоиться: сиди себе в прохладе и расслабоне да наблюдай за объектом по телику… Стоп! Приехали!.. Кульчицкий резко сдал вправо и плавно затормозил. Руки пронзила дрожь, лоб – испарина, мозг – светлое соображение о времени, когда эту радиоштуковину могли присобачить к его автомобилю. Да не к мерсу, а к роверу, на котором он додумался срываться от ареста в Казачий Тын под видом неотложных дел по части иконописного бизнеса. Станислав Эдуардович попытался вспомнить, было ли шоссе таким же пустынным, когда они с Аникеевым возвращались ранним утром из этого отстойного городка, однако вместо нужных воспоминаний своенравная память порадовала обрывком песенки, которую они с Аникеевым мстительно распевали той пьяной ночью:

Облезлый город может спать спокойно

И видеть сны, и паршиветь средь тишины…

За ночь они пришли к выводу, что лучше вообще не жить, чем жить в такой жуткой дыре, как Казачий Тын. Но этот вывод был не единственным итогом ночи. Итогов оказалось примерно столько же, сколько выпито было рюмок. А выпито было не мало…

Станислав Эдуардович угостился из бардачка сигареткой, прикурил от автомобильной зажигалки, затянулся, расплылся в радостной улыбке. Странно, как далеки теперь от него эти воспоминания: Казачий Тын, Аникеев, угроза ареста, побег, несостоявшаяся речь на торжественной встрече… И все же знаменательно, что въехал он в город со стороны, сплошь застроенной частными лечебницами, клиниками и профилакториями. Если бы они ехали прямой дорогой, а не как умные Маши в объезд через горы, то по правую руку показалась бы пальмовая аллея «Амфитриты», к которой Станислав Эдуардович с некоторых, мягко выражаясь, слегка поостыл душой. Так, носившийся со своей псиной собачник, вдруг теряет к ней всякий интерес, узнав от сведущих людей о непоправимом изъяне в какой-нибудь из статей своего любимца.

Однако главным в выборе обходного маршрута было отнюдь не желание избежать встречи с «Амфитритой», главным было соображение безопасности: возможная насыщенность трассы постами и засадами ГИБДД. Кроме того, горная дорога позволяла хоть как-то обставиться – не зря же у него там охотничий домик… Где вы шлялись двое суток, гражданин Кульчицкий? – спросят у него менты. В горах, ответит он, охотился в пределах дозволенного. И много чего настреляли? Я-то нет, сознается Станислав Эдуардович, смутясь, а вот приятель мой не промахнулся, матерую халдейку в гадюшнике подстрелил… Кульчицкий слабо усмехнулся своим мыслям. Все-таки странный тип этот Аникеев. Ну да менты они все такие – обожают темнить. Даже в дупель пьяные слова лишнего не ляпнут. Хотя Саша, конечно, далеко не худший из ментов. Все же он теперь вроде как коллега, – частный предприниматель. И друг по несчастью. По крайней мере, был таковым той ночью, когда оба считались в бегах и чуть ли не во всероссийском розыске. Сидели, бухали, постигали на собственном опыте истинность народной мудрости о суме и тюрьме, чем, естественно, лишь усугубляли жажду… Сваливать отсюда надо, вот что, – убеждал то ли себя, то ли Аникеева Кульчицкий. Куда? – возражал Саша. – Где и кому мы нужны?.. А меня матка все в Польшу зазывает, – откровенничал Станислав Эдуардович. – Может, в самом деле, махнуть, аккурат под венец с какой-нибудь Баськой? – А что, и махни! – соглашался Аникеев. – И женись! Хоть Польша не заграница, а все не Россия, где человека подставить, как сто грамм дернуть… – Пусть не поймут, пусть осудят, – гнул свое Кульчицкий. – Надоело производить хорошее впечатление на нехороших людей!.. – А ты произведи на них плохое, – советовал Аникеев. – Враз зауважают!.. – Не, – отказывался Кульчицкий от незаслуженной чести, – не могу, мне это в лом… – Что, и швейцара своего, Александра Ильича, который мне на тебя стучит, не уволишь? – сомневался Аникеев. – Его в первую очередь не уволю, – уверял Станислав Эдуардович. – А остальных – во вторую… – Ну ты молоток, Стас! – восхищался Аникеев. – Хочешь я к тебе на дом своего парня пришлю на предмет электронной дезинфекции? Он и моих жучков удалит и о чужих позаботится… – Единственное, чего я сейчас хочу – это выпить…

Между прочим, пьянка с порюмочным сближением не с кондачка началась, а с конкретного сообщения телеящика – допотопного черно-белого уродца, который, собственно, только потому и понадобился, и только затем был вынесен Пантюхой из хаты во двор, что разговор у них поначалу никак не клеился. А тут вдруг нате вам – говорящая голова женского обличья с серьезной миной и довольным голосом информирует о срочном сообщении из Южноморска. Дескать, сегодня, около шести часов вечера на восточной окраине города найден труп неизвестного мужчины. Смерть наступила в результате огнестрельного ранения в грудную область. Компетентные круги предполагают, что это убийство связано с мафиозными разборками преступных группировок, сотрясающими этот город в последние дни. Заместитель губернатора края по воспитательной части товарищ Гнилых призвал правоохранительные органы обратить самое пристальное внимание на Южноморск и обуздать волну преступности, захлестнувшую этот некогда благополучный город.

– Вот суки! – в унисон выдохнули Кульчицкий с Аникеевым, взглянули друг на друга, обменялись визитками («Саша» – «Стас»), чокнулись и пошло-поехало, в смысле, понеслась родимая – пьянка с горя, обиды, недоумения и бессилия… И все же червячок сомнения и надежды до последнего не оставлял их души: мало ли о чем сбрендят эти СМИ, не всем же словам на слово верить. Увы, на этот раз, к сожалению, не приврали. Город производил впечатление запущенности, особенно на тех, кто знал, как он должен выглядеть даже в такую безбожную рань. Первая мысль: все ушли в запой, начиная с дворников и кончая мэром. Вторая: негоже и мне от коллектива отрываться…

Кульчицкий аккуратно раздавил окурок в пепельнице. За все время, что он стоял у обочины, на шоссе не показалось ни одной машины, что, в общем-то, неудивительно для этого фешенебельного района: одни уже дома спят, другие все еще где-то развлекаются…

Станислав Эдуардович решил не сдерживаться больше, – извлек из гнезда трубку, набрал номер. На том конце ему ответили длинные гудки. Невероятно, чтобы там все спали! Кульчицкий повторил манипуляции с телефоном. На том конце ответили тем же… Станиславом Эдуардовичем овладело беспокойство. Может рвануть туда самому? Нет, не стоит. Надо ехать домой, дожидаться утра. В конце концов, дома тоже есть телефон. Он плавно тронул машину с места…

Чем ближе подъезжал Кульчицкий к своему дому, тем неутешительнее становились его предчувствия. Как там его, то есть уже не его коллекция?

Радиофицированные ворота послушно открылись. Дом выглядел как обычно. Листья дикого винограда чуть слышно трепетали в утренней свежести.

Из гаража он прошел в холл и немедленно направился в тайное святилище. Иконы были на месте. Кульчицкий затеплил свечи, встал на колени и кратко, без слов, помолился. Богородица глядела на него все с той же ласковой снисходительностью, к которой он никак не мог привыкнуть.

Освежив душу, поспешил в ванную – смыть с себя пот нервотрепок последних дней, побриться, переодеться во все чистое, элегантное, вновь почувствовать себя цивилизованным человеком, величественным обладателем пошлого вкуса и помпезных манер, – как однажды выразился о нем в пылу наркотического опьянения этот жалкий рифмоплет Марафет. Кстати, не помешало бы позвонить – узнать: как они там без него с «Амфитритой» справляются. Но звонить из дому претило. Пусть он и согласился с Аникеевым, что лучше оставить все как есть, чтобы не всполошить недоброжелателей раньше времени, но одно дело – смутно догадываться, что твои телефонные разговоры, может быть, подслушивают, и совсем другое, когда знаешь об этом наверное.

Надо набраться терпения и вести себя как всегда, – наставлял его Аникеев. Терпения Станислав Эдуардович набрался, но вести себя как всегда не смог, актерских навыков не хватило. Не получалось у него весело вопить, окатываясь холодной водой, или свирепо рычать, ошпариваясь горячей. Умом понимал, что поступает глупо, рискованно, но с сердцем поделать ничего не мог: не шли из него интимные звуки привычного одиночества… Все, что происходит между ним и Богом есть тайна, о которой нельзя поведать даже на исповеди. Ибо, что такое поп? Поп – это твой брат во Христе, сделавший ваше братство своей профессией… Так укреплял себя Станислав Эдуардович в своей конфессиональной неуточненности, ибо, молясь православной Богородице, дерзал осенять себя католическим крестным знамением.

Звонок в дверь раздался тогда, когда Кульчицкий, стоя перед распахнутым холодильником, раздумывал о завтраке. Экран предъявил изображение какого-то юноши в униформе посыльного.

– Вам срочная телеграмма! – сказал посыльный в переговорное устройство.

Вот так обычно и застают недотеп врасплох.

– От кого? – проявил бдительность хозяин.

– От главврача, – последовал ответ.

– Кого?!

– Из роддома, – внес окончательную ясность посыльный и нетерпеливо переступил с ноги на ногу.

Это что-то новенькое в практике одурачивания, решил Кульчицкий и с сильно бьющимся от недоумения сердцем пошел открывать.

Посыльный не обманул. Телеграмма была действительно из роддома при частной клинике профессора Серебровского, и в краткой, но весьма доходчивой форме доводила до сведения всяк ознакомившегося с нею о счастливом отцовстве Станислава Эдуардовича Кульчицкого, у которого сегодня, в пять часов утра, родился сын соответствующего веса, роста и самочувствия, а также выражала надежду, что счастливый папаша не замедлит явиться по указанному адресу.

Новоиспеченный папаша спешить, однако, не стал: перечитал телеграмму еще раз, по слогам. К его великому удивлению, содержание от этого не изменилось ни на йоту. Кульчицкий помотал головой – вправо, влево, как боксер, пытающийся сбросить с себя наважденье нокдауна, и поинтересовался у посыльного, кто ему эту телеграмму всучил.

Ответ посыльного был краток, конкретен и малоутешителен: Лариса Ивановна Шебуршенко, замзав (или завзам) почты номер шесть.

– Пся крев! – сказал Кульчицкий. – Япона мать! – добавил он. – Ядрена вошь! – Подумал, а не присовокупить ли до кучи еще и «ёперный балет», и решил этот вопрос положительно.

– Расписываться будете? – робко заикнулся посыльный.

– А ху-ху им не ха-ха? – ответил вопросом на вопрос потрясенный папаша.

– Кому? – не понял юноша.

– Всем! – отрезал Кульчицкий. – Но особенно тем гондонам, которые бракованные гондоны производят! – Отрезал и подумал: были ли прецеденты, когда на нерадивых производителей презервативов подавали в суд за ненадежность их изделий? Только, поди, вспомни теперь: с кем, когда и чьим именно изделием воспользовался. Какая досада, что он не придерживался в этом гигиеническом отправлении определенных привычек, – не отдал раз и навсегда своих предпочтений одной солидной фирме… Которая же из подруг ему свинью подложила?..

В недрах дома зазвонил телефон. Кульчицкий чиркнул поспешно поданной посыльным ручкой, хотел было вручить бумажку с портретом Вашингтона, но передумал, вручил с портретом Линкольна, и поторопился в эти самые недра.

Трубка причитала, умоляла, взвывала, доказывала, грозила, проклинала, рыдала и мелко хи-хихикала. Кульчицкий послушал, пожал плечами и дал отбой. Пусть присылают своих адвокатов, а ему с ними говорить не о чем! Хотя съездить узнать, кто это там на его свободу посягает, не помешало бы. И лучше сделать это на голодный желудок: бывают случаи, когда именно злость является лучшим советчиком. Мало ему проблем, так вот тебе, Стасик, еще до кучи… Очень кстати в мозгу всплыла вычитанная где-то сентенция о том, что своих детей надо иметь в другом месте, в другое время и от других родителей.

От волнения руки у него так тряслись, что он почел за благо прокатиться до роддома на такси. Прикуренная в целях успокоения сигарета, охотно чадила, но раскуриваться не желала, кочевряжилась – не с того конца он ее, видите ли, прикурил…

С улицы посигналили. Кульчицкий едва не выскочил, как был, – в шлафроке и шлепанцах. Шаблонно матерясь, на бегу сменил туалет. Называя таксисту адрес, улыбался от смущения глупейшей на свете улыбкой: в роддом, брателло, в роддом!

Мысль о том, что он отец, с трудом пробивалась сквозь горнило его понимания. Некая, отнюдь не самая лучшая часть его существа радовалась его возможному отцовству. Другая – еще более худшая, – эту радость одобряла. О матери ребенка он старался не думать, но неясность своего положения угнетала. Он ехал с букетом дивных роз требовать немедленного генетического анализа, и в глазах его стояли, теснясь, страх, мука, боль, надежда, нетерпеливое ожидание счастливого исхода и еще целая куча всякого вздора, включая пророчество гадалки о встрече, о любви и о прочих сопутствующих обстоятельствах. Мир продолжал нашептывать ему неисполнимые обещания, и он был не в силах отказать себе в удовольствии внимать, мечтать, надеяться. Пусть дите давно выросло, но тешиться оно не перестало… Конечно, надо хватать судьбу за хвост, – напоминал он себе, трезвея и хмурясь. – Да вот беда: как определить, где у судьбы хвост, а где иное причинное место? Неровен час, ухватишься не за то, за что следует, а она хвать тебя и размажет по стенке суровыми обстоятельствами. Он знает, он пробовал и все еще не чает сухим из воды выбраться…

Клиника – несколько белых, утопающих в зелени зданий – произвела на Кульчицкого благоприятное впечатление. Особенно – кованая ограда и внушительных размеров охранник.

– К кому? – строго вопросил он у Кульчицкого. Станислав Эдуардович вместо ответа протянул телеграмму.

– Мои поздравления, – скупо улыбнулся охранник, подавая знак кому-то невидимому в опрятной каменой сторожке при воротах. Ворота медленно отъехали в сторону.

Стремительно, швейцара мимо, взлетел он в вестибюль акушерского отделения и – оробел. Навстречу ему хлынули аплодисменты, улыбки, поздравления. Облаченные в белое женщины, окружив его плотным кольцом восторженного щебета, увлекли его вглубь, в святая святых воспроизводства человеческой популяции.

– Ах, у вас такой чудный мальчик! Такой необычный! Такой звездный!

Но вот, наконец, персонал отхлынул и Кульчицкий оказался наедине с каким-то бело-голубым свертком. Станислав Эдуардович беспомощно оглянулся: где же мальчик? Но тут няня откинула у свертка уголок и он увидел чье-то до боли знакомое личико с лучистыми, фиолетово-синими глазами. Кульчицкий сглотнул комок и отвернулся, часто и невпопад дыша.

– Где бы покурить? – шепнул Станислав Эдуардович и оторопел от ледяного ответного молчания: ни одного участливого взгляда, сплошь горящие холодным презрением коллективные глаза предупредительного Минздрава: надо же, у такого ребеночка и такой папаша!

– Я это… я во двор выйду, – пробормотал Кульчицкий, ретируясь в первую попавшуюся дверь.

– Ну наконец-то, Станислав Эдуардович! Слава Богу, пришли, а то Маша вся извелась уже, – поприветствовал Кульчицкого длинноволосый парнишка с красными от бессонницы глазами. Станислав Эдуардович застыл, ошеломленно огляделся, пытаясь понять, куда это он как кур в ощип угодил. А угодил он в просторную светлую, комфортно обставленную палату с ванной и маленькой кухонькой. На широкой белоснежной кровати, утопая в кружевах, лежала красивая утомленная девушка: карие глаза, матовая кожа, спокойно улыбающиеся губы.

– Простите, я, кажется, ошибся дверью, – выдавил из себя Кульчицкий, отчаянно пятясь.

– Станислав Эдуардович, – позвала его девушка тихим мелодичным голосом, – выслушайте меня, пожалуйста! Я должна вам во всем признаться, потому что… потому что непорядочно… даже подло поступила с вами… Вы имеете право знать, ведь вы все-таки его отец…

– Выслушайте ее, Станислав Эдуардович, – убедительно посоветовал длинноволосый. – И ни о чем не беспокойтесь. К вам никаких претензий, скорее уж наоборот…

Юноша указал на кресло возле кровати, с которого, очевидно, только что встал сам. Мало что соображая, Кульчицкий добрался на деревянных ногах до кресла и каким-то чудом умудрился попасть в него задом с первой попытки. Руки его нервно нашарили в одном кармане пиджака сигареты, в другом – зажигалку, но извлечь их не посмели.

– Станислав Эдуардович, вы меня не помните? – спросила девушка.

– Да-да, конечно, – кивнул Кульчицкий и тут же рванул на попятную, – то есть, нет, извините…

– Я понимаю, вам неприятно это вспоминать, но мы с вами встречались… у вас дома, в спальне…

И тут Кульчицкий действительно вспомнил: вечер, спальню, два обнаженных женских тела на шелковых простынях, гнев, внезапное беспамятство и это лицо над собой, повержено возлежащим… Мелькнула сумасшедшая мысль: уж не привиделась ли ему его яростная вспышка гетеросексуального протеста? уж не примкнул ли он тогда к их бесстыжей однополой оргии?.. Кровь прихлынула к его холеным щекам. Он украдкой бросил взгляд на девушку, чье смущенное лицо неторопливо заливал аналогичный румянец, и вдруг, к собственному удивлению, рассмеялся. Да так заразительно, что и девушку соблазнил присоединиться. Смех получился в рамках приличия, без соскальзывания в глумливый хохот и взмывания в заливистый визг.

– Вы чему тут, собственно, смеетесь? – не смог сдержать улыбки вбежавший второпях из коридора длинноволосый парнишка.

– Это он… Станислав Эдуардович меня смешит, – пожаловалась девушка. Юноша вопросительно воззрился на плейбоя. Плейбой от объяснений воздержался. Да и что тут объяснять? Кругом грешен, каюсь. Ибо истинному христианину к лицу разве что улыбка, предпочтительно скорбная. А уж если случилось согрешить – нечестивому смеху предаться, то будь любезен загладить вину молитвой приблизительно следующего содержания: Господи! прости мне смех мой неправедный, благослови улыбку печальную мою… Скажи он этим молодым людям такое и его вполне могут счесть дяденькой с приветом. Он и сам, честно говоря, не совсем сейчас уверен в своем рассудке.

– Неплохое начало, – хмыкнул парень, пожал плечами и вновь оставил их вдвоем.

– У вас есть сигареты? – заговорщическим шепотом осведомилась девушка.

– Есть. Но здесь ведь нельзя!

– А мы в ванной тихонько, чтобы никто не заметил.

– А вам разве можно вставать? – засомневался Кульчицкий.

– Господи, – улыбнулась девушка. – Моя псковская прабабушка родила мою бабушку в поле во время сенокоса. Перекусила пупок и вернулась к работе…

– Но вы же не ваша прабабушка, – возразил Станислав Эдуардович. – И потом… вам ведь ребенка кормить, а табак, сами понимаете…

– Ну хотя бы одну-единственную сигаретку, в последний раз? – попросила девушка и взглянула при этом так жалко, так умоляюще, что Станислав Эдуардович чуть было не признал в себе изверга. Делать нечего, пришлось потворствовать, мало того, бережно поддерживать роженицу на пути к месту преступления.

Благополучно добравшись и запершись в ванной, устроились кто на чем (девушка на крышке биде, плейбой – на бортике ванны), закурили, затянулись, промолчались, встретились взглядами.

– Это было искусственное оплодотворение, – тихо молвила девушка. – Я сама вас выбрала. Нужен был донор, и я выбрала вас. Это вовсе не значит, что вы что-то мне должны и чем-то обязаны. Скорее уж я ваша должница…

– Но каким образом… – начал, было, Станислав Эдуардович и умолк, задумавшись.

– Аня… Анна Сергеевна помогла…

Станислав Эдуардович трубно раскашлялся, ошибившись при затяжке горлом.

– Представляю, что она вам обо мне наговорила…

– Ну что вы! Совсем наоборот, – горячо возразила девушка. – Она считает вас удивительно серьезным, надежным и заботливым человеком…

Кульчицкий бросил на девушку пытливый взгляд: это что, прикол, или как? Но девушка не потупилась, хотя и поспешила внести некоторую ясность.

– Правда, она не слишком высокого мнения о вашем интеллекте, но… но это ведь для мужчины не главное?

– Где уж нам уж за ней уж угнаться! Мы простые саксаулы-гетеросексуалы, следовательно, мужланы и лапотники, – с горечью произнес Станислав Эдуардович, дивясь своей уязвленности.

– Не надо, Станислав Эдуардович, не сердитесь на нее, она просто очень несчастный человек…

Кульчицкий был ошарашен: меньше всего Анна Сергеевна походила на несчастную женщину. Если она несчастна, то кто же счастлив? Хотя нет, это он хватил не подумавши. Счастливой она тоже не казалась. Она производит впечатление… как бы это выразиться поскучнее, понаучнее?.. Вспомнил! Она – функциональна!..

– А о ребенке вы подумали, Машенька? Каково ему будет без отца, да еще и искусственным?

Легкая тень набежала на лицо девушки.

– Он здоровый нормальный ребенок и как бы дальше не сложились обстоятельства, ни в чем недостатка испытывать не будет… Лучше расти вообще без отца, чем с отцом-пьяницей или… Вы не думайте, Станислав Эдуардович, я, конечно, не миллионерша, но и работать с утра до ночи, чтобы поставить его на ноги, мне не придется…

Кульчицкий почувствовал себя пристыженным, хотя, задавая вопрос, не преследовал никаких иных целей, кроме гуманистических.

– Тем труднее мне понять, почему вы выбрали в качестве донора именно меня. Я уже не молод, да и жизнь вел далеко не примерную… Чем, кстати, этот длинноволосый юноша не подошел?

– Кто? Володя? – удивилась девушка. – Исключено! Он же с четырнадцати лет на игле торчит…

– Да? – оглянулся Кульчицкий на запертую дверь. – А с виду вроде нормальный парень…

– Сейчас – да. Но организм его еще не успел полностью очиститься, поэтому его кандидатура даже не рассматривалась.

– Кем? Вами и Анной? И сколько же у вас было кандидатур?

– Я понимаю, Станислав Эдуардович, – вздохнула, покорно потупясь, девушка, – я виновата перед вами, поэтому должна все вам рассказать… Но чуть погодя, ладно? А то у меня что-то голова кружится…

Станислав Эдуардович едва не обматерил себя вслух, – действительно: мужлан и лапотник! Девушка только-только разродилась, а он ей на унитазе допрос с пристрастием устраивает. Плейбой вскочил, распахнул дверь ванной, подхватил ослабевшую девушку на руки и понес, бережно обнимая это нежное, теплое, молодое, даже слишком молодое тело. Обнимал вовсе не для того чтобы получить плотское удовлетворение, но чтобы защитить. Словом, и нес, и обнимал идейно, – как старший брат младшую подругу.

– Может, сестру позвать? – спросил он, благоустроив ее на роскошном ложе.

– Не стоит, – слабо улыбнулась она. – Я посплю…

– Я буду на связи, вот на всякий случай номер моего сотового телефона, – шепнул Станислав Эдуардович, кладя на прикроватную тумбочку свою визитку и удаляясь на цыпочках из палаты. На пороге обернулся и быстро перекрестил то, что оставил на кровати.

– Ну что? Ну как? – подскочил к нему взволнованный парнишка. – Вы сделали ей предложение?

– Как назвали мальчика? – вспомнил вдруг Станислав Эдуардович.

– Разве она вам не сказала? Она хотела оставить имя на ваше усмотрение. Может, передумала…

– Нет, не передумала, – сказал Кульчицкий и, дойдя до лестницы, ведущей на первый этаж, остановился и с твердостью, удивившей его самого, отрезал: – И не передумает. Не надейтесь!

В ответ парнишка радостно просиял…

Совершенно иной прием ожидал его на улице за кованой оградой. Обычно тихая и безлюдная улочка была забита автомобилями всевозможных марок и расцветок: от скромных «фольксвагенов» и «шкод» до беззастенчивых «бентли» и «кадиллаков». Ошеломленный Кульчицкий не сразу понял, в чем дело, а когда понял, застыл в нерешительности возле сторожки охранников.

Недобрая половина несостоявшихся невест блестящего плейбоя не смогла отказать себе в удовольствии взглянуть насмешливым оком на счастливого папашу, выбравшего в матери своего ребенка какую-то безродную шлюшку.

– Вызвать такси? – попытался проникнуться сочувствием охранник, но роли своей не выдержал, фыркнул, подмигнул, осклабился.

– Спасибо, не надо, – сказал плейбой, и смело двинулся навстречу саркастическим взглядам и презрительным гудкам. И откуда только силы взялись? – идти, улыбаться, ласково здороваться, сердечно благодарить за внимание, поздравления, благие пожелания…

– Здравствуйте, Юленька, прекрасно выглядите, рад вас видеть, благодарю за поддержку, очень тронут, приходите на крестины…

– Здравствуйте, Кристиночка, вы все хорошеете…

И так далее. Все двести с лишним метров. Шел, приветствовал, благодарил, счастливо улыбался, и гудки за ним смолкали, моторы взревывали, автомобили срывались с места, и, визжа покрышками, плюя выхлопами, исчезали за поворотом.

– Привет, Кульчуня! – налетела на него телезвездочка с поздравительными поцелуями. – Держи подарок, как раз в тему: «Как стать хорошим отцом»… Тебя подвезти?..

Разве мог он после этого не взять ее с собой к Лядову? Чем-чем, но чернотой его неблагодарность никогда не отличалась.

Станислав Эдуардович при этом воспоминании иронически усмехнулся, дождался полного раскрытия и въехал в ворота своего совершенно затемненного дома, – даже на крыльце не горела дежурная лампа в изящном кованом коконе. Неужто Генриетта Петровна опять наклюкалась? Что-то зачастила она в последнее время…

Пройдя через гараж в холл, немедленно связался с роддомом, набрав номер дежурной медсестры.

– Доброй ночи, извините за поздний звонок. Это Кульчицкий беспокоит. Как там мои? Спят? Все нормально?

Он ожидал услышать стандартный успокоительный ответ, однако просчитался. Медсестра была в шоке и долго не могла выдавить из себя чего-нибудь вразумительного, но затем постепенно обрела утраченную членораздельность. Как, разве не ваши сваты забрали ее к вам домой часов в восемь вечера? Да, на трех машинах, с цветами и подарками, в смокингах и фраках. Шутих пускали, оркестр играл, фотографы с операторами сбивались с ног, запечатлевая исторический момент… И ребеночка, разумеется, тоже… И этот молодой, худой, длинноволосый человек, которого вы называете Володей, тоже с ними укатил… Постойте, разве это были не ваши люди? Бандиты? Не может быть! Какие ужасы вы говорите!.. А вы в спальне у себя смотрели? А вы посмотрите, вдруг она там… А то чуть что, так сразу бандиты, а зачем, спрашивается, бандитам мать-одиночка?..

Кульчицкий бросил трубку и рванул наверх, в спальню. В спальне было темно, жалюзи закрыты, но, судя по прерывистому дыханию, в ней явно кто-то находился. Он на ощупь добрался до своей кровати и включил бра над изголовьем.

– Эй, – сердито вскрикнула телезвездюлька, открывая глазки и приподнимаясь на локотках, – Кульчуня, ты чё тут делаешь?

– Чё я тут делаю? – опешил Станислав Эдуардович, совершенно не ожидавший так скоро встретиться с той, от которой, как ему казалось, он так удачно слинял. – Это ты чё… то есть что тут делаешь?

– Я сплю с Лядовым, – самодовольно улыбнулась телеэкранная дива. – Надеюсь, ты не ревнуешь, Кульчуня? Это было бы глупо, тем более, что ты у нас теперь почти что женатик, отец семейства…

– Да спи ты хоть с Клинтоном, только не в моей постели! – простонал Кульчицкий. – И не называй меня Кульчуней!..

– Не мели чепухи, Кульчуня, – зевнула дива, опустила голову на подушку, повернулась на другой бок и сонно добавила: – Выключи свет и сваливай, пока Сёмочка из ванной не вернулся…

Кульчицкий не постеснялся заглянуть в собственную ванную, в которой, само собой, никого не обнаружил. В трех гостевых спальнях его ожидал тот же результат. Вернее, его отсутствие. Ясно, что звездочка стала жертвой очередного алихановского фокуса. Он мастак по этой части. И ведь не отвез девушку в гостиницу, а к нему доставил: мол, не забывайте ваши вещи в неподходящих для этих вещей местах. Французские тонкости с утонченностями…

Кульчицкий спустился в кухню, включил свет и замер, заметив на столе записку. Рвануть к ней, схватить ее, жадно пробежать глазами, ни бельмеса не понять, тряхнуть головой и вновь прочитать – было делом нескольких мгновений. Записка оказалась заявлением об увольнении по собственному желанию от его домработницы Шурыгиной Генриетты Петровны. Причина не скрывалась: в связи с аморальным поведением ее работодателя Кульчицкого С. Э., который, даже сделавшись отцом, без пяти минут семейным человеком, продолжает сексуально безобразничать, принимая в своей спальне особ легкого поведения. Причитающееся ей жалованье Генриетта Петровна просила перечислить на ее персональный счет в муниципальном банке, и в суд на нее за неотработанные по закону две недели не подавать, иначе она вчинит встречный иск о моральном ущербе, понесенном ее нравственным чувством… Станислав Эдуардович как стоял, так и сел, а как сел, так нервным смехом разразился. Не чая остановить своего веселья силой воли, пополз в направлении водопроводного крана, но был застигнут на полдороги звонком на свой мобильник. Звонил зять Яцек. Утешил истерикой в эфире: Staś, wszystko jest stracone! Jeśli z tymi bandytami nie bedziesz negocjować, mnie w końcu do więzienia, do więzienia i tam dokładnie przedawkował![97] Выслушав родственника, плейбой продолжил свой путь по наборному линолеуму в прежнем направлении. Холодная вода оказала обычное отрезвляющее действие. Бандиты национальности не имеют… Утеревшись посудным полотенцем, Кульчицкий впал в глубокую задумчивость. Кого просьбой о помощи беспокоить: милицию, полицию, Алихана, Аникеева или Стоху? А может, к Угорскому обратиться? Что он там в холле за коктейлями ему на уши вешал? Что-то вроде извинений с назиданиями?

«– Вы, конечно, понимаете, что я этот злосчастный ордер не по собственной инициативе подписал, меня вынудили… Впрочем, вы и сами отчасти виноваты: не говорю со всеми, но с некоторыми из госструктур лучше дружить, чем конфликтовать. Себе же дороже…»

Наконец решил – к кому, шагнул к телефону, но, вспомнив о жучках, передумал, выбежал на улицу и припустил до ближайшего таксофона. Набирая номер, вновь помянул Аникеева добрым нецензурным словом: экс-майор утверждал, что все телефоны-автоматы в радиусе двухсот метров от объекта тоже ставятся на кнопку.

Только отдалившись от дома примерно на три улицы и четыре переулка, Кульчицкий позволил себе набрать номер той, что нагадала ему семейное счастье, справедливо рассудив, что ей в данной ситуации и карты в руки. Пусть включает свой астрал и требует фатум к ответу. Пусть ее черное яблочко конкретно укажет, где находится его суженная с его сыном. А тогда уже и к силовым структурам можно обратиться…

Дверь открыл картинного вида казак: в белой черкеске, каракулевой кубанке, блестящих сапогах, с инкрустированным серебром кинжалом на поясе.

– Вам кого, товарищ? – строго осведомился он.

– Как кого? – возмутился Кульчицкий. – Я же и по телефону предупредил, и позвонил условным стуком…

– Да? – почесал в затылке казак, сдвинув на лоб кубанку. – Что-то я не заметил. Вы не могли бы повторить?

Кульчицкого берет в повторный полон очередная оторопь. Мысль о том, что весь мир сошел с ума и только ему лично Господь отказал в этом облегчении, ввергает его в мистический страх и метафизический трепет.

– Я новенький, – вносит ясность казак, – еще не привык, теряюсь… Ну что вам стоит еще раз позвонить в дверь условным стуком? Ну не хотите звонить, то хотя бы напойте, как вы это сделали…

– Тук. Тук. Тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук, тук-тук, – напевает Станислав Эдуардович безыскусным баритоном.

Казак отбивает такт хромовым сапогом, заглядывая в шпаргалку.

– Все верно, – расплывается служивый в гостеприимной улыбке. – Извиняйте и соблаговоляйте следовать за мной… сударь.

Казак проводит его знакомым коридором с недоступными пониманию профанов фресками на стенах. Коридор заканчивается массивной белой дверью с бронзовой ручкой в виде головы дракона. Дверь отворяется с мелодичным скрипом.

– Прошу…

Кульчицкий медлит, хочет возразить, что все это он уже видел, неоднократно впечатлялся, что дело у него срочное, не терпящее отлагательств, но передумывает, благодарит и входит в комнату. Дверь закрывается за ним с тем же мелизмом бронзовых петель.

Станислав Эдуардович оказался в знакомой просторной комнате, производившей странное впечатление своими белыми стенами, белым, не обремененным лепниной потолком, белым, лишенным узоров ворсистым ковром, белым квадратным столиком в окружении такого же цвета диванов, на котором в белом блюде покоилось совершенно черное наливное яблочко ростом с небольшую дыню-колхозницу. И вновь Кульчицкий ощутил знакомую робость, и вновь, сколько ни старался, не мог эту робость преодолеть – профессиональная развязность штатного плейбоя отказывалась выручать. Станислав Эдуардович примостился на краешке ближайшего дивана, ища, куда бы уткнуться взглядом, чтобы только не смотреть на яблоко. Но уткнуться было некуда. Яблоко манило, сулило, завораживало… Кульчицкий обреченно вздохнул и покорно дотронулся до яблока рукой. Раздался колокольный звон, томительные переливы курантов, яблоко начало исподволь наливаться кровавыми соками, белые тона померкли, почернели, пропали в кромешной тьме вселенской ночи, чью непроницаемость подтверждал сгусток пронзительно-белого света, в который превратилось яблоко. С двенадцатым ударом колокола грянула исполненная участливого понимания тишина, длившаяся ровно столько, сколько понадобилось яблоку для того чтобы обрести утраченную беспросветность.

Когда помещение приняло свой прежний вид, напротив Кульчицкого вместо худой, угловатой, темноволосой женщины неопределенных лет, оказался какой-то пожилой генерал при всех регалиях, включая лампасы, галуны, ордена и тугой загривок вершителя солдатских судеб.

Станислав Эдуардович был настолько ошарашен, что в течение нескольких минут не мог издать ни звука, лишь невоспитанно таращился на своего визави безумными глазами. Генерал тоже хранил молчание, правда, совсем иного свойства, – молчание уверенного в своей гранитной уместности монумента.

– А… а где… Ванда Митридатовна? – разразился наконец клиент законным вопросом.

– На задании, – последовал ответ. – Думаю, в ваших обстоятельствах моя помощь окажется существеннее…

– А вы кто? – не удержался Кульчицкий от глупого вопроса. – Ясновидящий? Хиромант? Экстрасенс? Астролог?

– Берите выше, Станислав Эдуардович, я генерал ФСБ Владлен Лаврентьевич Копысов!

– То-то думаю, почему это при виде вас мне вдруг Николай Чудотворец вспомнился?..

2

Это была уже третья или четвертая гостиница, в которой он за последние несколько дней находил приют на ночь. Все они были неразличимы, как патроны в обойме. Русифицированные уголки американских представлений о комфорте. По чести говоря, он затруднился бы сказать, в котором из них в данный момент находится, в «Тритоне», «Фанагории» или «Киматое».

Телефонистка разбудила его ровно в семь утра, как он и заказывал. Поблагодарив, он вновь откинулся на подушку и предался краткому пятиминутному аутотренингу: «Я владею собой, я спокоен, полон достоинства, чванства, спеси и прочих признаков невозмутимости…»

Когда он вернулся из ванной помытым, побритым и прилолосьоненным, обильный завтрак уже поджидал его на небольшом столике между двух кресел. Стандартный набор из яиц, бекона, тостов, джема, кофе и апельсинового сока. Основательно подкрепившись, он быстро оделся и вышел, предварительно удостоверившись в зеркале прихожей, что выглядит в полном соответствии с переживаемым моментом: в одной руке кейс, в другой – кукиш в кармане, во рту жвачка, в заднице – мандраж. Вроде ничего не перепутал…

Проходя через вестибюль, засек двух гавриков, мысленно отметив, что полку прилипал явно прибыло и класс их заметно повысился: на пятки не наступают, за прессой не скрываются, шнурки на башмаках то и дело не завязывают. Ну что ж, господа, настроение погожее, вид у нас пригожий, все мы тут свои в сосиску, в сардельку, копченую колбаску, – побегаем? И, ссыпавшись с парадного крыльца, Аскольдов моментально смешался с толпами спешащих на службу клерков и клересс.

Он шел не оглядываясь, проявляя профессиональную ловкость в уличной суете. Там между двух патрульных протиснется, сям – в средину оравы мойщиков окон замешается, а то глядишь – уже с каким-нибудь пенсионером в спортивном прикиде от инфаркта мелкой трусцой улепетывает…

Преодолев таким образом несколько кварталов, с удовлетворением отметил, что город больше не выглядит райским уголком – чистым, ухоженным и безопасным. После чего остановил такси и велел отвезти себя в порт. Однако по дороге передумал, сунул таксисту двадцатидолларовую бумажку и попросил подождать его возле гастронома «Библейская кухня». Таксист пожал плечами, остановился, заглушил мотор, достал из бардачка Пролегомены И. Канта и углубился в параграф 36 с явным намерением уразуметь, наконец, каким же образом возможна наша матушка-природа.

Аскольдов между тем, плутая среди жертвенных тельцов, овнов, голубей и козлов отпущения, расчетливо прикидывал, не пора ли ему уже реагировать на топтунов и пытаться уйти в отрыв или еще слишком рано и ребята пока не готовы сделать вид, что упустили объект с тем, чтобы верней за ним увязаться?

Побродив еще немного среди обреченной на заклание живности, он перебрался в овощной отдел, где, улучив минутку, скрылся в подсобных помещениях. Не обращая внимание на недоумение персонала – продавцов, грузчиков и администраторов, – добежал до служебного входа и спрятался за широко распахнутой дверью, в которую дюжие молодцы в фирменных библейских робах вносили один за другим холщовые мешки с луком-пореем. Спустя семнадцать мгновений, двое запыхавшихся парней вихрем вылетели из дверей во двор, где разделившись, помчались в двух возможных направлениях его отрыва, заглядывая по пути в мусорные баки, пустые контейнеры и канализационные люки.

Аскольдов, обождав пока эти двое скроются с глаз, облачился в припасенный хитон и, как ни в чем не бывало, двинулся к другому выходу, возле которого такие же дюжие парни разгружали фуру с израильской земляникой. Водитель фуры, благоустроившись в тени, попивал ледяной нарзан и пощелкивал кроссворды в газетке. Аскольдов обогнул грузовик, открыл кабину и спрятался за креслами в спальном отсеке под каким-то тряпьем. От тряпья несло кислым потом дальних странствий и случайных попутчиц, хотя эти фуры наверняка дальше аэро – или морского порта не забирались. Из кузова долетала пролетарская ругань вперемешку с мелкобуржуазными прибаутками поторапливающего работяг менеджера. Кабину слегка покачивало мелкой килевой качкой. Аскольдова стало клонить в сон. Чтобы не заснуть, принялся вспоминать разные разности. Как то: девушку на унитазе, примитивные шуточки фашистиков, ночное купание среди звезд в обществе платных ундинок… Потом попытался вообразить ожидающую его в случае успеха сумму. Получилась внушительная куча зелени, почти стог. Так ведь и работа у него не приведи Господь. Это тебе не землянику или лук-порей разгружать с перепою. Это куда более тяжкий и неблагодарный труд. С гонорарами, но без всякой славы, кроме дурной. Гонорары, правда, изрядные, есть из-за чего корячиться, в сюжетных фантазиях изгаляться. А ведь до сих пор попадаются такие субчики, которые убивают бесплатно! Как вспомнишь о подобных недочеловеках, так жить не хочется! Убивать бесплатно – великий грех, потому что корысть всем понятна, даже небесам, тогда как немотивированный деструктивизм ясен только некоторым фрейдам и фроммам, от которых твое спасение никак не зависит. Так стоит ли это удовольствие того, чтобы рисковать личной вечностью? Нет, не стоит. Ясно, как день, внятно, как благая весть. Хотя, разумеется, людской хулы и профессионалу не избежать. Небось, завтра опять объявят, что такой-то сякой-то зверски убит. А что там зверского? Дырка в думной голове? Зверски убивают только любители: всякие пьяницы и маньяки, да те лишенные коммерческой жилки кровожадины, которые отчаялись найти на намеченную жертву приличный заказ. Профессионалы убивают надежно. Им нужен труп определенного человека, а не истерзанная плоть, когда даже родные и близкие затрудняются опознать твой объект, а уж заказчики и подавно. Бывают, конечно, исключения, – если свирепый клиент платит дополнительно за «художества», – устрашения своих конкурентов ради. Однако настоящие профессионалы на это, как правило, не идут. Сказывается на нервной системе, знаете ли. В следующий раз можешь без особых указаний и дополнительных выплат накуролесить с трупом Бог весть чего, а это чревато дисквалификацией, то есть ведет прямым путем бесчестия к бесплатным умерщвлениям…

Все же он, наверное, задремал, потому что когда решил глянуть, что там происходит и много ли еще осталось до полной разгрузки, обнаружил, что грузчики сошли с ума и вносят ящики с земляникой обратно. Может, червивые попались? Да нет, не может быть! Откуда в святой земле черви?.. Тут он догадался посмотреть в другую сторону. Глянул и обмер: перед ним расстилалось совершенно пустынное поле, если не считать нескольких транспортных самолетов, возле которых толпились прожорливые фуры. Аскольдов быстро переменил хитон на летную форму наземных служб аэропорта и выбрался из кабины.

Сверившись с часами, с облегчением убедился, что времени для того чтобы занять облюбованную позицию и изготовиться к стрельбе у него достаточно.

Добравшись до здания аэровокзала, он нервно обозрел необозримое море лазури, безнадежно реющее над головами дальтоников, и, волнуясь, словно перед премьерой, вошел внутрь.

Архитектор аэровокзала был так любезен, что предусмотрел для комнаты отдыха диспетчеров раздельный санузел, глядящий своими матовыми окнами на летное поле, в частности на ту его часть, где имеют обыкновение замирать самолеты с особо важными персонами на борту. Это не было упущением, поскольку в таких исключительных случаях весь аэровокзал со всеми своими закутками обследуется службой безопасности, и в самых уязвимых местах устанавливают посты, зачастую в виде снайперов, подстерегающих других снайперов. Вот он сейчас и преобразиться в такового. Шлем на голову, кожаную безрукавку на торс, высокие ботинки на ноги, дымчатые очки на переносицу, уоки-токи на подоконник, позывные – в эфир. Я – сорок первый, как слышно, прием? Квадрат пять-восемь под прицелом: мышь не прошуршит, орел не пролетит, злые духи безнаказанно не начудачат…

А вот и встречающие показались собственными откормленными, словно на убой, персонами. Должностные лица должны легко опознаваться по сытым шеям и внушительным седалищам. И они опознаются. Легко.

Проверим зрительную память на прищур, не слишком отвлекаясь на мистическую связь, существующую между прицелом и мишенью (аналогичную той, что взаимно томит тестикулы и матку даже тогда, когда осуществитель этой связи – пылкий проводник фертильных идей Создателя – является на рандеву в резиновом макинтоше). Этот дородный дядя с обманчиво-профессорской внешностью крупного массовика-затейника явный мэр. По утрам любит интеллектуально подзаряжаться раскладыванием пасьянса. Относится к сословию людей, для которых нет ничего ужаснее часов без стрелок, земли без горизонта, десерта без рокфора и дельной мысли без высказывающей ее головы. На выборах обещал народу не только финансовое, но и социальное благополучие. Многие до сих пор недоумевают, что он этим хотел сказать. Его труп больше, чем на пятьдесят грандов не потянет.

Начальник муниципальной полиции. Так сказать, местный шериф. Обожатель гаванских сигар и полных блондинок. Любит повторять, что-де это там, в ваших столицах надо умертвить с дюжину граждан, предаться людоедству или унизиться до терактов, чтобы ваша милиция обратила на изверга свое правоохранительное внимание. А у нас в Южноморске достаточно какому-нибудь негодяю сплюнуть на тротуар или бросить окурок мимо урны, как немедленно подойдут двое статных молодцов в красивой форме и вежливо поинтересуются: кто его рожал и где он воспитывался, что вытворяет эдакое непотребство в общественном месте. Самое малое наказание, какое его ждет – это неминуемый, как возмездие Господне, штраф!.. За такого болтуна можно запросить тонн тридцать зелени, хотя больше двадцати вряд ли предложат.

А это его конкурент – начальник районной милиции полковник Сичинава. Мегрел по национальности, русский по убеждениям и хороший мужик по состоянию души. Если верить отзывам подчиненных. Мечта детства – стать генералом. До сих пор претворяет в жизнь. Поэтому по утрам, прилежно примеряясь к желанному чину, читает не газеты, а милицейские сводки. Большой любитель застолий, тенниса, красивых женщин и эффектных поз. Потянет тысяч на семьдесят, хотя исполнителю достанется, дай Бог, половина…

Так, поздравим себя с первой неожиданностью, – вместо прокурора присутствует его зам по кличке Угорь. Обладатель сверхглубокого баритона. Гроза домашних хозяек и потасканных старлеток. Его молчание свидетельствует не в его пользу; создается впечатление, что он смакует мысль о следующем своем подлом шаге. Причем не всем это впечатление кажется обманчивым. Всерьез полагает, что тот, кто хочет стать большим человеком, должен быть смелым, дерзким и коварным не меньше, чем справедливым и рассудительным. Метит так высоко, что у самого дух захватывает. Сегодня его трупешник котируется недорого, тысяч десять-пятнадцать. Но завтра!.. Стоит подождать, повременить, разжиться повадками потенциального объекта.

Помощник мэра по общим вопросам. Моложавый и угодливый. Так верит в Россию, что все свои немалые побочные доходы аккумулирует в четырех швейцарских банках. По слухам, пишет для мэра большинство речей. Считает великим достижением администрации тот факт, что в Южноморске с некоторых пор перестали переводить при расчетах деньги на меру всех вещей – пол-литровые бутылки водки. Объясняет это тем, что будто бы народ узнал смысл денег помимо бухалова. Сам предпочитает измерять свои капиталы акциями нефтяных и электронных компаний американского происхождения. Самовлюбленнейший из ослов. На таких только в Иерусалим и въезжать. Отличное транспортное средство для сластотерпцев, несущих свой крест, – где сядешь, там и слезешь. Ну, может, чуть поодаль, в канаве… Не курит, не пьет, помимо брака ни с кем, кроме секретарши своего патрона, французской любовью не занимается. Ревниво следит за своим здоровьем. Учитывая последнее обстоятельство, бить следует только в голову, чтобы не повредить остальные органы. В этом случае можно рассчитывать тысяч на двадцать пять – оптом, и тридцать три – если в розницу.

Во всех иных – мишень для тренировки.

Мать честная, да это же Лядов, – истинный хозяин этого городка и, как поговаривают в кулуарах, доброй половины всего черноморского побережья России! Человек, сделавший себя сам (Сам себя поимевший, что ли? Не смешно, Аскольдов, не смешно!). Кроме того, внес щедрый вклад в перевоспитание рода людского. Честь ему и великая посмертная слава! По наивности, присущей всем вкладчикам подобных гиблых проектов, думает дождаться благоприятных результатов еще на своем веку. Является негласным членом ряда заговорщицких организаций, таких, как масонская ложа «Противный Гусь», Мировая Антикоммунистическая Лига Поборников Сионизма, Бутербродная Группа, Мальвазийский Орден, Круг Виолетты, Конгресс Культовых Свобод, Майорат Зенона, Треугольная Комиссия, Опус Геи, Священная Кручина, Союз Русских Народов и Сталинских Соколов и многих, многих других. Известен в подпольных кругах властителей мира тем, что предложил каждому сверхбогатею взять на содержание по небольшому густонаселенному кусочку России и цивилизовать его ради безопасности Западной цивилизации и всего мира в целом. Принявших его предложение попросил держать свои намерения в глубокой тайне во избежание паники на Нью-Йоркской фондовой бирже и буйных проявлений телячьей радости среди националистически настроенных генерал-губернаторов России. Имеет одну слабость – алхимию; и одно хобби – постановку закатов. Мечтает добиться, чтобы местные закаты отличались такой же изысканной утонченностью, какими славятся средиземноморские. Бездыханные телеса сего мужа потянут на вес золота за грамм, – если, конечно, нанимать исполнителя со стороны, а не приказать штатному ликвидатору за двойное или даже тройное сверх обычного вознаграждение, что составит по самым скромным подсчетам сумму с пятью нулями, отнюдь не с единицей в начале. О таком контракте смеют мечтать только самые лучшие из киллерской братии. Прослышав о нем и не получив его, способны решиться на перехват и даже супер-перехват (это когда убирают и мишень и исполнителя мишени, – высший пилотаж!).

Рядом с ним, конечно, его правая и левая рука – Жорж Алихан. Темная личность с серыми глазами. Слухами о нем полнится земля и содрогается небо. Некоторые всерьез полагают, что он заключил контракт с самим Дьяволом. Стрелять в такого – дохлый номер. Наверняка у него под шевелюрой стальной панцирь, не говоря уже о более нежных местах, прикрытых тройной бронею. Поэтому за его внезапную насильственную кончину никто не заплатит ни цента, – не поверит. Предъявишь труп, скажут – двойник, подделка…

Наконец-то первый крылатый членовоз пожаловал в наш квадрат. А вот и шумная орава репортеров показалась. Эта разновидность рода людского вообще предпочитает передвигаться по жизни стаями, распространяя вокруг себя крик, бред, гам и сияние фотовспышек. Питаются зрительскими клише и словесными отбросами, каковые имеют привычку сдабривать ядом своих комментариев.

Ту-тук-тук, бьется кто-то в двери санузла со своими излияниями и выделениями.

– Эй, Мартимьяныч, кончай обсираться, нам тоже охота немножко покакать! Имеем полное конституционное право!

Аскольдов, не отвлекаясь от зрелища, врубает вмонтированный в уоки-токи магнитофон, разражающийся звуковыми симптомами медленно, но победно преодолеваемого запора. Прыскает из баллончика соответствующими переживаемому моменту ароматами.

– Мартимьяныч, что ты жрешь, что так воняешь? – восклицают ужалено за дверью и спешно удаляются.

Оптический прицел меж тем показывает самую банальную хронику: вице-премьер, деловито скалясь, спускается по трапу к встречающим коллегам, обезображенным аналогичными ухмылками верных слуг народа. Глядишь и ликуешь: Боже! каким только умникам не доверяют государственных дел! Нет тошнотворнее спеси, чем профессиональная спесь политиков, священников, шпионов и проституток. Напротив, цеховая гордыня золотарей внушает понимание: по делу страдают люди, по делу… Эх, какой исторический момент зря пропадает! Одной обоймой можно сиротский приют на десять лет безбедной жизни обеспечить! Или большой драматический театр в глубинке открыть! Или заупокойную службу во всех храмах мира заказать! Или движение за моральное разоружение с вселенской помпой учредить!..

Интересно, почему они уверены, что собор, который они съехались своим присутствием освятить, окажется православной церковью, а не языческим храмом в честь какого-нибудь Гермеса или Момуса? С этого городка станется учудить что-нибудь подобное…

Он отлип от прицела, чтобы унять волнение. Грудь ходила ходуном, в глазах плясали чертики, в голове водили хороводы числа со многими нулями. Неужели и его коснулся наполеоновский комплекс, которым, согласно поверьям спецслужб, страдают наемные убийцы в момент приведения приговора в исполнение?..

Он огляделся, прислушался, нервно обтер вспотевшие ладони о штаны. Чего они медлят, спрашивается? Неужто в самом деле потеряли его в том магазине?

Стоило ему об этом подумать, как по уоки-токи раздалась команда, призывающая открыть огонь на поражение по сверхштатному снайперу в районе пятого слева окна на третьем этаже головного здания аэровокзала. Мозг еще растеряно соображал, а тело уже лежало, корчась от страха, под раскрытым окном. Первые пули накрапывающим ливнем ударили в раму: окна брызнули стеклами, стены – кафельной крошкой. Затем все слилось в сплошной однообразный грохот с истошными жалобами рикошетов. Снесенный с постамента унитаз на пару с раздолбанным бачком залил позицию прохладной проточной водичкой. Уоки-токи, как заговоренный, стоял на подоконнике цел и невредим, мало того, пытался уговорить гранатометчиков сменить боевые гранаты на слезоточивые…

Тем временем в квадрате пять-восемь произошли разительные изменения. Так, большинство прибывших и встречающих оказались погребены под телами своих самоотверженных телохранителей. Чины кряхтели, икали и стонали под тяжестью дородных спасителей, но мужественно терпели полагающуюся им по сану муку безопасности. Только неугомонные репортеры своими суетливыми скачками от одного государственного мужа к другому (Представьте, что вас вскоре убьют, что бы вы пожелали на прощание вашей стране в лице наших подписчиков? – Приказал бы долго жить!) вносили в эпический трагизм происходящего элементы балаганной лирики.

Наконец Аскольдов сумел пересилить себя, схватить молниеносным движением уоки-токи с подоконника и жалобно доложить о своей капитуляции.

– Сдаюсь, мать вашу! Хватит дурью маяться!

– Бросай оружие в окно, пидорванец долбанный! – предложило ему уоки-токи после короткого раздумья.

– Бросаю, разъездяи! – живо откликнулся Аскольдов и в три приема вышвырнул весь свой арсенал, включая баллончик с удушителем воздуха экскрементальными испарениями тела.

Арсенал, достигнув асфальта, повел себя довольно странно. Одни предметы киллерского рукомесла раскалывались как обыкновенные пластмассовые игрушки, другие, напротив, как необыкновенные резиновые, подпрыгивали.

Немая сцена: одни хлопают глазами, другие щелкают затворами камер.

– Ты чё, псих, что ли? – осведомилось уоки-токи.

– Сам ты псих! – огрызнулся мокрый от переживаний Аскольдов. – Я всего лишь подставное лицо, не видно разве?

– А где не подставное?

– А мне почем знать? – пожал плечами Аскольдов. – Мое дело маленькое. Мне присылают сценарий и аванс. Я учу роль, репетирую и выхожу на сцену в оговоренное время в указанном месте. Через день после премьеры получаю свой гонорар и гудбай, Вася! Я профессиональный драматический актер, а не какое-нибудь там хухры-мухры с кровожадными намерениями!

– Слушай ты, профессиональное хухры-мухры с драматическими намерениями, тема такая: снимаем сцену ареста матерого киллера доблестными органами государственной безопасности. Твоя задача: отстреливаться до последнего холостого патрона и застрелиться последним. Ты понял, Качалов?

– Я не Качалов, я – Аскольдов! Это – во-первых. А во-вторых, я вообще безоружный, товарищ Дзержинский…

– Эдмундыча не тронь, сокрушу! – чуть не задохнулось уоки-токи от возмущения. Отдышавшись, сообщило: – Оружие тебе сейчас передадут. Как с краской обращаться знаешь?

– Еще бы! – оскорбился Аскольдов. – Да я в пяти боевиках снимался!..

– Если хочешь и в седьмом сняться, постарайся не запороть шестой, – посоветовало уоки-токи. Помолчало и вздохнуло:

– Господи, с кем бороться приходится!

3

Хотя и считается в тесном кругу узких специалистов, что человек, находящийся на границах эктоморфии и церебротонии, не в состоянии поставить себя на место человека, мающегося меж Сциллой эндоморфии и Харибдой висцеротонии, но попробовать-то можно? В худшем случае сделаешься мучеником гипногогических видений. В лучшем – исследователем того непознанного, которое в принципе непознаваемо.

Поскольку Игорь, принимая «добруху», не был окрылен академическим намерением узнать изнутри о чем говорят визионеры, медиумы и мистики, иначе выражаясь, не горел желанием оказаться в курсе чужого бреда, а скорее напротив, мечтал обрести самое себя в пределах собственного организма, то его, естественно, не отвлекали от дела заботы и хлопоты верификации, приводящей узренное в словесное соответствие с желаемым. Из сказанного неумолимо следует, что озарений одурманенного Игоря не затмевали суетные сопоставления своей особы с Адамом, созерцающим миг за мигом чудо обнаженного до последней нитки бытия. А коли так, то никто не донимал его вопросами: – де почему ты не чувствуешь себя Богом накануне Творения, ведь это откроет перед тобой степные просторы для сокровенных истолкований? Но если бы и донимал, ответа вряд ли добился бы. Кем бы Игорь ни был на самом деле, к славному племени англосаксов, которых с младенчества случают с Библией, дабы они затем всю жизнь блаженствовали в плену заповеданных персонажей и завещанных сюжетов, он явно не принадлежал. Ни Благодать, ни Преображение не досаждали его нервным центрам своей мнимой неизбежностью. Его интересовали вещи куда более простые в своей необъяснимости, и он надеялся, что когда их узрит, то поймет, не прибегая к высокодуховной терминологии вроде «Блаженного видения», «Сат Чит-Ананда» или «Дхармакая Будды».

Правда, кое-какие чудеса, которых не заметить было нельзя, с ним все же произошли. Флер пространства и призрачные тиски времени оставили его с поспешностью, не достойной лучшего применения. Причем взамен ему не было даровано счастье пережить состояние непрерывно изменяющегося апокалипсиса. Ничто у него не из чего не состояло, не создавалось, никуда не длилось и почти ничего книжного не напоминало. Ощущал ли он себя гулякой праздным интеллигибельного мира или трудящимся пролетарием сенсибельной вселенной – сказать трудно. Но, судя по тому, что достигнутые им радость и блаженство не подвигли его на самолюбование, а полнота переживаний не внушила безграничной гордости за свои добродетели, Игорю можно было смело отказать также и в галльском происхождении. В довершение всех бед, он так и не смог почувствовать в себе потенций Всемирного Разума, – очевидно, по причине отсутствия в нем всяких признаков дверей восприятия, вечно нуждающихся в срочной очистке. Вообразить же эту дверь со всеми ее традиционными атрибутами, модусами и аксессуарами, от которых ее принято тщательно очищать, дабы то сущее, о существовании которого он, возможно, слышал, или подозревал, предстало перед ним в ореоле бесконечности (не подлежащей ни осмыслению, ни уточнению, ни чему-либо еще, кроме фимиама восхищения), не достало Игорю ни сил, ни знаний, ни намерений. Всё, на что хватило ему его душевной немочи, – это не сводить увиденное к простой регистрации текущих сомнений. Надо думать, именно поэтому крокодилы не лобзали своими живительными поцелуями филейные части его астрального естества, а Таинственный Истолкователь воздержался от комментариев по поводу сюжетных ходов и перевоплощений персонажей его эйфорических видений. Вот мальчики носятся с мячом по асфальтированной площадке детства. Который из них он? Неужели тот, чьими глазами их зрит? Чьими же?.. Но мальчики с зеркалами общаются редко и неохотно… Вот море лиц, словно Лики Бога, отражается в водах Творения. Какое из них твое? То, что глядит на тебя глазами влюбленного идиота?.. Нет, господа, страшны не видения, а те полоумные идеи, которые они иным поднаторевшим в трансах натурам способны внушить. Например, что будто бы для Бога не существует ничего, кроме Него Самого, все прочее – химеры, миражи, ошметки глюков, брызги бреда, лепет бормотания, нирвана хаоса. Или, что будто бы Господь есть Бог своих невменяемых прихотей, энергичный сподвижник личного сумасшествия, вечный статист-постановщик собственных припадков. И так далее… Но тому, кто целью обуян, чье непознанное лицо выражает терпение, надежду, ясность духа и напряженное вниманье мнемы, к счастью, увы, не до Бога, он пережидает эти откровения со смирением очередника блокадной давки за пайковым хлебом, и совсем не стремится проникнуть в разверзающиеся перед ним тайны, словно понимая – кристальным разуменьем изголодавшегося сознания, – что непостижимость тайны есть залог ее очарования, ибо кто же согласится ее исповедовать, будь она хотя бы в принципе постижима? Он терпеливо вчитывается в инструкции, которыми доброхоты не поленились снабдить свой препарат:

а) если какая-нибудь не очень приятная мысль закрадывается во время «полета» вам в голову (например, евангельское «горе приносящему соблазн»), то не старайтесь понапрасну выдворить ее вон из подкорки, – это путь поверхностных натур; риньтесь смело ей навстречу, постарайтесь дознаться, каким ассоциативным образом она в вашей голове оказалась; стоит вам вспомнить это и негативное воздействие ее будет полностью нейтрализовано; не бойтесь углубляться в распутывание ассоциативных нитей и узлов – в этом состоит одно из первоначальных удовольствий действительного путешествия…

б) помните: когда ваше пошлое здравомыслие спит, просыпается ваша истинная душа, а не эрзац-заменитель, созданный общими усилиями рассудка и слезных желез…

в) если в процессе «полета» вас озарит, что вашей личности не существует, не впадайте в панику, воспримите эту истину с пониманием, ибо личность, как высшее проявление человеческого, есть всего лишь произвольное допущение, нескромная гипотеза, возведенная в догмат силой религиозного недомыслия, свойственного всем вероисповеданиям, берущим свое начало на Ближнем и Среднем Востоке, в которых личность необходима, прежде всего, в сугубо юридических целях, – чтобы было кому нести персональную ответственность за хаос, что так и не смог обуздать библейский, а до него – авестический – Творила… и поражается их прихотливости не меньше, чем их бессилию помочь ему в его блужданиях, из которых смутно помнится, как по сумрачно прямым улицам какого-то нарочито красивого города его преследовал некто верхом на чем-то – то ли лошади, то ли танке… и терпение его, в конце концов, вознаграждается (в трансах и не такое бывает). Он видит чей-то смертный час рождения: неподвижно распростертые тела, чьи анатомические подробности скрывают полусогбенные фигуры, облаченные в сапфировые одежды ангелов или бесов. Который же из распростертых он? Чья душа, отлетая, озирается в растерянности, не зная, какую из опустевших темниц благодарить за кров, за приют, за компанию? Разумеется, ту, что разразится ритуальным воплем покидаемого духом тела: Или, Или лама савахвани! Но ни одно не издает ни звука, ни вопля, ни стона, прекращая трепетать клетчаткой в угаре разложения. Кому и что ей прощать, – вот что душа желает знать, заведомо согласная простить все. А коли так, то какая ей, собственно, разница? Придумай что-нибудь понепростительнее и – прости. Все равно – ниже беса не опустишься, выше ангела не взлетишь. Оттого и тяжелы так трупы наши, что легкость их оставила вместе с душами. Единственный способ выведать хоть что-нибудь у себя о себе – действовать методом исключения. Из правил. Из смысла. Из кавычек контекста… Вот девушка, испуганно вздрагивающая с периодичностью нервного тика. И с той же размеренностью шепчущая что-то о неотвратимом возмездии. Дорога, по которой она идет – не обычная дорога: не тротуар и не мостовая. Это скорее похоже на перрон. Так и есть, вот люди и чемоданы. А вот и поезда. Справа вереница зеленых вагонов, слева вереница зеленых вагонов. На вагонах таблички с указанием маршрутов. Он вчитывается в знакомые названия и не может удержать их в памяти… Это неспроста, думает он. Это чтоб ее не нашли. Его беспамятство – гарантия ее безопасности. Так он об этом и говорит другой девушке, девушке с чудным именем, также выпавшим из памяти. С ней у него иные отношения: простые, доверительные, заговорщицкие. Он пьет кофе, она его обслуживает. Счет, пожалуйста, а в счете – записочка: прочти и сожги. Или съешь… И опять он понимает каждое слово, но общий смысл ускользает от него… Эврика! – осеняет его. – Записать все эти отдельные слова в порядке возникновения в пространстве слуха! А заодно заснять на пленку мимику этого непроницаемого парня, так искусно прикидывающегося тем, кем ему пришлось стать в силу неизвестных причин. Да и вот этого мужика, нарочито неторопливого в движениях, роняющего слова, словно капли, точащие камень (или темя) – тоже не помешало бы зафиксировать. Особенно сейчас, когда его глаза угрожающе пусты, как жерла заряженных и изготовленных к стрельбе орудий… Тривиальное сравнение вдруг оборачивается буквальным предсказанием. Судя по интенсивности разрыва, разрушений, радиуса действия сшибающей с ног волны, они попали под обстрел не обычных сто двадцати двух миллиметровых гаубиц, а калибром повыше… Крики, стоны, удушливый дым, артиллерия бьет по своим… Кажется, его задело осколком. И не одним…

Игорь вновь возвращается в беспамятство и обнаруживает себя под скошенным потолком мансарды, трезвым в лежку поперек софы. Напротив, на ложе, застеленном шкурой искусственного леопарда, резвятся два обнаженных женских тела. В паузах их мурлыкающих постанываний слышно как капает в душевой вода из изношенного смесителя. В комнате имеется еще стол с остатками трапезы и пара не внушающих доверия стульев. Где здесь могут обитать письменные принадлежности? Собственная слабая усмешка служит ему ответом…

Он встает и проходит в душевую – ясное дело, не по душевной надобности. Облегчаясь от малой нужды, замечает, что облегчитель покрыт желтым налетом увядания. Это его заинтриговывает. Он вертит это дело так и сяк, пока не обнаруживает подсохшей ранки. Игорь пожимает в недоумении плечами: то ли осколком садануло, то ли месячные нагрянули… Возвращаясь, слышит ропот восхищения: «Ой, какой хорошенький! Какая жалость, что он не девушка, я бы на него запала!» Вяло отмечает, что поторопился с выводами: месячные отпадают, осколок отменяется. Значит, кто-то его искусал. Что это было, любовь или покушение на членовредительство? Постыдился бы занимать такой мелочью свою многострадальную память!.. Он валится на софу, бестолково тычась внутренним взором в пульсирующий дурман, заклиная память позволить ему хоть одним глазком взглянуть на свою мать (в том числе и в целях идентификации по признакам родственного сходства), и сговорчивая память подсовывает ему гения чистой красоты, – породистую женщину с морскими глазами и царственной улыбкой. Ясно, что это кто угодно, но только не мать. Торопливое сканирование ближней мнемы не дает результатов, по крайней мере, тех, на которые он рассчитывал. К царственной особе присоединяются два очкарика, один – с пивным животом, другой – в белом халате. Его они в упор не замечают, зато видят кого-то, его зрению недоступного. Кого видят, с тем и разговаривают.

– О несчастнейшая из сущностей! объясните высокому собранию, как вам удалось в процессе реализации возможностей, заложенных в вашем объекте, потерять не только объект, но самое себя? – вопрошает царственная особа.

– Зря стараетесь, собратка, – вмешивается пивной живот, – она все слышит, но ничего не понимает. Должно быть, слишком часто покидала объект с тем, чтобы посозерцать его со стороны. Вот и досозерцалась…

– Не согласен с обвинением в потере объекта, – прекословит белый халат. – Напротив, есть смысл вести речь о приобретениях, ибо теперь у нее вместо одного объекта целых три.

– Вряд ли стоит говорить о трех объектах, когда в действительности не наберется материала и на один полноценный, – вновь берет слово царственная особа.

– К тому же это уже не тот объект, который был ей поручен, – уточняет пивной живот.

– Да, – соглашается белый халат, – объект не совсем тот…

– Тот, не совсем тот или совсем не тот – какая разница? Лучшего она недостойна! Пусть работает с тем, что у нее есть, – выносит вердикт царственная особа.

Тут белый халат вдруг замечает его и заполняет своей профессиональной успокаивающей улыбкой весь окоем, равно как и профессионально успокоительными речами все внимание… Вы еще слишком слабы, чтобы напрягаться… Не терзайтесь зря, память ваша от этого не улучшится… Ваше дело пока что – благодарно наслаждаться своей чудом сохранившейся жизнью… В определенном смысле вы – уникум… Вам надо побыстрее привыкнуть к своей внешности и хорошенько запомнить: она у вас всегда была такой, другой не было… Запомните: вас зовут Игорь Викторович Суров… Вы служили охранником в «Ингерман-банке» и были тяжело ранены в перестрелке с грабителями… Благодаря вам не пострадал ни банк, ни множество находившихся в нем людей… У вас есть сестра Мария, Маша… Вы скрывали от руководства факт ее существования… У вас на то были веские причины… Ее зависимость от героина достигла предела… Не посчитавшись с расходами, вы отправили ее на излечение в частную клинику, куда-то на юг… Преступные люди, с которыми в силу известных причин была связана ваша сестра, попытались воспользоваться вашими финансовыми затруднениями, а также тем обстоятельством, что вы скрывали свое родство с потенциальной преступницей… Сначала вы согласились на их условия, но в последний момент нашли в себе мужество воспротивиться их преступным планам и исполнить свой долг перед банком… Руководство теперь знает все о вас и очень сожалеет о том, что вы не решились рассказать ему о своих проблемах… Тем не менее, учитывая ваше самоотверженное поведение, правление приняло решение полностью вас реабилитировать и презентовать мотоциклом и однокомнатной квартирой в обмен на вашу комнатку в многонаселенной коммуналке… Кроме того оплатило ваше весьма дорогостоящее лечение… Однако, понимая, что обнародование всей этой дурно пахнущей истории может нанести репутации банка непоправимый ущерб, правление настоятельно просит вас воздержаться от общения с представителями СМИ… С этой же целью всей истории официально придан несколько иной характер… По окончании лечения вам будет предоставлен двухмесячный отпуск – с тем, чтобы вы успели и восстановиться и навестить сестру, адрес пребывания которой известен только вам… Вот ваша биография, постарайтесь выучить ее наизусть… Когда к вам вернется ваша память, необходимость в зубрежке отпадет… Но это может случиться нескоро… Это таблетки для укрепления соответствующих клеток мозга, принимайте их ежедневно… Подсознательно вы помните все, поэтому в сложных ситуациях полагайтесь на ваши импульсы…

Игорь снова встал, прошелся по карманам джинсов, куртки, висевшей на стуле… Никаких медикаментов. Может, обронил? Он порылся в подушках софы и нашел черный пистолет в наплечной, несколько великоватой для него кобуре. Импортная штучка: легкая и удобная. Он понюхал ствол. Если из него и стреляли, то с тех пор успели почистить…

Из душевой вышла девушка в банном халате с тюрбаном на голове, сооруженном из полотенца.

– Ну что, красавчик, оклемался?

Игорь, успевший сунуть оружие обратно под подушки, принужденно кивнул.

– На чем торчал-то?

Тон у девушки был безразличный. Можно было не отвечать. Девушка открыла небольшой обшарпанный холодильник.

– Есть будешь?

– Да, – кивнул Игорь, у которого при мысли о еде рот наполнился обильной слюной.

– Про антихолявный закон слыхал?

Игорь непонимающе уставился на девушку.

– Ладно, расслабься, шучу… Как насчет яичницы с колбасой?

– Я заплачу, – сказал Игорь и достал из заднего кармана джинсов черный бумажник. В бумажнике оказалась внушительная пачка зеленых фантиков и две кредитные карточки. Обе на имя Сурова Игоря Викторовича…

– Богатенький Буратино, да? – усмехнулась девушка.

Яичница скворчала на электрической плите, распространяя по мансарде умопомрачительные ароматы. Игоря начало слегка подташнивать…

Девушка быстро убрала со стола початые бутылки вина, сдвинула на край вазу с подсохшими пирожными и водрузила в центр стола сковороду, подложив под нее деревянную подставку.

– Кушать подано!

Игорь, не мешкая, приступил к еде. Ему показалось, что ничего вкуснее этой яичницы он никогда не пробовал. С большим трудом удавалось ему удерживаться от рвущихся наружу стонов удовольствия.

Девушка ела мало и рассеянно, словно по обязанности.

– Так на чем ты торчал, Буратинушка?

Игорь вновь одарил ее непонимающим взглядом.

– На героине? морфине? омнопоне? промидоле? черняшке? коксе? амфетамине? На что тебя брательник мой подписал?

– А! – сказал Игорь, врубаясь в тему. – Кажется, мне что-то новенькое подсунули…

– Добруху, что ли? Ну и как? Понравилось?

– Вроде ничего, – пожал плечами Игорь.

– На заумные разговоры не тянет? – подозрительно прищурилась девушка.

– То есть?

– Ну там о Боге, о карме, о метемпсихушке, о ментальных свойствах сансары, о Колесе Всего Сущего?..

– Нет, – улыбнулся Игорь. – Ни об чем таком…

– Слушай, а почему мне лицо твое знакомо? – перебила девушка. – Ну-ка улыбнись-ка еще разок…

Игорь не столько выполнил просьбу, сколько отреагировал на нее. Улыбкой…

– Ты в моих клиентах не бывал?

– В ком не бывал?

– Во мне, – рассмеялась девушка, разматывая полотенце с головы и разметывая влажные волосы по плечам.

– А, – въехал Игорь и внимательно оглядел девушку. Смазливая брюнеточка с достойными внимания формами…

– Постой! – вдруг вспомнила девушка – Это не ты ко мне, ё-моё, клеился вчера как к какой-нибудь отдыхающей дурочке?

– От чего отдыхающей?

– От всего, кроме дурости… Точно! Ты это был! – девушка всплеснула руками и расхохоталась.

Игорь доел тем временем яичницу, выудил из бумажника купюру достоинством в десять долларов и поблагодарил за угощение. Девушка приняла бумажку, посмотрела ее на свет, провела длинным наманикюренным пальчиком по фэйсу Александера Гамильтона и сказала:

– И много их у тебя, с которыми не жаль расстаться?

– Не знаю, – признался Игорь. – Можно подсчитать. А что?

– Да так, может, делом займемся? Такса у меня небольшая, но твердая. Двадцать – орально, полтинник – вагинально, стольник – анально, ну а за полтораста – все удовольствия оптом…

Игорь призадумался: обижать девушку ему не хотелось, но и барахтаться на шкуре мнимого леопарда тоже не улыбалось. Как быть? Подарить стольник? А если обидится? А если не обидится, не обижусь ли я?

– У тебя что, месячные? – хмыкнула девушка. – Или дурь всю охоту отбила?

– Вот именно, – откликнулся он на первый вопрос. – У меня того… Не веришь, – убедись…

Игорь встал, расстегнулся, спустил штаны и вывалил свое хозяйство на обозрение. Гляди народ, нам не жалко!

– Ни хрена себе китаёза! Он у тебя что, желтуху подцепил? – внимательно склонилась девушка над предъявленным доказательством. – Ну-ка, ну-ка, что тут у нас такое? – бормотала она, осторожно ворочая пальчиками Игорево достоинство. – Ах, ты ж Господи! Кто ж это тебя так, миленький? – добралась она до ранки. Игорь, сочтя, что вопрос адресован не ему, скромно промолчал.

– На зубы вроде не похоже, – продолжала делиться результатами обследования девушка. – Разве что у стервозины клык был сломан…

– Это я его сам змейкой на ширинке защемил, – вдруг вспомнил Игорь.

– А-а, – сказала девушка. – Жаль, хороший экземпляр: в меру статен, объемен и мускулист… Эй, а он вроде бы не против, – указала он на потерявшего всякое представление о реальности наглеца.

– Не ему же будет больно, а мне, – возразил Игорь. – Я согласен платить, но за удовольствие, а не за мучения…

– Не скажи, парень! Мне иногда такие мазохистики попадаются, что…

– Я не мазохист!

– Все вы так говорите, – махнула рукой девушка. – А потом просите: укуси меня за яйца, оборви мне уши, сунь в жопу карандаш…

Игорь поспешно убрал свое хозяйство обратно в штаны и осторожно застегнулся. Девушка, разочарованно вздохнув, направилась в душевую.

Пока она отсутствовала, он решил надеть сбрую с оружием и скрыть их под курткой. Надевая куртку, заметил за стеклом одинокой книжной полки какое-то удостоверение, заключенное в пластик. На бледно-зеленом прямоугольнике бросалась в глаза цветная фотография улыбающейся девушки. Игорь вгляделся, вчитался, остолбенел.

– Это что? Кто? – ткнул он пальцем в документ, не отводя взгляда, как если бы опасался, что стоит ему отвернуться и документ исчезнет.

– А прочитать не судьба? – неласково откликнулась девушка. Игорь обернулся. Девушка, заметив выражение его лица, моментально сменила гнев на милость.

– Приятельница одна… Мы с ней на курсах познакомились…

– Каких курсах?

– Сексуального обслуживания населения, – удивилась девушка. – Ты что, с луны свалился? Или вчера только сюда приехал?

– Секс-мастерица третьего разряда, – прочитал Игорь, вновь сосредоточившись на документе.

– Это потому что она отказалась с председателем комиссии переспать, а то бы ей четвертый дали…

– Фякинская Мария Львовна… Это ее настоящая фамилия? Откуда она?

– Насчет фамилии не в курсе, а родом она из Питера… Ты что, ее знаешь? Или просто запал на фотку?

– Мне надо с ней увидеться. Где ее можно найти?

– А мне почем знать?

– Лучше скажи…

– А если не скажу, то что, застрелишь из своей пушки?

Игорь смутился, полез за бумажником…

– Трех сотен хватит?

– Три сотни – не тридцать сребреников. Смотря на что…

– Расскажи о ней…

– Это – пожалуйста, – хмыкнула девушка, принимая мзду.

И рассказала. Из рассказа выяснилось, что ее приятельница сбежала из клиники, где ее пытались вылечить от героиновой зависимости. Денег у нее не было, пришлось идти на панель, что немедленно привело к конфликту с властями, поскольку свидетельства об окончании курсов у нее, разумеется, тоже не имелось. Воленс-ноленс пошла учиться на курсы. Там с ней хозяйка мансарды и познакомилась (меня, кстати, Наташей зовут, а тебя?). А потом, уже после окончания курсов, Маша на добруху подсела, вдруг стала книжки читать (вон полку целую всякой мути накупила), с сомнительными интеллигентами якшаться… Естественно, клиентам это не нравилось. Они ей про трах, про позы, про личную придурь, а она им стихи какого-то Магнуса Силезиуса наизусть впаривает, о просветлении рассуждает, Сведенборга цитирует… В общем, пошла о ней слава дурная, избегать ее стали. А ей хоть бы хны. Я ей советовала опять на героин ради собственного же блага переключиться, да куда там, – она уже ничего, кроме добрухи, знать не желала. А добруху ей Володька доставал, причем бесплатно. Влюблен был очень… Но она его к себе не подпускала, жалела дурачка… А потом познакомилась с одной богатенькой дамочкой, до девочек шибко охочей… Не знаю, любовь у них получилась или чего похлеще, но она к ней переехала. Я ее после этого только пару раз и видела, в последний раз – в женской консультации. Гляжу, а у нее пузо – во! На девятом месяце… С ней дамочка ее была, так что по душам поговорить не получилось. Но, думаю, раз про замужество не заикнулась, значит у них с этой фефелой лесбийская семейка…

Игорь сидел на софе в напряженной позе, слушал, вспоминал, сопоставлял, мало что понимая.

– А кто эта дамочка?

– Ну, это особа известная, – лядовская пельменница Анна Берг…

– Где она живет?

– А хрен ее знает… Наверное, в каком-нибудь квартале для пузатеньких, я не интересовалась… Постой, – спохватилась девушка, – у меня, кажется, где-то журнальчик с ее фоткой был…

Он подошла к стопке старых газет на подоконнике и принялась бурно в ней рыться.

– Вот он! «Сливки общества»…

На обложке была изображена пепельноволосая красавицас морскими глазами под руку с цветущим блондином средних лет. Надпись под фотографией уведомляла о том, что читатель имеет удовольствие лицезреть самую красивую пару Южноморска: Анну Берг, являющуюся племянницей одного из богатейших людей мира, и владельца лучшего ночного клуба побережья, официального южноморского плейбоя Станислава Кульчицкого. В информированных кругах ходят упорные слухи, что скоро эту пару свяжут узы Гименея.

– Она что, замужем?

– Кто, Берг? Нет, конечно. Поматросила и бросила. Она тут многим головы вскружила, та еще штучка…

– Кому еще?

– Зачем тебе? – удивилась девушка.

– Сам не знаю, – смутился Игорь.

– А ты сходи в редакцию, там все и узнаешь…

– Мне нужна эта фотография.

– А это уже отдельная статься расходов…

– Сколько?

– Если учесть, что, будь у тебя кое с чем все в порядке, мы бы с тобой обязательно занялись делом, то… сам знаешь, я говорила…

Игорь нашел эти рассуждения справедливыми и безропотно выложил полторы сотни.

Оказавшись на улице, решил пересчитать свою наличность и обнаружил в потайном кармашке бумажника карточку гостя-постояльца отеля «Фанагория» на то же самое имя Игоря Сурова. Это его позабавило: оказывается, у него даже крыша над головой имеется!

Пройдя немного, он вышел на оживленный бульвар, остановил такси и назвал адрес отеля. Через пару минут водитель, не глядя на него, сообщил:

– Меня это, конечно, не касается, но, по-моему, за тобой, парень, следят. Черненькая такая бабенка. Жена?

Игорь отреагировал мгновенно:

– На чем?

– На инвалидной «пятерочке» цвета детского поноса.

– Оторваться можешь? Не обижу…

– Чтоб меня прав лишили? Ты чё?!

– Тогда не отвлекайся…

Минут через пять такси остановилось у парадного входа в гостиницу. Войдя в вестибюль, Игорь свернул направо и, спрятавшись за колонной, осторожно выглянул. «Пятерочка» указанного таксистом цвета и состояния медленно проехала мимо. Игорь вышел и незаметно направился в ту же сторону.

Машина завернула за угол и остановилась. Девушка, назвавшаяся Наташей, опрометью, даже не позаботившись захлопнуть дверцу, бросилась к телефону-автомату. Игорь подкрался к автомобилю и залег на заднем сидении.

– Алло! Это полиция? – кричала девушка, перекрывая уличный шум. – У меня есть сведения об особо опасном преступнике, которого вы разыскиваете. Я хочу знать, какая награда за него полагается… Я говорю об Игоре Сурове… Какой еще на фиг гражданский долг! Стану я из-за какого-то долга хорошего человека бесплатно закладывать…

Девушка швырнула трубку, смачно выругалась и вернулась к машине.

– А за сколько бы ты, Наташенька, заложила хорошего человека? – поинтересовался Игорь, дождавшись пока девушка сядет за руль.

– За пять тысяч баксов, – пролепетала девушка, глядя в зеркало перед собой и попыталась мило улыбнуться побелевшими губами.

– И давно на меня розыск объявлен?

– Не знаю. Я случайно по радио услышала…

– А о чем ты еще хотела мне рассказать, но так и не рассказала?

Девушка молчала.

– Я тебя обидел? – догадался Игорь. – Чем?

– Сам знаешь.

– Но я же просто не в состоянии, ты же видела!

– Я видела, что он у тебя встал, а ты… ты не захотел меня…

– А ты тоже меня не захотела, – вчера, когда я тебя клеил, – возразил Игорь, что-то такое действительно припоминая.

– Я была дурой. А мстить женщине недостойно мужчины…

– А я не мщу, я тоже дурак, только ты вчера, а я – сегодня…

Девушка прыснула, обернулась:

– Мне Машка про тебя такое рассказывала!

– Что? Что именно?

– Трахни – узнаешь.

– Эк тебя проняло! – сокрушенно заметил Игорь. Помолчал, соображая, как быть.

– Слушай, Наташка, у меня предложение. Ты мне говоришь то, что скрыла о Маше, а я вечером к тебе с ночевкой, идет?

– Ты, Игорек, не понял, это я вчера дурой была, а сегодня я поумнела. Так что, когда стулья, тогда и деньги…

– Кстати, о деньгах. Вот тебе пять тонн зелени. Если я не приду, можешь сдать меня ментам бесплатно, в порядке исполнения гражданского долга…

– Да ладно, Игорек, не надо, – засмущалась девушка, – я и так верю…

– Бери и говори, времени у меня в обрез, да и у тебя тоже. Менты наверняка засекли твой звонок. Значит, скоро будут…

– Маша опасалась, что ее ищут подельники ее бывшего папика, какого-то вора в законе. Только не спрашивай, как его зовут, на этот счет она молчала, как рыба об лед.

– Спасибо. Пока. До вечера, – пробормотал Игорь, чмокая девушку в щечку и выбираясь из машины наружу. – И сваливай отсюда побыстрее…

Девушка включила зажигание, но вдруг передумала, заглушила мотор, достала из сумки пачку дарованной Игорем зелени и подозрительно ее разрыла – нет ли чего не кондиционного, увядшего, такого, что и зеленью не назвать. Оказалось, ничего такого, все честь по чести, один Франклин к другому такому же Бенджамену.

– Да, Игорек, – расплывается девушка в восхищенной улыбке, – улетный ты парень! Ты только приди сегодня, я тебе такое устрою…

– Сейчас ты устроишь нам следующее: выйдешь из машины, станешь раком и положишь ручонки на капот, ясно? – произнес кто-то командным голосом с переднего сиденья. Девушка в ужасе отпрянула.

– Подполковник ФСБ Стегнеев, – в лицо ей уставилось раскрытое удостоверение с черно-белой фотографией какого-то неприметного типа, – точной копии того, который, сидя рядом, сверлил ее тусклыми глазами. – У нас есть основания подозревать, что вам известно местонахождение особо опасного преступника…

Девушка бросила взгляд в зеркало заднего обзора. Вместо Игоря там сидела пара двойников подполковника и с не меньшим усердием буравила ей затылок аналогичными гляделками. Откинувшись на спинку сиденья девушка дико расхохоталась.

– А вот под дурочку косить, гражданка Самотина, Наталья Юрьевна, не надо. У нас это не пройдет…

Но и выйдя из машины, и даже приняв предложенную в приказном порядке позу, гражданка Самотина продолжала строить из себя дурочку, трясясь и шатаясь от веселья. Кто знает, может быть она таким образом пыталась проститься со своим неприглядным прошлым?

4

Тот факт, что генерал Дымов отказался прибыть в пансионат «Солнышко», но приказал полковнику Крутикову выбрать для личной встречи подходящее общественное место, свидетельствовал о том, что высокое начальство мудро решило дистанцироваться от проекта, переставшего сулить что-либо, кроме провала. Крутиков генерала понимал и не осуждал, – сам на его месте поступил бы точно также. Но, увы, пока что Альберт Степанович находился на своем месте, следовательно, подлежал в лучшем случае снятию стружки, головомойке и прочим болезненным процедурам со стороны руководства. О худшем думать не хотелось, но приходилось. Тем более, что это было не трудно: прецедентов – хоть стены оклеивай. Достаточно вообразить себя в штанах в полоску и в кителе с золочеными погонами и вся картина ближайшего будущего как на вернисаже: любуйся, содрогайся и тыковку напрягай. Что полковник и делал, исходя из простой аксиомы: своя рубашка ближе к телу. Особенно если ты в ней родился… Это у простых смертных, надоумленных мадам де Сталь, понять – значит простить, а у небожителей из спецслужб прощением дело понимания не заканчивается, ибо жизнь не стоит на месте, но всегда несется на хромой табуретке вскачь. Следовательно, понять и простить – значит подставить. К примеру, щеку Иуде – для поцелуя…

Выбранное Крутиковым общественное место отвечало всем требованиям конспирации. Во-первых, расположено было на достаточно, но не чрезмерно оживленной улице. Во-вторых, имело целых три выхода, если считать выходом и крышу здания, в подвале которого это место находилось. В третьих, было свободно от постоя электронных насекомых. Наконец, в-четвертых, приятно радовало бумажник своими умеренными ценами. В общем, идеальное место встречи для двух зубров военной разведки…

Альберт Степанович прибыл, как полагается, загодя, проверившись и перепроверившись по дороге относительно внезапного возникновения в своих тылах рудиментарного органа в виде банального хвоста. Бар был заполнен едва ли наполовину. В основном преобладали парочки. Полковник Крутиков, пребывая в роли одинокого мужчины, устроился на высоком табурете за стойкой, подальше от знойной толстухи лет пятидесяти, расточавшей бармену златозубые улыбки. Бармен, без сожаления оставив толстуху и не без сожаления – вафельное полотенце, которым наяривал бокалы, подошел к Альберту Степановичу.

– Добро пожаловать! Как насчет Аньки, Катьки или Данилы?

Крутиков уставился на бармена сущим двоечником, в очередной раз не выучившим урока. Как ни старался он привыкнуть к этому временному месту дислокации, ничего у него не получалось: всякий раз этот шизанутый городишко подсовывал что-нибудь новенькое, – на корове не объехать…

– Ты хто? – прохрипел Альберт Степанович, согласно избранной роли и выбранному гриму кося под угрюмого пасечника, ужаленного сына вольных степей. – Бармен или сутенер?

Бармен задумался.

– Ой! – расхохоталась толстуха натуральной дурой. – Это же он про виски вас спросил. Кати Сарк, Королева Анна и этот… как его?

– Джек Дэниелс, – подсказал бармен и всепрощенчески улыбнулся.

– Мы вискарей не пьем, – сообщил полковник. – Нам бы зубровки поядреней, а еще лучше – первачку…

– Первачок-с имеется. Но должен вас предупредить, уважаемый, что стоит он раза в три дороже вискаря.

– И тот гонят где-нибудь в Турции из бараньего гороха, – вновь встряла в разговор несносная толстуха. – Докатилась Россия! Исконный продукт на откуп басурманам отдали. Скоро квас будем во Франции закупать, а кока-колу в Америку экспортировать…

Только железная воля, богатый опыт и особо тренированная психика позволили полковнику Крутикову не вылупиться во все глаза на толстуху, произнесшую пароль. Ну, генерал! Ну, Константин Кузьмич! Ну, Калягин – здравствуйте-я-ваша-тетя!.. Чего-чего, а такого убедительного травести Альберт Степанович от Дымова не ожидал. Просто Дастин Хоффман из ГРУ да и только! Все, конечно, верно, все правильно, все согласно строгим инструкциям конспирации, предписывающим хорошо знакомым между собою агентам видоизменять при тайной встрече свой облик до неузнаваемости, но всему же есть предел! В конце концов, мы же на собственной территории, а не за дальним бугром дурью маемся…

– Кха-кха! – требовательно прокашлялась толстуха. Крутиков спохватился и старательно прохрипел отзыв:

– А за невестами в Китай ездить…

– Ну почему же в Китай? – кокетливо повел плечом генерал-лейтенант Дымов. – Невест пока, слава Богу, у нас хватает.

– Разве? – усомнился Крутиков, кивая бармену насчет первачка. – По-моему, скоро всех приличных по заграницам разберут, а нам один неликвид останется.

Пароль кончился, пошла сплошная импровизация. Театр двух актеров для одного зрителя. Капустник от ГРУ ГШ РА РФ (Маркировочка – загляденье! Тест для заики. Не кантовать!).

– Не все ликвидные норовят замуж за иностранца выйти. Лучшие из них как раз наоборот – мечтают о хорошем русском мужчине…

– Знаем, знаем: без жилищных проблем и вредных привычек. Что на деле означает особняк на Рублевке и умение обходиться без курева, выпивки, пива, футбола и поднимания крышки унитаза при отправлении малой нужды.

– Ну что вы, ликвидная девушка и законченная стерва вовсе не являются синонимами. Лично я считаю, что от настоящего мужика должно и пахнуть соответственно, – заявил генерал и пересел на один табурет ближе к полковнику.

– Ага, мужской парфюмерией от Хьюго Босс, – гнул свою скептическую линию Крутиков, стараясь всячески отдалить момент начальственного распекания за утерянную сверхсекретную суперэкспериментальную систему «Беркут». Тогда как Дымов, судя по напору толстухи, напротив, всячески старался этот момент приблизить.

– А вот и не угадали, молодой человек! – генерал одарил полковника улыбкой, состроил глазки и повернулся в полный анфас, чтобы дать ему возможность увидеть и по достоинству оценить сексапильную родинку на своей левой щеке. – От настоящего мужчины должно разить дивным букетом, составленным из ароматов водки, табака и пота…

Крутиков напряженно размышлял, то есть лихорадочно рылся в загашниках личного скептицизма, пытаясь соорудить достойный ответ. Его пышные усы а-ля великий пролетарский писатель задумчиво топорщились.

– Это они до Загса дивный букет, а через день уже вонь, пьянь и лошадиный эскадрон после марш-броска на Варшаву…

– Бедненький! – умилился генерал, приближаясь еще на один табурет ближе к подчиненному. – Вы так молоды, а уже столько в вас скепсиса, столько разочарования! Не везло вам, наверное, с женщинами, не попадалось достойных… – Генерал с тайным отвращением пригубил вишневый ликер, который его героиня смаковала с явным удовольствием.

Перед внутренним взором полковника Крутикова возник образ его благоверной жены Марианны – кандидатки филологических наук, председательницы женсовета, член-корреспондентки Академии гигиены и прочая и прочая и прочая. Вот уж кто ни до Загса, ни после никаких поблажек природным запахам не обещал. Причем вне зависимости от источника. Постель должна пахнуть лавандой, скатерть ромашкой, муж – источать тонкие ароматы парижского шика, а не смердеть одновременно шипром, ваксой и кожзаменителем портупеи. Трудно сказать, повезло ему с этой достойной женщиной или не очень. Зато точно известно как ей с ним не повезло. Мало того, что солдафонский дух не желает из него выветриваться, так он еще и генералом никак сделаться не может! А что такое полковник по нынешним временам? А ничего. Мальчик на побегушках…

Альберт Степанович хлопнул самогону и уперся пристальным взглядом в толстуху, томимый одновременно двумя взаимоисключающими вариантами развития событий. Первый – прикинуться геем. Второй – алкоголиком. В принципе оба должны были пресечь поползновения толстухи, что называется в зародыше. То-то взбеленится генерал!

Пасечный прикид Крутикова не располагал к педерастии, поэтому оставалось одно – знатно нажраться. Он повернулся к бармену и вдруг почувствовал на своей руке узловатую длань непосредственного начальства. Толстуха присоседилась вплотную.

– Позвольте мне вас угостить, мой сладенький…

«Просек, каналья!» – заныло под ложечкой у полковника.

– Киприан, – выдавил он из себя имя любимого тестя.

– Аглая, – отозвался генерал.

«Под собственную жену косит! – ужаснулся Крутиков. – То-то я никак в толк не возьму: кого мне эта жаба напоминает».

– Молодой человек, нам, пожалуйста, две порции двойного первачку, – сделал заказ Дымов.

Бармен наполнил рюмки мутной жидкостью из четвертной бутыли, попросил если он понадобится, хлопнуть в ладоши, и отошел к своим бокалам, косясь с кривой ухмылкой завзятого театрала на двух пожилых гомиков, вздумавших устроить за его стойкой перфоманс ролевых игр.

– Полковник, мать твою! – давал между тем нагоняй генерал беззвучным шпионским шепотом. – Ты чего морду воротишь? Не нравлюсь? Да у меня перед твоим приходом от мужиков отбою не было. Всех отшил тебя ради. А ты сидишь, блин, куксишься как какой-нибудь импотент. Ну-ка живо кадрь меня! Кадрь – не значит пялься бараном на новые ворота. Рюмку в правую руку, левую мне на талию, улыбку себе в усы и – комплимент, а то мигом у меня в Дальневосточном округе замом оперотдела окажешься…

– А может, ну ее в жопу, эту Москву? – тоскливо прикинул Крутиков. – В конце концов, там, куда Макар телят не гонял, тоже люди как-то живут. И ничего, хоть и жалуются…

Однако додумать эту свежую мысль до оргвыводов ему не пришлось. В баре началось заранее спланированное ЧП в виде налета. Четверо жлобов в масках-начердачниках с «кедрами» в руках дали очередь в потолок и потребовали полной тишины и беспрекословного послушания, честно предупредив охреневшую публику, что это – ограбление.

Генерал стал судорожно срывать с себя украшения и запихивать их в бюстгальтер. «Видимо, женины» – догадался полковник, к которому вернулось не только самообладание, утерянное им всего минуту назад, но и хорошее настроение, утраченное им с незапамятных времен. Увы, преждевременно. Ибо, как выяснилось, далеко не вся публика честно охренела от такой беспримерной наглости. Нашлись притворщики. И открыли с мест огонь на поражение.

– Мама родная! Эти-то откуда взялись? – недоумевал полковник Крутиков, переваливаясь через стойку к залегшему среди ящиков бармену. – Неужели дымовское прикрытие? Опять он меня обставил! Опять, значит, плакала моя лампасная мечта!..

Плакала не только мечта полковника, от ужаса выли все, включая налетчиков на бар и налетчиков на налетчиков. Таково уж психологическое воздействие боя в закрытом помещении: много шума, много вони, и очень много рикошетов…

5

Как ни странно, но, несмотря на раскалывающуюся голову и металлический привкус во рту, Вадим Петрович помнил все. Его приняли за жирного лоха, залучили, соблазнили, подставили, засняли и ткнули мордой в собственную блевотину. Все было проделано быстро, слажено, лихо и почти профессионально. Почти – потому что они явно польстились на его представительный вид, тогда как профессиональные шантажисты, прежде всего, наводят о будущей жертве справки, в особенности об ее финансовом положении, чтобы знать, на что они могут в принципе рассчитывать. Вряд ли они эти справки навели, иначе убедились бы, что содрать с Вадима Петровича практически нечего. Это он по общероссийским масштабам живет неплохо, а по южноморским – очень даже средне живет, согласно разработанной легенде…

А что если это только предварительный шантаж, задача которого подвигнуть его на служебное нарушение? Ведь он обязан доложить о случившемся немедленно… И это лишь начало. Дальше будет хуже: использование оперативных сумм в корыстных целях, и пойдет, и поедет, и хрен остановишь(-ся) потом. Если это так и есть, значит, его хотят использовать, может быть, даже сделать сообщником в чьей-то большой игре. Знать бы, в чьей и стоит ли игра свеч, или лучше сразу черту кочергу и душу на кон подороже?

Ну нет! Без боя он сдаваться не намерен! Сейчас отдышится, оклемается, наберется духу, да ка-ак встанет в боевую стойку… презрительного плевка! И Вадим Петрович сдавленно захихикал в подушку. В случае чего пусть воображают, будто он рыдает над загубленной карьерой… Упоминание карьеры в данном контексте навело его на еще более веселые мысли. В частности вспомнилась старинная шпионская мудрость: чем дольше работаешь в организации, тем опытнее становишься, тем меньше шансов уцелеть: не свои, так чужие прихлопнут… И хотя он не шпион, а всего лишь обживальщик явочных квартир, но и он обязан подчиняться железным правилам конспирации: в эфире быть предельно лаконичным, в быту – скромным, в любви – сдержанным, в мыслях – собранным, в суждениях – строгим, наконец, в поступках – предельно осторожным и ответственным. Пожалуй, из всего кодекса он не нарушил только первого пункта, да и то лишь потому, что рация их брату обживальщику не полагается. А ведь этак можно надолго угодить в оздоровительную опалу за канцелярский стол… Ах, почему я не родился и не вырос в холодильнике! Сарказм его крепчал, мозги отпотевали. Тем не менее, он пытался активизировать мышление, не слишком удаляясь от последних. Случайная шальная слеза, скатившись с небритой щеки горячей каплей, устремилась в неизвестном направлении: мимо сосков, мимо пупков, сквозь сивые заросли чертополоха. Остаточные явления метаболизма. Заговорщицкая тишина подавленных представлений. Безмолвный полет часов, у которых крылья воронов, голос дятла и мысли страуса, пронзающего башкой песок забвения. Все же несчастья его не столько грубы, сколько нелепы, чтобы ими нельзя было меланхолически упиваться. Но подобает ли джентльмену предаваться напрасным сожалениям как какому-нибудь лишнему человеку гусарских эпох? Не пора ли заключить свою горечь, как джина в бутылку, в правый желудочек своего непреклонного сердца?.. Упоминание о достоинствах этого органа побудило Вадима Петровича отдать должную дань справедливости – не признать своей ошибки в заочном споре с одной модной тачальщицей детективов, у которой что ни мужик в тексте, то выдающийся умник, чей ум – весь, до последней извилины – сосредоточен в причинном месте. Нет, это не его расшатанные служебным рвением нервы не выдержали столкновения с возмутительно голой и вызывающе аппетитной реальностью в уединенном месте, это ему что-то в еду или питье подмешали. Скорее всего, какую-нибудь дурь в сочетании с конским возбудителем типа «Виагра»…

Вадим Петрович при одном воспоминании об имевшем место инциденте на пленэре вдруг испытал настоящее восстание плоти. «Уймись, аленький цветочек страсти!» – мысленно обратилась верхняя часть Солипсинцева к нижней. Однако последняя пропустила товарищескую критику мимо ушей, которых у нее, кстати, и не было. У нее вообще там все очень кстати устроено. Хорошо было этому калининбергскому затворнику рассуждать о «вещи в себе», когда у него к тридцати годам все, что находилось ниже груди, набитой категорическими императивами, напрочь атрофировалось. А тут попробуй порассуждай, ежели эта вещь даже при легком эстетическом намеке норовит из себя выйти! Остается довольствоваться тихими подпольными, то есть пододеяльно-скандальными утехами достоевщины. Усугублять пропасть между практически чистым разумом и фактически чумазой душой. А что делать? Человек, можно сказать, только-только проводил на заслуженный отдых вторую молодость, ан уже третья тут как тут со своими дорогостоящими амбициями и непристойными поползновениями. Особенно в нынешние инфляционные времена, когда каждая честная в прошлом давалка воображает, будто между ног у нее, по меньшей мере, Клондайк, а не обыкновенная щель, чреватая постыдными проблемами. Да еще смеют называть это «платой в разумных пределах». Нашли себе формулировочку. Кто бы догадался спросить: чей разум берется за образец, – того, кто платит, или тех, что дерут втридорога?

Вадим Петрович встал, кряхтя и чертыхаясь, и поплелся в ванную – приходить в себя, отмокать от наваждений под ледяными струями. По пути заглянул в гостиную и остолбенел: полный разор, раздрай и прочие признаки визита темника Мамая. Квартирой в его отсутствие явно воспользовались, причем, как пить дать, по предназначению. Странная закономерность: где бы, когда и в каком качестве не держал он явочную квартиру, ею всегда пользуются одинаково. Вероятно, спаивают вербуемых, копят компромат и не дают опохмелиться, пока те не присягнут служить верой и правдой (то есть за деньги и привилегии) нашему славному ведомству. Много ли такой агент будет стоить? Вряд ли больше наркомана в ломках – самого ненадежного из объектов вербовки… Значит, ради собственной карьеры стараются. Количеством вербовок как измором высокие должности и внеочередные звания берут. Втирание очков есть главная премудрость всякой спецслужбы… Кстати, уж не любимая ли контора вчера его подставила? Так, до кучи. Чем больше компры, тем выше производительность… Лучше ничего не трогать, вдруг они повторят визит. Пусть почувствуют разницу между первым своим посещением и вторым. В конце концов, он – обживальщик, а не уборщица…

Суровая температура воды в душе настроила Солипсинцева на соответствующий лад. Неукротимый дух отваги обуял его душу. Вадим Петрович решил действовать, исходя из самых худших предположений. И действовать немедленно, не откладывая на завтра то, что можно сделать если не сегодня то хотя бы в ночь с сегодня на завтра; словом, по-ленински стремительно, нахраписто, не чураясь здорового авантюризма.

– Довольно кукситься, – сказал он себе, энергично обтираясь жестким вафельным полотенцем, – проблемы в стол засунем, я нынче славным бесом обуян…

Время для позднего ужина еще не наступило, но для коктейля было в самый раз. Вадим Петрович смешал «Скрю драйвер» в соотношении, соответствующем его героическим намерениям: полстакана водки ровно на такое же количество апельсинового сока. Отхлебнул, остался доволен и, прихватив коктейль в спальню, принялся совмещать приятное с полезным: выпивку с одеванием. Облачившись в вечерний костюм, решил слегка изменить свою внешность с помощью тоненьких щегольских усиков и густых, сросшихся на переносице бровей. Мелькнула, было, мысль вставить тампончики за обе щеки, но врожденный вкус заставил его отказаться от этого намерения: всего должно быть в меру, в том числе маразма.

Оглядев в зеркале свою просветленную страданьем красоту, остался внешним видом отражения удовлетворен. Однако решил ради придания образу большей жизненности добавить еще чуть-чуть коктейля – пальцев этак на три водки, и апельсинового соку – на полтора…

На кухне вокруг лампы в абажуре блебетала крылышками большая, вызывающе нарядная бабочка. Одним точным движением левой руки он взял ее в полон и, вооружившись правой маникюрными ножницами, с фигуристой затейливостью обкорнал ей крылышки. Полюбовавшись результатом, великодушно отпустил пленницу: дескать, лети, милая, через моря и горы, через поля и долы, прямиком в главную резиденцию общества охраны животных… Кажется, я начинаю постепенно звереть, подумал Вадим Петрович Солипсинцев, глядя в завечеревшее окно, за которым стремительно сгущалась ночь для невероятных событий. Презрев церемонии, хлебнул перед выходом водки из горла, глотнул сока из пакета и отправился срамить славный город Южноморск своим внутренним содержанием.

Трактир «Радомир» зазывными неонами не сиял, скромно желтел окнами. На освещенном тусклой лампочкой крыльце швейцар отсутствовал. Вадим Петрович зорко всмотрелся в подслеповатую перспективу неприметной улицы, но ничего похожего на шестидверный лимузин не обнаружил. Приняв вид скучающего туриста, истомленного деловитой праздностью своего бытия, вошел в вестибюль, где был немедленно остановлен незнакомым дюжим парнем, одетым в нечто полувоенное, одинаково пригодное как для сцены, так и для гардеробной. На ногах у парня красовались грозные «говнодавы».

– Кавказцам тут не хрен, – лениво бросил парень. – Ни выпивки, ни закуси, ни баб. Один отвал. Отвал и не хрен.

– С чего вы взяли, что я кавказец? – возмутился Вадим Петрович. – Вы, дружок, ошибаетесь. В конце концов, я могу предъявить паспорт…

– Жидам тоже отвал и не хрен, – усмехнулся дружок. – А паспорт твой мне до фени. Потому как бить буду не по паспорту, а по морде. По морде и по яйцам. Ты поял, чмо нерусское?

– Так, что ли? – спросил Вадим Петрович, врезая носком лакированной туфельки по упомянутым органам размножения. Парень такой прыти от Вадима Петровича явно не ожидал, что и неудивительно, поскольку последний и сам был собою крайне изумлен и озадачен. Почему не сразу и сообразил, отчего этот детина разлегся посреди вестибюля и не подает никаких признаков сознательного существования. Бежать? Как бы не так! Очистительный градус коктейля урчит в его сердце!.. Вадим Петрович схватил парня за руки и оттащил в подсобку, в этакий живой уголок швейцара, из которого он, должно быть, и вышел минуту назад беде навстречу.

Уголок представлял собой клетушку размером два на три метра. Прямо перед дверью находился топчан, покрытый армейским одеялом. В противоположном углу маленький столик при вертящемся кресле, на столике початая бутылка пива и копченый бычок на газетке. Перед столиком – окно обозрения с таможенной форточкой для приема и выдачи завизированных документов. Сбоку – крохотный холодильник и портативный телевизор на самодельной дощатой подставке. Вадим Петрович прислонил неподвижное тело спиной к топчану, пошарил в карманах френча, обследовал ремень, подивился отсутствию наручников, распоясал свою жертву и, крепко-накрепко связав ей руки, вновь придал телу прежнее положение.

Теперь следовало побеспокоиться о том, чтобы им не помешали. Вадим Петрович подверг карманы парня более тщательному досмотру. Найдя связку ключей, определил на глазок нужный и угадал с первого раза, заперев дверь в подсобку изнутри. Кроме ключей в карманах обнаружились следующие предметы: нож-выкидуха, газовый пистолет, пачка «Мальборо», одноразовая зажигалка и потертый бумажник. Разложив на столике улов, Вадим Петрович проверил обойму, поиграл ножом, выкидывая и засовывая обратно довольно внушительное лезвие, наконец разлопатил бумажник. Двести пятьдесят три доллара наличными, кредитная карточка Муниципального банка на имя Вячеслава Петровича Негодяева, карточки медицинского и социального страхования на то же имя, водительские права, клочок бумажки с телефоном неизвестного и вычурная визитка некоего Марка Германовича Милькина, коммерческого директора казино «Амфитрита».

Парень застонал, приходя в себя. Вадим Петрович повернулся вместе с креслом – так, чтобы одновременно держать в поле зрения и вестибюль и швейцара.

– Сука, – прохрипел между тем Вячеслав Негодяев свой приговор обступившей его со всех сторон реальности.

– Больно, та? – расплылся в сострадательной улыбке Вадим Петрович, и продолжал в том же духе, произнося «б» как английское «p», «д» как «t», «к» как «k», филологически выражаясь, аспиративно. – То ли ишчо будит, дарагой!

– На понт берешь, мудила? – высказал предположение Вячеслав.

– Вай-вай-вай, такой хороший тэл такой дурак достался, – обескуражено покачал головой Вадим Петрович, продолжая давить на психику диким акцентом. – Даже жалко рэзать, честный слов…

– А не пошел бы ты в жопу!

– Вот и голос у тибэ совсем грубий, глюпий и немузыкальный, – заметил Вадим Петрович и поспешил успокоить обладателя столь несовершенных голосовых связок: – Ничего, дарагой, чичас фэсё исправим. Яйци вирэжэм, тэнор запоёщь! В хоре пел? Нэт? Будыщь! Гастрол поедищь, Париж увидыщь, в Вэнэций помрещь. Щутка…

Вадим Петрович щелкнул кнопкой, нож зловеще блеснул лезвием.

– Ни бойса, гяда, под наркозом вирэжу. Чик-чирик и нэту!

Открыв холодильничек, Вадим Петрович, как и предполагал, обнаружил там несколько непочатых бутылок пива. Достал одну, взвесил на руке, прикидывая…

– А вот и наркоз! Импэртний!

– Слышь, дядя, кончай понты кидать. Говори, чё те надо?

– Фисё, чиво минэ надо, дарагой, у тибэ ест, гя, – плотоядно улыбнулся дядя и двинулся к парню. Парень заорал благим матом. Вернее, успел только первую нотку заложить и сразу вырубился, кровью с пивом облившись, битым стеклом обсыпавшись. Вадим Петрович отшвырнул обломок горлышка, спрятал нож и внимательно посмотрел на свои руки. Руки не дрожали. Прислушался к себе. Сердце билось ровно, каждая клетка пела, каждый нерв счастливо вибрировал. Никогда он еще не чувствовал себя так легко, непринужденно, радостно и энергично. Ничто не смущало, все казалось возможным, все было по силам и по нутру. Вадим Петрович поднял очи горе и с жаром взмолился: Помилуй, Боже, ночные души! Но только души, а не тела…

Парень зашевелился. Крепкий мужик. Глаза его были залиты смесью крови и пива, руки связаны, так что обследовать свои интимные места на предмет их целости и сохранности не было никакой возможности. Разве что ноги покрепче сжать? Да разве этак определить количество оставшихся семенников? Но парень был не только телом крепок, но и умом тороват: взял и запел – проверить, тенор он уже или все еще необработанный бас. Оказалось, все еще… Негодяев счастливо рассмеялся.

– Сменщик у тебя есть, Вячеслав? – ласково и чисто обратился к нему Солипсинцев.

– Эх, никого-то у меня нет! Один я, как пестик в ступе, – продолжал веселиться швейцар.

– Кончай, давай, под шланг косить, – посоветовал Вадим Петрович, – а то и вправду бебех лишу…

– Тебе под черножопого можно, а мне под психа нельзя? – обиделся Вячеслав, но ржать перестал.

– Мне повторить вопрос после первого яйца или после второго? – вкрадчиво уточнил Вадим Петрович. Парень посмотрел на него внимательно и вздрогнул.

– Значит, ты и есть тот фраер, которого на Обалденной прихватили, – тускло, как бы про себя, в сторону, проговорил он.

– Обалденная – это та блондиночка голая?

– Угу. Ольгой звать…

– А швейцара?

– Михаилом…

– Шофера?

– Артем.

– Где живут, знаешь?

– Скажу не знаю, не поверишь…

– А ты не говори мне того, чему я не поверю. Глядишь, в живых и невредимых останешься. Может быть даже с яйцами…

– Дались тебе эти яйца! – вскричал парень нервно.

Вадим Петрович вытащил из кармана пистолет.

– Это – твоя газуха.

Вадим Петрович вернул пистолет на место и извлек из кобуры на поясе компактный шестизарядный «маузер».

– А это мой боевой помощник. Вот и глушитель к нему…

– Ё-моё, – сказал Негодяев, – крутизну от лоха не отличить!

– Значица так, голуба, – посерьезнел крутой лох Вадим Петрович Солипсинцев. – Медленно, без резких движений, встаешь лицом к стене, расставляешь ножки поширше, тянешь ручонки повыше. Я тебя развязываю, и мы с тобой, Славик, идем к твоей тачке. Ты садишься за руль, я на заднее сиденье. И едем, знаешь куда?

– К Мишке?

– Вот и не угадал! К Ольге-Оленьке Обалденной балдеть нагрянем…

– Так она раньше трех с работы не возвращается…

– Значит, трудится в каком-нибудь ночном заведении. Часом не в «Амфитрите»?

– В ней, – пробормотал ошарашенный догадливостью лоха Вячеслав.

– Ладно, уговорил, едем к Мишане…

По дороге Вадим Петрович выведал кое-что о шантажистах. Дело у них было поставлено неплохо, но все же по-любительски. Масштабу недоставало. Хотя принципы были правильные: не зарываться, слово свое держать, жертву до крайности не доводить. Однако подлая криминальная натура сказывалась – импровизацией не гнушались, а это великий риск для организованного дела. На все нужна четкая, не делающая никаких исключений их правил, система и суровая дисциплина…

Михаил, по словам Негодяева, был женат на какой-то сущей стерве и вытащить его в такой час из дому казалось последнему непосильной задачей. Почему Вячеслав решил, что Вадим Петрович собирается вытаскивать Михаила, – непонятно, ничего такого Вадим Петрович даже в мыслях не держал. Тем более, что у Михаила, как выяснилось, не было ни детей, ни тещи, ни собаки, ни попугая.

По пути, по настоянию Вадима Петровича, заехали в оружейный магазин, где Вячеслав приобрел по своей кредитной карточке пачку патронов калибра 6,35 мм, короткую дубинку и пять пар наручников, одну из которых сам же и примерил, не отходя, что называется, от кассы. Из оружейного завернули в ближайший секс-шоп, но какие предметы интимного обихода приобрел там Вадим Петрович на наличность Вячеслава, последний мог только догадываться, поскольку был оставлен в машине, прикованным к баранке.

Когда они подъехали к домику Михаила, была уже почти полночь. Окна не светились. Либо дома нет, либо спят, – сделал вывод Вадим Петрович. И немедленно наметил план действий. Если дома, действуем по обстановке, если нет, проникаем внутрь и дожидаемся голубков в их гнездышке. От Вячеслава требовалось одно: точно следовать указаниям Вадима Петровича и всегда помнить о пуле в никелированной оболочке…

Дома никого не оказалось. Вадим Петрович тут же обраслетил Вячеслава и, вооружившись набором отмычек, попытался вспомнить технику отпирания замков, которую он в юности постигал в спецшколе по учебнику Гудини. Помнится, начинался учебник с афоризма: «Если дверь заперта, это еще не значит, что вам за нею не будут рады…» Память ему не изменила, замок капитулировал через три минуты.

Дом коттеджного типа. Характерный для небогатых районов Южноморска безликий стандарт. На первом этаже кухня-столовая, веранда и гостиная. На втором: две спальни, гардеробная и ванная. Свет включать не стали, обошлись фонариком. Бегло обследовав гостиную и кухню, поднялись на второй этаж. Одна спальня, очевидно, предназначенная для гостей, была обставлена со скудной второсортностью. Другая, супружеская, отличалась если не роскошью, то, по меньшей мере, претензиями на тот вкус, которым блещут на своих страницах пухлые каталоги «Все для дома, все для привереды».

Без всякого предупреждения Вадим Петрович вдруг решил проверить на прочность качество только что купленной дубинки, каковой и огрел Вячеслава по кумполу. Качеством остался доволен: Негодяев рухнул как подкошенный. Вадим Петрович не поленился проверить зрачки: уж не притворяется ли хлопец? Хлопец не притворялся. Поэтому добавлять не стал, поберег пыл для предстоящей разборки с хозяевами, которые, кстати, не замедлили явиться. Подвыпившие, но не пьяные. Казалось, они о чем-то спорят. Вадим Петрович прислушался. Коль спорили о киноискусстве, значит, были в кино.

– И чтоб я больше не слышала от тебя такой ереси, Михаил! – предупреждал строгий женский голос.

– Какой, Неллинька? – уточнил мужской, явно расслабленный, готовый на любые уступки.

– Что Шэрон Стоун великая актриса, вот какой!

– Неллечка, я не говорил «великая», я сказал: хорошая…

– В данном случае это одно и то же. Потому что она вообще никакая не актриса, а просто красивая бесстыжая баба!

– Но Неллюнчик, красивых бесстыжих баб пруд пруди, а Стоун одна…

– А это уже просто статистика, Михаил. Кто-то из них должен проскочить в так называемые звезды Голливуда. На сей раз проскочила та, которую звать Шэрон Стоун. В следующий раз проскочит еще кто-нибудь с аналогичными внешними данными и полным отсутствием чего-либо похожего на актерский талант. То, что играет эта Стоун, может сыграть любая милашка, подходящая по фактуре и экстерьеру. Ты понял, Михаил, или для тебя это слишком сложно?

– Понял, – кротко вздохнул Михаил и сердито затопал по лестнице наверх.

Вадим Петрович сидел на кровати в гостевой спальне и чувствовал как в его сердце разгорается мстительный огонь. Он и сам, честно говоря, был не слишком высокого мнения об актерских талантах обсуждаемой кинодивы, но тут вдруг ощутил такую горячую симпатию к бедняжке Шэрон, что случись чудо и окажись кинозвезда здесь, вот на этой кровати (вместо основательно упакованного, снабженного кляпом Вячеслава), то Вадим Петрович за себя бы не поручился!..

Михаил тем временем разделся, прошел в ванную и теперь, стоя под душем, напевал вполголоса что-то про шари-вари, немилосердно фальшивя. Вадим Петрович слушал, морщился и молил Бога, чтобы супруги сегодня не ограничились пожеланиями спокойной ночи, ибо тогда его план двойной мести потерял бы три четверти своей сладости. И Бог услышал его мольбу…

– Не притворяйся, Михаил, – строго сказала женщина за стеной. И Вадим Петрович с большой неприязнью мысленно представил ее рот. Известно, что рты у женщин бывают трагические, драматические, клинические и скандальные (последним следует официально запретить есть прилюдно бананы). Но если судить по голосу, рот этой женщины должен был представлять собой что-то невиданное, – какую-то жуткую акустическую щель для злопыхательских звуков. На какой-то миг (мизерную часть прекрасного мгновения) Вадим Петрович даже проникся сочувствием к Михаилу, однако быстро спохватился и немедленно изгнал из сердца этот атавизм мужской шовинистической солидарности. В самом деле, не менять же свои планы из-за таких пустяков?

– Ты выпил ровно столько, сколько необходимо, чтобы придать соответствующего тонуса сексуальным центрам, – растолковывала меж тем жена мужу некоторые нюансы его душевного расположения. – Так что потрудись привести свой злополучный пенис в функциональное состояние…

Пауза, исполненная безмолвного отчаяния одного из партнеров.

– И ты называешь это эрекцией, Михаил? Постыдился бы Бога!.. Если бы у тебя кто-то был на стороне, то это обстоятельство могло хоть как-то тебя реабилитировать. Но ты клянешься, что у тебя никого нет. Следовательно, я больше не вызываю у тебя сексуального желания. В этой связи возникает закономерный вопрос: стоит ли нам и дальше жить вместе? Зачем друг друга мучить? Мы ведь не мазохисты, надеюсь?

– Ну, Нюшенька, ну, лапонька, – заканючил Михаил, – ты же знаешь, как я тебя люблю!..

– Не только знаю, но и наблюдаю воочию…

– Но он ведь почти стоит!

– И ты называешь это почти?! Да это же гадкий намек на четверть девятого!

– А если его приласкать? – нерешительно предложил муж.

– А чем я, по-твоему, вот уже пять минут усиленно занимаюсь? – возразила жена.

– Можно это сделать и нежнее, – обнаглел Михаил.

– Спасибо, я сыта, – осадила его супруга.

– А может тогда мне… того…

– Не вижу в этом смысла… И вообще, я тебе уже, кажется, говорила, что меня эти гомосексуальные приемчики только раздражают. Завтра сходишь к врачу. А теперь спи, коитус отменяется до лучших времен.

Вадим Петрович утер пот со лба батистовым платочком и посмотрел на пришедшего в себя Вячеслава. Тот сочувственно помотал кляпом: дескать, а что я говорил! Та еще стервозина…

За стенкой установилось молчание, грозившее перейти в летаргические посапывания, похрапывания и прочие шумы оставленных без присмотра носоглоток. Вадим Петрович лихорадочно соображал, или воображал, что соображает, как ему с честью выйти из создавшегося положения. Он-то, неисправимый романтик, сентиментально мечтал отплатить Михаилу той же монетой, то есть огреть его посреди полового акта дубинкой по прибалдевшей репе и, чего уж скрывать, поучить эту стерволярву хорошим манерам с помощью разных прибамбасин, прихваченных в секс-шопе (в апофеозе ему грезилось нечто такое, что двустишие «Мне Бог насильем окрылил / Мои пленительные грезы», вертевшееся в его голове, казалось более чем в тему). А что прикажете делать теперь, когда два этих сурка спят, как придурки? Может, перестрелять их всех на фиг? Или спалить вместе с домом? Нет, горестно покачал головой Солипсинцев, это будет слишком просто, вульгарно, бесчеловечно и, главное, совсем не прикольно. Он не какой-нибудь там народный мститель, для которого производство трупов уже само по себе есть великий повод для оргазмных воплей типа «С нами крестная сила!» или «Аллах акбар!» Нет, господа, он вдумчивый исследователь стыков души и тела. Если он и маньяк, то маньяк ответственный, не чета иным, безответственным ублажателям своих взлелеянных в тиши психических расстройств извращений. Его, например, интересует; можно ли достигнуть в насильственном сексе той же, как минимум, степени удовлетворения, что и в полюбовном. Ибо он намерен внести в копуляцию, как таковую, хотя бы толику истинного греха, – чего так и не удалось сделать первопридуркам Господним, изгнанным по этой причине из рая…

Чу! Что-то слишком тихо в супружеской спальне. Вадим Петрович встал с кровати, подошел к смежной стене и приложился к ней чутким ухом. Так и есть – кажется, он поторопился с выводами насчет неизбежной летаргии. Кто-то там явно не спал. И Вадим Петрович даже догадывался – кто.

Вадим Петрович вернулся на кровать и поделился своим открытием с Негодяевым:

– Жалко ей! Не спится.

Сон от глаз гоня,

Чтой-то шевелится

В жопе у нея.

…Ну не шевелится, так зашевелится. И очень скоро…

Негодяев в ответ что-то беспокойно промычал и задергался. Сидели они в темноте, поэтому Вадим Петрович скорее почувствовал вытаращенный взгляд своего пленника, нежели увидел его. Он обернулся. В дверях, освещаемая тусклым светом из коридора, стояла худая темноволосая женщина в полупрозрачной ночнушке. Взгляд ее широко распахнутых глаз в ужасе недоумения перебегал с Вячеслава на Вадима Петровича и обратно.

Сейчас либо заорет благим матом, либо в обморок свалится, – решил Солипсинцев. Но ошибся. Женщина пришла в себя, собралась с духом и надменно поинтересовалась, кто они такие и что они делают в ее доме.

– Мадам, – вскочил Вадим Петрович и галантерейно шаркнул ножкой, – мы представители муниципальной службы по оказанию скорой половой помощи населению. Прослышали ненароком о ваших проблемах и вот, пожалуйста, мы здесь, в вашем сексуальном распоряжении…

– А, – сказала мадам, пытаясь переварить обрушившуюся на нее информацию. – А… А почему ваш коллега лежит связанный с кляпом во рту?

– Это стажер, мадам, – объяснил Вадим Петрович. – Молодой, горячий, необученный, рвался помочь вам разобраться с циферблатом вашего супруга. Пришлось власть употребить…

– Какого еще циферблата? – не въехала в тему мадам.

– А вот этого самого, – улыбнулся спокойно и жутко Вадим Петрович, спуская молнию на брюках и выводя наружу свой дородный детородный орган. – Ровно двенадцать, извольте убедиться…

– Вы сумасшедший? – обрадовалась мадам дельной мысли, невзначай закравшейся ей в голову.

– Для вас, мадам, это уже не имеет значения, – успокоил хозяйку Солипсинцев и вдруг, рванувшись к ней, в мгновение ока заломил ей руки за спину, сковал их наручниками и сам себе подивился – до чего ловко у него это вышло, хоть на пленку снимай и курсантам мент-академий показывай.

– Хочу вас сразу предупредить, мадам, во избежание недоразумений: если пикнете, то я вам что-нибудь этим ножичком отхвачу. Как Бог свят отхвачу! Ну, что-нибудь самое ненужное. Ухо, например, или хоть вот этот сосочек. Ишь, какой он у вас шоколадненький!..

Но мадам, видимо со страху, ничего не поняла, потому как заверещала вдруг самым пронзительным образом. Словно ей упомянутый сосочек не двумя пальцами нежно прищемили, а на самом деле ножичком ампутировали.

Вадим Петрович к такому проявлению женской невменяемости оказался готов: крик перешел в хрип, хрип – в бульканье, бульканье – в подавленное молчание, молчание завершилось явлением заспанного мужа бодрствующему народу. Естественно муж вытаращил свои гляделки. А кто бы на его месте не вытаращил, когда б узрел свою дражайшую, вернее, дрожащую половину в объятиях какого-то типа, к тому же не простых, а вооруженных – с ножом, приставленным к горлу супруги? Все бы вытаращили. Научный факт!

– Слушай, Мишаня, – с подкупающей доверительностью обратился Солипсинцев к хозяину, – я знаю, как тебе надоела эта стерва. Поэтому давай сделаем так: ты меня не будешь слушаться, а я ее за это прирежу. Похороны беру на себя, но магарыч с тебя причитается…

– Чего? – просипел Мишаня.

– Все-таки жалко, значит? – удивился Вадим Петрович. – Скажи пожалуйста…

– Пожалуйста, – сказал Мишаня.

– Не перебивай старших, сопляк! – вспылил Вадим Петрович. – О чем бишь я говорил?

– Пожалуйста, – сказал Мишаня.

– А, вспомнил… Скажи пожалуйста как ты ею, оказывается, дорожишь! Может, в ней есть что-то такое, чего глазами не рассмотреть? Надо бы проверить…

– Мишенька, – прохрипела женщина, – это маньяк, он нас всех зарежет!

– Какие глупости! – воскликнул в негодовании Вадим Петрович. – Да я мухи не обижу! Особенно, если эта муха будет заниматься любовью с другой мухой. В отличие от некоторых, не так ли, Мишенька?

К чести хозяина надо сказать, что тут в его заспанных глазах забрезжил тусклый огонек понимания, припоминания, образно выражаясь, неторопливого въезда в тему на перекладных.

– Зато я теперь знаю, почему тебя, Мишаня, так обозлила моя потенция. Зависть – нехорошая штука, дружок. От нее часто невинные страдают. Вот как сейчас твоя жена. Вы страдаете, мадам?

Мадам попыталась ответить, но это ей не удалось.

– Видишь, Мишаня? Просто нет слов, как страдает! – сделал логический вывод Вадим Петрович. – А все благодаря твоему предосудительному бизнесу. Шантаж, Мишаня, еще никого до хорошего не доводил. Не считая, разумеется, нескольких фортуной меченых счастливцев, к коим ты, увы, не относишься…

– Слушай, ты, чмо гребанное! – обрел вдруг отвагу Мишаня. – Оставь женщину в покое! Если ты мужик, давай по-мужски между собой разберемся. А женщину оставь, не позорься…

– Эвон как ты запел, голуба, – как бы даже в приятном изумлении покачал головой Солипсинцев. – А когда ты меня дубинкой сзади по балде отоваривал, ты со мной по-мужски, что ли, разбирался?

– Я говно, – с подкупающей откровенностью признался Мишаня. – Ты тоже?

– Я куда хуже говна, – не ушел от ответа по существу Вадим Петрович, – я – золотце!

Тут он заметил краем ока какое-то движение слева от себя и успел рывком, вместе с женщиной, отпрянуть назад, к тупичку, которым заканчивался коридор. Вячеслав Негодяев, решившийся на таран, невзирая на скованные за спиной руки и торчащий изо рта кляп, врезался всей своей тушей в дверь ванной, снес ее с петель и загремел в героическом порыве жертвенности в стеклянный шкафчик. Раздался жуткий грохот: рассыпной, дребезгливый, акустически прочувствованный…

– Взгляни-ка, Мишаня, – распорядился Солипсинцев, – вдруг ему добавки не потребуется?

Мишаня спорить не стал, заглянул с опаской в ванную. То, что он в ней увидел, заставило его побледнеть.

– Блин! Да он себе жилу на шее стеклом перерубил! Хлещет фонтаном! Скорую надо вызывать, а то хана ему…

– Ну-ка притихни, Михрютка, – прикрикнул Вадим Петрович, – не то я второй фонтан пущу…

Михрютка притих и затравленно взглянул на вчерашнего лоха, с которым он так лоханулся. Вадим Петрович напряг слух и снисходительно осклабился.

– Твоя любимая Шэрон Стоун, Мишаня, и то сыграла бы убедительнее. Восклицания ужаса, Гаррик ты наш недоделанный, должны быть кратки и малоинформативны. А у тебя целое сообщение ТАСС в форме готического романа получилось…

– Помрет ведь, – в отчаянии прошептал Мишаня.

– От несчастных случаев никто не застрахован, – назидательно изрек Вадим Петрович. – Тем паче шантажисты. Работа у вас тяжелая, неблагодарная, нервная, тороватая неприятными неожиданностями… Кстати, вот тебе до кучи еще одна. Твоя благоверная вполне могла бы обезвредить меня, схватив за тестикулы, но почему-то не делает этого…

– За что схватить? – наморщил лобик Мишаня.

– За яйца, голуба, за бебехи…

– Неллинька, это правда?

Неллинька вознаградила мужа взглядом, блиставшим восхитительным бешенством.

Вадим Петрович бросил к ногам хозяина наручники.

– Ну-ка обраслеться, Мишаня, за ради нашей общей безопасности…

Мишаня тупо уставился на два стальных кольца, соединенных матовой цепью.

– И поторопись, кайфоломщик, а то кончу прямо на ночную рубашечку твоей благоверной. Получится большая жалость: и для нее, и для меня, и для рубашечки.

– Не слушай его, Мишенька, я все равно больше никогда ее не надену, – подбодрила жена мужа. Муж оторопел. Солипсинцев хихикнул. Супруги взглянули друг на друга с сокрушенным изумлением. Мишаня тяжко вздохнул, поднял наручники и стал прилаживать их на свои запястья.

– А теперь прошу всех в спальню! Ты, Мишаня, идешь первым. Убедительно советую не прятаться за дверью, а топать ножками, пока не упрешься в подоконник или в стеночку…

Мишаня скрылся в проеме. Вадим Петрович медленно двинулся в том же направлении, прикрываясь ото всех фронтальных опасностей тщедушным тельцем своей заложницы. Проходя мимо ванной, бросил взгляд на разлегшегося на прохладном плиточном полу Вячеслава. Хозяин не врал, кровь действительно присутствовала, но и только, – никаких фонтанирующих апофеозов… Ну что ж, кровь ран и грязь странствий украшают мужчину. Вадим Петрович элегантно улыбнулся собственному отражению в чудом уцелевшем зеркале. Затем, не удержавшись, заговорщицки подмигнул: «Не жизнь, – сплошное ликованье бреда! Не так ли, сэр?» – «Оу, вам виднее» – мигнуло отражение в ответ…

Дойдя до открытой двери в спальню, Вадим Петрович попросил Мишаню показаться в глубине помещении, дабы непрошенному гостю не пришлось дырявить пространство и предметы, затаившиеся в нем, дорогими никелированными пульками. Мишаня показался. Солипсинцев, все так же в обнимку с хозяйкой, вошел и швырнул Мишане еще одну пару наручников, объяснив, что поскольку надобность в дальнейших передвижениях хозяина отпала, всем будет спокойнее, если он себя обездвижит. Тут благоверная опять попробовала проявить свой несносный нрав, попытавшись отговорить супруга от очередной, как она выразилась, глупости. Однако муж жене не внял, даже не ответил; только взглянул как-то странно, не то с жалостью, не то с укором. Ну да мужики всегда так, – сами напортачат чего-нибудь не того, а виноваты женщины!..

На ноги наручники самому себе надевать не в пример легче, чем на руки. Все же до чего неточен порой язык человеческий! Так думал Вадим Петрович, наблюдая, как хозяин послушно стреноживает себя, устроившись на пятой точке возле стены, – прямо напротив супружеского ложа – и в то же время прикидывая в уме, каким бы образом ему расположиться с хозяйкой, дабы единственный зритель не был в состоянии упустить ни единой подробности предстоящего зрелища. До чего же неудобная вещь эти двуспальные кровати! Только сейчас Вадим Петрович понял, какие немыслимые трудности приходится преодолевать киношникам, снимающим постельные сцены. Заодно уяснил, почему взаимоотношения действующих лиц на театре дальше эротических намеков не идут. Пожалуй, даже вертящаяся сцена тут бессильна. А ведь ему при выстраивании мизансцены необходимо учесть еще целую кучу совсем не сценических обстоятельств. Видимо, придется использовать последний комплект наручников. Но как? И тут его осенило. Воистину, подумал Вадим Петрович, сегодня мой день! А ночь – тем более…

Действительно, за окном стояла одна из тех страшных ночей, которые выпадают два раза в столетие. Первая – когда рождается маньяк. Вторая – когда он впервые выходит на охоту.

… Манипуляции с телом хозяйки не заняли и минуты. Очень выручила субтильность ее комплекции. Будь она пампушечкой, ему вряд ли удалось пропустить ее стреноженные ноженьки под ее же скованными рученьками. Правда, в такой позиции приятнее, конечно, иметь дело как раз с пампушечкой… А в общем-то, философски подытожил Вадим Петрович, проникая искусственным, купленным в секс-шопе, членом в довольно слякотную субстанцию влагалища, как ни верти, все равно рано или поздно, но упрешься членом в матку: не с этой стороны, так с той, не своим, так искусственным…

Между тем истязуемая осыпала истязателя эпитетами один другого хлеще и обиднее. Вадим Петрович, входя в положение страдалицы, поначалу крепился, не реагировал. Но даже у истязателей терпение не беспредельно. Когда дело дошло до «педераста», «козла» и «малохольного огурца», Вадим Петрович не выдержал: извлек протез из щели и сделал еще один шаг к завоеванию благосклонности хозяйки, а именно: треснул искусственным членом ей по заднице. После чего, резко сунув то, чем треснул, в худосочный анус жертвы, виновато пробормотал:

– Простите, если что не так, я ведь не более чем неотесанный лох сомнительной финансовой упитанности…

Однако жертва извинений не приняла, но только взмыла двумя регистрами выше, продолжая обзывать истязателя разными обидными словами. Не прекращая с ласковой непринужденностью прочищать прямую кишку неблагодарной хозяйки, Вадим Петрович обескуражено покачал головой и беспомощно, словно призывая присутствующих в свидетели своих благих намерений, – уестествлять страждущую даму до тех пор, пока она не обнаружит поросячьим визгом кошачьего удовлетворения – огляделся. И очень вовремя это сделал, ничего интересного не пропустил. И как хозяин, пришедший в суетную ажитацию, вскакивает на ноги и тут же валится, гремя костями и браслетами, на пол – увидел; и как в спальню, шатаясь от самочувствия, впирается Вячеслав Негодяев, с лицом в боевой раскраске порезов и охотничьим ружьем в ходящих ходуном скованных руках, – тоже узрел…

К чести Вадима Петровича необходимо отметить, что присутствия духа он не потерял: прикрываясь тощими статями хозяйки, выхватил из кармана пистолет и упредил негодяя, выстрелив первым. В ответ Негодяев завел глаза под надбровные дуги и стал медленно оседать, разряжая по пути ружье в потолок. Дым, грохот, пыль штукатурки, вопли душевной боли и стоны плотского сладострастия… Вадим Петрович в великом недоумении разглядывает газовое орудие убийства в своей не знающей промаха руке. Забытая жертва сексуального насилия извивается на кровати змеей, шипя и теряясь в догадках: почему ее прямую кишку оставили в покое? и куда подевался этот противный насильник? А никуда он не подевался, просто задумал извлечь из пистолета обойму, чтобы убедиться в коварном притворстве Негодяева, якобы насмерть сраженного газовой пулей. При этом в голове насильника мелькает тоскливое предположение: сейчас очнусь в собственной постели унылым мечтателем, обсмотревшимся ужастиков…

– Все, сука! Киздец тебе, гад! – орет между тем Мишаня, катаясь по полу в приступе бессильной ярости. – Ни хера не получишь… Завтра же кассета с твоими подвигами будет у ментов…

– Да хоть у самого Господа Бога, – пожимает плечами гад, дивясь людской мелочности, а сам тем временем пытается со всей доступной ему основательностью обдумать здравую мысль, периодически беспокоящую его воображение: а не поджечь ли ко всем чертям собачьим этот семейный вертеп? В конце концов, как сказал один выдающийся фисгармонист-чечеточник, уничтожать следы даже пустяшных преступлений есть естественная потребность человеческого организма…

– Эй! – кричат снаружи две луженые глотки. – Что там у вас за стрельба?

Вадим Петрович выглядывает в окно и видит двух полицейских, выглядывающих в свой черед из патрульного автомобиля.

– Да это у нас с женой игра такая: дуэль на газовых пистолетах, – объясняет он служивым. Служивые рогочут, задаются логичным вопросом:

– Сексуальная?

– Социальная, – гасит их веселье Солипсинцев.

– А, – разочарованно тянут копы. – Тогда придется оштрафовать вас на двадцать условных единиц за шум в неурочное время.

Полицейские выписывают квитанцию, шлепают ее на входную дверь и отправляются восвояси. Вадим Петрович с укоризной смотрит на присутствующих. Мишаня отводит глаза в сторону. Его супруга безуспешно пытается дотянуться скованными ручками до искусственного члена, сиротливо торчащего из ее многострадального ануса. Негодяев предусмотрительно не подает признаков жизни, очевидно, собираясь с духом для новых подвигов.

– Ну что, дети бледные сомненья и тревоги, пришла пора колоться. Итак, какую гадость в пару к конскому возбудителю вы мне в трактире подмешали?

В ответ молчанье жертвенных ягнят. Плюс кряхтение комолой телки.

– Ребята, не будите во мне жестокого зверя – усладителя мазохистов. Чай жопа не только у этой выпускницы курсов недоедания имеется, но и у вас есть. У каждого по экземпляру. Прикажете употребить? Чью первой? Желающему пукнуть…

Негодяев приоткрыл глаза, покосился на Солипсинцева и еще крепче вжался в пол тылом. Покоившийся на боку Мишаня, попытался перекатиться ближе к спасительной стенке, не преуспел, задумался, отверз уста…

– Молчи, Михаил! Не говори этому импотенту ничего! В конце концов, это не более позорно, чем клизма…

Мишаня умолкает, так и не произнеся ничего членораздельного.

– Вот оно что, – понимающе улыбается Вадим Петрович. – Даме претит экологически чистый фаллоимитатор, не знающий проблем с эрекцией, ей подавай природный хрен со всеми его клиническими и, не дай Бог, венерическими недостатками. Что ж, это поправимо. Желанье дамы – закон течки…

Солипсинцев мигом оказывается на супружеском ложе и заменяет искусственный член в анусе хозяйки на свой безыскусный. Мишаня, осознав свою ошибку, разражается адресами, паролями, явками, телефонными номерами, местами складирования загадочной дури, именами других жертв шантажа, а также угрозами, от которых попахивает безумием. Увы, Вадим Петрович не обращает на с чувством выкрикиваемые секреты никакого внимания (хотя помимо своей воли наматывает на тренированный мнемонический ус все фактические данные); у него свои проблемы: он пытается не сбиться со счету, уестествляя в строгой очередности обе страждущие щели хозяйки: анус – вагина, анус – вагина… На что хозяйка отзывается соответствующими испытываемым ощущениям междометиями: ой! – ах! ой! – ах! Словом, довольно однообразно. Тому, кто в этом не участвует, трудно не поддаться летаргическому обаянию этого своеобразного «баюшки-баю». Вот Негодяев и задремал. Ему-то что, не его жена у него на глазах ему изменяет, нагло получая при этом еще и сексуальное удовольствие. Мишаня с пеной ярости на губах бьется головой о несущую стену…

Наконец Вадим Петрович экстатически рычит, словно самец, осеменяющий самку своей поздней весны, выдергивается обратно, обтирает волосами жертвы своего взмыленного жеребца, застегивается, оправляется, вскакивает с разбегу на подоконник растворенного окна, горько сетует: «Эх, мне бы сейчас скакуна арабского под окном, а не тарахтелку германскую за углом!», и исчезает в ночи. Спустя минуту слышится звук удаляющегося в неизвестном направлении мотора, в котором очнувшийся Негодяев узнает движок родного «опель-кадета».

– К Обалденной помчался, – хрипит Вячеслав не устоявшимся со сна голосом. – Надо бы предупредить…

– Не надо! – всхлипывает на кровати безутешная хозяйка – Пусть и ей перепадет… Ой! Ай! – последние восклицания были исторгнуты из нее мужем Мишаней, который, кое-как допрыгав зайчиком до ложа, принялся охаживать забытым искусственным членом костлявые бока своей супруги. Справа – ой! слева – ай! И так далее.

Негодяев вновь впадает в дремоту.

6

Инструкции, найденные Аникеевым в собственном почтовом ящике, поразили его своим содержанием. Фактически они предписывали ему делать то, что он и без них намеревался делать согласно введенному режиму «Д». Режим «Д» – это переход самой активной и профессионально подготовленной части агентства на полулегальное казарменное положение. Прочие при этом, как бы продолжая выполнять свои официальные обязанности, осуществляют прикрытие, обеспечение и маскировку основного ядра. В течение нескольких часов расконсервируются Основной Тайный Командный Пункт, Запасной, Передвижной, а так же – Ложный. Немедленно после расконсервации принимается к исполнению второй этап: обеспечение безопасности семей сотрудников основного ядра. И только развязав себе руки и успокоив душу, агентство приступает непосредственно к решению боевых задач: криминальных, социальных, юридических…

Как вскоре выяснилось, Лжецигорин отнюдь не преувеличил ни относительно спального вагона, ни девушки сопровождения. Последняя в виде высокой блондинки с абрикосовым загаром поджидала Аникеева непосредственно в купе. Александр Николаевич, чья закаленная одиночеством плоть не знала женской ласки более месяца, едва не поддался искушению: лично заняться безопасностью собственной семьи на месте ее пребывания. Но долг, как и следовало ожидать, пересилил.

Поезд был скорый, времени в обрез – не дольше пятиминутной остановки в Туапсе, – поэтому Аникеев приступил к перевербовке девушки, не дожидаясь отправления. Процесс осложнялся тем, что все приходилось повторять по два раза вербально, плюс объяснять на пальцах. Сначала девушка обиделась, подумав, что ею хотят пренебречь. Затем смягчилась, узнав, на сколько американских тугриков пополнится ее личный счет. А когда до нее, наконец, дошло, что вместо Аникеева ее до самого Харькова будет сопровождать молодой сотрудник, под Александра Николаевича искусно загримированный, то пришла в такое приподнятое расположение духа, что потребовала икры и шампанского – обмыть удачную сделку…

Аникеева беспокоили в первую очередь три объекта: пансионат «Солнышко», Лжецигорин и авторы инструкции, они же – подлого звонка с угрозами. Времени для оперативно-следственных рассусоливаний не было, поэтому действовать приходилось быстро, решительно, невзирая на УПК РФ и Всеобщую декларацию прав человека. Словом, чисто по-русски: чтобы защитить закон и порядок, необходимо их злостно нарушить…

Пансионат обнесли по периметру постами радиоэлектронной и визуальной разведки, но этим не ограничились. Специальная группа захвата взяла двух «языков» из числа обслуживающего персонала. К сожалению, детекторы лжи совершенно бесполезны при допросе глухонемого контингента. И толку от сурдопереводчика – чуть, поскольку невозможно проверить, говорят ли тебе истинную правду или откровенную дезу впаривают. Так называемая сыворотка правды тоже оказалась не в тему: верхние конечности, заменяющие глухонемым язык общения, начинают от наплыва искренности путаться в десяти пальцах и в итоге получается такая фигня, что рад будешь любой членораздельной дезе. Выхода не было, необходимо брать «языком» кого-нибудь из постояльцев. А это – риск. Поднимется тревога, их присутствие засекут, и какие действия предпримет противная сторона – одному Богу известно… Так возник план с временным изъятием из обращения вышедшего погулять постояльца. Таковым оказалась та самая дама, в которой детектив-стажер Мирошник признал одну из псевдо (а может, и не псевдо) лесбиянок, нейтрализовавших НП № 2. Согласно найденным при ней документам, Кликушинская Эвалина Саввична (что соответствовало записи в регистрационной книге пансионата и ничего не доказывало, хотя Аникеев дал на всякий случай команду проверить ее московский адрес).

Согласно показаниям гр. Кликушинской, данным, как под присягой, так и под воздействием сыворотки правды на детекторе лжи, нейтрализация НП № 2 не являлась заранее спланированной акцией какой-либо из спецслужб, но была чистой импровизацией, предпринятой из идеологических соображений двумя активистками международной лиги «Женское достоинство», членом которой гр. Кликушинская является уже около пяти лет. Вторая участница, некто Патриция Берклунд, подданная Королевства Швеция, покинула Южноморск три дня тому назад. Причиной, побудившей их пойти на такой шаг, явился устойчивый слух, курсировавший между отдыхающими, что неподалеку от клуба «Амфитрита» группа извращенцев-вуайеристов устроила оптиметрический наблюдательный пункт с целью полового удовлетворения своей нездоровой страсти путем подсматривания за ничего не подозревающими парочками, имеющими обыкновение уединяться в кущах мандариновой рощи…

Разумеется, Аникеев не поверил ни единому слову. Особенно были возмущены детектив-стажер Мирошник, детектив второго класса Перекурин, а также все их сменщики на НП № 2. Но поскольку вторая участница этого безобразия находилась в данный момент вне пределов досягаемости, и взять с нее показания не представлялось в ближайшее время возможным, обличить Кликушинскую во лжи было практически нечем, тем более что факт существования лиги «Женское достоинство» (штаб-квартира в Балтиморе, штат Мериленд) подтверждался интернетом, справочниками и хроникой скандальных происшествий. Пришлось из тактических соображений сделать вид, что они ей поверили. Вернее, что поверят, если она столь же правдиво и исчерпывающе поведает о том, чем занимается их группа в пансионате «Солнышко». И тут гражданку Кликушинскую заклинило. В буквальном смысле. Видно было, что она хочет что-то сказать. Быть может, даже просто соврать. Но стоило ей открыть рот, как челюсть немедленно сводило судорогой, звуки замирали еще на стадии голосовых связок, а взгляд делался пустым и безжизненным. Спец по парапсихологии, приглашенный Аникеевым за нехилые деньги, четко определил: налицо симптомы зомбирования, кодирования и узконаправленной промывки определенных участков мозга. Гипноз, предпринятый Генрихом Венцеславовичем (так звали спеца) в качестве контрмеры дал единственный положительный результат: Кликушинская среди всех предъявленных ей фотографий опознала только снимок Игоря Сурова, назвав его системой «Беркут». На все уточняющие вопросы ответила привычным столбняком.

Аникеев после недолгого, но интенсивного раздумья, распорядился вернуть Кликушинскую в пансионат и срочно заняться поисками этой самой системы, то есть находящегося во всероссийском розыске Игоря Сурова. Весь контингент платных осведомителей и бесплатных стукачей был поднят по тревоге и запущен в дело: шнырять, подсматривать, вынюхивать и докладывать о каждой мелочи.

К исходу третьих суток после введения режима «Д» поисковая группа, возглавляемая Асланом Алаевым, вышла на след Лжецигорина, обосновавшегося в частном секторе и снимавшем комнату у некоей гражданки А. В.Охохониной. В муниципальном адресном бюро он был зарегистрирован под чудным именем Ариман Соуронович Гагома и, кстати, имел разрешение на работу: практиковал колдуном-надомником. Будучи предупреждены со стороны шефа о паранормальных возможностях объекта, ребята обложили Гагому-Лжецигорина со всех сторон, и повели выяснять его связи, контакты, привычки, причуды, предпочтения. И того, и другого, и третьего (равно как и пятого и тридесятого) оказалось более чем достаточно. Гагома-Цигорин вел жизнь поистине сверхнасыщенную. Где он только не бывал, и с кем только не контактировал. Начиная с местного отделения ФСБ (что он там делал – неизвестно, возможно снимал сглаз с начальства), продолжая Академией Плейбоизма (здесь он читал лекции на общую тему «Гетеросексуализм как дьявольское отклонение от Божественного замысла») и Южноморским филиалом Всемирной Эсхатологической Миссии (в котором занимался обеспечением наглядными пособиями отдела агитации и пропаганды[98]) и заканчивая южноморской штаб-квартирой Всероссийской Социал-Большевистской партии (где участвовал в хоровых попевках революционных песен). Кроме того, активно сотрудничал с редакциями газет и журналов самой разной ориентации, выступал в качестве медиума в ресторане «Духовная пища», вел кружок «Белые ручки» во Дворце Бракосочетаний, а также руководил строевой подготовкой гитлерюгендской дружины «Адольфяне». При всем при том успевал спать, есть и даже посещать злачные заведения на бульваре Терпимости. Ребята из группы Алаева просто сбивались с ног, пытаясь поспеть за всеми его контактами и перемещениями. Пришлось пополнить группу опытными физкультурниками из числа охранников. Аникеев желал знать об этом фигуранте всё: всю зримую и всю подноготную.

И желание его исполнилось. Отчасти. Но этой части оказалось более чем достаточно для того чтобы Аникеев пожалел об его исполнении.

Через несколько суток упорной топотни за объектом, получившим кодовое название «Хлыщ», на командный пункт посреди ночи явился не менее мрачный, чем она, Алаев и вручил Александру Николаевичу компактный диск со словами «это срочно» и «я буду у себя». Аникеев моментально почуял недоброе. Причем не только с этим диском связанное, а вообще – плохие предчувствия по поводу грядущих со дня на день, а то и с часу на час событий. Он прошел в свой закуток (командный пункт находился в подвале пошивочной мастерской и не располагал достаточными площадями), принял на грудь сто пятьдесят граммов коньяка и вставил диск в компьютер.

Запись предваряло вступительное слово Алаева, в котором он уведомлял Александра Николаевича о месте и способе получения данных материалов и просил прощения за низкое качество звука и малопонятную речь фигурантов. Местом оказался ресторан «Гурманоид», абсолютно противопоказанный электронным жучкам любой марки и выделки. Способом – пустой стакан, приложенный к перегородке, отделяющей один приватный кабинет от другого, и соединенный с длинной пластиковой трубой, выведенной через окно за пределы ресторана. Малопонятной речью – язык Гете, Шиллера и Гриммельсхаузена в его современной, изобилующей американизмами разновидности. Собеседники, впрочем, вполне могли бы разговаривать и на языке Пушкина, Гоголя и протопопа Аввакума, с актуальными вкраплениями быдлизмов, и тогда Александру Николаевичу не пришлось бы злоупотреблять паузой, чтобы сверять свою память со словарями.

Собеседников было двое. Один – ясно кто, а вот идентификация второго ввергла Аникеева в горечь разочарования. Вторым оказался его бывший мюнхенский учитель Хайнц Редер. Из контекста беседы напрашивался вывод, что знакомы они давно и особых иллюзий в отношении друг друга не питают. Их недоверие друг к другу в частности выражалось и в том, что каждый из собеседников потреблял за ужином свой персональный напиток; Гагома – легкое токайское, Редер – пенное баварское.

Аникеев опять воспользовался паузой, дернул вторую порцию коньяка и вернулся к своим иудам. Иуды же, словно по заказу, завели речь о своем подслушивателе. Причем Редера интересовало, что намерен предпринять его собеседник для того чтобы их общий друг направил свою неуемную энергию в нужное русло. Тогда как Гагома сгорал от любопытства относительно сведений об Анне Сергеевне Берг, добытых Редером в Вене по заказу Аникеева. Из уклончивых ответов Гагомы Александр Николаевич самоотверженно вывел нечто крайне для себя неутешительное. А именно: что действует он в точном соответствии с планами этого колдуна, которые он, кстати, весьма подробно изложил в подкинутых им инструкциях. (У Аникеева даже мелькнула сумасшедшая догадка, что и запись этого разговора он тоже прослушивает в полном соответствии с этими планами.) А из загадочных умалчиваний и туманных экивоков Редера вырисовывался банальный шантаж. Впрочем, сведения, которыми Хайнц собирался шантажировать свою жертву, Аникееву уже были известны, и ничего, кроме сочувствия к ней и сожалений по поводу зря потраченных средств и напрасно изведенного времени, не вызвали.

Запись оборвалась, Аникеев распечатал новую пачку сигарет, откупорил следующую бутылку коньяка. Выпил, закурил и горько задумался. О многом. В том числе о вещих своих предчувствиях. И очень вовремя. В дверь постучали. Дежурный со свежими новостями, подтверждающими его дар ясновидения на все худое.

Новостей было три. Одна очень плохая. Другая – еще хуже. Третья – вообще хоть застрелись!..

В очень плохой сообщалось, что детектив Петр Оленухин, исполнявший обязанности Аникеева, следующего в Харьков, бесследно исчез вместе с сопровождавшей его девицей. Предположительно, в направлении Рима…

Еще худшая новость состояла в том, что его бывший агент-стажер Алекс-Навигатор официально объявил власть мэра низложенной, переименовал Южноморск в Новокротон и поднял восстание новых пифагорейцев…

Застрелиться же уговаривала судебная повестка, в которой горсуд Харькова уведомлял гражданина РФ Аникеева А. Н. о возбуждении бракоразводного процесса со стороны гражданки Украины Аникеевой (в девичестве Ксении Артемовны Яковенко).

К чести Александра Николаевича следует сказать, что он недолго колебался ни с выбором modus-a operandi, ни с последовательностью этот modus operandi составляющих действий.

Побелел лицом Аникеев, достал из ящика стола любимый револьвер имени Смита и Вессона, навел на невидимую мишень и угрожающе процедил:

– Всё, сукины дети, вы меня достали!

Глава двенадцатая

1

Сначала вооруженные люди на бронетранспортерах захватили главпочтамт, вокзал, морской порт, оживленные перекрестки, и только после этого репродукторы сообщили озадаченным горожанам и гостям о чрезвычайном положении, которым федеральное правительство почтило Южноморск. Причина, спору нет, была уважительна, но вряд ли достаточна. Доведение вице-премьера до инфаркта силами преступных группировок ну никак не тянуло на чрезвычайку. Тем более, как вскоре выяснилось, вице-премьер на момент своей мнимой насильственной кончины уже полчаса как находился в отставке вместе со всем правительством. Вопрос: кто же приказал ввести чрезвычайное положение, если правительство оказалось не удел, а президент вообще не в курсе, понимания обстановки населению не прибавил, возможно, еще и потому, что никто на него даже не попытался ответить. Оставалось утешаться задушевной международной истиной всех времен, гласившей, что «если бы правительство работало как надо, здесь (там и повсюду) можно было бы прекрасно жить и достойно умирать». К такому восприятию склоняли и избранные места из радиопереговоров с командиром омоновцев. Люди мы простые, поведал командир, только что из Чечни, всяким тонкостям необученные, чуть что не по нам, так сразу – либо прикладом в морду, либо пулей в лоб…

Самые проницательные моментально поняли: коварные федералы наслали на Южноморск не абы кого, а больших любителей стрелять во все, что дышит, движется, не подчиняется и протестует.

Омоновцы, еще не пришедшие в себя после поспешной переброски из предгорий чеченского ада в пляжные равнины субтропического рая, угрюмо озирались, мрачно скалились и привычно шерстили безмятежные толпы отдыхающих пронизывающе-цепкими взглядами, рефлективно выхватывая из общей массы лица, отмеченные неизгладимой печатью этнической неполноценности – темным волосом, горбатым носом и черными, как в пресловутом романсе, очами…

Роскошные виллы и особняки пригородов заранее настроили их на бескомпромиссный революционный лад, который не в силах были поколебать даже многочисленные флагштоки с развевающимися двуглавыми орлами, Андреевскими крестами и коммунистическими средствами производства на кумачовом фоне. Пижонский городишко, однако, этот Южноморск! Чего стоят центральные улицы, заставляющие своей ухоженной фешенебельностью комплексовать неподготовленные сердца, вселяя в разоренные войною души бредовые мечтания о торжестве социальной справедливости, побуждая непривычные к отвлеченным рассуждениям умы задаваться все тем же извечным, неразрешимо-риторическим вопросом: «Кто виноват в том, что одним всё, а другим – ничего?» Кто бы ни был виноват, терпеть нет мочи…

Во дают! – отвлекаются служивые время от времени на очередное южноморское чудо. – Во зажрались, гады! При каждом телефоне-автомате соответствующая книжка ростом с Библию, и даже не на цепочке! Бери, тащи, продавай, а никто не тащит… Да и кому тащить, если беднота у них ютится в отдельных домиках с мансардами, в окружении мандариновых садов и апельсиновых огородов? Ну разве ж не ёб твою мать?! Ведь ёб жешь, ёб? Вот и комиссары по воспитательной части, снующие от одного взвода к другому, клятвенно это подтверждают…

Наряд омоновцев останавливается перед заведением средней руки, рестораном постной пиши «Семь пятниц на неделе» (вольный английский перевод: «Eight day’s a week»). В дверях возникает румяный хозяин в сопровождении двух хорошеньких помощниц. Его лунообразное лицо озаряет радушная улыбка хлебосола:

– Заходите, ребята, будьте гостями дорогими! Небось, намаялись там с Чечней, оголодали… Блинчиками угощу, пирогами, укропной водочкой на чесночке…

Ребята мнутся, не решаются. Глаза больные, лица хмурые. Ведь строго-настрого приказано: ничего местного не есть, не пить, не употреблять даже с презервативом. Какая уж тут дружба, когда такая служба? Тем более, что согласно вводной, все кругом кажутся наркушами, все заведения – либо опиумными, либо бордельными, либо вообще притонами смешанного типа. Так они вам и поверили в эти семь пятниц вегетарианского баловства! Кто же не знает, что все базовые наркотики растительного происхождения? Поэтому относительным доверием пользуются только обыкновенные шашлычные и чебуречные. А всякие там экзотические непотребства типа корейской харчевни «Съешь друга» или киллер-таверны «Кого убьешь, того и скушаешь» доверием не пользуются, напротив, только дразнят любопытство и провоцируют аппетит…

Другой наряд в немом изумлении лупит очи на похоронное бюро «Геката». «Все, что от вас требуется, это – скончаться. Об остальном мы позаботимся! (Похороны по любому обряду: скифскому, римскому, старославянскому, византийскому, мусульманскому, древнеегипетскому. С отпеванием и без оного. С улыбками, с салютами, с флажками. Всегда на стреме дипломированные плакальщицы и причитальщицы, духовые и симфонические оркестры, фолк-ансамбли, рок-группы, профессиональные слагатели эпитафий, некрологов и эпиграмм.)». Ребята постепенно приходят в себя, усмехаются, толкают локтями друг друга, видимо, начиная догонять местный шарм…

Здесь же мелкий торговец предлагает бесплатные загробные гороскопы, охотно объясняя недоумевающим, что речь в них не о будущих рождениях, а непосредственно о нынешнем. Ибо жизнь есть не что иное, как расплата за инфернальные грехи. А то, что живущий зачастую не только не знает, за что наказан, но даже не догадывается, что наказан и продолжает почитать позорное наказание – жизнь – драгоценным даром, делает это наказание особенно жестоким и изощренным. Эти гороскопы, ребята, помогут вам разобраться в вашей истинной судьбе, узнать, за что вы наказаны жизнью, и так ли живете, чтобы вернуться в истинное бытие из мнимого прощенными… Омоновцы заскучали, брезгливо отвергли трансцендентную холяву и, обшмонав на всякий случай вещуна, отправили его в комендатуру протрезвиться…

На Ратушной площади, под прикрытием усиленного поста ОМОНА, оснащенного двумя бронетранспортерами и одной, но зато очень грозной бээмпэшкой, самоорганизовался стихийный митинг поддержки со всей полагающейся атрибутикой: красными знаменами, священными хоругвями, истошными лозунгами и пожилыми ораторами, мучимыми, то вместе, то поврозь склерозом, маразмом, да комсомольским энтузиазмом. Омоновцы косятся, прислушиваются, скалятся, пожимают плечами. Вы чье, дурачье? Нашенское, родное, расейское. Зря лыбитесь, братцы, ибо кто здесь дурак-дураком, там всенепременно великим умником сделается. Стало быть, задача у нас такая: на земле небеса посрамлять, на небесах – землю… И лезут оделять служивых боевым листком «Правда Грушницкого»: возмущенцы всех стран, соединяйтесь и размножайтесь!

– Разве это жизнь? – надрывается старбол, – лысина шишаком, бородка клинышком. – Это же мечта придурка, насмотревшегося американских киноагиток! Тот факт, что большинство из нас страдает всего двумя социальными недугами, – крайней кнутофобией и страстной пряникофилией – никоим образом не означает, что кнут надо заменить лишением пряников. В Москве это прекрасно понимают и не оставляют страну своими заботами. Вот эти славные омоновцы и есть тот кнут, которого всем нам так не хватало. Поаплодируем служивым!

Служивым поаплодировали.

– Им с нами не позавидуешь. Вот проверяют эти бравые ребята паспортный режим и жутко удивляются тому, что многие из нас живут в отелях, а приезжие в наших благоустроенных домах. Нет, чтобы как прежде ютиться из экономии в сараях и других приличествующих рачительным хозяевам местах. Как бы не так! Нам подавай комфорт и моментальное исполнение пошлых желаний: поесть, попить, повеселиться. Зимой норовим выбраться на природу аж в Южном полушарии! Совсем забыли об излюбленных народом пикниках на кухне, где, между прочим, те же неудобства, что и на природе, плюс простор… И куда катится страна во главе с нами? В какую пропасть падает – ума не приложу…

– Эй, почетный октябренок Магнитки, – кричат оратору провокаторы из толпы, – а до того эта страна что, в облаках горным орлом витала?

– Грешно вам, остолопам, над народным горем измываться! Мы были первыми, а первый блин всегда комом. Чтобы способствовать победе марксизма в отдельно взятой аграрной стране, нам пришлось насильственным образом увеличить поголовье пролетариата до гегемонских масштабов, революционизировать его и направить энергию рабочих на защиту наших исторических завоеваний с целью распространения нашего уникального опыта по всему трудовому шару. Но капиталисты всех стран, к сожалению, объединились друг с другом раньше и сделали это тайно, ибо цель у них была преподлая: извести рабочий класс, как своего могильщика путем лишения его исторической гегемонии. Вот почему в странах капитала расцвел пышным махровым цветом класс обслуживающего персонала, все эти синие воротнички раболепствующего сервиса. Да еще и кибернетику выдумали, чтобы уж наверняка сократить своих кровных врагов численно. Так что прав был товарищ Сталин, когда клеймил кибернетику лженаукой, ибо она была вызвана из тьмы зла именно для того, чтобы сделать единственно верное марксистско-ленинское учение неверным, превратить истину истин в очередное заблуждение человеческого брюха. Всем людям доброй воли ясно, что при таком раскладе без искажения великого непобедимого учения обойтись невозможно. Вот мы и исказили его в меру наших сил. Мы нарушили главный принцип коммунистической морали, – принцип всеобщего равенства перед социальной справедливостью. Именно отсюда берут начало все те злоупотребления, которые слегка затуманили святой и светлый лик нашей идеи. И хотя я человек страстно неверующий ни во что, кроме неизбежной и окончательной победы коммунизма, но позволю себе привести пример из Евангелий, которые считаю провозвестником «Капитала» (равно как Иисуса Христа – предтечей Маркса и Ленина). Есть там очень поучительное чудо про то, как Иисус пять тысяч евреев пятью буханками хлеба да парой копченых бычков накормил. Попы, понятно, толкуют это чудо на свой опиумный лад, достигая при этом телячьих высот религиозного восторга и, как всегда, не видят дальше собственного кармана в виде церковной кружки. А чудо заключается вовсе не в количестве хлебов и едоков, а в том, что эти несчастные пять буханок с двумя рыбками были поделены между всеми голодающими поровну, по-справедливости. Так что ни одному не досталось больше или меньше чем соседу. Все это видели, понимали, одобряли, потому и насытились! Таким образом, Христос преподал нам идейный урок, насытив не пошлые желудки жалкой пищей, но души – равенством, братством и социальной справедливостью!..

– Слышь, Партком Райкомыч, кончай байки травить. Лучше посоветуй, что делать?

– Я понимаю ваше нетерпение пощекотать нервы буржуям, которые, по совести говоря, довели свое миросозерцание до наглости, но – не разделяю его. Так уж мир сей устроен, что промах одного неминуемо влечет за собой успех другого. Ученые называют эту подлость законом сохранения энергии. Исторический опыт России, к сожалению, лишь подтвердил закономерность этой подлости, попутно продемонстрировав, что не одной только социальной справедливостью жив человек, но и томлением духа по сугубо личным, строго индивидуальным достижениям на поприще жизни. Природа человеческая имеет прискорбное свойство ввергать в недоумение даже лучшие умы, отказываясь подтверждать своей непредсказуемостью самые верные, самые истинные учения. Так мы и боремся с переменным успехом: то мы восторжествуем, то учение. Давайте же вместе недоумевать, товарищи!

Однако товарищи недоумевать наотрез отказались. Ишь чего ренегат оппортунистический захотел! Тут, понимаешь, пепел поруганных идеалов стучит юным барабанщиком в сердце, а он о какой-то прискорбной человеческой природе лапшу нам на уши вешает! Прискорбно то, что одни разъезжают на «даймлерах» и «роллс-ройсах», а другим ничего классом выше «фольсваген-пассата» или «дэву» не светит! Одни живут в хоромах, облицованных корарским мрамором, а другим приходится ютиться в жалких двухэтажных хибарах из невзрачного кирпича. Одни ходят в море на Титаниках, называемых океанскими яхтами, а другие подвергают свою жизнь риску, путаясь в волнах в лучшем случае на «Донци». Наконец одни нежатся на водяных матрацах, а остальные ворочаются без сна на тощей подстилке от «Симмонз Бьюгирест»! И что теперь, все бросить, со всем согласиться и начать недоумевать заодно с лучшими умами человечества? Были бы они лучшими, не недоумевали бы, а давным бы давно придумали, как сделать так, чтобы всем всего было поровну, включая счастливые совпадения и несчастные случаи…

– Товарищи иконоборцы, к вам обращаюсь я, друзья мои во хмелю и похмелье! А не посадить ли нам, братцы, всех этих буржуинов на судно поплоше и пускай ищут себе тихую гавань по аппетитам своим? А мы останемся тут равными среди равных, очищенными от зависти и ревности, преисполненными доброжелательной критики ко всему, что превышает наши представления о справедливости… Да, наши физиономии, как и убеждения, далеки от совершенства. Но это еще не повод, чтобы, отказавшись от них, остаться ни с чем. Кто за то чтобы создать комитет по высылке всех любимчиков мамоны и маменькиных сынков фортуны за пределы нашего кругозора? Кто против? Разрешите считать ваш озадаченный мат бурным одобрением. Единогласно!

– Не надо голосовать! – лезет на импровизированную трибуну в виде пустого мусорного бака ещё один оратор – во френче, галифе и пляжных тапочках на босу ногу. – Такой комитет уже есть. Списки буржуев, подлежащих экспроприации, давным-давно составлены. Всего их три списка, согласно очередности. Зачитываю первую очередь. По алфавиту: Абрамов, Абрамовский, Абрамян…

Тут, наконец, омоновцы вспоминают, что собираться и митинговать запрещено и предлагают честной компании мирно разойтись по своим хибарам. Честная компания понимающе улыбается и лезет брататься с воинами-ментами, пытаясь облегчить взаимопонимание горячительными напитками и обильной закуской. Пропыленные физиономии бойцов принимают усмешливое выражение. Они чувствуют себя не в своей тарелке, поскольку не привыкли к хорошему к себе отношению. Привыкли – к плохому. А подобные привычки порождают искаженное восприятие действительности. Люди, навидавшиеся всякого, считают себя вправе грести всё и вся под одну гребенку своего крайнего разочарования. Ведь это так просто – видеть и подозревать во всем только худшее, тешить душу сладкой горечью мнимого всеведенья. Вот сейчас как проверим у всех доброхотов документы, так обязательно выяснится, что по некоторым из них тюрьма, как Рахиль о детях своих, горько плачет и не может утешиться.

И начинается трагикомедия взаимного недопонимания.

– Что за филькину грамоту ты мне суешь, Обалдуй Иваныч? Паспорт давай!

– Если вы потрудитесь проверить эту, как вы изволили выразиться, филькину грамоту на компьютере, у вас не останется никаких сомнений относительно благонадежности моей подозрительной личности. Это же карточка социального страхования, любезный!

– Вот же ядрена мать, долбогреб фуев, он меня еще учить будет!

– Господин омоновец, я сотрудник службы нравов. Вот мой жетон. Вы оштрафованы за нецензурные выражения в общественном месте. Обычные граждане платят за такое безобразие три доллара, но, учитывая ваше особое положение, я вас оштрафую всего на полтора. Будете платить или судиться?

Омоновец, чье лицо, несмотря на удивление, продолжало выражать твердую убежденность в несокрушимости своего простодушного превосходства, оглядел двух статных молодцев в шортах и соломенных шляпах.

– Вы чё, мужики, с дуба рухнули? Или с болта сорвались? Да у меня приказ…

– Уверен, что в приказе ничего о матерщине не сказано, – отмел оправдания омоновца сотрудник службы нравов.

– Ребята! – взревел омоновец. – Над нами прикалываются! –

И в порядке ответной любезности огрел сотрудника прикладом: дескать, вот тебе и штраф, и суд, и приговор, и его обжалование в высших инстанциях. Из рассеченной скулы сотрудника хлынула кровь…

Необходимо отметить, что непонимание между ОМОНом и населением обнаружилось одновременно сразу в нескольких удаленных друг от друга местах. Политические наблюдатели объяснили это тем, что жители Южноморска совершенно утратили свойственное российскому люду многотерпеливое восприятие отечественной действительности. Большинство туристов, кстати, тоже. Безмятежность населения своей вопиющей натуральностью оскорбляла омоновское око, привыкшее к куда более ответственному состоянию организмов в своем грозном присутствии. Слишком здесь все хорошо, чтобы быть настоящим…

Какой-то юродивый, которого омоновцы подобрали на полях сражений и возили с собой в качестве батальонного талисмана, носился по перекрестку бульвара Терпимости с проспектом Всех Святых и, заглушая своими воплями баритональный хрип омоновца, задумчиво тянувшего под гитару старую песню на новый лад («На чеченской войне только баксы в цене…»), истошно возмущался тем до чего люди Бога забыли. Ибо Бог попросил их вон из рая вовсе не для того, чтобы они устраивали себе на земле свой кощунственный парадиз, а для того, чтобы жили они в тяжком труде и беспрерывном замаливании грехов своих. Ну и где же, спрашивается, ваш тяжкий труд? Где мольба, божба и самоуничижение? Совсем совесть потеряли! Совершенно страхом Божьим пренебрегли! Ну так по грехам вашим вам и кара Господня – ОМОН!

Как на беду именно в этот момент девушкам из близлежащего борделя вздумалось проявить патриотическую щедрость по отношению к бойцам, истосковавшимся по женскому обществу. Вздумано – сделано: высыпали девчата на балкон, и давай ручками ОМОНу махать, зазывными руладами сирен (Сюда, мальчики! Угощаем! Грандиозный групповичок в честь воинов-освободителей!) к забвению долга подуськивать. Но – не на таковских напали. Молодой, целомудренный и скорый на расправу омоновец послушал, потупился, стыдливо взглянул на свой автомат, щелкнул задумчиво предохранителем и, не целясь полоснул очередью по борделю, добавив для верности гранатку из подствольника. Закончив стрельбу, назидательно выматерился: «Вот вам, суки-бляди, групповичок! Лижите друг другу раны!»

Толпа замерла на пороге паники – одновременно не веря собственным глазам и не смея в них усомниться. Реальность происходящего стала принимать катастрофические размеры. Омоновцы, утратив вальяжность, повскакали с мест и защелкали затворами. Предгробовое затишье рвали душераздирающие крики и стоны покалеченных проституток. Прибывшие по тревоге полицейские, вооруженные помповыми ружьями, замерли в нерешительности, не ведая как поступить в такой нештатной ситуации: то ли толпу рассеять, то ли спятившего омоновца арестовать. Не растерялся один только командир батальона, обратившийся к своим бойцам с краткой прочувствованной речью.

– Ребята! Конституцией Российской Федерации никакая такая муниципальная полиция не предусмотрена. Значит, формирование это незаконное. А раз оно вооружено, мы вправе считать его бандитским. С бандитами же у нас разговор короткий: если враг не сдается, его уничтожают. Огонь, ребята!

А ребята в ответ: ни гу-гу. Правда, все позиции огневые заняли, с прицелами душой слились, но… Полиция, милиция – всё свои! Рука не подымается. Спусковой крючок прикидывается стоящим на предохранителе. Между тем командир, войдя в раж, не спешит из него удаляться.

– Вы что, забыли на какие барыши они тут себе сладкую жизнь устроили?! На здоровье и на жизнях миллионов людей, зараженных их дурью! На беде народной, гады, жируют…

Дзэн, дзинь, дзэн, – поет тетива старинных луков.

Фить, фьюить, фить, – свистят, сверкая оперением, стрелы.

Блядь, мать, перемать, – хрипит командир батальона, топорщась иглами, словно дикобраз в брачный течке, и валится с бронетранспортера мешком на вязкий от зноя асфальт.

Известно, что особенно сильное впечатление смерть производит посреди роскоши летнего дня, чему в немалой степени способствуют насекомые, чья суетливая возня на трупах порождает в очевидцах святотатственные догадки о величии и ценности жизни.

…Все в неописуемом изумлении вылупляют глаза на группу аттических лучников в белых хитонах, на деревянных котурнах, в красных венчиках из трепетных роз.

– Убирайтесь к воронам из града нашего Неокротона, о вы, жалкие пожиратели бобовых голов своих предков! – грозно велят древние греки наглым варварам в неподобающих камуфляжных одеяниях.

– Ну, торчки, хана вам! – словно слоны боевые ревут омоновцы, сплачиваясь перед лицом превосходящего противника.

– Послал Бог отморозков! – сокрушается противник, разделяясь в самом себе на ортодоксов, ревизионистов, провокаторов и скептиков.

– Ну да, – возражают (в большинстве своем мысленно) последние, – станет Всевышний со всякой шантрапой связываться! Для этого у него дьявол имеется…

– Вот еще, – насмешничают вторые с конца, – больно мы нужны Вельзевулу Люциферовичу!

– Это почему же не нужны? Это отчего же не станет связываться? – возмущаются двое первых по списку.

– Потому же, почему и Бог, – отвечают им.

– Ну, Бог-то ясно почему, – потому что не по чину. А черт какого хрена кочевряжится?

– Со скуки опасается окочуриться.

– Так ведь он бессмертный…

– Потому и опасается, что бессмертный. Был бы смертным, давно б коньки отбросил…

Пока суть да дело, завязывается самый что ни на есть настоящий бой на пересеченной местности. Народ кричит, стонет, недоумевает: мол, зачем нас убивать, мы и так все умрем, ни один в живых, здоровых и счастливых не останется. Однако омоновцы твердо придерживаются мнения, что чем раньше кое-кто кое-кому отдаст душу, тем лучше для общественного порядка, и продолжают увещевать толпу свинцовыми струйками. Несколько неопознанных персонажей поспешно скрываются за ближайшим углом. Полицейские открывают ответный огонь на поражение увещевателей от имени и по поручению народа. В дело вступает крупнокалиберный пулемет на одном из бронетранспортеров. Летят гранаты из подствольников и слезоточивые гостинцы из заморских базук. Матерый корреспондент CNN удивленно взирает на свежую рану на собственном бедре. Рана мозжит и исходит натуральными томатными соками… Как там загнул этот мент-детективщик с гипертрофированным чувством юмора? Праздник вздернутых клопов и распятых тараканов? Что-то в этом роде… Репродуктор на правах старинного друга-маразматика несет какую-то ахинею о кровопролитных сражениях между веденьем и неведеньем, после чего предоставляет слово мэру. Пальба стихает, голос чиновного избранника электората беспрепятственно проникает в ушные отверстия расшалившихся масс.

Дорогие южноморцы, говорит мэр и, переведя дух, а может быть, зевнув во всю глотку, добавляет, уважаемые гости нашего города! Мы доказали всему миру, что русский человек может с жиру не только беситься, но и разумно наслаждаться обеспеченной от трудов своих цивилизованной жизнью! Мы доказали, что Россия отнюдь не конченная страна, что народ ее не хуже, а кое в чем и получше иных, считающихся культурными, цивилизованными, передовыми. Естественно, многим это пришлось не по вкусу. И здесь, и там… Для всех нас ныне настал трудный, мучительный час выбора, так как все созданное нашим неустанным трудом идет прахом. Подчиниться или оказать сопротивление? Я, ваш мэр, призываю вас не слушать никого, кроме своей совести. Но, что бы кому его совесть не подсказала, как бы вы ни решили, я хочу выразить вам мою искреннюю признательность и благодарность… (В репродукторе возникли и стали приближаться звуки ожесточенной перестрелки.) И тем, которые решат, что даже самая распрекрасная жизнь не стоит братоубийственной войны. Иэх… И даже тем, кто скажет, что размахивая пугалом гражданской бойни, силы зла и добиваются того, чего хотят – беззакония, произвола и чиновничьего беспредела… Я горжусь тем, что был вашим мэром!.. (Звуки боя приблизились до упора. Раздалось несколько сильных ударов, послышались треск досок, автоматные очереди, взрыв, вопли и во внезапно грянувшей тишине кто-то вызывающе дикторским голосом произнес: «Вы слушали радиопостановку по пьесе Эриха Моховика «Но пасаран!» До новых встреч в эфире, товарищи! Прощайте, господа…».)

2

Мотель – полтора десятка двухместных домиков – выглядел совершенно безлюдным. На стоянке ни одного транспортного средства, если не считать черного мотоцикла, показавшегося Игорю странно знакомым. Судорожным усилием воли он заставил себя повременить с этой бирюлькой воспоминаний. Главное сейчас – вспомнить, в каком номере обитает Антонио Бандерас.

Домики стояли в два ряда. Игорь обследовал с тылу сначала один ряд, затем другой. Безрезультатно. Память словно воды в рот набрала. Или пива… Была не была – решился Игорь – и вошел в здание конторы.

Функциональная скудость обстановки обличала прогрессивные наклонности владельца. Ничего лишнего: конторка, компьютер, банкомат, пара кожаных диванов, медные плевательницы, таксофон, автоматы по продаже колы, кофе, газет, сигарет и пива.

– Только не говорите мне, что вы желаете снять у нас номер, – упредил Игоря пожилой человек с грустными глазами, восседавший за конторкой в полном облачении карикатурного бухгалтера – синие нарукавники, зеленый козырек, роговые очки, карандаш за ухом, – резко контрастировавшим с ультрасовременным обликом помещения.

– Все заняты? – машинально откликнулся Игорь.

– Вы что, смеетесь, молодой человек? Четверть часа назад выехал последний постоялец – единственный в этом сезоне Евгений Кисин. Все прочие знаменитости отбыли еще вчера. Два Леонардо ДиКаприо, три Ваннесы Мэй, четыре Джонни Депа, столько же Алл Борисовн с одним на всех Филиппом, Дэвид Бэкхэм, Бритни Спирс и травмированный Роналдо… Невыписанным остался только один из трех Антонио Бандерасов. Наверное, утонул. Надеюсь, в море удовольствий…

– Этот Антонио Бандерас – я, – сказал Игорь и виновато посмотрел на портье. Затем, сочтя, что вопрос исчерпан, шагнул к автомату с пивом, сунул в прорезь серебряный доллар, получил банку, сорвал кольцо и утолил жажду.

– Для американца испанского происхождения вы довольно неплохо изъясняетесь по-русски. Впрочем, я не любопытен, я – любознателен. И в качестве такового хотел бы знать, что вы этому железному монстру только что скормили?

– Как что? Доллар…

– Я понимаю, что не рубль, на рубли он не реагирует. Но доллары тоже бывают разные…

– Да обыкновенный американский бак с чьим-то профилем. Не верите, откройте и взгляните. Только сначала дайте мне ключи от моего номера.

– Ради Бога, вот они, ваши ключи. Вы не собираетесь уезжать?

– Пока нет. Меня кто-нибудь спрашивал в мое отсутствие?

– Конкретно вас, или вообще Антониев Бандерасов? – уточнил портье с самой пресерьезной миной при самой отменной игре.

– А вы что, можете это определить? – задался вопросом после некоторого раздумья Игорь.

– Я – нет. Он может, – ткнул портье пальцем в клавиатуру компьютера. – Что за черт? Еще вчера ничего такого здесь не было!

Игорь не постеснялся перегнуться через конторку, чтобы лично ознакомиться с тем, что так удивило портье. Сообщение было действительно волнующим и даже несколько устрашающим. Некий Суров Игорь Викторович (он же – Варапанов Андрей Сергеевич, он же – Тюряев Алексей Александрович, он же – Бандерас Хосе Антонио Домингес) срочно разыскивается целым рядом уважаемых учреждений. Таких как ФСБ, МВД, Налоговая Инспекция, Служба Психиатрического Надзора, Прокуратура РФ и так далее. Всем гражданам, повстречавшимся на своем жизненном пути с указанным рецидивистом (фотография и приметы которого прилагаются), рекомендовалось проявлять особую осторожность и немедленно сообщать о местонахождении опасного преступника властям. Награда в размере двадцати минимальных зарплат гарантировалась… Такие дела: пирожки с капустой и блинчики с творогом.

– Дон Антонио, – расплылся в улыбке портье, – знаете, вы первая настоящая, а не поддельная знаменитость, остановившаяся в нашем мотеле. А на этот случай владельцем предусмотрен приз: праздничный обед в «Римских банях» со всем к нему прилагающимся, включая гладиаторские бои и травлю первых христиан. Только учтите, рекламной шумихи не избежать: газеты, телевидение, фоторепортеры…

Неужели откажетесь?

Размышления Игоря были кратки и конкретны: он извлек из кобуры пистолет, из бумажника – стопочку зеленых денежных знаков.

– Извините, но отказаться придется вам. От двадцати минимальных зарплат. Здесь, я думаю, будет побольше. Если этого мало, я добавлю…

– Конечно, я мог бы отказаться отказываться, но мне просто не хочется ставить вас в неловкое положение, молодой человек. Я почему-то уверен, что вы не станете меня убивать, вы уж простите меня за проницательность… Кстати, сколько там? Надеюсь, не меньше двух тысяч? Согласитесь, пренебречь своим гражданским долгом за меньшую сумму было бы актом неуважения к вашей славе, сеньор Бандерас.

– Да я сам не в курсе, сколько там, – признался Игорь, убирая пистолет обратно под мышку. – Сейчас сосчитаю…

И сосчитал. Получилось ровно две тысячи двести двадцать долларов. Он вопросительно взглянул на портье.

– Я бы не стал на вашем месте округлять сумму до двух тысяч. Лучше – до двух пятисот…

– Кому лучше?

– Думаю, обоим. Я ведь не вымогатель. За пятьсот долларов я поделюсь с вами кое-какой информацией, близко вас касающейся.

Игорь быстро округлил сумму. Благодарный портье, не пересчитывая, сунул ее за нарукавник.

– Вас в вашем номере дожидаются какие-то типы чекистской выделки. По всей видимости, они вас уже засекли. Вы, конечно, можете воспользоваться черным ходом, но вряд ли это поможет…

– Спасибо, – не удержался Игорь от благодарности.

– Это вам спасибо, дон Антонио. Ведь вы знали, что я вас все равно не заложу всем этим аббревиатурам, и все-таки заплатили… Мне, конечно, не следовало бы брать эти деньги, но… но грядут тяжелые времена, а у меня семья: дети, внуки и даже, вы не поверите, теща… Что-то мне подсказывает, что плакали наши сбережения в Муниципальном банке. А с этой наличностью сидеть на шее у детей будет не так совестно. По крайней мере, в первое время…

Игорь стоял, глупо потупившись, словно чувствуя за собой вину за происходящее…

Выйдя из конторы, взглянул на ключ, определил номер и, поколебавшись, пошел напрямик, не таясь. Дойдя до двери, не стал отпирать ее ключом, но все в том же духе открытости и откровенности позвонил.

– Да? – раздался удивленный возглас.

– Разрешите?

– Входите, не заперто…

Игорь миновал крохотную клеть прихожей и очутился в комнате с двумя кроватями, парой кресел, столиком и диваном. Невключенный телевизор на подставке и холодильник, утопленный в стене, довершали обстановку. Справа виднелся проем в кухню, не превосходившую размерами прихожую, слева – двустворчатая дверь стенного шкафа и одностворчатая – ванной. Стандартная убогость удобств…

На диване сидел доктор из наркотического видения. Но не один, а в обществе двух несомненных генералов, чьи высокие должности выдавали тугие загривки и самоуверенные позы разрушителей чужих карьер. Кроме них, в комнате находилось еще четверо. Пара дюжих молодцев на перекрестных позициях с «кедрами» наизготовку, и столько же несомненных адъютантов, колющих глаз ослепительно-косыми проборами и гвардейской выправкой.

– Не делайте глупостей, стойте смирно, – предупредил Игоря один из адъютантов.

– Вот еще! – фыркнул, было, Игорь, явно намереваясь принять совершенно противоположную предложенной позу, может быть даже изобразить из себя дембеля (просьба не путать с дебилом) накануне выписки из славных рядов вооруженных сил палаты № 6, но, заметив неодобрительный блеск очков доктора из транса, передумал, подобрался, вытянулся, уставился пустым, готовым к подвигам взглядом поверх голов несомненного начальства.

– Агент Суров по вашему приказанию прибыл!

– Ну наконец-то, Беркут, наконец-то! – заговорил тот, что сидел ближе к доктору, – пониже ростом, посолидней в объеме, с искоркой былой позолоты на вставных челюстях. – А то бегаешь где-то, на импульсы не отзываешься, команды игнорируешь, совсем одичал…

Игорь покосился на доктора: ответить или скромно промолчать в тряпочку? Доктор прикрыл глаза.

– Виноват, товарищ генерал. Пришлось действовать в автономном режиме согласно неблагоприятно складывающейся обстановке…

– Беркут, говоришь? – вдруг обратился второй слева начальник к первому. – А по-моему, это вылитый Тюря! – после чего встал, выбрался из-за стола, раскрыл объятия. – Здорово, Кротище! Здорово, старый хрен! Что, не узнаешь любимого начальника в штатском прикиде? Да и тебя, брат, не узнать! Моложавый, поджарый, смазливый… Где брюшко? Где плешь?.. Ну чистый супер-пупер, а не подполковник ФСБ под прикрытием Леон Михайлович Лисаев!

Игорь стоял, смотрел, мучительно стараясь вспомнить того, кто так убедительно на давнем знакомстве с ним настаивал. Доктор незаметно толкнул под столом первого генерала. Генерал послушно отверз уста, говоря:

– Ну ты того, Владлен Лаврентьевич, ты мне парня не смущай, и проводки́ ему не путай. Какой же это подполковник ФСБ Лисаев? Очки-то надень! Это ж вылитый капитан Генштаба Андрюха Варапанов!

– Да ну? А ты, Роман Александрович, отпечатки пальцев его видел? С базой данных идентифицировал? – возразил Владлен Лаврентьевич.

– Подумаешь, пару пальчиков у твоего Лисаева позаимствовали… Это еще не основание считать его чекистом.

– Ладно, – закрыл Копысов невостребованные объятья и уселся на свое место. – Но и оснований считать его твоим Андрюхой ничуть не больше, генерал-лейтенант Дымов. Пусть он нам сам скажет, кем он себя считает: просвещенным, широко образованным, интеллигентным чекистом или грубым солдафоном узкой специализации?

– Провокационно ставишь вопрос, Копысов. Даже более того – антинаучно! Тут нельзя давить на психику, не тот это случай. Следует скрупулезно соблюдать объективную нейтральность. Слушай и учись, гэбэ. – Дымов повернулся к Игорю, осветил свое лицо добрыми морщинками Деда Мороза: – Ответь нам, Беркут, кем ты себя самоощущаешь, военной косточкой, аристократом армейского духа или сексотной полуштафиркой из ведомства стукачей?

Генерал Копысов уже почти приступил к процессу изображения крайнего возмущения таким образцом объективной нейтральности, но последовавший ответ Игоря прервал номер в зародыше.

– Антонио Бандерасом, – сказал Игорь и опять покосился на доктора. Доктор спрятался за экран ноутбука веселиться в одиночестве.

Генералы впали в кратковременную прострацию.

– Какой еще Антонио…

– Бандерас?..

Спросили они энное время спустя.

– Который Хосе Домингес, – охотно объяснил Игорь.

– А, – сказал Копысов, приходя в себя и беря то, во что пришел, в чистые гэбэшные руки. – Теперь вижу, что ты был прав, Роман Александрович, – твой это фрукт, твой… Мой бы ни в жизнь до такого не докатился! Эх, значит правда, погиб Михалыч. Пал смертью героя при выполнении особо важного задания партии и правительства…

Генерал Копысов встал, извлек из заднего кармана фляжку, перекрестился, приложился, сел, закурил, печально задумался.

– Там еще и третий был, – не принял подарка Дымов. – Неизвестно какой конторы казачок засланный… – И вдруг, в упор взглянув Игорю в глаза, хлестнул вопросом: – Имя Култаков Денис Алексеевич тебе что-нибудь говорит?

– Никак нет, товарищ генерал! Ничего не говорит…

– Ничего, говоришь… А если мы тебя детектором лжи просветим?

– С удовольствием просвещусь, товарищ генерал. Самому интересно!

Копысов, бросив печалиться, заулыбался:

– А может, поспешил я Михалыча похоронить? Может, не весь он помер? Может, большая часть Беркутика-то вашего наша, а, Роман Александрович?!

Дымов тяжело взглянул на чекиста, отвернулся, уставился на доктора.

– Ты-то, Айболит, чего молчишь? Или тебя, доктор, это не касается?

Борменталь с готовностью взъерошил шевелюру, но тут зазуммерила спецсвязь на поясе одного из адъютантов, и доктор решил не спешить с ответом.

– Товарищ генерал, – обратился адъютант к Копысову, – подполковник Стегнеев на связи.

– Ну, что там у него? – нетерпеливо махнул рукой Копысов.

– Маньяка, говорит, вычислил. Просит добро на задержание и усиленную группу захвата.

– Развелось перестраховщиков! – пожаловался генерал Копысов генералу Дымову. – Зачем ему усиленная группа?

– Объект, говорит, вооружен, спецподготовлен и крайне опасен. Хочет избежать жертв среди мирно отдыхающего населения.

– Гуманистов расплодилось, блин, как мух в нужнике! – продолжил оценку демографической ситуации Копысов. – У тебя, Александрыч, как с этим? Тоже проблемы?

– Ой, не говори, Лаврентьич! – отозвался Дымов с горечью. – Просто не спецслужба, а филиал Международного Комитета по правам человека какой-то!

– Вот именно! – согласился с гэрэушником гэбэшник. – Значит так, Кольцов, передай Стегнееву, чтоб обходился своими силами. Пусть снайперов задействует. В случае чего, спишем на доблестный ОМОН…

– Есть списать на ОМОН! – обрадовался адъютант.

– Как же так, товарищи дорогие! – доктор Борменталь не скрывал своего потрясения. – А если ваш Стегнеев ошибся, если этот человек не маньяк?

– Значит судьба у него такая, – вздохнул генерал Копысов.

– А против судьбы не попрешь, – резюмировал генерал Дымов. – А ты, доктор Борменталь, лучше вон Беркутом займись. Системы проверь, связь обратную, а то он вишь кем у тебя себя воображает: Антонио Бандерасом!

– Дзинь! – дзинькнуло окно номера.

– Дзяо! – пропела пуля противным рикошетным голоском.

– Ложись! – крикнул Игорь и, молнией метнувшись к окну, расколотил его прихваченным по дороге стулом.

Вторая пуля оказалась молчаливее и удачливее – задела плечо нерасторопного адъютанта генерала Дымова. Адъютант в долгу не остался, таким отборным матом стрелявшего обложил, что слава Создателю этого мира, где закон сохранения энергии действует только на физическом уровне бытия, а на ментальный не распространяется!

– Прикройте меня, я через крышу постараюсь выйти, – обратился Игорь к двум дюжим молодцам с пистолетами-пулеметами. Молодцы вопросительно воззрились на своих усердно возлежавших в отдалении начальников. Каждый, естественно, на своего. Начальство задумалось. Опять зазуммерила спецсвязь.

– Товарищ генерал, – позвал Копысова адъютант Кольцов, – это снова Стегнеев беспокоит. Говорит, снять маньяка с первого выстрела не удалось. Гад залег и отстреливается. Просит прислать усиленную группу захвата.

– Я ему сейчас пришлю! Я такую усиленную группу с клизмами пришлю, что неделю дристать будет!..

– Думаешь, это он по нам пуляет? – полюбопытствовал Дымов, не поднимая головы выше ватер, в смысле – фойярлинии (Feuerlinie)[99], в общем, сведя риск от своего любопытства к посильному минимуму.

– Ну а кто же еще? – удивился Копысов.

– Не мог Беркут хвоста за собой привести, – не поверил генштабист.

– Значит, не так ваш черт хорош, как вы мне его малевали, – сделал вывод гэбэшник. – Его еще доводить и доводить до ума и до заявленных вами боевых характеристик…

– А я этого и не скрывал, – обиделся Дымов. – Между прочим, твой хваленый панацетин тоже особым соответствием аннотации не блещет. Я его вчера попробовал на горничной и – ничего! Ни тебе поэзии, ни философии, ни камасутры, одна нудная, тяжелая, рабоче-крестьянская е..ля…

– Ну ты шалун, Роман Александрыч! Я ж тебя предупреждал – это опытный образец, скорее базис, а не конечный продукт…

– А у нас Беркут что, серийный? Он же вообще в единственном и неповторимом экземпляре!

– Да? – удивился Копысов. – А распоряжаетесь вы им так, будто у вас еще штук десять таких имеется…

– Что вы, Владлен Лаврентьевич! – не снес провокационной подначки доктор Борменталь. – Да для того чтобы трех таких изготовить, понадобиться невероятное количество счастливых стечений обстоятельств и как минимум две дюжины клинических смертей совместимых между собою доноров!

– Ну, – усмехнулся Копысов, – это для нас не проблема. Переходи к нам, доктор, мы тебя этим добром по гроб жизни обеспечим: и клиническими смертями и, счастливым стечением обстоятельств…

– Эй, Владлен, кончай утечку мозгов из моей епархии провоцировать, а то я ведь могу и обидеться, – строго предупредил генерал Дымов.

– Ты что, Рома, шуток не понимаешь?

– Знаем мы ваши шутки чекистские! Не успеешь оглянуться, а половина твоих подчиненных уже в ГБ постукивает…

– То же самое, Роман Александрович, я мог бы заявить о своих гавриках и твоей конторе. Так что квиты…

Стрельба между тем смолкла. Снаружи постучали.

– Товарищ генерал, это я, Стегнеев. Разрешите войти, объяснить, оправдаться?..

– Дома перед женой будешь оправдываться, подполковник, – сварливо откликнулся Копысов, поднимаясь с пола и отряхиваясь.

– Жена моя, товарищ генерал, благодаря этому маньяку, которого вы по каким-то своим соображениям от правосудия скрываете, лежит в больнице…

– Кто он – тебе знать, подполковник, пока что не положено. Но точно – не маньяк. Это я тебе со всей ответственностью заявляю! Так что ищи своего обидчика в другом месте…

– Письменно подтвердите, что не он маньяк, товарищ генерал?

– Ну и нахалы твои подчиненные, Копысов! – возмутился Дымов. – Сперва палят в кого ни попадя, а потом еще и подтверждений официальных требуют, что палили не зря, а по простительной ошибке…

– Подтвержу, Стегнеев, подтвержу! Бери свою команду и выдвигайся скрытно к «Амфитрите». Без моего приказа ничего не предпринимать!

– Есть!

– А тебе, Роман Александрович, – обернулся гэбэшник к гэрэушнику, – о дисциплине среди подчиненных лучше не заикаться! Думаешь, мне неизвестно, кто, почему и при каких обстоятельствах в «Синбаде» разборку с перестрелкой устроил?

Генерал Дымов закусил в досаде губу: «Погоди, Крутиков, я еще с тобой разберусь по полной программе. Позже. В Москве…»

Полковник Крутиков оказался легок на помине: игнорируя спецсвязь, лично по сотовому прямым текстом доложил, что окружен и атакован какой-то непонятной российской структурой. Что некто Аникеев требует безоговорочной капитуляции и признательных показаний по делу о незаконных операциях с психотропными веществами. Но он, Крутиков, сдаваться не собирается, а намерен прорваться из пансионата на восток и отходить с боями в сторону Казачьего Тына. Просит одобрения.

Генерал Дымов слегка подумал и одобрил. Одобрение носило вертикальный характер и насчитывало не менее пятидесяти отборных этажей, так что полковник Крутиков немедленно ощутил себя героем известной песенки заокеанского барда, удивлявшимся своей исключительной крошечности на фоне таких грандиозных сооружений, и если не процитировал соответствующий куплет (Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой…), то единственно потому, что боевая обстановка не располагала к отвлеченной лирике.

Между тем забытый всеми Игорь (он же система «Беркут», он же Антонио Бандерас, он же имя ему легион), стоя у расколошмаченного окна, потирал в великой задумчивости собственную переносицу. Одно слово, сорвавшееся с уст генерала Копысова, не давало ему покоя, ассоциативно напрягая ближнюю и дальнюю память, пока не завершилось нырком руки в карман куртки с последующим извлечением вырванной из журнала фотографии.

– Анна, Маша, Амфитрита, – всполохнуло в мозгу Сурова синим отчетливым пламенем.

Вслед за ним всполошились и остальные, крича, бросаясь к окну, стреляя очередями и одиночными.

– Куда? Стой! Беркут, ко мне! Лисаев, отставить драп! Варапанов, немедленно вернуться на исходную! Дон Антонио, амиго, устэ а дондэ[100], на кого вы нас покидаете?..

Последний вопль, который услышал Игорь, прежде чем, оседлав мотоцикл, с грохотом скрыться, принадлежал генералу Копысову:

– Как стреляешь, идиот! Ниже, ниже бери, а то заденешь…

3

Был мертвый час, время сиесты, когда все живое пережидает зной, хоронясь в тени и прохладе. Но даже для этого часа «Амфитрита» выглядела непривычно безлюдной. Если здесь сегодня санитарный день, как о том предупреждает объявление, прибитое к перегородившему дорогу шлагбауму, то где же санитары? где дезинфекционная суета и томление гигиенического духа? (Уж не станем интересоваться психическим состоянием хозяина заведения, скопидомно позволившего контролирующим органам учинить санитарный день в самый разгар сезона.) Ничего такого нет и в помине. Пустынный пляж, необитаемая автостоянка, и абсолютная тишина в главном здании. Ни тебе звона тарелок, ни веселых голосов официанток, ни даже звуков музыки из бара по имени «Посейдон», хотя там-то как раз не безлюдно. Две молодые женщины сидят за столиком в помещении, залитом ярким электрическим светом, перед порожними кофейными чашками. На усталых лицах печать нервного ожидания. Они курят и молчат. Так молчат, когда знают, – о чем бы ни заговорили, рано или поздно разговор сведется к больной теме, которую лучше не затрагивать. В сотый раз…

Кроме них в баре присутствует бармен, нервно наяривающий бокалы вафельным полотенцем до ему одному ведомых степеней чистоты и ослепительности. Время от времени этот труженик мензурки и шейкера замирает и прислушивается: не зашелохнет ли? не прошелестит? Но девушки сидят почти неподвижно, молчат упорно, на часы если и поглядывают, то украдкой, так что сколько ни напрягай слух, ни черта не обломится, – даже крики чаек не желают сюда долетать.

Так тянется Бог весть сколько времени и черт знает, сколько бы еще тянулось, не зашуми бамбуковая занавесь входа и не войди в бар мистер Эббот собственной одинокой персоной. Зрелище, признаться, не для слабонервных: мировая знаменитость без свиты. Все равно как какой-нибудь простой смертный, заглянувший в разливуху промочить луженое горло.

– Слав а Всевышнему! – восклицает знаменитость с порога. –

Наконец-то я вас нашел, мисс Анна!

Его сердечная голливудская улыбка затмевает совокупное сияние всех светильников. Однако на девушек она не производит никакого впечатления; две пары глаз – жарко-карих и льдисто-голубых – взирают на плейбоя с убийственным равнодушием. Нимало не смущаясь этим обстоятельством, плейбой подсаживается третьим-лишним и громко хлопает в ладоши. Секунда – и бармен с перекинутым через запястье полотенцем уже стоит перед ним как лист перед травой, в классическом халдейском полупоклоне. Чего изволите-с?

– Что будете пить, леди?

Леди пропускают вопрос мимо ушей. Бармен конфузливо шаркает ножкой. Плейбой приободряет себя собственной улыбкой.

– Дамам как обычно. Мне – бурбон с содовой.

– Джаст э момент, – выдыхает бармен, припуская к стойке.

– Мисс Анна, – говорит плейбой, – я не знаю чем вызвано ваше упорное игнорирование моей надоедливой особы, но дело, ради которого я убил полдня на ваши поиски, действительно не терпит отлагательств. Выслушайте меня, пожалуйста…

Отсутствие реакции – тоже реакция. Молчание – международный знак согласия. Никуда не послали, будь рад и премного доволен.

Появляется бармен с подносом и с ловкостью жонглера расставляет напитки перед клиентами. Джентльмену бурбон, дамам мартини. Дамы немедленно оживают, берутся за свои стаканы и выплескивают содержимое в лицо бармену. В их действиях ощущается синхронность устоявшихся чувств, а не порывистость сиюминутных эмоций. Шокированный американец косится на свой бурбон, но от резких движений благоразумно воздерживается. Бармен шмыгает носом, утирается полотенцем и по-свойски, как мужчина мужчине, жалуется:

– И вот так – с утра! Только кофеем не поливают, да и тот варят себе сами…

Упоминание о кофе заставляет девушек переглянуться. Кареглазая встает, голубоглазая машет на нее руками:

– Сиди, сиди, Машенька, я сама…

– Да устала я, Анечка, сиднем сидеть…

– Тогда вместе, – решает Анна Сергеевна. Дамы встают и уходят за стойку.

– Что стряслось? – любопытствует шепотом у бармена мистер Эббот. Бармен замялся, чем вызвал у плейбоя понимающую улыбку, в продолжение которой последний успел сходить за бумажником и разжиться стодолларовой купюрой.

– Это за коктейли. Без сдачи…

Бармен недоумевающее воззрился на Бенджамена Франклина. Очередная улыбка на устах американца увяла и обратилась в пепел, не успев расцвести. Удрученный плейбой вновь связался со своим бумажником и добавил в пару к Бену старину Улисса.

– Надеюсь, вам действительно есть что сказать.

– О да, сэр! – энергично затряс головой бармен. – Только не знаю с чего начать…

– Начните с главного, – пришел на выручку плейбой.

– У Маши похитили младенца, сэр.

– Маша – это та темненькая юная леди?

– Совершенно верно.

– Кто похитил, и какой выкуп требуют?

– Никакого выкупа, сэр. Ее попросили приехать сюда и подождать дальнейших указаний. Вот они и ждут с раннего утра…

– Бедная мать… А как же полиция? Ее поставили в известность?

– Ах, сэр, – вздохнул бармен умаянной старушкой, – до того ли сейчас полиции! Вы же видите, что тут творится. И до нас добрались, гады!..

– Вы имеете в виду покушение на члена правительства?

– В том числе, – шмыгнул носом бармен.

– И это все, что вы мне собирались за мои деньги сообщить? – неприятно удивился американец.

– Разумеется, нет – двусмысленно улыбаясь, сказал бармен. – Кроме того я обязан сообщить вам, сэр, что теперь и вы ограничены в ваших передвижениях этим баром.

– Сорри? Не понял…

– Я и не надеялся, что вы сразу врубитесь, – ухмыльнулся бармен самым пренахальным образом. – Вы теперь не сможете выйти отсюда до особого распоряжения, если, конечно, не захотите подвергнуть опасности жизнь ребенка…

– Я арестован?

– Нет, что вы, сэр! Я хотел сказать, что таково условие похитителей ребенка: никто, из вошедших в бар, не должен выйти из него до окончания дела. Анна Сергеевна соответственно и распорядилась…

Бармен замолчал, увидев возвращающихся с кофейником женщин, кивнул и отошел. Мистер Эббот встал, галантно отодвинул стулья, дождался пока дамы займут свои места, механически отметил слабую благодарную улыбку, тронувшую запекшиеся, но все же чувственные губы юной подруги мисс Анны, и, извинившись, направился вслед за барменом, – дополучить оплаченную информацию.

– Мне не хотелось бы думать, что вы полагаете себя со мной в расчете, – изрек американец, приятно улыбнувшись удивленному бармену.

– Мне хотелось бы знать следующее. Во-первых, кто похитил ребенка. Во-вторых…

Договорить Стэнли не успел – бармен вытащил из кармана пятьдесят баксов и швырнул их на стойку со словами «на, подавись своей капустой», после чего с большим чувством врезался спиной в полки с напитками и приземлился на пятую точку. Только услышав за собой аплодисменты, плейбой осознал, что бармен оказался на полу не по собственной воле, а по его, Эббота, убедительному настоянию. Американец медленно обернулся.

– Браво, Стэн! – сказала Анна Сергеевна. – Вы, оказывается, не только плейбой, но еще и мужчина.

Американец победно улыбнулся и немедленно пожалел об этой возмутительной гримасе ликующего самца. Боже! – содрогнулся он, – кажется, я начинаю обрусевать! За что я ударил этого наглого батендера? Уж во всяком случае не только за то, за что ударил. Можно ли эту вспышку приравнять к последней форме самозащиты израненной психики, когда искомплексовавшийся пациент дает в морду собственному аналитику?.. Кстати, по возвращении надо будет обязательно пройти реабилитационный курс у доктора Крофта. Все же Россия очень дорогая страна, – слишком много накладных расходов – и до, и во время, и после…

Так думал (или пытался думать именно так) мистер Эббот, помогая бармену встать на ноги и одновременно борясь с искушением врезать ему еще разочек.

– Мы в расчете? – шепнул бармен разбитым ртом. Плейбой в ужасе отшатнулся.

На стойке ожил телефон. Бармен, презрев недомогание, бросился к трубке. Напряжение сгустилось до осязаемости. В кондиционированном воздухе почувствовался озонированный запах беды.

Молча выслушав трубку, бармен заметно повеселел.

– Хорошие новости? – не удержался от вопроса Эббот.

– Только не для вас, сэр, – потер скулу бармен.

– В каком смысле? – нахмурился плейбой.

– В смысле, это касается похищенного ребенка, – поспешил объясниться бармен, отступая от американца подальше.

– Похитители назвали сумму выкупа?

– Можно сказать и так…

– По-моему, вы чего-то недоговариваете, – двинулся на бармена Эббот. Однако на сей раз виртуоз шейкера оказался начеку – в руках его тускло блеснул вороненый ствол бандитского пистолета имени В. Ф.Токарева.

– Будет лучше, если ты, пидор заморский, пройдешь в зал и сядешь где-нибудь тихо, как мышь на панихиде. Иначе я тебе что-нибудь отстрелю на фиг, чмо нерусское, – с нервной многословностью предупредил бармен.

– Так бы сразу и сказали, что вы тоже бандит и состоите с похитителями в преступном сговоре, – пожал плечами плейбой и повернулся выполнять рекомендацию. Но не выполнил, бессовестно обманув расслабившегося бармена, ни сном, ни духом, ни главное – многострадальным рылом, не чуявшим от американца вероломной подлянки. Действительно, кто мог вообразить, что этот рафинированный плейбой вдруг начнет лягаться, как неподкованный мустанг? Да еще так точно и так больно? Раз – копытом по вооруженной руке. Два – тем же самым местом по той же самой челюсти. Бармен валится навзничь и опять пытается пересчитать спиной бутылки.

– Зачем, Стэн? Это бесполезно, – подбодрила героя дама его сердца. Герой меж тем, проверив обойму, затолкал трофей себе за пояс и, проигнорировав гуманные позывы своей христианской души, подуськивавшей его оказать поверженному врагу первую помощь, присел за стойку с таким расчетом, чтобы не упускать из виду ни бармена, ни телефона, ни девушек, ни входа в бар. Глаза его горели мрачным огнем, не обещая ничего хорошего никому из тех, кто не окажется с ним по одну сторону баррикад.

Бамбуковые палочки просигналили о появлении нового лица. Бар пополнился еще одним плейбоем, на этот раз не импортного, а местного производства. Одет плейбой был небрежно, выбрит плохо, в руках держал вместительный кожаный чемодан, вид имел усталый, нервный, возбужденный. Однако, заметив девушек, просветлел, словно скинул с плеч долой десяток худших лет и, по меньшей мере, львиную долю неразрешимых проблем. Походкой стремительной и пружинистой приблизился Кульчицкий к их столику, не сводя глаз с привставшей в волнении девушки.

Анна Сергеевна, не скрывая своего одобрения, наблюдала классическую сцену встречи двух породненных общей бедою душ. Ее только слегка покоробило, что Кульчицкий, бережно прижимая к своей груди всхлипывающую девушку, не догадался расстаться с чемоданом.

– Все будет в порядке, Машенька, – твердо завил Кульчицкий. – Если бы этот гад раньше сказал мне о досках, то ничего бы и не случилось… Да с ним и так ничего не случится. Все будет хорошо, Машенька!

– О каких досках? – удивилась девушка.

– Об иконах, Машенька, об иконах – вздохнул Станислав Эдуардович. – Вот они все тут, в чемодане… Кстати, а где Никита?

– В нокауте валяется, – сказала Анна Сергеевна. – Ваш американский коллега постарался…

Только сейчас Кульчицкий обратил внимание на импозантного мужчину за стойкой.

– Чего ему надо? – неприязненно спросил Кульчицкий.

– Вообще-то он делает вид, что влюблен в меня по уши, – принужденно улыбнулась Анна Сергеевна. – Ну, а что ему на самом деле надо, об этом знает только он и его начальство.

– Начальство? Он ведь, кажется, этот… как его?.. плейбой. Какое у него может быть начальство?

– Спросите у него сами, Станислав Эдуардович. Вдруг сдуру ответит…

– И спрошу, спрошу, – заверил Кульчицкий. – Нам свидетели ни к чему.

Помнится, генерал Копысов весьма прозрачно намекал на то, что этот Эббот не просто так, а шпион ЦРУ, и здесь находится на задании. И задание у него преподлое: сфабриковать на месте доказательства того, что Россия будто бы не только обладает психотропным оружием нового поколения, но и готовит массированную атаку на страны НАТО. Ради такой дезы ЦРУ пойдет на любые подтасовки и провокации. Клинтону срочно требуется чем-нибудь осадить Россию, справедливо возмущенную агрессией НАТО против Югославии. Так что ваша «Амфитрита», товарищ Кульчицкий, просто находка. При умелой постановке дела (а они такие дела умеют проворачивать, уж поверьте моему богатому опыту), самая заурядная контрабанда наркосырья и производство самой обычной дури, каковые, к сожалению, имеют место в вашем заведении, может быть разрекламирована как строго засекреченная российскими спецслужбами психотропная диверсия против, как они любят выражаться, цивилизованного мира. А вы, батенька, хотите этим наркодельцам еще и свою коллекцию подарить. Так вы и коллекцию потеряете и сына не вернете. С такой публикой говорить надобно другим языком, уж поверьте мне на слово…

– Добрый день, мистер Эббот. Рад вас видеть! К сожалению, у нас сегодня плановый санитарный день, так что извините…

– О, не надо извинений, мистер Кульчицкий! Я все понимаю. В том числе и то, что мне не следовало бы сейчас здесь находиться… но батендер предупредил меня, что…

– Кстати, за что вы его избили?

– Разве мисс Анна не поставила вас в известность об этом инциденте?

– Если вы не против, я хотел бы услышать об этом от вас.

Тем временем бармен открыл глаза и застонал сиплым матом. Плейбои неприязненно взглянули на него – дескать, ты-то чего лезешь? Однако толстокожий бармен взгляды проигнорировал и попытался принять вертикальное положение, все так же нецензурно матерясь и неэтично отхаркиваясь. Наконец он встал, ухватившись за стойку, сфокусировал разбегающиеся глазки на Кульчицком и задал вопрос тоном в равной степени заискивающим и наглым:

– Ну что, принесли доски, Станислав Эдуардович?

– Принес, – словно передразнивая бармена, прохрипел Кульчицкий, начиная мало-помалу покрываться пунцовыми пятнами гнева. – Где ребенок?

– Станислав Эдуардович, я человек маленький, мне таких секретов не доверяют. Мое дело – доложить, а там уж сами договаривайтесь, – заныл бармен, явно опасаясь новой трепки.

– Ну так докладывай побыстрей!

Бармен, обогнув плейбоев по почтительной дуге, проковылял к телефону и попытался незаметно набрать нужный номер. Плейбои презрительно отвернулись.

– Товар прибыл, – доложил бармен кому-то, затем послушал, кивнул и дал отбой.

– Сейчас эксперт подойдет, – доски проверить, чтобы значит без обману. А тогда уж конкретно с вами, Станислав Эдуардович, условятся…

– Сейчас – это когда? – уточнил сквозь зубы Кульчицкий.

– Да… и еще… Станислав Эдуардович, вы уж не обижайтесь, но приказано проверить вас насчет микрофончиков, потому как сами понимаете, береженного Бог бережет, на фраере черт отыгрывается…

– Простите, что вмешиваюсь, – подал голос американец, – но любопытно было бы знать: зачем Богу береженного беречь? Не логичнее было бы с его стороны оказать помощь фраеру и тем посрамить черта?

Кульчицкий с барменом переглянулись как два психиатра на приеме у шизофреника.

– Вы атеист? – задал наводящий вопрос Кульчицкий.

– О ноу! Как можно! – вскричал американец. – Господь хранит меня от неверия!

– Лучше бы он хранил вас от самого себя, – поделился туманным соображением Кульчицкий.

– В каком смысле, коллега? – не понял Эббот. – Меня от себя ему хранить или наоборот – себя от меня?

– Гм-гм, – прочистил кто-то горло с явным намерением привлечь к себе внимание. Все оглянулись.

– Дядя Сева? Всеволод Рафаилович? – выразили свое удивление двое из мужчин, поскольку американец, не зная кассира казино, сохранил невозмутимое выражение лица.

– Здравствуйте, господа, – сказал Всеволод Рафаилович, печально улыбаясь. – Я, видите ли, собственно к вам, уважаемый Станислав Эдуардович. По поводу иконок. Дело, сами понимаете, деликатное… Опять же меня очень убедительно попросили помочь… Настолько убедительно, что я не смог отказать… Хотя должен напомнить, что я филокартист, а не искусствовед, специализирующийся на иконографии. Я предупреждал… Но они, очевидно, решили, что иконы – те же открытки, только исполненные не на картоне, а на дереве. Думаю, плотник подошел бы им больше…

– А насчет микрофончиков вас, дядя Сева, проверили? – полюбопытствовал бдительный бармен, уже успевший пройтись специальным приборчиком по пиджаку едва сдержавшегося Кульчицкого.

– В этом не было необходимости, молодой человек, потому что когда ваши друзья пожаловали ко мне, я принимал душ… Но они пообещали проверить меня потом на детекторе лжи. И это, признаюсь, меня пугает. Оказаться на старости лет лжецом, согласитесь, стыдно…

– Oh! – воскликнул американец. – Если вы скажете правду, вы лжецом ни в коем случае не окажетесь, это исключено!

– Вы так думаете? Хотел бы я иметь хоть немножко вашей наивной веры, молодой человек. Чаще всего лгут, говоря правду…

– Всеволод Рафаилович, – перебил старика Кульчицкий, – время дорого!

– Да-да-да, Станислав Эдуардович, совершенно верно, особенно в моем возрасте. Вдруг что случится, а я, извините, не домывшись… Что ж, давайте взглянем на вашу знаменитую коллекцию. Вы не поверите, как я обрадовался за вас, Станислав Эдуардович, когда прочитал в газете о вашем добровольном даре городу и храму. Видимо, не я один об этом прочитал… Она в чемодане?

– В нем, – угрюмо кивнул Кульчицкий, увлекая старика к чемодану, оставленному им возле девушек.

Чемодан водрузили на соседний стол, Кульчицкий поколдовал над замками и откинул крышку. Каждая икона была бережно завернута в белую тряпицу. Всеволод Рафаилович взял один сверток, развернул, взглянул и восхищенно зацокал языком.

– Одигитрия! Великолепная работа! Яичная темпера, по меньшей мере, шестнадцатый век!

– Нашей эры? – уточнил на всякий случай бармен.

– Вашей, вашей, – успокоил его кассир.

Просмотрев на выбор несколько икон, Всеволод Рафаилович попросил разрешения восстановить дыхание, унять сердцебиение и вообще слегка отвлечься от шедевров человеческого духа. Никто, кроме бармена, не возражал.

– Нет, вы сначала, дядя Сева, скажите: они настоящие или такая же хренотень как в прошлый раз?

– В какой прошлый? – спросили дамы одними глазами, но очень требовательно. – Какая хренотень?

– Я вам не говорил, чтобы… Да я и не мог вам… тебе, Маша, сказать, потому что не знал, где ты, что ты, – начал Кульчицкий сбивчиво объяснять матери своего, нельзя сказать, чтобы негаданного, но можно – неожиданного ребенка. – В общем, они пронюхали о моем тайнике и ограбили его… Эх, если б знать!.. Если б знать, что все так обернется… Да разве б я рискнул подсунуть им обычные солдатские доски!..

– Замечательно сыграно, Станислав! – не удержалась от похвал Анна Сергеевна и тут же схватилась ручкой за щеку, звонко ужаленную пощечиной подруги. Мужчины насторожились…

– Ты поступил правильно, Стася. Виниться тебе не в чем, – сказала девушка Маша; серьезно, печально и праведно. – И что бы ни случилось, я всегда с тобой. Хочу, чтоб ты это знал…

– Как ты меня назвала? – не поверил собственным ушам Станислав Дмитриевич… то есть тьфу ты, – Эдуардович, разумеется.

– Стася, – нежно выдохнула девушка.

– Так меня только мама называет, – признался Кульчицкий и подозрительно покосился на притихшую Анну Сергеевну.

– А что я? Что я! – запротестовала та. – Я молчу…

– Должен сказать, – позволил себе вмешаться американец, – у вас, мисс Анна, это очень неплохо получается. Как это по-русски говорится? Yes, вспомнил: красноречно!

– Ребята! – взмолился бармен. – Господа! Ребенок в опасности, а вы тут лирикой, понимаешь, страдаете!… Дядя Сева, скажите ж, наконец, настоящие это доски или опять фуфло?

– А сами вы разве не видите разницу?

– Дядя Сева, у меня специализация другая, – напомнил бармен. – Я все больше по выпивке, по алкоголю… Вот если бы это была коллекция коньяка, то я бы с закрытыми глазами с одного глотка определил, который из них хенесси-парадиз, который «Наполеон», а который «Наири»… Но это же не коньяк!

– Тонко подмечено, – кивнул дядя Сева. – Это материальные воплощения духа. Они достойны того, чтобы за них выпить…

– Слыхал? – встрепенулся Станислав Эдуардович. – Давай, связывайся со своей бандой!

Но связываться бармену не пришлось. Раздались трубные звуки фанфар, загремели литавры и в помещение ввалилась группа богатырей во главе с дядькой Черномором.

– Разве вы их не уволили в отпуск за свой счет? – молвил ошарашенный Кульчицкий.

– Уволила, – подтвердила Анна Сергеевна. – Но вы же знаете: они без кессонной болезни не могут. Вот и лезут что ни день под воду…

Станислав Эдуардович, справившись с нервами, решительно выступает вперед, чтобы утихомирить и отослать восвояси несвоевременную массовку. Но увещевательной речи начальства не суждено было прозвучать. Кульчицкий вдруг замечает в группе лиц странно знакомые черты, причем такие, которых не должно было в ней быть.

– Стоха?!

– Ну, я, – соглашается начальник охраны «Амфитриты», одной рукой стягивая с головы шлем, другой вытаскивая из-за спины пистолет-пулемет «Ингрэм».

– Панове?!

– Вы обознались, нестэты, не муве по польску, – с застенчивой наглостью врут оба-два польских разведчика, опустивших Кульчицкого на двенадцать тысяч зеленых. И хотя голов, подобно Стохе не обнажают, но оружие из-за спин на животы перекидывают.

– Яан?! Ивенсон?! Ты как здесь? Где пропадал?

Видно, что Станислав Эдуардович еле сдерживается от дружеского рукопожатия с дядькой Черномором. Черномор стаскивает с себя буйную бороду и тянет с чудовищным акцентом:

– Нефашно гте. Фашно, што пришло фремя узнать, с кем ты имел столько лет тело.

Далее – чисто, безо всякого акцента:

– Персонаж умер, исполнитель остался. Генерал-лейтенант Ардальон Петрович Миндис. Прошу любить и жаловать, а главное – не надувать!

Еще один генерал! – мелькает в голове Кульчицкого. И тоже – лейтенант… И все глаз положили на мои иконы, нехристи! Тот статьей за измену родине стращает. Этот – младенца в заложники взял. А был бы еще один генерал-лейтенант, что бы этот третий учудил?..

Многоопытный генерал, словно прочитав мысли Кульчицкого, разразился краткой речью. Разумеется, не в качестве оправдания, а в качестве объяснения.

– Зная твой национальный гонор, Станислав, мы были вынуждены подстраховаться. Неужели тебе было бы сейчас легче, если бы наши люди похитили твоих племянниц в Лодзи? Слава Богу, что у тебя родился сын здесь, в Южноморске. Это значительно упростило дело…

– Ты мог бы просто прийти ко мне и попросить то, что тебе надо. Тебе бы я не отказал, – горько молвил Кульчицкий.

– Ты всегда отличался наивной простотой решений, Стас. Удивительно, как ты до сих пор не вылетел в трубу!

– Я везунчик. Где ребенок?

– А это мы сейчас проверим. Один раз ты нас уже кинул, подсунув черти что. Добро бы изделия своей реставрационной мастерской втюхал, а то – дрянь какую-то… В очень, очень неудобном положении я из-за тебя, Станислав, оказался… Ладно, проехали… Всеволод Рафаилович, как там насчет подлинности этой партии? В особенности той иконы, которая меня интересует…

Кассир печально покосился на чемодан, вздохнул…

– Всем стоят! Руки ввэрх! – заорали вдруг какие-то чернявые личности, стремительно вбегая в бар и в том же темпе рассредоточиваясь по огневым позициям. Пригляделись – они, родимые: серые куртки, камуфляжные штаны, укороченные калаши.

Как ни странно, никто стоять не остался, всех инстинктом сдуло к земле. Вернее, к ковролиту песочного цвета, исполнявшему роль морского дна. Басурмане, ворвавшиеся в бар, тоже на ногах стоять не остались, но с коварной осмысленностью творимой подлянки залегли за стойкой, полагая, что русский Иван в алкогольные напитки стрелять не станет. Рука не поднимется! И просчитались, ибо если вооруженный человек залег, ему, независимо от его национальной принадлежности, остается одно, – открыть огонь, что залегшие и не преминули сделать. Такой грохот подняли, – будь здоров и не кашляй! В смысле, Господи, спаси помилованьем и помилуй спасеньем!.. Чернявые ответили тем же. Слышимость нулевая, видимость пороховая, чья кровь, кто убит, а кто только ранен – не разобрать. Одна надежда – что патроны кончатся раньше, чем люди. Потому как одной-единственной пулей можно только царя убить, а на тех, кто без царя в голове зачастую и всей тридцатипатронной обоймы недостаточно…

Станислав Эдуардович, слегка попривыкнув к смертоносному грохоту (в полной мере свыкнуться с ним даже у солдат удачи редко получается), молил Бога только об одном: чтобы ни генерала, ни Стоху не убило, а если и убило, то не насмерть, иначе кто им с Машей о местопребывании их ребеночка расскажет. За Машу он был почти спокоен, поскольку крепко надеялся, что пулям недостанет прыти добраться до нее сквозь его могучую спину. А впрочем, мысленно озирался, крестился и шептал: Господи, твори волю Твою! И Господь так именно и поступал, творил свою волю, убив обоих не насмерть, но близко к тому. Правда, выяснилось это не раньше чем грохот смолк и оставшиеся в живых и невредимых сосчитали тех, кто в таковых не остался, – трудно сказать почему: то ли не захотели, то ли не смогли… Трупов с обеих сторон оказалось поровну: общим счетом шесть жмуриков. Лежат окровавленные и вполне соответствуют своему состоянию: спокойны, холодны, безучастны и готовы к немедленному употреблению по назначению: морг, опознание, макияж, панихида, похороны, поминки, вечная память. Но это после, сначала живые должны между собой разобраться: кто за что бился и чего в результате достиг? Опять же раненные, без которых, увы, не обходится ни одна баталия, мешают своими стонами, криками, хрипами и прочими проявлениями сугубого эгоизма, каковым издревле все раненные почему-то считают своим долгом страдать. Умные люди давно бы договорились: мы добиваем ваших, вы – наших, и продолжаем крушить друг друга без помех до полной и окончательной. То есть до тех пор, пока одной из враждующих сторон некого станет добивать. Так то умные! Умные в боевых действиях, как правило, не участвуют, они их только планируют в могильной тишине штабных кабинетов. Причем планируют всё, включая большие потери, потому как какими же еще этим потерям и быть, если умные в боях не участвуют?..

– Урус! – кричат одни. – Сэдавайс!

– Татарва поганая! – отвечают другие. – Уёбывайте, пока целы!

Анна Сергеевна истерически хохочет – невидимая, но слышимая прекрасно.

– Как же они уйдут, – заливается старший администратор, – если даже головы поднять боятся?

– Так что же, – возражают ей урусы, – нам из-за этого сдаваться?

– Командир! – вспоминают бойцы о субординации. – А, командир? Чё делать-то? Может, за гранаткой сбегать? Команди-ир!

Молчит командир, кровью истекает, не реагирует.

Татарва поганая меж тем тоже забеспокоилась, тоже о начальстве своем вспомнила.

– Эмиль-ага! – кричит. – Эмиль-ага! – надрывается.

– Ага вашему Эмилю! – злорадствуют враги и как всегда ошибаются, торопят события. Эмилю-аге еще не ага, хотя он уже ни шайтана не слышит, кровью обливается. И однако Эмиль-ага оказался предусмотрительнее Миндиса. Вспомнили чернявенькие, что́ им командир перед боем наказывал. Вот она, родимая, палочка с запалочком, гранатка противотанковая. Всех врагов в радиусе двадцати пяти метров можно с собой на тот свет забрать. Последний довод безрассудства, пробил твой час…

– Чего это они нам показывают? – недоумевают белолицые. – Может, жахнуть по руке, чтоб неповадно было оглобли выставлять?

– Ноу! – надрывается американец. – You are crazy! Это же противотанковая граната! От нас моченого места не останется!

– Чего это он? Охренел от страха?

– По-моему, обоссался…

– И что?

– Что-что, сухих штанов требует. Ты чё, не знаешь этих трехнутых америкосов? У них же один комфорт на уме…

– Визарвю! – вопит между тем самый смелый из чернявых. – Кибэнэ матэри визарвю!

– Ты чё-нибудь понял, Пасюк?

– А чё тут понимать? На фуй посылает…

– Не на фуй, молодой человек, а к Кибелиной матери, – раздается наставительный старческий голосок из-за чемодана, полного шедевров церковного искусства. – И не посылает, а предупреждает, что если не сдадимся, подорвет себя вместе с нами.

– Ты это серьезно, дядь Сев?

– Это не я, это он серьезно, – вносит ясность Всеволод Рафаилович. – Ну что, ребятки, будем сдаваться или на воздух взлетать? Только не вздумайте стрелять прежде чем решите, что делать. У меня глаз на даль острый: кольцо он уже выдернул, как только руку разожмет, так до пяти досчитать только и успеем…

– Слышь, дядь Сев, а чего им ваще от нас надо, этим черножопым? Кто они ваще?

– То есть, насколько я понял, вы хотите вступить с ними в переговоры, молодые люди?

– А может, они тоже в теме? – осеняет второго бойца. – Может, им тоже эти доски позарез нужны?

– Вот именно, что доски, – многозначительно роняет дядя Сева. – Теперь они только на растопку и годятся…

– Ты серьезно, дядя?

– Не слишком сейчас подходящее время для шуток, вы не находите, молодые люди?

– Без понтов?

– Визарвю! – переходит на визг чернявый, видимо, таким образом давая понять, что кричит в последний раз.

– В гробу я видал из-за дров тут загибаться, – решает боец, после чего привстает, бросает оружие и громогласно капитулирует: – Эй ты, хрен с гранатой, хорош визжать. Сдаемся мы, понял?

Хрен с гранатой молчит, соображает.

– Сэдаомса! – переводит другой боец, присоединяясь к товарищу по безоружию. Вслед за ним поднимаются еще двое: дядя Сева и анкл Стэн.

Граната исчезает, вместо нее появляются три чернявые личности с автоматами наизготовку. Вид у них, ясное дело, недоверчивый, настороженный, близкий к панике. Еще бы. Что делать дальше, они не знают, этого им их командир не объяснил. За каким хреном они сюда сунулись – остается только гадать. Можно, конечно, у Аллаха успитка попросить, но до намаза далеко, до Бога высоко, самим думать надо. Тяжелое дело. Главное, все кругом урусы, ни одной турецкой рожи, с которой можно было бы по душам потолковать, все исторические обиды ей припомнить.

– Эй, юлдаши, – говорит дядя Сева, – надо раненым помощь оказать…

Юлдаши не врубаются, только злобными черными глазенапами блестят да стволами угрожающе поводят.

Как вдруг, откуда ни возьмись, настигает их блестящая черная молния, ужасно подвижная и чрезвычайно драчливая. Раз-два, три-четыре, ноги на уровне плеч, кулаки еще выше, локти визави с солнечным сплетением. Никто и матюгнуться не успел, не говоря уже о том, чтобы выстрелить или защититься, а черножопых, злобных, вооруженных и невменяемых ни одного стоячего не осталось, все в лежку, вповалку, в натуральной бессознанке валяются. Бледножопая часть присутствующих замерла, не смея верить ни во что хорошее, кроме худшего. Глядит и содрогается. Стоит перед ними некто весь в черной коже, в сферическом шлеме, в высоких шнурованных ботинках, за черный пистолет обеими руками держится. Ну чистый киборг-убийца, то бишь робот-полицейский. Покосились для ориентиру на американца: может, за своего признает? Может, это он его из-за океана срочно выписал, типа help, I need somebody? А тот сам в недоумении, сам во глубине сибирских руд, сам на них в оба глаза вопросительно таращится, объяснений требует: мол, что за дела? дескать, что за намеки? Это же вылитый Russian monster[101]! Эх, Джона Сильвестровича Рембо на него нет! Жалость-то какая!..

– А вот и рояль в кустах! – веселится Анна Сергеевна. – Легок ты на помине, Игорек: не успели о тебе подумать, а ты уже тут как тут…

Действительно, стоило киборгу-полицейскому снять с головы шлем, явив озадаченному народу вполне симпатичное лицо, озаренное смущенной улыбкой, как всем стало ясно, что этот славный малый не способен даже мухи обидеть, даже о крысах плохо отозваться. А парень между тем ни на кого, кроме Анны Сергеевны, не смотрит, и говорит срывающимся от волнения голосом:

– Здравствуйте, Анна…

– Привет, привет, Игорек, – улыбается Анна Сергеевна. – Что, расколдовывать меня явился? Игорь! – вдруг встревожено вскрикивает она, – не дай им вооружиться!

Игорь мгновенно принимает боевую стойку и бьет ногой по руке одного из бойцов, нагнувшегося за своим оружием. Пистолет-пулемет со стуком падает обратно на пол, боец обиженно скулит:

– Ты чё, Игорек? Я ж свой! Не слушай ты эту бабу!

Но Игорек предпочитает почему-то не слушать мужиков. Не обращая внимания на робкие протесты, он, ориентируясь по богатырскому прикиду, сковывает всех нехороших мальчиков их же наручниками рука к руке на общий поводок к батарее парового отопления, которого здесь, к сожалению, нет, климатом не предусмотрено. Тогда к чему бы? Он рыщет по сторонам, а дядя Сева и анкл Стэн пытаются тем временем оказать посильную помощь раненым. В ход идут уцелевшие бутылки спиртного из разгромленного в бою бара. К ним присоединяется Анна Сергеевна и вдруг издает горестный вопль по Стасику и Маше, поминая Господа всуе недобрым прочувствованным словом…

Ошибся Станислав Эдуардович в расчетах. Недоучел пробивной способности отечественных пулек калибра 5,45. Прошили они и его насквозь, и до Маши добрались. Вот уж воистину, маленькие да удаленькие. А еще говорят, будто центр тяжести у них смещенный, будто ежели в тело войдут, обязательно гулять начинают, внутренности пересчитывать… Да что уж теперь, не рекламацию же на завод-производитель посылать![102]

Игорь приблизился, опустился на колени, спросил шепотом: «Это Маша?» Анна Сергеевна в ответ кивнула, продолжая размазывать элитную косметику по мокрому от слез лицу. Тоже, между прочим, повод для рекламации…

– Кого за это благодарить?

Анна Сергеевна, услышав металлические интонации, приходит в себя, прощально шмыгает носом и уже обычным голосом, правда, лишенным характерных ноток умственного превосходства, кратко и доходчиво излагает – кого.

Игорь встает и направляется к раненым, которых совместными усилиями дяди Севы, Стэнли Эббота, скованных охранников и нескованных, но все еще шатающихся от нокаута чернявых, благоустраивают на сдвинутых стульях, креслах и диванчиках. Перевязочным материалом служат салфетки из бара и бинты из индивидуальных пакетов недурно экипированных налетчиков.

Оба командира, оказавшись волею судьбы положенными рядышком, уже пришли в себя и, тупо уставившись друг на друга, отказываются верить своим гляделкам.

– Абдулла?!

– Альоша?

– Какого хрена ты тут ловишь, Абдулла? Ты ведь должен был…

– Дольжен быль, но… Прэдали нас… Рибят моих прэдали… Сказали: утэчка товара, вэсь линий туркам продалься. Обманули, гады! Товар на сторону продаваль, ствол тоже на сторону продаваль… Ничиво, болше не продаст, гётфэран!

– Ты это о ком?

– Об один пляхой человэк, генераль… Ми его наказали… Типэрь пиришли здесь разбират, что с нашими рибятами…

– И нашего генерала наказали… А ребят твоих, Абдулла, подставили. Как сынков подставили…

– А типэрь кто кого подставил: тибя или нас?

– А теперь никто никого не подставил, теперь просто киздец пришел. Обыкновенный русский киздец, от которого не уберечься…

– Киздец просто так не пириходит, Альоша. Кому-то надо билль, чтоб он пиришоль…

– Ну тогда, – усмехается горько Стоха, – не иначе как Аллаху надо было. Больше вроде некому…

– Висё равно обыдно, – вздохнул на последок Абдулла и отдал Богу душу. Попросту говоря, умер.

– Где ребенок? – нависает Игорь над Стохой.

– А, герой-освободитель, – болезненно усмехается раненый. – Ты еще не раскусил, кто и зачем тебя использует? Или у тебя нет такого задания – раскусить?

– Не обо мне речь. Где ребенок?

– Вопрос не ко мне, – потряси генерала, если он еще жив…

– Какого генерала? – подозрительно переспрашивает Игорь.

– Черномора…

– Какого Черномора? – интересуется он у подошедшей Анны Сергеевны.

– Ряженого, – отвечает красавица и, безрезультатно осмотревшись, велит Пасюку найти генерала живым или мертвым.

– Эх, Анна Сергеевна, Анна Сергеевна, – начинает вдруг причитать Стоха с тоской в голосе, слезой в глазах, – зачем вы были так надменны и скрытны? Почему не ввели меня в курс ваших с Алиханом дел? Ведь я многое знал, об еще большем догадывался и обо всем помалкивал: ни начальству, ни гу-гу, ни подчиненным, ни слова… И Марафета на крючке держал, чтобы значит и он никому… Но вы уж слишком замахнулись, чересчур… Не надо было эту дурь в воду подмешивать…

– Бредит?

– К сожалению, нет. – Анна Сергеевна склоняется над Стохой: – Ошибаешься, Пряхин, дурь в водозаборе не наших рук дело. Я, честно говоря, нашу контору подозревала. Тебя, например…

– Напрасно. Наша с вами контора тут ни при чем. Утечка явно из вашего окружения… А вы вот у этого героя поинтересуйтесь, кто и зачем его сюда прислал? Я пытался это выяснить, но… – Стоха утомленно умолк, прикрыл глаза.

– Может, выпить ему чего-нибудь дать? – предлагает шепотом Игорь.

– Дайте мне «Джека Дэниела», – просит Стоха. – Видит Бог, не хотел я Станислава Эдуардовича так подло прижимать, да меня не спрашивали, приказали…

– Пасюк, – кричит Анна Сергеевна, – как Черномор?

– Требует икону.

– Что, всего одну?

– Ага. Какую-то невыпиваемую чащу… Очень плох, Анна Сергеевна. Того и гляди, копыта отбросит…

– Богородица «Неупиваемая чаша», – догадывается дядя Сева. – Губа, между прочим, не дура. Самое верное средство от алкоголизма и наркомании…

– А есть в чемодане такая?

– Была, если в перестрелке не погибла.

– Дядя Сева, голубчик, найдите и отдайте ему, вдруг скажет, где ребеночек…

– Да ради Бога, ради Бога, – частит дядя Сева, усердно роясь в обломках святынь. И находит искомую, почти пощаженную перекрестным огнем. Делегация в составе Анны Сергеевны, дяди Севы и Пасюка вручает чудотворный шедевр обливающемуся хладным потом Ардальону Петровичу Миндису.

– Вот она! Где мальчик?

Ардальон Петрович счастливо улыбается – задание выполнено! Крайне важный для судеб отечества источник в одной из западных спецслужб теперь наш! Он открывает рот, чтобы честно соблюсти условия сделки, оплатить услугу информацией, но вместо слов из его рта лезут розовые пузыри предсмертного восторга, плавно переходящие в судорожную агонию. Еще одним героем невидимого фронта становиться меньше не только для врагов России (ибо для последних он уже несколько лет, как в гробу обретается), но и для друзей все той же страны.

– Чекист – он и при смерти чекист: все равно наколет, – констатирует Анна Сергеевна и спешит обратно к Стохе.

– Лешенька, – вновь оказывается на коленях перед распростертым телом Анна Сергеевна, – не бери греха на душу, скажи, где ребеночек?

– А что мне лишний грех? Одним больше, другим меньше, все равно пропадать…

Вернулся Игорь со стаканом янтарной жидкости. Анна Сергеевна берет стакан и самолично поит раненого, приподняв его голову белой ручкой.

– Вот ведь какие нежности, – горько ухмыляется Стоха. – Знал бы, что так забавно умирать, давно бы помер…

– Пей, Лешенька, пей…

Лешенька пьет и хвастает в перерывах между мучительными глотками:

– А ведь это я Аникеева из Казачьего Тына шуганул! Иначе он бы все о вас, Анна Сергеевна, выведал…

– Что ты мелешь, Пряхин? – выпрямилась вдруг Анна Сергеевна.

– Да ты не бойся, Тошенька, – улыбается Пряхин – я был нем, как могила…

– Бредит? – возвращается к прежнему диагнозу Игорь. Но Анна Сергеевна не отвечает, стоит – бедная, бледная, омут ока удивленный на раненого наведя.

– А с ребеночком все в порядке, не беспокойтесь. Уход за ним организован квалифицированный… Хитрозадый Миндис додумался оформить его как подкидыша в лядовский приют. Если б вы обратились в полицию, это сразу бы вскрылось, но – вы не обратились…

– Я мигом слетаю, – подхватывается Игорь, ища глазами свой шлем.

– Не надо никуда летать, Игорек, потому что ребеночка ты там не найдешь, – предупреждает кто-то девичьим, смутно знакомым голоском.

– Вика! – то ли радуется, то ли озадачивается Анна Сергеевна. – Ты как тут?

Вика стоит в полном облачении небоскребного мойщика окон, телескопической щеткой поигрывает, сигареткой попыхивает.

– По делу я, Анечка, по делу… Меняю вашего ребеночка на моего эстонца!

– Это на того, который датчанин? – уточняет Анна Сергеевна.

– А хоть бы и датчанин, вам-то какая разница?

– Да зачем он тебе сдался?

– Должен он мне, вот зачем…

– Много?

– Для меня – много…

– Который час? – стонет Стоха.

– Спокойной ночи, кореши, боишься пропустить? – скалиться Вика.

– Врубите ящик, – просит Стоха. – Там… там ее этот… датчанин…

– Бредит? – упорно держится своей версии Игорь.

– Какая разница? – пожимает плечами дядя Сева. – Что нам, трудно включить телевизор?

– Indeed, – присоединяется к нему американец.

– Доктора мне! Врача! – вопит с подлинным вдохновением труса, пришедший в себя бармен Никита, которому досталось на горькую долю вымогателя и kidnapper-а[103] три проникающих ранения в нехорошие, жизненно важные места. – Хочу жить, не хочу умирать! Спасите, спасите меня, мать вашу!

Лежащий обок с ним с простреленным легким чернявый, пускает кровавые пузыри, не досаждая никому, кроме своего Аллаха, ни словом жалобы, ни стоном надежды.

– My Lord! – негодует мистер Эббот. – Я вызвал скорую помощь целых шесть минут назад и до сих пор – никого! Что за страна, My Lord!..

Воззвал к Господу, сосредоточенно помолчал, дожидаясь ответной реакции, ни шиша не дождался, огляделся и вновь задался все тем же, не оставляющим его с первого дня пребывания в России, вопросом: Is it a joke or just really?[104]

Игорь перемахнул через стойку, порылся в хламе и, найдя дистанционный пульт управления, включил большой плоский телевизор[105]. На экране появилась голова генерала Копысова.

– …Не секрет, что после падения «железного занавеса», когда казалось тут бы и начать дружить с друг другом семьями и домами, западные спецслужбы, напротив, усилили свое и без того достаточно назойливое и бесцеремонное любопытство к российским государственным секретам. Но ладно бы они ими и довольствовались, так ведь нет, не желают вести джентльменскую игру наши друзья-соперники. Да что там джентльменскую, пусть хотя бы правила приличия соблюдают, что ли? А то у них, что ни операция, то провокация и фабрикация. Одной из мишеней такой операции западных спецслужб и стал, дорогие южноморцы, ваш замечательный город. Ни много, ни мало – скандальную сенсацию мировых масштабов вознамерились раздуть западные шпионские ведомства из того, в общем-то, довольно банального факта, что отдельные наркодельцы – как наши, так и забугорные – превратили ваш город в одну из тайных перевалочных баз этой заразы, транспортируемой с Востока на Запад. Казалось бы, что из этого можно извлечь такого, от чего бы содрогнулось сердце западного обывателя? Разве не следовало этим господам из спецслужб, руководствуясь простой человеческой порядочностью, сообщить об этой базе нашим правоохранительным органам хотя бы через тот же хваленый Интерпол? Следовать следовало, но – не сообщили. Сколько бы они ни объяснялись нам в любви и дружбе, но Россия для них как была, так и осталась врагом номер один!.. А тут еще случилось им учинить наглую агрессию против Югославии, в связи с чем возникла настоятельная необходимость отвлечь внимание мировой общественности от истинных нарушителей международного права. Вот когда им пригодились сведения о делишках наркомафии в Южноморске. И придумали эти горе-сценаристы скандал в духе времени, в стиле желтой прессы. Психотропное оружие – излюбленная тема инсинуаций… Будто бы здесь, у вас в Южноморске, находится глубоко засекреченная государственная лаборатория, разработавшая психотропное оружие нового поколения. Мало того, будто бы даже приступившая к массовому опробованию этого оружия на ничего не подозревающих гражданах. Разумеется, чтобы провернуть такого масштаба провокацию, недостаточно газетной шумихи, нужно организовать хоть что-то похожее на доказательства. А это дело дорогое. Тут и средства нужны немалые, и профессионалы высшей квалификации. В ход идет все – подкуп, обман, шантаж. В такого рода операциях большинство ее участников, как правило, даже не догадываются об истинных ее целях. Они думают, что делают одно, а на самом деле творят нечто противоположное. Им неизвестен истинный контекст событий. Это игра в слепую людскими судьбами. Таким именно образом был использован один иностранный гражданин, между прочим, достаточно известный репортер, господин Стеренсен. Впрочем, пусть лучше расскажет об этом он сам. Стересена в студию! – командует генерал и телережиссер немедленно вводит изображение цветущего, веселого, непринужденного скандинава. Слегка запинаясь, но, тем не менее, уверенно и откровенно повествует датчанин о своих приключениях. Как его вероломно использовали западные спецслужбы, прельстив сенсационным репортажем о транзите крупных партий наркотиков через Россию при непосредственном участии российских государственных структур. Как он в конспиративных целях обзавелся фальшивым эстонским паспортом. Как ему ловко подсунули «переводчицу», оказавшуюся профессиональной агенткой влияния. Как навели его на Южноморск, а в Южноморске – на «Амфитриту». Как посоветовали нанять надежных ребят из чеченцев для инсценировки нападения и ограбления…

– Вот же подлюга! – бормочет Вика. – А я-то, дура, ему верила…

… Как предложил директору «Амфитриты», Станиславу Кульчицкому, крупную сумму за его, в общем-то, довольно заурядную коллекцию икон. И так далее, и тому подобное, вплоть до своего ареста на месте преступления доблестными сотрудниками госбезопасности во время попытки взять воду для анализа из городского водозабора… Теперь он все, конечно, осознал, понял, прозрел, раскаялся в содеянном и дает честное варяжское слово, что больше не будет. Россия-матьюшка, я тьебя лъюблу[106]…

На экране вновь возник генерал, но уже не один, а в блестящем окружении соратников, сподвижников, попутчиков и прочей братвы по оружию спасения отчизны. Всего значит порядка пяти-шести помалкивающих покамест голов. Первым слово предоставили бывшему заместителю прокурора Южноморского района, ныне исполняющему обязанности мэра города, товарищу Угорскому. Камера берет крупным планом и.о. мэра. И.о. улыбается, весь такой приторно доброжелательный, натужливо снисходительный, решительно самокритичный, что того и гляди разразится какой-нибудь лихой, полной самоиронии фразой. Впечатление обманчивое. Оказывается, никакой иронии, одна только озабоченность судьбой родины и здоровьем южноморцев. Хватит, нажрались этой хваленой Америки! нахлебались ихнего пресловутого раю!.. Хотя без иронии все же обойтись не в состоянии. Оно и понятно, без нее, родимой, нам вообще кранты…

…Прежние отцы нашего города, помнится, не уставали повторять, что Южноморску предстоит совершить скачок ко всемирной известности… Вот и совершили, едва не вляпавшись во вселенский скандал. Если бы не наши славные органы, неизвестно чем бы весь этот цирк закончился… Не думайте, дорогие земляки, что я вас пугаю в своих узкополитических интересах. Передо мной два документа потрясающего содержания. Один повествует об учреждении нового праздника – Дня Защиты Наркомана. Да-да, я не оговорился, именно защиты и именно наркомана. В это день предполагалось провести несколько так называемых благотворительных акций с бесплатной раздачей калькуляторов (потому что наркоманы вечно считают и пересчитывают свою наличность, которой им вечно не хватает на то чтобы приобрести ту или иную дурь), специальных препаратов, снимающих абстинентный синдром и, наконец, портативных химических лабораторий, с помощью которых можно в домашних условиях изготовлять практически любой сильнодействующий наркотик. Предполагалось также разыграть в лотерею акр коки в Колумбии, гектар конопли в Турции и кос, засеянный отборным маком, в Бирме… А вот эта объемистая брошюра должна была с сегодняшнего дня начать затуманивать мозги своим чудовищным содержанием. Название у нее достаточно откровенное: «Исповедь идейного наркомана». Напрасно стали бы вы искать на ее страницах глубоких сожалений раскаивающегося человека. Автор не только не сожалеет о своем пагубном пристрастии к наркотикам, но даже гордится им, подводя под него идейную базу и пытаясь с помощью подтасовок и передергиваний не только оправдать, но даже возвеличить. Чтобы не показаться голословным, приведу цитату. «К наркоманам относятся в лучшем случае как к оступившимся, падшим. Но они не оступившиеся, а преступившие некий порог, за которым нечто, – сокровенное, неизъяснимое, святое. Они не падшие, но воспарившие. Им не надо любви, не надо денег, не надо славы, не надо здоровья (и раковой опухоли его – здравомыслия), не надо даже истины. Им нужен смысл!» Конец цитаты. И такого рода перлов в этом, извините за выражение, произведении великое множество. Автор с энергией и рвением религиозного фанатика тщится доказать одно: что наркотики, наркомания – не просто благо великое, но единственное спасение человечества. И знаете, уважаемые телезрители, от чего? От здравомыслия, которое, согласно автору, губит мир! Мы-то с вами, грешным делом, полагали, что как раз здравомыслия миру и недостает, ан нет, оказывается, все наоборот – слишком его у нас много! Это как же надо всякой дрянью накачаться, чтобы до такой эпохальной эврики докатиться! Пардон, воспарить… Но самое замечательное в этой брошюре – не бредовые откровения автора, а масса плохо переведенных англицизмов, хотя гражданин, который пытается приписать себе авторство, уверяет, что писал свой шедевр по-русски. Вы еще будете иметь возможность познакомиться с этим субъектом поближе. Пока же, я думаю, самое время представить вам того человека, который сыграл в обнаружении, разоблачении и предотвращении этого злобного античеловеческого пасквиля выдающуюся роль. Я имею в виду начальника отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, капитана… прошу прощения, уже майора Аргутинова, Виктора Александровича. Именно его высокий профессионализм позволил выйти органам правопорядка на объект, где эта брошюра тиражировалась в преддверии идеологической диверсии, задуманной и подготовленной за пределами нашей страны. Любопытная деталь: оказалось, что упомянутый объект находится под непосредственной охраной лейтенанта Мамиконцева из муниципальной полиции, – тоже, между прочим, начальника отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Охранял он этот объект, разумеется, не на общественных началах, а за известную мзду, размеры которой пока, к сожалению, установить не удалось в виду скоропостижной смерти Мамиконцева, который, боясь разоблачения, малодушно наложил на себя руки… Я вижу, оператор стащил с себя свою потешную панамку в знак траура. Напрасно, напрасно, молодой человек, не стоит этот перерожденец вашей простоволосости. Я вообще предполагаю открыть в нашем городе специальное кладбище для любителей суицида, на котором будут запрещены все панихидные службы и обряды, кроме шакальего воя, – чтобы неповадно было лишать себя жизни разным отщепенцам. Не ты дал, не тебе и забирать обратно. Думаю, наше духовенство меня поддержит…

– Вот же гусь! – сплевывает Стоха кровью.

…Кстати, уж если речь зашла о церкви, разрешите мне обратится к вам, дорогие южноморцы и уважаемые гости нашего города, без обиняков, напрямую. Я призываю вас всех к покаянию – сами знаете, за что и почему, – к покаянию глубокому и чистосердечному. Покаяние состоится послезавтра в Кафедральном Соборе с шести утра до полуночи. Явка всех обязательна. ОМОН, милиция, сотрудники госбезопасности и бывшие полицейские упраздненной муниципальной полиции каются вне очереди. После покаяния состоится торжественная панихида по жертвам недоразумений, имевшим место быть в последние два-три дня. Поверьте, эти жертвы – не самая дорогая цена, которую мы могли бы заплатить за наши заблуждения. В этой связи позволю себе неслыханную роскошь – процитировать Демокрита: «Подобно тому, как бывает болезнь тела, бывает болезнь образа жизни». И моя задача – излечить вас от нее, дорогие южноморцы и гости нашего города!.. А теперь, как и обещал, нам покажут человека, который настаивает на своем авторстве бредовой пронаркотической брошюрки. Зовут этого новоявленного Томаса Де Куинси Владимир Белобородов. Ему двадцать лет. Он имеет несколько приводов и административных взысканий за употребление и хранение наркотиков в незначительных количествах. Как и следовало ожидать, он отказался предъявить следствию черновики своего, в кавычках говоря, произведения. Не потому что гордость не позволяет, а потому что действительного автора этой идеологической бомбы следует искать далеко за пределами нашей страны… В нынешнем своем состоянии Белобородов вряд ли способен связать два слова. Не верите, полюбуйтесь…

Сказано – сделано. И вот уже телезрители (самая покладистая публика в мире) любуются в полное свое удовольствие молодым жизнерадостным имбецилом, с восторгом разглядывающим большой палец на собственной ноге. Палец как палец. Правда, не первой свежести, с траурной каемкой под ногтем. В остальном ни за что не скажешь, что этот палец принадлежит злостному наркоману-человеконенавистнику. Его бессвязные речи также лишены, на первый взгляд, мизантропического содержания.

– Это мои ноги, – бормочет имбецил, пуская слюни умиления. – Мои ноги такие. Вот они. Какие ни на есть, но – ноги. Причем мои! Надо же какие! Интересно, отчего у меня такие ноги? Любопытно, интересует ли их, отчего я у них такой?..

…Между прочим, ежели кто вообразил, будто бы мы засняли этого субчика в так сказать эйфорическом состоянии, то он ошибается. Во время съемки, согласно медицинского заключения, подследственный находился в совершеннейшей трезвости, другими словами, был абсолютно вменяем и правоспособен. Как же так? – воскликнут иные из вас, – ведь этот парень явно не в себе. А так, дорогие телезрители, вы видите остаточные явления от употребления беззастенчиво рекламируемого все той же брошюрой, так называемого, «доброго наркотика», – синтетического вещества, полученного кустарным способом в промышленной лаборатории, оснащенной последними достижениями науки и техники. Согласно предварительным данным химического анализа, многие компоненты, входящие в состав этого безусловно вредного и ядовитого препарата, произведены за пределами Российской Федерации. Ясно откуда и зачем эта нарконовинка была импортирована к нам. Именно этому зелью предназначалась главная роль в масштабной провокации западных спецслужб как «новому психотропному оружию русских», по поводу которого со дня на день крупнейшие газеты и телекомпании Запада должный были поднять истошный вопль. Кто бы тогда посмел заикнуться о беспределе, творимом военно-воздушными силами НАТО в многострадальной Югославии? Как говорится, quod erat demonstrandum (что и требовалось доказать)… Дабы не выглядеть голословным, я, с вашего позволения, уважаемые телезрители, передаю слово главному наркологу нашего города профессору Климу Харитоновичу Серебровскому.

Угорский умолк, вежливо дождался разрешения и милостиво кивнул пожилому мужчине в белом халате, из нагрудного кармана которого выглядывали внушающие доверие предметы медицинского обихода, как то: стетоскоп, градусник, клистирная трубка и серебряный молоточек.

– Я буду краток, предметен, деловит и доказателен, – предупредил профессор телеаудиторию. – Недавние бурные события являются прямым следствием тайного применения так называемого панацетина или «доброго наркотика» в масштабах города. Анализ питьевой воды показал присутствие в ней, правда, в незначительных, но достаточно опасных количествах, некоторых компонентов этого токсично-галлюциногенного вещества. Из провоцируемых этим веществом болезней особенно часто встречается конфабуляционный синдром в сложном сочетании с редуплицирующей парамнезией, который многими врачами доброй воли характеризуется как болезненное стремление выдавать приятное за действительное и отрицать единственную реальность путем ее удвоения. Именно этим синдромом можно объяснить тот факт, что многие южноморцы и отдыхающие совершенно утратили адекватное восприятие действительности. Но есть и более грозные в социальном плане последствия воздействия этого вещества на психику отдельных граждан. Я имею в виду всколыхнувшие общественность слухи о половых маньяках. Сразу оговорюсь: слухи небеспочвенны. Анализ панацетина показал, что на некоторые организмы он способен оказывать возбуждающее действие, приводить сексуальные центры головного мозга в состояние повышенной аморальности намерений, доводя эротическую фантазию до уголовного беспредела. Причем, как правило, подобным нарушениям психики оказываются подвержены именно те индивиды, чья половая жизнь не отличается профилактическим разнообразием. Одного из таких псевдоманьяков удалось вычислить и отловить федеральной службе безопасности. Этот человек (вот его фотография крупным планом), кроме вышеупомянутых недугов, страдает также диссациативным расстройством личности и ассоциативным расщеплением сознания. С одной стороны, он воображает себя джентльменом средней руки типа рантье, с другой, тайным агентом какой-то спецслужбы, аббревиатуру которой категорически отказывается сообщать, ссылаясь на подписку, присягу, патриотический долг и другие уважительные причины своего медикаментозного упрямства. Тем не менее, правоохранительными органами доказано его непосредственное участие в пяти эпизодах полового разбоя, в том числе в отношении Ольги Обалд… Филиппенко, которая, как известно, ранее, из страха перед страшной местью маньяка, обвинила в своем изнасиловании другого человека…

– Сука! – выносит однозначный приговор Вика и вопросительно смотрит на Анну Сергеевну, удивляясь отсутствию реакции с ее стороны.

– Козел! – шепчет Игорь. – Это ж надо так девушку запугать…

– Арзна сэким! – матюгается по-турецки один из чернявеньких и двое его оставшихся пока еще в живых и невредимых соплеменников шумно его одобряют. Надоело ребятам пялиться на экран и ни хрена не понимать. Да и кому бы не надоело? Даже плейбой, усиленно изучавший русский язык в Йельском университете, и тот заскучал. А чего, в самом деле! Одни говорящие головы: ни тебе рекламы, ни клипов с новостями, ни иных красочных проявлений нашего развеселого телешоубытия. Варварской стране – варварские развлечения: слово изустное, ввергающее своим интонационным однообразием и синтаксической нищетой во вселенскую тоску.

– А не запереть ли нам их в подсобке от греха подальше? – мыслит вслух осмотрительный дядя Сева.

– Оставьте их в покое, – требует из последних сил Стоха. – Они уже поняли, что вы не те, за кого они вас принимали… – Кровь идет у него горлом и, спустя минуту, еще один персонаж скрывается в глухонемых пространствах смерти, где по определению царит такая всепоглощающая тьма, которой даже оптимистическому свету, мелькающему, по своему обыкновению, вдалеке, не по силам разогнать. Так они и сосуществуют в семантической алогичности наших представлений…

– Мерзкий день для смерти, не правда ли? – светски замечает мистер Эббот.

– Для смерти любой день мерзок, – не соглашается Всеволод Рафаилович.

– Не скажи, дядя, не скажи, – возражает Вика. – Когда в кармане ни копья, а на улице мокреть, – коньки отбросить не проблема. А вот когда солнышко светит, песочек блестит, море ласково стелется и на счету у тебя пара тысчонок баксов, тогда действительно, большой облом – вдруг взять и с Кондратием спознаться…

– О, Майкл! – детски радуется плейбой знакомому лицу на экране.

– Мы решились прервать нашу передачу «На страже закона, порядка и справедливости» в виду поступления в редакцию свежих новостей, нуждающихся в срочном обнародовании. Сразу после них, вы вновь сможете увидеть лица, многие из которых, судя по всему, в ближайшие годы станут для вас почти что родными… Итак, новость первая. Небезызвестный миллиардер Семен Лядов, считавшийся до недавних пор ангелом-хранителем нашего города, объявлен сегодня представителями российского МИДа персоной нон грата. Ему предложено покинуть пределы федерации в течение двадцати четырех часов. По нашим сведениям, в данный момент мистер Лядов на своей океанской яхте уже вышел в нейтральные воды…

– Ну и дядя! – дает выход своему негодованию Вика. – Сам деру дал, а племянницу бросил!

– Это я его бросила, – презрительно цедит племянница. – Он оказался слишком мягкотелым для нашего дела!..

– Но мог хотя бы предложить…

– Девушки, нельзя ли потише? – просит другой дядя, который Сева.

– …Согласно достоверным источникам информации (так мы, журналисты, именуем всяких закулисных кумушек, обожающих почесать языком), знаменитый миллиардер-филантроп подозревается в наркоделячестве в особо крупных размерах. Предполагается, что созданный им синдикат контролировал более семидесяти процентов наркопотока всего Юга России и почти половину черноморского побережья Украины. Доля его пая в остальных странах этого региона уточняется… Вторая новость. Таинственный остров, который вызывал в народе столько разноречивых слухов, развивая его воображение и тренируя фантазию, только что взят под контроль группой специального назначения «Бета-Максимум», прибывшей из Москвы. Этот остров служил не только перевалочной базой, но и приютом тайных лабораторий, производивших наркотики, и замаскированных под научно-исследовательские институты теплых течений и хорошей погоды. Кстати, есть основание предполагать, что субтропизация климата преследовала вполне определенные цели, – сделать возможным произрастание на наших широтах коки и индийской конопли… Новость третья. Скандально известный ночной клуб «Амфитрита» захвачен террористами из курдской сепаратистской организации «Курдистан». В настоящее время группа профессиональных переговорщиков пытается установить с ними контакт с целью получения достоверной информации об условиях, требованиях и других пожеланиях террористов. Скорее всего, эти ребята потребуют свободы своим соратникам и пару миллионов долларов для продолжения священной борьбы с турецкими националистами и международными пантюркистами. По предварительным данным, среди захваченных террористами мирных граждан находится известный плейбой, гражданин США, мистер Стэнли Джадсон Эббот, а также племянница уже упоминавшегося в нашем выпуске миллиардера Анна Берг. Кстати, если верить все тем же хорошо информированным источникам, свадьба между мистером Эбботом и племянницей Лядова дело решенное. Так что, пользуясь случаем, хочу принести им свои поздравления, – Туров откладывает в сторону листки, достает из-под стола бутылку шампанского, хлопает пробкой, наполняет бокал. – Диэ Стэн, милая Анечка, бест уишэз, совет вам и любовь, а также удачного брачного контракта! – после чего опорожняет бокал и лихо грохает им об пол студии.

– А как же я? – шепчет жалобно Игорь.

– А ребеночек? – добавляет писку Вика.

– Оу, – сверкает пятидюймовой улыбкой счастливый жених, – о нем можете не беспокоиться, мы его обязательно усыновим, не так ли, Энн?

– Сто раз тебе говорила: не называй меня этим ублюдочным именем! – вспыхивает Анна Сергеевна.

– Дорогая, ты преувеличиваешь, всего-то во второй или третий раз, если не в первый…

– А тебе лишь бы считать, – отмахивается Анна Сергеевна и, приблизившись к Игорю, кладет свои белы ручки на черную кожу его плеч.

– Милый мой, хороший мой, Игорек, пойми, так надо, так будет лучше…

– Кому? – интересуется Игорь, не ощущающий себя ни милым, ни хорошим, а как раз совсем наоборот.

– Всем! – горячо заверяет Анна Сергеевна, явно стремясь возместить экспрессией малую убедительность своих речей. – И, может быть, в первую очередь тебе…

– Бат дарлинг, – встревает плейбой, – экскьюз ми, я не понимаю, зачем ему с тобой расставаться, если он так к тебе привязан? Почему бы нам не нанять его телохранителем? Мы могли бы иногда соображать на троих в смысле секса…

– Ты его любишь? – задается неизбежным вопросом всех отвергнутых влюбленных Игорь, опуская из деликатности неизменное начало: «неужели…»

– Мой юный друг, – спешит плейбой замять бестактность паузы, возникшей по вине Анны Сергеевны, откровенно припозднившейся с ответом, – я не настолько самонадеян, чтобы требовать от своих избранниц испытывать к моей особе столь сильные романтические эмоции. Сомневаюсь, что способен таковые вызывать. Я привык довольствоваться обычным влечением и приязнью…

– Должен вам заметить, молодые люди, – подал голос обеспокоенный Всеволод Рафаилович – что в этом сообщении говорилось не только о свадьбе, но и о террористах…

– Дядя Сева, ну какие еще курдские повстанцы! – пожимает плечами Анна Сергеевна. – Вы что, Турова не знаете? Обычная тутка…

– Разрешите с вами не согласиться, – упрямится дядя Сева. – Вот ведь новость о вашей свадьбе уткой не оказалась. Так может быть и о курдах правду сболтнули, тем более что они у нас вроде бы имеются…

– Вы уверены, что это курды, а не чеченцы? – сомневается плейбой.

– Слушай, Викулик, ты, когда сюда пробиралась, никого не приметила? – обращается Анна Сергеевна к подруге за разъяснениями.

– Да вроде там какие-то мужики в пятнистой униформе спорили, кому из них «Амфитриту» брать. Один говорил, что уже три года эту операцию готовил, что ради нее даже родную Москву на провинцию променял, а другой – явный гэбэшник – нес какую-то ахинею о том, что они тут как проклятые восемнадцать месяцев бурную бутафорию разводят и бдительность идиотскую проявляют вовсе не для того, чтобы какие-то менты увели у них из-под носа плоды их большой победы… Да ну их! Меня другое интересует. Вот вы, господин плейбой, что-то там об усыновлении говорили, так? Так! А как вы сиротку усыновите, если не знаете, где он находится?

– Я полагаю, мы урегулируем этот вопрос…

– О’кей, урегулировывайте.

– Какая меркантильность! – фыркнула Анна Сергеевна.

– Действительно, – поддержал кассир администратора. –

Скромнее надо быть, девушка, человечнее…

– Ну чего вы взъелись? Надо же человеку хоть к чему-ни-будь хоть какой-то интерес испытывать? Почему бы не к деньгам? Уж они-то не подведут, всегда выручат…

– А ты? – ввернула Анна Сергеевна.

– И я, – охотно вписалась Вика. – Если хорошо заплатите…

– Well. How much? – пошел напрямик американец.

– One hundred thousand dollars!

– Deal! Shake on it![107]

Договаривающиеся стороны с чувством пожали друг другу руки.

– Не, ты глянь, чё вытворяет! – восклицает один из обезоруженных богатырей Черномора, таращась на экран забытого ящика, где ведущий, бормоча о том, что видит как генерал делает ему знаки руками, давая понять, что он арестован и что ему пора закругляться со своими идиотскими провокационными новостями, и оправдываясь тем, что в крепкие орешки он не годится, поскольку из того оголтелого хаоса случайностей, накладок и недоразумений, который мы именуем жизнью, не вынес ни одной идеи (терпеть не могу таскать тяжести) и давно уже живет не головой, не сердцем, а воображением, к тому же выражение суровой решительности совершенно не идет его упитанной физиономии, вдруг встает, снимает очки, отцепляет утробистый торс, отдирает парик, удаляет бородавку с носа, стирает врожденную смуглость с щек и превращается в стройного молодого человека белобрысой нордической породы.

– Вы ведь Майкла Турова хотите арестовать, генерал? Так его здесь нет. Он давным-давно у бабушки в Греции тацики кушает. Очень их любит. Ну, знаете, это такие взбитые огурчики с кислым молочком. Мировой закусон!

– Ты кто? – не верит собственным глазам не видимый в кадре генерал, взирая на юношу, чей облик кажется еще менее внушающим доверие, чем предыдущий.

– Я? Правдоматкин я – и.о. Майкла Турова. Лицо подневольное, безответственное…

– Повторяю в последний раз! – перекрывает хохот телезрителей мегафонный рев профессионального переговорщика. – Никаких ваших условий мы не принимаем! Если через пять минут не отпустите с миром всех заложников и не сдадитесь сами, мы начнем штурм!

– По-моему, это к вам относится, – обратился дядя Сева к недоумевающим курдам. Курды отрицательно покачали головами.

– Какие еще заложники к ядреной фене! – сказал Игорь, направляясь к выходу.

– Стой! Назад! – закричала Анна Сергеевна. Игорь не отреагировал. Стоило ему показаться в проеме, как пулеметная очередь разнесла в щепы все бамбуковые палочки. Сотой долей секунды раньше черная тень успела метнуться в сторону.

– Игорь! – бросилась Анна Сергеевна к дверям, ища и не находя глазами того, кого искала.

– Здесь я, – отозвался Игорь, успевший встать, сесть на пол и обессилено привалиться спиной к стене.

Анна Сергеевна бросается к нему, падает на колени, обнимает, припадает к груди, прислушивается:

– Ранен? Убит?

– Вроде цел, – улыбается герой.

– Ты что, окончательно спятил?

– Не знаю, – признается Игорь.

– Из-за меня?

– Из-за всего…

– Вот дурачок! – всхлипывает женщина. – Неужели ты подумал, что я на его деньги польстилась? А может, вообразил, что у меня задание такое: поддержанного красавца заарканить?

– Я не вообразил, я вспомнил…

– А между прочим я на это решилась из-за тебя, – не слушает его Анна Сергеевна. – Хочешь знать – почему? Действительно хочешь?.. Да потому, Игорек, что ты первый в моей жизни мужчина, из-за которого мне стало до слез жалко, что я все же не настоящая женщина, а всего-навсего трансексуал. Да-да, не удивляйся, пожалуйста, я на самом деле не племянница Лядова, а племянник, урожденный Антон Пантелеев… Только не вздумай воображать, что я из этих, из тех… Мне не было и двадцати, я училась… тьфу ты!.. учился в МГИМО и влюбился в свою преподавательницу английского языка. А она оказалась розовой, к тому же ярой феминисткой. Ну и вот, мне предложили прооперироваться, причем бесплатно… Обещали сделать из меня неотразимую женщину со всеми полагающимися причиндалами. Между прочим, я даже рожать могу! У меня два аборта было…А за это я должна была пять лет поработать на их организацию тайным агентом. У них, видишь ли, большие проблемы с женским полом, – слишком уж он ненадежен для шпионского дела… Я согласилась. прооперировалась, меня направили за границу с заданием, там я вышла замуж за того, за кого им было нужно…

– А преподавательница?

– Она оказалась обычной стервой… Ну вот, теперь ты все знаешь. Разве я не права?

– Простите, что вмешиваюсь в вашу беседу, – нарушил затянувшееся молчание мистер Эббот, – но должен сказать тебе, Анна, что не вижу в твоей истории ничего предосудительного. Напротив, исправлена досадная ошибка природы: вместо невзрачного индивида мужского пола получилась потрясающая женщина!

– Сам ты невзрачный индивид мужского пола! – оскорбляется Анна Сергеевна. – Я была очень даже симпатичным юношей и пользовался большим успехом у девушек!

– Ты и сейчас у них пользуешься не меньшим успехом, – примирительно бормочет плейбой.

– Совершенно верно! – вторит плейбою Вика, не сводя влюбленного взора с Анны Сергеевны. – И честно говоря, мне плевать, кто я теперь получаюсь: лесбиянка или все же гетеросексуалка…

– И мне плевать! – подхватывает плейбой. Задумывается и добавляет: – И растереть…

Все выжидающе смотрят на Игоря. Игорь румянится смущенной улыбкой:

– А мне тем более не пристало привередничать. Я, как шампунь – три в одном… Интересно, сколько стоит твоя операция?

– Дурачок, – ласково гладит Анна Сергеевна Игоря по щеке. – Ты меня не привлекаешь как женщина… Но что значит «три в одном»? Я не поняла…

– А то и значит, что меня, как в песне, слепили из того, что было. А было нас трое: один – Машин папик-чекист, и еще два бандита из соперничающих спецслужб. На основе одного из них меня и собрали по частям. Игорь Суров – просто имя для легенды, для испытаний системы «Беркут», то есть меня…

– Твое настоящее имя Артем Гранович, – заявляет Вика. – Ты был агентом Интерпола под прикрытием в банде наркодельцов. Даже в тюрьме для легенды год оттрубил… Ты вышел на какую-то спецслужбу, занимавшуюся чем-то вроде «ирангейта», вот тебя и убрали. Обставили все как мафиозную разборку… Мы даже не знали, жив ты, и если нет, то где твое тело…

– Мы – это Интерпол?

– Да. Ты меня не узнаешь, Артем? Я – Шкода…

Игорь пристально смотрит на Вику. Анне Сергеевне это не нравится.

– Игорь, тебе вредно напрягаться! – говорит она.

– Мама… Мамочка… Мать-перемать! – вдруг сбрыкивает с катушек богатырь по имени Пасюк.

Все смотрят на него, а он смотрит на ожившую сладкую парочку, истово осеняясь крестными знамениями по всем возможным направлениям: справа налево, слева направо, сверху вниз, снизу вверх, а так же диагонально и наискосок. Парочка хоть и в одеждах, но в классической рабоче-крестьянской позе: Станислав Кульчицкий сверху, Мария Фякинская – наоборот.

– Маша, давайте уедем отсюда, – предлагает Кульчицкий, тычась губами в ушко девушке.

– В Польшу? – спрашивает Маша, проводя носиком по шее плейбоя.

– Зачем же обязательно в Польшу? – с некоторой нервностью возражает Станислав Эдуардович. – Хотите в Ниццу?

– Не знаю. Я по-французски и трех слов не наскребу…

– Я тоже. Тогда предлагайте вы, где нам жить?

– Вы что, серьезно хотите на мне жениться?

– Вы против?

– Но вы же обо мне ничего не знаете! Я была любовницей урки, проституткой, наркоманкой…

– Ну и что? Я, например, вообще был плейбоем, а это гораздо хуже…

– Ой!

– Что такое? Вам больно, что я был плейбоем?

– Нет, мне больно, потому что у вас под пиджаком что-то твердое…

– Вы уверены, что именно под пиджаком?

– Да, на то, что не под пиджаком, я бы не стала жаловаться…

– А-а! – вспоминает Станислав Эдуардович и, отвалившись в сторону, извлекает из-под пиджака любимую свою икону Богоматери, которую по примеру древних руссичей решил взять с собой в качестве путеводительницы. Она-то, судя по отверстиям застрявших в ней пуль и спасла и его и Машу, – отделались контузиями. Разве можно после этого сомневаться в том, что не все иконы одинаковы, что попадаются среди них действительно чудотворные. Кульчицкий прикладывается к образу и передает его Маше, чтобы и она приобщилась. Затем поднимает голову, оглядывает присутствующих и замечает:

– Кстати, если кто чувствует потребность, может встать в очередь…

Первым среди равных оказывается усердно осеняющий себя крестными знамениями Пасюк…

– Вам, козлы, осталось думать ровно минуту! – разрывает ревом благостность минуты мегафон.

– Нужно дать им знать, что здесь у нас не никаких заложников, – говорит мистер Эббот, доставая из чехла на поясе сотовый телефон.

Предложение вызывает горький смех большинства присутствующих.

– Это СОБР, – объясняет Вика, – большие любители размазывать всех по стенке…

– Дам ит! – выругался плейбой. – Сплошной фон, не работает. – И в недоумении и обиде воззрился на трубку.

– А ты думал, нам позволят болтать в эфире с кем вздумается? Ах, Стэн, какие же вы, американцы, наивные! – сокрушается Анна Сергеевна.

– Могу вас обрадовать, господа! Согласно конфиденциальной информации, одна частная подрывная структура рыла подземный ход в наш подвал. Не успела дорыть двух-трех метров, испугавшись контрподкопа. Так что у нас есть шанс выбраться отсюда, – все тем же светским тоном оповестил присутствующих воскресший из мертвых директор «Амфитриты».

– В подсобке есть дворницкие лопатки, – просветлел лицом дядя Сева. – Вы знаете, куда пробиваться?

– Я записал. Три пятьдесят от левого торца в направлении зюйд-зюйд-вест…

– Ладно, – берет на себя командование Анна Сергеевна. – Разделяемся на две смены. Одна держит оборону, другая копает. Потом меняемся. Противотанковую гранату передайте мне…

– Сей момент, Антоша, – спешит за припрятанной гранатой дядя Сева.

– Как вы меня назвали?

– Анной Сергеевной…

– То-то! Запомните, чтобы впредь мне не пришлось вас или любого другого переспрашивать.

– Огонь-девка! – восторженно дергает головой приобщенный святых таинств чудотворной иконы Пасюк.

– Игорь, сними с ребят браслеты. Они имеют право постоять сами за себя, если не трусы. Учтите, господа, они начнут без предупреждения… Землекопная команда: дядя Сева, трое черных, сладкая парочка…

– И я, Анечка! И я! – тянет просительно руку Вика. – Заодно с родителями об их ребеночке переговорю, раз уж с вашим усыновлением дело накрылось… – И, не дожидаясь разрешения, устремляется вслед за сладкой парочкой, стяжательски частя: – Товарищ Кульчицкий, как насчет вашего сыночка? Я знаю, где его спрятали. Информация точная, конфиденциальная, платная. Вам, как воскресшим родителям, – скидка…

– Анна Сергеевна, а черных вооружать?

– Разумеется! Они всего только черные, не рыжие!

– Не знаю, чем все это закончится, Анна, – сказал мистер Эббот, – но я тобой горжусь!

Анна Сергеевна благодарно улыбнулась, перевела взгляд на Игоря, распределяющего боеприпасы, погрустнела, тряхнула головой, передернула затвор пистолета-пулемета и залегла плечом к плечу с плейбоем. И вовремя – в нескольких окнах разом вдруг полопались стекла и в бар, вслед за дымовыми шашками, слезоточивыми и ослепляющими гранатами ворвались рыцари со страхом в сферических очах, нецензурным упреком на устах и лихорадочно давящимися огнем автоматами в передних конечностях…

4

Утро, вопреки обыкновению, не расточало малиновых ласк, но было пасмурным, дождливым и скучным, как воскресная проповедь не опохмелившегося священнослужителя. Посеревшему за ночь морю не лежалось в своем ложе; оно ворчало и ворочалось. Улицы города поражали разором и безлюдьем. Лишь кое-где возле разгромленных магазинов, винных погребов и злачных заведений копошились подозрительного вида субъекты, готовые мигом исчезнуть при первых признаках опасности в виде омоновского патруля или капитана Мамчура, объявившего личную вендетту всем мародерам и грабителям родного города. Да еще несколько десятков приличного вида граждан пытались штурмовать здание, в котором располагался офис некоего «Фонда нищих», требуя срочно вернуть их бескорытстные пожертвования в связи с катастрофической утратой веры в некоторые из заповедей Иисуса Христа.

Гостиницы, санатории, пансионаты и частные домики покидали последние постояльцы. Один из них, пожилой, с военной выправкой мужчина, долго препирался с администратором из-за какого-то невразумительного телефонного счета за международный разговор с Тель-Авивом.

– Пойми ты, дурья голова, – втолковывал постоялец, – не мог я трендеть с Израилем целый час, нет у нас с ним договоренностей об обмене информацией. Вот если бы счет был за базар с Аддис-Абебой, тогда другой коленкор…

– Ничего не знаю, генерал, – повторял скучливым голосом администратор, – счет выписал компьютер, а компьютер не может ошибаться…

– Ну, погодите, кулачье недобитое, – горячился постоялец, – я вам устрою коллективизацию! Я вам такого вируса запущу, что дважды два у вас будет двадцать шесть бакинских комиссаров!

– Запустите, генерал, запустите, – устало соглашался администратор, – а то совсем распоясались эти механизмы. То ли дело счеты, не правда ли?

Генерал хотел было что-то возразить, возможно, с применением действенных средств внушения, но вдруг застыл, задумался:

– Черт его знает, а вдруг этот счет из Тель-Авива – знамение свыше? Все ж таки святая земля, и до Иерусалима рукой подать: полмарш-броска – и вот тебе еврейская фабрика слез: Стена Плача…

Копысов быстренько перекрестился троекратной украдкой, заплатил по счету и отбыл. В Москву на повышение. Или, наоборот, – на пенсию. Нужны ли государству российскому великие инквизиторы в контрразведке – только Богу да еще, может быть, болезненному гению нашей классики известно…

Между тем другой генерал, из конкурирующей фирмы, внимания к себе старался не привлекать, почему и отказался от услуг личного адъютанта, порывавшегося, несмотря на огнестрельную царапину на плече, сопроводить начальство даже в опалу. Дымовым руководила не скромность, а трезвый расчет: дама средних лет под руку с молоденьким хлыщем – не самый лучший способ исчезнуть из города незамеченным…

Вереницы автомобилей двигались привычным маршрутом: «Прощай, немытая Россия» – «Здравствуй, Россия, кровью умытая». И наоборот. Однако на самом выезде из города, возле рекламного щита, приглашающего завернуть на весь вечер к некой «Амфитрите», неумолимые гаишники посылали всех в объезд. А некоторых – особенно тупых, любопытных и настойчивых – и подальше:

– Уши давно мыли? Бой там идет – неужели не слышите?

И действительно, то, что иным оптимистам казалось врубленным до предела саунд-треком блокбастера из ближайшего автомобильного кинотеатра, на самом деле таковым не являлось. Операция по освобождению заложников продолжалась и, судя по колоннам с подкреплением, двигавшимся к «Амфитрите» с противоположной стороны, была еще довольно далека от своего неизбежного благополучного завершения.

КОНЕЦ

Примечания

1

Как поживаете? (фр.)

2

То, что во фразу не захотели вписаться утонченные педерасты, считающиеся истинными авторами упомянутых стандартов, изобретенных ими в тяжком припадке женоненавистничества, свидетельствует скорее в пользу этой версии, чем против нее.

3

О Боже! О черт побери! (англ.).

4

Фу! (фр.).

5

О’кей (англ.).

6

Десятилетняя выдержка (фр.).

7

Ни мне, ни тебе (нем.).

8

Vous êtes malheureux arménian, avec de grandes idées et faible principes! A cause de, comme vous… nous… (rus.).

9

И ты, Брут? (лат.).

10

GSK – GlaxoSmithKline – британская фармацевтическая компания, имеющая представительства в 114-ти странах мира и 24 научно-исследовательских лабораторий.

11

BLOOM (англ.) – означает цвет, цветение, расцвет, расцветать.

12

Почему нет, леди и джентльмены? (англ.).

13

Честной игры (англ.).

14

Искаженное польское telefonować – звонить по телефону.

15

Текущий счет (польск.).

16

Тем более (польск.).

17

Говори помедленнее (польск.).

18

Бандиты (польск.).

19

Рестораны (польск.).

20

Ночной клуб (польск.).

21

Алло! Привет! (польск.).

22

Могу я вам помочь? (англ.).

23

Продиктуйте ваше имя по буквам, сэр (англ.).

24

Мне очень жаль (англ.).

25

Вы уверены? (англ.).

26

Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай! (англ.) (Из эпиграфа Джорджа Гордона Ноэла Байрона к роману А.С.Пушкина «Евгений Онегин»).

27

«Вверх» и «вниз» (англ.).

28

Поросенку от Лося (англ.).

29

Прошу не беспокоить (англ.).

30

Берегись! (англ.).

31

Я интересуюсь (дат.).

32

Что ты имеешь в виду? Овсянку? (англ.).

33

Кашу в твоей голове (англ.).

34

Нет (дат.).

35

«Смежниками» в милиции издавна называют сотрудников госбезопасности.

36

Согласно историческим фактам, идея «сухого закона» возникла у американцем под впечатлением Большой Российской Заварухи, иначе именуемой Октябрьской революцией. Американцы сочли, что главной причиной катастрофы послужил алкоголь и мудро решили, что лучше мафия, чем большевики.

37

В 1989 году техасский сенатор Б. Глазго провел через Сенат США закон о контроле над незаконным оборотом и производством наркотиков, по которому стали противозаконными покупки колб, пробирок и другого лабораторного оборудования без специального разрешения властей на каждую такую покупку.

38

По всей видимости, лейтенант Исиков имеет виду Legalize Street Party, – шествие протеста против всемирной борьбы с наркотиками, которое ежегодно 29 мая проводится в Амстердаме; напоминает знаменитый ежегодный берлинский Love Parade.

39

Время – деньги (англ.).

40

Все мы живем в желтой подводной лодке (англ.).

41

Международный сигнал бедствия; аббревиатура английской фразы «Спасите наши души». Soul – душа, sole – подмётка, но произносятся оба слова одинаково.

42

Столица мира (т. е. Париж) (фр.) (На самом деле штаб-квартира Интерпола давно уже находится в Лионе, но привыкнуть к этому трудно, да и не хочется.)

43

Статфор – Statfor (Strategic Forecasting Inc.) – частная разведывательно-аналитическая компания. Основана в 1996 г. американским политологом Джорджем Фриманом, возглавляющим ее до сих пор. Занимается сбором и анализом информации о событиях в мире. Среди клиентов – крупные корпорации и правительственные структуры, включая департамент национальной безопасности США.

44

Здесь: пусть будет так (англ.).

45

Способ действия (лат.).

46

– Положение обязывает, вы понимаете?

– Да, месье (фр.)

47

Простите меня, пожалуйста (ит.).

48

Очень (ит.).

49

Данный персонаж в родственных отношениях с автором не состоит. Случайный однофамилец. (Примечание автора).

50

Гражданином (польск.).

51

Из России (польск.).

52

Помощь (польск.).

53

Фу! – (фр.).

54

Georges, quelqu’un a envoyéun Veyedlie dans une chamber d’hotel de la limande á queue en danios (rus.).

55

Но кто? (фр.).

56

Я не против, мой генерал. С удовольствием! (фр.)

57

Коньяк как Николай Второй (фр.).

58

Зачем (фр.).

59

Ваше здоровье! (фр.).

60

Всё, в чем вы нуждаетесь, это – любовь. (англ.).

61

Working Class Hero. (Russ.).

62

Дабы показать, что ни слушатели, ни читатели ничего не потеряли, приводим отмененный случаем рассказ в сокращении. Один человек, скажем, Лужин, никогда не видел моря. И очень горевал об этом. А потом бросил горевать, продал отчий дом, купил билет и приехал к самому синему морю в гости. Стал на берегу, поздоровался и сказал: «Ах, море, море, какое ты большое и глубокое! Ты могло бы быть поменьше и помельче, я бы все равно тебя полюбил.» Умолк, смахнул слезу и утопился.

63

Точности ради следует упомянуть, что не все значки отличались подобной информационной скудостью. Попадались менее претенциозные, более обещающие, например: «Дам закурить!», «Ссужу монеткой», «Окажу моральную поддержку» и даже «Отучу попрошайничать». Однако этого типа значки красовались не на лацканах роскошных костюмов от всемирно известных кутюрье, а на фривольных футболках и теннисках делегатов Всемирного Съезда Альтруистов (также проводившегося в указанном отеле), к нашей истории никакого отношения не имеющих и удостоившихся сноски единственно из уважения к их здоровым наклонностям.

64

Простите меня (англ.).

65

Борщом с чесночком, мозговой костью, сметаной и острым перцем (пол.).

66

Сало, тающее во рту (пол.).

67

Это всерьез или в шутку? (англ.).

68

Бармен (американский англ.).

69

Доведись им встретиться где-нибудь в другом месте, между ними произошел бы следующий загадочный разговор в одном явлении:

– Хэлло, Стэн, – сказал бы безнадежный субъект, явно стараясь не обнаружить охватившей его радости.

– Господи, Майкл! – пробормотал бы мистер Эббот, слегка бледнея от аналогичных эмоций.

– Только не сходи с ума, Стэн, не бей меня по яйцам: все давным-давно быльем поросло, в том числе наши неудачные попытки упредить друг друга…

– Майкл, – выдохнул бы плейбой, густо краснея, – я просто боюсь в это поверить… Ты действительно…

– А ты?

– О, Майкл, если б ты знал… Я очень переменился, Майкл, с тех пор… Да, с тех пор как уверовал в Господа…

– В которого именно, Стэн? В старину Христа? В дедушку Будду? Или в добра-молодца Мухаммеда?

– Я был бы счастлив, если б ты, Майкл, пересмотрел свои взгляды в этом отношении…

– Во Христа значит.… Тогда ясно, почему тебя сюда занесло: спасаешь цивилизацию от происков безбожных атеистов. А как же Содом и Гоморра? Неужели простил этот вопиющий небесной гомофобии?

– Они были покараны не за свою сексуальную ориентацию, а за склонность к насилию и произволу, – поделился бы плейбой последними достижениями протестантской теодицеи.

– Разве кровосмесительство Лота и двух его дочерей достойны были меньшей кары? Но их твой Господь почему-то пощадил… Только не мордуй меня универсальной аргументационной дубинкой, не ссылайся на неисповедимость путей вашего божества…

А дальше, как водится, – продуктивный спор теистической редьки с атеистическим хреном: кто из них слаще, питательней и полезней…

70

Скорее всего, 34-й, в котором можно найти все необходимое для склонения божества на свою сторону не только в данной конкретной ситуации, а практически в любой. В доказательство приводим две выдержки в той последовательности, в коей они осенили боговдохновенного сочинителя: «Господи! долго ли будешь смотреть на это? Отведи душу мою от злодейств их…» (34:17); и «…да облекутся в стыд и позор величающиеся надо мною». (34:26). (Примечание автора).

71

«Явное предначертание» (англ.) – религиозно-политическое клише, символизирующее идею богоизбранности американской нации и мессианскую роль США как мирового лидера.

72

Мне это не нравится (дат.).

73

Мы надаем кое-кому по заднице в эту ночь (англ.). [За то, что нам надавали по морде в предыдущую… (версия музыкального критика «Christen Science Monitor» доктора Чарли Муна (Charley Moon))].

74

Потому что не у всякого бессовестного обманщика хватит наглости отказаться от собственного «я», и не каждый самозванец настолько лишен совести, чтобы быть еще и обманщиком, если тот, за кого он себя выдает, этим качеством не отличался. Так что тавтология тут только кажущаяся: обман небрежного чтения поверхностным умом.

75

Ни сквозь какой пол (как уже, наверное, успел догадаться читатель) охранник не проваливался, но сидел себе в комнате отдыха в обществе двух или трех своих коллег и с отсутствующей улыбкой взирал на четкую фотографию Игоря, злобно пялящегося со специального стенда «Их разыскивает милиция», и вяло думал о том, сколько всяко всячины он мог бы своей Люське накупить на те деньги, которые мэрия сулила за поимку этого особо опасного преступника.

Покурил, помечтал и вернулся на рабочее место достаивать смену…

76

Скорее всего, кличка не имеет ничего общего с популярной маркой сигарет, но относится к английскому государственному деятелю XVIII века Филиппу Дормеру Стенхопу Честерфилду, автору знаменитых «Писем к сыну», написанных в изысканной манере великосветского остроумия. Правда, это только предположение: ЦРУ – дело темное…

77

В Форт-Миде, штат Мэриленд, находится штаб-квартира АНБ (Агентство Национальной Безопасности) – радиоэлектронной разведки США.

78

Русский эквивалент «Пошел на х… сученок!» не передает всей невыносимой благопристойности этого английского выражения. Куда точнее библейское: «Отзынь, сатана!» (Матфей,16:23).

79

Прошу великодушно простить меня (англ.).

80

Джентльмен не поднимает лишнего шума (англ.).

81

Варвар (лат.).

82

Капитан Аргутинов по неизвестным нам соображениям счел нужным опустить в этом месте дословную выписку из истории болезни религиозно пострадавшего пациента. Мы ее приводим с некоторыми сокращениями. «Требую избавить меня от этого наваждения. Сил моих больше нету во всю эту поповскую ахинею верить! С трудом сдерживаю себя от катастрофических действий: продать имущество, раздать все нищим, схватить свой крест и всех на фиг разогнать! Потому как Бога забыли, заповедей не блюдут, да еще и сношаются сверх всякой меры! Аминь».

83

Иисус Христос? Почему? (англ.).

84

Вы выглядите потрясающе! (англ.).

85

См. примечание на стр. 121

86

Именно так, сэр! (англ.).

87

Не трогайте Христа, Майкл! (англ.).

88

О Господи! (англ.).

89

Как странно! (англ.).

90

Первое наречие (really) выражает в английском языке удивление. Второе (indeed) – еще и иронию.

91

Я тоже… Я тоже (англ.).

92

Дамми – карточный термин; так обозначается игрок, чьи карты после первого хода раскладываются на столе.

93

Моветон (фр.).

94

Потому что (фр.).

95

Было бы крайне несправедливо подчинять читателя специфическим вкусам этого персонажа. Поэтому приводим в сокращении рассказ Турова, позже опубликованный в малодоступной газете «Южноморский Вестник» под названием «Путь к Богу».

«Это случилось в Балтиморе. Один всемирно известный плейбой не спеша ехал на своем автомобиле по улице, пока не заметил на тротуаре очень красивую женщину с очень печальным лицом. Он остановился, вышел и заговорил с ней, но развеселить ее не смог. Весь неоднократно испробованный в деле арсенал шуток, острот и анекдотов не вызвал на лице женщины даже подобия улыбки. Отчаявшийся плейбой решил прибегнуть к последнему из имеющихся в его распоряжении средств: к своему толстому кошельку. Он предложил женщине за одну ее улыбку сначала сто тысяч долларов, затем двести, триста, пятьсот… Когда он дошел до миллиона, женщина упала в обморок. Обеспокоенный плейбой доставил пострадавшую в ближайшую больницу. Каково же было его потрясение, когда он узнал, что час тому назад именно в этой больнице скончались муж и сын этой женщины, ставшие жертвами автокатастрофы. Это перст Божий, подумал плейбой, удивляясь, как он еще не провалился со стыда в подземный гараж медицинского учреждения. Глаза его увлажнились чистой слезой раскаяния, которая, впрочем, мгновенно высохла, когда пришедшая в себя женщина вчинила ему иск, оценив свой моральный ущерб в дюжину своих же улыбок».

96

Фирмой называют между собой свое ведомство служащие внешней разведки Великобритании (официально: Secret Intelligence Serves, или МИ-6). Кстати, для справки: сотрудники ЦРУ называют свою организацию Компанией.

97

Стас, всё пропало! Если с этими бандитами не сможешь договориться, мне конец – посадят в тюрьму и я там точно сдохну!

98

Несколько образчиков этой продукции в виде листовок и буклетов, добытых агентами не без риска для жизни, позорили письменный стол Александра Николаевича своим мерзостным содержанием. Например, таким: «Люди! Порадуем Господа фейерверком – подожжем ядерный фитиль Апокалипсиса, дадим знать Создателю, что созрели как для Армагеддона, так и для Царствия Его Небесного!»

99

Линия огня (нем.).

100

Друг, вы куда? (Искаженное исп. Usted a donde).

101

Русский монстр (англ.).

102

Они погибли так внезапно, что думали, будто все еще живы, все еще продолжают любить друг друга, рожая и воспитывая детей в небольшой уютной квартире, расположенной на одной из тех улиц Петроградской стороны, что, пересекая Малый и Большой проспекты, упираются в Большую Пушкарскую. Впрочем, это уже другая история, а в этой то, что было о них, прешло.

103

Похититель детей (англ.).

104

Розыгрыш или реальность? (англ.).

105

То, что этот агрегат уцелел в перестрелке (рояль, между прочим, был разнесен в щепы), никоим образом не является чудом. Вот если бы его расколошматили вдребезги, тогда действительно можно было бы не только всерьез говорить о теофании, но и подать официальную заявку в поместный собор об утверждении чуда чудом, то есть необъяснимым естественными причинами явлением природного мира.

106

Спустя два месяца в журнале «Шпигель» была опубликована сенсационная статья Юлиуса Стеренсена о связях российских спецслужб с похитителями людей из числа чеченских боевиков. Еще через месяц автор статьи был застрелен патриотами Ичкерии за злостную клевету, причинившую огромные убытки национальной экономике их родины.

107

Короче, сошлись на ста тысячах баксах.

Content

Владимир Хачатуров
Большой облом

Глава первая

1

2

3

4

5

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья

1

2

3

4

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

Глава шестая

1

2

З

4

5

6

7

8

9

10

Глава седьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава девятая

1

2

3

4

5

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

7

Глава одиннадцатая

1

2

3

4

5

6

Глава двенадцатая

1

2

3

4

Примечания