Татьяна Михайловна Замировская

Смерти.net

© Замировская Т.М.

© ООО «Издательство АСТ»

I like to think

(right now, please!)

of a cybernetic forest

filled with pines and electronics

where deer stroll peacefully

past computers

as if they were flowers

with spinning blossoms.

Richard Brautigan

«All Watched Over by Machines

of Loving Grace»

Whilst it is true that we did not ask to be here, it is also true that we did not ask to not be here either.

Genesis Breyer P-Orridge

«Psychic Bible»

Мне хочется думать

(прямо сейчас, пожалуйста)

о кибернетических лесах,

полных сосен и электроники,

где олени мирно бродят

среди компьютеров,

словно это цветы

c вращающимися головками.

Ричард Бротиган

«Под присмотром машин

любящей благодати»

(Перевод Т. Замировской)

Мы и правда не просились здесь быть, но правда и в том, что мы не просили, чтобы нас здесь не было.

Дженезис Пи-Орридж

«Психическая Библия»

(Перевод Т. Замировской)

1. Интернет для мертвых

Все это случилось почти сразу после того, как сломался интернет для мертвых.

Стоп. Верный ли я выбираю тон?

Мне важно рассказывать об этом так, как будто вы ничего не знаете про интернет для мертвых. Как будто вы – моя бабушка, мой единственный умерший близкий, от которого не осталось цифровых свидетельств. Ни почувствовать, ни поучаствовать (и о последнем я жалею больше всего: что бы ты мне сказала сейчас? удалось бы нам доплыть до медовых летних паутинок нашей старой дачи, отговорила бы ты меня превращаться в собаку? или превратилась бы в собаку вместе со мной? или ты и была той второй собакой, навестившей меня из более эфирной и недоступной версии воздушного города?). Для нее вся эта история – вероятно, что-то вроде чуда. Что-то, могущее быть чудом. Так, здесь кто-то переключил мою раскладку.

Предположим, в какой-то момент у нас проведут интернет для мертвых, и я захочу рассказывать об этом именно так. Я говорю «интернет для мертвых», чтобы было понятнее; в реальности (тут кто-то тоже переключает раскладку: с какой стороны у нас реальность?) это не совсем интернет и не то чтобы для мертвых. Мне хотелось бы верить, что мертвые не попадают никуда и по-настоящему исчезают, превращаясь в память, а те, кто попадает, – вечно живые и никогда не мертвые, поэтому не до конца существуют или не существуют вовсе.

Первый год все было устроено камерно и просто, как одноколесный (однокамерный) велосипед (камера-одиночка?). После того как научились загружать психику и память человека на внешний носитель, возник вопрос: что делать с нарастающими тут и там человеческими бэкапами – резервными копиями, репликами или дублями, какой из переводов более уместен? Выбирая между переводами, всегда ориентируйтесь на самый неясный и многозначный. Потерял ключ, а дубликат не сделал. Дома больше нет (никого).

Вначале тренировались на военных и людях науки: эти даже в состоянии отделенного от тела чистого сознания продолжали приносить человечеству пользу. Загружать их себе никто не мог: только спецслужбы, коллеги, исследователи. А потом, после войны, разрешили копировать и обычных гражданских, но исключительно для личного пользования. Соглашаясь на копирование, указываешь в договоре имена всех, кто может общаться с твоей копией. Друзья, родственники, прочие люди. Если вдруг случайная смерть (а у нас это происходит постоянно: грипп или теракты) – им приходит письмо с предложением загрузить в коммуникаторы ваш дубликат, копию за ____ (тут дата последнего копирования). Можно отказаться; некоторые предпочитают проживать потерю по-настоящему: разрыв, исчезновение.

Отчасти я их понимаю: то, что может называться душой или сознанием, – это не то же самое, что имеется у дубликата, наделенного тем не менее точной копией личности. Ювелирная, хирургическая точность. Никаких микроразрывов. Отсутствие отличий. Но разве не должна смерть создавать крошечную трещинку, щербинку, шероховатость? Послесмертное фото с такой же родной улыбкой пугает своей идентичностью: давайте добавим хотя бы выбитый передний зуб? Что-то вроде битого пикселя. Пожалуйста. Дайте нам понять, что вы где-то побывали. Что вы о чем-то помните.

Увы, дубликаты в этом смысле беспамятны, о смерти они не помнят и не вспомнят никогда. Последнее их воспоминание – момент последнего копирования.

– Расскажи, как это было, – спрашивают друзья, потому что поначалу их ничего не интересует, кроме опыта смертного. – Вот ты очнулся в интернете для мертвых. А до этого что?

– Пришел на копирование, сел в кресло.

– А дальше?

– Сел в кресло.

И тишина. Тот, да не тот. Потому что в кресло садился другой, живой человек, который пытался, как и все мы, как-нибудь себя сохранить. Сделайте, пожалуйста, так, чтобы после смерти я продолжил общаться с А, В и С. Перебирайте алфавит хоть сто раз – но это они имеют возможность общаться с вами, а вы, как утверждают некоторые (но не все), просто выключаетесь.

В мире, где уже ничего нельзя выключить даже при желании, биологическая смерть сознания – настоящее благо. Я завидую тем, кто через такое уже прошел. Это единственная во Вселенной разновидность недокументируемого и неразделяемого опыта, доступного и уготованного каждому и регистрируемого изнутри ровно до момента, пока зарегистрировать его успешное завершение может лишь внешний наблюдатель.

Зависть ко внешнему наблюдателю – вот мой диагноз. Зависть ко внешнему носителю. Зависть ко внешнему и его возможности. Зависть к умиравшим: назовем вещи другими вещами.

Когда-то я читала огромную статью Илона Маска (старик нередко выступал в жанре «я же говорил» в изданиях вроде «Нью-Йоркера», тяготеющего к ретрофутуристичному старичковскому красноречию) о том, как он еще давным-давно утверждал, что мы скоро научимся целиком копировать человеческий мозг, при этом так и не разобравшись, как именно он работает.

Маск был прав: оказывается, чтобы скопировать что-то с идеальной точностью, вовсе не нужно понимать, как оно устроено. Мы все время от времени попадаем в эту ловушку: пытаясь что-то воссоздать или скопировать, отчаянно пробуем проникнуть в его сущность, вместо того чтобы проникнуть в сущность копирования как процесса. Копируется все. И ничего на самом деле не найдется. Незачем находить там, где можно дублировать.

Этой копировальной революции поспособствовала окончательная победа теории панпсихизма. В те времена, в которые я мысленно направляю это послание, чтобы сделать его выносимым, существовало две теории сознания – панпсихизм и эмерджентность. Согласно эмерджентности, сознание постепенно возникает из ниоткуда – скажем, в мягчайшей прозрачности медузе человеческого фетуса его еще нет, но в крепеньком пельменном младенчике оно уже зреет и наливается кровавой вишенкой смысла. Невозможность отследить чудесный момент возникновения сознания приближала эту теорию чуть ли не к религии. С панпсихизмом, который раньше считали нью-эйджем и дзен-буддистской практикой, ученые попали в точку. Сознание действительно присутствует во всем и изначально, просто не в равной степени. Фетус сознателен, младенец чуть более сознателен, настоящий пельмень на тарелке тоже сознателен. Сознание всепроникающе и измеряемо, оно не берется из ниоткуда. И именно на основе этой теории получилось, скажем так, взять сознание как таковое и нанизать на него, как на шампур, копию личности. Это просто – как класть камни в реку, например. Или расставлять фигуры на пути света, чтобы получать тени в форме фигур. Просто нужны свет и направление, нужны река и течение, нужно время.

Понятно ли я звучу? Звучу ли я вообще? Мы на «ты», или вы – это вы все? Я озвучиваю верхушку этого ледяного айсберга ужаса, в котором мы все оказались после того, как сломался интернет для мертвых. Я – голос этой стылой верхушки, ее бесстыдное сознание, миллионы ее мыслящих и мыслимых прозрачных пельменей.

Тестовый текстовый режим, кстати, вышел никудышным. Вначале счастливые друзья и родственники, обомлев при виде знакомой ожившей иконки в ленте, сияющей чистым изумрудом бытия, лепетали что-то несуразное: ну как ты? ты меня помнишь? а себя ты помнишь? Правда, в ответ они получали еще более невнятный лепет, нагромождение хаоса, текстовую бессмыслицу. Да, вроде бы тот самый человек, любимый, родной. Но ведет себя как поисковый помощник и вместе с тем пьяный диджей-одноклассник: включает шальные песни своей юности, безостановочно делится воспоминаниями, не проявляет эмоций, грубит.

Никто не ожидал, что дубликат умершего близкого, несущий аутичную родную чушь, может изранить сердце посильней разлуки. Из-за непредвиденной разрушительности этих первых семейных коммуникаций с дубликатами многим понадобилась профессиональная помощь терапевтов. Тогда еще были терапевты.

После того как выяснилось, откуда берется сознание (но не как оно работает, это важно), стало более-менее понятно, почему бессознательный дубликат – это набор бессвязных текстовых всплесков. Сознанию, помимо решенного вопроса о том, каково это – быть мертвым или летучей мышью, необходима иллюзия текущего времени. Но и с этим справились: если создать для дубликата симуляцию времени и синхронизировать ее с реальным временем, это все, в принципе, так похоже на сознание, что, вероятно, сознание и есть. В безвременье, где существует сразу всё, сознание как бы не формируется: оно связано со временем так, как будто оно физическая величина. Возможно, сознание – это и есть физическая величина. Чтобы знать, как это – быть чем-то, нужен опыт бытия во времени.

Нет времени – нет наблюдателя. Нет наблюдателя – нет и сознания. Вы – огромная цифровая каша, которую некому прожевать и проглотить, и вы сами собой давитесь, плюетесь и стекаете сами у себя по лицу.

Таким образом, каждый дубликат проходил две стадии – неактивированной и активированной копии. Неактивированная представляла собой скопированную личность, не погруженную в вялотекущий компот времени и не синхронизированную с человечеством: не думающую, не живую, не осознающую себя кашей. Возможно, мы все чем-то таким и являемся до рождения?

А вот активированная копия практически ничем не отличается от человека, который за нее заплатил (и немало – это очень прибыльный бизнес: ни во что так не выгодно инвестировать, как в бессмертие), и, более того, уверена, что она этот человек и есть. Цифровое воскрешение. Привет, это я, и да, я себя помню.

Конечно, сразу возник вопрос: как законодательно закрепить шаткие права активированной копии, которая пусть и располагается на облачном сервере, осознает себя живым человеком? Ведь, грубо говоря, ваш дубликат уверен, что он вы и есть. Да, кто-то из вас двоих пережил смерть. Но обычно дубликаты предпочитают об этом не думать.

Так появился Закон о невозможности влияния: дубликат наделен почти всеми цифровыми правами в рамках разрешенной ему коммуникации.

«Почти всеми» – это значит, что дубликат не имеет права ни на что влиять. Это первый документ, который вам выдадут перед дублированием: вы обязательно поставите галочку там, где подписант признает, что его дубликат будет считать себя продолжением биологического оригинала (следовательно, это живой человек), но не сможет влиять на реальность (следовательно, все-таки не совсем живой). За реальным миром вы сможете только наблюдать.

Да, дубликаты сертифицированных союзами журналистов и писателей могут влиять на мировые новости и общественное мнение. Дубликаты сертифицированных музеями и кураторами художников могут продолжать выставляться и зарабатывать деньги (и выбирать, кому они достанутся). Дубликаты сертифицированных ученых могут всё это изучать и задираться с того света с коллегами. Но если вы не вложились в свое образование и карьеру немыслимым образом, вы можете только беспомощно скроллить ленту новостей и общаться с друзьями и близкими.

Естественно, сразу же начались проблемы. Конечно, пообщаться в чате с умершими близкими – это утешает. Можно поделиться новостями, попросить совета, поплакать, посмотреть в глаза – ведь активированные дубликаты осознают себя как физическое тело, которое транслируется во время видеосессий. Но представьте себе: вот ваша умершая бабушка снова появляется во всех коммуникаторах, будто и не уезжала по огненному колесному пути в свою белую стерильную Валхаллу, спешно пересказывает всю свою жизнь (раньше вы ее не слушали, конечно же, теперь вы мироточите оливковым маслом из глаз и записываете каждое ее слово), вспоминает фамильный рецепт грушево-сухофруктового компота со сморщенными костлявыми сливами ручной сушки, утешает – не переживай ты так, вот же я, живая, все нормально со мной. Потом вы как-то прорабатываете утрату, снова привыкаете к постоянству бабушки, и начинается уже веселье и грязь – не так детей воспитываете, маленький Фима редко звонит, это все твой, вот этот вот твой его подговаривает не звонить, бабка, мол, дура, но бабка не дура же, все понимает бабка, и зачем вы только ее из могилы откапывали, отряхивали землю с седых косм, заройте назад теперь, а нечем. Доступ-то односторонний.

И все. Начались конфликты, ссоры, споры. Мертвые скучали, волновались, срывались на близких (на ком еще?). Мир каждого мертвого был фрагментарным, без других людей. Просто стандартный бэкап памяти о мире, который мозг автоматически подгружает из кэша, чтобы редуцировать работу восприятия до необходимого минимума. Мертвые обнаруживали себя в зыбкой, но удобоваримой реальности: мозг всегда создает фон, поэтому, если скопировать мозг, дубликат так же послушно будет создавать фон.

Да, человек – это целый мир; но целого мира оказалось мало. Выяснилось, что долгожданное «если бы ты был здесь» все-таки не работает.

Мертвые обижались, что привыкшие к их цифровому воскрешению близкие начинают понемногу отвлекаться, уходить в реальную жизнь, отпускать. Практика отпускания, прописанная в последней версии человечества как антропологический императив, к сожалению, в такой ситуации выглядела предательством. И воспринималась так же. Вдовцы женились и переставали отвечать на звонки дубликата любимой умершей супруги. Дети устраивали матерям истерики, когда те потрясали перед окошками коммуникаторов свежими, как пирожки, детьми с сознательными вишенками глаз: эти-то слюнявые мерзавцы до ста лет доживут! Этих не сшибет чугунный грузовик на повороте – доглядят, досмотрят, драгоценная копия так и останется неактивированной! Цифровой ребенок-дубликат, конечно, тоже свой, родной и лучший в мире, но как его обнять?

Объятия запрещены; сенсорные костюмы, антропоморфные роботы, шлемы виртуальной реальности – в контракте прописано, что такого рода воздействие также невозможно. Воздействовать можно только информационным и цифровым, а не сенсорным и физическим образом. Биопривилегии – единственное, что отличало живых от мертвых. Мертвые бестелесны, а телесность – это жизнь. Должен же быть какой-то водораздел между миром живых и миром мертвых.

Выключить дуру бабку, которая постоянно во все вмешивается и лезет? Запретить копировать детей? (Позже действительно запретили.) Деактивировать дубликат, приостановить его старческое брюзжание? Этически это запрещено и приравнивается к убийству. Вы сами подписались на включение бабки, когда вам пришел запрос добавить мертвого человека в друзья. Вы хорошо подумали перед тем, как добавлять мертвого человека в друзья?

Видимо, из-за этого все так вышло. Из-за одиночества мертвых. Через пять лет после запуска программы копирования случилась наша первая революция: живые люди вышли на улицы бороться за права своих мертвых близких. Никто не должен страдать, и даже после смерти человек не должен быть один (даже если этот человек – ваша точная копия, не совсем человек и вы сами этого захотели).

На тот момент мертвых в интернете для мертвых было несколько десятков тысяч, и все маялись одиночеством. С опцией добровольного исчезновения, конечно, пытались работать, но вышло так, что никто из воскресших не хотел исчезать. Хотели бы – не делали бы дубликат.

Борьба за права мертвых шла полным ходом, даже опередив неолиберальные битвы за права стандартного комплекта меньшинств (подставьте сюда список актуальных в вашей реальности меньшинств, к которым вы себя причисляете или ради которых толкались в уличном параде, подставляясь под полицейские дубинки). И глобальное правительство сдалось: подписало разрешение на слияние контекстов. Камеры-одиночки объединились (cells interlinked within и далее по памяти), и наконец-то забил бледный фонтан сингулярности.

Победа! Все снова выбежали на улицы, теперь уже с шампанским. Это действительно была революция. Коллективная память всех мертвых стала единым контекстом.

До этого мир мертвых выглядел, если честно, уныло. Скажем, вот вы отправились на ежегодное копирование, а потом, допустим, новый штамм муравьиного гриппа (почти все болезни нам удалось победить, кроме гриппа, но это вы и так предполагали) или очередной теракт (это происходило все чаще), и через какое-то время вашу копию активируют. По умолчанию минимум сорок дней, если вы не выберете любой срок позже (культурная традиция, чтобы все отгоревали, иначе мертвый вмешивается в похороны, дает рекомендации, как хоронить, какую музыку включать, стрим опять же устроить – все рыдают, а он смотрит и радуется, невозможно!).

Вы встаете с кресла, идете домой, а там никого. Пустой город. Весь мир – бэкап вашего мозга. Общаться можно только через сеть и только с теми, кого вы выбрали, подписывая договор. Чем вы думали, когда его подписывали? Нигде никого нет. Да, иногда мелькают какие-то тени на периферии того, что ваш восстановленный мозг принимает за зрение. Но с ними не поговоришь.

Да, вы можете попробовать бороться с одиночеством с помощью искусства, передавая его через доверенных лиц. Упрашивать родственников вывешивать бесконечные гирлянды ваших первых робких стихов на какие-то сайты, организовывать выставки. У нас со временем, кстати, даже появилась новая разновидность арт-брюта, творчество несертифицированных мертвых художников. Но все равно мертвым было скучно. Некоторые особенно активные ребята, отправляясь на копирование, указывали в договоре всех своих друзей в соцсетях, но, к сожалению, рано или поздно мы все теряем дружеский интерес к человеку, с которым нельзя выпить. Или не теряем? Ты меня все еще слышишь? Ты еще здесь?

После разрешения на слияние контекстов бэкапы всех дубликатов объединились. Возможно, там, куда я направляю вектор этой сбивчивой объяснительной метазаписки, это могло бы быть похоже на то, как подгружаются стыками и швами куски карт Google Street View. Свернул на соседнюю улицу – а там уже апрель.

Каждый из мертвых помнил о мире что-то свое – и после объединения бэкапов мир мертвых стал ярким, похожим на настоящий. Мертвые наконец-то смогли видеть друг друга, встречаться, знакомиться, ходить в кафе, выпивать опять же (достаточно пары умерших от последствий алкоголизма дубликатов, которых предала их же – нет, не их же, чужая, бесконечно чужая третья по счету пересаженная – печень, чтобы их бэкапы позволили всем в радиусе ста километров беспрепятственно посещать любые бары!), открывать собственные мертвые издательства (пусть живые со всеми их бесконечными биопривилегиями только попробовали бы там напечататься!), путешествовать, исследовать города, в которых не были раньше (да, пусть эти города – чья-то коллективная память, но разве обычные города – это не коллективная память?). Образовались социальная сеть для мертвых, интернет для мертвых, трансконтинентальные перелеты, круизные лайнеры; чем больше людей умирало и активировалось в мире мертвых, тем скорей восстанавливался и проявлялся мир как он есть – прозрачный, свежий, сияющий, будто только-только после дождя. Чистый поднебесный город, новый Иерусалим – правда, я не очень помню, знакома ли тебе эта метафора. Или это не метафора? Разве мир, состоящий исключительно из совместной памяти тех, кто его населяет, не есть то самое, о чем написано в этой книге?

И в этом мире всем правили память и любовь. Началось то, чего все боялись: мертвые стали встречаться с мертвыми и влюбляться в них. Живые стали ревновать к мертвым. Некоторым живым было неприятно, что их мертвым интереснее с другими мертвыми, они начали являться со скандалами к родственникам других мертвых. Вдова из Техаса застрелила вдовца из Кентукки за то, что дубликат ее умершего мужа стал жить с дубликатом его умершей жены (скрывали, конечно! но он однажды перепутал окошки чата!). Вдовец из Новосибирска разыскивает могилу любовника своей мертвой супруги опять же в Кентукки, потому что почему бы не выйти замуж за иностранца и не уехать за границу, пусть и после смерти. И почему бы тогда не скататься живому обманутому человеку в Кентукки и не плюнуть на могилу разлучника. Сложно понять, с какой целью. Но зачем-то все-таки нужны могилы, пускай бы и для такой разновидности утешения.

Именно тогда я и умерла – в золотой промежуток между созданием интернета для мертвых и тем моментом, когда интернет для мертвых сломался и мы ненадолго захватили мир.

Точнее, умерла я настоящая. Хотя я не вижу различия, точнее, не могу в него поверить. Ведь мы не умираем больше, умирает всегда кто-то другой. И совершенно невозможно посочувствовать этому другому, потому что, когда биооригинал исчезает, вся его память и жизнь переходят дубликату, значит, дубликат и есть оригинал.

2. Внутри собаки пустота

Я копировалась седьмой раз, седьмой год подряд – в нашем городе регулярно случались теракты, поэтому было рекомендовано копироваться буквально всем. Именно после седьмого раза я поняла: что-то не так. Раньше я вставала с кресла, сотрудники отклеивали с моих висков электроды, спрашивали, как меня зовут и какой сегодня день (обычная процедура), а потом уточняли: «И что это значит?» (тоже обычная процедура). В этот раз они не спросили, как меня зовут, а сразу сказали: «Сегодня 25 марта 2043 года, и что это значит?»

– Это значит, что я умерла, – ответила я, как будто стоя на сцене, где на меня смотрят тысячи софитов и ни одной пары глаз. – Я проходила копирование в ноябре. Сейчас конец марта. Значит, я умерла в середине февраля и сейчас меня активировали – дубликат за ноябрь.

Вся эта процедура была регламентирована, я много раз ее репетировала перед процессом.

– Все правильно, – закивали сотрудники, которые уже, конечно, были не совсем сотрудники. – Идите домой, там вас будут ожидать все необходимые документы, формы для заполнения, подсказки для реабилитации, если будут какие-то вопросы, звоните нам, мы все объясним и расскажем.

– Причина смерти? – спросила я. – Что происходило с ноября по март? Эпидемия гриппа?

– Вы забыли, что всю информацию вы найдете дома, – улыбчиво выпроводили меня сотрудники, поддерживая под шероховатый (я удовлетворенно это отметила) мой змеиный локоть.

Я поехала домой заполнять формы и читать новости о том, что случилось за эти четыре месяца. Город ничем не отличался от обычного, разве что, как я уже говорила, был прозрачнее и ярче. Память, восприятие и воображение лучше реальности, я всегда это знала. Город был не очень многолюдным (значит, не эпидемия гриппа), и я сразу понимала, какие люди – фон и кэш, а какие – настоящие, мертвые. Точнее, дубликаты. Я ничего не чувствовала по поводу своей смерти, насколько я помню. Сложно переживать то, чему не был свидетелем.

Дома я тут же активировала доступ к друзьям, дочери, всем троим родителям (две мамы, с которыми я жила до совершеннолетия, и отец, с которым биологическая мама развелась, когда мне было тринадцать; я нащупывала воспоминания с восторженным содроганием – так ребенок, обмирая от брезгливости и счастья, нащупывает языком шаткий, скользко вихляющийся в лунке молочный зуб) и мужу.

От всех пришло подтверждение, а от него – нет.

У меня не было доступа! Я стукнула кулаком по столу, стало больно: мозг отлично помнил, что при ударе кулаком по столу становится больно. Но почему-то я понимала, что мозг это отлично помнит, и именно этим пониманием будто конструировала боль. Восприятие мертвых все-таки немного отличается от восприятия живых: я была словно под действием мощных ноотропов, седативов и антидепрессантов одновременно. Я читала про такой эффект (когда мозг не биологический, а цифровой, вы теряете некоторую естественную гормональную химию), поэтому не удивилась. Я не удивилась даже тому, что подумала про антидепрессанты – ведь их уже давно никто никому не прописывает.

Удивилась я только тому, что муж не пожелал со мной общаться.

И никто не захотел объяснить, что происходит и почему муж не дает мне доступ. Помимо этого, все было как обычно в таких случаях: слезы, видеопризнания, бесконечные разговоры о прошлом, сбивчивые рассказы о том, как все это было кошмарно. Мне сказали, что я погибла в теракте: на этот раз террористы пытались взорвать здание, где я работала. Восемь человек, находящихся в момент взрыва в холле, умерли мгновенно; от меня якобы мало что осталось, поэтому мой дубликат не смог стать настоящим мертвым (это те, кто умирал от ранений с неповрежденным мозгом, и мозг успевали скопировать перед смертью – такие мертвые были полезны для следствия, а еще ходили слухи, что в данном случае биосознание все-таки переходит в дубликат, а не умирает вместе с мозгом).

Каждое утро я начинала с чтения прошлых и нынешних новостей, хохотала над своими некрологами в социальных сетях, убрала из списка доступа около пяти друзей, чьи некрологи мне не понравились (одна подруга написала, что я разменяла все свои таланты и образование на рутинную и условно эталонную семейную жизнь – ну что ж), рассматривала фотографии нового бойфренда своей дочери и советовала ей, куда поступать (при моей жизни она не думала учиться, теперь решила – причем сразу в военную академию или на криминалиста, – видимо, на нее так повлиял тот теракт, хотя теракты случались чуть ли не каждый день), даже выпивала с друзьями онлайн. Но никто не мог объяснить ничего насчет мужа. А ведь именно ради него я пошла на процедуру – его в ужас приводила мысль о том, что нам придется расстаться, поэтому, как бы меня ни пугала необходимость раз в год делать бэкап (крайне редко бывают осложнения – что-то вроде новейшей версии шизофрении, человек после процедуры становится как неактивированная копия: не чувствует времени, у него будто исчезает сознание), я послушно ходила на копирование. И теперь он не хочет со мной общаться!

– Отец завел любовницу сразу после моей смерти? – спросила я у дочери.

Она пожала плечами.

– Нет, ну там свои какие-то проблемы.

– Свои какие-то?!

– Может, он сам потом расскажет, – поежилась она. – Ему же, наверное, раз в неделю напоминалка приходит: не желаете ли предоставить доступ?

– Вдруг у него самого нет доступа? Ему чем-то срезало все лицо целиком и невозможно войти в свой профиль? Ему вырезали глаза и сканер радужки теряет ориентацию? Ему отрезали пальцы и там больше нет отпечатков?

Дочь пожимала плечами.

– Вы же с ним видитесь! – кричала я. – Да спроси у него прямо, в чем дело!

Она отвечала что-то невнятное: не виделись давно, все заняты, свои какие-то дела у всех, ты понимаешь.

Да, я угрожала ей: если не скажешь, что там происходит на самом деле, перестану с тобой разговаривать. Дочь, будто автомат, снова пожимала плечами. Я переставала с ней разговаривать, но начинала скучать и возвращалась – этот медленный вязкий шантаж выводил меня из себя. Я понимала, что в обычном своем живом состоянии, обладая биосознанием, надпочечниками и гипоталамусом, наверняка и точно бы погрузилась в панику, депрессию, невозможность принять. Как ни странно, теперь я чувствовала только тоску и легкое раздражение.

Друзья мне тоже ничего не рассказывали. Зачем тебе это знать? Это его дело. Сам потом тебе все расскажет. Подожди немного, вдруг он тоже умрет!

В какой-то момент мне начало казаться, что это муж умер, а я просто куда-то уехала, допустим, на другой континент.

А потом мы сломали интернет для мертвых. Все давно к этому шло: у нас было все меньше прав, а нас самих становилось все больше. Комитет восстания мертвых около года готовился к этому шагу – и однажды утром мы проснулись, а цифровых границ между нашими мирами нет, и мы можем влиять на что захотим.

* * *

О Восстании мертвых писали и будут писать еще много: оно было фееричным, но будто игрушечным, похожим на долгожданный праздник непослушания. Мертвые проникали в умные дома – и получались дома с призраками. Мертвые говорили с живыми душем, паром, дымом. Дышали из кондиционера. Позвякивали стаканами из посудомоечной машины. Звучали голосами цифровых помощников: сегодня будет дождь, у вас на работе три конференции, меня зовут Мэтью, и я с этого момента буду жить с вами, потому что мне скучно.

Мертвые, не сертифицированные галереями художники заполонили музеи, вмешивались белым шумом в видеоарт, переделывали иммерсивные инсталляции, мстительно срывали конференции по русскому космизму. Компьютерные игры превратились в путешествия по чужой памяти. Цифровые издательства мгновенно разбухли свежими новинками.

Искусство периода прорыва интернета для мертвых в реальный мир было краткосрочным, но замечательным, и я постараюсь найти время для того, чтобы потом рассказать вам о нем подробнее. Все было смешно, мило, весело и страшно – пока нас не закрыли.

А нас, конечно же, закрыли.

Почти сразу после того, как мы взломали базу бэкапов и подгрузили себе дубликаты живых людей (дележка новых мертвых – это тоже был, кстати, достаточно вдохновенный, полный творчества и любви период; жаль, недолгий).

Об этом уже давно шла речь. Еще до того, как мы сломали интернет для мертвых, в правовой области обнаружилась неприятная для нас всех дыра: не было понятно, считается ли смерть поводом для двустороннего развода. Законодательно выходило так, что вдовец имел право жениться и все прочее. Но признаётся ли умерший свободным? Или он полностью эмоционально закреплен за своим вдовцом?

Разумеется, после того как вдовствующие партнеры находили мертвым замену, мертвые страдали. Наиболее достойно себя вели те, кто не пытался устраивать козни, ныть и шантажировать, а намекал: давайте вы нам пришлете дубликат себя за тот год, когда мы были вместе? Ведь это теоретически возможно? Мы будем с теми, кого любим и любили, вы тоже – вот и отпустили друг друга.

К сожалению, активировать цифровые копии живых людей строжайше запрещалось.

Но когда мы сломали интернет для мертвых и проникли в интернет для живых, мы тут же это сделали: похитили, активировали и синхронизировали с нами почти все копии. Кого успели.

И вот тогда у меня и возникла проблема, из-за которой все началось. Копия моего мужа тоже оказалась среди похищенных. У дочки копии не было, детей не так давно запретили копировать до психического совершеннолетия (было несколько инцидентов), у мамы тоже (она принципиально отказывалась копироваться), а вот у мужа – была.

Я возвращаюсь домой – а он там. Подходит, руки дрожат. Плачет.

– Я тоже умер? – говорит. – Мы оба умерли? Как, отчего?

– Нет, – отвечаю. – Ты живой, с тобой все отлично. Давай, объясняй, в чем дело.

А он плачет, хватает меня руками и повторяет: как же так, как же так, неужели мы оба умерли? А я думаю: хорошо, что украли последнюю копию, а не все семь.

Муж копировался в январе, тогда я еще была жива. А сейчас конец октября.

А с августа я встречаюсь с А., вот в чем трагедия. Да, у него тоже есть жена среди живых, но – в отличие от моего мужа – она с ним хотя бы общается. Он меня от нее скрывает, хотя я не очень понимаю почему: она наверняка уже давным-давно завела себе кого-то новенького.

А. – настоящий мертвый, а не как я. Мне повезло, что он выбрал меня. По его словам, он подорвался на мине в одной из войн около десяти лет назад. От тела практически ничего не осталось, мозг кое-как поддерживали некоторое время. Потом оказалось, что страховочной выплаты родственникам как раз хватит на копирование. А. помнит свою смерть и считает, что его биосознание продолжилось и перешло в цифровое, потому что он может с ювелирной точностью, до гранулы и мельчайшей тени, вспомнить, как это было с ним. Может, но не расскажет, как я ни умоляла. Тут между нами, конечно, технологическая брешь, теологическая пропасть.

Мы с А. до встречи оба скептически относились к идее любви после смерти. Да, тут возникали пары, но чаще среди старичков или поддельных старичков: это если старичок желал после смерти очнуться в теле поновее, обычно такая коррекция делается за огромные деньги, так что это должен быть крайне богатый старичок. Никто не хочет быть одиноким, это понятно. Вообще, если бы не необходимость бороться с одиночеством, всего этого не случилось бы. Я, как и А., считала, что любовь – это гормональный коктейль, одно из немногих преимуществ биотела, а полная цифровая копия мозга, как бы ни старалась, не сможет синтезировать этот коктейль заново, с нуля, про нового человека – ей придется превращаться в самого бесстыдного бармена во Вселенной и синтезировать уже выпитые до дна коктейли памяти. Омерзительно, правда?

Тем не менее все-таки оказалось, что любовь после смерти возможна. А. считал, что это потому, что он настоящий мертвый, не то что мы. Я возмущалась: я такая же, я помню момент перехода, я помню свое детство, это ведь я! Нет, улыбался А., что бы ты там ни помнила, ты просто цифровой дубликат, и все тут.

– Но почему ты меня любишь, если я просто дубликат? – кричала я.

– Потому что другой версии тебя нет, это единственная! – кричал он.

(Возможно, я хотела бы покаяться. Если бы это и правда было письмом моей бабушке, постарайтесь представить, что оно насквозь прошито, как белыми нитками небытия, мягкой извиняющейся интонацией.)

В общем, у нас с А. все было серьезно. Никто не виноват, что мы встретились после смерти. Я не уводила его у жены. Все, что между нами происходило, никому не мешало.

А теперь все мешает всему, потому что дома – муж, и он по-прежнему любит меня больше жизни, и его копия младше моей на два месяца. И выяснить у него что-либо решительно невозможно.

Он не знает, что я умерла. Это случилось в феврале, а он, мой муж, – дубликат за январь.

Он не знает, что мертвые захватили коммуникации живых и всех нас, возможно, вообще выключат и сожгут сервер к чертям. (Уже шла об этом речь, но опять же протесты, волны возмущения: они не виноваты, вы сами держали их там, как в иммиграционной тюрьме, между бытием и небытием!)

Он не знает, что он – похищенная копия (этих тем более собирались выключить).

Он не знает, почему настоящий он не хочет со мной общаться, – откуда зимнему дубликату знать, что будет весной.

И про нас с А. он тоже не знает, потому что если узнает – умрет от горя. Несмотря на то что его – две штуки, и одна из них (оригинал) не желает со мной общаться.

Я кое-как объяснила А., что нам с мужем необходимо понять, что происходит, и поэтому я какое-то время поживу с ним. Это тоже стоило определенных усилий. Но я очень хотела разобраться.

Муж писал гневные сообщения самому себе (на тот момент нас еще не отключили от интернета для живых, и мы могли писать что угодно кому угодно, не только доверенным лицам из списка). Привет, безостановочно набирал он, ответь мне, это я, в чем дело, братан? почему ты не хочешь с ней общаться? что вообще случилось после ее смерти? ты кого-то встретил? тебе кто-то запрещает?

– Заблокировал! – Муж отвалился от экрана, побагровев лицом. – Сам себя заблокировал! Сукин идиот! Я думал, это технически невозможно! Как ему удалось?!

– Никто лучше тебя тебя не знает! Подумай, с какой стати ты бы сам себя заблокировал.

– От страха, может? – предположил муж. – Я на самом деле ужасный трус. Я каждую секунду думаю, когда читаю новости: скоро дыру залатают, и всех дубликатов живых людей деактивируют, и я исчезну! А ведь я живой! Я вот тут! – и постучал себе кулаком по грудной клетке.

– Больно? – спросила я.

– Очень, – ответил он. – Я понимаю, почему мне кажется, что больно, но тот, кому больно, знает о том, что он – я.

Он и правда, скорей всего, заблокировал сам себя от страха: мы прочитали в новостях, что коммуникация с собственными похищенными дубликатами запрещена и наказывается уголовно, от одного года в тюрьме плюс огромный штраф и полное, пожизненное прекращение услуг копировального центра – даже если ты станешь знаменитым ученым или сертифицированным писателем.

А. продолжал устраивать сцены ревности, я умоляла его потерпеть. Была мысль отправиться в Комитет восстания мертвых и попросить программистов деактивировать мужа, но мне что-то мешало: все-таки дубликат мужа единственный, кто мог помочь мне разобраться в том, почему настоящий муж, с которым я прожила вместе двадцать три года, не хочет со мной общаться.

– Да забей, может? – резонно спрашивал А., когда мы тайно встречались по вечерам в баре его старого друга. – Какое тебе дело до этого? Мы же с тобой вместе, всё. Ты со мной уже. Забудь его. Он прошлое.

Но есть ли у таких, как мы, прошлое?

Мое прошлое живет у меня дома. И мы по утрам читаем новости, хохочем от ужаса и плачем от нежности.

А потом нас закрывают, и все рушится. Умные дома, которые превратились в дома с привидениями (в историю это вошло как smart home / haunted house case), отключили от сети. Голосовые помощники тоже выключили. Мировую сеть разбили на крошечные изолированные кластеры, перешли на спутниковую и кабельную телефонную связь – временные меры.

Выключать нас целиком они боялись, поэтому пытались пока перерезать коммуникации.

Нам грозили репрессиями – написали, что рандомно деактивируют десять тысяч дубликатов, если мы не освободим умные дома.

Мы в ответ напомнили им про Вторую мировую, про гетто-политику, лагеря для беженцев и холокост.

Живые снова вышли на улицы и площади. Мы смотрели стриминги и стонали от восторга. Кого-то случайно застрелил полицейский. Мы ждали пришествия дубликата этого человека с благоговением, но тут правительство объявило, что замораживает программу копирования сознания до момента, пока все не наладится – или пока мы не сдадим захваченные объекты.

Война – значит война. Пускай все умирают навсегда, но мы-то воскресли.

Через пару недель А. поставил мне ультиматум: или он, или муж. Я пыталась возмущаться (в конце концов, он не сказал своей жене про нас!), но он сообщил, что, если я долго буду думать, он найдет кого-нибудь посвободнее, учитывая, что мы активировали около десяти миллионов дубликатов живых людей. Или расскажет все мужу.

– Он тебя не жалел! – кричал А. – Игнорировал! Digital ghosting – это самое жестокое в мире. Особенно когда ты на самом деле призрак.

– Игнорировал меня не он, а он через два месяца после копирования! Ты никогда не знаешь, что с тобой случится через два месяца. Может быть, он сошел с ума? Может, у него шизофрения, мозг превратился в кашу!

– Тогда почему дочка тебе ничего не сказала?

Дочка, надо сказать, с нами уже не общалась – даже легальные контакты живых и мертвых временно запретили, пока пытались изгнать нас из мертвых домов, простите, умных домов. До этого муж звонил ей с истериками и кричал: «Я тебе отец, ты мне скажешь, что со мной случилось или нет?» – а она плакала и бросала трубку.

Эта невидимая, несуществующая трубка, через метафору которой я пытаюсь до тебя достучаться, опадала мгновенно, как занавес, – так что нам еще долго чудился лязг призрачной пластмассы о чугун рычага.

Не знаю, чего я боялась больше – того, что А. найдет в этом многолюдном новом мире кого-то получше меня, или того, что он расскажет все мужу (не привязывайся к этому мужу, напоминала я себе, рано или поздно всех краденых дубликатов деактивируют, раз они не мертвые), – но мы с мужем решили проникнуть в реальный мир и все выяснить.

Именно так я попала в собаку.

* * *

Когда мы получили от Комитета восстания разрешение использовать собак-помощников, все остальные способы проникновения в реальный мир власти уже отключили: умные дома стали беспамятными и глупыми, призраки покинули палубу, машины для объятий превратились в дурацкие вуду-подушки, сенсорные костюмы разобрали серферы. Нас снова загоняли в резервацию. Жаль, что, когда у нас был неограниченный доступ ко всему, мы в основном веселились и дурачились.

Но собаки у нас остались. Как-то так вышло, что собак не отключили, слишком уж они были безмозглыми, могли максимум открывать и закрывать двери да переносить небольшие коробки туда-сюда. В нашем распоряжении оказались две собаки старой модели – это были так называемые бостонские собаки с обувной фабрики, используемые ранее именно что для дверей и коробок. Кажется, эти модели собак для такого и создавались. У нас пользовались собаками по очереди и по строгому регламенту – в основном чтобы подкладывать в разные места бесполезную пиротехническую взрывчатку, которую мы успели намешать из всего, что под электронную руку попалось, на свечном заводе.

Чтобы во время войны (а это все-таки была настоящая партизанская война, пусть и недолгая) управлять военными собаками с гражданской целью, нужно было специальное разрешение, но А. мне его добыл – у него связи, ведь он настоящий мертвый.

Мы с мужем подписали договор, разные формы: я как дубликат без оригинала, он как дубликат с оригиналом. (Да, в те времена нам приходилось делить мертвых на категории, и у похищенных копий было меньше прав.) Нас отвели в копировальный центр, надели нам на головы все эти сияющие латексные нимбы (понимала ли я, что все это – видимость, имитация, кэш?) – ждите!

В собаку я нырнула с разбегу, как в непрозрачный солнечный омут, – изнутри собаки пробивалась зияющая мельтешащая тьма, снаружи в собаку проникал дрожащий, дробящийся на паутинки солнечный свет.

Реальный мир, конечно, странный, я от него отвыкла. Собака еще очень неудобная – шагает разлаписто, гладко, как дурак. Я позавидовала тем, кому удалось прорваться во что-то более технологичное и развитое – возможно, их возвращение в реальный мир было более триумфальным. Впрочем, радовало то, что я решила не баловаться с посудомоечной машиной, в отличие от некоторых.

Мы положили друг другу на спину по коробке для вида (пусть все принимают нас за собак-почтальонов), вышли с фабрики, дошагали до нашего дома, с какой-то царственной галантностью открыли самим себе двери, словно нас снимают на видео (к счастью, большинство наружных камер в этот период отключили, чтобы мертвые не могли в них пробраться). Это получилось легко: и коробками, и дверями заниматься в роли собаки было приятно и дарило почти физиологическое, запретное удовольствие – как будто у собаки есть мозг, полный гормонов, и его прямо-таки захлестывает окситоцином и дофамином, когда собака успешно делает то, для чего ее задумывали, – то есть занимается своим делом.

Мы тихо прошли по коридору, заглянули в гостиную, в кабинет – тишина.

Общаться мы не могли, потому что мы были собаки. Я присела перед входом в спальню. Это был вопрос: «Открыть дверь?»

Муж тоже присел, это был ответ: «Я боюсь. Вдруг я там сплю с другой женщиной. Забросил ногу ей на красное мягкое бедро. Хорошо, что собак не тошнит. Ты увидишь это все и бросишь меня. А я без тебя никак».

Я немного покачалась туда-сюда. Это значило: «Я не могу решиться, колеблюсь и не решусь никогда».

Муж замигал красным огоньком, будто сломался. Думаю, это значило: «Давай ты откроешь мне дверь, я сам зайду и решу, что мне с этим делать и в какой форме сообщать тебе о происходящем».

Я отошла в сторону и начала рассматривать потолок, изогнувшись всем телом. С моей спины с грохотом упала коробка.

А потом собак отключили. Видимо, добрались и до них. И все, чем я была до этого момента, исчезло. Осталась одна я. Причем осталась внутри собаки, несмотря на то что она уже не была в сети.

А поскольку внутри собаки не было ровным счетом ничего, чтобы содержать в себе меня как личность, я превратилась в чистое сознание – и, пожалуй, более невероятного опыта у меня в жизни (если мы предпочтем называть всю эту историю жизнью) еще не было. Я внезапно оказалась в сияющем непонятном мире. Я не понимала, я это или не я, происходит ли происходящее, есть ли существующее. Я была чистым сознанием без памяти и личности, я ничего о себе не знала, и в то же время у меня не было никаких сомнений в своем существовании.

Уже потом А. рассказывал, что, когда собак отключили, моя копия превратилась в неактивированную. По его словам, это выглядело, как будто я впала в кому: обмякла, застыла во времени, втекла в кресло. А вот мое сознание осталось в собаке.

Выходило так, что сознание все-таки может существовать отдельно от дубликата. Для А. это было шоком – ведь он относился ко мне немного свысока, как к чуть менее привилегированному классу мертвых.

В качестве беспамятной собаки я несколько часов металась по городу, забегая в подворотни и шарахаясь от людей и транспорта. Муж испуганно бегал за мной. Я не понимала, кто он, муж ли он, собака ли он, я не знала, что мы – именно собаки, мы просто были. Зато мы были настоящая банда – это я уже потом поняла, когда прошло несколько дней. Мы пугали людей, выскакивая на них из-за угла. Открывали и закрывали все двери, которые попадались нам на пути. Переносили коробки с места на место. Потом оказались за городом и начали переносить камни, чаще всего – в лес. Там мы клали камни в маленький лесной ручей. Понимала ли я, что делаю? Чувствовала ли я, что сама – такой же камень? Потом мы начали носить в лес коробки, за которыми специально выбирались в город каждый день. Я не знаю, зачем мы это делали. Мы были дикими прекрасными животными. Подозреваю, что я была счастлива, и никогда в жизни не была так счастлива – потому что не понимала, кто я и что я, но при этом точно знала, что я – это я и есть. Ну и, конечно, удовольствия от открывания дверей и переноса камней никто не отменял. Подозреваю, это что-то вроде героина в мире собак.

Это было отличное время, пусть я его почти не помню, как и себя в нем. Вторая собака была моя стая, мой боевой товарищ, мой нежный механизм беспамятной любви. Мы скрывались от всех, валялись в лужах, уходили в шелестящий сосновый туман по серебряной росе. Если бы у нас могли появиться щенки, у нас бы появились щенки.

Но в какой-то момент все рухнуло. В сильный ливень мы переходили дорогу где-то около военного полигона, шагая след в след и немного волнуясь, что мы идем уже несколько километров, а нам не встретилось ни одной двери и ни одного ящика (мы уже были готовы снова перейти на камни), и вдруг я пришла в себя и вспомнила, кто я.

Я сидела в кресле. На меня испуганно смотрели муж и А.

– Ты понимаешь, где ты и кто ты? – спросил А.

Я кивнула.

– Господи, – сказал А., – получилось. Нас срочно вызвали, потому что ты с час назад начала шевелиться, стонать и нести какую-то чушь, тут вокруг собралась толпа народу из Комитета, они что-то подкрутили и активировали тебя снова. Что случилось? Ты помнишь что-нибудь? Ты девять дней была в коме, хотя мертвый человек не может быть в коме. Почему так вышло? Ты помнишь, что ты видела, когда собак отключали?

– У меня для тебя новость, – сказала я. – Я была собакой. Я все это время была собакой. Ходила по городу, бегала по лесам. Жила полной жизнью, так сказать. Открывала двери, носила камни. Ничего не помнила. Все эти полторы недели я существовала и была механической собакой в реальном мире. Было классно.

– У меня тоже для тебя есть новость, – озадачившись, сказал А. – Тебя убили.

– Собаку, которой я была, убили? – ужаснулась я. Почему-то мне это было неприятно, как будто бы у нас и правда могли бы появиться механические щенки, таскающие на спинках крошечные белые ящички, шкатулочки, ватные коробочки со старинными елочными игрушками.

– Нет, – мягко сказал А. – Женщину, которой ты была до того, как тебя убили, убили. Не в теракте, а по-настоящему убили. Человек убил человека. Традиционным образом убил.

– Но люди уже давно не убивают людей традиционным образом! – возмутилась я.

– Вот именно, – сказал А. – Эту информацию скрывают. И всем дубликатам тех, кого убили, обычно подсовывают историю про теракт.

– Но я же читала новости про теракт! – выдохнула я. – Они были настоящие!

– Это сфабрикованные новости, – ответил А. – Fake news. Им ничего не стоит собрать несколько людей, убитых людьми, мысленно поселить их на одном этаже офиса или набить ими воображаемый автобус, и грохнуть в теракте. Убийство человека человеком по какой-то причине запрещено как вид информации. Как выяснилось. Так что теракт подсовывают не только дубликатам, а вообще всем. Информационно легальны разве что безличные или массовые убийства.

– Ужасно, – сказала я. – Лучше бы мы с мужем остались собаками.

– А твой муж в тюрьме, – сказал А., похлопывая мужа по плечу. – Потому что он главный подозреваемый. Потому-то он тебе и не пишет!

Слишком много новостей, подумала я.

А. тут же добавил, что собаку, которой я была, тоже кто-то грохнул, именно поэтому я, назовем это так, пришла в себя. Какой кошмар, подумала я, меня два раза убили в реальном мире – и как человека, и как собаку.

Я посмотрела на мужа и начала рыдать. Почему-то – из-за собаки. Мне стало невозможно грустно, что мы с ним прожили маленькую милую жизнь беспамятными собаками, и все разрушилось в одно мгновение, и один из нас убил другого, и нас-собак тоже убили.

– Вторую собаку никто не убивал, – успокоил меня муж. – Она до сих пор где-то бегает. И все, что ты говоришь, – полная херня. Ты просто жила с пустой механической собакой. Она бегала за тобой, потому что в нее встроен стайный инстинкт: с дверью помочь, ящик на спину положить. А я все эти полторы недели был тут, общался с А., я вернулся сразу же, когда собак отключили. И я все знаю.

– С пустой механической собакой? – повторила я. – В смысле? То есть это был не ты? Это была просто пустая собака?

– Хочется тебя убить, если честно, – сказал муж. – Но я тебя и так уже убил. Теперь осталось узнать почему.

3. Это точно была не я

Не очень понятно, как жить с человеком, который тебя убил. Особенно если он убил тебя в день, до которого ты не дожила (понимаешь ли ты вымученность этой конструкции? чувствуешь ли ты, что я обращаюсь к некоей условной женщине – тебе ли, себе ли?), но в той ситуации у нас не было другого выхода – я все еще верила, что это мы с ним были беспамятными влюбленными собаками. А если не мы – то кто был второй собакой? Кто убежал в тихий бетонный лес, устланный нашей бессловесной мечтой о камне, ящике, двери, как только раздались глухие шлепки выстрелов со стороны полигона?

Я потом разберусь с собакой, обещаю тебе, мой молчаливый друг и напарник. Пока я хочу узнать, как так вышло.

– Я не мог! – кричал муж. – Я тебя так любил, ты же сама это всегда повторяешь!

Он научился говорить о себе в прошедшем времени, вероятно, чтобы отделять себя от убийцы, которым стал, всего-то чуть-чуть не дождавшись, не дожив до этого момента. Но понимаешь ли ты, что твое недожитие не совсем такое, как у меня? Этот возраст недожития висит между нами, как внутренности пропасти: неподъемная пустая масса вертикально спрессованного воздуха.

Врет или не врет? Почему все-таки в прошедшем времени? Может быть, не научился, а обычное предательство языка, выдача речью заложников? Копируется ли вся речь целиком как полная библиотека когда-либо сказанного либо подуманного или копируется лишь метод и способ ее конструирования?

– Может быть, у тебя была любовница? Может быть, она у тебя появилась ровно-ровно перед моей смертью?

– Да, и поэтому я тебя убил, ведь это очевидно, – вздыхал муж, наваливая в блендер гору колотого клубничного льда. Лед был отчетливым, хрустким, кровавым. До слияния контекстов все это было неосуществимо – можно было готовить только ту еду, которую уже готовил раньше (копируется ли вся еда как полная библиотека когда-либо приготовленного в прошлом или копируется лишь метод и способ его реконструирования?). Я опустила в блендер руку, взяла маленький ледяной кусочек, положила на ладонь.

– Что было бы, если бы ты нажал кнопку, мне перемололо бы руку? – спросила я.

– Я бы не нажал кнопку, – сказал муж. – Это невозможно. Робот не может причинить вред роботу. Ха-ха. В смысле, человек не может сделать больно человеку, которого любит.

Бумажный документ, к которому А. удалось немыслимым образом получить доступ (помог взломанный робот-пылесос, которого взломанная бостонская собака библиотечно-архивной модели подбросила в архив и поставила на стол, чтобы он исползал-отсканировал распечатки протоколов камерами, которые в основном видели лишь мертвых муравьев, сухую грязь да кошачьи шерстяные колбаски), пока мы с тем, что вряд ли было моим мужем, переносили через взорванные в прошлых войнах остовы мостов надгробные камни с надписями на иврите (там, где лес, раньше было кладбище; там, где были леса, вероятно, раньше всегда были кладбища), не содержал в себе кнопки. Нажать следовало на мякоть, рукоять, реберную клеть, которая окружает костяным объятием мою память о сердце (необходимо ли мне делать эти мысленные оговорки?) – двадцать три года, ровно по числу проведенных вместе дыр в плоти.

Кто вообще считал эти кровавые дыры как годы? Почему они учли те кошмарные времена, когда мы познакомились и мне было всего двадцать? Чтобы совпало? Правда ли они держат у себя в полиции, как мне показалось оттуда, где мне уже ничего не может казаться (копируется ли воображение как полная библиотека когда-либо придуманного, помысленного и принятого извне в качестве психического радиоприемника или копируется лишь метод и способ его функционирования?), специальных людей, которые занимаются подобного рода подсчетами, синхронистичностями, слияниями досмертных контекстов?

Возможно, у них там есть целый отдел криминалистической судебно-медицинской апофеники. И при каждом увиденном ножевом ударе всякий служащий отмечает на особой непромокаемой бумаге: год, год, еще год, еще год, ранил, еще год, убил.

Шея, чуть повыше родинки над ключицей: мне двадцать, ему двадцать три, мы назначаем встречу в баре в пятницу вечером. Я объясняю, как буду выглядеть: в белом платье с желтыми розами и сиреневым водяным пистолетом (это точно была я? разве я носила в те времена платья? да и на свидание я явилась не с пистолетом, а с букетом павлиньих перьев). Он пишет в ответ: тогда я тоже приду с пистолетом, но с настоящим – посмотрим, кто кого. (И сдержал слово, пришел с пистолетом – почему он не убил меня сразу, прямо тогда? где он взял пистолет? сказал, что одолжил у друга, чтобы меня впечатлить, – и впечатлил же? шея дает ответ: да, впечатлил, 26 мм.) Лучше бы ты тоже пришел в белом платье с желтыми розами, дорогой, и мы бы кружились на барной стойке, пока бармен заполняет мой опустошенный воображаемый пистолет теплым бурбоном с запахом бумаги и собачьей шерсти. Целиком в духе того постапокалиптического лета, правда?

Два года, про которые я не хочу вспоминать, два скользящих удара, о которых скучно читать, следующий поинтереснее – грудная клетка, слева, между подмышкой и той грудью, что слегка пониже: мне двадцать четыре, я препротивнейшим образом беременна, мы назначаем уже другую встречу в другом баре, и я жалею, что у меня нет с собой пистолета, – за уверенность в том, что в любую секунду можно прекратить что угодно, я тогда отдала бы все годы жизни, довольствуясь оставшимися благостными месяцами, днями, наносекундами.

Я говорю:

– Я не могу. Делай что хочешь, можем расстаться, мне пофиг. Понимаешь, я уже придумала ей имя.

Он отвечает:

– Если ты уже придумала ей имя, почему потом, когда ты будешь вспоминать, как это все случилось, ты никогда не станешь называть ее по имени и всегда будешь говорить «дочь», «дочь», как будто она просто функция?

Я говорю: давай не будем анализировать меня как речь и способ авторепрезентации, нам просто нужно разобраться в том, что случилось и почему, – и чуть надтреснутое, надрезанное ребро, словно мясник отвлекся, улыбнувшись регулярному покупателю, отвечает: разбирайтесь, ребята, 24 мм – и глубина канала 11,5 см, согласно кивает сердечная сумка; моя недоступная мне анатомия говорит только правду, в отличие от всего остального мира.

Дальше, листаем дальше. Пах, чуть левее правой тазовой кости, это я уже лежала, что ли, ведь иначе неудобно было бы, хотя и лежа не так уж и удобно, может быть, он тоже лег рядом: тут мне тридцать, дочь наша уже учится в школе, а я переживаю, что у меня почему-то словно не может быть больше детей, хотя мне это просто кажется, конечно же, я все придумала, да? Да, отвечает правый яичник, поликистоз, 25 мм, уже не важно – еще почка задета по ходу пролета лезвия, хотя откуда там было взяться почке, думаю я, – но в эту секунду мне проще захлопнуть папку и перестать думать о том, откуда там могло что взяться. Слишком много отверстий во всем, чем я привыкла себя считать: теперь в моих призрачных воспоминаниях о будущем я какое-то кровавое решето.

Остальные тринадцать мы решили оставить на потом: мужу было еще неприятнее изучать этот документ – ведь он даже рыбу не мог убить! Это для таких, как он, придумали рыбью гильотину! (Допустим, это все-таки письмо бабушке; были ли в ее времена гильотины для рыб? как вообще убивали рыбу тогда? били ее головой о стол? замораживали, а потом сразу в огонь и в воду? можно ли объяснить человеку, который не дожил до наших благостных времен, почему рыбья гильотина стала таким же непременным кухонным атрибутом, как блендер, тостер и штопор?)

Наверняка я сделала что-то ужасное. Иначе зачем тебе было меня убивать, любовь моя? (Это я произношу словно из собаки – кажется, только там, в мире вечно открывающихся дверей, я была способна на что-то вроде безусловной любви – потому что меня во всем этом не существовало.)

Несколько дней подряд мы функционировали в режиме будто бы нашей прижизненной рутины, но похожей то ли на вынужденные каникулы, то ли на карантин. Я просыпалась, чувствуя себя неприятно химически выспавшейся, натягивала всякий раз разные неоновые беговые штаны и всегда одну и ту же суперлегкую куртку, набитую лживым канадским гусем, и нареза́ла, словно ножом, круги вокруг дома, пытаясь вспомнить, могла ли я совершить что-то достойное убийства. С терактами все просто, завистливо думала я, когда люди погибают в теракте, никто обычно не интересуется за что, всегда понятно за что, а погибшие – просто статистика. Возвращаясь домой, я обнаруживала, что муж уже напек тихих смущенных блинчиков, моих любимых, на голубичном тесте; и я тут же спрашивала себя: уверена ли я в заупокойной подлинности этих воспоминаний, не сгенерировала ли я их сама?

После инцидента с собаками я постоянно будто бы подозревала саму себя в недостоверности, неокончательности, неподлинности. Ведь у меня сохранились воспоминания о том, что происходило со мной, пока я была чистым сознанием. Даже отбросив краеугольную, невообразимую мысль, что чистое сознание в этой ситуации теоретически невозможно (ведь сознание и его имитация – это всего лишь способ синхронизации дубликата с реальным временем), я не могу понять, каким образом к моей актуальной жизненной памяти подключилась память блуждающей бессловесной собаки, запрограммированной буквально на два-три простейших действия и столько же команд: сидеть, лежать, вон отсюда, открой холодильник и принеси пиво, иди открой дверь курьеру. Что было мостом, кабелем, инфоканалом, объединяющим память человека и память вещи? Как я вообще могла быть вещью без памяти и помнить об этом, став своего рода более сложной вещью с памятью?

Я не вещь, я ветошь и немощь. Все это не точно, повторяла я себе, все это не точно. Это была не я.

Я увеличивала дистанцию, расширяла круги: мне было важно забега́ть немного вперед. Иногда я останавливалась отдышаться и впервые осознанно воспринимала вещи и предметы так, как будто они чьи-то воспоминания: а ведь они и были чьи-то воспоминания. Я трогала деревья (деревья после слияния контекстов стали четче, яснее, гуще, но страннее, намного страннее), запускала руки в волосы и думала: это моя память о моих волосах или память кого-то, кто тоже делал что-то похожее? Может быть, это память моего мужа? Кстати, держал ли он меня за волосы в тот момент?

Когда я размышляла, за что он меня убил, я задавалась вопросом: почему убивают всегда за что-то? Откуда это внутреннее обвинение жертвы, святая уверенность в том, что, выяснив мотив преступления, мы оправдаем не столько преступника, сколько случившийся слом, разрыв, оплошность? Доступа к литературе на эту тему у меня не было – после того как запретили психотерапию, релевантные тексты стали доступны только исследователям, получавшим специальный код, – но мне показалось неуместным делать запрос, связываться с учеными (наверняка у них хватало других забот в смутные дни восстания); во всем этом мне нужно было разбираться самой.

Именно это и сказал А., когда я забежала вперед настолько, что внезапно оказалась на его пороге: «У меня сейчас куча проблем, разбирайтесь сами». Я решила не беспокоить его хотя бы пару недель: он как минимум спас мне то, что могло бы быть жизнью, если бы это была жизнь. И теперь имел право немного отдохнуть.

– Хорошо, давай поставим вопрос так: за что ты теоретически мог бы меня убить? – выспрашивала я у мужа. – Скажем, за измену? Вот когда А. признался тебе в том, что у нас были отношения – или есть, или были, – ты сказал, что убил бы за такое, да? Ты и правда убил бы за такое?

– Да нет, – мямлил муж. – Как бы я понимаю, почему так вышло. Я пропал, не выходил на связь, не хотел общаться, ты была несколько месяцев в жутком стрессе, я могу это все понять и даже, наверное, простить – это меня не унизило, понимаешь?

– Унижение, – сказала я. – Вот. Ты мог убить меня за какое-то невообразимое унижение. Я тебя опозорила перед кем-то? Я где-то тебя разоблачила? Может быть, ты все эти годы скрывал от меня что-то чудовищное, я это случайно выяснила и стала тем самым свидетелем, которого легче убить, чем убедить в том, что обнаруженное – безобидно? Детское порно? Диджитал-амфетамин? Предметы, которые рожают предметы, которые рожают предметы? Те подтекающие видео с говорящими животными? Может быть, ты вообще всегда убивал людей именно так – в подворотнях, на выходе из бара, в темных аллеях? Может быть, ты такой Джек Потрошитель? Может быть, все последние теракты в городе – это ты на самом деле убивал женщин? Вот как тот маньяк, который забыл, как выглядят женщины, был такой когда-то…

Ну вспомни. Скажи. Тебе ничего за это не будет. У нас нет полиции (кроме той, о которой мы помним, – эти могут остановить за превышение скорости, но если не бояться, они извинятся, угостят жевательной резинкой и уедут по делам, которых, как и их самих, не существует: они как деревья – сгустки памяти) и тюрем (кроме тех, о которых мы помним либо предпочли бы забыть), и я тебя не оставлю, не брошу, ведь все равно ты уже совершил самое ужасное – убил меня. Что может быть хуже!

Вероятно, я в этих изматывающих, измучивающих нас беседах звучала слишком цинично – но, как оказалось, мертвому человеку не так уж страшно выяснить, что он умер как-то иначе, чем предполагал изначально. Выяснение правды о том, что близкий, который наотрез не желает с тобой коммуницировать, еще и нанес тебе ровно двадцать три – подставь, пожалуйста, популярное в твоем окружении слово, идеально состыкующееся с «двадцать три» – и это при том, что ты перестаешь считать и дышать уже на шестнадцати, – не дает никакой добавочной боли. Да и что такое боль в моей ситуации? Копируется ли вся боль, что я испытывала в жизни, как полная библиотека моих страданий в прошлом или копируется боль как концепция и специфическое нейросостояние?

Или, возможно, это было что-то вроде казни.

* * *

О статусе снов, которые видят мертвые, до описываемого мной момента постоянно спорили. Даже писались научные исследования на эту тему: есть ли у нас доступ к коллективному бессознательному, есть ли вообще коллективное бессознательное (учитывая, что психоанализ как одно из направлений психотерапии тоже запрещен), и есть ли вероятность того, что мы все и есть коллективное бессознательное? Были и другие вопросы: являются ли сны мертвых памятью мертвых обо всех снах, что с ними случались раньше, – или же то, что помнит человек о своих снах, не совпадает с тем, какого рода и объема информация на этот счет хранится в его мозгу?

Мне кажется, что сны – это и есть контекст, даже в аналоговом, реальном мире. Поэтому то, что мы видим, – это, скорей, контекст контекста. Я бы не рискнула называть это снами – это похоже на что угодно (ты все еще здесь? оставь комментарий: зарубку, царапину, чихни в конце концов – это как моргнуть душой, я точно обращу внимание!), но точно не на биосны живого сопящего тела.

Из моих биоснов самым неприятным, волнующим и навязчивым был сон про казнь.

С той же регулярностью, с какой другим людям снились взрывающиеся дирижабли, горизонтальные лифты, наводнения на Кипре и прогулки голышом в дивном новом мире офисных костюмов и осенних пледов, мне снилось, как меня приговаривают к смертной казни и ведут – на засыпанный скользкой серебристой рыбьей чешуей базарный эшафот, в газовую камеру, в дышащую шаткой ночной жарой чугунную печь, выложенную визуально прохладными марокканскими терракотовыми изразцами. Во всех этих снах я ловила себя на одном и том же ощущении: неужели это действительно я? Неужели это на самом деле происходит со мной? Неужели это тот самый неотменимый момент, в который я еще есть, но обратного пути в жизнь уже нет и быть не может? Неужели оно уже началось, а я все еще здесь?

Я все пыталась зафиксировать момент неотменимости – когда черта уже пройдена, но я все еще наблюдаю за процессом.

Теперь только память об этих снах и есть моя смертная память. И я берегу ее как шкатулку с бриллиантами – настоящей смертной памяти у меня нет. Ее будто выдернули из моих рук, когда я прогуливалась с этой шкатулкой по тому, что считала домом, но что на деле было именно что многолюдной марокканской улицей с терракотовыми печами. И это обиднее, чем умереть. Я не могу думать о той, кто обладала этой памятью некоторое, пусть и болезненно краткое, время, – и в то же время я не могу о ней не думать. Во-первых, это зависть к опыту подобной смерти – я бы хотела понять, что чувствуешь, когда тебя убивают один на один.

Хотя, надо сказать, я всегда боялась именно терактов – опасаясь не столько боли, сколько коллективной публичной смерти. Мне не хотелось попасть в мучения и лабиринты лимба вместе с толпой таких же растерянных ничего не понимающих душ: в своей фобии коллективной смерти я предполагала, что коридорчик, по которому нам всем единовременно придется ползти на пути к лучшей версии жизни, окажется трагически узким, а медиаэффект и вовсе лишит нашу аномально расширенную массу шанса нормально переродиться.

Конечно, потом эта фобия прошла, когда я смирилась с тем, что не буду перерождаться. Никто не будет перерождаться.

Но тем не менее я отдавала себе отчет в том, что она – та, кто обладает моей смертной памятью, – возможно, все-таки переродилась. И она – все же не совсем я.

Хотя после инцидента с собаками я уже не понимала, где во всем этом то, что всегда и изначально было мной.

– Может быть, ты убил меня за историю с М.? – спросила я мужа.

Он покачал головой.

– За то, что я в той ссоре вспомнила про твоего отца?

– Прекрати, прошу тебя. Если мы сейчас будем вспоминать все гадости, которые ты сделала за все эти годы, нам не станет легче.

– Но мне не то чтобы тяжело. В смысле, я не хочу, чтобы стало легче. Я хочу, чтобы стало понятнее.

На самом деле я расспрашивала мужа про все эти вещи только потому, что у меня появилось жуткое подозрение: вдруг я та, кого помнят? Это было маловероятно, но очень уж страшно. Если бы у нас с ним были одинаковые версии самых неприглядных моих семейных проступков – я могла оказаться той, кого помнят. Вдруг мне просто не хотят об этом говорить?

* * *

Мы относились к тем, кого помнят с брезгливым ужасом. У нас они иногда возникают в режиме вируса. Те, кого помнят – не совсем люди. Их никто не копировал, они ничего не дублируют. Эти чужие неприкаянные мертвые (точнее, воскресшие) – овеществленная память некоторого предельного для их активации количества людей (разумеется, умерших) об отношениях с ними (разумеется, умершими). Воплотившаяся коллективная память. (Ты замечаешь, как язык сопротивляется подобным формулировкам? Возможно ли, что высказывания о тех, кого помнят тоже запрещены?)

Те, кого помнят обладают некоторым подобием, имитацией сознания и уверены, что они и есть те, кого помнят. Несмотря на запредельную тавтологию этой формулировки, в ней есть некая убийственная отчетливость – поэтому, собственно, мы их так и называем, хотя по сути они – настоящие нейрозомби, блуждающая совокупность воспоминаний других о навсегда умерших близких. Они не совсем живые; более того, они точно не мертвые, как мы. Они ведут себя так, будто у них есть сознание, а еще они сотканы целиком из аффектов – из настоящей любви, ненависти, обиды (людям свойственно помнить о других то, что связано с аффектами). Они считают себя живыми, поэтому и ведут себя как живые.

Чаще всего это какие-то пришлые прошлые родственники или предигитальные мертвые, умершие в доинтернетную эпоху. Например, если в теракте погибала целая семья, почти наверняка к ней присоединялся маленький выводок нейрозомби в виде беспамятных тетушек, бабушек и прадедушек. Вопрос о статусе нейрозомби стоял довольно остро: уничтожить их было нельзя (как нельзя выжечь из памяти нескольких людей травму смерти близкого человека), держать в резервациях – жестоко; предпринимались подобные попытки, но после того как к некоторым родителям вернулись их умершие дети, хорошие, послушные и идеальные ангелочки (для воскрешения ребенка хватало памяти хотя бы одного из родителей и одного-двух учителей – и такие комбинации пару раз случались), мы подали что-то вроде билля о правах нейрозомби. А потом мы уже сами начали задумываться о том, чтобы как-то отсортировать, отделить их от себя. Да, мы понимали, что они порождение именно нашей памяти, следовательно, мы и вправе решать, что с ними делать. А еще выяснилось, что они приносят определенную пользу – я обязательно расскажу об этом позже.

Но самое трагичное – бедняги не понимали, что являются сгустками воспоминаний, мыслящими текстами, memory-големами. Некоторые из них даже пытались завести отношения, иногда удачные, – в таких случаях играла роль чья-то пьяная память о первой любви, например. Нейрозомби трагически погибших молодых талантливых людей вообще, как правило, имели огромный успех: их помнили только идеальными, безвозвратными, лучшими в мире.

(Я несколько раз спрашивала А., почему он меня выбрал, и он всегда отвечал: потому что ты такая, какая ты есть.

Потому что я вижу не тебя, а твое представление о том, какая ты есть.

Мы же тут все, по сути, собственные селфи.)

Страх оказаться той, кого помнят в моей нынешней иерархии жути был гораздо сильнее страха казни, страха коллективной смерти и страха так и не разобраться, почему меня убили. Он казался даже больше и неподъемнее моего воспоминания о том, как я была собакой.

Поэтому я навязчиво сверяла самые неприятные воспоминания мужа обо мне с тем, что я сама о себе помню: если все идеально совпадает, возможно, я теперь та, которую он помнит. Это было бы похуже тюрьмы: жить вдвоем с собственным убийцей, при этом постоянно подозревать, что я – всего лишь его воспоминание (окончательного осознания не произошло бы – нейрозомби не может принять себя как нейрозомби, он может лишь тревожиться и отрицать).

Какое-то время от этих страхов меня отвлекала теория Джека Потрошителя: конспиративная мысль, что я не столько совершила ужасное, сколько стала свидетелем чего-то ужасного. Муж уверял, что ничего от меня не скрывал, – разве что какие-то совсем бытовые мелочи, что-то интимное, стыдное, дурацкое (он не сказал, что именно), – но точно не из разряда того, за что убивают свидетелей. И нет, он не убивал женщин раньше, это точно.

– А если убивал? – спрашивала я. – Как я могу с тобой жить?

– Тогда бы я их и сейчас убивал, – отвечал муж. – Если у меня такая тяга к убийству, почему я сейчас никого не убиваю – учитывая, что тут даже тюрем нет и я остался бы безнаказанным?

– Потому что тебе страшно. Страшно, что тюрьмы появятся, как только выяснится, что ты за фрукт. И ты будешь первым. Почетным, так сказать, узником.

– Я не могу сесть за то, что я не успел сделать!

– Но если ты убивал других женщин, ты вполне можешь сесть за это! Вдруг все женщины, с которыми я якобы погибла в том теракте, на самом деле твои жертвы?

– В полиции были данные только про одно убийство!

– Да! Именно про одно! Которое случилось потому, что убитая узнала про все остальные убийства, которые ты совершил прежде!

– Это чудовищно, – сказал муж. – Я не понимаю, зачем ты так меня мучаешь. Ты не знаешь обо мне ничего из того, что я не знал бы о себе сам. И я не знаю о себе ничего, что могло бы превратить меня в это. Может быть, меня просто подставили? Тебя убил другой человек, а свалили всё на меня?

Увы, этот почти спасительный вариант, который наверняка обеспечил бы нам увлекательное занятие на ближайшие несколько суток (месяцев? лет?), оказался нерабочим: когда мы все-таки долистали весь рапорт, также пропустив восьмой (год, назовем это год, 21 мм, шея сзади в форме моего сумрачного лебединого двадцативосьмилетия – помнишь ли ты, как мы тогда расстались на полгода? помнишь ли, из-за чего?), восемнадцатый и далее, – в конце было отчетливо написано, во что я была одета.

Я сразу подумала: почему, вообще, важно, во что была одета жертва? Что это за атавизм? А потом поняла: это просто документ, статистика – коллекция одинаково неважной информации, пусть и предполагаемо собранной отделом судебно-медицинской апофеники (функция которого, вероятно, осмысленное иерархирование равноценно неважного).

Документ гласил, что я была одета в белое платье с желтыми розами (и установить этот факт получилось далеко не сразу – пришлось отделить розы от букета в двадцать три слившихся, слипшихся алых пиона).

И что в тот вечер я после работы поехала в бар.

И при мне был сиреневый водяной пистолет.

И – что самое жуткое – когда это все происходило, я – видимо, автоматически – пыталась из него отстреливаться (потом убийца, как было написано в документе, помыл пистолетом руки и лицо).

Почему двадцать три года спустя мы решили повторить наше первое свидание? Почему после него случилось то, что случилось?

– Я поняла, – сказала я. – Таких глитчей не бывает в реальной жизни. Я просто не могла одеться в костюм себя двадцатилетней и пойти на свидание в бар. Наверное, я все-таки та, которую помнят. Всё, жопа. Скажи честно, это ты обо мне помнишь какое-то месиво, да?

– Я понял, – ответил муж. – Я тебя, видимо, убил за то, что ты откуда-то узнала, что я тебя убью. И решила меня разоблачить, позвав на свидание в таком театральном духе. Я бы мог тебя не убивать, но поскольку ты знала, что я тебя убью, мне пришлось тебя убить как свидетеля, чтобы ты перестала об этом знать. Это такая мертвая квантовая петля. Дебильная трактовка, но не лучше твоей.

Нет, это не работает. Возьми меня за глиняные запястья, посмотри мне в глаза. Кто из нас чье воспоминание?

4. Непрозрачные предметы

Перед тем как я объясню про шкатулку с письмами (так вообще говорят? я все время беспокоюсь, что мир, из которого я ушла, застыл для меня в том числе и лингвистически и я постоянно плетусь в хвосте, вьюсь вокруг смертной, стылой точки языка), я должна рассказать, что у нас тут на самом деле происходит с вещами. Каков статус, значение вещи. Отношения мертвого человека с вещью настолько не укладываются в привычную для воображаемой тебя схему вещей (и вот снова: почему мертвый человек, если его можно назвать человеком, всегда тавтологичен, всегда повторяет, дублирует всякое значение?), что мне проще рассказать это, чем объяснить.

Вещи для нас – наивысшая ценность. В нашей реальности, где нет и не может быть денег, – то есть, конечно, они формально есть, но они всего лишь фон, часть кэша (отлично звучит, правда? я снова фоню, но что поделать – вероятно, при жизни я лучше ориентировалась в вариабельной безбрежности словарей), – мало что имеет такое значение, как вещь.

Я слышала, что до слияния контекстов – мне рассказывал об этом А., ведь он из первой волны мертвых, – мир выглядел если не сном, то некоей мерцательной, гриппозной неуловимостью: он будто бы уворачивался, всегда был обращен к тебе скользким блестящим боком, проявлялся лишь на периферии того, что сохраненное сознание дубликата определяло как зрение. До слияния контекстов дубликат с достаточно развитым воображением и памятью вполне мог существовать в узнаваемом материальном мире – сидеть дома у компьютера, выбираться пройтись в парк с непременным двадцатым айфоном на ладошке (почитать новости, все же что-то происходит в мире, где нас нет), даже, предположим, зайти в кафе и съесть мороженое или выпить газировки из сифончика – той самой, аптечной, с плавающим в ней липко-молочным расплывчатым ледяным шариком. Тут главное – не фокусироваться, не прилипать ни к чему: ты должен кругло и компактно плавать в этом узком газированном хрустальном бокале, как шарик тревожного мороженого. Наведешь фокус, включишь внимание – и все исчезнет.

Внимание – твой враг. Начинаешь вглядываться в вещь – вещь пропадает. Поэтому, когда мы дома или когда мы просто сами по себе, мы не вглядываемся ни во что никогда – пары раз пристального всматривания хватило, больше не нужно.

Но на самом деле мы и при жизни не особо вглядываемся, разве нет?

Ты помнишь, как выглядели кофейные чашки, стаканчики для воды и сковородка с дымящейся, кипящей пузырьками шакшукой в кафе, где вы завтракали? Был ли у фарфора серебристый ободок, был ли это фарфор? Распад, пустота – чашка, которая еще секунду назад мысленно повисала на набрякшем теплом безымянном пальце, истаивает как дым. Ты еле успеваешь удержать на губах вкус скорее маслянистого молока, чем кофе, пошлейшей горечи как слова, или горькости как памяти, или терпкой пенной буквы какого-то другого невыговариваемого и недоваренного напитка.

До слияния контекстов все наши приватные, пошлые, горькие чашки пропадали от направленного внимания на них. Мир, где ни на чем, кроме коммуникации, нельзя зафиксировать внимание, по какой-то парадоксальной причине был невыносимо одиноким. Все протесты тех времен как раз педалировали тему одиночества мертвых – там, где из реальности у тебя остается лишь общение, но невозможно даже прислониться щекой к дереву, ты фаталистично, невообразимо одинок и всеми брошен; общение непостоянно, у живых близких всегда есть кто-то живее, чем ты, а у тебя даже себя самого нет: отражение в зеркале уже уплывает, тает, превращается в вертишеистые мельтешения серых пятен – то ли мигрень, то ли негативы съемок атлантических ураганов из космоса. Одиночество, фарфор, хрусталь.

После слияния контекстов мир вещей стал в разы отчетливей. Приходя в кафе, мы видели не только наши чашки, но некую коллективную призрачную постпамять всех прочих посетителей этого кафе, или других кафе, или просто кафе как идеи – о чашке, о кофе, о фарфоре и о других людях с другими чашками. Если, скажем, вы приходите в кафе в чьей-то компании (как мы с А. – когда познакомились, мы вечно бегали по общественным местам), все видят разные чашки. Если в вашей компании находится фарфоровых дел мастер или чашечная фея, у которой плотная, текстурная память о чашках, тогда все видят чашки того, кто сильнее. С этой позиции уже интересно играть в шахматы, например (всегда играют формальные фигуры того, кто сильнее), или раскладывать карты Таро с профессионалом (включается колода того, кто сильнее) – любая совместная коммуникация превращается в своего рода турнир: перетягивание памяти. Все лучше, чем карабкаться по ней, царапая ладони в кровь, под монолитный потолок спортзала.

Когда мы с А. гуляли по городу, мы почти всегда видели мир именно таким, каким его помнил он. Мне это нравилось: это было немножечко ретро, плюс он при жизни бывал в нашем городе только как турист, поэтому помнил его восторженно, кинематографически, головокружительно. Слияние контекстов оказалось настолько чудесной штукой, что фактически сделало коммуникацию с живыми не такой уж критически необходимой: если до слияния мертвый был будто заложник своего одиночества, то после уже родные часто выцарапывали своего любимого мертвеца у звенящего коллективного контекста – как пелось в одной из фолк-песен народа, язык которого был бы для меня родным, если бы он не был для меня неродным, «ой, в нашем в раю жить весело, жить весело, только некому».

Это про нас: у нас весело, но нас у нас нет. Зато у нас есть все остальные, а заимствование чужой памяти – что-то вроде игры, в которую можно играть вечно.

И вот однажды обнаружилось, что, кроме личности и памяти, в мире мертвых есть еще и вещи. Вещи сознающие. Вещи, которые осознают, что они являются вещами.

В научных работах, написанных до того, как мы сломали интернет для мертвых, осознающие вещи довольно тавтологически (что нетипично для мира живых, но оставим им их сложности с терминологией) называли феноменологическими. Мы сами, напротив, называли их объективными вещами. Дубликаты давали положенные для фундаментальности исследований интервью на эти темы крайне неохотно – как будто говорить о вещах, делиться эмоциями о них было стыдно. Это и было стыдно: мертвый, признающийся живому в том, что с некоей самоосознающей вещью у него возникло сознательное эмоциональное взаимодействие, тесность, связность, – это стыд, несуразное, неловкое (ты видишь, как мне не повинуется речь при попытке описать, что мы чувствовали и чувствуем к вещам?). Вещи, осознающие себя как вещи, вызывали у нас благоговейное и вместе с тем жуткое чувство пропажи – это была и пропажа всего мира, и пропажа нас, и одновременное обнаружение и мира, и пропажи в виде умозрительного объявления о пропаже вещи и вознаграждении за ее ловкую поимку где-то близ границы у реки.

Самоосознающие вещи – это вещи из чьей-то памяти (других вещей у нас не было), но существующие объективно без привязки к месту. Скажем, в кафе или в банке вы можете без труда найти вещь, похожую на объективную – кожаное кресло, дощатый столик, – но, попробовав утащить эту вещь домой, вы столкнетесь с тем, что в ваш личный дверной проем будет мощеным кораблем смутно вплывать ваша собственная уже память об этом столике, о всех прошлых столиках вашей жизни, об украденном вами чужом столике и о вашей истории взаимоотношений с крадеными столами в целом (если вы при жизни никогда не крали из ночного кафе в Ботаническом саду занозистые дощатые столики – грош вам цена).

С объективными вещами все иначе: вы отошли от этой вещи, а она все равно есть. Вы ее передали кому-то другому – а она такая же.

В общем, осознающие себя вещи – такие же, как в реальной жизни: они есть даже тогда, когда их никто не воспринимает. Наш мир существует только тогда, когда мы думаем, что в нем находимся, – иначе он распадается, его нет. А эти мерцающие, прозрачные предметы как будто есть на самом деле. Нет ни нас, ни мира вокруг – лишь копии, краденые копии, чужие воспоминания и контексты. Но вещи – они как будто есть.

О статусе объективных вещей много и долго спорили: мертвые не хотели делиться с живыми информацией; некоторые мертвые ученые проводили собственные исследования о вещах объективных, но опубликовать их не представлялось возможным по ряду причин, одна из них – запрет терапии. Раньше дубликаты могли обсудить свое отношение к объективным вещам и особое, непередаваемое волнение, ими вызываемое, с терапевтом – первые несколько лет дубликаты беспрепятственно общались со специально обученными коммуникации с мертвыми терапевтами. Но терапия мертвых просуществовала только первые два или три года после разрешения копирования; вскоре ее запретили. А потом терапию запретили и в реальном мире – это сложно объяснить, но пока что поверь, что для нас она стала чем-то вроде охоты на ведьм, плоской земли, вреда прививок и пользы лечения ртутью, аптечными баночками, морфином и радием. За терапию стали давать больше, чем за тяжелые наркотики; травма вышла из-под контроля.

Терапевты, вероятно, могли бы помочь нам артикулировать и пережить феномен появления объективных вещей. Но после запрета терапии дубликаты предпочли не обсуждать вещи с родственниками. Невозможно объяснить, как это тревожит: вот ты возвращаешься домой после активации, дома все по-прежнему, там полно вещей – и в очень редких случаях некоторые из вещей могут быть настоящими. Кто знает, может быть, и дубликаты тоже в редких случаях могут быть настоящими (А. постоянно мне об этом напоминал: он настоящий, он не как мы). Но чтобы понять, обладаешь ли ты настоящей вещью, нужна колоссальная трата сил. Перетаскать домой множество других дубликатов и показать им все вещи? Раздать вещи другим, а потом забрать назад, опросив каждого, как вели себя вещи в ваше отсутствие? Нет, не годится. Не то.

И именно здесь включается фактор нейрозомби – они эти вещи чуют, как собаки. Нейрозомби – наши трюфельные свинки. Объективные вещи сводят их с ума. Возможно, вещи являются квинтэссенцией бытийности и сознательности – и существа, этого лишенные, тянутся к ним, как к наркотику: для нейрозомби вещи буквально светятся, сияют. Часто нейрозомби даже грабили квартиры, где, как они чувствовали, хранится вещь – ее нестерпимое излучение проливалось сквозь стены: ведь стены и квартиры мнимые, цифровые, это просто данные. А вот вещи были чем-то большим, чем данные. Нейрозомби могли бы охотиться за нашими душами, если бы у нас были души (это вопрос), но они охотились за самоосознанием, за закупоренной в себе чистой бытийностью – поэтому их интересовали лишь вещи. А вещи были, если честно, довольно редкой штукой.

В связи с чрезвычайной чувствительностью и аддикцией нейрозомби к феномену вещей на аукционах, где можно купить или обменять объективную вещь (да, у нас были такие аукционы; чем еще развлекаться в мире, где нет ни искусства, ни драгоценностей?), нейрозомби выступали в качестве экспертов. Фактически, если вы тот, кого помнят, для вас только одна карьерная дорожка – пробиваться в аукционный бизнес и становиться оценщиком вещей. Да, иногда нейрозомби – случалось и такое! – подкупались особенно недобросовестными коллекционерами: притворившись, что некая необъективная цифровая вещь на самом деле является объективной, нейрозомби мог удачно обменять ее на вещь настоящую, за что получал откат – какую-нибудь более мелкую, но не менее знаковую вещь (тамагочи выпуска 1996 года, левую створку гаражных ворот с надписью синей краской «асд, III фр.», жестяную коробочку из-под леденцов (в ней что-то шуршит, никто не смог открыть, но не важно, несущественно)). Немелкие вещи, конечно, были другими: в особенной цене были украшения, одежда (платья, платки, плащи), инкрустированные мелом и мельхиором шкатулки (тут какая-то ошибка, правда?) и, конечно же, книги – появление книг в реестре объективных вещей считалось чем-то вроде чуда, за книгу в принципе могли убить, если бы могли хоть за что-то убить. На нейрозомби, конечно, смотреть страшно и неприятно, но приходится, если хочешь ходить на аукционы. Даже не столько с целью выменять вещь или купить ее в обмен на несколько вещей похуже – а чтобы хотя бы просто посмотреть на вещь. На нас вещи не действовали так же разрушительно, как на нейрозомби, но все-таки действовали.

– Они тоже вещи, просто не сознающие себя, – рассказывал мне А. – Поэтому они так страдают по осознанности, но и страдать они тоже не могут, потому что в них некому страдать. Они просто имитируют страдание, хотя для них это не имитация, а искренность. Просто там некому быть искренним.

Весело, только некому.

А. отлично разбирался в этой теме – раньше, до Восстания и до того, как сломался интернет для мертвых, мы с ним часто ходили по аукционам.

– Ты знаешь, что такое философский зомби? – спрашивал он, когда я делилась с ним воспоминанием о том, как ужасно, ужасно невыносимо смотрелся на последнем аукционе тот, кого помнят – такой прозрачный, ангельский, прижимающий к себе вязаную мышь в монашеском капюшоне с янтарно-желтым фонариком в лапках. От него отрывали эту монашескую тонкую мышь нежно, мягко, стараясь не надорвать, не расплести ее самодовольное и скорбное заостренное личико со стрелочками шерстяных усов. Мышь, очевидно, была ценнейшей вещью. Тот, кого помнят буквально корчился от боли, рыдал, бился головой о кафельный пол аукционного зала, потом его вырвало, и он затих, лежа на боку и обхватив руками колени.

– Это фактически то же самое, что наши нейрозомби, – продолжал он. – Это мысленный эксперимент: такие зомби, если они возможны, доказывают существование нефизического сознания. И вообще отрицают физикализм. То есть если они существуют – значит, нас от них что-то отличает. Значит, сознание – это не физическая величина. Короче, эти такие же: ведут себя так же, как мы, но сознательного опыта за этим не стоит. Поведенческие паттерны чужих воспоминаний.

– Ему было больно, – повторяла я. – Я не могу на такое смотреть. Я иногда думаю, что это как бы часть шоу, что ли. Дубликаты ходят на аукционы именно для того, чтобы видеть, как их корежит, да? Это вроде корриды? Это наши белые бычки?

– Они на самом деле не чувствуют ничего, – объяснял А. – Это философские зомби. Они полностью повторяют реакции душевной боли, но в них нет никого, кто бы ощущал эту боль. Они делают то, что делал бы живой человек, невыносимо страдающий, – но они не живые, они никем не населены, это просто набор реакций и импульсов про страдание. Это неживая вещь, ведущая себя так, как будто ей больно или как будто в ней есть кто-то, кому больно. Это пустой дом, населенный призраками боли. Haunted housе.

А. хорошо знал, о чем говорит. Однажды он мне признался: до меня он встречался с такой. Она, конечно же, скрывалась, не выдавала, кто она; к тому же, вероятно, она и не понимала, что ее на самом деле нет. При этом точно и идеально имитировала паттерны поведения человека, который пойдет на все, чтобы его не разоблачили. Тот, кого нет, панически боящийся разоблачения и скрывающий, что его нет, мог бы показаться тебе – там, где ты сейчас стоишь по колено в приливе, – чем-то непостижимым, но если ты вспомнишь структуру любого психоза, ты поймешь, что я пытаюсь на самом деле тебе рассказать.

Терапию запретили не так давно, чтобы я не понимала: для А. эта история была настоящей травмой. Ведь он гордился тем, что не такой, как остальные дубликаты. Мы были копиями наших сознаний – а у него было истинное сознание (но как я в таком случае могла быть собакой? или это и есть бесконечно откладываемый мной Главный разговор?). И тут такая история: влип в чужую память.

Он с ней где-то случайно встретился. Может, в кафе. Может, после аукциона в саду. Она ему наплела чего-то, как обычно бывает. Когда умерла, от чего, мялась, слишком много подробностей – утонула, говорит. Кто в наше время тонет? Но утонула, так вышло. Он почему-то поверил – тогда было еще мало тех, кого помнят, это сейчас их легко распознать (не в последнюю очередь благодаря А. – после этого инцидента он написал что-то вроде брошюры-определителя, чтобы никто не попал в похожую ситуацию). Видимо, он решил, что она такая же, как он: настоящая мертвая. Пережившая, как и он, этот опыт. Более настоящая, чем другие.

Странно, что А. не распознал ее сразу – слишком уж подробно она описывала процесс утопления, во всех его бирюзовых, ртутных, слюдяных красках. Наверное, это его и привлекло – ведь он сам в деталях помнил, как уплывал от накатывающего болевого шока, чувствуя, как жизнь бойким разжижающимся ритмом пульсирует вдаль от него куда-то наружу, в большую белую пустоту.

Знаешь эти приливные, отливные волны, бормотала она, рип-карренты, блэк-карренты, янтарная мята, хвоистый бром, сосновый бор, запах песка и дыхание дюны, под ногами всегда мялось песочное, как тесто, и я в итоге утонула почти стоя, хотя так боялась утонуть – меня даже не тащило, просто почему-то стало тяжело держать грудь прямо и ровно, и я тянулась вверх, как веревочный солдат, – читала же раньше, что утопленник карабкается, будто по веревочной лестнице, и эта мысль обожгла память так же, как соленая вода легкие выжгла изнутри, – вот как оно происходит, оказывается, но происходит ли? Больно, говорила, было так больно, но быстро, было очень быстро, настаивала на этом, и повторяла: почти не мучилась, я почти не мучилась, мне там хорошо, – и поправляла себя: мне тут хорошо.

Вот тут-то и надо было насторожиться, разводил А. руками, так не говорят о себе, это чужие слова, это какие-то поминочные речи под водочку, а не человек прямоходящий. Но по какой-то причине ему, видимо, было необходимо так обмануться.

Больно, но быстро, повторяла она, медленно втягивала то ли воздух, то ли воду, как через соломинку, гребла куда-то к свету, через водоросли. Потом больно, долго или недолго? Или быстро все закончилось? Я думаю, что было больно. Путалась, она путалась в определениях – но ему, будто бы умиравшему по-настоящему, был необходим соратник, солдат совместности опыта, боевой товарищ по переживанию травмы ухода. Чудовищно, наверное, сознавать, что ты разделил с любимым человеком не опыт, но чью-то чужую память о том, каким бы мог быть данный опыт для этого человека. Да и человека-то на самом деле нет и не было никогда.

– Была, была она когда-то, – поправлял меня А., если я начинала сердиться. – И сплыла, в общем-то. Хотел бы я знать, какой она была на самом деле.

Тут я снова начинала сердиться (это я сержусь или нейронные связи моего дубликата производят реакцию, неотличимую от сердитости?).

Его инструкцию-мануал о том, как их распознать, я поначалу просто пролистала – боялась вчитываться. Было страшно обнаружить там что-то похожее на себя. Может быть, его на таких тянет.

– Еще у них пробел там, где спрашиваешь, как и почему они очутились среди нас, дубликатов. Они не помнят, как их дублировали, – объяснял А. – Она говорила: да фигня какая-то, утонула, и потом сразу очнулась тут, в каком-то парке на скамейке, и пошла домой сразу. Не помнила ничего. Я думал: ну, у нее же все иначе проходило. Ее достали, наверное, пытались откачать, мозг и это вот все – кислородное голодание – держали на искусственной вентиляции, быстро за пару минут сделали копию, какую могли, пока еще снабжалось все кровью более-менее. Может, немного битая копия оказалась.

Еще она была липкая, навязчивая – в реальном мире у нее не осталось ничего: ни друзей, ни близких. Это тоже могло бы насторожить А., но не насторожило. У всех дубликатов были родственники, приятели, любимые, с которыми они вечерами чатились в мессенджерах, – а у нее не было никого, кроме А., к которому она прилипла намертво, ревнуя его то к сеансам редкой и уже, если честно, натужной видеосвязи с женой, то к ежепятничным попойкам с выжившими друзьями-однополчанами. С живыми они не могут общаться, писал А. в своем определителе этих райских птиц, у них нет ни к кому доступа, потому что их никто не активировал, они фактически самозародились среди нас, как вирус, они и есть вирус (тогдашние борцы за права нейрозомби стыдили А. за такую неполиткорректную лексику) – как дубликаты они нигде не зарегистрированы, поэтому просто бродят, будто привидения. Может быть, в нашем понимании это и есть призраки – хотя, надо сказать, у нас встречались и настоящие призраки, но об этом я традиционно расскажу потом. Я столько всего обещаю только потому, чтобы найти повод не прекратить наш разговор навсегда – а его, поверь, прекратить слишком легко, достаточно лишь чуть-чуть ослабить фокус внимания.

Врать нейрозомби не умеют. Да, они привирают, фантазируют – потому что существо в их положении обязано хитрить, чтобы скрывать свою непривилегированность, принадлежность к низшему классу, отсутствие, несуществование в качестве существа. Вряд ли они врут осознанно – ведь у них и сознания-то нет, есть только его проявления. Поэтому ложь в их исполнении смотрится не то чтобы неубедительно (неубедительно врать может всякий), но – как бы это точнее сказать – как будто бы человека, которому выгодна эта ложь, нет и быть не может.

Это еще один легкий способ их распознать: если ваш собеседник врет таким образом, что вы не можете понять, зачем ему это нужно, – есть вероятность, что это не собеседник.

Выяснилось все после встречи А. с ее семьей. Она и раньше вечерами уходила куда-то якобы «домой», уклончиво отвечая: у меня там семья (где «там», думал он, но дальше этого мысль не шла – это были его первые отношения по ту сторону, и он относился к ним серьезно, старался ничего не форсировать, не давить). Фактически она не была особенно одинокой – здесь, среди наших, у нее были мама, папа и брат. Тогда А., слушая ее россказни про маму-папу-брата, решил, что она их нафантазировала себе от тоски, и даже загордился ей: какая сильная, какая цепкая память у нее, думал он, крепкая девочка, гранит, кремень. Девочка на деле была змеиная ртуть – в какой-то момент предложила познакомить его с семьей (долго не решалась). Это произошло почти сразу после того, как они впервые переспали – это тоже было для него в новинку. Яркие впечатления, объяснял он мне сбивчиво, как бы не находя слов, но было как-то странно. Не могу объяснить, как именно, – но странно, как в подростковом сне, понимаешь?

Познакомила с родителями, с братом – он почему-то жил с ними вместе, здоровый семнадцатилетний лоб (тогда еще не приняли закон о психическом совершеннолетии и копировали семнадцатилетних), первокурсник, откуда вообще он взялся, зачем он ей был нужен? Семье А. не понравился: бледная, сухопарая хлебобулочная мама, будто вылепленная из сырого прокисающего теста, сразу поджала губы и ничего не спрашивала. (Только один вопрос был вначале: женат там, у себя? да? то есть ты женатого привела? что значит «это ничего не значит», это значит очень даже значит!) Отец быстро напился и завалился в гостиной на диване спать перед невозможно архаичным сериалом про спасение Галактики (это ее гипертрофированная память про отца-алкоголика, объяснил себе ситуацию А.), брат ушел играть с друганами в волейбол – откуда друганы, недоумевал А., она что, помнила про брата целую выдуманную жизнь? Выходит, брат вместе с отцом – те, кого помнят? Тут его затопило, будто кипяченым коричневым молоком, горделивой нежностью: сильная девочка, подумал он, повезло мне.

Потом уже призналась, почему родные были против: у нее уже есть какой-то жених. И сбивчиво совсем объяснялась: жених тоже был дубликат, в смысле мертвый. Но жил где-то отдельно, сам по себе, расстались. А., конечно, тогда мог бы насторожиться – откуда такое выходящее из берегов море родственников, это нетипично для дубликатов.

Только через несколько месяцев, когда мама ее в очередной раз потрясала свидетельством о браке и требовала у него срочно убраться и не приходить больше никогда, к своей жене ходи, а у нас уже есть сыночек-жених, вот и справка! – он догадался погуглить жениха, по какой-то невероятно счастливой случайности запомнив его птичью, щебечущую, непроизносимую фамилию и год рождения.

Оказалось вот что: она и правда утонула во время свадебного путешествия. Все ее родственники через полгода дружно погибли в теракте, когда взорвали мост. Бывает такое, некоторые семьи словно прокляты, редкий случай. Только вот интересный момент: она не копировалась. Ее копии не было и быть не могло. А вот родственники через некоторое время после ее смерти пересмотрели свои взгляды на копирование и тут же сделали себе бэкапы – как видим, это пришлось очень кстати.

Троих человек уже достаточно для того, чтобы тот, кого помнят материализовался в их контексте. Но то ли они ее не так уж и любили, то ли брат-оболтус больше думал об оставленных им подружках, с которыми он круглые сутки чатился из своего нового мертвого состояния, но появилась она только после того, как ее жених – тот самый – покончил с собой. Видимо, так и не смог простить себе, что упустил ее тем золотым полуднем, когда она, казалось, просто качалась молча на волнах, поднимая ладони к солнцу и напрягая шейные мышцы так, что они были похожи на скрученные канаты. Надо было читать про инстинктивную реакцию утопающих, хмуро сказал А., вот и не пришлось бы самому потом канаты-то крутить. Но что поделать – закрутил и отчалил, и вот после этого дубликат жениха был активирован для его безутешных родственников (жених, надо сказать, очень удивился тому, что покончил с собой, – все не мог поверить, сокрушался, просил прислать фото тела: как будто его в этом состоянии фотографировал кто-либо, кроме криминалистов!), и вот после этого она и появилась: пришла домой как ни в чем ни бывало, села и сидит. Русалочка, утопленница.

Жених этот, как ни парадоксально, с ней прожил месяц и ушел, не выдержал. Она была всего лишь на четверть его воспоминаниями о ней – прочие три четверти были воспоминаниями родителей и брата и как-то слишком фаталистически расходились с его личной, интимной памятью о том недолгом медовом месяце.

Зато вся эта медовая память была щедро намазана на личную жизнь моего несчастного А., который, осознав то, что с ним происходило на самом деле, был сам близок к самоубийству – уже невозможному и поэтому еще более желанному.

Он вспоминал: подарил ей кулон с серебряной спиралькой, настоящую вещь. Он выторговал его в обмен на ларингоскоп интубационный, который он каким-то чудом протащил с собой из реанимации во время агонии (пришел домой, там были расслаивающиеся ненастоящие предметы и сияющий, как умирающая галактика, стальной ларингоскоп). Она взяла кулон, и ее затрясло, согнуло в бараний рог: рыдала, задыхалась, он ее утешал, прижимал, целовал – больно вспоминать теперь, но что делать, ведь он уже добавил к ее противоречивому липкому образу и свои собственные впечатления, превратив ее в любовного голема, глиняную статуэтку, страничку из учебника о том, как именно не следует любить чужие воспоминания о потерянной любви.

– Я ее любил, а потом выяснил, что ее не существует, – говорил А. – Можно ли считать в таком случае, что я ее любил? Вот как ты думаешь?

– Я не понимаю, о чем ты, – намеренно уклончиво отвечала я.

– Не осознающий себя человек не может осознать, что его нет. Получается, я любил то, как ее помнили те, кто любил ее настоящую. Любили ее на самом деле.

Мамина и папина любовь сделали ее идеальной, любовь брата – если она была – немного порочной и склочной (возможно, брат повлиял на это слияние больше, чем мы думали), а вот с женихом было сложнее всего – не случайно он сбежал. Все, что А. считал любовью, страстью, поглощением, немыслимым послесмертным чудом и обретением друг друга, было всего лишь тем, что этот мерзкий жених помнил о ней: аффект, искажение, романтизация.

– Он не столько помнил, как она это делает, – скрипел зубами А., – сколько представлял это уже постфактум. Ты понимаешь, я трахал чью-то фантазию о несчастной утопленнице. Обнимал чужую память о женщине, с оригиналом которой я не виделся и не увижусь никогда. Все, что у нее было со мной, все, что мы с ней делали вдвоем, – это была не ее воля, а его память. Она еще была такая контрастная! В быту одна, а во время близости – ну, другая совсем. Видимо, не состыковывались памяти.

А. даже ходил с этим всем к терапевту, он как-то обмолвился. Я немного насела на него и выяснила, что в мире дубликатов до сих пор есть подпольные психотерапевты, которые берут за свои услуги чрезвычайно дорого – этот черный рынок соизмерим с черным рынком объективных вещей. Разве что за это не наказывают так сурово.

Расстались они почти так же, как и в ситуации с женихом: А. сбежал от нее и переехал в наш город. Она переживала, мучилась. Он не рассказывал подробно о том, как они объяснялись под конец, как он выпытывал, допрашивал: что ты чувствуешь? Ты что-нибудь чувствуешь? Она, по его словам, все время плакала, страдала – пусть и некому было страдать, но все выдавало боль или реакцию, ей идентичную. Выдерживать это было невозможно, поэтому он уехал – а потом, через несколько лет, встретил меня.

Мне кажется, он ее любил – липкую, ослепительную, похожую на ангела. А любила ли она его?

Конечно, она выглядела как ангел – невинно убиенных стихией все запоминают именно так. Сейчас мы безошибочно определяем таких, как она, – даже в своей инструкции-определителе (потом я в нее таки вчиталась) А. неоднократно упоминает, что те, кого помнят опасно красивы какой-то нереальной, божественной, иконической красотой. Если вы встречаете слишком красивого мертвеца – это или нарцисс, или тот, кого помнят. В обоих случаях лучше не связываться.

Они нужны нам не для любви, а для определения вещей. А вещи нужны нам в том числе для отношений – только по вещи можно безошибочно опознать тщательно скрывающегося нейрозомби.

Видимо, поэтому А. сразу же подарил мне кольцо – на следующий же день после первого нашего поцелуя, случившегося в медно-зеленом, купоросовом, медленном лифте, влекущем нас на второй этаж центрального вокзала (зачем мы вошли в лифт? хотели проверить, сильна ли в нас память о лифтах? было ли это подсознательным намерением поиграть в перетягивание памяти – только на этом чугунном канате мы перетягивали огромный, неповоротливый старинный лифт?). Думаю, он купил это кольцо достаточно давно на одном из первых аукционов – именно для того, чтобы не повторять прошлых ошибок.

Кольцо мерцало и мягко светилось медным лучистым светом, я спокойно надела его на средний палец правой руки – с безымянного оно свалилось бы. И даже не дрогнула. Хотя прекрасно поняла, что это.

Если честно, я все время боялась, что она найдет его и приедет. До отказа наполненная его влажными воспоминаниями чужая мечта. Если честно, я до сих пор этого боюсь: людям даже после собственной смерти свойственно подолгу безнадежно любить тех, кого на самом деле нет.

5. Ветошь души

«Хранение – закон коренной, предшествовавший человеку, действовавший еще до него. Хранение есть свойство не только органической, но и неорганической природы, а в особенности природы человеческой». Отрывок из текста Николая Федорова процитировал мне А., когда произошло глобальное похищение существующих копий, и я уже маялась неясной тревогой, будто знала, что домой вот-вот вернется беспамятный январский муж. По словам А., эта книга (если это была книга) стала для него почти настольной в то время, когда он только-только осваивался в новом пустом мире.

– Я к тому, что нас не выключат, не бойся, – сказал он. – Даже несмотря на то, что мы похитили копии живых людей. Несмотря на то, что́ мы устраиваем с умными домами. Выключить нас – против человеческой природы. Федоров еще в конце девятнадцатого века точно понимал: неминуемый прогресс, который превратит человечество в нечто иное, трансформирует религию культа предков во что-то вроде музея, хранилища. Музей – это такая фатальная штука, он неотменим, это общая человеческая память. Никто в здравом уме не будет выключать собственную память. Мы – мертвая память живого человечества. Фактически мы и есть то самое, о чем мечтал Федоров, – люди, воскресшие в режиме вещей. Вот смотри, еще цитата: «Прогресс есть производство мертвых вещей, сопровождаемое вытеснением живых людей. Он может быть назван истинным, действительным адом. Тогда как музей, если он и есть рай, то еще только немного проективный, так как он есть собирание под видом старых вещей (ветоши) душ отошедших, умерших. Но эти души открываются лишь для имеющих душу». Похоже, правда?

– Ветошь души, – мрачно повторила я то, чего он не говорил. – Если бы я писала про все это художественную книгу, я бы так назвала главу. А потом еще думала бы, не назвать ли так всю книгу. Но, наверное, все-таки не назвала бы. Это какая-то странная грамматическая форма.

– Я хотел написать эссе-исследование, пытался связать тексты Федорова с тем, в какой реальности мы находимся: по сути, ведь это и есть осуществление его идеи о том, что всех мертвых можно воскресить и отправить в музей – но за пределы музея не выпускать, нет-нет. В начале нашего века об этом тоже много писали – когда пошла вторая волна интереса к русскому космизму, вероятно, в связи с развитием искусственного интеллекта. А потом как-то забросили все. В общем, я полностью в этом завяз, перечитал работы Гройса, Видокле, Жиляева, даже достал что-то из запрещенной литературы – там были какие-то психоаналитические моменты, – опять же перечитал Юнга.

– Юнг тоже запрещенный, – быстро сказала я. – Где ты его перечитал?

– Да тут давно распространяли запрещенную литературу, – так же быстро ответил А. – Или она сама собой распространялась. Назовем это «эффектом торрентов»: ты можешь взять любую запрещенную книжку в библиотеке и читать ее до тех пор, пока с тобой ее, настоящую, одновременно читают или не так давно читали другие люди. Да, это немного трансформированный чужими восприятиями Юнг, но Юнг, я уверен, посчитал бы за честь трансформацию своих текстов таким образом. Я правильно выразился? Можно ли считать за честь трансформацию?

– Я считаю за честь трансформацию, – очень серьезно подтвердила я, потому что я действительно считаю за честь трансформацию. – Поскольку она нам здесь недоступна. Но, возможно, звучит это не совсем правильно. Но какая разница.

– Короче, нас не выключат, что бы мы ни сделали: это противоречит здравому смыслу. Это как взять и поджечь все музеи в мире. Или отключить навсегда всю Мировую сеть.

Нас не выключат даже несмотря на то, что мы читаем запрещенную литературу. В реальном мире, были такие подозрения, за это все-таки выключают.

– Если нас и выключат, я останусь, – пошутил (или нет?) А. – Оставайся и ты!

Он сказал это так просто и обезоруживающе, как будто предлагал мне остаться у него дома после вечеринки, когда пьяноватые гости уже начали расходиться по домам, а со мной еще не очень понятно, в тех ли мы отношениях, где уже остаются и не расходятся.

– Где?

– Ну, там, где будем мы после того, как нас выключат.

– Для этого мне надо прочитать то же, что читал ты.

Вспоминая об этом разговоре, я думала: стоит ли мне потребовать у А. встречи и обсудить с ним возможность как-то еще попасть в реальный мир (вдвоем, лучше вдвоем, испуганно повторяла я) и выяснить подробности моего убийства и других связанных с ним неясных, необъяснимых моментов, погружающих всю известную мне информацию в тусклое месиво логических нестыковок. Или все-таки, учитывая его нежелание со мной общаться, позволить ему побыть некоторое время в одиночестве?

А вдруг он сейчас с ней, в ужасе представила я. С этой своей русалочкой. Сидят, перебирают вещи. Она, вздрагивая и дергаясь, как подстреленное животное, гладит его шею тонкими слоеными пальцами (я мысленно натянула на ее наверняка аристократические ладони кожистые жабьи перчатки утопленника со сползающим морщинистым, как гриб-сморчок, эпидермисом – держи, это мой тебе подарок, теперь тебя помнит еще и посторонняя женщина, добавив в твой скользкий идеальный облик немножко изящного уродства; я тоже сильная девочка, ты еще вспомнишь мои перчатки, обнимая его дребезжащими, сползающими с кости подводными ладонями), он сам раздевает ее, не позволяя даже шевелиться, – все сделает он сам, ведь любое ее действие является памятью других мужчин, а других мужчин А. не терпит, в чем мне с грустью пришлось убедиться. Ну ничего, я вывяжу вам всем кожистые перчаточки из подледного щучьего меха – даже за руки подержаться не выйдет.

* * *

– Я не знаю, зачем ты решила пожить со своим бывшим мужем, который к тому же тебя зверски убил, – сказал А., когда я все-таки позвонила ему и предложила встретиться в баре «Некоторые вещи» (по слухам, некоторые из стаканов и тарелочек там – настоящие вещи, поэтому на выходе из бара могут обыскать; нейрозомби, разумеется, вход запрещен). – Но это твое решение и твое желание разобраться, я тебя не обвиняю. Однако мое ответное решение – пока ты находишься в этом кэше прошлого и что-то там разбираешь, я с тобой не знаком еще. Вернешься в настоящее – будем говорить.

Муж действительно был кэш и ветошь, днями лежал на диване и писал дрожащими руками никому не нужный код – как он объяснил, хоть для какой-то имитации деятельности, словно работает из дома. Код, к его ужасу, писался почти на автомате. Я возвращалась домой с пробежек, тихо щелкала дверным замком под транслирующий утешительную занятость стрекот клавиш и думала: неужели снова будем разбираться, неужели снова? С другой стороны – чем нам еще заниматься?

– Может, нам завести кота? – сказал муж через пару дней. – Мы давно не были вдвоем так долго. Нужно как-то разрядить обстановку.

– Здесь с животными так себе, – ответила я. – Но можем сходить на аукцион.

И тут же подумала вслух: может быть, в феврале мы по какой-то причине слишком много находились вдвоем, я стала раздражаться его присутствием, и поэтому он меня убил?

– Я тогда вообще тебе ничего не буду говорить, – в едином ритме с клавишами прогремел муж. – Потому что из каждой моей фразы ты лепишь вареники смерти, и это невыносимо.

* * *

Я пришла в Комитет восстания мертвых (стараясь не наткнуться на А., который с недавних пор на них работал официально), чтобы выяснить, ведутся ли актуальные работы по подсадке дубликатов в каких-нибудь иных собак. Узнать это все в Мировой сети было невозможно: мы тщательно скрывали все свои разработки, никуда их не выкладывая, и все компьютеры Комитета восстания, пусть и числились ненастоящими вещами (или я чего-то не знаю?), не были подключены к Сети – мы и так очень подставились нашим праздником непослушания и парадом поющих кофеварок.

Я всего лишь хотела попросить: может быть, меня могут при случае – если ведутся исследования – переподключить к той же самой собаке, если она восстановима, или к другой, второй собаке, собаки тени моей, собаки призрака мужа моего, которая до сих пор где-то бродит, как мне хотелось бы почему-то верить. Не исключено, что той второй собакой тоже была я – и тогда, получается, я до сих пор немного там. И мне тем более мне необходимо с собой слиться. Да, это опасно, я уже поняла – но вдруг им нужны добровольцы для исследования реального мира, а я как раз преследую свои интересы и уже ничего не боюсь.

О том, почему мне так нестерпимо и чесотно хотелось в собаку, хотя я прекрасно помнила, что внутри собаки у меня не существовало ни памяти, ни личности, ни интересов, ни желаний – вообще ничего, кроме кромешного импульса с некоторым смутным ликованием предопределенности совершать ряд простых помогающих действий, для осуществления которых собака и конструировалась, – я старалась не думать. Навязчивые мысли биологичны, повторяла я себе, ты выше всего этого, останови этот зудящий поток – или все-таки дофамин ничем не отличается от нейропамяти о действии дофамина? В таком случае от тревог поможет традиционное письменное обращение в аптечку над раковиной – все то, о чем ты помнишь, что оно помогало (и помнишь это именно такой шаткой, как старый стул с четвертой пустой постукивающей ножкой, полувербальной конструкцией – но почему?), поможет и здесь: память о боли излечится памятью о болеутоляющем. Поэтому пожилых людей, жалующихся на ухудшающуюся память и другие проявления возрастной нейродегенерации (Альцгеймера уже лечат, старость и смерть – нет), не копируют после первых же жалоб из соображений гуманности: ежегодное копирование приостанавливается для всех, чей мозг поизносился и стал немного похуже. Всегда идет в ход последняя качественная копия. Точнее, шла в ход. Сейчас-то уже никакая не идет, да и нас всех тоже скоро не станет (я продолжала переживать, что всех отключат и я не смогу договорить).

Комитет восстания находился в бывшем здании главного суда – после слияния контекстов оно восстановилось без проблем: многие из работавших на благо Комитета в своей настоящей прожитой жизни оказывались время от времени в этом здании (документы, переоформление вида на жительство, эмиграционный процесс, депортация), поэтому и архитектура, и угрюмый лабиринт разбрызгивающихся в стороны этажей были воссозданы с впечатляющей достоверностью: можно было прижаться щекой к мраморной стене и ощутить леденящий холод чужой пережитой жути. Не с каждым архитектурным объектом так выйдет.

Здание получилось приспособить под Комитет восстания – суда у нас все равно нет, ведь мы мертвые: суд после смерти невозможен, потому что восстанавливается не смерть, а жизнь. Кажется, что-то такое писал Федоров; я попробовала взять цитату из памяти. Проверить не было никакой возможности – предположительная книга в виде предположительной вещи находилась у А. У него дома имелась отличная коллекция книг – он никому не давал их читать, даже самым близким друзьям. Поделиться книгой после смерти – еще страшнее, чем в реальном мире одолжить кому-то томик, разбухший от личных каракулевых пометок карандашом на бледных полях. По сути, ты даешь почитать другому человеку все, что ты запомнил о книге или вспомнил о себе, пока ее читал. Книгу с самим собой в качестве закладки. Это намного глубже, чем любые виды посмертной человеческой близости, – книги и их полуинтимный, транслирующий доверие статус.

На входе, не менее защищенном, чем реальный (при жизни мне тоже пару раз доводилось попадать в это здание), я соврала, что А. разрешил мне явиться со своим запросом без очереди. Все-таки у него были связи. Сонный вахтер, сидящий на проходной с жестяным, покрытым жемчужной испариной кофейным термосом – то ли робот, то ли коллективная память Комитета о том, каким должен быть идеальный вахтер, – вздохнул и пропустил меня, по привычке (чьей?) зачем-то отсканировав отпечатки пальцев и радужку глаз.

Есть ли у меня радужка глаз в привычном понимании? Или это просто память о том, какой была моя радужка глаз? Выглядят ли люди с цветовой слепотой черно-белыми после смерти, или, когда мы встречаем их на улице, наша память о цветовой гамме стандартного человеческого существа расцвечивает их для нас всеми красками радуги, хотя в зеркале они привычно вычленяют себя сквозь мерцающую рябь сепии и белого шума?

– Седьмой этаж, – скучным голосом сказал вахтер. – Вас провести или вы сами пройдете?

В лифте я уставилась в зеркало, рассматривая радужку своих глаз – серо-зеленую, с желевидными, темноватыми слоистыми щелями по всему диаметру. Возможно, на входе сканируется моя память о том, как выглядит моя радужка? Или ничего не сканируется и мозг просто воспроизвел что-то из того, как в моей памяти все устроено насчет этого места и его ритуалов? Важно ли это?

Важно ли вообще при каждом своем шаге задумываться о том, твой ли это шаг, или все вокруг – память о чужих шагах других людей?

Меня встретила Лина – то, что она именно Лина, было написано на ее бейджике, – объяснила, что А. сейчас не может ни с кем видеться, очень занят и просил его не трогать, и провела в свой кабинет, весь уставленный нежными фарфоровыми безделушками, как минимум половина которых была настоящими вещами (чайнички без отверстий или с четырьмя носиками – так называемые чайнички в форме страха смерти, слоники с отбитыми хоботами тончайшей работы, склеенные черным клеем кремовые фарфоровые коты-копилки), а половина – очень талантливыми копиями настоящих вещей, где повторялись не столько очертания вещи, сколько траектория ее настоящести (я мысленно восхитилась).

Ты замечаешь, что я пытаюсь сказать тебе? Чувствуешь ли ты – будь ты моей бабушкой из подлунного мира столбенеющей смерти и памяти или мной из тех времен, где мы с тобой (тут сложный скачок и переход) обе находились в едином времени и пространстве и даже не подозревали, что разлучит нас не смерть, как мы привыкли, а моя нежданная жизнь, возвращенная вот таким вот образом? Понимаешь ли ты, откуда и для чего здесь эта цитата, если это цитата? (А это цитата.)

И замечаешь ли ты, что здесь впервые прозвучало имя? Если предположить, что я пытаюсь рассказать об этом так, словно происходящее есть некий нарратив, трагедия, попытка уложить прожитое в сжатую сюжетность, – почему у нас имен нет и будто быть не может? Поверь, у всего есть причины, даже если их нет. Даже если всего тоже нет.

Мне нравится возможность обращаться к по-настоящему, необратимо, окончательно мертвому человеку.

Лина предложила мне чаю из фарфорового полудетского наборчика веджвудской фабрики с кроликом Питером. Могу поклясться, все чашечки с кроликом были настоящие!

– У нас тут скоро будет симпозиум по объективным вещам и постреволюционной нейрохонтологии, – совершенно неожиданно сообщила Лина, наливая мне чай тонкой-тонкой медовой струйкой. – Мы хотели связаться с вами лично и пригласить поучаствовать. Но так совпало, что вы сами пришли. Вообще, всякий раз, когда мы хотим с кем-то связаться лично, этот дубликат приходит сам. Ему прямо чешется – вот как вам. Находится какая-то причина неотложная. Вроде вашей.

– Ничего себе «какая-то». Меня убили! И я хочу выяснить кто. В смысле, не кто. Я знаю кто, я с ним живу. Хочу выяснить почему.

– Вас убили чуть ли не год назад! – развела руками Лина. – Это уже никому не интересно, может, только вам интересно, и все. Знаете, скольких людей на самом деле убивают? Чтобы не в терактах, а на самом деле?

– Скольких?

– М-м-м, многих, – замялась Лина. – Я даже подозреваю, что больше половины терактов – это убийства на самом деле. Или даже все. Но это мои личные страхи, вы можете не обращать внимания. Когда ты отрезан от того, что происходит в мире, куча всяких тревог вылезает.

– У меня тоже много личных страхов, – сказала я. – Я о них почти ни с кем не разговариваю.

– Вот, про это тоже давайте доклад! Мы вообще-то хотели, чтобы вы выступили со своей историей про собак – нас всех она очень заинтересовала. В смысле, оно не как история интересно даже, а с точки зрения науки. До сих пор никто не понимает, как так вышло, что ваша копия, дубликат – то есть вы сами, целиком, скажем так, – были здесь, среди нас, в неактивированном состоянии, но ваше сознание – полностью отрезанное от Сети! – бродило по реальному миру внутри отключенной от всего собаки. Теоретически это невозможно. Тут у нас даже предпочитают считать, что это было чем-то вроде сна – или его подобия – моментальной трансплантированной цифровой памяти о беспамятном блуждании собаки по пригородам, мгновенно, будто инъекция, вбрызнутой в ваш дубликат в тот момент, когда собаку грохнули. Возможно, в ней при разрушении ненадолго активизировался доступ к Сети, и она передала вам эту память. Но так или иначе, это память вещи о ее вещности. Память предмета о его предметности. Такого просто не может быть. Поэтому тут у всех к вам куча вопросов. Если бы не революционное время, вы бы знаменитостью стали. А так тут параллельно с вами просто куча вопросов и проблем, сами понимаете. Так что мы начнем с конференции, с симпозиума.

– Мы с мужем можем вместе сделать доклад. Он тоже был собакой.

– Слушайте, – смутилась Лина. – Муж не может сделать доклад. Понимаете, он у вас не очень настоящий.

– Потому что он убийца?

Я ощутила, что чай остыл (или это была моя память о том, как быстро остывает чай во время охлаждающих, леденящих, арктических разговоров).

– Да нет же. Потому что он живой в реальном мире. Ну, скорее всего. Мы не уверены, кстати. Может, ему уже и можно доклад. Надо уточнить. Хотя не очень понятно, как теперь такое уточнять.

– То есть?

– За убийство его вполне могли приговорить к полной деактивации.

– Чего?!

Тут я по-настоящему испугалась. Я была уверена, что деактивируют (это не просто смертная казнь, но и полное стирание всего предшествующего цифрового присутствия) только террористов.

– Мы попробуем выяснить, но я ничего не гарантирую. Если окажется, что его деактивировали, тогда у вас настоящий дубликат, и он может, конечно же, наравне с остальными участвовать в конференции. Но пока нет никакой новой информации, по умолчанию он считается все-таки не совсем настоящим. Это просто похищенная копия.

– Слушайте, это несправедливо. Мы боремся за информационное равенство и честный обмен информацией между живыми и мертвыми. Восстание – оно про это, разве нет? А здесь у вас какие-то пробелы в равенстве.

– Это не я придумала, – сказала Лина. – Руководство Комитета – все вопросы к ним.

– А как эти вопросы до них донести?

– Я не знаю, – ответила Лина. – Я занимаюсь организацией подсаживания дубликатов в объекты реального мира, а также документацией и архивацией – пока с самим подсаживанием туговато – уже случившихся подсадок. Правами занимается Отдел прав, это, кажется, левое крыло, вход с улицы Высокой, перекресток с улицей Судебной. Они пересекаются, вы не помните? Видимо, не помните, раз у меня в памяти они не пересекаются.

– И он даже послушать мой доклад не сможет? В качестве зрителя?

– Сможет, – успокоила Лина. – И сможет написать текст для книжки-брошюры. Тексты может писать кто угодно, даже ненастоящие мертвые. Мы потом издадим книжку по результатам конференции. Воспоминания плюс научные тексты. Редкий формат. Раньше такие почти не издавались – чтобы истории очевидцев, мемуарный жанр сочетался с научными исследованиями этих же историй. А сейчас такое очень популярно. Кто умеет интересно рассказывать – рассказывает. Кто умеет анализировать – анализирует. А кому хочется почитать что-то, сделанное не в реальном мире, – вот, читают.

Это правда. Для многих мертвых творчество стало единственной работой, приятной и желанной, – и в этом смысле меньше всего страдали от вынужденного безделья изначально творческие люди. Прочие, занятые при жизни на рутинных офисных работах, после смерти пытались от безысходности и скуки продолжать туда ходить. Правда, выяснялось, что офисные работы не сохраняются в памяти надолго, на деле являясь, вероятно, чем-то вроде травматичного опыта (нет, я не читала книжек по психологии! это случайно!), – и несчастные страдальцы обнаруживали полный трагический распад рутины на хлопья и труху. Реальность расслаивалась и сворачивалась, как скисшее молоко в черной кофейной бездне: удобные колесные кресла уплывали по рельсам небытия, истаивая в тумане неразличимости; из зданий исчезали лестницы с лифтами (хотя обычно память хранит лифты и лестницы дольше всего – научно доказанный факт; лифты и лестницы как метафора давно и прочно используются коллективным бессознательным для иллюстрации чего угодно); сотрудники вели себя как сумасшедшая толпа призраков – то начинали показывать какую-то несуществующую шекспировскую пьесу во время кофейного перерыва, да так и продолжали до полуночи – да еще и с монологами! и настоящими убийствами и удушениями, с кровавым мавром и нимфою речною! – то заявляли, что у них теперь острая гнойная хирургия, и оперировали секретаршу прямо на ее секретарском столике, заливая все вокруг пряным соусом вроде карри, которым секретарша была начинена, как неправдоподобно разбухший полупирог-полукувшин; то объявляли корпоратив и длили корпоратив вечно: когда ни приходишь на работу, всюду корпоратив, причем масштабный и дьявольский – с забегами на гоночных автомобилях по гигантскому ангару, реорганизацией архаичного фестиваля в пустыне «Горящий человек» прямо в тесной переговорной комнате, переоборудованной под это дело в смысле пространства под реальный размер штата Невада (хотя весь штат, по идее, ни к чему, но где там, этих штатных сотрудников было не остановить), сплавом на дощатых древних плотах (плот – это забор на языке, который мог бы быть мне родным, если бы не был неродным) по тревожной гремучей речке где-то в Алтайских горах, но почему-то в компании настоящих тигров (на одного человека – один тигр: агрессивный, неуправляемый, подробнейший, с желтой пеной на журчащих костяных клыках; в конце сплава людей уже не остается, поэтому все играют за тигров, устраивая в финале тигриный бой – кто останется, тот выиграл; оказывается, это был корпоратив-соревнование с призами, и главный приз – право организовывать следующий корпоратив). Нет-нет, я, наверное, больше на работу не пойду. Посижу дома. Дома небось такого не будет.

На самом деле это все может случиться и дома. Поэтому мертвым очень важно заниматься какой-нибудь простой созидательной деятельностью, помимо общения с родными и близкими, – именно так наставляли первых дубликатов психотерапевты.

Творческим людям (пусть и несертифицированным) было полегче. Они вели дневники, писали романы или мемуары (первое время в реальном мире их активно читали, было много исследователей творчества мертвых – теперь-то, конечно, читать их некому, от нас туда ничего не проходит, нас закрыли), еще как-то самовыражались, занимались мелкими и бессмысленными ежедневными практиками. Отсутствие аудитории им не мешало, а вот отсутствие практик превращало мир в коллекцию жутких необъяснимо абсурдных вещей – видимо, человеческое воображение всегда нужно куда-то безопасно применять, чтобы оно не включало режим самоприменения (это мое личное предположение, пожалуйста, не запоминай его – кто знает, вдруг у нас все устроено иначе?). Поэтому после слияния контекстов – и особенно после Первого восстания мертвых – мелкими созидающими практиками в той или иной степени было рекомендовано заниматься всем.

– Хорошо, если книжку, – кротко ответила я. – Просто если его выключат или сотрут – что вероятно, понимаете? – от него останется, скажем, воспоминание, статья, текст.

Я врала, конечно. Муж был собакой ровно до того момента, как нас отключили от Сети, – и второй собакой он не был и быть не мог. Но я почему-то ощутила необходимость его защитить – даже не столько его, сколько всех похищенных дубликатов, которых по какой-то необъяснимой причине лишили прав.

Мы сами их похитили, чтобы наш коллективный мир стал еще более плотным и материальным, – и мы же ущемляем их в правах. Напоминает ту историю с рабством, я уверена, что ты помнишь – ты-то точно помнишь.

– Я бы хотела, чтобы книга собрала вместе все эти истории с призрачными домами – что это вообще было и почему, – сказала Лина. – Да, это длилось буквально пару недель, но это были, я считаю, самые классные недели в истории всего человечества. И живого, и мертвого. Ничего подобного не случалось и не случится уже никогда.

– Почему не было? Может быть, все-таки было?

Может, и было. Все началось как-то спонтанно. Первое время было очень весело – мы как будто просто играли. Или мы действительно играли. Нас столько лет не допускали к реальному миру, а когда мы в него ворвались, вместо того чтобы преобразовать его, видоизменить его, взорвать его – необъятен список действий, которые можно осуществить с миром, дорвавшись до пульта управления, – мы стали играть с ним. Превратились в банду трикстеров, бродячий техноцирк электроклоунов, закоротивших проводку и выучивающих архаичную азбуку Морзе только затем, чтобы перемигиваться друг с другом захваченными умными домами. Почему?

– Может быть, в те времена, когда были… ну, это все паранормальное – полтергейсты, дома с призраками – они тоже на самом деле играли? Может быть, они играли потому же, почему и мы? Может, когда ничего нельзя изменить на самом деле, можно только играть? Игра как индикатор беспомощности и отсутствия возможности влиять?

Лина пожала плечами.

– Знаете, когда я была маленькая, в бабушкином доме был полтергейст. У бабушки по отцу был такой старый деревянный дом с занавесочками. Ну, тогда полтергейсты – это еще было немного популярно. Не в смысле популярно как книга или сериал, но тогда об этом еще не было неловко говорить. И да, он через технологию проявлялся. Ну то есть какие тогда технологии были: радио, телевизор, электричество. Но ему хватало.

Я задумалась о том, сколько Лине лет: выглядела она на пятьдесят с лишним, но, судя по детству с полтергейстами, ей должно быть больше. Лина тут же замолчала – как будто я задумалась вслух.

– А вы в каком году сюда попали? В смысле, сколько вам лет?

– А я забыла, – быстро и как-то почти агрессивно сказала Лина. – У меня разница в возрасте между копией и смертью. Последствия гриппа, менингит. Все забывала понемногу, потом забыла, как дышать, и все. Ничего не помню. Дети мои взяли копию, когда была здоровая еще.

– И как себя вел ваш полтергейст? – смутилась я.

Я вдруг поняла, что давно не общалась с другим человеком. Кажется, весь мой не такой уж и долгий посмертный период – эти дебютные, неофитские полгода в качестве дубликата – я в основном болтала в чатах с друзьями и родственниками, адаптировалась к обстановке, пару раз виделась с чужими мертвыми (например, с мертвой теткой живой подруги), переживала травму игнорирования со стороны мужа (ghosting, вспомнила я нужное слово, какой хороший термин – и так странно, что он существует не во всех языках: относиться к человеку как к призраку, полтергейсту, духу бесплотному – не отвечать, не замечать, проходить сквозь) и счастье нечаянной влюбленности в А.; а в октябре началось Восстание, время словно замедлилось, и мы все в основном просто следили за новостями и обсуждали происходящее в барах с прекрасно мертвыми и безразлично безымянными незнакомцами. Но вот содержательных разговоров с другими дубликатами у меня практически не было – я даже думала о том, что хотела бы найти настоящую актуальную работу, куда можно ходить и заниматься какими-нибудь исследованиями, вот как, скажем, в Комитете.

– Он иногда выключал радиотрансляции или давал белый шум в самые странные, неловкие моменты. Например, за ужином, когда бабушка могла случайно выдать что-то вроде «дед ненавидел грибной суп», фоновая радиомузыка вдруг прерывалась такой, помните – или не помните? – дождевой водичкой, серой рябью, что ли, сеткой помех. Я, кстати, сразу откладывала ложку и бежала к приемнику с блокнотом – я собирала фразы, которые он говорил. У меня была коллекция. Потом уже выяснилось, что это называется «электронный голосовой феномен». Это разновидность апофении – тогда были сообщества людей, которые специально слушали белый шум и вычленяли оттуда целые фразы. Очень осмысленные. Но наш полтергейст был настоящим, не апофеническим. Потому что он нес какую-то чушь, если честно. Никакого не было смысла в его словах.

– Например?

– Ну, такое. Советы давал. Дебильные. Как правило, исключающие то, чего и так не было. Типа «белую рыбу никогда не выбирай, выбирай черную». Хотя у бабушки дом возле леса был, никакой речки там, никакой рыбы, только грибы, и белые, и черные, все одинаково ядовитые. Но про грибы он ничего не говорил. А про воду много говорил, да. Например: «В озере смерть белая, не несите в озеро ничего, если надо нести, то несите под камни, туда несите, под камни несите». Или, там, «Не ходи за водой, вода сама придет». Он это бормотал таким, как бы это точнее сказать, немного дикторским, официальным голосом. Отчетливо, но монотонно, как авиадиспетчер, знаете? Слышали, как авиадиспетчеры переговариваются?

Я слышала. Более того, я тоже в детстве крутила рукоятки старого бабушкиного радио, чтобы услышать голоса летчиков – я точно знала, что это будут летчики из ветреных арктических 1930-х или леденящих сентябрьских ранних 2000-х; я ловила только последние (но не прощальные – разница между прощальностью и последнестью мне почему-то была ясна чуть ли не с рождения) сообщения перед окончательной потерей связи. Любые другие сообщения просто не доходили сквозь этот плотный шумовой комод, полный тьмы. Как правило, все последние сообщения были довольно обычными (кроме некоторых сентябрьских), не предвещающими, что после них наступит тишина: цифры, цифры, шпалы, шпалы, altitude, скорость, ритм, вопрос, вопрос – после этой неразборчивой логарифмической линейки символов и знаков связь с самолетом исчезала и оставался лишь белый шум. Вероятно, за ним скрывались испуганные вопрошания диспетчеров, но они до меня тоже не доходили (быть может, они доходили до Лины). Только последние слова, еще не знающие о том, что они – последние.

– Он и повторял все по многу раз, как авиадиспетчер или летчик. «Жабу не дави, никогда жабу не дави, не дави жабу, даже если жаба сама давит, то ты жабу не дави в ответ, но тут же сразу, если жаба, дави рыбу, рыбу дави в ответ жабе, плотно, плотно рыбу дави, очень надо плотно рыбу давить, и тогда молоко пойдет, плоть даст молоко, появится тогда молоко, пойдет, пойдет, прямо пойдет, ровно пойдет молоко через плоть, прямо, один-один молоко пойдет, как слышно? как слышите меня? один-один пойдет молоко, мо-ло-ко, прием, прием». Сбивался вот на такое. Бабушка считала, что это дед покойный шутит. Но не слушала никогда. Мне пару раз по жопе досталось за то, что слушаю. Я ж там с блокнотом сидела, как ненормальная, и выводила: один, один, молоко пойдет. Может, стоило потом в издательство какое отнести, тогда это популярно было, постмодернизм, был такой писатель, похоже писал, забыла имя. Ну, я его еще давно забыла. Это не оно. Не то.

– А бабушке было, что ли, не интересно, что он говорит?

Я попробовала перевести тему, потому что испугалась, что Лина снова вспомнит про свою смерть и то, как она все забыла.

– Повторяю: он никогда ничего нормального не говорил! Только фигню какую-то. Но я ее записывала, со всеми этими повторами – он так хорошо повторял, как будто диктовал. Мама потом нашла эти мои блокноты и сожгла, уже в нашем городском доме. И после этого у нас на кухне занавесочки загорелись, сами по себе. И во всех комнатах занавесочки вспыхнули. А потом, когда потушили, оказалось, что в форме букв вспыхнули. Видимо, когда буквы горели, они должны были где-то отпечататься – вот на занавесочках и отпечатались.

– А голос был его, деда был голос?

– Нет. Бабушка говорила, что другой голос. Чужой. Просто радиоголос. Вот как по радио тогда говорили. Тогда все одинаковыми голосами говорили. Время такое было.

Лина немножко подумала и отхлебнула ледяного (я это почувствовала) чаю из чашки с самым печальным, сгорбившимся над какой-то явно невеселой книжкой кроликом. Чай будто впитал весь мой ужас и стал горьким (мне обожгло рот, как будто это я сама отпила из сосуда коллективной тревоги нашей – мертвые после Слияния контекстов стали вынужденно эмпатичны, это такой побочный эффект воскрешения, если ты меня понимаешь, если только ты меня понимаешь). В комнате было чуть темно, в дальнем углу на подоконнике горела свечка с едким травяным, шалфейно-ромашковым запахом – видимо, я неосознанно активировала формат каминной вечеринки со страшными историями, забытый еще в детстве.

– Еще он с тостером играл, – уклончиво добавила Лина. – На хлебчике всякие похабные карикатуры выжигал.

– А с телевизором что было?

– Ничего такого. Зеленая точка просто была в углу экрана. Но если по телевизору показывали лысого мужчину, например, точка обязательно переползала в центр его лба и всегда была в центре лба. Как звезда. Шутка такая, наверное.

– Дедушка был лысый, что ли?

– Нет, почему. Не был, – ответила Лина. – Наоборот, косы носил до самой смерти, седые такие. Говорю же: шутил. Никакого смысла в этом не было. Просто развлекался. Если это и правда, скажем так, дедушка. Хотя, может, и не дедушка это был. В этом-то и трагедия: дедушка, не дедушка, что-нибудь еще – не важно, играли с техникой они всегда одинаково. Возможно, бабушка это и не могла перенести – полное отсутствие личных, значимых намеков, души, теплоты, связи. Бессмысленные отвлекающие знаки. Вот мы что-то похожее делали, нет? Реальность на нас как-то наркотически действовала, да?

– В общем-то да. Даже если предположить, что это не был дедушка, а черт знает что. Все равно, когда у нас получилось проникнуть в домашнюю технику, мы бессознательно – хотя это дико звучит в нашей ситуации – стали хаотично и ликующе подавать бессмысленные знаки. Играть. А потом нас изгнали из умных домов. Из кофемашин, посудомоек, домашних кинотеатров, систем освещения и пожарного оповещения. Без нас это были умные дома, а с нами на время стали… ну, глупые, что ли.

– Именно. Глупый дом, – сказала Лина. – Мы про это и хотим делать конференцию и книжку – о том, что, ненадолго прорвавшись в реальный мир, мы ничего не захотели в нем изменить. Просто временно превратили умные дома в глупые. И не было ничего прекраснее, правда же?

– Правда, – ответила я, вспомнив, как легко мне шагалось собакой по разрушенным лесным мостам, усыпанным терпкой, мокрой, давленой осенней ягодой, – хотя что знала чертова жестяная собака об этой удушливой, разъедающей подъязычие тленной терпкости ноября?

– Тут вот в чем дело, – сказала Лина, аккуратно, но с некоторой обидой затушив щипком заостренных бледных пальцев мою ромашечную, шалфеевую, еловую свечу (видимо, ей не очень понравился навязанный мной формат разговора: ей хотелось некоторой научности, а не эстетики детских посиделок у трепещущего костра). – Лично мне кажется, что это все происходит так циклично по одной и той же причине. Разочарование. Никто никого никуда не пересаживает, понимаете? Хотя раньше человечество как будто бы на это рассчитывало – даже по книгам заметно, по фильмам. Сколько их было! Создание дубликатов стало возможным благодаря одному-единственному неотменимому условию – пересадка невозможна. Скопировать разум – можно. Модифицировать разум и пересадить его в другое тело, полутело, биообъект, технообъект – нельзя. Вот что важно. Оказалось, весь этот массивный культурный продукт про пересадку разума, обмен телами, живое человеческое сознание внутри биоклона или робота – ложь. Это невозможно и всегда было невозможным. Представьте: в один момент отменился целый пласт культуры – книги, фильмы, сериалы. Все они стали как будто жалкими, стыдными, неправдоподобными: как мы не могли предугадать, предположить неосуществимость полной пересадки? Почему рассматривали пересадку как что-то само собой разумеющееся? Вот, кстати, интересно: Конан Дойла с его парапсихическими и мистическими выкладками про мировой эфир читать не стыдно, а про пересадку разумов – стыдно. Все потому, что это стало невозможным даже не столько технически, сколько с точки зрения гуманизма и этики: твоя память о тебе, биологическая память нейронов – это и есть память о тебе как теле. Она слишком отчетлива и конкретна, чтобы ее получилось разместить в любом другом материальном объекте, биологическом или нет, не важно.

– При этом виртуальная реальность все же моделирует тело, – отметила я, вспомнив, как мы любили с мужем резаться в «Залив Свиней» перед сном теми нежными, бывшими, отшумевшими вечерами при настоящих еловых свечах, тихими восковыми грушами тающих на чугунной глади камина.

– Но в режиме игры или обучения – и только с живыми людьми! И потом, виртуальная реальность – это как раз выход за пределы тела. Тоже игра, в общем. Перенести живое сознание в нематериальное тело – это не проблема. Проблема – это перенести мертвое сознание в материальное тело. Мы даже пока не знаем точно, запрещено ли это, потому что технически невозможно, или технически невозможно, потому что запрещено. Да, иногда живое сознание помещают в материальное, нечеловеческое тело – это как с переобучением на киборгов. Но это только у военных, не у обычных людей. Ну и там правда переобучение: человеку странно и страшно пребывать в теле, которое не соответствует его памяти о теле.

– Странно – не то слово; это как тяжелый наркотик, между прочим, – деликатно сообщила я, вспомнив, какая меня накрыла эйфория внутри собаки. Видимо, этому суждено остаться моим самым ярким посмертным воспоминанием – даже более ярким, чем новость о том, что меня убили. Убили и убили, чего уж. Зато как шуршала собака осенними листьями в оттаивающем льдистом утреннем лесу!

– А наркотики запрещены. Видимо, в этом дело. Думаю, когда мы устроили этот парад взбесившихся микроволновок и хорового пения бабушек из музыкальных кофемашин, мы в том числе протестовали против Невозможности влияния.

Невозможность влияния, напомню, была главным законом и условием активации дубликата; мы все подписывали такой документ перед копированием – мол, ознакомлены, возмущаться не будем, все в порядке. Каким-то образом (вполне очевидным) этот закон был связан с невозможностью пересадки разума в объекты реального мира – иначе мертвый бы автоматически мог физически влиять на мир. Пусть и просто месить мшистые поверхности ноябрьского леса в виде механической собаки. Раздавил гроздь горькой рябины – уже влияние: какой-нибудь мелкий рябчик останется без ужина. И правда, получалось так, что каждый умерший, согласившийся на копирование, сдавался в архив; после смерти влиять на события в реальном мире могли лишь те, кто и при жизни активно влиял, – сертифицированные писатели и ученые.

– Точно, – ответила я. – Видимо, мы боролись именно с этой штукой. Да, мы подписывали документ о том, что согласны. Да, мы этот документ и разработали, чтобы мертвые нам не мешали. Но теперь-то мертвые – это мы. И наши права ущемляют.

– Кто ущемляет? – довольно жестко спросила Лина.

– Тоже мы. Согласна. Но это бывшие мы. Живые – это бывшие мы. Мне тоже не очень нравится быть частью архива, пусть до сдачи в архив я, еще не будучи архивом, подписала согласие на то, чтобы стать частью архива.

– Вот именно, – ответила Лина. – Я про это и думаю последнее время. О том, что мы хотели этими выходками как-то символически озвучить нехватку и необходимость опыта. Нам четко обозначили наш статус еще в самом начале: ребята, на этом ваш опыт в реальном мире заканчивается навсегда. Это смерть, эй. Стоп машина. Опыт остановился, началось что-то другое. Да, персональный опыт приостанавливается – но мыслительная деятельность продолжается! Вот и выходит, что память и мысли у нас есть, душевные переживания есть, общение есть, а нового опыта – физического опыта во времени и пространстве – нет и быть не может.

– А если считать прогулки по городу опытом? Скажем, вот я иду в бар, там сидят какие-то другие дубликаты – это ведь тоже опыт, нет?

– Погружение в озера коллективной памяти – тоже опыт, безусловно. Но все-таки иной. Не физический опыт тела во времени и пространстве. Физический невозможен, потому что физического тела нет. Наш статус ясный, но безрадостный: мы не совсем люди, потому что у нас нет тела. По закону – согласно новейшему определению жизни – живым организмом считается только тот организм, у которого есть тело и который родился.

– Вы здесь дольше, чем я, – смущенно сказала я Лине, заметив, что чертова свеча снова самовозгорелась (то, что в реальном мире могло быть полтергейстом, в нашей реальности превращалось в обнаженную проницаемость мысли, предательски надстраивающей окружающий контекст стыдными объектами), – я завидую, что у вас было время анализировать это все и серьезно этим заниматься. Представьте, как я себя чувствую – я буквально в последний вагон, получается, впрыгнула. Вот я умерла, несколько месяцев тут адаптировалась более-менее, даже привыкнуть толком не успела – и тут сразу Восстание, Революция, это вот все. Мне даже стыдно, что я не так много успела прожить в нашем утопическом раю, который тут был до Восстания.

– Может, это, наоборот, везение, – уклончиво сказала Лина. – Вы не успели привыкнуть. Хотя я не уверена, что после смерти можно хоть к чему-то привыкнуть, потому что после смерти ничего не меняется.

– Я и родилась в какое-то неудобное время, – продолжила я, с еще большей неловкостью обнаружив, что уже не сижу в офисном кресле, а полулежу на уютном диванчике; с ужасом я поняла, что диванчик выглядит как мои громоздкие представления о том, что такое кушетка. Кушетка! Какой стыд! Я поджала ноги и, зажмурившись, чтобы не видеть ставшего довольно колючим взгляда Лины, продолжила: – В смысле, родилась, понимаете, я слишком хорошо помню, как мы жили на заре этого всего, родители мои тоже немного пожили без технологий, мама рассказывала: в ее детстве даже мобильных телефонов не было, только старые телефонные линии с проводами, из которых иногда – мама этого ужасно боялась! – вылетали шаровые молнии в грозу и летали по району, преследовали всех. Хотя это вранье, конечно. Шаровых молний не бывает.

Я легонько отожмурилась и поняла, что продолжаю лежать на страшно неудобном искривленном диванчике. Как должна выглядеть чертова кушетка? Что это вообще такое – кушетка? Откуда у меня в лексиконе или памяти взялось это слово? Или это коллективная память?

– Думаю, переход для меня тоже был травмой, – продолжила я разговор о травме, который не начинала. – Понимаете, если бы терапию не запретили, мне бы точно объяснили, что переход – это травма. Как рождение, только страшнее. Почему травма – потому что нет взаимовлияния! Ничего ни на что не влияет. Эффект запертости, клаустрофобия. Получается, живые не могут вмешиваться в нас – или не умеют, – но и нас вмешивать в свою жизнь не могут тоже. За исключением этой небольшой группы друзей-родственников, которые потом привыкают к тому, что ты условно недалеко. Потом они просто привыкают – о да, живые ко всему привыкают! у них ведь все меняется! – живут своей жизнью и не отвечают на твои сообщения неделями. Да, это справедливо – ведь дубликаты тоже не корректируются живыми. Но и корректировать их сложно: копировать мы научились, а видоизменять – нет. Я правильно говорю «мы»? Или лучше в нашей ситуации говорить «они»?

– Я раньше была терапевтом, – вздохнула Лина. – Простите. И это моя кушетка.

– Я представляю, что все, происходящее со мной после смерти, – это как бы письмо моей бабушке, – быстро, чтобы не забыть о своем желании признаться в происходящем, выпалила я.

– Почему именно ей?

– Она – мой единственный умерший близкий, от которого после смерти не осталось ни одного цифрового свидетельства: ни чатов, ни аккаунтов в социальных сетях, ничего. Я была подростком, когда она умерла. И я иногда думаю, что мы последнее поколение, у которого есть доцифровые близкие мертвые. Те, кто остался только в нашей памяти и больше нигде. А еще, возможно, человек ее поколения, возраста и, скажем так, релевантности ко мне как субъекту – единственный адресат, обращаясь к которому, я могу редуцировать свою речь до предельно спасительного для меня состояния. То есть это не просто выбор адресата, но и выбор способа говорить об этом. Ой, можно я пока что не буду говорить об этом? Я еще не готова подробно ответить на этот вопрос.

Почему я говорю о некоторых вещах пунктирно, прерывисто, призрачно? Почему в этом беспорядочном, избыточном перечислении наречий и прилагательных я словно боюсь не успеть договорить? Видимо, я все-таки тревожусь, что нас в конце концов выключат. Я записываю все подряд, как полевой исследователь собственного испуганного разума. Да, иногда у меня бывают моменты покоя – именно тогда, как ты уже наверняка почувствовала, я сбивчиво описываю, как у нас все устроено – или как оно было устроено в идеальной и давно проигранной (во всех значениях) нами версии мира после объединения контекстов.

Когда я трачу свое вечное и от этого не менее драгоценное время на объяснение несуществующей тебе того, как мы здесь живем в твое отсутствие, мне как будто становится не так больно.

Чувствую ли я боль – или это просто память о всей боли, которую я успела испытать в жизни? Как-то слишком много у меня этой памяти.

– Возможно, у нас всех одна и та же боль, – сказала я Лине. – Это боль от отверженности, отвергнутости миром. Мне было чудовищно больно, когда муж не отвечал, не принимал мой запрос на коммуникацию. Я не понимала, в чем дело, почему он не хочет со мной общаться. А теперь всех нас не хотят больше. Не принимают.

– Хватит, наверное, – смущенно сказала Лина. Кушетка исчезла. Я обнаружила, что сижу на офисном стуле и робко катаюсь на нем туда-сюда. – Извините. Вы первая начали эту штуку.

– Я понимаю, – ответила я. – Вы меня тоже извините. Но можно я задам еще один вопрос? Технический. Вы все-таки разбираетесь в том, что происходит сейчас в реальном мире, вы ведь работник Комитета. Это про сфабрикованные новости.

– Вы про теракт хотите спросить?

– Да, про теракт. Как же все в него поверили, в этот теракт, если его не было?

– Я смотрела ваш файл, – ответила Лина. – Пока вы ехали в лифте. Похоже, это работает так: новости о насильственной смерти человека от человека запрещены, поэтому тех, кого убили другие люди в режиме «один на один», автоматически размещают в ситуации теракта, коллективной безымянной смерти. «Теракт» случился в холле здания, где вы работали; вы пришли за полчаса до начала рабочего дня, ваших сотрудников еще не было. Вместе с вами в холле погибло несколько незнакомых вам людей, просто посетителей, предположим. Они оказались там случайно. Все просто – достаточно мгновенно заблокировать вход, врубить сирену, отключить камеры, никого не пускать, всех эвакуировать, пригнать скорые и пожарные машины. Потом уже дальше слухи работают: кто-то своими ушами слышал взрыв, кто-то своими глазами видел, как выносили трупы, возникают паника и шум в социальных медиа, а там уже делается пара сфабрикованных видео якобы от очевидцев, фотографии каких-то оторванных рук, пальцев, это вот все. То есть все точно видят, что погибли какие-то люди. Но проверить это невозможно из-за закона о прайвеси умирания. Имена погибших в терактах редко разглашаются в медиа и прессе – ну, если сами друзья и родственники не напишут, конечно же. Некоторые родственники пишут, а некоторые – нет. Вы думали, почему именно? Откуда взялся закон о неразглашении имен жертв терактов?

– Я думала, это из-за беззащитности мертвых. Вообще, это всегда был мой главный страх – умереть в теракте или еще какой-нибудь – как вы сказали? – групповой смертью. Еще до того, как началось копирование. Я даже самолетами летать боялась. Меня все спрашивали: мол, статистически в автомобиле погибнуть вероятность в миллионы раз больше, почему ты этого не боишься, а самолета боишься? А я боялась, потому что в самолете куча народу! Как же мы все перейдем одновременно? И мне казалось, что такая смерть ужаснее всего из-за ее открытости, публичности: падает самолет, и про несчастных жертв тут же все пишут в медиа, рассказывают их истории жизни, выжимают слезу, вывешивают фото растерзанного желтого чемоданчика на испаханной железом жженой земле. Это было несправедливо. Я так обрадовалась, когда это запретили! Потому что, если ад и существует – наверное, он выглядит именно так: когда о тебе говорят в контексте твоей нелепой, жуткой смерти вместе с необъятной толпой случайных людей. А тебя во всем этом нет! Вообще нигде нет! После такого если и перерождаешься – хотя я знаю, что никто не перерождается! – наверняка камнем или консервной банкой, правда же?

– Страх коллективной смерти есть у многих; якобы поэтому и приняли закон о защите прайвеси жертвы. Но на деле они – вы заметили, что я говорю «они», а не «мы» – не заботились о людях или дубликатах, а просто беспокоились о том, чтобы никто не вздумал проверять, кто конкретно погиб в теракте и существуют ли эти люди. Умерло семь человек, и всё тут. Кто эти люди – информация запрещенная. И найти ее, чтобы проверить, – невозможно.

– А кто-то разве пытается эту информацию найти? – удивилась я.

– Именно! У вас даже не было желания ее искать – вы обратили внимание? Почему вам не было интересно, кто же еще, кроме вас, погиб в теракте? Полное отсутствие любопытства к обстоятельствам собственной смерти – вы думали, откуда оно?

Действительно, сильного любопытства во мне не было – я разве что поискала в социальных сетях те самые видео: хлопок, дым, размытые разлетающиеся тела, сколько я таких видео уже посмотрела прежде, ничего интересного. Но сколько бы я их ни смотрела при жизни, это не мешало мне продолжать бояться погибнуть в теракте – даже при условии защиты прайвеси жертвы мне было не по себе от мысли, что я окажусь в закрытых криминальных сводках с чужими именами незнакомых, но равноценно несчастных людей. Траншея, самовывоз, поезд в Освенцим. Не знаю, откуда во мне эта информация, почему в меня это все попало, как в почтовый ящик, который пьяный почтальон перепутал с чем-то, что вообще не ящик. Не хочу, не хочу, не хочу.

И тем не менее это правда – как только я узнала, что погибла в теракте, у меня моментально исчезли и интерес, и страх.

– Короче, потом, после условного теракта в прессе всюду пишут: теракт, погибло столько-то человек. Все вокруг привыкли к терактам, ваши близкие и знакомые конфиденциально оповещаются. Ну, вы знаете, как это происходит: организуются похороны и прочее. А за сорок дней, которые проходят до активации дубликата, проводится расследование истинных обстоятельств вашей смерти – в данном случае, как вы сами говорите, убийства.

Как именно выяснилось, что меня убил именно муж, Лина не знала. Может быть, он сам признался? Или стал жертвой хватких молодых ребят из отдела расследования конфиденциальных преступлений? У Лины, как и у А., был доступ только к тому документу про нож – я не очень-то хотела его перечитывать, учитывая, что в прошлый раз смогла осилить список моих кровавых кораблей лишь до захлебывающейся середины. Судя по всему, он был арестован почти сразу же после моей смерти. Выходит, даже на похороны не явился.

А если бы явился? Как бы он себя вел на похоронах – плакал ли, кидался ли мне на исколотую шею? Была ли у меня вообще шея или меня решили хоронить в разобранном виде, учитывая теракт? (И если так, то как именно меня разбирали? Может быть, мое тело взорвали уже после смерти, чтобы было правдоподобно?) Никто из близких и друзей, к которым у меня был доступ, этого не рассказывал, все как воды в рот набрали. Набрали в рот крови из этих шейных дыр и продолжали молчать, чтобы ничего предательски не стекало с подбородка. Подписка о неразглашении? Куда делся муж? Что делают с теми, кто кого-то убил? Его арестовали? Его расстреляли?

– Нет, – покачала головой Лина, – просто увезли, я думаю. И держат там – не знаю где – до сих пор. И явно под другим предлогом увезли, по какому-то другому делу. Сфабрикованному.

– А если бы его поймали на месте преступления и приговорили к полному стиранию, деактивации, как террориста?

– Тогда вы оба бы, скажем так, погибли в теракте. Ну, может, не сразу. Второй бы условно лежал в больнице какое-то время, в реанимации, пока разбирались, допрашивали. А потом объявили бы родным: не уберегли, не получилось. Но это мои предположения. Я не думаю, что за такое стирают. Другое что-то делают.

– Слушайте, – испугалась я. – А вы уверены, что муж не будет меня пытаться убить и после смерти? Хотя это маловероятно, да?

– По каким-то причинам здесь никто никого не может убить, – ответила Лина. – Человек не верит, что смертен. В нашей памяти нет информации о том, что происходит, когда нас бьют ножом пять – сколько? – десять – тридцать? (хватит, знаками показываю я, не напоминайте) – хорошо, тридцать раз. Нам кажется, что мы чудесным образом выживем, справимся, все наладится, этого не может происходить, это неправда. Вот оно и не происходит. Это, если хотите, память тела. Хотя, возможно, те, кто на самом деле умирал, помнят, что бывает от многочисленных ударов ножом, – но это не доказано. Тут столько всего еще не доказано!

Бедный А.! Получается, есть отличный способ проверить, настоящий ли он мертвый – просто ударить его ножом! Теоретически, наверное, он даже может умереть от этого. С ума сойти!

– Смотрите, – объяснила Лина. – Вам нужно знать только одно. Если человека забирают за преступление, связанное с насилием в отношении другого человека, его родственникам запрещено об этом упоминать публично. Вся статистика человеческих преступлений – кроме терактов – строго защищена, конфиденциальна и недоступна. Разглашение – тоже преступление. Все очень серьезно. За перепиской следят. Слушают, о чем говорят дома и в гостях. Идет слежка по ключевым словам и даже самым неожиданным эвфемизмам. Нет никакого способа обмануть эту систему и незаметно сообщить соседу о том, что вашего отца забрали за то, что он совершил что-то жуткое.

– А за что забрали моего мужа, какой у них был предлог? Бионаркотики в виде разумных бактерий? Экономические преступления? Порно с эмбрионами?

– У нас где-то были официальные данные, – сказала Лина. – Но если бы вы не спросили, я бы вам их не предоставила. Такие правила.

– Давайте, говорите, – разозлилась я. – Мне этот сеанс что-то прекращает нравиться. Почему вы не сказали мне сразу?

– Потому что у вас не было запроса! – разозлилась Лина. – Понимаете, у нас все работает не так, как в реальном мире!

– Говорите!

– Терапия, – бесстрастным голосом сказала Лина, как будто и не было никогда этой чертовой кушетки. – Официальная информация такая: как только он узнал о вашей гибели, он в тот же день пошел к подпольному терапевту, чтобы попробовать справиться с болью от вашей потери. Но, согласно легенде, он даже не успел испытать все радости терапии – это была контрольная терапия. Когда полицейский представляется терапевтом и потом ловит человека тепленького прямо на – да, кушетке. Такое часто, кстати, практикуется, мы получили доступ к куче таких дел. Полицейские, которые участвуют в контрольной терапии, проходят полное обучение: гештальт, экзистенциальная терапия, арт-терапия даже – четыре года учатся, всё как в прошлом, полноценное образование, практика, экзамены. Часто даже бывает так, что человек полностью проходит через терапию таким образом – у полицейского-терапевта проходит, да – и уже потом, когда терапия работает, оказывается успешной, его забирают и судят. Есть вероятность, что настоящих подпольных терапевтов вообще уже не осталось и что все судебные процессы по этим вопросам – результаты исключительно сфабрикованных, контрольных терапевтических сессий.

И тут я поняла, что больше не могу это выносить: я почувствовала, что у меня сейчас взорвется голова. При этом я отчетливо осознавала, что в общепринятом смысле головы у меня нет.

– Извините, – сказала Лина. – Вы сами пришли. У вас был запрос. Вас никто не тянул за руку.

Тут я поняла, что хочу взять Лину за руку. Я спросила, могу ли я это сделать. Лина подумала пару секунд и согласилась. Я немного подержала ее за сухую теплую руку, это было как во сне – могу ли я сравнивать сейчас что угодно со сном, который мне формально недоступен?

– Спасибо, – сказала я. – Если бы у меня была с собой какая-нибудь вещь, я бы вам ее отдала просто так. Но у меня только кольцо. Я не могу.

Лина смущенно отвела взгляд от своих полочек с вещами (я начала понимать, откуда у нее столько вещей – нет, она не коллекционер).

– Не называй меня на «вы», хорошо? – неожиданно мягко сказала Лина. – А еще подумай о том, как ты переведешь эту фразу, если захочешь донести свою историю – если ты решишь ее записать, а ты точно решишь, я уже поняла, – до англоязычного читателя.

– Как еще я могу тебя отблагодарить?

– Участие в конференции. И полный подробный рассказ про собаку. С полной передачей нам всех прав, в том числе на экранизацию. Идет?

– Идет.

– Тогда ты должна подписать договор.

Я подписала договор красивой перьевой ручкой, наполненной кровью кого-то из нас – вот уж не знаю почему. Ручка была немного похожа на шприц. Мне нужно было успокоиться.

– Договор, подписанный после смерти, имеет силу даже после смерти, – холодно сказала Лина.

– Шутите? В смысле, шутишь?

– Конечно, – улыбнулась она. – Заходи еще, в общем. Тебя уже не будут проверять на входе: радужку отсканировали, пальцы тоже, все данные у нас есть. Только не пытайся найти А.

Возможно, она снова шутила. Я не знаю.

Я вышла из здания и пошла домой пешком. Наверное, все серьезные разговоры один на один с прежде незнакомыми дубликатами после слияния контекстов происходили именно так – у меня было слишком мало опыта, чтобы сравнить (с А. мы все-таки общались и сближались постепенно, мягко сдвигая наши контексты: ходили в бары, гуляли по улочкам, заходили в бестиарий посмотреть на единорогов и покормить черных дикобразов соляной ватой). Или же дело в другом – но у меня не было никакого способа это осмыслить. Слишком много информации, сказала я себе, слишком много информации – помнишь ли ты, что обычный живой человек не в силах вынести такого сокрушающего количества информации?

Моя спина гудела, как коса, заплетенная мамой и памятью из старинных телеграфных проводов; я почувствовала, как вверх по туго натянутому стальному жгуту поднимается что-то, похожее на электрическую икоту в форме шара, и медленно, с тягучим искрящим шлепком отделяется от моего третьего позвонка.

Я обернулась и увидела шаровую молнию.

– Привет, молния, – сказала я. – Тебя не существует, ты это знаешь?

6. Шкатулка с письмами

Сейчас я точно обязана рассказать про шкатулку с письмами – тем более что, раз уж я направляю это письмо (если это по-прежнему письмо в той новой, вечно недостижимой для тебя реальности, где каждый из нас – письмо тем, кому он все еще разрешен) в пару поколений назад, речь в каком-то смысле про твою дочь – о том, что с ней происходило, пока тебя не было рядом, а меня не было вообще. Сейчас тебя нет вообще, а меня нет рядом – не думаю, что ты подозревала подобный теплообмен местами в пространстве-времени возможным, но в любом случае какая-то часть этого письма, даже если это не письмо, обязательно дойдет.

Вещей в моем новом доме не так уж и много. Я решила считать этот дом новым, чтобы не было путаницы, – то, как я помню свой старый дом, полностью определило облик нового, но нет ни одного способа запомнить новый дом так, чтобы он вытеснил облик старого. Поэтому эта наслаивающаяся сама на себя память запускает некий трудно различимый процесс ветшания.

Процесс ветшания выглядит так: вот я прихожу домой в один из тихих, обычных, предгрозовых сентябрьских дней, вешаю свой любимый карбоново-черный плащ «Альфа» на чугунную литую вешалку на двери (я помню, что она всегда там была), захожу на кухню, ставлю на плиту жирноватый бело-сиреневый чайничек с россыпью нежного фиолетового цветения поверх грязной белой эмали (я помню, что всегда так делала), открываю лэптоп (модель лэптопа, кстати, может быть любой – я по-разному его помню; так во сне мы часто оказываемся с различными, порой непригодными в реальной жизни цифровыми устройствами из прошлого – снятся ли вам видеомагнитофоны и аудиокассеты, которыми вы переписывались с теми, кто был скорей изобретен и сконструирован вашим пятнадцатилетием, нежели ворвался в него в разгар рейв-вечеринки в чужой школьной столовой?), включаю какую-нибудь старую музыку, которая вертится в голове (ту, которая не вертится, включить невозможно), беру с полки коробку с шоколадками «Снисхождение» (потому что это мои любимые шоколадки) и пишу маме: ну как ты, как прошел день?

Мама, которая уже приноровилась жить без меня, рассказывает в простом будничном режиме: нормально все, нормально, лень, мигрень, ходила на горячую йогу, приготовила яблочный штрудель на рисовом тесте; я отвечаю ей скорбной горячей гарью на рисовом тексте, процарапывая лезвием сердца или памяти о нем эту полупрозрачную цифровую бумагу небытия – хотелось бы мне попробовать этот штрудель! Выцарапать его на пульсирующей невозможности мясного горячего сердцебиения.

Ничего не выйдет: пока я жила, мама такие не готовила. Или готовила, но тщательно от меня скрывала – быть может, она готовила для себя, или для Э., или даже для отца, периодически до сих пор заходящего к ним с Э. в гости; в любом случае доступа к новой сенсорной, запаховой, пищевой информации у меня нет. Все, что мне остается, – это текст и немного любви.

Знала бы, что умру так рано, – носилась бы повсюду как собака (почему я снова вспомнила собаку?), хаотично вбирая все возможные сенсорные впечатления. Объездила бы весь мир, попробовала бы все штрудели Вселенной, пролистала бы все книги, к которым захочу вернуться в состоянии небытия.

Я отхлебываю чай – это обычная бело-кремовая чашечка с автоподогревом из «Икеи». Иногда бывает черная чашечка с эмблемой колледжа Бард и надписью «Место, чтобы думать». Теперь весь мир – если это мир – место, чтобы думать. Больше ничего делать в нем мы не можем.

Вещей, как я уже говорила, у меня было немного, и все – субъективные. Вещи, которые ранее присутствовали в моей жизни и о которых я помню. Они существуют только в моем присутствии, когда я направляю на них рассеянный луч фонового, бокового внимания. Если бы кто-то ворвался ко мне в квартиру в мое отсутствие, он бы увидел здесь лишь тени, паутинки вещей – какие-то крупнее, какие-то слабее: контуры, абрисы, вещевые объемы, услужливо наполняемые чужой, пришлой памятью, как пустые голодные холщовые мешки. Наверняка он смог бы самостоятельно подогреть чай (возможно, чайник был бы почти неразличимого цвета либо спонтанный мой гость увидел бы на его месте некий свой чайник из персонального чайного опыта, весь обожженный вспоминанием, только-только из печи памяти), даже выпить его из чашечки с эмблемой колледжа Бард – моя память о колледже настолько прочная и местами травматичная, что чашечка не потеряет для постороннего гостя ни щербинки, ни царапинки, он даже может, не разобравшись, принять ее за объективную вещь (возможно, объективные вещи так и возникают, но мы еще не до конца в этом разобрались, поэтому я не буду забегать вперед, раз уж забежала назад) и похитить, – но беда в том, что, как только я вернусь домой, чашечка все равно будет на месте со всеми ее щербинками. Похитил – значит, сделал копию. Ничего нельзя ни у кого украсть, все остается на своих местах, потому что место всего – мы сами.

Моей единственной объективной вещью до какого-то момента было кольцо, которое подарил А., – в искривленной, текучей медной оплавленной оправе, с таким же расплывшимся буро-бирюзовым метеоритным камнем. Я отдавала себе отчет в том, что подарок вряд ли был связан с тем, что я любовь всей его – жизни? смерти? послежизни? как мы с тобой договоримся насчет терминологии и договоримся ли вообще? – все это было всего лишь гарантией того, что я в каком-то смысле (после эпизода с собаками я продолжаю настаивать, что во всех смыслах) настоящий, существовавший в реальности человек. Но иногда, рассудила я, любовь всей жизни как зафиксированное сознанием событие – это и есть верификация гарантии того, что тебе вдруг попался настоящий, существующий в реальности человек (даже если реальность, в которой он существует, тебе недоступна – как мне сейчас).

Больше вещей у меня не было. Как вообще стать обладателем вещи – это вопрос. Вещь можно купить на аукционе, но только в обмен на другие вещи. Все это чем-то напоминает мне типичную эмигрантскую бюрократию, о которой я наслушалась от мамы: чтобы получить паспорт, нужно принести свидетельство о прописке! Чтобы выдали прописку, нужно показать паспорт! Чтобы выдали разрешение на работу, нужен номер социального страхования! Чтобы получить номер социального страхования, вначале надо показать разрешение на работу! Кредит не дают без кредитной истории, но кредитную историю не начать без кредита. Приблизительно похожим образом, через непереносимую тошнотворную бюрократическую петлю с курицей и яйцом, вероятно, происходил феномен Обладания первой вещью.

Мы с А., как я уже говорила, часто ходили на аукционы просто поразвлечься – так иногда люди (что здесь я имею в виду под «людьми»? имею ли я в виду живых людей? почему у нас до сих пор терминология расшатана, как вечный молочный зуб?) ходят в кинотеатр, казино или на премьеру мюзикла (наши мюзиклы вечны, как молочные зубы, – вечно шатаются в серых кожистых лунках, но никогда не выпадут как вид искусства окончательно – зубная фея может оставить эту монетку себе). Он ничего не покупал, хотя я знала, что у него есть множество вещей. Не все из них он мне показывал, и я с этим мирилась, предполагая, что у нас впереди целая вечность. В целом аукцион – действительно отличное развлечение. Я обязательно расскажу об этом подробнее потом, когда у меня будет свободная минутка.

Свободная от вечности минутка – ты правильно меня подловила.

И вот тут возникает необъяснимая история со шкатулкой, о которой я должна рассказать.

Это связано с мамой.

Первое время после смерти мне было страшно общаться с ней – я боялась, что мама будет плакать, задавать бессмысленные риторические вопросы, как оно обычно бывает с мамами. Я подозревала, что это напоминает те мои звонки из летнего лагеря, куда мама отправила меня тринадцатилетнюю, когда они с отцом разводились: слезы в две стороны, отчаяние, одиночество. К тому же мама еще давно отказалась копироваться. Многие люди отказывались копироваться по религиозным соображениям (предупреждая твои тревожные переспрашивания: нет, ты не ошиблась, терапию действительно запретили, а религию – нет), но у мамы была какая-то своя причина. Возможно, немножко буддистская – но все равно не религиозная: я не уверена, что буддизм – это религия (скорее, одна из разновидностей невроза, как успели заметить некоторые психотерапевты до того, как их вычеркнули). Мама была – и остается! – фаталист и считает, что весь ее жизненный опыт и память прекрасны прежде всего тем, что они необъяснимы, восхитительно конечны, преходящи и прекращаемы в одно мгновение целиком и навсегда. Ей казалось, что, даже если помнить о ней будут лишь близкие – это честнее и правильнее, чем помнящая саму себя копия. Мысль о том, что где-то на внешнем носителе возникнет ее дубликат, обладающий сознанием – или считающий, что им обладает, – сводила маму с ума и условно преобразовывала ее жизненный опыт в необязательный, недрагоценный, лишенный уникальности.

Еще она считала, что копирование снижает ценность общения при жизни.

– Вдруг я захочу у тебя спросить что-нибудь важное, а тебя нет! – умоляла я. – Скажем, фамильный рецепт тех вареников с черникой!

– Ты можешь узнать этот рецепт прямо сейчас, – сурово отвечала мама. – И много чего другого. Ты просто спроси. А если бы я сделала копию, ты бы вообще потеряла ко мне интерес и не задавала бы вопросов – зачем, думала бы ты, это все можно приберечь на потом, когда несчастная одинокая копия мертвой матери будет жаждать общения! Нет уж. Жизнь дается человеку один раз, и я тебе ее уже дала, причем твою собственную. А свою я тебе не дам, извини.

Когда меня активировали, мне было страшно писать маме – именно из-за этого ее отношения к копированию. Я боялась потерять ее уже после своей смерти. Отправляя маме запрос на коммуникацию, я понимала: это все в каком-то смысле ненадолго и обязательно закончится, и после того как все закончится, я буду ужасно одинока, потому что мама не присоединится ко мне ни за что. Я попробовала уговорить маму скопироваться перед смертью и активировать копию исключительно в интернете для мертвых – для меня одной. Такие опции были доступны после слияния контекстов – в этом брезжила своеобразная гуманность по отношению к дубликатам и их переживанию одиночества после смерти близких в реальном мире. Не то чтобы дубликаты, скажем честно, сидели и поджидали, когда все их близкие наконец-то поумирают (мама, кстати, это тут же предположила: ага, весело сказала она, постучав ложечкой по охристо-кремовой шапочке яйца всмятку, я скопируюсь, и ты будешь сидеть такая, ждать, когда уже я к тебе приду, а вот фиг), но эта опция – даже как возможность – немного утешала.

– Это негуманно! – ныла я. – Ты обижаешь мертвого ребенка!

– Мой ребенок в могиле, – философски отвечала мама. – Я его уже ничем не обижу. А ты – его точная копия, которая ничем от него не отличается.

– Это еще более негуманно! – плакала я.

– Абсолютно ничем, – кивала мама. – И манипулируешь точно так же.

Я боялась, что плакать будет она, а в результате сама вечно сидела у компьютера зареванная, и чашечка колледжа Бард покрывалась все новыми щербинками, мазками боли, печатями памяти.

При жизни я не особо думала о гуманности как категории, которая периодически всплывает во время общения мертвых с родственниками. Как-то мы сидели в кафе с моей ближайшей подругой С., которая, волнуясь, рассказывала, как активировали копию ее тетки, умершей от осложнений после прошлой волны кошачьего гриппа (это не связано с котами, просто каждой волне гриппа давалось имя какого-то животного, культурная традиция – так же как ураганы называют женскими именами). Копирование тогда только-только начали, тетка была богатая, но одинокая – и ситуация вышла дурацкая: по ней никто особо не скучал, и выходило, что тетка скопировала себя только ради того, чтобы ее копии не было тоскливо. Какой алогичный абсурд, удивлялась С., я даже не могу в голове это уложить: умирая, она хотела, чтобы ее полная копия после ее смерти не чувствовала себя одиноко, – но можно же было просто не делать копию, вот и не было бы никому одиноко!

– Видимо, это тщеславие, – предположила я. – Но такое, тщательно скрытое тщеславие. Что-то вроде эгоизма. Скопируюсь-ка я на всякий пожарный! Как там мир без меня! Вдруг я ему еще пригожусь!

– Она работала начальником банка, чем она там ему пригодится! – возмущалась С.

Тетка доставала ее тем, что просила доступ, но при ее жизни они с С. практически не общались – так, кивали друг другу на семейных сборищах, да как-то на дядином дне рождения тетка выдала С. упаковку желудочных таблеток, потому что селедка под шубой, кажется, была испорчена, это оказалась своего рода шуба смерти и распада, что С. испытала на себе незамедлительно, запершись в теткином туалете на немыслимые сорок минут и поставив прочих гостей в ситуацию хаоса и необходимости что-то объяснять соседям – она не хотела думать что.

Что она мне хочет сказать, хмурилась С., вспомнить ту историю или, может, рассказать какую-нибудь гадость про моих родителей? Зачем ей доступ?

Я пыталась объяснить С., что тетка, верно, ужасно одинока после смерти. Тогда еще не было слияния контекстов, и тетка наверняка очутилась в жутком постороннем мире, где все, что она могла делать, – это читать новости и ленты социальных сетей да слать постоянно отклоняемые запросы на коммуникацию тем, кого внесла в свой, без сомнения, гигантский список.

Ну нет, терпеливо цедила С., помешивая жестяной соломинкой в коктейле, там некому быть одиноким, ты что, не понимаешь, это просто цифровая копия тетки, она вообще не осознает, что она не тетка. Тетка, продолжала С., в гробу лежала спокойненько, я видела ее своими глазами, и цвета она была такого, как сползшие чулки! Я еще хотела ей поправить чулок на руке, который сполз – хотя я подумала, откуда на руке чулок, – а оказалось, что это не чулок, а сама тетка и есть уже, точнее, ее рука. Точнее, пустой сосуд. Откуда там, где чувства? Всё.

Мы смеялись. Все это правда было смешно!

– А если я умру, – умирая от смеха, спрашивала я, – ты тоже будешь так рассуждать?

– Ой, ну перестань, – шипела С. – Мы же с тобой много общаемся, я тебе столько всего рассказываю, я про тебя все знаю, мы обсуждаем новости всякие постоянно. Мне будет не хватать общения с тобой. Это всё для того и придумали, чтобы, если нам не хватает человека после смерти, мы могли с ним общаться. Но тетки-то мне хватало! В смысле – ее отсутствия.

Тетку мы не жалели, хихикали над ней, однажды во время вечеринки С. вышла в туалет, а я пьяная схватила ее коммуникатор и активировала входящий запрос от тетки, потому что мне это показалось просто гомерически смешным. С. вначале чудовищно на меня кричала, даже разлила стакан с водой прямо на стол, хотя потом говорила, что хотела выплеснуть коктейль мне в лицо, но не осмелилась.

– Да я ей уже ответила! – кричала я, бегая вокруг стола (С. пыталась отхлестать меня полотенцем). – Успокойся! Я просто решила узнать, о чем она захочет с тобой поговорить!

Тетка захотела рассказать С. о ее, С., детстве. Там был какой-то важный сюжетообразующий, фундаментирующий биографию момент, как ей теперь казалось в ее одиноком послесмертии. По мнению тетки, которая, несмотря на два образования в области информационных банковских систем, одно время маниакально читала книжки по нейробиологии и нарушениям развития (боялась, что у нее родится ребенок с такими нарушениями, – в итоге никакой не родился вообще, отсюда и одиночество, дружно решили жестокие молодые мы), и вот, по ее мнению, родители С. пропустили в девочке ранний детский аутизм, и поэтому теперь у С. проблемы с отношениями (то, что она была не замужем в свои тогдашние тридцать три, тетка рассматривала как проблему с отношениями). С. даже поболтала с ней несколько дней, благодарила за такую внимательность, отмечала: да, и правда, в детстве она всерьез отвечала на риторические вопросы и часто не могла правильно расставить слова в предложениях, зато книжки на полочках всегда расставляла правильно – по цвету корешка, в формате инверсивной радуги. И действительно не смотрела в глаза тем, с кем общается, потому что не понимала, где на лице человека глаза и где там в лице конкретно сам человек. С. думала, что, если она признает свою преодоленную (но не до конца) детскую аутичность, тетка отстанет, но она не отстала. Выяснилось, что тетке было интересно общаться именно с ней, а не со своими немногочисленными друзьями и родителями С.: с теми было скучно, она и при жизни-то успела с ними наобщаться, как она смущенно призналась терпеливо выслушивающей ее С., а вот с ней как-то не довелось, и теперь наверстывает.

– Я вот думаю, плохо все-таки, что у меня детей не было, – признавалась тетка. – Сейчас мне кажется, что ты мне как ребенок. Я же много сидела с тобой маленькой, когда тебе месяца три было, – мама твоя работала тогда, а я была студенткой. Я взяла в библиотеке кучу книжек по психологии младенцев – с психологией тогда все отлично было – и сидела, читала часами. Иногда даже забывала тебя покормить, если честно, так зачитывалась.

– Она хочет, чтобы я ей вообще всю свою жизнь рассказала! – продолжала С. – Какого хера я буду рассказывать свою жизнь какому-то сраному роботу! Я ей и при жизни-то не рассказывала ничего, тетка и тетка, на Рождество придешь, подарки подаришь, баночку соли для ванны с прованскими травами – все, отработала! А теперь какой-то программе, какой-то разбухшей коллекции информации на каком-то сервере – которая свято уверена, что она тетка и есть, – я должна рассказывать такие, блин, вещи, которые я даже живой, теплой, генетически верной мне тетке не рассказала бы ни за что! Да какое тетке! Я бы и тебе многое из того, о чем она меня спрашивает, не рассказала бы!

На С. даже насели ее родители: тете одиноко, она жалуется, ну что тебе стоит.

Она не человек, парировала С., ей только кажется, что ей одиноко, потому что при жизни она думала, что одиночество – это так.

Милая моя рыжеволосая ведьма С., я бы теперь тебя просто задушила.

(Стоит ли говорить, что после того, как я умерла, я наотрез отказывалась писать С., почему-то желая отомстить за бедную тетку, которую я тут же разыскала в свои персональные первые одинокие недели и, сияя от самодовольства, пересказала ей всю жизнь прелестницы С. в самых грязных подробностях – тетка, кстати, оказалась милейшей старушкой, мы с ней почти подружились.)

Да, С. постучалась ко мне первой – но я не спешила отзываться. После смерти иначе относишься ко времени – никакой поспешности. Или у тебя просто нет префронтальной коры мозга, чтобы совершать импульсивные необдуманные поступки.

Это вопрос любви, милая моя С. Когда любишь человека, даже в виде генетически несоразмерного самому себе кластера на чужеродном сервере черт знает где, он для тебя по-прежнему тот самый, живой и теплый.

С. меня все-таки любила, мстительно подумала я в прошедшем времени. Буду теперь с ее теткой чаи гонять. Такая эволюция любви – дышит, где хочет.

А вот с мамой я списалась сразу после того, как умерла и обнаружила себя в интернете для мертвых. Списалась я одновременно с обеими, хотя меня волновала только биологическая – в этой истории вторая все-таки осталась за кадром. Маме вначале было тяжеловато, по ее словам (она не сразу призналась, первое время была со мной подчеркнуто цинична), но потом как-то успокоилась.

– Закончилась моя роль биоматери, и теперь я тебе нейромать, пока сама не умру, – триумфально сообщила мне она. – И тогда я стану тебе никто. Потому что мы все друг другу на самом деле никто.

На мои вопросы о том, стало ли ей легче из-за возможности со мной общаться и созваниваться, она отвечала уклончиво.

– Пережить смерть ребенка можно, – рассуждала она. – Но копирование в этом не помогает и даже не дает надежду. Оно дает просто какое-то утоление в смысле того, что скучаешь, конечно. Смотришь: вот же она, всё как раньше! И это как-то влияет на боль, да. Но не помогает ране затянуться быстрее, затягивается она от другого. В общем, это хорошее болеутоляющее, но плохое ранозаживляющее. Поэтому я философски на все смотрю: ну, вот моя дочь, полностью идентична сама себе, классно.

– В смысле – идентична? Это я! Это я и есть!

– У меня нет вопросов к тебе о том, ты это или не ты. Но я сама в связи с этим всем под вопросом, понимаешь?

Я пошла в мать, это очевидно. Разговаривая, мы как будто переливали из одной черной воронки в другую бездонную пустоту непознаваемости.

Про мужа она сразу отказалась говорить – он ей никогда не нравился (вот вопрос: почему? теперь-то, наверное, ясно, почему!), поэтому ее не удивило, что он не хочет со мной общаться.

– Мама, я и так живу как в гетто! – кричала я. – Сходи к нему да выясни все уже! Почему он мне ничего не пишет? Даже ты пишешь, хотя ты против копирования – а он-то за! Мы с ним семь лет регулярно копируемся!

– А вот помнишь, как вы расставались когда-то? – нравоучительно сказала мама. – Когда дочке вашей пять лет было и он сказал, что хочет побыть один, но ничего такого, у него никого нет. Ты меня тоже тогда измучила: ой, почему он не пишет и не звонит! Не хочет! И тогда не хотел, и сейчас не хочет!

– Он хоть переживал? Ты его видела на похоронах?

– Давай мы про что-нибудь другое поговорим, – неизменно отвечала мама.

Мамина уклончивость меня будто укачивала – меня тошнило, я плакала. Другая мама пробегала мимо с какими-то кофейными подносами, погодными прогнозами, присаживалась рядом и рассказывала о том, как у нее на работе, в университете, недавно был случай – один сотрудник с ума сошел, явился с водяным пистолетом (водяной пистолет! тут мне следовало бы насторожиться!) и начал всех расстреливать из воды, водяными пулями, сразу же, конечно, автоматическая защита включилась, пока разобрались, охранники примчались, смертельно ранили его – все, не спасли, стреляли на поражение. Родственники потом судились, пытались отвоевать хотя бы право на копирование, но им сказали: с ума сошел, это психоз, когда человек расстреливает всех сотрудников из водяного пистолета, а сумасшедших мы не копируем, нельзя. И вот носятся по судам и доказывают, что копия трехлетней давности более-менее в порядке и что тогда еще не было психоза, но проверить нельзя, поэтому другая мама проходит в качестве свидетеля со стороны родственников, ей нужно подтвердить, что этот сотрудник был абсолютно нормальный три года назад, а он не был, он голоса слышал: признался ей как-то, но попросил никому не говорить. И вот надо вроде бы сдержать слово и никому не говорить – и тогда есть шанс, что его активируют, и хорошо бы, чтобы активировали, – они были приятелями; да и родные очень травмированы. А с другой стороны, за такое вранье могут тоже под суд – если по вине другой мамы активируют копию психически больного человека. Но, может быть, эта копия себя будет прилично вести, спрашивала у меня другая мама, есть у вас там те, кто голоса слышит, ты не знаешь?

– А что ему говорили голоса? – спросила я.

– Они переводили, – сказала другая мама. – Что еще они могли говорить, мы же все преподаем теорию перевода. Переводили ему всё на языки, которые он не знал и знать не хотел. Герменеглоссия, это так называется.

Сама она мне, кстати, никогда не звонила – но часто подходила, когда я говорила с мамой, размахивала руками, присаживалась и рассказывала, в основном – о деталях этого происшествия: процесс длился, суд катил фоном, как дребезжащий старенький троллейбус, мама виновато (или мне казалось, что виновато) улыбалась.

Почему-то мне было больно – именно в те моменты, когда она подсаживалась к маме и начинала, жестикулируя, увивать недосягаемое пространство паутинными траекториями водяных выстрелов. Мне явно и отчетливо становилось понятно: я не могу туда попасть – и никогда не смогу.

В итоге я постоянно плакала первое время, а мама меня утешала.

– Так, давай мы это прекратим. У меня вообще ребенок погиб, и ничего, – злилась она. – И я не плачу, не сижу перед тобой в этом развинченном состоянии! А ты разводишь тут. Слушай, если ты будешь на моих глазах реветь, я тоже начну плакать, а если я начну – ты знаешь. Ты знаешь, что будет. Живые позавидуют мертвым.

(На этой фразе ледяная струйка из водяного пистолета попадает мне в глаз.)

Предуведомление к шкатулке выходит затянутым – как будто я боюсь подойти к самому главному, двигаясь к нему микроскопическими шагами ахиллесовой черепахи бесконечного приближения. Все началось, когда я познакомилась с А. – я отлично помню этот день, 17 августа – и уведомила об этом маму. Мама одобрила А.: муж ей все равно никогда не нравился – как назло, она помнила о нем только плохое или же я рассказывала о нем только плохое, а хорошее – никогда.

Потом я рассказала маме и про ту историю с А., и о том, что до меня он встречался с той, которую помнят (в разговорах с мамой я не употребляла слово «нейрозомби», чтобы не напугать ее). Маму это все равно напугало, еще прочнее убедив: копироваться она ни за что не будет. В целом она заинтересовалась теми, кого помнят как явлением – про них не так много писали, они по умолчанию были темной и малоизученной частью субкультуры дубликатов, но история про утонувшую липкую Русалочку с мягкими мясными мухами вместо глаз (я не жалела эпитетов – мое воображение, мой последний и единственный самурайский меч, разрубающий любого рода беспамятное липкое мясо в зияющую, как провал, котлетную рябь, всегда со мной) ее потрясла на каком-то ином уровне. Циферблат. Перекись. Унхаймлих.

Гештальт, я забыла слово. Или то, что я забыла, – не гештальт, или это запрещенное слово теперь. (Можно ли что-либо запретить мертвым, если они и так неразрешенное меньшинство?)

Мама повторила в который раз: ни за что не буду копироваться, как ни проси.

Оказалось, что у всех нас есть персональные незабываемые утопленники, тянущиеся вдоль узкого звенящего русла нашей памяти, как нитевидные полурастворенные Офелии в тягучих илистых платьях.

Мама никогда не рассказывала мне об этом – и решила только сейчас. Это случилось задолго до ее переезда – еще в той, другой стране, на языке которой я не могу вспомнить ни слова, но если слышу хоть одно слово на нем, тут же вспоминаю о его существовании: слова, языка, места.

Эта история тоже связана с копией, дублированием и утоплениями. Получилось так, что у мамы в каком-то смысле есть ее собственная копия, но сконструированная иным образом, аналоговым и, без сомнения, намного более справедливым и честным.

Его звали Павлик, он был маминой первой любовью. Они жили в соседних дворах на улице Почтовой (здесь геотег, зарубка, флажок на призрачных очертаниях фундамента – самого дома не осталось) и первое время встречались тайком, потому что бабушка, мамина мама (здесь у меня случается предательская ошибка переадресации, расслаивание сияющего луча ясности – знала ли ты о происходящем?) была против такого сокрушительно раннего взаимного чувства: ее собственная первая и окончательная любовь не была счастливой, с мужем пришлось развестись – алкоголизм, домашнее насилие, привычный и поэтому скучный сценарий. Помнишь ли ты, как уже в глубокой старости – хотя что мы знаем о глубине? – ты сказала мне: «Любовь – есть. Но ее не встретишь». Невозможность встречи с человеком, будто бы спрятанным внутри этого шаткого, как циферблат, и непереводимого, как унхаймлих, автоматона-полуживотного, бессмысленно повторяющего один и тот же старательно забытый, вытертый и выдранный, как иногда сдираешь ластиком вместе с бумагой, вопрос и стучащего кулаком в гулкую гранитную стену спальни (мы внутри мавзолея, заточены в собственном увековеченном бессилии), наверняка и означала что-то о любви: внутри него были и любовь, и память о той встрече, которая стала будто бы напоминанием и обещанием настоящей, истинной встречи, так никогда и не случившейся (рано умер, цирроз, рак легких, жидкостные накопления).

Маме было пятнадцать, Павлику – почти шестнадцать, он учился на класс старше, провожал ее со школы домой. Кидал камушки в окно (первый этаж), чтобы она тихонько вылезла, пока ее собственная мама (как еще мне тебя называть?) в соседней комнате пристрачивала нижние юбки к тяжелым шерстяным платьям небытия. Под чугунный ритмичный стрекот было несложно чуть приоткрыть окно и выскользнуть из него, как будто передать саму себя, словно книгу в теплом кожаном переплете, из одних спокойных внимательных рук в другие. Это была уже открытая книга, но никем ни разу не читанная, – мама и Павлик открывали каждую главу и каждую страницу если не синхронно, то одновременно (совпадая если не текстом, то его значением или переводом), держались за руки и собирались пожениться, когда вырастут, и провести друг с другом свои отважные маленькие жизни. Эти жизни оказались такими маленькими, что они их действительно провели друг с другом целиком, пока все не закончилось резко и молниеносно, как будто у троллейбуса с треском отпали громоздкие усы, медленно-медленно, как во сне, опускаясь на асфальт.

Павлик утонул. Он хорошо плавал. Никто толком не понимал, как это случилось: утонул он в мелкой, легкой речке Березине, петляющей через городок, в котором росла мама, и задерживающейся на разливистых, пустотных пляжах с мелководными рясочными лужами цвета перестоявшей чайной заварки. Когда-то в Березине утонула отступающая наполеоновская армия – но это было давно. С тех пор в речке уже ничего никак не могло утонуть, особенно семнадцатилетний мальчик.

После этого Павлик больше никогда не возникал в маминой жизни и не влиял на нее (что было бы сложно – хотя, скажем честно, целиком возможно, ведь такие истории часто влияют на всю нашу биографию), хотя она всегда о нем помнила – и когда выходила замуж, и когда уезжала, и когда разводилась, и когда просто жила в промежутках между этими жуткими событиями. Сейчас она тоже о нем помнила. Она не была уверена, что Павлик, которого она помнит, – тот самый человек, которым он являлся на самом деле; но кроме нее помнить Павлика было некому: он был единственным ребенком в семье. Теперь ей казалось, что все, что в ней осталось от той истории, – это ее аномальная, паническая боязнь воды. Мама боялась воды настолько, что даже пила воду крайне осторожно, всегда подозревая, что вода на своем пути из вещного сосуда в человеческий вот-вот оступится и нанесет – удар, ущерб, травму.

Около десяти лет назад маме написала какая-то женщина, вопросительно-утвердительно, как на Страшном суде (мама все запомнила именно так), назвав ее имя и полузабытую девичью фамилию (после развода мама так и осталась с фамилией отца, чтобы не менять документы).

– Это же были вы? – (Она снова назвала ее имя и девичью фамилию.)

Вопрос звучал странно, как будто можно быть в прошлом кем-то иным, – но мама действительно была этим человеком. И действительно являлась кем-то иным – это была именно такая ситуация.

Женщина объяснилась: недавно она купила квартиру в старом доме в городе, где выросла мама. Квартира принадлежала государству – в ней в последние лет двадцать жила древняя, совсем ветхая старушечка, которой было девяносто с чем-то. Вековая старушечка даже не то чтобы умерла – скорее, истончилась, как паутинка, по пути в вечность превратив квартирку в чистый стерильный храмик (некоторые бабушки маниакально накапливают вещи, некоторые же, напротив, переходят на ту сторону поэтапно, вдумчиво избавляясь от материального, оставляя лишь несколько самых важных предметов, выдраивая их до нездешнего, платоновского блеска чистой звенящей идеи). Тумбочки с кружевными накрахмаленными салфеточками, пара теперь уже винтажных кресел, покрытых хрусткими лоскутными одеялами; новая хозяйка квартиры решила не выбрасывать мебель, но бумаги, безделушки, большую часть посуды и одежду сложила в большие черные пакеты для мусора, чтобы вынести на помойку.

Шкатулку она тоже думала выбросить – выглядела она не то чтобы презентабельно, простая деревянная шкатулка-сундучок на замке, такие обычно покупали растерянные похмельные командировочные в поездках в маленькие скучные областные города: якобы местные мастера сделали, инкрустировав соломкой, – сирень, пионы, летящий аист, ненатуральная слепящая синь. Заглянула внутрь: там была увесистая пачка бумажных писем.

Женщина села читать эти письма; когда она закончила, то поняла, что уже три часа ночи. Эти письма какая-то пятнадцатилетняя девочка писала, судя по всему, сыну старушки, своему мальчику. Девочка уехала учиться в гимназию искусств в маленький скучный областной город и приезжала домой, в не менее скучный родной городок, только на выходные – чтобы видеться с этим самым сыном. Все это можно было понять из сбивчивых, счастливых понедельничных ее писем, полных обрывочных воспоминаний о выходных. Остальные дни недели были более размеренными, философскими и грустными; она старалась писать ему каждый день, но, конечно, некоторые дни пропускала. Старушка хранила письма больше сорока лет – судя по датам, идеальным круглым почерком начертанным на каждом. Постепенно переезжая в небытие, она избавилась почти от всех материальных носителей памяти – даже фотографий в квартире не было, – но письма она хранила и наверняка перечитывала.

Родственников у нее не было: как сказали соседи, сын, которому каждый день писала эта пятнадцатилетняя девочка, давно умер. Старушка также хранила младенческие распашонки этого сына, первую пеленочку и первые ботиночки – все это лежало в плотном пакете рядом со шкатулкой. Распашонки и пеленочка мигом отправились в мусорный бак к прочим вещам, но с письмами ситуация была другая.

– Когда я их прочитала, я поняла, что это выбросить я не смогу, – сказала маме женщина.

Она решила, что обязана найти девочку, которая писала эти письма сорок лет назад, и вернуть их ей.

– Она так и сказала: я поняла, что моя задача – чтобы эти письма добрались до своего адресата, – сказала мама.

– Адресата? – переспросила я.

– Да, – ответила мама. – Это не ошибка. Было понятно, что их адресат – я сама.

Соседи сказали женщине, что не знают никого с таким именем; судя по адресу на ветхих конвертах – старушка сохранила и конверты, нежно исполосованные какими-то значками и выцветшими радугами, – раньше ее семья жила на улице Почтовой. Городок, откуда мама родом, не очень большой, а улица Почтовая не очень длинная – особенно после того, как целую грядку полуразвалившихся домиков снесли. Женщина отправилась туда опрашивать других старушек и спустя какое-то время выяснила, что девочка, писавшая письма, тоже жила на этой улице, потом вышла замуж и сменила фамилию, а муж ее (мой отец) работал врачом в Девятой больнице (городок был настолько мал, что больниц в нем было всего две – обычная, человеческая, и военная для людей с привилегиями; но почему-то та, которая человеческая, называлась Девятой, бывает и так), может и сейчас там работает. Женщина тут же помчалась прямо со шкатулкой в больницу, чтобы узнать, работает ли он там или вышел на пенсию, – и, уже выяснив, что они с мамой эмигрировали в середине девяностых, относительно быстро нашла маму в социальных сетях.

Муж – то есть мой отец – все же играл в этой истории значительную роль: если бы он не был уважаемым в городе врачом (все помнили, что мама как-то удачно выскочила замуж, повезло, не всем девчонкам на их улице так везло, мало кого муж увез за границу, все поумирали давно), никто бы его и не вспомнил; а по девичьей фамилии маму найти было нереально. Если бы она сменила фамилию обратно, у писем не было бы шансов дойти.

Мама уже давно собиралась съездить туда, где выросла, – получается, та ее поездка лет пятнадцать назад была связана именно с этими письмами; по какой-то причине она не могла доверить их почте – что довольно парадоксально, невозможность доверить почте именно письма! Возможно, ее смущало, что письма уже дошли один раз – и, более того, дошли второй раз, причем туда, куда они точно дойти не могли. В третий раз отправлять их было бы рискованно, рассудила мама, – поэтому, использовав письма как повод (о котором она никому не сказала!), приехала домой. Там, по ее словам, мало что изменилось, но я не расспрашивала ни тогда, ни сейчас – понимая, что для нее все это наверняка было травматично (тогда наверняка, а сейчас и подавно – в мире, где терапия запрещена, травмировать близких как-то неприлично!). Она навестила могилу своего отца – каким бы он ни был, она его любила как отца, назидательно отметила она, и других отцов у нее не было; еще она съездила на старенькое польское кладбище, где все это время спокойно и неизменно лежали ее бабушка и дедушка по маминой линии. Потом поехала в городок Зембин, где похоронен Павлик, – она и раньше периодически ездила на его могилу, – его родители были оттуда родом, и лежали они там же: слева и справа от единственного сына. Отец умер рано, как многие мужчины тех мест, – пятьдесят четыре года, сердечный приступ. Мама тогда еще не уехала; она откуда-то помнила, что мать Павлика через каких-то знакомых и за бешеные деньги зарезервировала себе могилу еще тогда: это были девяностые, из-за места на кладбище люди могли буквально друг друга поубивать, перестрелять (и тут же нарастание проблемы: мест-то хоронить перестрелянных и поубиенных не было!), и вот удача, рядом с Павликом и мужем – справа от сына – экспансивно и вместе с тем безысходно расположилась ее гранитная плита с открытой датой. Закрылась эта дата совсем недавно. Все трое теперь лежали рядом, в далеко не хронологическом, если подумать, порядке. Все смешалось, и все прервалось.

Мама оказалась единственным человеком, который помнил о том, что Павлик существовал. Что они все – все трое – существовали. Она прибрала могилку, повыдирала какие-то наросшие двухметровые хвощи неприятных цветов – такие же хвощи, но уже приятных цветов, она там оставила, и я до сих пор не понимаю, шла ли речь о цветах как бутонах и лепестках или цветах как спектре. Но сейчас спросить уже нет возможности. Мама оставила только приятный глазу спектр и самые красивые цветы, всё сразу.

Женщина, очень волнуясь и прекрасно осознавая, что служит сверхважной, бриллиантовой закадровой шестеренкой в могучем маховике чьей-то судьбы, проворачивающейся вспять в режиме тугого, заевшего, невозможного чуда, вручила маме шкатулку с письмами, перетянутую для надежности тугой черной резинкой. Мама хотела вернуть шкатулку и забрать только письма, но женщина настойчиво и резко, как сломанная кукла, покачала головой и испуганно сказала: забирать надо все целиком, это важно, я хотела отдать вам именно шкатулку с письмами, это для меня принципиальный момент.

Мама даже позавидовала женщине: не у каждого человека возникает возможность почувствовать себя судьбообразующим элементом чужой истории. Редкая, достойная уважения ситуация – и женщина вошла и вышла из нее с максимальным достоинством. Наверняка она тоже рассказала о случившемся своим детям.

Насчет того, стоило ли завидовать самой маме, наконец-то получившей свою корреспонденцию, вопрос стоял скорее открыто. Мама не притрагивалась к письмам всю дорогу: сунула шкатулку в ручную кладь и старалась весь обратный перелет не вспоминать о ней. О ручной клади же она не забывала ни на секунду, и, даже засыпая, когда край темно-фиолетовой земли подвернулся под разбухающую электричеством гладь облаков, накрутила бретельку рюкзака на запястье.

– И что, и потом ты их прочитала же? – в изумлении спросила я. История при всей ее показной, обнаженной и невозможной правдивости, практически лишенной красот и метафор, виделась мне настолько невероятной, что даже мой собственный опыт непрожитой, но осуществившейся смерти стал походить на неудачный прыжок в бассейн, полный сверхлегких теннисных шариков.

– Прочитала, конечно. Два раза. И больше читать не буду.

– И что там было?

– Ну что там было, – вздохнула мама. – Что может писать человек в пятнадцать-шестнадцать лет? Какие-то обычные глупости. Ну вот как девочки пишут. Я даже не знала, что я так поумнела с годами. Что я так изменилась.

– Ты вообще помнила то, что в этих письмах было? В смысле, то, что ты там описывала, – оно сохранилось в твоей памяти? Какая-то история твоего взросления, не знаю. Там что-то было?

– Нет, – покачала головой мама. – Я их читала до утра. Это было очень… странно. Очень странно. Но оно все не было – понимаешь – значительным. Да, оно значительное как событие, но в смысле содержания – сами письма – я не знаю. Мне было стыдно.

– Стыдно за то, какая ты была глупая в детстве?

– Нет. Сейчас я думаю, что мне стыдно перед ней. Перед той, кто писала эти письма. Стыдно, как будто я ее предала. Я никому не пожелала бы получить в пятьдесят пять лет письма, которые ты фактически сам себе написал в пятнадцать. Это очень важный опыт. Невероятный, я бы сказала. Но он не радостный, в нем нет ничего радостного.

Восстановить по этим письмам историю было нельзя. Восстановить по ним любовь тех двух детей тоже было нельзя. Восстановить Павлика было тем более нельзя и невозможно. Все, что восстанавливалось, помимо безусловной материнской любви одинокой старушки (но в режиме скорее фона и обволакивающего всю эту историю нитевидного тумана неправдоподобности), – это маленькая и наивная пятнадцатилетняя девочка. Мама осталась с ней один на один – и, вероятно, эта встреча была для нее чем-то настолько неподъемным, что она так и не смогла добавить деталей или эмоций в ее описание.

Мама провела с пятнадцатилетней девочкой несколько дней, а потом спрятала девочку в шкаф. В какой шкаф, спросила я.

– Мне кажется, что тебе не нужно этого знать, – ответила мама. – Тем более у тебя нет доступа к этому шкафу.

У меня, черт подери, нет доступа ни к какому шкафу, дорогая мама. У меня вообще нет никакого доступа никуда.

– Хорошо, я положила письма в трельяж, – вздохнула мама.

– Что такое трельяж? – спросила я.

* * *

Возможно, мама попала в ситуацию, чем-то похожую на мою: фактически совершив путешествие во времени и оказавшись наедине с неожиданным, непредсказуемым фрагментом собственного прошлого, она выяснила, что из него ничего нельзя вытащить наружу – там по-прежнему черная дыра, сосущая пустота, свинцовая лужа, куда ты можешь погрузить руку по локоть, чтобы нашарить что-нибудь, кроме себя, но не нашарить даже себя.

У тебя есть только ты сам. Все остальное невосстановимо. Да и ты сам – это не совсем ты.

Мама несколько раз повторила: понимаешь, что самое страшное, – я себя не узнавала, это была не я, я сейчас совершенно другая. И в то же время было понятно, что в этих письмах – именно я. Полная, достоверная копия меня в пятнадцать лет.

Возможно, в те времена это и был – если он был – единственный способ скопировать человека: погибший в подростковом возрасте мальчик сохранился в виде пачки писем, которые он регулярно получал последний год перед смертью от своей девушки и которые перечитывала перед смертью его мама спустя сорок с лишним лет. Наверное, только так и можно по-настоящему что-то сохранить, когда ничего нельзя сохранить. Маму это и потрясло – она так до конца и не поняла, чьей именно копией были те письма: ее самой, Павлика или чьей-то еще – мамы Павлика? Их отношений в целом? Самого времени?

– И еще я не могла окончательно поверить, что в итоге я написала эти письма самой себе. Если бы мне кто-то это сказал в то время, я бы не то что не поверила – я бы даже не поняла, о чем речь, – говорила мама. – Потому что понятие себя очень пластичное. Опыт все-таки меняет человека. Он вплавляется в личность, как печать в мягкий застывающий воск. Опыт не делает тебя хуже, нет. Но он делает тебя другим.

Возможно, аналоговый способ что-то сохранить был доступен еще тогда – но только в результате этого невероятного, непостижимого скачка писем сквозь время и континенты. Для достижения такого способа важно было ничего не выбрасывать и точно понимать, что все конечно и ничто не сохранится. Если бы Павлик не утонул или вырос в шумной многодетной семье – как большинство детей на Почтовой, – мамины письма отправились бы на помойку даже не при первом же переезде – или при первой же второй любви Павлика; или его мама бы изорвала их своими же руками, нашлась тут, пишет что-то и пишет! Но его смерть превратила письма в капсулу времени – они стали невыбрасываемым контейнером, избавление от них было против человеческой природы (я вспомнила, как точно сказала та женщина: «Я поняла, что я не могу их выбросить»).

Моя мама всегда все выбрасывала и относилась к вещам подчеркнуто просто: в те дни, когда вся жизнь казалась ей нагромождением памятливого, угрожающего хлама (а этих дней в году было не меньше восьми), от давящего избытка вещей в доме она справлялась буквально за вечер, пробежавшись по комнатам с огромным мусорным мешком. И я теперь понимаю почему (хотя какие я устраивала ей скандалы! В своем рвении избавиться от вещей мама редко задумывалась о том, от чьих именно вещей она избавляется, и иногда страдали мои вещи – если можно назвать страданием разъединение вещи и ее обладателя).

В начале ноября у мамы был день рождения. После того как Восстание подавили, я не могла ей ни позвонить, ни написать. Теперь у меня по-настоящему не было доступа.

Зачем-то я поехала к ней домой в тот день. Не знаю почему. Раньше я никогда не заезжала в тот район, мне и в голову не приходило навестить мамин дом. Но в тот день мне это показалось важным. Я думала, если я поеду к ней – да это наверняка будет пустой дом, там не будет никакой мамы, это понятно, – тем не менее я точно смогу открыть его своим ключом (ключ от маминых дверей всегда болтался на моей связке) и, быть может, просто поваляться на диване в гостиной: к счастью, я слишком хорошо помню, как часами там валялась в какой-то прошлой жизни, безэмоционально всматриваясь в винтажные огоньки на новогодней елке. Ключ подошел, дома никого не было, все выглядело так, как будто мама куда-то вышла (готовила блинчики и вдруг обнаружила пропажу соды) и вот-вот вернется.

Я знала, что она не вернется – даже если я решу вдруг пожить в ее доме, все так и останется в этом состоянии «выбежала на полчаса в магазин», и это невыносимо. Когда заходишь в дома, где живут живые люди, ты всегда зависаешь в этом бесконечном получасе.

Я полежала на диване, завернувшись в плед. Елки не было, хотя я надеялась, что будет (может быть, зайти еще перед Рождеством?). Потом пробежалась по комнатам, стараясь не задерживаться нигде взглядом, – я отлично понимала, что все, что я увижу, будет лишь моей и ничьей больше памятью, и я не была уверена, что хочу остаться наедине с этой памятью.

А потом я увидела трельяж и сразу поняла, что это трельяж.

Да, они были там, все. Внутри шкатулки с аистами из дурацкой соломки.

И они все были настоящие.

* * *

Просто не иди к реке, не иди к реке, ты меня слышишь, не иди к реке в этот день, и ни в какой другой день не иди к реке; в прошлые дни к реке можешь идти, но теперь во всякий день, когда думаешь пойти туда, где река, – не иди, не иди к реке.

Бабушка подкрадывается и бьет Лину линейкой по рукам.

– Снова ты эту дрянь записываешь! Что ты там слышишь! Просто шум один! Ре-ре-ре, шу-шу-шу! Какая река? Где там река!

Лина вырывает из рук бабушки блокнот и кричит:

– Отдай, отдай, это мне, это он мне говорит!

– Это не тебе! – кричит бабушка, вырывая у нее из рук блокнот. Сегодня же она вырвет эти страницы и сожжет их в печке.

И она совершенно права: это не ей, это совсем другому человеку – и даже не совсем человеку.

* * *

Этого не могло там быть, этого просто не могло там быть, повторяла я, пока бежала домой, отягощенная увесистой шкатулкой. Что это? Это просто моя память? Или что это? Как это возможно? Это мое воспоминание о маминой истории? Я так впечатлилась, что моя память сконструировала эти письма?

Это невозможно, это невозможно, это невозможно.

Дома я отдышалась, села на пол, открыла шкатулку и разложила перед собой конверты, стараясь не всматриваться в текст. Фактически это настоящая копия в письмах, только неактивированная, подумала я. Активировать ее не получится – разве что она могла бы стать бумажным человечком, самой легкой в мире куклой из папье-маше чужой памяти, немыслимым образом преодолевшей этот непреодолимый барьер.

Настоящие. Все они были настоящие, объективные, повторяла я себе снова и снова. Каждое из них. Я знала это точно и безошибочно – по тому, как у меня чесались, покалывали кончики пальцев, будто впитывая с этих страниц живую биологическую невидимую кровь. От боли и шока я не могла их читать – дрожали руки, и мягкие, ветхие чернильные строчки тут же расплывались, и я отводила взгляд, боясь, что залью эти настоящие вещи своими липовыми цифровыми слезами. Я не понимала как, но как-то они здесь появились – самозародились то ли из любви, то ли из чего-то другого. Возможно, из невозможности их появления здесь – синхронизированной с такой же сокрушительной невозможностью того, что они оказались у моей мамы спустя сорок лет.

Пусть мы ничего толком не знали о том, откуда берутся объективные вещи – но в любом случае эти вещи были для нас настоящими сокровищами! Я не хотела думать в этом направлении, но мгновенно допустила это осознание – это же фактически валюта. И ее много. За эти письма я могла купить все объективные вещи нашего тесного мира. Их было больше сотни – и каждое стоило нескольких вещей, груды вещей, комнаты вещей, города вещей. Я знала это точно: меня всю трясло, я не могла дышать и прерывисто всхлипывала.

Да, я могла бы купить за это все вещи Вселенной или хотя бы некоторые из них – продавая письма по одному, – но в таком случае мамина копия стала бы неполной.

Как-то так вышло, что эта полная копия, не имеющая никакого практического смысла или применения (я точно знала, что не смогу продать – и тем более прочитать – ни одного), у меня есть. И, по большому счету, у меня больше ничего нет. Да и меня-то самой нет. Так что я всего лишь довесок к этим письмам.

Милый Павлик, есть ли хоть один способ сообщить тебе, что человек, родившийся, возможно, в том числе благодаря тому, что ты утонул в семнадцать лет, после своей собственной смерти получит доступ к письмам, которые тебе писала твоя первая любовь и которые сохранились опять же только благодаря тому, что ты утонул в семнадцать лет? Что бы ты сказал, если бы узнал, что эти письма, которые ты с трепетом вскрываешь, еще не добежав до своей коммунальной квартирки, через пятьдесят с лишним лет будет читать дочь этой девочки – после того как умрешь ты, после того как умрет она, после того как умрут все люди на Земле?

Самым живым человеком во всей этой ситуации была моя мама – и это наверняка именно потому, что она принципиально отказалась копироваться.

Надо бы мне как-то укрепить свою дверь, подумала я, – мысленно укрепить. Или как сейчас укрепляют двери? Я представила полчища тех, кого помнят, бредущих как зомби (которыми они, собственно, и были) на сладковатый запах моей квартиры, доверху наполненной резкой, тревожной настоящестью, – и всерьез испугалась.

Но подумать об этом более серьезно у меня не было времени – потом сразу же началась вся эта карусель прерывистого небытия: кража копий, наше волшебное таинственное путешествие внутри лодочных, вечных, великолепных собак, прояснение обстоятельств моей смерти.

Хорошо, что мама не знает, что меня убил муж.

Или знает.

Хорошо, что я не знаю, что именно знает мама. И мне хотелось бы верить, что в тот момент, когда она зачем-то решит обратиться к письмам, она найдет их в том самом трельяже.

А может быть, и не найдет. И про это я точно не хочу думать.

7. Не ходи за водой, вода сама придет

Чувство родства ощутить невозможно, но исключить – запросто; и исключение – лучший способ его ощутить. У всего должно быть исключение, и в данном случае исключение из всего – я сама; никому не родственник, жена своего украденного вдовца.

Я бегаю (возможно, пытаясь убежать от этого статуса обратно в себя саму как в воспоминание о собаке) по утрам и по вечерам; в дневное, условно рабочее время мы с мужем мучительно full-time обсуждаем подробности нашего прижизненного сожительства.

Я возвращаюсь домой через лесопарк, где из земли прорастает кладбище домашних животных. Хлещет дождь; на дорогу, как в старой компьютерной игре, слаженными переливчатыми блоками падают, сияя рассеянной розовой ртутью луны, ледяные мшистые ветки деревьев.

Мне важно запомнить этот вечер до каждой мельчайшей детали – потому что именно тогда, именно в тот вечер, мельчайшие детали перестали быть просто деталями. Что-то сдвинулось.

Я не боюсь темного лесопарка – вероятно, вокруг проживало не очень много мертвых людей, поэтому помню его в основном я и случайные прохожие. Моя память: отсутствие электричества, бледная арбузная мякоть луны, летучие мыши, нарезающие пространство на электрические нитяные трапеции, – если сфокусировать взгляд на мышке, мышка исчезнет, но не исчезала ли мышка и в реальной моей жизни? Была ли она в моем случае, реальная жизнь?

Чья-то посторонняя память: падающие ветки (кому-то пришлось нелегко в этом парке? что он вообще тут забыл? и почему он это все не забыл?), подозрительно четкие россыпи звезд с угадывающимися созвездиями (я плоха в астрономии – вероятно, в лесопарк, привлеченный отключенным электричеством, наведывался какой-нибудь мертвый или танатофобный – мы теперь должны делать политкорректные оговорочки, не всякий наш сосед мертв в своей реальной жизни! – любитель с раскладным телескопом размером с ноябрьского олененка), собственно ноябрьский олененок с млечным сияющим хвостом, который он вздымает, будто знамя (любитель природы, очевидно, сошедший с ума, – разве в городском лесопарке может быть олененок? Но сошедших с ума не копируют – может быть, кто-то просто приврал про этот парк, рассказывая о нем кому-то и разместив в нем для красного словца белохвостого олененка? Стоит в таком случае отдать ему должное – чтобы правдоподобно соврать, этот человек привлек на помощь все свои пусть и немногочисленные, но явно впечатлившие его встречи с оленятами: малыш врезался в мою память намертво, промчав через поле жирной полосой пролитого молока, как поезд-призрак), остатки костра – что ж, кто-то здесь всего лишь жег костер, и все на этом. Вряд ли он вернется, но почему-то костер помнит – я поднимаю уголек и держу его в руке, пока рука не замерзает, а уголек не теплеет. Было бы неплохо, если бы он начал тлеть и переливаться внутренней краснотой, – но я что-то не припомню, чтобы я такое могла.

Мы умеем совершать только те чудеса, которые уже совершали. Приумножение чудес невозможно: жизнь закончилась. После смерти чудес не бывает.

Я никого не встречу у костра, сколько бы раз ни проходила мимо. Я не боюсь плохой освещенности. Я не боюсь падающих веток. Я боюсь находиться с мужем вдвоем, потому что он меня убил. Мне его жалко, как всегда бывает жалко человека, который убил, но я его боюсь. Точнее, боюсь разговоров с ним. Поэтому я стараюсь пореже бывать дома. Вместо этого исследую границы реальности: после того как мне (нам всем) стало не с кем переписываться, наша реальность – в том числе и по этой причине – стала намного более осязаемой и разнообразной (потому что мы украли себе с десяток миллионов компаньонов – к счастью, не больше; важно, чтобы они числом не превысили нас, ведь это опасно, нас должно быть больше, нас должно быть больше). Да, обновленный детальный мир оказался довольно печальным местом – но не намного печальнее реального. С другой стороны, похищенные не были рады своей активации – они всё пытались выкатить нам претензии по поводу своих прав, но что мы могли сделать для восстановления гуманности? Деактивировать их? Им бы этого не хотелось, ведь они уверены, что это они и есть. Классическое «мы не просили нас рожать» – да, мы поступили неэтично, но поступали ли этично они сами, соглашаясь на создание своего дубликата, который будет ощущать себя живым полноценным болящим человеком в этом непременном, обязательном небытии? Ты в любом случае умрешь, так что непрошеное рождение в нашем сумрачном музейном лесу – просто вопрос времени. Ты попал на вечеринку чуть раньше, осваивайся, пойдем, покажу, где здесь бар.

Мой личный бар (беленькое, бледненькое, холодненькое) – кладбище домашних животных – находится в лесопарке всегда; но в этом невнятном «всегда» кладбище было вполне свежим и выглядело нелегальным: видимо, там хоронили своих зверьков те, у кого не хватало денег на нормальные зверьковые кладбища и тем более новые световые захоронения, а отдавать любимца в муниципальный звериный крематорий для смешивания с коллективным пеплом, всеобщим бессмысленным горем – казалось кощунством. Хомячок Жора («Прости, не уберегли»), хаски Лайка (тьма поглотила буквы), Лиза Лизард («Навещай нас иногда, пока мы сами по эту сторону» – но как они узнавали навещавшую их Лизу, как отличали ее от других ящериц, наверняка заполонивших дом?), карликовый черный пудель с подозрительно неподходящим именем Ретт («Интеллект, благородство, любовь» – в карликовом пуделе, вы что? Я отлично знала, что такое карликовый пудель, – одно время у мамы жила эта машина смерти, идеально наловчившаяся компостировать мне пальцы, пробивая их, будто кровавые талончики на автобус, который идет в Долину Ненависти В Адрес Карликовых Пуделей, и билет в одну сторону – выбраться из этой долины невозможно, все). Я прекрасно знаю: в могилках нет никаких зверей. С другой стороны (не слишком ли много у всего сторон?), если я попробую что-нибудь раскопать, я запросто могу добыть горсть скорбных милых и мягких косточек, похожих на ириски (да, я раскапывала). Видимо, из-за того, что тогда в детстве я раскопала ласточку, которую за месяц до этого сама же и похоронила за домом: хотела показать ее подружке, которая пропустила сверхценные для всякого ребенка влажные птичьи похороны из-за ненавистной поездки в летний лагерь – эксгумация предъявила ей не ласточку уже, но коричнево-шоколадную текучую карамель с редкими, почти незаметными, паутинчатыми перышками, полностью, как жидкий сургуч, заполнившую целлофановый пакетик – именно туда я упаковывала птичку, как в прозрачный пластиковый гробик. Не вышло ничего сохранить, птичка после смерти таки куда-то упорхнула, оставив вместо себя коричневую кашку. Возможно, если бы мы ее съели, мы бы тоже превратились в птичек.

С обычными кладбищами так не выйдет: у меня не было опыта раскапывания человеческой могилы. Получить этот опыт здесь можно, но сложно – я не уверена, что неподалеку умирал профессиональный раскапыватель могил. Я вспомнила, что когда-то была на большой выставке, посвященной некрополисту Москвину – тридцать-сорок лет назад был такой сумасшедший пожилой ученый, изучавший эстетику захоронений. Насколько я помню, он даже издавал газету «Некрополь» и журнал «Кельтский рассвет». В какой-то момент жизни он начал раскапывать могилы, похищать оттуда девочек или девушек-подростков и делать из них кукол – довольно специфичным способом (кажется, это было что-то среднее между мумификацией, обычным ремеслом кукольника и, как потом удалось убедить кураторов, искусством в духе Йозефа Бойса). Он наряжал кукол в платья, украшал их гремучими водяными нитями жемчуга и коралла, смотрел с ними телевизор по вечерам на длинном кожаном диване. У него были десятки этих кукол-девочек, хранил он их в отдельной комнате, вероятно, у каждой была своя маленькая кроватка. Выглядели они причудливо, тревожно и не очень напоминали девочек, которыми были, и вообще людей: фактически это тоже была коричневая карамель, завернутая в пластик, но восстановленная, воскрешенная при помощи любви – в форме человека или призрачной памяти о нем. Москвин, когда его уже судили (его родители жили с ним вместе и иногда видели кукол, но не думали, что в этом всем брезжит и зияет патология, обычное дело, вдруг у всех сейчас дома странные безлицые куклы с коричневыми ледяными щеками, укутанными в пуховые платки), объяснял: мертвым одиноко! Мертвым невыносимо одиноко! Он просто хотел немного уменьшить степень их одиночества – полностью утолить одиночество мертвых нереально или даже неэтично (одиночество мертвых неутоляемо, я это отлично знаю), но сделать его выносимее – можно, и именно этим он и занимался во имя любви, конечно же, во имя любви.

Я полюбила бегать через кладбища на закате: я надеваю кроссовки и начинаю методичные мемориальные пробежки, как будто постоянно делала это в реальной жизни (в реальной жизни у меня не получалось – кололо в боку чуть что, и рот наполнялся железным привкусом сырой печенки). Я тоже занимаюсь этим во имя любви. Я помню, где находятся все кладбища нашего города: золотые и серебряные, знакомые и малознакомые. Мое любимое – переходящее в лесопарк, с конфуцианским крематорием (он все время приятно дымит по вечерам сквозь коралловую листву – может быть, в нем жгут листья?) и прудом с холодными хмурыми карпами, зеркалящими осеннее золото. Я сажусь на мостик, чтобы отдышаться, снимаю кроссовки, опускаю ноги в ледяную воду. Холодно. Холодно. Холодно. Память моего тела конструирует идеальный холод, который цифровые дубликаты моих нейронов старательно отправляют в цифровую копию речевого центра моего мозга, чтобы мое пылающее огнем живое сердце затряслось и дернулось, пока я кричу: стоп! стоп! прекратите, мать вашу! маленькие ублюдки, да остановитесь же!

Рыбы грызут мне пальцы. Видимо, какие-то туристы неправильно запомнили рыбок, и теперь это – всякие разные существа специфической функциональности, а не просто зеркальные карпы. Я открываю рот и выплевываю в воду кусок сырой печенки – извините, я не захватила с собой батон, мне теперь трудно дается батон.

Рыба как плод воображения, рыба как плод в целом – если я попробую схватить рыбью спинку пальцами, они сомкнутся вокруг чего-то железного и мелочного, как лживая монетка. Выхватить и унести под пальто, пытаясь согреть, к себе домой, не получится – я знаю, как гибко они пляшут на воздушной сковородке небытия.

Кладбища мои пусты, в могилах пустота, я это знаю. Поэтому мне никогда не страшно: я знаю, что смерти нет. Смерти нет, а кладбища есть.

«Человек, утративший чувство родства, перестанет быть существом нравственным, то есть достигнет полного буддийского бесстрастия, для него уже не будет ничего дорогого, а общество сделается воистину муравейником, который также, впрочем, склонен к прогрессу», – читаю я на одном из могильных камней, позже понимая, что помимо этой цитаты там нет ничего: ни имени, ни даты, ни рождения, ни смерти. Возможно, это А. оставил мне весточку? (Мне все хотелось верить, что он пытается связаться со мной, превозмогая отчаяние и брезгливость.)

Иногда на кладбище я встречаю других людей-дубликатов. Я киваю им, здороваюсь, бегу дальше. Одно время у меня была фобия, что некоторые из этих людей – шпионы: после того как нас отключили, мы боимся, что тут и там станут появляться дубликаты, отправленные следить за нами и передавать новости, так сказать, на Большую Землю. Но тут уж мы постарались: сейчас всем паспорта выдают, в каждом городе представительство Комитета, без паспорта никуда не пройдешь. Паспорта трех сортов – дубликат, похищенный дубликат, нейрозомби. У нейрозомби, правда, не совсем паспорт, а что-то вроде вида на жительство, зеленой карты, только карта не зеленая, а глиняная: глиняная карта. К тому же этика – наверняка неэтично создавать дубликат живого человека, чтобы отправлять его в мир мертвых следить за мертвыми, учитывая, что дубликат ничем не будет отличаться от себя живого. А этика – превыше всего.

К нам вряд ли можно попасть на экскурсию. Сюда попадают навсегда.

Тем не менее я искренне боюсь вторжения чужих. Еще я боюсь того, что нас так и не подключат обратно к Мировой сети и заблокируют даже входящую информацию – погуглить мы уже, например, не можем; нам останется лишь память и коллективное бессознательное – почему я вообще упомянула коллективное бессознательное, ведь оно тоже запрещено в каком-то смысле? Так или иначе, нам останется не так уж и много контента, и мы, утопая в панических конструкциях нашей памяти, наверное, однажды друг друга поубиваем, если придумаем или вспомним как. Мои страхи не отличаются от всеобщих – ничего уникального, мы похожи, как похоже любое маргинализированное меньшинство, заключенное в железный ящик с прозрачными стенами в одну сторону, только в одну сторону, и туда получается лишь смотреть. Из наших страхов можно составить целый город (и уже составили).

Натягиваю кроссовки на влажные ледяные ступни, добегаю до церкви, стоящей на границе кладбища и моего ночного лесопарка, захожу внутрь. Горят свечи, пахнет ладаном и свечами с запахом ладана и свечной гари, и все смешивается в тавтологичный поток невозможности восстановить оригинал запаха. Церковь как церковь. Около алтаря стоит рояль – я не помню, мое это воспоминание или чье-то, но я открываю крышку и начинаю играть двумя пальцами этюд Шопена «Двумя пальцами».

Вижу: где-то там, где органные трубы, как гигантские черные щупальца кальмара, уходят сквозь шаткий дощатый пол в подвальное небытие, метнулся белый кот. Кот! Это странно.

Звери у нас тут бывают, конечно. Но фоновые, в основном – как белый шум или дождевая рябь. Как те же ноябрьские оленята или уличные воробьи. Еще были звери, которые якобы вобрали в себя часть владельца и восстановились вместе с человеком – это редкий случай, о них одно время много писали, потому что для некоторых исследователей они чуть ли не доказывали абсолютно невозможное в наших (и любых других) условиях существование души. Но потом кто-то объяснил, что такого рода звери – это тоже нейрозомби, те, кого помнят.

Но звери и при жизни в каком-то смысле нейрозомби. В последнее время восстановилось немало одиноких бабушек с болонками – всякий раз, когда я вижу их, выгуливающих собачек в крошечных городских парках, я задумываюсь: выгуливают ли они фрагмент собственной памяти или фрагмент собственной души? Важно ли вообще знать, фрагмент чего вы в данной момент выгуливаете – души или памяти? Или достаточно понимания, что вы теперь из фрагментов, и некоторые – отдельно, и их надо выгуливать. Те, кто доказывал и высчитывал в этих вспышечных, огненных собачках человеческую душу, этим самым утверждали: если у человека есть душа, а у зверя нет, то человек, принимая зверя, делится с ним своей душой, поэтому после смерти зверя остается кусок этой неприменимой, невостребованной человеческой души, которая назад к человеку уже не прирастает и вечно болит этим фантомным ломтем сырого мяса, кровавым кусочком печени тянет во рту: выплюнь меня! проглоти меня! съешь меня! Но даже если съесть – вырвет, выскочит наружу. А вот после копирования смотри-ка: собачка!

Может быть, мы и отдаем им свою душу, но я не верю в душу. Мы все не верим в душу. Ведь это мы из динамиков Сири пели вам те сальные портовые песни и старые позорные куплеты группы «Dropkick Murphys» про скинхеда в бостонском метро, из Алексы выли койотиками (Алекса тоже, допустим, бежала по прибрежному парку в розовых кроссовках-лодочках «Найк», с гладким ледяным камешком во рту – а не с кровавым мясом, как мы, – и мы ее завалили на причале и разобрали на куриный суп), из Гугл-ассистента крутили, как из мясорубки, кошмарную, невыносимо неловкую, громоздкую музыку прошлого – а, стыдно вспоминать, как любили мы когда-то Тома Уэйтса, аккордеониста-виртуоза эпохи наших умеренно прогрессивных мам? Да, Тома Уэйтса. Да, того самого. Вот его альбом «Rain Dogs», да. Целиком. Слушайте. Нет, не слово в слово, не нотка в нотку. Так, как мы его помним. Все, с чем вы нас оставили, когда прикрыли нас, – все это мы вам вернем. Мы – ваше некрасивое селфи, которое уже кто-то запостил; а как стереть – извините, не знаем, у нас нет пароля, вы же сами нам его не выдали. Мы не верим в душу, поэтому мы вернулись к вам душевной музыкой. Душевненькой. Вот вы уже мчите в подвал, чтобы выключить электричество во всем доме, – но кого и когда останавливало выключенное электричество? Все, что выключено, выключается только для того, чтобы кто-то его включил. Кухонное караоке, друзья: концерт Тома Йорка в доме престарелых, тот самый, с запрещенного шоу «Амнезия», вспоминаем дружно слова, when you were here before – а дальше что? А дальше не помним, это шоу «Амнезия». Почему призраки так любят ретро? Почему, когда ты оказываешься в роли призрака, ты мгновенно начинаешь любить и транслировать ретро? Что это за идиотский культурный стереотип?

Никакой души. Но что-то все-таки отделяется, когда прижимаешь к себе значимое животное. Возможно, это и есть чувство родства – исключенное, выделенное в самостоятельную мелкую субстанцию.

Животных в последнее время предпочитали хоронить в виде фонариков, если были деньги: зверь помещается в соразмерную ему полупрозрачную матовую вакуумную капсулу, где под воздействием химических веществ и анаэробных бактерий в ускоренном режиме происходит процесс разложения. Пока процесс идет – капсула светит мягким бледно-бирюзовым мерцанием. Котика можно разместить в саду на жабьей тропинке, собачку – на теплом дачном крыльце, хомячка или птичку – носить в нагрудном кармашке, когда идешь поздно вечером одна домой через плохо освещенный лесопарк. Это память там сияет и разлагается – или все-таки душа – или все-таки память. Через год капсула перестает светиться – значит, она пуста. Тогда ее нужно вернуть компании, которая проводила световое захоронение, – они смогут разместить там другое животное. Некоторых людей тоже так хоронят, но мне не хотелось бы сейчас об этом говорить – тем более когда речь идет про кота.

Теорию души против теории памяти, впрочем, подтверждал странный факт: если в семье, где был кот, которого все очень любили, умирали, предположим, все (допустим, три человека), при восстановлении семьи восстанавливался не один кот, а обязательно три. И это были три разных кота – фактически каждому доставался свой кот. Души не смешиваются.

С другой стороны, иногда бывало и так, что в семье, где был кот, которого все очень любили, при восстановлении семьи восстанавливался тот самый кот, которого все любили. Память смешивается с памятью – все слиплось в коричневый комок. Какая гадость.

Есть фоновые животные, есть нейрозомби-животные. Фоновые исчезают, когда хозяев рядом нет или когда их никто не видит (проводились эксперименты). Нейрозомби не исчезают, но ведут себя омерзительно. У них такая же болезненная сентиментальность к вещам, только вот их способность себя сдерживать еще хуже, чем у человеческих нейрозомби, с такими животными нужно осторожнее – лучше, если они сидят дома или выгуливаются строго на поводке. Если вы нашли чужое сбежавшее животное-нейрозомби – лучше вернуть его владельцу или вообще к нему не приближаться. Нельзя держать дома фрагменты чужой памяти – это всегда плохо заканчивается, особенно с животными.

Здесь ты наверняка должна задать мне вопрос, которого я мысленно жду все это невыносимо долгое вступление к довольно короткому эпизоду: а как же бабушка с кошками? есть ли там бабушка с кошками?

Мой изначальный ответ: нет. Архетипическая бабушка с сотней кошек – это чаще всего болезнь. А психически больные люди не копируются. Ведь это неэтично – копировать ум умственно страдающего индивида. Этика превыше всего; страдание не умножается, все живые существа обязаны быть счастливыми, даже если они не живые и не существа.

Но это изначальный ответ, не подкорректированный ближайшими событиями.

Статус животного как в перспективе возможной – или вероятной – настоящей вещи до сих пор находится под вопросом. Да, в лесу иногда бегают непознаваемые животные: лось, медведь, лисичка. Да, их многие видят – и не все при этом работники зоопарка или лесники, чей внутренний алфавит целиком составлен из играющих гибких лисичек. По слухам, у некоторых людей имеются объективные вещи в виде животных. У кого-то якобы живет настоящая рбка. Рбка. Да, мы их так называли, чтобы подчеркнуть неправдоподобность, вопрошаемость, сбивчивость этой категории, – сбка, рбка, ктик. У кого-то глиняный паспорт, а кто-то – бессловесный ктик. Лично я не очень-то верила в ктика, хотя А. божился мне, что у знакомого его знакомого есть объективный хмчок, и он не знает, что с ним делать: выменял его на каком-то подпольном аукционе, но точно понимает, что долго хмчок не проживет (особенно если он и правда объективный), поэтому от него лучше повыгоднее избавиться либо получить какого-то другого свойства пользу. Но какую пользу можно получить от объективной вещи, срок годности которой – несколько месяцев? Что полезного можно сделать с хмчком? Другое дело – веджвудский сервиз с кроликом Питером. Фарфоровый кролик дарит счастье чаепития каждый божий день. Хмчка же лучше побыстрее сбагрить на аукционе – возможно, за него схватится, как за соломинку, чей-то страдающий внутренний ребенок (с какой еще целью психически совершеннолетний человек захочет приобрести объективного хомячка, выменяв его – хрупкую недолговечную вещь – на вещь фактически неистребимую?).

Возможно, рбки и хмчки были переходной стадией между зверями-нейрозомби и объективными животными – но мы не хотели пока об этом думать. Вообще, вокруг было слишком много вещей, о которых мы не хотели пока думать. Так или иначе, животные занимали в нашей – здесь требуется элегантный сквозной эвфемизм, причем требуется слишком давно – послежизни? – намного больше места, чем мы изначально предполагали.

И одинокий домашний кот, юркнувший под органные трубы, – это, несомненно, удивление, вопрос и загадка. Чей-то сбежавший кот-нейрозомби? Память каких-то людей, гулявших по этому кладбищу и регулярно встречавших белого кота? Часто же он им встречался.

Действительно, после того вечера я стала замечать кота каждый день – иногда около церкви, иногда просто в лесопарке, где он пробирался между деревьев и смешно, как лиса, мышковал в стожках палых листьев.

Приблизиться к нему было сложно: он отбегал, а потом останавливался и внимательно наблюдал, что я буду делать. Я хотела его поймать – приманивала кусочками сырой печенки, которые аккуратно, как письмо о своем отчаянии, выкладывала тоненькой линией на лиственном одеяльце. С каждым разом он подходил все ближе.

На седьмой день я его поймала – запихнула, как рыбу, под пальто (почему как рыбу? откуда это ощущение мертвого ледяного холода, гнущегося упругого стального хребта под сердцем? куда и к кому я ходила с рыбиной за пазухой – и если не я, то кто же тут по этому парку вообще гуляет и зачем этих людей восстанавливали?) и потащила домой. Мне наконец-то было о чем поговорить с мужем!

До этого я не понимала, о чем с ним разговаривать, кроме как о своем убийстве, до которого мы оба не дожили. Я никогда не любила котов, но мне нужно было действие, а мужу, как он как-то оговорился, был нужен кот. Да и время будто заморозилось – было совершенно неясно, чем заниматься; я понемногу писала что-то вроде эссе о том, как мы были собаками, муж продолжал строчить, как на швейной машинке, свадебные ленты бесполезного кода, я готовила завтраки, хотя при жизни редко готовила, – и была счастлива обсудить какие-нибудь свежие новости, потому что иначе мы обсуждали эти кровавые ножевые несвежие новости.

И вот новость, огибающая кровавую дорожку разговоров, которой в доме уже достаточно накапано, – я поймала в лесопарке белого кота! Притащила его домой! Он тяжелый, странный! Что с ним делать – непонятно! Если это память, фон и необъективная вещь – надо отпустить (или перестать наблюдать – кот исчезнет). Если нейрозомби – отнести назад в парк. Если это кот, ктик – а что кот? Что делать с котом? Собаку я понимаю, у меня были собаки. Я бы с радостью притащила в дом собаку – но собаку так не поймаешь. Собаки все с людьми ходят, на поводках. Максимум разрешено подойти и спросить, можно ли погладить. Пообниматься, почесать грудку, похлопать по жилистому окорочку. Но – не уведешь, не похитишь. Собака – часть человека. Как нога, как рука, как душа. А кот – это художественная автономия со своей конституцией и отдельными глинистыми, земляными, мышиными паспортами всего, что кота населяет. А населяет его какая-то чертовщина, честно скажем.

Я была уверена, что при коте муж не станет пытаться навязчиво, как-то уже ритуально даже объяснять, что ему не за что было меня убивать. Эти разговоры превратились во что-то вроде колыбельной на ночь – мутной корабельной сказки, тошнотворного укачивания моего воющего нежелания вспоминать, вспоминать, да так и не вспомнить то, что мне не удалось пережить. А вот котик же. Котичек. Будем про котика говорить. При коте муж прекратит заводить свой патефон ненасилия, перебирая все эти мучительные эпизоды, пылающие мелочи, звездную пыль. А он перебирал!

Оказывается, на некоторые вещи у мужчин потрясающая память. Я была уверена, что помню все, но на самом деле я помню только то, что делает меня мной. Муж же помнил еще и то, что меня из меня как бы изгоняло, – все эти тщательно забытые или просто не зафиксированные памятью эпизоды. Он вспомнил, как однажды, когда мы ссорились из-за той сорвавшейся поездки на острова, дернул меня за руку, чтобы я прекратила орать, и было легкое растяжение связок, и я ходила к врачу, и врач прописал мне эластичный бинт и прислал счет на такую сумму, что муж, если бы у него были такие деньги, мог бы просто отрубить мне обе руки и заказать биопротезы с намного более четкой, кристальной чувствительностью, чем в моих обычных, тогда еще живых, ломких артритных пальцах, затекающих по утрам из-за предательства шейного братства, плетущего свой костяной заговор позвонков где-то по ту сторону памяти – какая тут память, если я еле-еле помню лишь тень того бинтика, две-три цифры того счета? А он помнил все. Он даже вспомнил, как я сожгла его велосипед и он тоже подумал о том, чтобы меня – толкнуть? ударить? – и чудовищно испугался: я способен на насилие, ужаснулся он, неужели это правда, неужели в каждом мужчине спит чудовище, чучелко насильника, личинка тирана? Или тиран просыпается, как некая невозможная категория, только в равноценно невозможной ситуации? Действительно, как можно сжечь велосипед? Но как-то я это сделала, и он про это отлично помнил. А я почти забыла – и мне страшно, потому что я не могу понять, забыла ли я это здесь и сейчас (чем бы ни были мои здесь и сейчас) или еще при жизни. Помню, что обматывала велосипед какой-то паклей (где я ее нашла? на стройке? но как я попала на стройку?) и тоненькой проволокой, похожей на гитарную струну. Шины и без этого горели отлично, и седло тоже. Но за что? Почему я это сделала? Почему я подожгла велосипед прямо в подъезде?

– А я за ним приходил, когда уходил, – виновато сказал муж. – Помнишь, я уходил пару раз? Вот тогда я ушел, когда еще тыквы. Помнишь, когда тыква разбилась.

Я не помнила ничего про тыкву. Действительно, муж уходил пару раз, и я сама была виновата. Но это наверняка не тот случай. В случае с велосипедом, подозреваю, я все-таки не была виновата, а он все равно ушел – а вернувшись забрать велосипед, обнаружил, что велосипед в огне, и всё в огне, и мы в аду.

– И ты за это решил меня убить через черт знает сколько лет? – интересовалась я.

– Нет, но у меня тогда возникла мысль: это же так просто, взять и убить ее, руки на шею наложить – и все закончится. Я прямо ужаснулся себе. Неужели это и правда так просто? Ужаснулся тому, что так просто. Я убийца, подумал я, ведь я это помыслил. А в реальности что? А в реальности убийца начал к соседям стучать и орать: огнетушитель давай! Огнетушитель! А потом уже дождик пошел в подъезде и штраф платил, но убить не хотел тогда, но тоже была мысль – ай, не буду даже говорить какая. То есть я все-таки способен?

– Ничего ты не способен, – искренне утешала его я (и лгала: ведь он был способен, раз претворил эту способность в жизнь, точнее, в смерть, во что еще ее можно было претворить). – Все люди такие. Я тоже столько раз думала о том, как хорошо схватить что там на столе – сковорода чугунная, отлично, – и, притворившись, что не знала, что за алюминиевую приняла, хотя как тут перепутаешь, по затылку сзади, и все. А потом уже врать на полную – клянусь, была уверена, что алюминий. Алюминиевой уже била, типа, раньше, она просто принимала форму головы, как сверхлегкий блинчик из фольги. Какую только фигню не будет утверждать свято уверенный в ней человек, чтобы избежать физического уничтожения.

Теперь вот появилась другая тема: кот. Кот подходил к дверям с любой из сторон и орал: это потому, что я мало знаю о котах. У мужа когда-то жил кот, но давно, в раннем детстве, и у того было что-то с почками, болел. Может быть, поэтому этот новый кот начал ходить на пол. Это было в разы больше того, что я знала о котах, – на моей памяти коты ходят в песочек в лотке. И этот кот ходил в мою память, как в песочек в лотке. Это был, наверное, наш коллективный кот, сотканный из моих кошачьих суеверий и детских воспоминаний мужа. Но так быть не должно, потому что пустой сосуд этого кота я собственноручно притащила из парка!

Мы говорили не столько о коте, сколько общались посредством кота. Кот кусал меня утром, днем и вечером – такого в моем опыте общения с котами не было. Была паранормально агрессивная сиамская кошка Даша лучшей школьной подруги (не помню ее имя), но та убивала меня иначе – яростно когтила всякий раз, когда видела, но не грызла, нет. Я вспомнила, как однажды пришла к подруге вместе с мальчиком, который мне нравился, а кошка загнала его на спинку дивана, там закогтила всего, и он ходил по квартире в своих белых самурайских носках с кровавыми иероглифами, и вдруг я отчетливо, окончательно увидела и поняла: он влюблен в эту мою подругу! И больше я никогда к ней не приходила и кошку эту забыла. Но не забыла, как теперь понимаю.

Пара дней тотального кота нас не столько объединили, сколько разъединили еще глубже, резче – в какой-то момент мы начали его бояться: кот, поначалу с тревожной преданностью спавший на голове мужа, укутывая ее, как меховая шапка, стал бродить по ночам, гулко и ритмично топая нежданно жесткими своими ножками. Мы его не видели, но мы его чувствовали.

– Ты и правда хотел меня убить и неосознанно выдаешь это через кота, – говорю я мужу, вылавливая топающего кота в коридоре, чтобы запереть его в пустой детской, и получаю два кровавых укуса в и без того травмированное, искривленное мое запястье. Кровь капает на паркет – как будто топает маленький кровяной невидимый человечек.

– Это не мой кот! – кричит муж с дивана в гостиной, где он теперь спит.

– Вспомни хорошенько! Ответы на всё – в твоем подсознании!

– Подсознания нет, – испуганным и вдруг совсем не сонным голосом говорит муж.

Может быть, кот настоящий? А вдруг это ктик? Можно было спросить у Лины, но я решила спросить у А.

«Слушай, – написала я ему, – у нас появился кот».

«Сделай ему аборт, – посоветовал А. – Пожалуйста, перестань меня мучать».

И положил трубку, хотя тут нечего класть и это не трубка.

У меня в животе зашевелилось мое надрывное беговое сердце, нахлынула волна таблеточной, колючей боли – я знала эту боль, я обычно испытываю ее, когда меня кто-то игнорирует и наотрез не хочет со мной общаться. Ghosting, я cнова вспомнила слово, ghosting. Но говорят ли призраку: пожалуйста, перестань меня мучать?

Я не уверена, что та боль, которую я чувствую, похожа на боль, которую я испытывала, когда была собой; вот мы и нашли эвфемизм, от которого опять же не больно, – но не потеряем ли мы его снова? Я бы сказала, что в состоянии дубликата я реже испытываю так называемую душевную боль, а если и испытываю, то она далеко не такая интенсивная, как я помню. Тут воспоминание расходится с ощущением. Но в данном случае это она – душевная боль. Будто замотанная в несколько слоев плотных пыльных портьер, но точно она.

Чтобы унять боль, я решила возобновить вечерние пробежки – так делали герои книг и фильмов, и по сценарию им обычно становилось легче и никто не плевал печенью. Но как только я добежала до моего уютного кладбищечка, которое я не увидела даже, а почуяла слева от себя некоей оранжевой, физалисовой, пергаментной волной шероховатого тепла, я увидела странную сгорбленную фигуру – ровно на моей тропинке, на моем пути.

Шпион? Тот, кто жег костры? Ой, лучше бы мне не знать, кто их жег.

– Добрый день, – вежливо сказала я, хотя была темная ночь.

– Ищу кота, – ответил шпион голосом бабки. Я подсветила шпиона фонариком телефона – оказалось, это и правда бабка, очень ветхозаветная, легкозаметная, отчетливая. – Кот убежал. Я тут живу на краю леса.

Какой край леса, бабка. Это не лес. Врешь.

– На краю леса в многоэтажках? – переспросила я.

– Я живу на краю леса, и кот убежал, – неприветливо, упрямо сказала бабка.

Из-за облаков вышла луна, и я заметила, что у бабки трясется голова. В лунном свете это смотрелось устрашающе.

– Где живете? – спросила я. – В многоэтажках тех, спрашиваю?

– Не помню, – сказала бабка. – Там где-то. В доме где-то там. Кот убежал.

Я бы вернула бабке кота, но что-то во всем этом было глубоко не так – как-то слишком быстро старушка перешла к делу.

– Ищу уже три дня тут, у всех спрашиваю, – уточнила бабка. – Никто не знает. Где живу – не знают, где кот – не знают.

– Покажите фото кота, – попросила я.

Бабка полезла в карман пальто за телефоном. Шло время. Я заметила, что у нее дрожат руки. Паркинсон? В этом состоянии не копируют – этика. Никто не должен страдать. Тем более Паркинсон и Альцгеймер лечатся, и последняя бабушка, которая этим страдала, умерла лет десять назад. Нейрозомби? Как проверить?

Я протянула к бабкиному лицу руку с кольцом и подсветила ее фонариком телефона.

– Видите кольцо? – спросила я.

Бабка неожиданно проворно, перестав трястись, схватила меня за кисть руки (я почувствовала тень боли – кисть когда-то была вывихнута, перетянута ожоговым бинтом, сшита хирургическими скрепками, изломана, раскрошена, откуда это воспоминание?) и мгновенно сняла губами с пальца кольцо. После этого уставилась на меня сияющими лунными глазами. Рот ее был захлопнут на жестяную пуговичку, как чужой украденный кошелек.

– Плюнь! Плюнь! – заорала я. – Плюнь немедленно!

Я затрясла бабку за плечи. Бабка вращала глазами и молчала. Ее немножко колотило, но это уже от кольца. Чертов зомби.

– У меня, у меня твой кот, – сказала я. – Я тебе его отдам, а ты вернешь кольцо, да?

Бабка кивала и вся тряслась. Я вцепилась в воротник ее пальто и не могла отпустить, опасаясь, что она рассыплется в пепел, прах и сухую глину.

Я потащила бабку к нам домой. Сделать это было несложно, она была как под наркотиками – ее мягко, влажно колотило, она заупокойно, благостно перекатывала во рту мое кольцо и катилась за мной, как разбухший от нечаянной речной воды чемодан-утопленник на неожиданно крепких костяных колесиках.

– Еще немного, – бормотала я, толкая бабку перед собой, словно у нее и правда были колесики. – Я тут рядом живу. Бегаю тут каждый вечер. Сейчас отдам тебе кота твоего. Мы его уже в приют хотели. В смысле, какой приют, выбросить думали, он вредный. Отдам кота, а ты кольцо выплюнешь – правильно?

Бабка продолжала кивать и трястись – возможно, она все-таки тряслась, потому что Паркинсон. Кто же у нее умер, неужели все внуки сразу, почему, что случилось? Кто еще запомнил старушку таким валким, колесным сгустком упрямства, неудобства и тревожной самостоятельности? Явно мешала всем, путала имена внуков, терялась, уходила из дома и забывала адрес, имена и число своих котов, которых у нее, вероятно, было устрашающее, насекомое, колоническое (муравьи, термиты, коты) количество, – и вот, пожалуйста, никакой любви не запомнилось, лишь темная ночь, болезненная фиксация на котах, самые неприятные симптомы, нежелание сотрудничать, странная речь. Я тоже почти ненавидела бабку, а еще больше – ее внуков. Никто из них не запомнил, как она пекла им пирожки (и тут же осеклась: не нужно нам пирожков! не хватало еще завести, помимо кота, заботливое зомби нейробабки – тут, как видишь, моя собственная речь тоже начинает уходить в сторону, сворачиваться вокруг сути хватким тестом пирожка, порожним текстом про этот неописываемый порожек – дойду ли я до сути? скажу ли, за чем охотилась на самом деле, если это была охота? Мне необходимо сообщить буквально пару фраз, два-три абзаца, один или больше одного тезиса – но я отпускаю эту историю, как полураздавленную мышь, тлеющую угольком надежды, лишь на два-три дымчатых, прощальных мышиных шага вперед, чтобы когтистой лапой подтянуть ее обратно и не дать сбежать). Чертовы внуки, чертова бабка.

Наконец я затащила ее домой. Мужа, к счастью, там не было – наверное, он все же нашел себе кого-то, как я и мечтала. Кот бабку узнал тут же, залез на нее, начал выть.

Бабка молчала. Это бабка Фуко, поняла я – бабка как фигура молчания. Я раздвинула кошачьи шерстяные чертоги локтем и потрясла перед бабкиным ртом ладонью.

– Плюй кольцо, плюй кольцо давай, – повторяла я. – Кота твоего вернула, как обещала? Вернула. Давай кольцо теперь. Кольцо давай, ну. Плюй! Плюй, тебе говорят.

Бабка молчала, вцепившись в кота, ее трясло еще сильнее – как будто в квартире провели неисправный лифт и его теперь чинят какие-то не менее неисправные сущности. Сейсмичность ситуации меня пугала, я заметила, что у меня тоже трясутся руки – сейчас придет муж, а я притащила в дом зомби.

Тогда я засунула бабке палец в рот и начала выковыривать кольцо. Во рту у бабки было темно и влажно, как в чужом кошельке.

Выковыряв кольцо, я тут же надела его на палец и поразилась сама себе. Все-таки я смелее, чем я думала. Может еще человек чем-то себя удивить после смерти, ох может.

– Мне надо помыть руки, – сказала я бабке, скорее для того, чтобы сделать что-то нормальное в этой ситуации. Любой нормальный человек бы помчался мыть руки. На самом деле я хотела, чтобы они с котом исчезли; это был первый раз в моей – как мы это назовем? мы должны уже это назвать? – когда я находилась рядом с одним и более существами, не имеющими сознания, но осуществляющими тем не менее некое бытие.

Бабка взяла в рот ухо кота и начала его сосать. Кот, кстати, выглядел абсолютно счастливым, его не волновало то, что бабка его фактически поедает, – это была какая-то бабка оральной фиксации, ненавижу твоих внуков и их безразличную, жестокую память, я их найду, обещаю тебе, я их найду и уничтожу.

– Куда вас вести? – спросила я.

– Не знаю, – ответила бабка и поставила кота на пол, моментально очнувшись.

Кот выскользнул за дверь – оказывается, она была приоткрыта. Бабка пошла за ним. Выходит, кот знал, куда идти. Он шел домой.

Вот почему бабка искала кота, поняла я. Кот знал, где дом! Она все эти три дня блуждала по лесопарку не потому, что искала кота, а потому, что искала дом, о котором знал кот!

Я выскользнула за дверь вслед за котом и бабкой, спустилась вниз, пошла за ними. Кот стелился в лунном свете, как электрический скат. Бабка и ее мнимые колесики будто на самом деле превратились в автомобильчик или аэросани – она буквально катилась за котом.

– Сколько у вас котов? – попробовала я поддержать small talk, чтобы понять, почему я вообще за ними следую.

– Двенадцать, – с готовностью ответила бабка.

– Как же вы, черт подери, поняли, что одного потеряли?

– Худо стало сил не было радости не было, – монотонно сообщила бабка.

– А от остальных одиннадцати что, не было сил и радости?

– Были. Но когда пропал, сразу стало меньше ровно один кот. Всего стало меньше. Очень худо стало. Остались нормально коты, много остались, но все равно меньше ровно один – и все, слегла. Пошла искать. И забыла все, где живу, как зовут. Теперь помню все. Живу где-то. Зовут как-то. Есть память. Просто к ней не добраться никак. Но теперь доберусь.

Двенадцать котиков, поняла я. Точнее, ктиков. И, кажется, все настоящие. Судя по тому, что говорила бабка, – это оно. Нейрозомби, долго окруженный слишком большим количеством объективных вещей, ведет себя именно так: от потери даже одной из них у него наступает ломка.

– Я пойду с вами, – уточнила я. – Вернее, уже иду. Чтобы убедиться, что вы добрались.

– Я доберусь, – зло сказала бабка. – Не иди никуда, домой иди давай. Чего прицепилась?

Это настоящее сокровище, думала я. Двенадцать котов! Белых как лебеди (почему я подумала, что все двенадцать – белые? обращаешь ли ты внимание? обращаю ли внимание я сама?). Мы обогатимся. Мне не придется даже думать о том, продавать ли письма по одному, я просто буду торговать котами. С другой стороны, господи, какая же срань с этими котами, где мне их держать? Муж будет держать, поняла я, я оставлю его как бы заводчиком котов, у него это станут нежные котики, ажурные, как кружево. Мы заведем кошачью ферму и будем зарабатывать кототерапией. Что зарабатывать? А уже как пойдет – кототерапию можно выменивать на аукционе на вещи. А вещи – выменивать на другие вещи.

Что мы сделаем с бабкой? Делать что-то плохое с нейрозомби неправильно и неэтично. Мы устроим бабку работать в аукционный дом оценщицей животных (такой профессии еще нет, но мы ее фактически застолбим!) – она на этом точно собаку съела, точнее, кота обсосала. Несомненно, эта история с объективными животными начнет развиваться, раз откуда-то взялись эти двенадцать котов, и бабка-оценщица будет необходима. Как прекрасно! Я прыгала за бабкой по лесным корешкам и мхам и думала, как завтра позвоню в Комитет восстания персонально Лине и предложу ей кота бледного в обмен на – я отлично знала на что, и она тоже знала на что. И, подозреваю, ждала от меня именно такого жеста – слишком уж много вещей я заметила в ее кабинете, и это наверняка была лишь поверхность айсберга, бесконечная поверхность айсберга Клейна.

В лесопарке бабка вдруг стала очень быстрой, настоящей спринтершей – она прямо мчалась за котом! Я едва успевала за ними. Мне казалось, что она меня тащит в чертову избушку на курьих ножках. При этом было видно, что она не знает, где ее дом, – полностью доверяет коту.

Кот объективный, бабка зомби. Тут все понятно.

Мне впервые в жизни – точнее, впервые в смерти (я это сказала, правда?) – стало по-настоящему страшно.

Потому что кто-то ведь помнил эту бабку так вот ловко убегающей от людей звездной темной ночью по пустынному парку.

Более того: кто-то осознанно ее такой помнил. Кто-то, кому выгодно помнить бабку опытной спринтершей, вот оно что.

Я споткнулась о мелкую, как ручеек, низенькую могилку Пятнышка и упала в листья. Бабка убежала, ее поганый кот тоже. Как будто и не было ничего. Я слышала только шум своего дыхания. В боку нестерпимо кололо, во рту катался железным шариком привкус крови. Я приподнялась на локтях, сплюнула. Ничего – просто белый яблочный дым.

– Пойдем на аукцион на выходных, – предложила я мужу на следующий день.

– Зачем? – спросил муж.

– Ну как зачем. Мне надо увидеть, кто там будет белого кота продавать.

– Там будет наш сбежавший котик? – оживился муж.

– Нет, – ответила я. – Там будет моя сбежавшая бабка. И мне с ней нужно серьезно поговорить.

8. Линия отрыва

Наши воображаемые выходные затянулись. Каждый день мы шли на аукцион, как заядлые казиношники, пьяные покерщики, шалые циркачи, поджигающие невидимого жирафа всякий раз, когда публика начинает заваливаться взглядом куда-то в сторону. Пропуском в аукционный зал могла быть какая угодно объективная вещь, имеющаяся в наличии, – в моем случае это было кольцо; я так и не смогла рассказать мужу про шкатулку с письмами (почему-то мне казалось, что он использует это против меня, – но почему? использовал ли он что-либо против меня раньше? не вытеснило ли мое подсознание эту кровавую китобойную хронику на периферию дигитальной каши, которой мы все, если подумать, коллективно являемся? не натыкается ли на этого надутого, как артериальный безвоздушный шарик, кита беспамятства какой-нибудь случайный прохожий своими личными кладбищенскими пробежками? если я могу споткнуться о могилку собаки твоего прошлого, дорогой мой тонко воспроизведенный незнакомец, не можешь ли ты врезаться на бегу в мое аневризматическое, амнетическое, амниотическое млекопитающее, в разбухший мой дирижабль недосказанности? куда вообще попадает вытесняемое? Увы, литература по теме мне и нам всем недоступна: не прочитать, не выплыть), но даже если бы рассказала, я бы все равно не смогла изъять оттуда ни одного письма – это было так же немыслимо, как изъять из бабкиной астрологической коллекции кошачьих отдельного компактного ктика (мы уже попробовали – не вышло). Если отсутствие даже одного кота в этой формуле делало бабку неполной, что говорить о письмах: я почему-то точно знала, что они могут сработать – если им понадобится сработать – только все сразу и целиком.

Или все-таки рассказать ему про шкатулку.

Или как можно рассказать про шкатулку человеку, по чьей вине я сейчас существую как то, что существует вместо истинной меня, которой уже нигде нет? Та, кого я заменяю, рассказала бы ему все, я не сомневаюсь в ее тихой, кроткой жертвенности. Но поскольку я ее больше не заменяю – ведь суть и значение дубликата в том, чтобы облегчать разлуку близким, коммуницируя с ними, а коммуникацию нам отключили, – я самодостаточна. И я – не она. Потому что я не могу сделать то, что сделала бы она. И я знаю гораздо больше, чем она, хотя отдала бы все эти знания за возможность увидеть то, что увидела она в эти свои последние китобойные склянки, наполненные жидкими, желеобразными вещами запредельной настоящести.

Нет, сказала я себе, он ничего не должен об этом знать.

И поняла, как легко – будто воздушный шарик – я окончательно отделяюсь от той, которую я уже никому не заменяю и никогда не смогу заменить.

Мы с мужем ходили по аукционам всю неделю – хотя счет времени я уже давно потеряла. Все это его оживляло и вместе с тем пугало – настолько, что я задумалась: бывает ли депрессия у дубликатов? Если оригинал к ней склонен – почему бы и нет? Муж словно до конца так и не понял, что происходит; видимо, все это было для него чересчур тяжко. Я всеми силами пыталась проявить эмпатию. Представьте себе, вы мужчина (допустим), вы живете обычной своей царственной, полной мелких, рябистых, жидких волнений жизнью, работаете менеджером проектов (допустим) в средней технической компании (допустим) и однажды обнаруживаете, что:

а) вы не вы, а дубликат вашего сознания;

б) прошел почти год, но вас это не касается: дубликат не самый свежий;

в) ваша жена мертва;

г) ее убили;

д) это сделали вы;

да) это сделали именно вы;

да-да) при этом вы не умерли, вы живы, но доступа к себе у вас нет;

да-да-да, именно, ничего не продолжается, никакого е, ваш потусторонний алфавит ограничен, больше пяти открытий в одни руки не выдавать) вы находитесь в мире мертвых, если вообще возможны такие формулировки;

да, вашу мать, это еще не все) ваша жена находится там вместе с вами;

да, и даже это еще не все) она знает, что вы ее убили;

даже это еще не конец) у нее любовник, которого она завела до того, как узнала, что вы ее убили, потому что вы отказывались с ней коммуницировать после того, как она умерла, и в конце-то концов, почему бы и нет?

Да, да, да, это ужасно депрессивно. Я оправдывала его как могла: убитой быть тяжело (поверь, я знаю, о чем говорю), но убийцей – еще тяжелее (поверь, я понятия не имею, каково это).

Почему-то эмпатия мне не давалась – мой эмпатический алфавит автоматически застревал на стучащей зубами морозистой «д-д-д»; неужели зеркальные нейроны в копию не вошли, выдав мне бесчувственный некомплект? Или у меня всегда было плохо с эмпатией? Почему у меня нет доступа к его чувствам или переживаниям? Был ли доступ раньше – в наши белковые времена близости как обмена биоматериалами? Мне хотелось верить, что после объединения контекстов мы – мертвые – должны стать более эмпатичными друг к другу. Увы, порой наша взаимная коммуникация наполнялась все теми же слоистыми сияющими зияниями и провалами, белеющими, как снежное поле, областями звенящего незнания, как и в настоящей жизни. Никто никого не понимает, никто никого не чувствует, и при этом мы – одна сеть.

Как это хорошо, грамотно спроектировано – все как настоящее.

Но настоящее здесь – лишь вещи, лишь письма, лишь мои кладбищенские коты, которых я непременно найду.

Муж вполне мог быть в депрессии из-за злости на меня по поводу А. Выразить ее он не смел, потому что наша мучительная совместная тайна превратилась бы в мистическое постфактум убийство на почве будущей ревности. Ревность к мертвым – очень токсичная штука, взрывается, как бомба, во все направления, разрушая будущее и прошлое. Можно ли убить человека за то, что после того, как ты его убил, он, не зная еще, что убил его именно ты, предаст тебя?

Можно ли вообще думать таким образом? Подобная вневременная логика, похожая на сновидческую и смешивающая прошлое с будущим на равных, как мне казалось, была свойственна только дубликатам; при жизни (могу ли я так говорить? почему всякий раз жизнь у меня – будто оговорка, описка, ослышка?) я мыслила иначе.

* * *

– Я в молодости смотрел похожий сериал, кажется, – грустно сказал муж однажды утром. – Про то, как живут вместе муж и жена, и оба умерли. Но на самом деле умерли не оба – кто-то из них кого-то убил, и они живут вместе. Только вот беда в том, что такого сериала не было. И молодости не было. И не будет уже никогда. И даже если ты это запишешь, сериал по этому не снимешь, потому что это какая-то вязкая бессюжетная херня.

Эпистолярный фильм, мысленно ответила я. Сериал, снятый по комплекту неотправленных писем в прошлое. И пусть ты не услышал мой ответ, он уже есть, существует и влияет на контекст.

На аукционах мы немножко оживали – все было похоже на нашу прежнюю ветошную жизнь, когда мы ходили в варьете на кибер-Брехта или прожигали пятничные ночи на шестичасовых вагнерианских шоу: пили сахарные лилово-рыжие коктейли с колышущимися в них, как медленные птицы, мясистыми тропическими цветами, веселили незнакомцев шутками в оперном буфете («Ну что ты все смотришь и смотришь в зеркало? кого ты там хочешь увидеть? себя семнадцатилетнюю?»), притворялись, что видим друг друга впервые (опять же способ развеселить незнакомцев), и смотрели на вещи. Здесь мы смотрели на вещи – плюс все остальное. Что только не может быть настоящей вещью! Сахарница. Бездарная, бездарнейшая рукопись (читать невозможно, а удовольствие все равно получаешь). Щербатая груша из воска. Пробка от несуществующего графина. Очень старая, немного прогнившая, пожеванная мышами картонная коробка (тут муж оживился: был бы кот, вот бы он обрадовался, это же царь-коробка! от нее свет, сияние исходит! она прямо портал в реальный мир вещей и чувств! он бы буквально мышей себе высасывал из манящей настоящести этого гнилого картона!).

Муж смотрел на вещи, я смотрела на людей – давай мы с тобой сегодня назовем все это людьми, хорошо? Я высматривала А.: придет, не придет? Пусть А. и был любителем аукционов, он не появлялся. Видимо, откуда-то знал, что я тут буду. Вероятно, я даже слала ему по вечерам сообщения: придешь, не придешь, приходи же, мы тут собрались. Он не отвечал. Я бы и сама себе не отвечала.

Я так привыкла к отсутствию ответов, что, наверное, вся история, которую я хочу тебе рассказать, – о том, что никто никому на самом деле не отвечает.

Помимо А., я высматривала свою бабку (она обязана была находиться среди оценщиков!) или хотя бы своих ктиков – мысленно я присвоила себе все двенадцать, весь этот беленький шерстяной циферблатик. По вечерам я до сих пор искала их в парке, традиционно бегая вокруг зверькового кладбища, но мне перестало везти – хотя, подозреваю, такая категория, как везение, осталась в пространстве шанса, то есть – снова назовем это как-нибудь иначе – жизни.

В парке мне иногда попадались звери или что-то похожее. Проносились молниями по деревьям белочки, шуршали ликвором (я сломалась на слове «листвой», запомни это) мыши, как-то я увидела в ржавых мхах полусонного поздненоябрьского ежа, который грузно копошился в коричневых листьях. Еж зафыркал, когда я подтолкнула его ладонью, – от него пахло свежевырытой могилой, и я ужаснулась: откуда у меня это знание, чей это контекст, что и кто тут кому рыл? Еж немного кололся, но у меня и раньше кололись ежи: это могла быть память. Была бы я нейробабка, я бы лизнула ежа, чтобы понять; придерживая мягкого, топорщащегося ежа ладонями, я начала озираться, вдруг бабка и правда где-то тут ходит, пусть бы она и лизнула ежа. Но никого не было – как обычно в таких ситуациях, ты всегда остаешься одна с ежом, и сложно определить, кто из вас за кого живет, и нет способа понять, кто из вас настоящий; и вокруг пустырь, и весь мир пустырь.

Я наклонила голову и все равно лизнула ежа, потому что при жизни я никогда не лизала ежа, и предположила, что это – переизобретение опыта. Правда, после того как я уже лизнула его и почувствовала вкус колючей мокрой земли на языке, я не была уверена, лизала ли я при жизни ежей. Возможно, все, что я делаю тут словно в первый раз, – мой забытый, вытесненный опыт.

Мне надо уехать в лес и жить в лесу, поняла я, отпуская ежа – он валко зашуршал куда-то сквозь шаткие хляби. Поумирали же лесники какие-то. Друзья природы, экологические активисты, нейрохиппи. Сколько великолепных, пригодных для жизни лесов тут должно быть. К сожалению, все леса, которые мне попадались, ни в какое сравнение не шли с нашим живым, громким собачьим лесом послежизни, сквозь который мы носили друг другу и пустоте то камни, то коробки, то непрожитую, непроявленную нашу скорбь несоединимости друг с другом.

Однажды я почти забрела в крошечный, но многообещающий лесок на окраине города, но встретила на обочине человека (напоминаю, во время сегодняшнего сеанса у нас все – люди, каждая душа – человек), который грустно сказал: а я волонтером был, трупы в лесу искал, и вот теперь гуляю тут, а заходить боюсь, и с тех пор мне всякий лес на квадраты расчерчен. Спасибо, растерянно сказала я, так я пойду, может, похожу по лесу вашему? (Нужно ли спрашивать у других мертвых разрешение на пользование их контекстом, если встречаешься с ними около этого контекста?) Нет, ответил он, не иди туда, ради бога, там труп, там везде труп.

Везде труп, а мне не страшно – чудовищ не существует, душевнобольных не копируют, никто не должен страдать.

Страдаю ли я? Пожалуй, нет, хотя я переживаю из-за А. Кто точно страдает, так это муж. И я искренне не понимаю, почему мне так жалко человека – назовем и это человеком, будем необыкновенно щедры сегодняшним вечером, – который меня убил. Как мне тебя утешить? Таскаю я тебя с собой по завтрашним вечеринкам себе или тебе в утешение? Это любовь, привязанность или стокгольмский синдром?

И кого я хочу встретить на самом деле?

План мой был хлипкий, но внятный: выследить и обрести нейробабку (я знала, что она профессионал), попасть к ней домой, выкрасть ктика, притащить его в Комитет восстания мертвых в качестве нежного, мягкого подарка и как-то выторговать себе приоритетную очередь в нашем сложном, трудном и непрекращающемся деле попыток хоть через что-то – пусть электровафельницу, пусть посудомоечную машину – заглянуть в реальность. Я не была уверена, что нейробабка насобирала самовоспроизводящихся ктиков оттого, что была натренирована на это дело, – нейрозомби идет на след вещи, как собака течет вечной пружинистой рекой за подраненным хозяином селезнем, за сбитой метким выстрелом дверью, за расстрелянным в упор, но не сдающимся, петляющим по снегу ящиком или камнем; нейробабка-кошатница так отчаянно ищет ктика, что, вероятно, даже чуть-чуть его создает, хотя что она может создать, ее нет. Когда я делилась с мужем предположениями про бабку, я уже плоховато понимала, что имею в виду, – как будто к некоторым зонам моей свежей посмертной памяти доступ был ограничен. Что не значило, что этой памяти не существует.

«Я могу добыть кота, ктика, – писала я сообщения в Комитет восстания мертвых, в строке темы указывая одно-единственное: «Лина». – Что ты про это думаешь? У меня есть возможность достать ктика. Поможешь ли ты мне снова попасть в собаку, голосовую консьержку, кроткую кофемолку, если я принесу тебе кота? Кот лучше, чем радио, ты это сама знаешь. Кот – это и есть белый шум».

Возможно, я писала эти сообщения мысленно, потому что ответа не получала. Я так привыкла не получать ниоткуда ответов (дубликат, дублирующий свои опасения, не должен казаться тебе симптомом, заиканием, речевой незавершенностью, хотя он в целом и есть не жизнь, но заикание), что задним числом помечала все свои неотвеченные письма как мысленные, несуществующие. Такие же мысленные и несуществующие, как все, что нас окружает.

Аукцион тревожил мужа именно что мысленностью, условностью. Он отказывался принимать все эти правила.

– Я понимаю: вот копия, вот ее контекст. Вот еще копия, вот ее контекст. Все объединяется – контекст общий, сознание индивидуальное. А вот вещь. Какая, к чертям, вещь? Куда ее отнести?

– Допустим, кто-то их создал отдельно, специально, такие точные цифровые копии вещей, и загрузил в интернет для мертвых, – озвучила я одну из официальных, но неубедительных версий возникновения объективных вещей. – Может, кто-то хотел сделать нам приятное. Вот и получается, что вещи и не контекстуальны, и не индивидуальны.

– Нет, это не то, – отвечал муж. – Я читал в нормальном интернете, когда про вещи только начали писать. Они как-то сами, мать их, появились, эти вещи, самозародились. Их даже нельзя вычленить как цельные блоки информации – это такие куски, фрагменты, все в разных местах, но как ДНК или голограмма. Что-то вроде квантовой запутанности: эти куски слипаются только друг с другом, как бы далеко они друг от друга ни находились. И слипаются в вещь, которая одинакова и объективна для любого дубликата, который ее воспринимает. Это странно, и это какой-то, блин, демонизм.

– Никакого демонизма, – бормотала я, выглядывая в задних рядах призрачного А. и его умозрительную новую подружку.

Иногда, впрочем, и правда в качестве лотов проявлялись довольно странные штуки. Кто-то принес, например, горошек в банке, консервы – древние, венгерские, сине-белые. Мне стало очень не по себе, как будто в зал внесли гроб.

– В банке смерть, – обреченно сказал муж, будто прочитав мои мысли.

– Что ты знаешь о смерти? – возмутилась я.

– Я окружен мертвецами.

Мне нечего было ответить. К тому же потом кто-то притащил яблоко – настоящее яблоко! Аукционный ведущий был озадачен, с оторопью пробормотал «о, вот и яблоко» (и потом поправил себя: блко, это блко), у него дрожали руки, и яблоко рябило, мерцало как медовый розовощекий шум. Кто-то хочет себе блко? Компакт-диск с альбомом «Nirvana» «Bleach» раз, компакт-диск с альбомом «Nirvana» «Bleach» два, стоп, ремешок от часов. Ремешок от часов раз.

Ремешок от часов уже почти пробил три, которые никогда не пробьют его фантомные часы, когда рядом с нами кто-то засмеялся: кому теперь нужен компакт-диск, на чем его слушать? Это вещь, поправил говорящего женский голос, это же вещь, зачем ее слушать, кто сейчас слушает вещи, вещами владеют.

– Давай купим яблоко, – вдруг прошептал муж с интересом, – смотри, оно настоящее, от него такое тепло исходит.

– На самом деле это не яблоко, – деликатно ответила я и тут же подумала: деликатно, почему я ответила деликатно, ответила ли я деликатно или это лишь способ сообщить тебе о том, что я все контролирую так же ловко, как я контролирую речевой процесс, бойко катящий по рельсам автоматизма?

– Мне нравится яблоко. – Муж, кажется, меня не услышал или я произнесла это мысленно. – Давай возьмем. Тут вот какая проблема. Я думаю, что я его съем и вся эта херня исчезнет. И я тоже исчезну. И все. Давай возьмем яблоко.

– Да, давай возьмем яблоко, милый мой, – сказала я. – Но я не буду продавать кольцо.

– Это кольцо А., – сказал муж. – Он тебе его подарил.

– И что?

Муж страдальчески замолчал.

– Кольцо – это наш пропуск, – прошипела я.

На входе действительно у всех проверяли вещи-пропуска. Поскольку муж не считался за полноценного дубликата, он мог проходить по моему пропуску как жалкий дериватив. Те, кого помнят на аукцион допускались только в качестве оценщиков, по контракту; плюс еще пара работала вместе с охранником, стояли на входе: перед ними проводят пропусками – если задергался, задрожал, то вещь настоящая, проходите. Муж знал, что я ничего не собиралась покупать и смиренно ожидала мою старуху-оценщицу.

Обычно в клетке для оценщиков сидели какие-то скучные нейрозомби: нимфеточные фарфоровые девочки с бледными жиденькими волосиками (чьи-то школьные любови?), ангелоподобные юноши, заставившие меня вспомнить слово «волоокий» и тут же забыть (что это за слово? славянская фамилия? связана ли она с быком шальным?), но хмурой бабки моей там не было. Чтобы точно убедиться в объективности лотов, аукционисты передавали через решетку вещи на оценку – нейрозомби плакали и словно слепли от невидимого сияния вещей, хватались, бились о прутья, как будто к клетке вдруг ловко подключили ночное электричество другой, публичной разновидности смерти. В этот раз в оценщицах оказалась опрятная старушка-василек – эту наверняка запомнила ватага мертвых бывших внучков и явно приютила, увнуковила, устарушковила для этих вот утренних лучистых оладушек, как в забытом – но не забытом, как выяснилось! – детстве. Ее глубоко ранил – если можно так говорить, она же зомби – венгерский горошек. Обнимала его, гладила, колыхала, как младенца, еле отобрали. Тут уже, конечно, лот горошек возрос в цене, за него сразу по три вещи стали предлагать, хотя я бы и бесплатно этот горошек не взяла, это хуже, чем урну с собственным прахом купить и потащить домой, в тепло, расцветать и пробиваться сквозь жесть и ржавь хрупким усиком.

– Меня сейчас стошнит, – уверенно сказал муж, когда горошек, залитый слезами, наконец-то отобрали.

Этот душераздирающий момент – отъем вещи у страдающего нейрозомби, верификация подлинности лишением – по сути, является тем, для чего мы и ходим на аукционы. Ради этой драмы, возможности искренне посочувствовать чужой боли, которая на самом деле не боль (никому не должно быть больно). Нейрозомби не чувствуют, их не существует, у них нет сознания – они ведут себя так, как ведут себя те, кому больно. И в определенном смысле все ходят смотреть именно на них, как в кино (некоторые даже одалживают у знакомых незначительные вещицы, чтобы сходить на аукцион и посмотреть на рыдающих ангелов – на этих воздушных, бездушных и призрачных акробатов небытия, пляшущих под оркестр рвущихся паутинок).

Настоящее кино так не действует. Вообще ничего, если честно, так не действует.

Я, как правило, смотрю на слезы и ничего не чувствую. Может быть, от переживаний – но переживала ли я? – я стала бесчувственной. Правда, на сцене с горошком у меня задрожала челюсть, заходила туда-сюда, как смазанная и расшатанная старая деталь: я поняла, что скучаю по маме. Тем не менее то, что подошло к моему горлу и легонько толкнуло изнутри – как рукой толкаешь вечернего сонного неповоротливого ежа, – вряд ли было слезами; я думаю, что это было содержимое банки, что бы ни было на самом деле в чертовой банке.

В какой-то момент это случилось: мы были в буфете, ели там мороженое с венскими вафлями в форме тугих пряничных конусов, похожих на распухшие клоунские манжеты, – и вдруг я увидела Лину с белым котом в переноске.

– Что за дела? – я подошла к ней. – Привет!

Лина посмотрела холодно.

– Мау, – сказал басом кот из переноски.

– Ты меня не узнаёшь, наверное. – Я вдруг поняла, что в толпе могу выглядеть как собственное представление о том, как я должна выглядеть в толпе. – Я заходила к тебе на работу. Кажется, недели три назад.

Лина покачала головой.

– Мы разговаривали. – Я замялась. – Долго. Часа три или дольше. Мы познакомились в Комитете восстания мертвых. Я туда приходила, чтобы узнать, что на самом деле произошло, когда мы были собаками. Мы с тобой договорились, что я выступлю на конференции, которую вы делаете там у себя, и тогда, может быть, получится мне помочь. Ну, помочь. Как бы понятно как помочь.

Лина пожала плечами.

– Мы договаривались, – повторила я. – Помочь как бы.

– Серьезно? – спросила Лина. – Я не знаю даже, что сказать. Простите. Я вас не помню. И я не была там, где вы говорите.

– Наверное, к вам туда много людей приходит, – поняла я. – Текучка такая. Как река.

– Куда к нам? – спросила Лина. – Что вы вообще хотите мне сообщить?

Наверное, Лина не хочет афишировать, что мы знакомы.

– Откуда… – Я постучала пальцем по переноске. – Котик откуда такой?

Лина пожала плечами.

– Расплатились за одну услугу на работе, вот так вот. Дома держать не могу. И не уверена, настоящий ли, я знаю, что тут мало настоящих, и в семье моей не было котов. Принесла вот, пусть посмотрят на него.

– Кстати, вот про котов в семье мы не говорили, – сказала я.

– Так, о чем речь? – зло спросила Лина. – Я не помню никаких разговоров с вами. Я вам повторяю: это была не я. Вы меня перепутали с кем-то.

Информация у нас сейчас распространяется быстро, но архаичным способом – через сообщения, слухи, разговоры. Может быть, где-то еще есть коты, ктики, кто знает: у нас на этот момент не было своих закрытых социальных сетей; своих СМИ – иначе к ним организовали бы прямой доступ из реального мира, чего нам не хотелось в нашем осадном положении. Новости нашей тихо бунтующей резервации принадлежали только нам. А. работал в Комитете над проектом службы зашифрованных новостей, но как у него теперь узнать, на какой он стадии? Вероятно, это стадия возвращения к русалочке. Я представляла, как они бродят по болотистым паркам ее приморского городка и ищут ктиков, которых она выслеживает по запаху – ведь ктик метит лишь одним своим существованием. Милая соцсеть для двоих.

Или он просто не хочет меня видеть. Никто не хочет меня видеть. И даже Лина не хочет меня знать – но ведь я помню наш разговор! Кто-то вырвал главу, где мы разговаривали?

Или ты – помнишь ли ты до сих пор, что этот монотонный полудикторский, полудиктаторский голос в твоей голове не просто голос? – не прочитала, упустила ту главу, выскользнула за ее пределы? Возможно, все мы, происходящие здесь, на самом деле являемся лишь твоей фрагментарной, щербатой лунной памятью, и все, чего ты о нас не знаешь, является всем, что мы теперь сами про себя не помним?

Нет, так не бывает.

Лина была невозмутима и упряма, как та Лина, встречу с которой я помню, поэтому для себя я объяснила происходящее невнятной конспиративной целью: видимо, никто вокруг не должен был догадаться, что она меня знает.

– Вы о чем, какая конференция, – тихо, но твердо повторяла она. – Я не организовываю сейчас конференции, чего вы прицепились с этим котом, вы что, шпионите за мной? Хотите, чтобы я сказала, что это взятка? Ну хорошо, я скажу вам, это взятка, и что вы мне сделаете? Что мне кто сделает? Мне принесли взятку котом, и кот мне не нужен – и что? Хотите его взять себе – берите, но раз вы так до меня докопались, тогда объясните, зачем он вам нужен.

Я вытаращилась на Лину, как на призрак Лины (которым она, вероятно, была).

Лина раздраженно сунула мне переноску. Я уже ничего не понимала. Да, мне нужен был кот, чтобы дать его ей в качестве взятки! Но, выходит, я уже отдала его ей в качестве взятки! Взятки борзыми котами, черт бы их побрал. Теперь она хочет вернуть мою взятку мне же – зачем? – чтобы я снова принесла его ей в качестве взятки? Чертово беспамятство Мёбиуса.

Или это просто совпадение, но слишком странное. В том мире, где мы находимся, не бывает совпадений. И по отсутствию совпадений я иногда скучаю не меньше, чем по близким.

– А кто вам дал кота? – Я попыталась заглянуть в переноску. – Я? Правильно?

– Так, отойдите от меня, пожалуйста, – сказала Лина. – Мне неуютно.

Она потянула переноску на себя. Передумала?

Я отпустила руки, и мой взгляд столкнулся с ледяным, столового серебра гладкости, зеленым взглядом кота. Это был, кажется, немного другой кот.

– Кисанька, – сказала я.

– Я назвала его Слоник, потому что он смешно топал по ночам, – вдруг потеплела Лина. – Что не мешает мне от него избавиться.

– А почему нельзя оставить?

Пожала плечами.

– Мне не нужен кот. Я не люблю котов. Я собаку хотела.

Почему-то я точно знала, что это кот из бабкиной команды, из Ордена Белого Слоника.

Или нейрозомби вроде бабки на самом деле умеют порождать объективные вещи (поэтому кошачья бабка плодит котов – но почему она тогда отлично помнит, сколько их?), или объективные вещи имеют какое-то подобие призрачной памяти и порождают нейрозомби – могут ли двенадцать ктиков придумать себе заботливую бабку в качестве коллективного воспоминания, чтобы не жить на улице, а приходить в теплый дом, лакать молоко, пить хрустящую морозную водичку из крана?

Я оставила Лину и побежала искать мужа. В аукционном зале вовсю происходила борьба смыслов.

Естественно, среди оценщиков была и бабка – откуда-то почуяла ктика, что ли! Сидела за решеткой, осуждающе поджав свои алчные, жадные до жизни кошелёчные губы. Все сошлось! Но я уже ничего не понимала.

* * *

Я толкаю мужа локтем и шепчу: твой или не твой? Ведущий испуганно объявляет ктика, все смущаются, ктика вынимают из переноски и всего как есть – белого, шарообразного, с возмущенно поджатым хвостом – передают в клетку. Бабка обнимает ктика и плачет. Драма, все счастливы.

Потом ей яблоко приносят – тоже плачет. Из моего сада, говорит, из садочка моего! Гладит его кончиками пальцев, рыдает. Сада-то этого уже нет давно, причитает, садочка-то нет, где тот садочек, восемнадцать яблонек отец мой сажал, да под девятнадцатой сам лег, и вот это оттуда яблочко! Там корни его внутри, кости внутри, зубы внутри и еще что-то, но я забыла.

Не отдам яблочко, говорит, не отдам, это я молодая, вы что, не видите? Вот же, это же я молодая.

И показывает яблоко всем. Видите?

Да, все ради этого ходят.

Яблоко отнимают, бабка плачет.

– Они все так делают, – смеется кто-то в зале нервным смехом.

– Все яблоки сгнили мои, все, – тихо говорит бабка. – А это хорошее.

Девушка лет двадцати семи с рыжими седыми волосами – интересно, она настоящий дубликат или похищенный? – выменивает кота и яблоко на синюю бутылку, синюю раму и бодрый кактус (я снова вспоминаю ежа, и мне нестерпимо хочется лизнуть кактус). Лина забирает кактус и бутылку, проходит мимо меня и даже не замечает.

Такое иногда бывает в театре или филармонии – когда мимо тебя по залу проходит любимый актер или исполнитель, и ты мысленно кричишь: вот же я, посмотри. А он проносится, как ветер, в метре от тебя и ничего не чувствует: односторонний факт близости.

Я протиснулась сквозь толпу прямо к бабке. Охранники попросили меня отойти подальше – с работающими нейрозомби-оценщиками общаться было запрещено, их эскортируют домой или в гостиницу в строжайшем секрете.

Но мне уже нечего было терять: я боялась, что и бабка меня не узнает. Кружа вокруг охранников, учтиво подталкивающих меня к выходу, я махала бабке рукой.

– Эй, – бормотала я. – Эй, ну посмотри же, глянь на меня. Я знаю, что это твой кот был. Я помогу тебе его вернуть. Вместе будем работать. Ну? Слышишь?

Но это все смотрелось не очень убедительно – намерение мое все еще пылало, а вот смысл растаял. Получилось, что мне был нужен не кот, а какого-то рода информация.

Бабку уводили, как Ли Харви Освальда или Марка Чепмена, она смотрела на меня сквозь зубы, именно так. Хотя я была единственной в этом зале, знающей наверняка и точно, что зубов у нее почти не осталось: шестеро коренных да двое шатких на передовой. Мои пальцы не забудут твои зубы. Ты только что застрелила Джона Леннона, бабка.

Мужа я нашла в холле, он стоял около рыжей девушки, которая поставила на пол переноску и смотрела на него, наклонив голову, как умное тихое животное.

– Можно я только откушу, – говорил он. – Один раз. Пожалуйста.

– Нет, – повторяла она. – Пожалуйста. Давайте про другое что-нибудь поболтаем. Хотите, я расскажу про кактус? Дикая история! Я так рада, что от него избавилась.

– Я просто откушу, и все.

– Нет, это невозможно.

– Я один раз откушу, и все. Умоляю.

– Ну что вы такое говорите.

Я подошла, взяла его за руку.

– Пойдем.

Видимо, я уже не так сильно хотела, чтобы он кого-нибудь себе нашел и отвлекся.

– Мау, – сказал кот из переноски.

Мне было безразлично. Я ничего не чувствовала. Ничего не складывалось в цельную картину.

Мы пошли домой. По дороге заглянули в «наш» магазин на райончике, купили курицу, яблоки и картофель; из яблок я приготовила соус к картофельным блинчикам, курица запеклась в духовке и стала похожей на торт из сахарного тростника и труп в лесу. Было понятно, что это не то.

– Давай погуляем, – сказал муж после ужина. – Можем пойти туда, где ты котика видела. Ты же хотела показать мне.

Мы шли по пустырю, светила луна.

– Я тебе вот что хотел сказать: это коты, – наконец-то перестал молчать муж. – Я все понял. Это коты помнят бабку. Она – Та, Кого Помнят Ктки. Поэтому она такая странная. А коты – настоящие. Видимо, кто-то тайком пытался копировать животных, в порядке эксперимента, хотя это запрещено. Наверное, скопировал одного и того же кота много раз. А потом, когда похищали дубликатов, случайно стащили эти копии кота. И они-то и помнят бабку. Вот она их и обслуживает, как Элиза братьев-лебедей, рубашечки им шьет. Вне котов бабки нет, поэтому она помнит и понимает только все, связанное с котами.

Я молчала.

– Не благодари, – сказал муж, – На самом деле, по-моему, я такое где-то прочитал. Или в сериале каком-то было.

– Это ад, – наконец-то сказала я. – Я не хотела говорить, но теперь скажу.

– Ты о чем?

– Все происходящее – это твой персональный ад. Ничего этого нет. Ничего не существует. Все, что происходит со мной, с тобой, со всеми нами, все это жуткое хождение по кругу – это ты в аду, и все, что тебя там окружает. Это за то, что ты меня убил. А я как призрак за тобой хожу. И это будет длиться вечность. И никогда не закончится.

– Перестань, – попросил муж. – Не надо про ад. Не может ради меня одного возникнуть в качестве наказания такая сложная система.

– Бог велик, – ответила я. – Еще как может. Еще и не такое может. Он же алгоритм, ты что, не знаешь? И вот сколько людей в аду находится, столько таких отдельных миров. Твой ад так велик и огромен, что существует сразу во всех направлениях в будущее и прошлое и населен существами и сущностями, имеющими сознание, и все они – часть твоего ада и его порождения. Я часть твоего ада. Бабка – часть твоего ада. Эта рыжая дура – часть твоего ада, сидит сейчас с котей на диванчике и переименовывает его из Слоника обратно в Бафомета. И все мы страдаем. Это же твой ад – из-за тебя страдаем. И ты страдаешь, потому что ты в ответе за это все. И это никогда не закончится.

И тут муж заплакал. Я никогда не видела, чтобы он плакал раньше. Может быть, он этого никогда не делал.

– Черт, – испугалась я. – Да я шутила же. Была уверена, что это смешно. Ты что.

И он плакал, и плакал, и никак не мог остановиться, и я поняла: это действительно никогда не закончится.

И выбежала из леса бабка, и оттолкнула меня неожиданно сильной рукой, и начала слизывать с его лица слезы.

– Стой! Стой! – заорала я, поднимаясь с охапки листьев. – Стой, дрянь! Куда?

И быстро вынула из кармана флакончик для контактных линз, который у меня всегда почему-то был с собой – видимо, для такого случая.

9. Волк и семеро котят

Пропитанная слезами салфетка – далеко не лучшая вещь, далеко не вообще вещь: что делают слезы с бумагой, когда бумаги не существует? Когда меня не существует, нас с тобой не существует, а существуют лишь твои слезы? Я вытерла футлярчик для линз, заполненный слезами, тоненькой носовой папиросной салфеткой и теперь не понимала, выбрасывать ли ее, ведь это в каком-то смысле алмазные слезы. Они на вес золота, если бы у нас существовало золото как мера, если было бы чем его взвешивать, если бы гравитация не стала смутной памятью тела о гравитации.

Я постепенно обрастала странными самоосознающими вещами от своих мужчин – от одного кольцо, а от другого (помимо двадцати трех, помимо двадцати трех) эта пропитанная (кровью?) его же слезами бумажка. Это может показаться смешным, но не уверена, что у меня сохранился тот же уровень самоиронии, что был раньше. Допустим, самоирония плохо копируется. Кто знает. Пунктиры и штрихи редко копируются идеально.

Наре́зать салфетку кусочками и обменивать на что угодно, это будет как ЛСД, поняла я. И положила бледный платочек на подоконник высушиваться. Тут же заметила, что на нем стоит двухлитровая банка с чайным грибом – наверное, мимо проходила случайная старушка и глянула, словно выстрелила памятью, в наше окно, оставив лишь взгляд, лишь гриб. Я подняла банку, потрясла ее, ожидая услышать звонкий стрекот льдинок. Блинистая медуза гриба накренилась, как титаник, и попробовала подползти вверх по слизевой бесступенчатой лестнице стекла: исступление, бессмыслица. Что-то я, видимо, помнила про такие банки из детства – взяла стакан и осторожно налила себе немного кислой, тухловатой жидкости сквозь марлечку. Цепное воспоминание, прустовская оптика, диктатура старух. Какой в этом процент алкоголя? Надеюсь, мне когда-то сообщили правильную информацию.

Как попросить его еще немного поплакать? Почему он не плакал раньше? Не исключено, что он психопат (и это все объясняет). Разговоры про те самые двадцать три не вызывали у него слез – все-таки он не был свидетелем своего же преступления. Если, допустим, добыть более жесткие физиологические доказательства – с фотографиями, лужами, всей этой ароматной гильотинированной рыбой, – сползет ли он водопадом раскаяния на паркет, чтобы принять обезвоженные обезвреженные рыбьи головы ужаса? Или, наоборот, превратится в леденеющую глыбу? Или (тут у меня самой набухали глаза – но слезами бессмысленными, лишенными ценности, пустыми, как всё вокруг) с облегчением убедится, что все-таки смог. Вдруг он еще давно задумал убийство, но теперь, выяснив, что задуманное осуществилось, все это время обманывал меня и делал вид, что и не думал, и не подозревал, и никогда бы не.

Возможно, та фраза про ад – единственное, что могло снова заставить его заплакать. Но у меня не получится ее повторить.

Сколько бы боли он мне ни доставил там, где боль была признаком, а не призраком, тела (пусть и самую сюжетообразующую часть этой боли мы оба не смогли испытать и разделить там, где мы находились), еще раз нанести удар посредством ада я была не способна. Видимо, ад – это метафора, которая в нашем тихом раю разрешается к употреблению ровно один раз. Кто знает, вдруг так и возникают вещи – от первого столкновения души с адом. Единократным, мгновенным и необратимым, как все первое.

Мне было необходимо пообщаться с А. Мне не хватало его до настоящей боли (может ли боль быть вещью? и если так, то можно ли ее кому-то отдать, продать, передарить?) в сердцевине памяти о грудной клетке – того самого рода душевной боли, которая утоляется обезболивающими таблетками, если бы я в это верила, если бы у меня было хоть какое-то воспоминание о том, что таблетки однажды мне помогли. Это боль социальной отверженности, понимала я, я ее чувствую, потому что это выученная боль нехватки. Я бумажная собака Павлова, хрупкое оригами с едкой дырой в пищеводе: я сохну на подоконнике, пропитавшись памятью о душевной боли человека, который умер, скажем так, задолго до моего появления. И это стальное кольцо, свивающее ребра в узорчатую птичкину ювелирную клетку, – всего лишь витой нейронный калейдоскоп, реинкарнация других видов боли, дистиллят, напоминание, марлевая грибная медуза, плавающая в луже кислого желудочного сока.

Выученная нехватка – это не нехватка, думала я, продолжая писать ему письма. Выученная нехватка – это про то, как одноклассница однажды сообщила мне, что мы с ней больше не лучшие подруги (мне одиннадцать, и я в тот же день торжественно начинаю вести дневник, который открывается пошлейшей киношной фразой: «Положив трубку, я разрыдалась»). Выученная нехватка – это про то, как мой студенческий бойфренд К. сообщил, что, поскольку я омерзительным образом не даю ему понять, хочу ли я серьезных отношений, он отказывается разгадывать и ждать, – и заблокировал меня везде, и отворачивался, когда я приходила на крыльцо вся в белом умоляюще сидеть на каменных ступенях, будто каждый день Хеллоуин. И когда муж, который тогда не был еще муж, сказал, что меня не любит и нам надо разойтись, – тот же раскаленный куст в груди, словно в бронхи залили свинец и вот-вот вынут наружу, тщательно очистив стеклянный песочек, красивую ветвистую дымящуюся скульптуру. О нет, муравьи не погибли, они нашли себе заранее новый домик и выстроили его, как только нашли, да-да. А этот все равно был заброшенный, не беспокойтесь.

Но понимание в нашей ситуации не влияет на поведение. Новые схемы поведения невозможны, пусть нового понимания порой чересчур. Я ненавидела себя за преследование А., но я продолжала его преследовать.

И именно после того лесного слезного эпизода он наконец-то согласился со мной встретиться. Я написала ему, что могу принести баночку с настоящими слезами (но не сказала, о чьих слезах речь, хоть это и было жестоко – но имеем ли мы право на жестокость как манифестацию?) и что я почти разобралась во всем (соврала – но опять же, имеем ли мы право на ложь как саморефлексию?).

А. назначил мне встречу в баре «Волк и семеро котят». Странное название – но это был бар нашего приятеля, который всю жизнь (я до сих пор спотыкаюсь на фразе «всю жизнь») занимался тем, что открывал (и закрывал) всевозможные заведения в Восточной Европе. Потом он эмигрировал, но в мерцательном режиме жил то в одной стране, то в другой и всюду открывал бары, была у него такая мания, что ли. Вероятно, это помогало ему с бизнес-визами – плюс любовь к своему делу и профессионализм. В итоге, конечно, никакой детальной памяти о всех его барах у него не осталось (их было слишком много – и даже интерьер самых первых, самых любимых он не смог бы с ходу вспомнить), зато осталась точнейшая процессуальная память о том, как именно открывать бары. Тут он был настоящий уникум – как ты уже помнишь (ты ведь помнишь, что это все – попытка наладить контакт? Постучи три раза по ближайшей стене, если слышишь меня. Обещаю, я отзовусь), у нас не может появиться ничего нового, если это не искусство. Новая информация невозможна, новый контекст недоступен. Получится ходить в бары, которые ты помнишь. Бары, которые помнят другие (поэтому легендарные бары сохранились). Но с нуля выстроить новое место – навряд ли.

У нашего приятеля это тем не менее получилось – механизм открытия произвольного нового бара оказался встроен в него, словно часовой – и когда именно рванет эта начиненная памятью вишневая бомба, был лишь вопрос времени (которого у нас предостаточно и поэтому как будто нет). Он выбил разрешение у городского архитектурного управления – непростая задача, всем оно запомнилось чудовищной бюрократией! – и полностью перестроил нижний этаж одного из зданий на центральной улице. Со строителями тоже пришлось повозиться – все они, как один, были контекст, мучительная коллективная память о строителях – и она подводила, расшатывалась, просачивалась сквозь пальцы, впадала в запой и делирий, пока он не нашел настоящего живого, точнее, мертвого строителя, и тот притащил целую бригаду памяти, вооруженную цементными минометами и каменными скрижалями. Потом долго добывал алкогольную лицензию – но с поставщиками все вышло легко, достаточно было только первую партию основательно заказать, помучившись с ценами и договорами, а потом уже в баре все не переводилось, если не вспоминать, что давненько мы не получали контейнер из Пуэрто-Рико!

Когда бар только открылся, А. работал там барменом (он меня и познакомил с владельцем) – не то чтобы он гений миксологии, просто это была редкая удача и счастье – по-настоящему где-то работать; слишком много факторов должно совпасть, чтобы получилось. Между прочим, ажиотаж вокруг бара позже стал даже пугающим! Со всего мира приезжали взволнованные мертвые бармены-чемпионы, только бы наш приятель взял их к себе поработать! За возможность настоящей работы они сами были готовы ему платить – коралловыми бусами, никогда не тающими микроснеговичками в баночке, террариумными скорпионами и книжными форзацами, на которых кто-то написал очень плохие, но теперь бессмертные, как мы все знаем, стихи. Почему именно А. умудрился получить это место – точно мне неизвестно, но он поверхностно приятельствовал с владельцем еще при жизни их обоих, несмотря на разницу в возрасте, – а здесь они сдружились на почве каких-то общих прошлых интересов (война? стихи на форзацах книг? те воспоминания, которыми они делились только друг с другом?).

Наш приятель обрадовался мне, словно и не слышал от А. про меня гадостей (или действительно не слышал), – хлопотал, притащил коктейль «Котенок номер 5» (мескаль, копченый лимон, фиалка, засушенный лотосовый корень), усадил за лучший столик около сцены.

– Тут у меня сейчас такое будет, ты упадешь, – бормотал он. – Вы у меня сто лет не появлялись, а тут просто невероятное, вообще. Я потому тебя за бар не сажаю, потому что упадешь. Со стула навернешься. Я даже заранее не буду рассказывать, сама сейчас увидишь.

У него иногда выступали местные музыканты – причем, как и бармены, сами же ему платили за это; очередь была гигантская, на полгода вперед (хотя через полгода все легко могло исчезнуть, если нас однажды выключат). Понять их нетрудно: конечно, если ты известный сертифицированный институциями музыкант, после смерти все не так плохо – от тебя ожидают новых записей, онлайн-концертов, голограммных гастролей. С менее известными и несертифицированными – сложнее. Никаких голограммных гастролей, под страхом деактивации (уже пытались когда-то умельцы тайком устраивать). Разрешено только выкладывать видеозаписи онлайн и показывать новые песни тем, у кого есть доступ. Иногда можно квартирники – скажем, у тебя умер друг-музыкант, и вас подле свежего покойника целый кружок почитателей – в случае, когда не больше десяти, позволяют пригласить всех домой и посидеть у экранчика, но все равно необходимо брать цифровое гастрольное удостоверение. Впрочем, теперь уже ничего не нужно, нас запретили. И единственный способ донести свою музыку до людей – такие вот барные концерты. В барах, подгруженных из общего контекста, это технически сложно – афишу не повесить, объявление не сделать. А вот в настоящем баре, владелец которого реально существует (точнее, уже не существует), – другое дело.

Все, случившееся дальше, объяснить сложно. Я боюсь, что, будь я собой, – я так и не смогла бы подобрать подходящий эвфемизм набрякшей этой, словно сноподобная, слоноподобная опухоль, прижизненности, – я бы иначе все воспринимала; с иной степенью вовлеченности? Более эмоционально? Менее эмоционально? Только потом я поняла, что в прижизненности данный опыт был бы невозможен. На сцену взобрался мальчик – абсолютный мальчик, почти ребенок, на вид ему было лет двадцать или двенадцать, но было ясно, что ему больше, намного больше: сто, сто пятьдесят, двести? От него буквально исходило сияние – и я тут же вспомнила, что это строчка из брошюры того, кого я тут жду. Сияние исходит, от них буквально сияние исходит – и тут важна эта номинативная буквальность, потому что в данном случае это не буквальность.

Мальчик сел за рояль, и у рояля (не у меня, конечно же, не у меня), кажется, взорвалось сердце. Он играл старые блюзы и джазовые стандарты, которые – еще в твои годы, или в годы перед твоими, или даже перед нами двоими расслоившиеся, неопределимые годы – были архаикой, древностью, звуковым антиквариатом или хипстерской придурью. Исполнял он их так, что я испугалась: если он настолько точно знает и помнит, как это все делается, то бар сейчас, пожалуй, заполнится битком закованными в кандалы собирателями хлопка, которые вот-вот поднимут свои жилистые мглистые руки и, дружно гремя цепями, примутся подпевать – жанр рабочей песни исторически требует цепного грохота, грома небесного, коктейля из хлопка и ржавчины (это котенок номер три – и наш приятель приносит мне хлопок и ржавчину с несколькими каплями лимонно-каннабисного масла, потому что мне необходимо успокоиться – а успокаивает нас уже не химия, но слово о химии, намек на химию, три капли с узнаваемым названием), и я хватаюсь руками за стул, ощущая его чугунистую текучесть – мы со стулом и его текучестью в это мгновение существуем как одно целое, как манифест существования в наших условиях. Я даже на секунду, кажется, ощутила (хотя почему на секунду? почему мой мозг продолжает думать штампами?), каково это – быть самоосознающей вещью, у которой нет личности, но есть самость и точное понимание (если это понимание) своей бытийности и наличия себя во всем ином, что не та вещь, которая ты.

Это как оказаться частью универсального сознания, точнее – всем изначальным сознанием сразу, – но полностью перестать быть всем остальным, сохранив лишь контур и название, лишь название и контур, лишь назначение и функцию.

И да, да, да. Точно такое же я ощущала (если это была я, если я ощущала), когда была собакой. Чистое сознание без личности и памяти. Я была даже не эти песни, а их протяженность и траектория восприятия теми, кто находился в баре в то же время, что и я, – даже если у нас нет времени, даже если нас самих тоже нет. И если бы я могла заплакать, я бы заплакала, но во мне, как во сне, уже не было ничего обо мне.

Наш приятель принес мне еще коктейль, заметив, что я осушила хлопкового котенка практически моментально.

– Ну как? – показал он на сцену. – Я даже боюсь про него рассказывать. Тут все будет ломиться. Весь город переедет к нам под двери жить. Мне страшно.

– Как это вообще работает? – спросила я, включившись в себя обратно. – Ты мне сейчас принесешь еще котят, и будет их семеро, и держите меня семеро. Я уже на ногах не стояла бы, если бы я на ногах стояла. Это что такое? У меня от музыки не было такого никогда. Даже на концерте голограммы Пола Маккартни. Так не бывает, так не может быть.

– Седьмой котенок, – сказал наш приятель. – Я принесу сейчас седьмого, сам тебе его смешаю, я недавно модифицировал его настойкой «Черное солнышко», а потом все объясню.

Объявили перерыв, и я немного взбодрилась, ощутив во рту лакричный привкус «Черного солнышка». Мальчик-ангел, из чьей глотки еще пять минут назад хрипло изливались призраки исторических трагедий и травм, мирно стоял около барной стойки и пил чистое «Черное солнышко» из маленькой рюмочки крошечными глотками, словно это ледяная вода. Я рванула к нему, как будто тону, а он – граница воды и воздуха, без которого я все это время как-то бездыханно жила.

– Я пью то же самое, но в коктейле, – прокричала я. – Он на черной смородине! Знаешь, что в нашей стране уже почти сто лет как запрещена черная смородина? Была запрещена, в смысле. То есть не в нашей. В бывшей нашей! Там запрещена! Тут-то все разрешено.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Я поняла, что готова сделать для него все. Воскресить, усыновить, принести стакан холодной черной смородины, стать его пресс-секретарем, последователем, агентом, автором его мемуаров, если согласится для меня что-то вспомнить.

– Слушай, я тебя где-то видел, старушка, – расхохотался он. – Только не думай, что я со всеми так начинаю разговор. В смысле, я со всеми так начинаю, да. Но думать – не смей! Договорились?

Я кивнула. Я была готова договориться с ним насчет чего угодно. И была готова вообще не думать.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать восемь, – ответил он. – Ты чё, стой-стой, ты обижаешься, что я тебя старушкой назвал? Слушай, да я со всеми так. Фак, опять я сказал, что я со всеми так. Ты меня уже ненавидишь, наверное.

– Как тебя можно ненавидеть, – выдохнула я. – Тебя ж все любят, да?

– Именно! И меня это чудовищно бесит. Я же не ищу как бы любви, когда пою. Я, скорее, хочу хоть как-то передать или сохранить мою собственную любовь к этой музыке. К этим вот ребятам, которые, несмотря на то, какой жуткой была их жизнь, придумывали такое. И я делюсь не музыкой, а любовью, понимаешь? Но получается по итогу не то. Как будто пропущено какое-то звено.

– Все у тебя получается, ты что, – закивала я, хватая коктейль, который мне, подкравшись, осторожно поставил под локоть наш приятель. Сделала огромный глоток, чтобы успокоиться. – Тебе все это говорят, наверное, но я такого в жизни никогда не слышала. В жизни не слышала! Ха-ха, очень смешно. В жизни точно не слышала.

– Да, про С. такое всегда говорят, – вмешался наш приятель. – Что в жизни такого не слышали. Видимо, он не совсем про жизнь. Да и пока был живой, тоже говорили. Он у меня играл в «Интервенции», каждую пятницу. Не помнишь «Интервенцию»? Конечно, не помнишь, это мой самый первый бар! Потом, конечно, выиграл тот конкурс, с лейблом контракт подписал, и уже реже. Гастроли, Европа, молодец. Но все равно возвращался, пока не. Ну, понятно, в общем, что потом. Вы уже познакомились?

– Старичок! – заорал С. – Я со всеми сразу же знакомлюсь, ты ведь знаешь! Ты меня за это ненавидел всегда! Это твоя девушка? Это твоя подруга? Она меня старше или нет? Я могу за ней приударить? Ты меня изобьешь? Ты закроешь от меня рояль на ключ?

– Вот, типичный С., – махнул рукой наш приятель. – Пожалуйста, ты только не обращай внимания на все, что он несет. Он милейший парень, мухи не обидит. Страшно деликатный и нежный. Даже если он сейчас начнет рассказывать самые непристойные в мире анекдоты, просто помни: это он от неуверенности. Старик, – это он уже обратился к С., – она тут ждет своего парня. Тебе ничего не светит, С. (И я услышала рифму, но только я ли?)

– Бывшего, мы расстались, – нашлась я. – Мы взяли, как это говорится, паузу. Встречаемся тут через полчасика, чтобы выяснить отношения.

– Если ты против, я к ней даже не прикоснусь! – заорал С. – Мое сердце принадлежит всем сразу и никому!

Приятель махнул рукой и удалился, напомнив, что осталось пять минут до следующего сета.

– Как ты сюда попал? – спросила я у С., еле сдерживаясь, чтобы не броситься ему на шею. Мне казалось, я знала его когда-то давным-давно, когда еще ничего о себе не помнила, и потеряла его там, в этой беспамятной глубине, а сейчас снова нашла – там, где обычно никто и ничего не находит и где коммуникация и близость похожи на вечное бдение около черной нефтяной лужи глубиной в бесконечность: ты сидишь пустым рыбаком, опускаешь в нее руку и шаришь в непроницаемой деготной глади, чтобы нащупать хоть что-нибудь, хоть раз, но никогда и ничего не нащупывается. Только остается от постоянности этих попыток ощущение отрубленной нефтяной пустотой руки, режущий зуд ходящей туда-сюда по запястью линии границы.

Жизнь после утраты – и сейчас я действительно говорю про жизнь – похожа на потерю не то чтобы руки, но возможности делать этой рукой что-либо еще, кроме бесконечного, мучительного нашаривания уже оборванной коммуникации в бездне. И если в нашем нынешнем мире жизнь после утраты стала окончательно чем-то другим, я все-таки помню времена, когда терялось все и сразу и от человека оставалась только память. И даже ты – и даже ты – не является ли данный мой текст тебе лишь безнадежным способом наращивания этой деготной черной руки куда-то в не исследованную еще глубину? Смерть – это не навсегда, но это не отменяет существования «навсегда».

– А я не помню, – сказал С. – Но прикольно, что про это все спрашивают. Помню, как меня машина сбила – причем подробно, но лучше не буду рассказывать, ты такая счастливая, такой и оставайся. А потом вот старичок мой меня как-то нашел – объяснил, что мы все типа умерли уже, – и позвал к себе играть. А как я откажусь – я ж у него и начинал.

– А ты тут давно? – спросила я.

– Да не очень, – ответил он. – С месяц, может, здесь играю. Интересно, что мой брат тут тоже с месяц.

– М-м, – сказала я. – Брат. Ясно. И как тебе тут? Нравится?

– Слушай, пока не разобрался, тут есть какая-то херня в этом всем. Я, например, раньше ко всем так по привычке обращался: эй, старушка! С девчонками, ну, понимаешь. А тут все реально старички и старушки! Ну, не все, да. Но многие из тех, кого я знал. Брат ваще дед стал. Смеюсь над ним все время. Бровищи седые, как у медведя!

– У тебя тут вся семья? – в ужасе спросила я.

– Да, – обрадовался С. – Я и в жизни в этом смысле был удачливый, и теперь вот. Тут мама, брат, куча друзей детства, подруги, бывших девушек дофига – некоторые, правда, бабульки, но некоторые очень даже ничего! Как будто умер и в рай попал – все ребята хорошие здесь! Может, и Джон Колтрейн с Майлзом Дэвисом здесь, но я не понимаю пока, как это работает и как их найти.

– И фанаты вот этой твоей музыки тоже здесь, да? – в продолжающемся ужасе расспрашивала я.

Он кивнул. От него исходило сияние, и я никогда не видела людей красивее и совершеннее.

Я трясущимися пальцами открыла сумочку и вытянула оттуда салфетку кончиками пальцев, как будто это длинное и одномерное плоское насекомое. Оторвала от нее крошечный кусочек.

– Открой рот.

Он послушно, уже понимая, что я буду делать, открыл рот, и я вложила туда белый бумажный цветок, будто облатку.

Он зажмурился, его затрясло. Подошел наш приятель и сказал, что уже давно пора на сцену играть второй сет, после чего укоризненно посмотрел на меня (я все еще держала в руке салфеточку).

– Так, старушка, – сказал С., открыв глаза. – Это было круто. Все, что я сейчас буду играть, – специально для тебя.

Вот оно что. Вот оно что.

– Разобрались? – тихо спросил наш приятель, куда-то скосив глаза.

Обернувшись, я увидела, что рядом уже сидит А.

– Я тебя не заметила. – Я страшно заволновалась и ощутила, как внутри громыхает будто существующее сердце. – Просто тут. О боже. А я уже выпила сколько. Посчитай мне. Как ты?

А. посмотрел на меня с триумфом.

– Теперь ты тоже это понимаешь. – сказал он. – Понимаешь, как оно, да? Когда оно вот так, в них невозможно не влюбиться.

* * *

Сейчас я попробую объяснить тебе (мы условились на трех постукиваниях? тот полтергейст, по поводу которого ты так переживала в 1991 году – это безумие или объективная реальность? теперь ты понимаешь, что это был мой ответный стук? просто отправить его назад я могу лишь в то время, где подобные выходки вещей были актуальной повесткой дня и все еще воспринимались как транзиция между безумием, речью и растерянностью), что именно я чувствовала, пока наш громкий ангел играл второй сет, составленный уже не из кавер-версий забытых спиричуэлс, но из собственных песен.

Музыка, которую он исполнял, была идеальна. Но в его исполнении мне чудилась некая фальшь. Она вытекала, как кровь из надрезанного горла (откуда снова это горло?), из идеальности – слишком мило, думала я, слишком гладко, слишком стеклянный шарик, слишком катышек сливочного камушка под языком-страдальцем. В те времена, куда я пытаюсь направить свою раздувшуюся, распухшую телеграмму-утопленницу, ты наверняка припоминаешь себя на подобных концертах, где все так хорошо и волшебно, что ты не столько воспринимаешь музыку, сколько будто читаешь чей-то текст о том, как все было хорошо и волшебно. При этом понимаешь, что текст об этом должен быть иным.

Эта музыка звучала так, словно С. задался целью как минимум воскресить всех, кто его на нее вдохновил, – только вот фактом своего идеального, безошибочного звучания она навсегда отменяла их воскрешение, делая его ненужным, необязательным. Без них она тоже существовала и была возможна, провозглашал С., и мне казалось, что он сам чувствует растерянность.

Действительно, С. выглядел растерянным. Вероятно, мне не стоило давать ему бумажку со слезой – кто знает, как она на него повлияла. Я достала из сумочки салфетку и помахала ей перед носом А., стараясь не смотреть ему прямо в глаза – мои собственные от этого начинали наполняться слезами, и я могла на автомате вытереть свои необъективные слезы объективными слезами моего убийцы, а такую разновидность смешения жидкостей я пока что не могла себе позволить.

А., судя по всему, заказал шестого котенка – чернильно-абсентового, к которому прилагался тугой уродливый гиацинтовый стебель (им было положено размешивать жидкие чернила каракатицы в тугом изумрудном абсенте), – мне на глаза стала наползать чайная ватная медуза отчаяния, руки задрожали: я переживаю? я нервничаю? как давно я его не видела? это выглядит неискренне?

Как описать фальшь, и почему, описывая фальшь, я звучу фальшиво? Почему в моей речи об этой музыке набухает гиацинтовой гирляндой сахарная пошлость? И даже в моем мышлении (если данную привычку того, что когда-то было нейронами, я вправе так называть в нашей неловкой переписке, постукивающей кухонным комбайном и терпкой мучной скалкой, плотно вбитой в шершавый ящик давно сгоревшего стола) вдруг проросла умилительная гадкая сладость. Я вдруг поймала себя на «вкусности» музыки и ужаснулась терминологии.

Или это алкоголь. Да, это алкоголь. Все пьяные концерты, на которые мы ходили в юности, явились ко мне сообщить о том, что это – самая прекрасная музыка в мире. Котята взялись за потные лапки и закружились в гиацинтовом хороводе.

Мы не можем пережить новый опыт. Мы не можем его сформировать. Не кажется ли тебе, что текст, через который я описываю С., состоит из той же материи, что и сам С.?

Не является ли текст, рожденный моей – назовем это реакцией – реакцией на его – назовем это музыкой – музыку тем же самым, что и его музыка в своем теперешнем состоянии?

Возможно, то, как я реагирую, – это тоже часть С. и коллективной памяти о нем?

Есть вероятность, что у меня не выйдет написать или рассказать о нем ничего помимо всего, что было сказано и написано раньше. Копия отличается от памяти приблизительно так же, как настоящая копия отличается от настоящей памяти.

– Слишком миленько. – Я подобрала эпитет, толкнув в ребро нашего общего приятеля. – Все это слишком красиво, и я очень хорошо понимаю, как это работает. В этом котенке слишком много тростникового сахара!

– Раскусила! – заорал в ответ наш общий приятель. – Думаешь, все так просто? Думаешь, все запомнили его как приторный стаканчик, полный сахарных ломтиков, а ты раскусила – и молодец?! Все не так. Там было достаточно критики в свое время – вот так и писали, что слишком уж идеально, слишком умилительно. Да и сам С. с какого-то момента тоже начал так считать. Ему хотелось, чтобы в этой музыке было больше злобы, опустошения, отчаяния, – но он не понимал, имеет ли он в своей позиции право на выражение злобы и отчаяния тех, кто самовыражался не злобой и не отчаянием, но музыкой.

– Это тоже звучит фальшиво! – заорала я.

– И в жизни он тоже был такой! – прокричал наш приятель в ответ. – Я отлично помню! Слишком красивый, слишком добрый, слишком идеальный, слишком талантливый. И это всех натурально бесило! Меня тоже!

И поэтому это бесит меня.

Почему всякий раз, когда я пытаюсь написать тебе о музыке или о памяти, я звучу фальшиво? Перетяните эти струны, пожалуйста. У меня всегда был идеальный слух.

С. увидел в зале каких-то, очевидно, старых своих поклонниц – это были две старушечки в огромных розовых солнечных очках – и с криком: «Девчонки, ни с места! Сейчас принесу вам сахарной водички в блюдечке!» – рванул к ним, показав жестом нашему общему приятелю: еще один маленький перерыв, социализация, котенок с алоэ и желейным кактусом сам себя не смешает.

Я ощутила себя именно что котенком, который сам себя только что смешал и поэтому противоречит всему мироустройству (если это мир, если у этого всего есть хоть какая-нибудь логика).

– Мне надо покурить, давай выйдем, – сказал А., тоже стараясь не смотреть мне в глаза. Наш общий приятель вышел с нами – как будто знал, насколько мне было важно остаться с А. наедине и насколько А. не хотел этого.

– Мы тебе сейчас все объясним, – сказал А. – А ты все забудешь, потому что я помню, что ты забывчивая. Ха-ха, страшно?

Оказалось, что наш общий приятель познакомил С. и А. совсем недавно – в связи с тем что А. решил переиздать книжку-брошюру про нейрозомби с дополнениями, обнаружив, что с ними не все так просто. После того как мы похитили дубликаты живых людей, количество нейрозомби критически возросло – обычно для возникновения нейрозомби необходимо, чтобы его помнили как минимум три-четыре дубликата. В случае с С. и вовсе требовалась некая критическая масса – его многочисленных экс-подружек, сохранивших воспоминания о первой любви или цветущей юности, было недостаточно. Мамы и брата тоже было недостаточно. Даже нашего общего приятеля было недостаточно. Но после похищения дубликатов в этот парад памяти смертной вклинился ведущий, решающий транспарант, внезапно возглавивший то, что из столпотворения стало стройной колонной. Кто именно – не так уж и важно, уточнил наш общий приятель.

При жизни (почему всякий раз, когда я это пишу или произношу, мне на голову словно кладут холодный и обвиняющий круглый камень?) наш приятель был близким другом С. – очень давно, задолго до того, как сознание научились копировать. Возможно, С. был ровесником твоей дочери – если ты все еще веришь, что я обращаюсь именно к тебе. С. действительно регулярно играл в «Интервенции», первом баре нашего приятеля, неизменно вызывая у него восторг и восхищение – как, впрочем, и у всех вплоть до своих сияющих двадцати восьми. Наш общий приятель-дубликат (инфаркт в шестьдесят четыре, практически песня, понадобился ли он кому-нибудь, накормил ли его кто-либо) встретил С. с месяц назад на одном из фестивалей (мы тут часто организовываем фестивали – и да, концерт дубликата сильно отличается от концерта памяти – согласись, в этом контексте выражение «концерт памяти такого-то» звучит совсем не так торжественно, как нам всем хотелось бы) – потерянного, рассерженного и депрессивного. Таким наш общий приятель и запомнил С. в последние месяцы его жизни. Потерянным, рассерженным, депрессивным. И вечно двадцативосьмилетним. Обманувшим кризис двадцати семи самым идиотским образом.

Довольно быстро все раскрылось – наш приятель не имел никаких иллюзий насчет того, каким именно образом его друг детства, погибший в темные времена между собакой фейсбука и волком инстаграма, вдруг оказался невредимым и новеньким там, где могут существовать либо точные копии, либо размытая, рассерженная память.

К тому же у новенького С. обнаружилась целая толпа родственников – у всех нейрозомби обычно такая ситуация: эти ребята, как беда, редко приходят одни. Он жил у пожилого брата – и страшно сердился из-за того, что брат стал седой, старый, скучный. Он был раздосадован тем, что его экс-подруги, на которых он, как назло, постоянно натыкался в городе («Преследуют они меня, что ли?» – шипел он), были катастрофически старше его и при этом абсолютно узнаваемы (поскольку экс-подруги помнили, что С. должен их узнавать, он их узнавал – у него не было выбора, потому что он сам был чужой выбор и собственное отсутствие в этом триумфальном параде десятков чужих выборов того, как правильно помнить ужасно ушедшего, преждевременно оторванного, навсегда молодого). Они бросались ему на шею с удушливой сентиментальностью, прекрасно осознавая свою удушливость – отчего и сам С. ощущал себя так, будто обвешан жилистыми тропическими змеями. Он часто жаловался на это нашему общему приятелю – потому что наш общий приятель отлично помнил, что С. был с ним откровенен и искренен. Наш общий приятель сразу понял, что С. – это всего лишь сентиментальное коллективное воспоминание не самых молодых людей, которые все эти годы тайно тосковали по своим аналоговым мертвецам доцифровой эпохи – тем, кто превратился в землю и траву, сгорел в каменной трубе, лежал вдоль русла реки, пока не стал водой, сиял мягким неоном под мостом, пока не стал разреженным темным облаком газа.

На вопросы о том, как именно он умер, С. отвечал разное (что противоречило брошюре-определителю про нейрозомби – те могли расписать свою смерть по секундочкам, узорчато выложив из нее конструктор). Но в реальности он погиб как-то слишком трагически и несправедливо, чтобы все четко понимали, как и почему это произошло. Поэтому и он помнил это не очень хорошо и для разных собеседников выбирал разные истории – скажем, для меня выбрал историю про машину, пусть отсутствие и не способно выбирать. Но когда ты – муравейник чужих выборов, выбора у тебя нет (повтор, я снова говорю повторами). Ты – это фильм, снятый по чужим воспоминаниям: возможно, хороший и качественный фильм, но правды в нем нет и быть не может.

Впрочем, вопрос исторической правды в контексте нейрозомби мы на тот момент еще не начали изучать. Позже именно С. поможет нам разобраться – но я расскажу об этом потом, я обещаю. Помнишь ли ты, что я всегда сдерживаю свои обещания? Понимаешь ли ты, что та картина с незнакомкой, грохнувшаяся со стены 11 мая 1993 года в 16:50 по военному времени (сложная шутка, и шучу я ее сама с собой), – это мое сдержанное обещание? Я всегда отличалась сдержанностью, это генетика (это ты).

Близкие друзья С. приняли версию про машину – им это сказали родственники. Сами родственники иногда проговаривались, что С. кто-то намеренно погубил. От двоюродной сестры С. слышали, что это был сердечный приступ – так рано, в таком молодом возрасте, кошмар. Ну и среди поклонников ходили слухи, конечно, – что-то принял не то, съел что-то черное и страшное, проглотил безымянный камень, а виноватого не нашли. В любом случае родственники не хотели это обсуждать.

В музыкальных кругах, где тогда вертелся еще не знакомый с нами, бесконечно живой наш общий приятель, полушепотом обсуждали версию суицида. Вряд ли это было правдой – С. слишком любил жизнь, какой бы она ни была. Тем не менее свои финальные полгода он действительно был в сумрачной деготной депрессии из-за того, что вся его музыка стала казаться ему фальшью, изголовием, надгробием, нечестностью, коллекцией полусуществующих слов; и ни одно из них не могло описать экзистенциальный ужас, в котором он оказался, – полный любви и желания ее транслировать и связанный по рукам и ногам мыслями о том, что он словно украл эту любовь у мертвых.

«Я постоянно краду у мертвецов, – признавался он нашему приятелю в те прижизненные, истинные свои дни, когда тому удавалось добраться до него, минуя преграды из отключенного телефона и кабельного тогда еще интернета; приходилось приходить аналоговым способом и колотить прямо в дверь, и С. далеко не всегда открывал. – И все хорошее, что я от этого получаю, тоже украдено у мертвецов. Я как будто, знаешь, на празднике мертвых рюмочки с холмиков собираю. Хлебчик с рюмочек подбираю и смешиваю в хлебный пудинг. А из рюмочек строю лестничку в райчик. Но там только одна, мать вашу, ступенечка, потому что лестничка эта всегда будет, сука, горизонтальненькая».

В области лестнички у С. полный провал. По словам нашего приятеля, если С. прижать к стенке и спросить, что он вообще тут делает, выяснится: он уверен, что его как-то удалось скопировать. Просто ранняя, плохая версия. С. считает, что в те времена уже пытались копировать сознание в порядке эксперимента и, наверное, с ним попробовали это сделать в больнице – так ты все-таки был в больнице, настаивал наш приятель, вспомни, как ты там оказался? Но С. уже перепрыгивал на какую-то раннюю версию подлунного блюза Малютки Уолтера, которая рассыпается и крошится ровно так же, как и его лживые воспоминания о собственной смерти – воспоминания воспоминания, неужели не смешно, неужели не страшно.

Наш приятель долго опрашивал С., пусть и отдавая себе отчет в том, что он интервьюирует чужие воспоминания, – но кто бы отказался от такой возможности? С. первое время не мог понять, куда он попал и почему все его старушки стали старушками. Все это было для него удивительно – но тут, считает наш приятель, явно сработали сентиментальные воспоминания брата в духе «был бы тут с нами С., как бы он, наверное, удивился!». После того как наш приятель взял С. резидентом в бар выступать четыре раза в неделю, он поразительно быстро адаптировался – наверняка его все запомнили адаптабельным парнем, а еще нейрозомби в принципе свойственна удивительная, невероятная изворотливая адаптивность. Они готовы на любой самообман, только бы не знать о том, кто они есть (их нет).

Конспирологическая история с больницей стала для С. универсальной отмазкой насчет множественности и неясности собственной смерти (скопировали, допустим, когда делали МРТ после того сотрясения мозга – горные лыжи, елочка-красавица, покрытая влажной грибной слизью, помнишь ли ты?), именно поэтому он и не знал, как именно умер, откуда ему было знать.

– Вот ты же сама тоже не знаешь, как умерла, – улыбнулся наш приятель. – Правда ведь?

Я церемониально поклонилась: во мне было слишком много котят, и я побоялась, что, если начну отвечать подробно, упущу одного-двух. Стебель гиацинта колом стал в горле, хоть его пила и не я.

– Не исключено, что С. все знает и помнит, и его избирательная амнезия – самозащита психики, – задумчиво добавил наш приятель. – Да, сознания у них нет, но психика есть, и она нечеловечески хитрая.

А. хотел дописать про эти психзащиты во втором издании своей брошюры. Нейрозомби не знает, что он нейрозомби, и использует все возможные способы, чтобы избежать этого знания. С., при жизни бывший ангелом-харизматиком, сам себя (пусть его и нет) магическим образом убедил: он и сам был бы рад выяснить, что с ним случилось и почему. Это не расходилось с тем, что помнили про него окружающие, – все и правда хотели бы узнать, что случилось на самом деле. С ранними трагическими смертями талантливых молодых людей часто так бывает: невозможно принять ни одну из трактовок и объяснений, всегда хочется выяснить, почему на самом деле случилось невообразимое, невероятное, жуткое. Словно это поможет исправить ошибку, вернуть, воскресить. Неудивительно, что С.-которого-помнят мучился теми же самыми догадками.

В этом смысле мы с ним похожи. С одной разницей: я существую, а он – нет. Точнее, мы оба не существуем, но по-разному: у меня есть сознание, а у него нет ничего, кроме того, что о нем помнят. Зато у меня нет доступа к тому, что обо мне помнят, – и тут я ему, если честно, завидую. Фальшивый, как бриллиант, – но человечный, как человек. В отличие от меня, в отличие от меня.

– Еще знаешь, что меня расстраивает? – сказал наш приятель. – У них реально нет доступа никуда. Чужих нейрозомби не жалко в этом смысле, а за своих прямо душа болит. Его брат, знаешь, хотел ему внучку показать. Буквально за неделю до того, как нам связь отключили, тогда мы еще могли созваниваться. Короче, он звонит и такой радостный: вот хочешь на дедушку посмотреть, которого ты не знала, я столько тебе про него рассказывал! Она ему: да, давай дедушку. И он кричит: С., входи! С. заходит в комнату – а девочка не видит ничего. И С. ничего не видит. Говорит, пустой экран горит белым шумом и сигналы какие-то: бип-бип-бип. И все рябит. И брат его, конечно, в слезы. И внучка напуганная сидит – ей-то кажется, что дед там у себя на том свете с ума сошел, призраков видит и говорит с ними! А может, он их и правда видит, понимаешь?

– Получается, их воспринимаем только мы? – спросила я. – С реальным миром у них вообще нет связи?

– Никакой, – подтвердил А. – Я и раньше это слышал, жаловались: мол, ни в один аккаунт войти не могут, пароли не подходят, компьютер сломался, белый шум, экран не работает, помехи. Они видят только помехи. Мы сейчас хоть новости можем читать в интернете – а они нет, у них там белый шум. И жалуются, грустно так повторяют: почини экран, шлейф закоротил. Закоротил шлейф. Им объясняешь, а они: с электричеством что-то, наверное? И в глаза смотрят: с электричеством, да? Сами же в это верят.

– Я ему его собственную музыку показывал до тотального отключения, много осталось всего в Сети, – сказал наш приятель. – Смотрит и смеется: братан, чего ты мне какой-то шум включаешь, там же нет ничего! Я смотрю – и правда все рябью идет. Так сильно в это верит, что и мне передается.

Воспоминание о ком-то не может посмотреть видеозапись со своим участием, сказала я, чувствуя, как котята внутри нашли шерстяной клубок и начали с ним играть, подталкивая к скользкому горлышку. Чудовищно, чудовищно. Клубок точно застрянет в горлышке. Рассинхронизация. Отсутствие доступа.

– Мы синхронизированы с миром, потому что нас так скопировали, – сказал А. – А они не синхронизированы, потому что их не копировали. У них не то чтобы нет доступа, а некому получать доступ. Еще, понимаешь, они существуют только в нашей памяти, поэтому они и не воспринимают ничего, кроме нашей памяти. За пределами нашей памяти их нет. В этом смысле они самое несчастное меньшинство.

Я помотала головой.

– Неужели тебе их не жаль? – спросил А. – Представь, ты приходишь домой и не можешь даже новости почитать о событиях в мире. Компьютер не включается. Электричества нет. По радио передают белый шум и ядерный гриб. Вот им и остается околачиваться около родственников. Общаться с друзьями. Придумывать всякую чушь, объясняющую, почему они не видят то, что видят все.

– С. был мальчик умный, – подтвердил наш приятель. – Или мы его таким запомнили. Поэтому он потом сам говорил брату: меня, типа, слишком давно скопировали на примитивную машину, поэтому я весь немного битый пиксель! Даже фоточки внучатой племянницы посмотреть не могу – не вижу, не работает, не настроен! Еще бы, вас бы на трубу МРТ копировали, вы бы вообще с палочкой ходили или с собакой-поводырем.

На собаке-поводыре один из котят чуть было не выскользнул из меня разноцветной шерстяной гирляндой. Умоляю, никаких собачьих метафор.

– Если С. напишет новую песню – а он пишет, между прочим! – ее никто не сможет услышать, – восхищенно продолжил приятель. – Ты сможешь. Я смогу. Но люди в реальном мире – нет. Даже если нас подключат обратно. Даже если мы снова все сломаем и захотим транслировать какую угодно чушь – с песнями С. это не получится. Белый шум, пустота, отсутствие. В этом есть какая-то эксклюзивность! На это все можно смотреть иначе, не отгораживаться от них, ведь они – наша собственная память. Фактически мы сумели оживить собственные воспоминания, понимаешь? У нас теперь есть преимущество перед живыми – мы видим то, к чему у них нет и не должно быть никакого доступа!

Я злобно посмотрела на А. Он совсем не изменился. Я не понимаю, почему подумала о том, изменился ли он, – мы не меняемся. Конечно же, А. подружился с С., ведь до этого у него был глубокий, продуктивный опыт общения с чужими воспоминаниями, мстительно подумала я. Почему он решил встретиться со мной именно сегодня, именно в этот день? Не хотел общаться наедине? Хотел что-то объяснить?

– Я вас оставлю, – вдруг сказал наш приятель. – Там С. третий сет играет. Возвращайтесь быстрее, ну. Вдруг там новая песня? Прикиньте, какой эксклюзив! Несуществующее порождает новое!

Я взяла А. за рукав и подергала.

– Сколько котят? – спросил А. Раньше он тоже так спрашивал.

– Я знаю, что ты сейчас скажешь, – выпалила я фразу, которую репетировала уже больше месяца на случай, если где-то случайно столкнусь с А. – Что моя тоска и переживания на твой счет связаны с тем, что при жизни я была привязчивая и липкая, неприятная и тревожная и сходила с ума всегда, как только со мной решали прервать общение, – и лишь поэтому мне так плохо и вся моя боль – это лишь я сама, а не пульсирующая катастрофа нашей любви, но. Но.

– Милая, я давно сотрудничаю с Комитетом восстания мертвых, – мягко сказал А., делая шаг назад. – Я в курсе, что ты разыскиваешь котиков. Ктков. И мучаешься навязчивой идеей, что их можно обменять на билетик в реальный мир. Как будто мы ярмарочные цыгане. И храним для тебя краденую лошадь в стойле из хрусталя. Ты на нее сядешь и поедешь, словно внутри собаки, в дивный красивый мир, и рухнут стены тюрем, и твой обожаемый муж выйдет тебе навстречу из развалин, прекрасный, как революция, и расскажет, почему он тебя убил. Но нет. Все работает не так, и все будет работать не так.

Нечеловеческим усилием всего, что могло бы быть волей, если бы хоть что-нибудь здесь могло быть волей, я приостановила еще одного котенка, который почти распустился пунцовым гиацинтом у меня в носу. У меня снова затряслись руки – предательская память о том, как при жизни у меня тряслись руки, когда. Когда что?

– Убери, бля. – А. разозлился, увидев, что я пытаюсь достать из сумочки флакон от контактных линз, заполненный слезами моей прекрасной революции, которая ничего не расскажет. – Я сейчас объясню, почему оно не работает.

Все время, пока он говорил, я тихо промакивала глаза салфеткой, ощущая, как ненастоящие слезы смешиваются с настоящими.

А. сказал, что в Комитете уже давно серьезно занимаются объективными вещами. Вещи и нейрозомби – отчасти схожей природы, но не до конца: вещи все-таки не возникают из нашей памяти о вещах (пусть часто и являются реальными предметами из наших воспоминаний), а вот нейрозомби возникают именно оттуда. На уровне кода нейрозомби, как и предполагалось, – просто перекрещивающийся контекст и коллективная память; что-то вроде домов, улиц, городов и самолетов, хаотичные области знания и воспоминания, связанные друг с другом. Такая контекстуальная связь – это своего рода новый нейрон нашего мира. Наш контекст, наше цифровое поле постепенно обрастает этой нейронной дополненностью. Усиленная миелинизация и аугментация контекста – то самое создание нового, которое казалось невозможным. Нейрозомби – это фрагменты контекста, которые ведут себя так, словно наделены сознанием – точнее, полнейшей его имитацией. Откуда конкретно берется это сознание или его имитация – не очень понятно. Возможно, из нашего коллективного понимания о том, что такое сознание.

– Получается, мы способны создавать сознание, понимаешь! – повторял А., глядя на меня с улыбочкой. От этой его улыбочки меня тошнило. Мы не виделись целую вечность, откуда эта улыбочка, мать твою. – И это именно сознание! Ведь даже если нейрозомби не имеет сознания, он уверен, что оно у него есть, – поэтому нет разницы, есть оно или нет!

С объективными вещами все тоже оказалось не так просто. Изучая объективные вещи, Комитет пришел к выводу, что все они имеют точные аналоги в реальном мире, настоящем или прошлом, – точнее, этими аналогами и являются, существуя одновременно в двух реальностях – физической и цифровой, но при этом представляют собой одну и ту же вещь.

Вещи – это пробоины в коде, дыры, пусто́ты, части объективного мира, присутствующие среди нас подобно призракам. Тени вещей, отбрасываемые в наш интернет для мертвых в виде контура, полностью идентичного оригиналу и ведущего к самому оригиналу. Объективный ктик – это пробоина в виде котика. Кольцо, которое я так и ношу на среднем пальце, – пробоина в виде кольца. Каждая объективная вещь существует в реальном мире: если ты-дубликат, скажем, добываешь где-то объективный камень, то в реальности он, например, просто лежит на берегу реки, и при этом у тебя не копия этого камня, а тот самый камень. При этом ты можешь продать его на аукционе, передать кому-то, положить в рот нейробабке, чтобы она, хохоча, ускакала с ним по лесам по долам, – но камень будет продолжать лежать на берегу реки, потому что на самом деле он просто лежит на берегу реки.

Это мог бы быть портал, но это не портал. Объективная вещь есть самая точная информация об изначальной вещи, которая вообще может быть, – настолько точная, что в каком-то смысле точнее и прочнее, чем сама эта вещь, поэтому она заменяет эту вещь и становится ею. В информацию о вещи входят все ее возможные геолокации, перемещения и состояния: переизбыточность информации о вещи не создает ее дубликат, а самым прямым путем приводит нас к ее оригиналу и становится оригиналом. Почему это происходит – никто не знает. Вероятно, сознание работает так, что мы забираем с собой, уходя, не информацию о вещах, а вещи об информации: не информация становится свойством вещи, а вещь превращается в свойство информации о ней.

– Мне надо это обдумать, – сказала я. – Я была уверена, что мы будем говорить про нас с тобой. А это все какая-то сложная херня.

– Мы это и делаем, – сказал А. – Понимаешь, вещи теоретически могут быть порталами. Главное – понять, как оно работает. Поэтому мы и ходим на аукционы, но тайно. Вдруг там появится вещь, через которую удастся попасть в реальный мир и не просто наблюдать, но и влиять – причем не только в настоящем, но и в прошлом. Там проходила на аукционе банка горошка из шестидесятых недавно – это же машина времени, чертов горошек, понимаешь? Но пока даже наблюдать это все толком не получается. Не очень понятно, как наблюдать через чистое сознание, у которого нет восприятия. Вот, скажем, яблоко – можно попасть через яблоко. Ты висишь где-то на дереве – а, и что? У тебя кожура, на тебе гнилостные пятна. Ни рта, ни глаз, ни ушей. Про что ты потом расскажешь? Про климат? Про урожай? Возможно, у яблока есть смутное понимание того, часть дерева оно в какой-то конкретный момент или уже нет, – ведь минимальное сознание есть у всего, – но это не подходит. Вот кот – уже круто. Если это объективный кот. Но с животными тоже не особенно понятно пока. Я не уверен, что животные – это вещи.

– Да, понимаю, – оживилась я, вспомнив про ктиков. – Ведь может выйти так, что это ктики помнят бабку, и тогда мы придем к тому, что вещи могут порождать людей! А память вещей может рождать бабку! И тогда все вещи лучше держать в одном месте, но они могут такое породить, что мы все окажемся в аду, и это изначально и был ад, просто мы его медленно осознавали. Боже, как это страшно, когда в мире невозможности возникновения нового начинает возникать новое. Это и правда ад!

И на слове «ад» я расплакалась в бумажную салфетку, полную настоящих слез, смешав настоящее с ненастоящим. Как, вероятно, делала и при жизни. Или просто слово «ад» для нас всех триггер, почему нет.

А. втащил меня обратно в бар, где великолепный, идеальный, фальшивый, божественно красивый С. раскланивался и обнимался с очередной порцией раскрасневшихся старушек, видимо, прибежавших в бар, потому что им позвонили другие старушки: как наш приятель и предупреждал, влюбленные старушки начали опасным образом накапливаться.

Я заказала котенка номер два, совершенно забыв, что входит в его состав – шерсть и водка, как мне показалось, водка и шерсть. Коктейль для тех, кому позарез необходимо зажмуриться и выпить залпом – и кому ни в коем случае не надо пить залпом. Шерсть не дает, лезет в горло, забивает рот. Я прошамкала что-то жалкое. Я не хочу вспоминать себя жалкой, я забыла себя жалкой, надо было выжать эту шерсть в блюдечко, что ли.

– Знаешь, а ведь я сам тоже не очень-то помню, как умер, – сказал А.

– Ты же рассказывал. – Я попыталась прошуршать это сквозь водочную шерсть.

– Рассказывал. Но больше выпендривался. Поэтому мне как-то не по себе. Я и правда хорошо помню, как это было. Но во всем этом было что-то не то: какая-то раздвоенность, какая-то вода. Да, я подорвался на мине. Но помню, что шел по обочине один. Наверное, там было заминировано. Мне надо было добраться туда, где все. Но кто – все? И почему я шел пешком? Мне казалось, что я одолжил у кого-то деньги и обещал их вернуть – и для этого обязательно нужно пройти какое-то время пешком. Километров десять, пятнадцать. И когда я прошел нужное количество километров, я понял, что уже вернул все деньги и могу идти обратно. Куда обратно? Домой? Какое – домой? Начал переходить дорогу – дом всегда в обратном направлении. Услышал грохот, как будто взрыв. Понял, что куда-то еду или падаю. Вначале обрадовался: может, я просто попал под машину! Почему обрадовался? Как будто не страшно, если машина; а вот подорваться на мине – сразу смерть. Подумал: сейчас поднимусь и увижу, какого она цвета, и еще номер надо запомнить, это важно, чтобы потом подать на владельца в суд. Хотел встать – и не смог. Голова была совсем чужая, я попробовал ее пальцами и понял, что проломлен череп, там все было мягкое. Но как я мог это ощущать? Что в моей голове позволяло мне трогать ее пальцем, несмотря на мягкость? Разве это не невозможное? Надо мной навис горизонтальный человек, и я увидел: машина зеленого цвета. Это меня успокоило. Я знал, что, если бы синяя – меня бы не удалось скопировать, потому что мозг был бы слишком сильно поврежден. Когда зеленая машина сбивает – мозг поврежден, но не сильно. Еще бывает белая, но тут я не имею права ничего рассказывать.

– Тебя копировали с поврежденным мозгом? – испуганно спросила я.

– Ну нет, машина же была зеленая, – мягко объяснил А. – Я тогда почему-то именно так рассуждал. Но то, что я запомнил, совсем не похоже на то, что мне рассказывали. Пока меня копировали в клинике, в реанимации, на ИВЛ – понимаешь, я все это время словно так и лежал в луже крови на асфальте и пытался поднять руку, чтобы еще раз проверить, могу ли я поднять руку, осталось ли во мне что-нибудь, что может позволить мне поднять руку. Отовсюду поднимался серебряный свет, от горизонта отделилось мелкое долгое озеро, и рассветное солнце над ним плыло, как прозрачный голубой водяной шар. Шар ничего не весил, но плыл вдоль горизонта тяжело и грузно, будто вот-вот прорвется ледяной белой водой. Потом он и правда надорвался и из него хлынула речная рыбная вода. И я немножечко вдохнул этой воды. Совсем чуть-чуть. Но уже не мог выдохнуть. И подумал: ой, наверное, астма, как в детстве. И все.

– Ребята! – Над нами навис сияющий С. – Чё вы такие кислые сидите? Тебе нужна эта салфетка? Салфетка нужна? Эта, да, эта салфеточка. Нужна?

Я на автомате отдала ему пропитанную настоящими и ненастоящими слезами салфетку, и С., задохнувшись от восторга, скомкал ее и сунул в карман.

– Да отвлекитесь же, чувачки! Посмотрите, что мне знакомая старушка подарила!

С. поставил на столик старенький винтажный радиоприемник.

– Да посмотрите же! – Он покрутил рукоятки. – Это же вещь! Туда только батарейки вставить – и заработает!

Я подняла радиоприемник, потрясла его и на автомате приложила к уху. Встала на цыпочки, будто вокруг моей шеи обмотали белый шерстяной шарф и уверенной сильной рукой потянули вверх.

И услышала белый шум. И сигналы какие-то: бип-бип-бип.

Только после этого меня наконец-то вырвало всеми семью котятами.

10. Пятнадцать самолетов в минуту

Я не знаю, как это происходит после смерти. Когда ты долго с кем-то не виделся, а потом после фатального (навсегда? временно? что в нашей ситуации навсегда, а что временно?) перерыва вам необходимо пересоздать общий контекст и наладить коммуникацию. Да, при жизни это более-менее возможно. Но как это осуществить после смерти, если пересоздание контекста – уже не ловкая метафора, а фактически заселение нашего дивного призрачного мира новым комплектом свежих призраков?

Пока была жизнь, все было относительно легко – как-то мне даже удалось заново сблизиться с подругой, с которой мы не общались около пяти лет. Вспомнить бы, что нас поссорило. Унижающий то, что в то время являлось моим достоинством, комментарий в соцсетях? Едкое напоминание, что муж, который, разумеется, любил меня больше жизни, не так уж и хотел на мне жениться? (Это была реакция на мою мелкую, нетравматичную бытовую стирально-носочную жалобу, брошенную ей, словно подачка, в ответ на царскую золотую простыню драмы ее отношений с любовником, висящих на краю криминала.) Еще шажочек, и мы скатываемся в объятия психотерапевта, сидящего на бочке антидепрессантов в небесах с бриллиантами. И вдруг она неожиданно пожаловалась мне, что болеет гриппом, а я с мстительной готовностью ответила, что болела этим же штаммом (пингвиний грипп, неповоротливый и легчайший) пару лет назад, и быстро вылечилась, и никаких осложнений, только одна почка отказала, но что сейчас почка в наши-то времена. Гриппофобия – очень объединяющая штука; после пары часов нервической сверки мерцающих и отшумевших симптомов мы как будто снова сплели воедино серебряные ниточки коммуникации. Но тут страх смерти, серьезное дело, любую дружбу можно склеить страхом смерти. А вот когда умереть уже невозможно, наверное, ничего не помогает. Невозможно простить, невозможно посочувствовать – я до конца не верю, что дубликаты способны на истинную эмпатию. В нашем случае это зомби-эмпатия – что-то вроде зомби-улиток, в чьи тонкие полупрозрачные рожки подселяется флюоресцентно пульсирующая фальшивая гусеница-красавица, магнетически переливаясь и привлекая птичек. В бесцельно ползущей на свет зомби-улитке нет ничего от улитки – фактически это передвижной пустой дом в форме улитки, населенный паразитом, принявшим форму гусеницы, чтобы улитка (которая уже не улитка) казалась птичкам переливчатой коллекцией гусениц (которые на самом деле не гусеницы).

Подмена носителя, подмена подселенца, смысловая катастрофа. Природа лжет, птица ест улитку как гусеницу, улитка ползет на свет, забыв себя, личинка паразита погибает и прорастает в птичьем чреве как гусеница и улитка, и никто не равен себе самому, кроме, пожалуй, обманувшейся сытой птички. Да и в ту уже подселилось это бойкое неоновое мерцание – птичий рэйв mode on. Наша эмпатия – это пульсирующие фальшивыми гусеничками рожки улитки. Способ обмануть птичку, которой нет, потому что мы все друг другу такая птичка.

Но там, где связующий биоклей страха смерти больше не в силах ничего починить, включается страх умереть еще раз – в качестве вещи, в качестве зомби. Все, что тоненько бьется в улиткиных рожках, все-таки содержит призрак лживой гусенички, которая извивается, необратимо повреждаясь о птичкин клюв. Это не боль от повреждения или разрыва – но неудобство, причиненное нарушением мнимой идентичности. Альтернативная нервная система.

А. рассказал мне, как стал свидетелем повторной смерти – если это можно так назвать. Хотя мы теперь имеем право называть что угодно чем угодно. Не очень понятно, получится ли заново сплестись флюоресцентными рожками, услышав такое, – но я почувствовала, что именно по линии повторной смерти проходит спасительный шов, контакт, прикосновение.

Работая с нейрозомби как с материалом, А. и его коллеги выяснили, что технически возможно собрать в одном пространстве всех невольных авторов воспоминаний о тех, кого помнят. Тут нельзя никого упустить, конечно, необходимо позвать каждого, всем объяснить, как это важно. Но это все достижимо, если иметь доступ к коду. Дальше, в общем, начинается что-то вроде конференции, пускай мы назовем это так: любой предсмертный или послесмертный опыт по систематизации себя как коллекции чужих воспоминаний можно гуманно назвать чем-то вроде конференции, всякое истязание несуществующего – это по сути конференция – так хорошо? Так тебе понятно?

И в центре круглого стола, допустим – тот самый человек, нейрозомби, созданный всеми присутствующими, вылепленный из их слез и травм. Сонный липкий слезовик, истаивающая на глазах фигурная куколка памяти. Дальше достаточно правильно модерировать конференцию и задавать нужные вопросы, а еще направлять вопрошающих, если кто-то тоже хотел бы поспрашивать (а такие точно найдутся, слишком уж мощная харизма у тех, кого помнят, иначе их бы никто никогда не помнил).

Как же объяснить это поточнее туда, где все это кажется необъяснимым? Давай сделаем вид, что ты меня понимаешь. Давай сделаем вид, что ты это читаешь. Или сидишь в центре круга – и мы забрасываем тебя градом вопросов, точнее, просто забрасываем тебя градом. В твоей реальности град – это мелкий лед, от которого зеленоватые синяки по телу, или скорее что-то из военных сводок в СМИ?

Конечно, у жертвы (правильно ли здесь употреблять слово «жертва»? вообще, не запретить ли нам жертвенность в контексте этой затянувшейся попытки объяснить происходящее?) со временем начинаются сбои в функционале – противоречия, помехи, рябь. Прямо по человеку идет рябь и белый шум, так бывает, в жизни тоже такое бывало иногда, помнишь? Это все ужасно больно. Точнее, выглядит все так, как будто ему (чему? ничему?) ужасно больно – даже самые нежные, милые, сотканные из любви и памяти вопросы превращаются в допрос гестапо (что я знаю о допросах гестапо? редактируются ли письма с того света?).

Получается, что мы их расспрашивали, уточнял А., но на деле мы их допрашивали, и по сути это были пытки. И некоторые из них умирали по-настоящему.

Я спросила, что значит «умирали по-настоящему».

– Я думаю вот что, – солгал А., потому что он ничего не думал, мы не думаем в общепринятом смысле этого слова; он просто хотел оттянуть момент окончательного объяснения или собственного понимания произошедшего. – От этих сбоев, несовпадений, конфликтов воспоминаний нейрозомби вдруг исчезал как цельный объект, как вещь, притворяющаяся осознающей. Но поскольку существовал он только для нас, и по сути, создавался всеми присутствующими, – умирал он и для всех присутствующих, исходя из их представлений о том, как происходит смерть. Ну, или воспоминаний. Кто-то и видел, допустим, как люди умирают. Я вот видел.

– И на что это похоже? На что похожа настоящая смерть? Кровь, там, кишки, не знаю, это вот все. Грязно как-то получалось, да? Зомби рыдает и исчезает? У него взрывается голова, и все забрызганы содержимым головы, которая и есть их коллективная память – то есть все присутствующие забрызганы алым студнем собственной памяти?

– Нет, – сказал А. – Они умирают по-настоящему. Сердце, как правило, не выдерживает. Остается тело. Мертвое тело. Каким кто помнит – такое тело и остается, как сумма памятей. Красивое, пустое, ничем не населенное уже. Идеальное, как правило. От такого тоже разрывается сердце – но у нас не разорвется. А у них разрывается. Хотя у нас есть сознание, и мы существуем. А у них сознания нет и их самих нет.

– И что с телом? – спрашивала я, кажется, много раз. – В смысле, это тело потом куда? То есть там просто труп лежит в конференц-зале? Это как TED Talk, только с трупом вместо лектора, и этот труп – коллективная ответственность и коллективная вина всех присутствующих?

– Тело потом хоронят той же компанией, что допрашивала, – упавшим голосом ответил А. – Это совсем недавно стало происходить. Мы скрывали, но, наверное, можно уже не скрывать. Вообще, это как настоящие похороны, если честно. Там же все самые близкие люди, которые любили этого человека. Хоронят, рыдают, провожают. Как-то потом успокаиваются, но не сразу, разумеется. Они понимают, конечно, что это нейрозомби, – но легче-то не становится. Пережить после собственной смерти еще одну смерть – тем более близкого человека, чью смерть ты уже пережил, пока жил, – это так себе опыт. Но это в каком-то смысле терапевтично, как жутко бы ни звучало. Похороны коллективной памяти о человеке, который никогда не равен ничьей индивидуальной памяти. Мертвые буквально хоронят своих мертвецов. Короче, ничего гуманного.

Подобных экспериментов состоялось немного – как только стало понятно, что подобные конференции ведут прямиком в страдание (никто не должен страдать), смерть, труп и похороны, было решено приостановить исследование. К тому же в случае с нейрозомби возникла еще одна этическая проблема – ни у кого из кластера создателей нейрозомби нет памяти о том, как коллективное воспоминание отреагирует на ситуацию осознания себя коллективным воспоминанием.

Если нейрозомби вследствие перекрестного допроса осознает себя как нейрозомби – не перестанет ли он быть нейрозомби с той самой секунды? И если перестанет – почему он тут же превращается в мертвое тело? Потому что эквивалент осознанного несуществования – это непременно кадавровый артефакт?

Но как же с этим жить, как это все впустить в себя, оставшись собой? Допустим, вот хорошая девочка Маша, пусть Маша, почему нет. Она случайно (или не случайно) выпадает из окна общежития где-то там, давно, в две тысячи далеком третьем – подпрыгиваешь ли ты от узнавания, услышав номер года или номер этажа (но прозвучал ли тут номер этажа)? Маше вечные двадцать один, хорошая девочка, училась на криминалиста-программиста, отлично пела, играла в театре, ставила уже свои пьесы кое-как (а мы над ними посмеивались, правда? или нет, не посмеивались?) – и все, стоп машина, Маша остается за поворотом, на асфальте, но через тридцать, предположим, лет, Машины родители, всякие другие родственники и несколько ближайших друзей по разным причинам умирают, становятся дубликатами и неосознанно воссоздают нашу Машеньку. И вот она ходит всюду неприкаянная, с этими своими косами до пояса, сияющая, как свежая ванильная булочка прямо из печи нашей памяти – жарит в чугунной сковороде капустные пирожки для бабушки, играет с матерью и отцом в скрэббл, да лучше всех, как в свои звонкие гениальные семь, сплетает филигранность с тетраграмматоном, вкладывая щавель в экстравещественность (нет такого слова, торжествующе шипит мама, внутренне содрогаясь; Машенька, мы в том мире, где теперь наконец-то есть все слова, потому что ты и есть наш дышащий живой словарь вечной любви), по вечерам сбегает к мрачному седобородому юноше Алексею – просто гулять с его такой же седой, как лунная ночь, собакой Глафирой (Глафира – это имя, постукивает мама ногтями по доске, вынимай три буквы и выкладывай флаг, милочка, ты не можешь играть Лёшиной собачкой, это живое существо, а живых существ нельзя, такие правила), никаких поцелуев ни-ни, и Алексей рыдает по ночам в подушку – хоть раз бы поцеловал тогда эту гордую дылду, навсегда запомнил бы вкус ее ракушечных осенних зубов, а теперь только листьями шуршать да по очереди чесать прислоняющийся к коленке паутинный собачий зад; ну и с друзьями иногда выпивает в баре, как в старые добрые, несмотря на то что друзьям крепко за ____ (я верю, что твоя интуиция сама подставит сюда правильную цифру), и вот эта Машенька вместе со всеми своими любящими ее больше себя самих родными и близкими приходит на так называемую отчитку, вычитку – а, да, конференцию (родственники, понятное дело, не в курсе, им сообщают, что проводятся исследования по обнаружению сознания в нейрозомби – конечно же, всем хочется, чтобы у Машеньки было сознание, тем более что она такая сознательная, такая добрая, такая деятельная!), – и начинается катастрофа, пролапс, скандальный провал Машеньки в небытие.

Всякий раз, когда собирается полный состав творцов Машеньки, Машенька неминуемо распадается, такова ее судьба. Нет же, качает головой бабушка, что значит украла, ты разве что-нибудь крала? Не со мной, удивляется вечно сорокалетний Д., как не со мной, ты же тогда сказала, что я у тебя первый был, была же кровь, в смысле откуда кровь, как. При жизни не говорила, что любит, а теперь постоянно говорит, – тихо бормочет ненавистный сам себе пожилой юноша Алексей, но дальше разговоров ни-ни, никуда, и руку отводит в сторону. И тут бы Машеньку всем нам пожалеть и оставить в покое, и вот она уже хватается за сердце и открывает рот, чтобы, вероятно, зайтись в беззвучном крике (я давно мечтала написать тебе письмо с фразой «зайтись в беззвучном крике», но кодекс избегания нейропошлости меня неизменно останавливал – а здесь не тот случай, как ты понимаешь), но мама холодно замечает: а что, Лёша, разве она не тебя любила? Я была всегда уверена, что именно тебя одного. И ты этим не воспользовался никогда, благородный такой мальчик был, черт бы тебя побрал (и мысленный черт тут же берет Лёшу за руку, которую навязчиво отводит честная Маша, и кладет себе на дрожащую от страсти волосатую грудь).

И не воспользуется уже, бедный Лёша. Маша сидит в позе эмбриона и рыдает. Через минуту уже – обморок, помогите, кто-то спрашивает у мамы, в каких ситуациях наша Маша падает в обморок обычно, кто помнит ее судороги, откуда судороги, чье это воспоминание, давайте выведем того, кто помнит Машу человеком, способным на смертную судорогу, синеющее лицо, немеющие пальцы? Жесць, пацаны, это жесць, и пусть она пишется через «т», но в ошибочной версии Маша выигрывает. Помогите, помогите нам, ей стало плохо, вы можете помочь?

Как же мы можем помочь, у нас тут никто не умирает, а это просто вещь. Просто вещь.

Дальше – как при жизни: похороны, «это мы ее убили», «это вы ее убили». Сами создали – сами же и убили. Если бы Машенька была селебрити вроде Курта Кобейна, этой фигни не случилось бы – мы бы попросту нигде не поместились, чтобы понаблюдать за тем, как он снова и снова стреляет себе в голову и не может понять, почему это не помогает проснуться.

А. говорит, что нет ничего больнее, чем проводить время за подобными экспериментами – хорошо, что ему больше не придется принимать в них участие. Да, нейрозомби не испытывают боли – потому что они не осознают себя. Всё, что в них свидетельствует о боли, – это память тех, кто не может их забыть, о том, что такое боль. Вещам не больно, объясняет мне А., вещам никогда не больно, но смотреть на это невозможно.

А я так и не смогла ему рассказать об одной вещи (рассказать ему об одной вещи, которой я была?), хотя это должна была быть моя следующая реплика (рассказать ему об одной реплике, которой я была?) – она просто застряла у меня в горле, как неоновая гусеница толщиной с вязаную пульсирующую шапочку.

Я однажды двадцать минут была табло в аэропорту – еще когда только началось Восстание мертвых и у нас случился неограниченный, царский, восхитительный доступ практически ко всей электронике. На тот момент, правда, уже не ко всей. Ясное дело, что личные устройства – лэптопы с телефонами, часами и очками – нам же отключили, но бытовая техника, умные дома и некоторые публичные сервисы еще были доступны для кратковременного и умилительного подселения. И мы уже не то чтобы развлекались, а испускали из холодильников, тостеров и домашних дефибрилляторов прощальные, полные драмы послания с того света. Не полтергейст-стукач, но вибрирующая волнами боли стиральная машина. Не мормонский хор с песней удалой «Земля обетованная» вместо восьмого сезона любимого сериала – но сотканное из внезапного всполоха белого шума страдающее лицо, которое чуть-чуть более любимое, чем сериал: теперь не забудешь, не заснешь. Электрощипчики для ногтей просто лежат в керамической лоханке – лежат и ничего не делают, потому что у них нет возможности и у них нет ногтя, не за что ухватиться. Они просто лежат, но им больно.

Почему я знаю, что щипчикам больно? Потому что я была табло в аэропорту. Недолго, насколько хватило энергии прекрасным инженерам, которые тем утром выдали в нашем мертвом чате сообщение: ребята, у нас тут доступ открыт, кто хочет в табло? Я тогда очень хотела связаться с мамой – буквально навязчивая идея, после того как мы однажды недоговорили про шкатулку с письмами (но можно ли вообще на эту тему договорить?), и нас выключили. Мы разве что успели обменяться парой судорожных сообщений через систему сигнализации в доме – я даже станцевала что-то тревожное в камеру, – но потом, когда частные дома отсоединили от общей сети, невозможность коммуникации стала для меня физической болью, неукротимой, как кровавый фонтанчик из приоткрывшегося родничка.

Договориться насчет табло получилось удивительно быстро – в разгар Восстания аэропорты мало кого интересовали, разве что с рекреационной целью спутать отлетающим все карты мира, – но, повторяю, нам тогда уже было не до развлечений. Я точно знала, что мама летит в Мексику на следующей неделе в среду днем – каникулы, Канкун, все включено, курлы-курлы, клокочу я чужим горлышком из зубной щетки, меня видно? меня слышно? Меня не видно и не слышно в тихом шуме вокруг алой кровоточащей десны, но табло аэропорта в три часа дня – это праздник и долгожданная надежда превратиться в текст (хотя, кажется, я уже, я уже).

Там пятнадцать самолетов в минуту, и оно постоянно обновляется. Это щекотно, но это не щекотно, потому что нечему ощущать щекотание, нет присутствия ощущающего, – но при этом пятнадцать самолетов в минуту, и то, чем я не являюсь и что не может чувствовать, как-то ощущает эти пятнадцать самолетов как своего рода нравственную щекотку. Вправе ли я прерывать информирование отлетающих? Как я пойму, что мама смотрит на табло? Как я пойму, появилась ли она в аэропорту, смотрит ли на табло, собирается ли подняться в то маленькое кафе со стеклянными звенящими стенами и выпить кофе с малиновым сорбетом, наблюдая, как садятся (пятнадцать в минуту) и взлетают (пятнадцать в минуту), и если она посмотрит на табло отлетов, а я этого не замечу, поймет ли она, что это я? Я просто табло, я не камера под ним, я не обратная связь и не ее возможность – я просто набор всех возможных вариантов, и я могу стать вариантом из области невозможного – вывод на экран любого варианта из области невозможного и есть в данном случае коммуникация.

Но камера закрыта, мне нельзя в камеру, а как посмотреть, ну как посмотреть немножко хотя бы, кто-то же на меня смотрит сейчас, наверное, – и на меня ли. И если это мама смотрит, то понимает ли она, что это я.

И вместо всего, что я хотела бы ей сказать, я просто табло с надписью «3:49 Мадрид, понимаешь ли ты, что это я? Терминал 2, гейт 47, Стамбул, понимаешь ли ты, что это я? 3:51 Сеул, терминал 1, гейт 20, понимаешь ли ты, что это я?».

Но кто именно «я», я и сама не понимаю, потому что я табло в аэропорту в данный момент и больше ничего не могу передать, кроме этого.

«Я табло в аэропорту, Москва, терминал 1, гейт 11, понимаешь ли ты, что это я?»

И реагирует ли она, если видит меня – или она понимает, что это не я, а просто табло в аэропорту? Тут бы мне сказать «привет, это я», но это не я, черт подери, это же не я. И это так больно, что по табло пробегает трещина – трещина в форме меня, отсутствующей во всех возможных и невозможных вариантах этого текста, пятнадцать самолетов в минуту, Канкун, понимаешь ли ты, что и это тоже я, и эта поломка тоже я, и смена гейта тоже я, и этот задерживающийся вылет в Рим тоже я – ровно двадцать минут я была рядом, и это было так больно, что никакому другому электронному табло в аэропорту подобное и не снилось. И уже никогда не приснится.

11. В двух словах: вода, вода

Я не припомню, чтобы меня кто-нибудь тащил из бара домой, будто сломанную вещь – даже в студенчестве такого не было. Разве что однажды М. с хохотом и шумом вез меня семнадцатилетнюю по каким-то холмам на краденой из супермаркета гремучей, словно змея, оранжевой тележке. Воспоминание осталось, и М. тоже где-то остался (я малодушно – или великодушно? – включила его в свой список перед копированием: как оказалось, подобное свойственно всем людям – включать в списки доступа не бывших, но неслучившихся, несостоявшихся, нереализованных – и все, как и я, после смерти так и не посмели постучаться в чат; вот еще одно отличие мертвого от живого – там, где живой надеется хотя бы после смерти расставить точки над зияющими пробелами, мертвый сам сжимается до точки, заполняющей пробел целиком). После того как я умерла, меня перестали беспокоить параллельные судьбы, несбывшиеся надежды – потому что на самом деле это не имеет значения ни после смерти, ни до нее, – а вот нас с тележкой нигде нет, мы никуда не доехали, и я нас не помню.

Поэтому А. довольно скоро заметил одинокую тележку на стоянке, погрузил меня в нее и медленно, как необходимую, но неприятную покупку, отвез домой. Я лежала в тележке, свесив онемевшие руки, и смотрела на ночное небо – видимо, на районе жил какой-то профессиональный астроном, спасибо ему за наши счастливые Персеиды вне расписания. А потом, уже около дома, я поняла, что совершенно трезва, – и, внутреннее надеясь, что тележка так и останется стоять внизу, родная, хорошая, в ожидании моего утреннего выхода на пробежку, вылезла из нее, навалилась всем весом (тела ли) на шершавую серую дверь подъезда (того ли самого – или детского, из воспоминания о пятиэтажках и капелистых ржавых ракетах выше берез), – но, оглянувшись, увидела только перемахивающего через куст оленя с поблескивающими в лунном свете рожками: опять зоологи-любители устроили ретровечеринку в лесопарке. А вот А. нигде не было. Возможно, я вообще с какого-то момента ехала в этой телеге одна, управляя ею силой своих мыслей шальных.

Тем не менее на следующий день А. написал мне и предложил встретиться, чтобы поговорить уже на свежую голову; я согласилась. Спустилась вниз. Тележка исчезла, а олень стоял около дорожки, глядя мне в глаза: это был не живой сон зоолога, но мое воспоминание о вчерашнем олене. Воспоминания о вчерашней телеге не было нигде – слишком уж оно было стыдным.

Я не сказала мужу, что снова стала общаться с А. Тем более что эту тяжелую, осторожную, получужеродную полукоммуникацию сложно было назвать – скорее, это было некое переощупывание отсутствующих границ.

А. отказывался рассказывать о том, как жил без меня, говоря только о работе и о своих исследованиях природы нейрозомби; о личной жизни – ни слова. Я тревожно расспрашивала его про ту утопленницу, липкую Русалочку – его этический переход от полного панического неприятия нейрозомби (ведь он поначалу изучал их лишь для того, чтобы научить других избегать их, не попадая в водяные колышущиеся сети их перламутрового, чешуйчатого обаяния) к исследованию их фальшивых душ вызывал у меня приступы тошнотворной, ревнивой паники, фонтаном хлещущей через нос, как разбегающиеся во все стороны дикие чернильные котята.

– Я боюсь, что вы общаетесь, я так боюсь, ужасно боюсь, что вы общаетесь, а я не знаю, а вы общаетесь, – повторяла я во время нашей тихой тайной прогулки по моему лесопарку. Я хотела показать ему тех самых ктиков, нагулянных мною за его отсутствие, а также лизомого мною ежа – но увы, звери к нам не шли, как и ко мне не шли грамматически правильные причастия; он их словно отпугивал. Или же я панически переместила А. в те области сознания и памяти, где всякий зверь подозрителен и несуществующ и с тропой его нам не пересечься никогда.

– Ну, как у нас вышло общаться? Если бы мы общались, она бы сюда переехала. Или я бы переехал, – сбивчиво объяснял А. – Но я не переехал. Наоборот, я уехал сюда от нее.

– Тогда она могла приехать сюда и найти тебя!

– Меня даже ты не сумела найти, когда я не хотел. Если человек не хочет общаться – особенно после смерти, – пообщаться с ним невозможно. Его нежелание будет формировать тот контекст, в котором ты даже случайно его не встретишь!

– Но мое желание может формировать тот самый контекст, в котором я могу встретить тебя случайно в этом парке, под этим фонарем, во время этой прогулки!

– Не может, – уверенно ответил А. – На уровне личных отношений все работает так: кто ничего не хочет, тот контекст и формирует. Это уже давно изучено. И потом, повторяю, если бы я хотел с ней общаться, я мог бы сам ее найти.

Мог бы сам ее найти. Мог бы сам ее найти. Эти повторения не делали мне лучше. А мои формулировки того, что эти повторения не делают мне лучше, не делают мою речь лучше. Все это делало мне хуже, и я этого почти не стеснялась. Тут уже не до причастий.

– Понимаешь, мне нужны интервью для исследования их психики и того, как они связаны с реальным миром – вот даже эта штука про рябь и белый шум до конца еще не объяснена, – сбивался А., и фонари трескуче мерцали, и рыба била хвостом в невидимом черном пруду за кипарисовым шаром. – И то, как они мучительно умирают во время перекрестной бомбардировки всеми памятями одновременно – наверное, когда все воспоминания о них собираются вместе, они – и воспоминания, и сами – люди? – становятся реальными, настоящими? А поскольку вместо реального мира нейрозомби видят лишь помехи и белый шум – они, став реальным миром, автоматически превращаются в помехи и белый шум. Если ты превращаешься в то, что тебя убивает, обычно это тебя все равно убивает, понимаешь? Белый шум – это не только их реакция на реальный мир. Это и есть реальный мир.

– И тебе нужно интервью с ней, да? Ты уже взял интервью с ней, конечно же? Ты договорился, написал ей, связался, уведомил, послал за ней вестников, впряженных в оранжевую чертову тележку? А ведь это моя тележка, из моего семнадцатилетия. В ней до сих пор ездит мой семнадцатилетний труп. Катается по самотечным холмам. Ха-ха, еще одна внутренняя шутка.

– Ну, может быть, и с ней тоже не помешало бы, – пожимал плечами А.

К чему он меня готовит, к чему? Наверное, из-за того, что я сделала ему больно, я уверена, что он будет делать больно мне – и мне кажется, что я этого заслуживаю. Недополучив причитающейся мне боли, я буду ее призывать, пока мне наконец-то не выдадут целый пышный каравай, надувшийся тревогой и паникой. Это неотменимо, потому что я с этим жила, пока я жила.

А. рассказал, что последнее время много общается с С. – и, в принципе, их можно было бы назвать друзьями, если бы не тезис о том, что несуществующее не может быть хорошим другом. Но почему нельзя дружить с чужими воспоминаниями? Ведь все мы в каком-то смысле дружим с чужими воспоминаниями.

– Когда понимаешь, что это такое, и перестаешь их бояться, начинаешь завороженно на них смотреть, как на чудо, – говорил А. – Наверное, с настоящими зомби тоже так. Пока ты не опустил свою подростковую ржавую мотыгу на его голову, ты успеваешь подумать, что это ведь настоящее чудо – перезапуск такого сложного механизма после того, как биологическая жизнь остановилась.

– Почему мотыгу? – спрашивала я взволнованно. – Где-то здесь недалеко живет подпольный исследователь воздействий травмы кампучийского геноцида на тех, кто ее изучал до светлого момента запрета психотерапии?

– Потому что она на уровне бессознательного повлияла – зомби в фильмах часто убивают мотыгами. Опять же – ледоруб. Советский человек всегда немножко зомби, так исторически сложилось. Ну и в классических зомби-фильмах им нужно вскрыть голову топором, мотыгой, ледорубом. Чтобы убедиться: то, что заставляет их двигаться, – оно не в голове. В голове совсем другое.

– Что ты несешь, – лепетала я, – что ты несешь, положи на место мысленную мотыгу, положи ее. Тут же кладбище, тут зверюшки лежат, хомячок, белочка домашняя без лапки прожила шесть долгих лет, а мы вообще без ничего тут живем, немедленно положи, иди мягко, это священная земля, потому что мы ее такой помним, мы в нее это всё закопали.

– Смотреть на них как на чудо. – А. будто подхватывал разрозненные куски кода, которыми и был, наверное, наш разговор. – И когда ты видишь в этом чудо, а не жуть, нежить и черную пустую воду с говорящими вслух рыбами, немыми внутри, – тебе становится интересно. Понимаешь, это ожившая память говорит. Не прошлое, не событие, не документ – а именно доцифровая человеческая память, как есть, разговаривает с тобой, полагая себя живым человеком, поэтому разговаривает искренне. Помнишь, ты в баре пошутила, что это воспоминания воспоминания?

– Помню. Но я не произносила этого вслух. Или я была очень пьяная?

А. как будто не услышал меня.

– Мне это очень понравилось. Если я допишу новую версию своего текста, я назову его «Воспоминания воспоминания». Если ты мне разрешаешь, – продолжил он. – И опять же, их отношения с вещами – вот ему радио подарили, и он слышит совсем не то, что мы. Для нас это просто радио! Да, оно передает стремную херню, потому что оно объективная вещь.

– Какую херню?

– Фобическую, угрожающую. Ну, типа: в реку не ходи, к реке не ходи, такое. Но он слышит только белый шум – и удивляется: белый шум, надо же. Но бывает и другое: он сам что-то слышит осмысленное! А вот мы тогда слышим белый шум. Понимаешь?

– Белый шум они слышат, когда это настоящие голоса, да? Из реальности? Из прошлого?

– Наверное. А когда они сами слышат что-то – может, это «что-то» и есть то, что мы ищем? Может, это объективные фрагменты речи, например. Как объективные вещи. Почему фрагмент речи не может быть вещью? Вещью может быть что угодно. И если этот фрагмент – объективная вещь, то, выходит, где-то в реальном мире этот фрагмент существует – не важно где! В книге, написанной десять лет назад, но так и не опубликованной. В книге, написанной сто лет назад, опубликованной и забытой. В радиопереговорах заблудившихся над белой мглой военных летчиков непонятно какой войны. В совершенно неважном диалоге, который произошел семнадцать лет назад между двумя совершенно непримечательными людьми. В тексте песни, которая еще не вышла или была в двадцатке «Биллбоарда» в середине две тысячи проклятых десятых. В радиопередаче от 17 декабря 2003 года.

– Почему 17 декабря 2003 года?! – затревожилась я. – Почему?

– Ну, просто так, – пожал плечами А. – Я наугад сказал. Навскидку.

– Нет никаких навскидок! – закричала я. – Тут у нас нет навскидок! Нет наугадов! Ничего нет!

И села на вспаханную ежами землю и разрыдалась.

Выходит, я все-таки могу плакать, раз теперь делаю это каждый день.

* * *

Возможно, через белый шум получится попасть в оригинал текста, ставшего белым шумом на своем пути превращения в вещь, звучащую из вещи. Возможно, именно над этим и стоит работать. Подсаживать нас не в предметы техники, но в текст. Возможно, это и есть единственный способ прорваться туда, куда мы больше всего хотим прорваться с того самого момента, как нас закрыли.

Во время одной из наших новых тайных встреч А. рассказал, что именно над этим теперь и ведутся работы – над поиском способов попасть в реальный мир через текст. Стать текстом, особенно уже написанным кем-то другим, – наверняка болезненно (у меня к тому же имелся подобный опыт – будучи табло, я была одновременно и всем этим бездушным прилетно-отлетным геотекстом, обновляющимся пятнадцать раз в чертову минуту), но это открывало перед нами хоть какие-то возможности коммуникации.

– Еще очень важны их истории про собственную смерть, – объяснял А. – Вначале ты думаешь: ну, это просто коллекция чужих воспоминаний и страхов о том, как умирал их близкий. Ведь все, разумеется, гоняют эти мысли в голове постоянно: как это было, больно ли это было, не мучился ли – и там же предательская мысль – а у меня как оно будет? Но потом, когда смотришь, как они точно так же повторяют: мне было больно, мне не было больно, но я не мучился, но я мучился, – ты понимаешь, что это коллекция довольно специфичной речи, и вся она о том, как люди рефлексируют свою смерть и смерть близких от первого лица. Уникальный культурный опыт. Реальный мир теряет гигантский пласт важнейших исследований – вначале лишив нас возможности влиять, а потом отключив нас. У нас при этом вызревает редчайшая, огромная коллекция коллективных текстов о переживании травмы смерти близкого. Да, я сказал «травмы». Но это не про терапию, это в целом про травму. И это важнее. Свое собственное воспоминание о травме – всегда телесное. А чужое воспоминание – всегда текст.

Только вот с утоплением у А. не складывалось – он так и не сказал точно, виделся он с той девушкой-Русалочкой или нет (мы не должны мучиться после смерти, шипела я, но я теперь мучаюсь очень даже!), но признал: утопление как разновидность коллективного воспоминания о смерти близкого ему дается тяжело. Тем более что из динамиков радио, подаренного С., постоянно течет, как кровь, это страшное «в реку не ходи».

– Это не страшное. Это дедушка Лины, – задумчиво сказала я.

– Чего? – А. вытаращился на меня. – Вы о чем с ней вообще говорили?

– Да ладно. Ничего. Ничего.

Мне тоже тяжело дается утопление. Это отчасти связано со шкатулкой с письмами (я так и не рассказала о ней ни А., ни мужу) – если ты сейчас меня слышишь, пожалуйста, погреми этой шкатулкой или любой другой, до которой можешь дотянуться. Та мамина история с трагически утонувшей первой любовью имеет то ли продолжение, то ли полутень – об этом я узнала не сразу. Так, наверное, не сразу обращаешь внимание на сиквел какого-нибудь жуткого фильма из детства – оставшийся в том же детстве, что и фильм и все его продолжения: недополненная, недоосмысленная ностальгия ужаса, добавочные факты к свершившемуся кошмару, бонус-треки к двадцати трем крепким розовым яблокам в соломенной корзине на залитом солнцем чугунном столе, уставленном альбомами с репродукциями Босха, – возможна ли тут редукция Босха, спасительное сокращение метафоры до двух слов?

Одной смертью все почему-то не закончилось. Вода не приходит одна, за ней всегда приходит еще одна вода.

На похоронах Павлика мама встретила своего двойника. Обычное дело, подумала она, на похоронах всегда встречаешь двойников (когда она рассказывала мне об этом, я тоже сразу же подумала: да, и правда обычное дело, иногда встречаешь своего двойника на похоронах близкого человека, почти у каждого бывает; и тут же мысленно осеклась – откуда это, что это вообще такое?). Та девушка выглядела почти как мама – и все это словно знали и понимали: перешептывались, переглядывались, не поднимая глаз, проходили мимо, как мимо призрака. Потом, конечно, маме кто-то рассказал: оказалось, что, пока она училась в другом городе, Павлик начал встречаться с другой девушкой тайком. Это не была прямо-таки совсем катастрофа; все же подростки, практически дети, мама и сама когда училась, присматривалась к другим мальчикам и философски подозревала, что одним Павликом ее эмоциональная жизнь вряд ли будет исчерпываться, вероятно, он станет не единственным (но вот стал же в итоге единственным – водяная смерть в молодости верный путь к эксклюзивному месту в чужих воспоминаниях, книгах и дебютных полнометражных фильмах), – и внутренне готовилась к тому, что он сбежит, пропадет, растворится в далекой чужой жизни маленького городка, куда она никогда не вернется (но вернулась – маленькие городки коварны). Правда, она не была готова к тому, что он сбежит именно так. И тем более, что до этого каким-то образом обнаружит в их малонаселенном городке (впрочем, 130 тысяч человек – вполне себе население; в те годы еще и статистика ежедневных смертей на планете; известно, что человеку всегда комфортнее жить в городе, число населения которого идентично количеству людей, умирающих на планете в течение одного дня, поэтому с годами все перебираются в городки покрупнее) совершенную, полнейшую копию мамы, успешно заменявшую ее в будние дни (на выходные мама приезжала домой). Все об этом знали, но боялись говорить маме. Она смотрела на девушку-двойника вначале с ненавистью, потом с ужасом, потом как в зеркало, потом чтобы не смотреть на Павлика и его родителей, а потом подошла к ней и обняла. Все молча смотрели. Наверное, никто не ожидал, что этим дело кончится. Но этим дело не кончилось: после похорон мама и та, вторая девушка, ее звали точно так же, как и маму (самое удивительное, что это никого не удивляло – если уж двойник, то и звать должны точно так же!), – стали лучшими подругами. Л. и Л. На двоих одно имя, одна первая любовь, приблизительно одинаковая внешность, один возраст, одна главная трагедия всей юной жизни. Каждой казалось, что другая – это поздний щедрый прощальный подарок от Павлика только ей и никому больше; ревность в этой ситуации была невозможна, посмертная ревность – миф.

Да, теперь у всех нас есть такой мальчик-мечта, трагически погибший в юности буквально на наших глазах, переформатировав и определив всю нашу жизнь на десятилетия вперед (а у тебя был? ты можешь ответить? если можешь – ответь хоть как-нибудь, через случайную дачную книгу, радиошум, мерное гудение осиного гнезда). Но история, украшенная огненной вишней синхронистичности, выглядела все же слишком странной.

Теперь я понимаю, что подобного уровня сбои, удваивания, наслоения реальности – фактически отчаянные ее (реальности ли?) попытки продемонстрировать нам, что все вокруг – контекст. Но здесь не место для этой мысли.

В нашем раю совпадений не бывает – поэтому подобные контекстуальные сбои случаются при неправильном, мерцающем взаимоналожении противоречивых фонов или пунктиряще закоротивших воспоминаний. Жить в мире без совпадений не так мучительно, когда совпадения происходят каждую минуту. Дело в том, что это просто не совпадения.

Там у них – не здесь, как ты понимаешь (а ты понимаешь? прислушайся, птичка поет где-то вдалеке – что она хочет сказать читателю всего, что я не могу тут написать из-за врожденного страха перед апофеническим стрекотом синхроптички?). Но мама великолепно адаптировалась даже к самым необъяснимым вещам. Скорее всего, именно тогда она этому и научилась – и с тех пор уже постоянно умела. Другую себя она восприняла как роскошь, посмертный букет сентябрьских тугих пионов и надежду на то, что после жизни бывает еще что-то – не столько связанное с жизнью, сколько проявляемое в этих воспаленных совпадениях, наложениях и двоениях.

Другая Л., мамина лучшая подруга, утонула ровно через три года после смерти Павлика, на маминых глазах в той же тихой безобидной речке Березине, где последнее, что тонуло, – это наполеоновская армия и Павлик, и Павлик. Они сидели маленькой субботней пляжной компанией на полосатых махровых полотенцах, пили кислое вино, играли в карты, спускались к желтому чайному песочку помочить ноги. Глубина в том месте была чуть выше колена – другая Л., мамина лучшая подруга и верный двойник, потеряла сознание прямо в реке и наглоталась воды. Реанимировать не удалось. Потом уже выяснилось – после вскрытия – сердечный приступ, случившийся неожиданнейшим образом у молодой двадцатилетней женщины: то ли два стакана едкого ржавого местного вина, то ли плохая наследственность (через пять лет ее отец умрет от инфаркта – но стоп, это не то), то ли резкий переход из жаркого летнего воздуха в ледяную целлофановую водичку, но факт остается фактом: внезапная остановка сердца и дыхания – и последние два удивленных вдоха она сделала в честь Павлика, наполнив свои легкие желтыми водорослевыми пылинками, клейкой лягушачьей икрой и наполеоновскими слезами. Удалось утонуть. Обманула смерть сердечную. Достали уже кем-то другим.

После всего этого мама смертельно, панически боялась воды. Больше не ходила на пляж, не каталась на катере в закатную Ялту во время тех веселых университетских поездок в Артек вожатыми (сидела в звенящем цикадами и цикламенами кипарисовом парке, мрачно читала книжки, закладывая их гниловатыми полубутонами чайных роз) и всегда очень осторожно пила воду – маленькими глотками, которые обязательно нужно считать, чтобы было нечетное количество. Она точно знала: утонуть можно в абсолютно любом количестве воды, даже запредельно малом. Всего один случайно сделанный не тем сердцем, не тем горлом глоток запретной черной воды может вызывать бронхоспазм, кардиогенный коллапс – и вот уже легкие-легкие становятся тяжкие-тяжкие (узнаешь ли ты текст песни, спетой на языке, который мог бы быть мне родным, если бы не был неродным?). Ему было все равно, кого забирать, – выбирая из двух одинаковых людей, всегда выбираешь не того, но единственного.

Однажды мы с мамой летали в Венецию – у нас была миссия: посетить могилу Бродского. Маме поездка далась тяжело. С одной стороны, по какой-то мистической причине ей было важно посетить могилу Бродского (это все-таки любимый поэт ее поколения, повторяла она), но с другой – она опрометчиво решила, что сможет как-то вытерпеть, удержать в голове Венецию с ее тошнотворными мосточками и этой обманной, дрянной, зеленой, как рыбий хвост, водой-удушительницей. Гондольер поет про смерть и невозможность вдоха (нет места в нашей легочной сверхлодке, пусть кто-нибудь выйдет, и тогда мы вдохнем). Через мост переходит лишь душа – человек всегда остается на той стороне и молча кричит. Острова как шрамы на легких – когда-то разрезали скальпелем, чтобы выплеснуть лишнюю водичку, но во всем этом и так уже многовато лишней водички (и я не только про текст).

Но любимые стихи поколения – это важно. Поколения уже нет на этот момент. Ничего уже нет на этот момент. Но могила, как мне хотелось бы верить, все еще там – и до нее все так же получится доплыть на специальное кладбище, то есть на специальном катере. Плавучее кладбище Сан-Микеле, прошептала мама злым голосом, плакучее кладбище, как же мне взойти на этот чертов паром, что мне делать. Бродский как-то доплыл, и ты доплывешь.

Мама зажмурилась и вцепилась в меня – точно так же она делала на всяком мостике, который нам приходилось переходить. Надо сказать, за время нашего исследования Венеции мы придумали несколько неплохих маршрутов без участия мостов: в то время это еще можно было монетизировать, а в это время – уже нет. Когда мы переходили, зажмурившись, через очередной мостик, я представляла проплывающего под ним молчаливого Харона в простой рыбацкой лодочке с веселой влажной собакой-ротвейлером на корме. Пока мы плыли на кладбище, наш корабль сопровождало несколько десятков хароновых лодочек с ротвейлерами, не давая ему затонуть, – но и не позволяя маме раскрыть глаза. Поэтому ротвейлеров видела только я, тихо обмениваясь с ними взглядами.

– Только ради могилы Бродского я прошла через это, – сказала мама. – Точнее, проплыла. Больше никогда! Теперь мне придется остаться на кладбище. Обратно я уже не смогу. Я подозревала, что этим все и закончится. Сказал бы мне кто-нибудь в мои шестнадцать, что всё закончится на могиле Бродского. Как все же причудлива жизнь!

К счастью, нас стали немилосердно жрать пестрые, размером с воробья, комары, прилетевшие большой веселой компанией с могилы Стравинского, – и маме пришлось вытерпеть этот путь еще раз. Помимо того случая она никогда ни на чем не плавала, по мостам не ходила, к большой и небольшой воде не приближалась – у нее был только один любимый поэт поколения, больше любимых поэтов у нее не было. Счастливое поколение.

Потом уже – после того как рассказала мне о письмах – мама призналась, что не уверена до конца, связана ли ее водобоязнь с Павликом или с мистическим сочетанием смерти Павлика с идентичной смертью другой Л. через три года. В этот трехлетний мучительный промежуток она еще кое-как ладила с водой, пытаясь найти некий компромисс – смущенно тусовалась с друзьями на пляже, ходила на аквааэробику в меленький зеленый курортный бассейн, чтобы сбросить воображаемый лишний вес, подолгу лежала в ванне. После истории с другой Л. – никакой ванной, лишь душ: душ как нехваточный, добавочный, отсутствующий падеж.

Мама рассказала, что первое время всерьез думала, что это она, мама, на самом деле утонула. Она как раз прочитала популярную тогда книжку французского писателя-детективщика «Ловушка для Золушки» – не очень правдоподобную (как можно было добровольно согласиться на самосожжение лица с целью потери идентичности, пусть и ради миллионов – ведь они все ушли бы на реабилитацию, которая вряд ли бы помогла, особенно в шестидесятых годах прошлого века, когда ДНК-анализ, наверное, еще не был изобретен – или был? я бы погуглила, но нас отключили), но занимательную тем, что выжившая в пожаре и потерявшая память девушка со сгоревшим лицом не знала, это она сгорела или ее подруга. Там было две девушки, сказала мама, а сгорела одна, и каждая, как выяснилось, мечтала убить другую и притвориться ею ради наследства тетушки-миллионерши – автор-мужчина опять же отчего-то решил, что целых две безумных девушки легко согласятся на сгоревшее лицо ради наследства, которым они даже не смогут толком воспользоваться. Вся книга – это попытки выжившей девушки понять, кто из них двоих сгорел – она сама или подруга. И если все-таки подруга – то кто она сама в таком случае. А если сгорела она сама – то как ей справиться с мыслью о том, что она – на самом деле не она, а подруга, которая хотела ее убить.

Тяжело, наверное, быть не собой, а человеком, который тебя убил.

Хотя, кажется, книга все-таки не об этом.

Хотя, наверное, смотря какая именно.

Мама долго мучилась жуткими мыслями о том, что утонула именно она – и Павлик забрал к себе именно ее, маму; а в живых осталась та, другая Л., просто мама этого не знает и считает себя собой, но на самом деле она вовсе не она, а другая Л. Потом это прошло. И не такое проходит.

Но в том числе поэтому мама решила не копироваться, когда появилась такая возможность.

– Я слишком хорошо их помню, – сказала она как-то. – Меня одной достаточно, верь мне. Никто никого никогда не помнил так хорошо, как я их. И я не хочу, чтобы они ко мне приходили. Лучше уж я буду к ним приходить, сколько могу. Хотя теперь для того, чтобы к ним приходить, нужно лететь на другую сторону планеты.

* * *

Я сказала А., что в каком-то смысле понимаю его: в нашей семье сложная история с утоплениями по женской линии. Объяснила в двух словах про маму, Павлика и маминого двойника (теперь, пожалуйста, придумай сама эти два слова и телеграфируй мне их как можешь – тостером ли щелкни, посудомоечной машиной ли пропой: вода и вода, вот эти два слова), потом сама смутилась и пробормотала:

– Тут был еж, где-то под этими елочками. Я тут гуляла, увидела его и лизнула. Лизнула ежа. Помнишь, мы с тобой на Казантипе лизали ежа.

А. смотрит с ужасом.

– Я пошутила, конечно же, – говорю я. – Не с тобой, не с тобой.

И не я, конечно же. Какой Казантип, о чем я. Ты понимаешь, о чем я? Обязательно оставь где-нибудь комментарий или выложи его крадеными полотенцами на сухой шершавой гальке.

Мы уже два вечера подряд нарезали круги по лесопарку, и я так хотела, чтобы А. взял меня за руку или хотя бы поцеловал (именно так, и никак иначе), но ничего не происходило, и кольцо на моей руке неприятно зудело, словно тоскуя по влажному и холодному, как сердцевина осеннего прогнившего гриба, кошелечному бабкиному зеву. Кажется, был такой гриб в моем детстве – бабкин зев. Или это был цветок? Или это было твое детство?

Где-то вдалеке затормозила и остановилась машина. Хлопнула дверь. Заиграла музыка. Устаревший, но устрашающий хип-хоп. Послышался смех. Мне почему-то стало очень страшно: неприятное чужое воспоминание, плохой контекст, не нравится.

– Пойдем посмотрим. – А. наконец-то взял меня за руку, но не чтобы успокоить, а чтобы потащить в лесную чащу.

– Я боюсь.

А. мягко потянул меня за кончики пальцев. Мне так хотелось, чтобы он взял меня за руку именно чтобы защитить, что я рассудила: если там что-то неприятное, по крайней мере этот жест автоматически преобразуется в успокоительный и защитный.

Мы шли по фиолетовой, пыльной ночной траве прямо на звук.

Это были подростки: припарковав машину на обочине, они тусовались вокруг нее, как вокруг новогодней елки. На капоте приветливо высился частокол бутылочек, под ногами мягко вибрировали басы, кого-то уже весело тошнило в кювет.

– Вы чьи? – заорал А., пытаясь перекричать музыку.

– Дядя, ты чё! – сказал кто-то из подростков. – Мы ничьи, мы сами по себе. А ты чей?

– Спокойно. – Кто-то дернул его за рукав. – Поехали лучше, видишь, тут тоже эти.

Навстречу нам вышли две невероятно красивые девочки – видимо, это они возились в кювете, подружка помогала подружке: глаза как черные маслины, малиновые губы блестят в масляных всполохах луны, одна утирает рот тыльной стороной запястья и смущенно улыбается, показывая крупные костяные зубы. А. отпустил мою руку и, пошатываясь, медленно пошел к подросткам.

– Вы учились вместе, да? – прокричал он. – На одном потоке, да?

– Учились! – закивала одна из девчонок. – В киношколе учились. Сейчас вот снимаем! На природе! С натуры! Без камеры! Это модно теперь – без камеры снимать!

Тот парень, что постоянно дергал другого за рукав, сел за руль и выключил музыку. Длинный визгливый смешок второй девочки, которая все это время пыталась перекричать цикадный стрекот накативших, как волна, высоких частот, вдруг дозвучал в стеклянной тиши, оказавшись хриплым и неуместным – словно раненая утка крякнула, еще не понимая, что подбили насмерть.

Машина завелась, подростки неожиданно резво в нее запрыгнули и уехали. Бутылки с глухим шумом упали в усыпанную сосновыми иголками колею, спугнув моего ежа.

А. прошел несколько шагов вслед машине по звенящей лунной темноте – потом развернулся и развел руками.

– Красивые такие дети, – сказала я. – Уехали так быстро.

– Красивые, – согласился он.

– Ничего такого, – сказала я. – Просто подростки тусовались.

– Да, – кивнул А. (я распознала кивание по интонации, потому что в этот момент зажмурилась). – Красивые подростки такие.

Красивые дети – опасно и страшно.

Детей не копируют. Детей не бывает.

А. взял меня за руку по-настоящему, и мы пошли прочь с места того, что так и не стало преступлением.

– Происходит что-то очень странное, – только и смог сказать А. – А мы закрываем на это глаза. Потому что слишком замкнуты на себе.

И это правда: я думала только про своего ежа. Как он там, не сильно ли испугался.

12. Что она мне скажет / God is memory

В одну из этих секретных ночных прогулок (мужу я говорила, что хожу в Комитет восстания готовиться к симпозиуму по подселениям в табло и собаку – чем еще себя развлекать, когда нас отключили! Чем он себя развлекал – я старалась не думать) я рассказала А. про нейробабку, вяжущую своим кошачьим братьям ночные шерстяные свитерки. Я умолчала разве что о том, о чем он и так знал: котики мне были нужны в качестве интуитивной взятки, пока я надеялась, что меня подсадят во что-нибудь менее травматичное, чем табло, и более функциональное, чем собака, и я пойму, за что меня убили (почему я все время оговариваюсь – разве убивают за что-то?). Мне пришлось подать историю так, будто я тоже стала испытывать интерес к феномену нейрозомби и потому хочу изучать бабку, порожденную коллективной памятью котиков.

– Но ты никому не рассказывай, – зачем-то попросила я, хотя знала, что он уже обсуждал это с Комитетом восстания и, кажется, со мной в баре тоже. – Про это знаем только мы с мужем. Мы давно выслеживаем эту компанию. Они живут все вместе. Коты склонны к побегу – таскаются по лесопарку, ловят полевок; тогда бабка становится неполная, страдает. Именно в эти уязвимые моменты можно накрыть сразу всю банду.

– Я должен тебе что-то сказать, – ответил А. – Точнее, рассказать. Но ты тоже никому об этом не рассказывай. Потому что из всего этого легко сделать неправильные выводы – а какие выводы правильные и законно ли их делать, я не знаю. И никто, наверное, пока не знает. Но происходит что-то действительно очень странное.

В темноте леса тоненько горлышком пела ворона. Гулко стонала сова. Вибрировала почвой выпь. Все было болезненно настоящим – как будто в прошлой, несостоявшейся жизни (но ведь нам, мертвым, совершенно наплевать на несостоявшееся и неслучившееся – зачем я вообще об этом упоминаю?) мы с А. запросто могли гулять, держась за руки, среди влажных осенних болот – но по какой-то неясной причине не гуляли никогда, и наши теплые шероховатые биопальцы так никогда и не соприкоснулись. Соприкоснулись лишь памяти. Когда я смотрю на свои кончики пальцев и вижу отпечатки – те ли это, что были со мной в реальности? Отпечатались ли они в моем подсознании? И если да – получается, что подсознание копируется? Мы отключены – биометрию не сверишь.

Оказывается, пока мы не общались, А. виделся с женой. Точнее, с похищенным дубликатом жены. Действительно, если подобное случилось со мной, почему бы такому не случиться с ним – его жена тоже копировалась, и ее тоже похитили и активировали в числе прочих дубликатов. А. выяснил это не сразу. А я – тем более.

О прижизненных своих женщинах А. старался не говорить. Про его жену я почти ничего не знала, кроме того что он продолжал с ней общение, пусть даже формальное. В беседах он всегда обтекал ее, уплывал, обрамлял плоскими лодочными скобками, как веслами. Возможно, он был на нее обижен: через год после смерти А. она вышла замуж. Скорее всего, удачно: ей удалось родить троих детей. Она будто пыталась его заменить этими детьми – только вот все трое были девочками, и ни одна из них не была похожа на А., – а ведь ее новый муж был дико, неприлично похож на А., хоть генетический тест делай на всякий пожарный. От самого же А. у нее было ровно три довольно поздних выкидыша мужского пола – получалось, что он сам не смог воспроизвестись ни в какой форме, а потом и вовсе погиб, распавшись на дождинки, фракталы и озерный пух. А вот новый муж воспроизвелся целых три раза, утверждая торжество жизни и любви.

Оба они – и вдова А. (женой ее уже неудобно называть, пусть будет вдова), и ее новый муж-счастливец, полный жизнеспособных парочек Х-хромосом, держащихся за шершавые руки во влажных внутренних болотах плодовитой вдовы, оказались в числе похищенных копий. Они жили в другом городе – в том самом, из которого сюда переехал А., сбежав от своей Русалочки, – и, обнаружив себя в нем после собственного похищения, не горели желанием уведомить об этом А. Хотя, безусловно, у вдовы возникали подобные мысли – без детей ей было страшно и одиноко, она постоянно мучилась тревогами: как они там без меня, бедные маленькие девочки мои, – но потом на несуществующую голову ее словно опускался ледяной ледоруб, раскалываясь в мягкую коктейльную крошку: не без меня мои девочки, со мной они, семья в полном составе, это мы – оторванные неполные копии семьи, переживающие травму разрыва. А. мог помочь пережить, но не захотел бы – и на пороге бывшего своего дома он возник вовсе не потому, что бывшая жена и бывшая вдова вдруг обе опомнились во всех своих качествах и призвали его травой-полынью. Более того, он даже не знал, что она здесь, среди нас.

Но, конечно, сразу же узнал, когда появилась V – знак пальцами, а не человек, девочка-победа, самый жестокий сорт клубники, призрак на автобусных ступеньках – они же лестница в рай (и, значит, ступенька всего одна).

А. было семнадцать лет. Он готовился поступать в университет: тогда еще мечтал стать ученым, журналистом, историком, писать книги, быть поэтом, оставаться собой любой ценой.

Хотя теперь мы все знаем: собой можно остаться разве что после смерти – ведь только в этом состоянии ты неизменен. Арка персонажа в форме точки. Полный провал сценариста. Нас тут миллионы, в перспективе миллиарды сценарных провалов и черных дыр.

Но в то время оставаться собой было вполне себе целью – это уже потом случилось все, что максимально отдалило А. от себя: разочарование, война, другая судьба. А тогда он стажировался в маленьком молодежном СМИ: собирался поступать на журналиста, чтобы писать лонгриды и профайлы, знойными августами ездить в пустыню на рейв интервьюировать художников под наркотиками, писать книгу с названием «Что она мне скажет» (вначале ему привиделось только название – в очередном кошмарном геометрическом сне, где «она» была взаимопоглощающим соприкосновением двух запредельно гигантских черных цилиндров, хищно плывущих во вселенской черноте, – поэтому ничего сказать не получалось: сформировавшись как высказывание, «она» тут же исчезала, поглощая саму себя) и стать новым Уильямом Берроузом – его любимый писатель на тот момент. Тогда это было весьма контркультурно, на заре две тысячи десятых все были одержимы аудиокассетами, постпанком и битнической поэзией.

Именно в годовщину смерти Берроуза – 2 августа – это и случилось. Он купил себе лестницу в небо за обычный талончик на автобус.

– Я так это и формулирую до сих пор, – уточнил А. – Я именно купил себе лестницу в небо, что бы это не значило. Я так и подумал в тот момент. И точно так же подумал про цену именно этой фразой: «Это была цена обычного талончика на автобус». У нее не было талончика, и водитель не пускал ее в автобус. Я сунул ему деньги, взял талончик. Протянул. Взяла за самый кончик тонкими пальцами. Сказала: спасибо? Вот так вот, вопросительно.

Нет, покачал я головой, пожалуйста. И только сейчас, уже после того как умер, я понял, что возникший в ту же секунду и не отпускающий меня уже никогда образ лестницы в рай из одной ступеньки означает «в одном шаге от смерти».

Свою лестницу она купила немного раньше – на момент встречи у нее был своего рода инкубационный период лестницы.

В тот день А. не пошел на стажировку – позвонил редактору и сказал, что прогуляет: кашель, ноги ломит. Кашель и ноги были не у него, а у нее – она ехала на автобусе в районную поликлинику, но теперь тоже решила прогулять.

– Обычный грипп, осложнения, наверное, – сквозь кашлевые слезы улыбнулась она. – Переболела еще пару недель назад, но дышать трудно, слезы текут. Папа сказал: в школу можешь не идти, но чтобы справка из поликлиники была – вот, за справкой еду. Да ну ее в жопу, справку.

Они вышли на ближайшей остановке – около дымного пустыря с пламенеющими редкими рябинками на обочине. Она действительно училась в школе – перешла в последний класс (он и правда оказался последним). На вопрос об имени подняла левую руку и растопырила средний и указательный пальцы.

– Ты левша? – спросил А.

– Я победа, – ответила она. – Победа памяти над здравым смыслом. Победа любви над смертью. Пойдем в музей камней – ты был там? Видел?

– Это где валуны валяются? – стараясь звучать безразлично, спросил А., прекрасно помнивший эти дурацкие валуны, около которых он фактически вырос – именно там когда-то давно, в уже бесконечно чужой детской звериной жизни они с пацанами по ночам били окошки в вагончиках детской железной дороги пустыми пивными бутылками – как же невыносимо больно это помнить (и как еще более невыносимо больно это помнить тому, кто это помнит о том, кто уже не помнит ничего).

– Это где был наш первый поцелуй, – небрежно ответила V, указывая правой, безымянной рукой вперед к пылающему валунами горизонту.

– Когда был? – глухо спросил А.

– В прошлом. В далеком-далеком прошлом. Когда мы с тобой только познакомились. Я страшно кашляла, дышала через рот. Я не ошибаюсь?

– Ошибаешься, – покачал головой А. – Ты перепутала поцелуи. Там был второй.

– Ха! А ты намного умнее, чем… – сказала она и запнулась.

– Чем кажусь?

– Чем я. Ты ничем не кажешься. Обычная школота.

– Почему ты тогда собралась со мной целоваться?

– Я не собираюсь, – пожала плечами V. – Я сама не поняла, как так вышло. Какое-то наваждение.

Они молча дошли до музея камней – это было хаотичное сборище валунов, оставшееся на пустыре после стройки; кто-то очень метко для тех времен назвал его музеем камней, потому что любое лишенное функциональности и влияния хаотичное сборище, возникшее после освоения пространства, есть музей. Мы тоже музей. В каком-то смысле камней.

По дороге V достала из кожаной сумки кассетный плеер – заметив округлившиеся глаза А., довольно улыбнулась во все свое бледное лицо с водоворотными впадинами глаз, приставила указательный палец левой руки – половину имени – к тонким шершавым (какие же шершавые, подумал он, будет же колоться, когда поцелую) губам и протянула А. один наушник.

– Я сразу знал, что там будет та самая песня, – говорил А. – С самого начала. У нее чертова кассета стояла именно на этой песне. Как такое могло быть?

Кассетный плеер достался V от отца – в доинтернетном прошлом он был меломаном, собирал диковинную технику, виниловые пластинки, аудиокассеты. Потом вырос, поступил в военную академию, дослужился до полковника – и собирался уже все это выбросить, когда продавал старую дачу, зачем-то хранящую весь этот хлам, – но четырнадцатилетняя тогда V устроила истерику и затребовала отдать хлам ей в прижизненное наследство. Ей хотелось покрасоваться ретровещицами перед одноклассниками – многие из них могли только мечтать украсить свой инстаграмчик кассетным плеером! Прилагающиеся к технике шуршащие хромовые отцовские аудиокассеты ее потрясли. Первое время она все прибегала в кухню, где тот мрачно высился за стареньким лэптопом и резался в древние бесплатные версии танковых стрелялок, – чтобы поделиться тем, какой, оказывается, замечательный альбом записали «Butthole Surfers» в год ее рождения, или сообщить, что «Led Zeppelin» действительно вовсе не нафталин, а дико модно и классно, – но отец реагировал с пугающей суровостью (и зря она не пугалась) и однажды наотмашь врезал ей по костлявой четырнадцатилетней щеке – за то, что посмела ворваться в тот момент, когда – да какое тебе дело что, дрянь мелкая, такая же, как мать своя придурошная, экзальтантка, истеричка, кому нужен этот мусор, та тоже мусор с улицы тащила, ветки какие-то, дохлых собак, ветошь души, ветошь души.

Мама V болела шизофренией и умерла совсем молодой. Возможно, покончила с собой, но V не хотела и не умела об этом говорить, ей было словно неинтересно. Не безразлично, нет – именно неинтересно.

– Как-то так она умерла, что папе это не понравилось. Ой не понравилось. Есть благородные смерти, а есть стыдные. Так вот у нее была стыдная. И папа стыдился – и ее, и ее смерти, и меня.

Нет, не было больно. Точнее, когда бил, было больно, конечно, но не сильно. Когда говорил про маму – не было. V было четыре года, когда с мамой это случилось – она почти ничего не помнила.

– Помню только, как однажды дохлую собаку с улицы принесла мне поиграть, – расхохоталась она. – Видимо, машина сбила. Такое хрен забудешь. Но, кстати, для меня это была нормальная собака. Я даже с ней играла чуть-чуть, пока отец не заметил и не началось. Я ж не знала, что это не норма. Детям что угодно притащи – для них это норма. Даже труп притащишь и скажешь, что игрушка, – будут играть, чё. Дети такие живучие, такие классные, они ко всему адаптируются. Я бы очень хотела окружить себя детьми, если вырасту – они бы ко всему адаптировались, даже ко мне, и мне было бы легче жить. Ха-ха, слушай, я пошутила про труп для красного словца, но она же и правда притащила труп!

Я рассказываю об этом так подробно, потому что А. рассказывал об этом так подробно. В каком-то смысле я все это пережила, пока он рассказывал: чертов контекст, чертова любовь, бывает ли любовь после смерти – пока он мне об этом рассказывал, я была уверена, что бывает.

В тот первый вечер они не целовались, не держались за руки, не касались друг друга, не трогали землю, не видели солнца. А. смотрел на нее, смотрел на нее, смотрел. Их соединял тонкий липкий проводок ретронаушников. В плеере довольно скоро сели батарейки: Роберт Плант стал протяжно ныть кошачьим басом и требовать, чтобы насыпали корму.

– Я тебя провожу домой, – насыпал корму А., и котик удовлетворенно зачавкал трижды пережеванной пленкой. – Ты где живешь?

– Около железнодорожной станции «Восток». Заглядываю в окна электричек, высматриваю мамочку, когда же она наконец-то за мной заедет по дороге в ад. Не боишься?

– Чего я должен бояться? – спросил А.

– Не чего, а кого, – мягко сказала V, беспечно, будто высохших мотыльков, вытряхивая в траву старые батарейки – в те времена о правильном избавлении от батареек почти не думали, – а потом вынула из своего уха второй наушник и вставила его в ухо А.

Этой песни А. не знал.

– Don’t Fear The Reaper, – одними губами сказала V. – У папы вся дискография есть. Была. Точнее, до сих пор есть. Только папы у нее, у дискографии, уже нет. Ну зато у меня папа есть, и то хлеб. Мамы вот нет.

– Почему сорок тысяч каждый день?[1] – спросил А. через две минуты.

– Ошибка в трактовке статистики, – ответила V. – Им потом многие на это указывали – я как-то даже читала большую статью с фактчекингом старых рок-н-ролльных хитов про суицид. На момент выпуска песни в день умирало сто двадцать три тысячи человек – население было четыре миллиарда. Автор почему-то выбрал спеть «сорок». Может, его и «сорок» так впечатлило, что большее число осмыслить он просто не мог. Или в текст не влазило «сто сорок», вот и спел «сорок». Сейчас умирает где-то сто пятьдесят тысяч в день. Все еще можно нормально спеть. В час – тысяч пять-шесть. Это пара человек в секунду. Пока ты слушал, умерло сто двадцать человек.

– Я провожу тебя до дома? – снова спросил А.

– А можно не до дома?

– В смысле, зайти к тебе?

– Нет, – помотала головой V, и из ее уха вывалился наушник. – Наоборот. Около дома я боюсь не одна. Боюсь, что папа увидит.

Отец V был очень суровый, но V уверяла, что бить ее он прекратил ровно с того дня, когда ей исполнилось пятнадцать и она вернулась домой после полуночи немножко выпившей. Отец выдал ей пару традиционных оплеух, потом выхватил из ее рук плеер и размахнулся, чтобы разбить его. V успела схватить его за руку – а потом укусила так сильно, что из отца потекла кровь не той группы, что у нее (об этом отец узнает позже).

– Хуже матери своей, – неожиданно поспокойнев, сообщил отец. – Та хоть людей не калечила, кроме себя.

И ушел в ванну перебинтовывать руку. С тех пор он больше никогда не поднимал на V ни эту руку, ни другую и вообще делал вид, что истории с избиениями не было. V это устраивало. Тем не менее она резонно опасалась, что отец будет в режиме компенсации колотить ее мальчиков, поэтому старалась около дома с мальчиками не ошиваться.

На следующий день они с А. встретились на железнодорожной станции – и правда, станция находилась в двух минутах от ее дома; предварительно она позвонила с домашнего телефона. Мобильным она принципиально не пользовалась.

– Такое дурацкое напоминание, что я не живу в семидесятых, – объяснила она. – Зачем его таскать с собой.

– В семидесятых было уныло, – сказал А. – Я бы не хотел там жить.

– А ты и не жил бы, – продолжала V. – И не жил никогда. А вот я жила. Я точно это знаю. Но что-то пошло не так и я теперь здесь. Но ненадолго. Это я просто забежала посмотреть, что осталось. А осталось сраное пепелище. И я стою ровно посередине с угольком в руке.

Встретившись, они поехали в школу, где училась V, – она ужасно хотела показать А. свою школу. Поскольку сам А. школу уже окончил и подал документы во все лучшие университеты (и ни в один его на тот момент не приняли), он отнесся к этому предложению с брезгливой оторопью, но согласился.

– Это какая-то особенная школа? – спросил он.

– Да нет, дурак, – улыбнулась V. – Просто мне кажется, что у меня мало времени и мы встретились в последние дни моей жизни! И я хочу всем сразу поделиться и все успеть! Я думаю, у меня смертельная болезнь. Может, до сентября не доживу. И не встречать тебе каждый день меня после уроков под ненавистные взгляды моих тупых одноклассников.

– Грипп не смертелен, – сказал А., потому что тогда грипп был еще не смертелен; точнее, был смертелен очень выборочно и точно не для шестнадцатилетних девчонок, полных жизни и любви.

Школа была открыта – там шумели бойкими малышами-десятилетками финальные деньки летнего лагеря. Десятилетки копошились в садике около спортивной площадки и сажали там анемичные анемоны. Кто-то хлестал кого-то с размаху по лицу корешками оранжевых маленьких едких цветочков – хохот, черная земля, цветочки на каменной кладбищенской лестнице – почему кладбищенской?

– Французы говорят, что это похоронные цветы, – втянула со свистом воздух V. – Нос не дышит нихрена, чувствую только запах земли, хотя земля не пахнет. Плохая примета! Ноготки! Вспомнила, они называются ноготки, хотя тут их называют «мамочки». Ой, мамочки! Актовый зал открыт, смотри!

V взгромоздилась за черный рояль, стоящий на сцене.

– У меня всегда был такой страх оказаться на сцене – когда надо что-то играть. Три года проучилась в музыкальной школе, потом бросила. До сих пор снится, как выхожу, сажусь за рояль – а чё? Что делать? А из зала – смотрят.

Она заиграла торжественную, как медленный марш, меланхоличную мелодию.

– Это ты сочинила? – очарованно спросил А., тут же ставший мягким и почти влюбленным.

– Нет, это Гэри Брукер сочинил, – не прекращая играть, хрипло сказала V. – У меня голоса нет, хриплю, слышишь же. Так бы я даже спела. А теперь уже никто не споет. Это «Whiter Shade Of Pale», ты чё, не слышал?

А. помотал головой:

– Это белая тень или оттенок белого?

– Сраный миллениал, – пожала плечами V, отчего один из аккордов прозвучал призрачно, как гудок далекого корабля в тумане. – Ненавижу миллениалов. Интересно, за что меня к ним забросили. Явно было за что. Может, это я развязала войну во Вьетнаме? Ты знаешь, что это песня про отношения, сожаления и шестнадцать весталок-девственниц? Как у тебя с девственностью? Откуда эта цитата?

А. опустил голову с руками на крышку рояля. Все это было невыносимо, и ему было всего семнадцать.

– Это ужас как тупо – залететь с первого раза с первым бойфрендом, – сказала V, продолжая играть. – Но у нас, наверное, так и выйдет. Ты вначале будешь в шоке, перестанешь со мной общаться. Потом узнаешь, что я решила оставить ребенка. Я же говорила, что хотела бы окружить себя детьми, потому что мне нужно рядом что-то живучее, что умеет адаптироваться. Я нихера не умею адаптироваться. Потом ты все-таки сделаешь мне предложение. Но просить моей руки придется не у моего отца, потому что я от него сбегу, чтобы он меня не убил. У моей подруги будешь просить моей руки. Я буду жить у подруги. Женское братство, феминизм, все дела. Но ты выдержишь. У нас будет счастливая семья. Трое детей, и все девочки. Потому что пацаны – мусор и грязь. Мы проживем вместе двадцать лет, а потом я тебя брошу. Потому что ты станешь казаться мне старым и скучным – у тебя вырастет расплывшийся круглый живот, шерстяной валик на загривке и огромная мясная бычья складка на шее. А мне будет всего тридцать шесть, молодая красивая девка, и никто даже не догадается, что у меня трое детей, и старшая уже в том же возрасте, в котором я ее родила. И я буду этим пользоваться и менять мужиков одного за другим. Молодых красивых мужиков. А потом, когда нагуляюсь, вернусь к тебе, и ты меня примешь. Примешь же?

– Какой ад, – сказал А. – Не приму, понятное дело. В смысле, я даже сейчас не уверен, что я что-то принимаю изначально из этой игры.

V перестала играть, поднялась, опершись руками на клавиши, и поцеловала А. под саундтрек тихо гудящей под его животом струнной какофонии. Она не могла дышать носом, поэтому дышала ртом. А. вдохнул теплый, пахнущий кровью и травой воздух ее крошечных легких, и у него закружилась голова.

– Я до этого никогда не целовался, – объяснил мне он. – И не знал, как целуются правильно, ну, не как в фильмах же. И подумал, что, наверное, все люди так целуются – дышат ртом друг другу в легкие. Не догадался, что просто у нее был нос заложен. Потом я всегда и со всеми целовался именно так. Только однажды одна девочка спросила, почему я так странно целуюсь. А со временем все вокруг сами стали так целоваться. Может быть, мы научили весь мир целоваться иначе, я не знаю.

Залитый солнцем актовый зал, осенние листья – запомнить это навсегда, подумал А. в тот момент.

– Теперь пойдем в музей валунов, – сказала V, оторвавшись от него и приоткрыв крышку – чего? – рояля, конечно же, рояля.

– Мы ж там вчера были, – сказал А.

– Придется снова идти, – изумленно помотала головой V. – Я хочу еще целоваться. А второй поцелуй у нас был в музее валунов. Ты что, забыл?

– Умная девочка, – сказал А.

– Умная и красивая, – подтвердила V. – Тебе подходит. Но ничего не выйдет. Я тут в ссылке. Мне было видение. Когда я позна́ю любовь, меня наконец-то отпустят домой. Вот, кажется, пришло мое время.

– Умная, красивая, ебанутая, – кивнул А.

– Да, как мать, – улыбнулась V. – Та тоже была умная, красивая и ебанутая. И я вся в нее.

Много ли можно успеть за десять дней? Это были десять дней рая. А. забросил стажировку, каждое утро он дежурил в темно-изумрудных кустах сирени под дверью подъезда V. В те редкие утра, когда ее отец решал куда-нибудь выбраться из дома, едва проснувшись (навестить однополчан? выпить с друзьями? V не пыталась выяснить, но возвращался он всегда непредсказуемо, поздно и нетрезвый), А. кидал камушки в окно ее комнаты – она тут же распахивала раму и ловила камушки руками: за каждый словленный камушек ей полагался поцелуй – и она выбегала из подъезда гордая и счастливая, с полной пригоршней камней в ладошках. В квартиру впускать А. она наотрез отказывалась – по ее мнению, отец бы мигом догадался, что в доме кто-то был, он параноик, мог всюду понаставить камер.

Они бродили по теплым августовским яблоневым садам пригородов, целовались в старых библиотеках, купались в маленькой парковой речке с карманным детским пляжиком – и всякий раз, когда он прикасался к ее узкой, как у рыбы, белой спине, чтобы растереть по ней ненужный, бесконечно ненужный, но такой важный лосьон от солнца, по его руке пробегал ток – и это не метафора, это был тот же самый ток, пробег которого вверх по ладони он заметил, когда водил костяшками пальцев по ее бровям, стоя под высоковольтными проводами на железнодорожных путях.

– Ты изобрел еще и новый способ прикасаться, – радовалась V.

Они часами стояли на рельсах, тихо-тихо касаясь губ друг друга кончиками пальцев – пальцы тонко вибрировали электричеством, словно оба они были подключены к высоковольтной сети, мирно и при этом угрожающе проходящей над ними. С языком это не срабатывало – видимо, оттого что язык вечно был мокрым, и рот был полон слюны, в юности рот постоянно полон слюны. Только кончики пальцев и кончики губ, если губы сухие. Впрочем, ее губы почти всегда были сухие и жаркие – температура 38, все не выходит вылечиться, говорила она, хоть в воду залезу охладиться немножечко.

Оказалось, что вполне можно видеться каждый день и проводить вместе все время, не коммуницируя при помощи мобильного телефона. V кашляла, хохотала, целовала, приносила все новые и новые кассеты, отдала А. один из своих отцовских плееров – чтобы было на чем слушать те, которые она одалживала ему в огромном количестве. Потом принесла толстый блокнот, исписанный размашистым круглым изумрудно-зеленым почерком.

– Это мой дневник, который я вела в четырнадцать лет, – с гордостью сказала она. – Я хотела его выбросить, потому что он стыдный. Но решила отдать тебе вместо этого. Мне он все равно не нужен.

– А ты не боишься, что я буду его читать? – спросил А.

– А ты не будешь, – сказала V. – Но я не боюсь. Я тебя вообще не боюсь. Я тебя люблю.

– Мы знакомы только неделю, – сказал А. – Это слишком рано.

– Нет, не рано, – разозлилась V. – У меня мало времени. Человеку надо сразу говорить, что ты его любишь, если ты его любишь. А я тебя люблю.

– Мне нужно немножечко времени, – замялся А. – Я не понимаю, могу ли я тебе ответить. То есть я ошарашен. Боже, я говорю как в плохой книге. Взбешен, ошарашен. Я… прости… ты очень хорошая. Просто я не могу так сразу, мне нужно время, чтобы понять.

– Все нормально, – понимающе закачала головой, как птенец голубя, V. – У тебя дохрена времени. Понимай. У меня времени нет. Поэтому я все поняла в первую же секунду, когда тебя увидела. Мне нечего скрывать. И тянуть тоже не хочется.

– Нет, ты не подумай, что это не взаимное какое-то чувство, – начал лепетать А. – Просто это неожиданно, понимаешь? Мне никто никогда ничего не говорил такого. Это все со мной впервые.

– Забей, – сказала V. – Мне абсолютно пофиг, что́ ты мне хочешь ответить и хочешь ли. Я знаю, что я чувствую, и я знаю, что чувствуешь ты. Поэтому мне наплевать, что ты скажешь. Говори это все кому-нибудь другому. Мне можешь ничего не говорить. Я хочу с тобой целоваться, лежа в траве, и пить вино друг у друга изо рта.

А. чувствовал себя мерзко после этого разговора. Он понимал, что должен V ответное признание: вроде это был неписаный кодекс юных миллениалов, какими их представляла циничная V и каковым являлся робкий А., – но признание все не нанизывалось кровавым мясным кусочком на его окостеневший язык.

Через несколько дней он принес на встречу с V маленький букетик полевых цветов, купленный у бабушки в переходе метро. Это были школьные, осенние цветы с паутинками – оранжевые герберы, едкие ноготки, кладбищенские мамочки, мыльный бледный хвощик, муравьиное платьишко.

Они встретились ровно посередине железнодорожного мостика-перехода. А. молча протянул ей цветы.

– В общем, V, – начал он. – Слушай. Тут вот что. Я хотел сказать. Я давно хотел, ну, ты знаешь. Короче, это. Я запутался, блин, с чего начинать. Короче, V. Ну, ты знаешь, что я вначале как-то это, не до конца еще осознал, все это так быстро завертелось, ничего еще не происходило со мной так быстро. И тут вот ты. И я, в общем.

– Господи, хрень какая, – удивилась V, забирая из его рук букетик. – Я тебе разве не говорила, что ненавижу цветы? В смысле, мертвые букеты ненавижу. Это же вязанка мертвецов, банный веник тлена. Я забыла попросить, чтобы ты не приносил мне мертвые цветы. И вот ты мне их принес.

– Хорошо, я их выброшу, – тут же нашел все потерянные, проглоченные слова А. – Прямо сейчас выброшу.

– Нет, я их сама выброшу, – строго сказала V. – Я хочу, чтобы у них было красивое погребение. А не так, чтобы они лежали, бедненькие, и умирали на ступеньках.

Вдалеке показался грузовой поезд. V развязала пеньковую веревочку, которой был скреплен букет, и медленно-медленно начала сыпать цветочки на поезд.

– Вот и все, – посветлела она. – Спасибо, это было красиво. Ну что ты, что ты! У тебя там морщина будет! – Она потерла лоб А. (действительно, у него потом там появилась морщина – А. всегда считал, что это V ее прочертила тем утром).

– Я ничего не сказал, – сказал А.

– А я ничего и не услышала! – радостно кивнула V.

А. решил признаться на следующий день, уже без цветов. Черт подери, это же так просто. Почему это так тяжело, когда тебе семнадцать и ты никому в жизни не говорил этих слов, даже родителям?

Тем вечером, 11 августа, они расстались на том же самом мостике, откуда она утром сбрасывала цветы. Он долго смотрел на нее, набирая воздуха в легкие, – чтобы сказать? что сказать?

– Ну что ты пялишься! Не в последний раз видишь, – сказала V.

Это был последний раз, когда они виделись.

На следующий день, когда А. сам позвонил ей на домашний телефон уже после полудня – обычно если она задерживалась с утра, то звонила ему и назначала более точное время встречи, – никто не взял трубку. Вдруг она обиделась на то, что он так и не смог найти слова? Целый день А. мучился и сочинял краткую, как эпитафия, любовную речь. В полночь не выдержал, позвонил. Трубку взял ее отец.

– А V можно? – спросил он.

– Нахуй пошел, – ответил отец пьяным голосом.

Весь следующий день, 13 августа, А. ходил вокруг ее дома и ждал звонка. Ничего. Он высматривал ее в окне второго этажа, но там даже занавесочка не шелохнулась. Кинул камушек. Тишина. Второй камушек просто подержал в руках и, когда тот стал теплым, поцеловал его сухими губами и положил в карман. Отец держит ее в заточении? Избил и отправил под домашний арест? А если зайти в подъезд и постучать? Не убьет же он его.

Возможно, V так обиделась на его телячью, овечью, облачную замедленность – ведь сама она была стремительна и точна в своих чувствах и словах, как серебристая едкая ящерица, – и теперь не хочет с ним общаться? Наверное, не хочет.

А. решил, что тоже имеет право обидеться, после обеда выключил телефон, – а что, он тоже хочет побыть какое-то время без телефона, не одна она такая ретропринцесса пластиковых коробочек с пленками! – и поехал в редакцию. Выпил сидру на планерке, взял пару заданий, познакомился с веселыми практикантками. Не думал о V, вечером заехал к друганам на вписку, пил вино, танцевал под хип-хоп, домой притащился после полуночи и тут же спросил у мамы:

– Мне не звонили? Мне не звонили? Мне не звонили?

– Влюбился, дурак, – сказала мама, которая не спала и задумчиво листала какой-то актуальный срач в фейсбуке. – Не звонили.

– Если позвонят, пожалуйста, так и скажи, – попросил А. – Влюбился, дурак. Хорошо? – и пошел в ванную блевать.

Утром 14 августа А. проснулся, час стоял под душем, а потом позвонил V – ровно в девять утра, – чтобы попросить прощения и признаться в любви. Видимо, признаваться в любви ему таки придется по телефону. Ну что ж, зато по проводному, аналоговому, пластмассовому – все как V любит.

Отец V был трезвый. Он сказал, что V в больнице, в коме. Острый миелобластный лейкоз. На фатальной стадии маскировался под тяжелую простуду. Отек легких, отек мозга, уже отказали почки.

– А можно ее навестить? – спросил А., не понимая еще, что происходит. – Она в какой именно больнице? Я приеду.

– Она в реанимации, – сказал отец. – Отек легких, отек мозга. Что там навещать. Там пока нечего навещать.

В тот вечер А. снова пошел к друзьям пить. Он убедил себя, что ничего не случилось, и этот вечер – как бы продолжение 13 августа, и скоро V станет полегче, она выйдет из больницы с новенькими сияющими легкими, полными невидимого морковного сока и солнечного витамина, и он извинится за то, как по-идиотски мямлил ту чушь на лестнице – или на мостике – или на лестнице.

15 августа он весь день работал в редакции, расшифровывая чужие интервью. Было сильное похмелье, его мутило. Одну из практиканток, которую, как он думал, звали Нина, на самом деле звали Анна. Когда он это понял, он вдруг вслух сказал «Нина», и она отозвалась, спросив:

– Ну что тебе?

И он подумал: ну что мне?

В эту секунду со стола Нины-Анны упала чашка – сама собой, словно кто-то столкнул.

– Черт малолетний, – сказала Нина-Анна и больше уже ни на одно из своих имен не откликалась.

16 августа он снова позвонил V. Никто не взял трубку – в каком-то смысле это вызвало у него облегчение. Вечером он приехал к ее дому, снова кидал камушки в окно. Занавески висели ровно так же, как и в прошлый раз, – никто к ним не прикасался, понял он, все те же пустые безлюдные занавесочки. Зачем-то он сфотографировал занавесочки, чтобы сравнить со следующим днем – будут ли они висеть так же.

Когда он позвонил следующим утром, отец сказал, что ночью V умерла. Все быстро произошло, добавил он, практически не мучилась, совсем быстро, люди годами страдают с таким диагнозом – а тут молниеносно, у подростков часто так бывает. Одиннадцатого ночью стало тяжело дышать, двенадцатого утром отвезли в больницу, тем же вечером впала в кому – и все оставшееся время была в коме. Так что мучилась всего ничего, не больше полусуток. Не больше полусуток мучилась, повторял отец растерянно, недолго совсем. А потом вдруг добавил: и когда рождалась, тоже где-то половину суток все длилось, быстро, очень быстро. А так в целом жизнь безболезненно прошла – только в самом начале полсуток нечеловеческой боли и в конце полсуток нечеловеческой боли. А остальное время безболезненно, снова повторил отец растерянным голосом, безболезненно.

– А… а… а она дома сейчас? – спросил А., совсем не для того, чтобы услышать ответ.

– Нет, она в больнице еще, – ответил отец. – Завтра будет. Все завтра. Ты одноклассник, да? Скажи остальным одноклассникам, пусть завтра все придут. Я знаю, у нее друзей много было. Пусть придут друзья. Вина выпьют. Я вина куплю. Схожу сейчас куплю вина. Да, школьникам нельзя еще – но тут повод такой. Нормально, я вашим родителям потом объясню – бывает такое, что можно выпить все-таки. Такое событие все-таки.

– Нет, я не одноклассник, – сказал А. – Я нет. Вы сами как-то скажите одноклассникам.

– Сейчас каникулы, – сказал отец. – Страшно, что никто не придет. Пусть придут. Ты скажи остальным ребятам – пусть не боятся, пусть приходят. Всем в классе скажи. Хорошо?

– Я скажу, – пообещал А.

– И сам приходи, – сказал отец. – Придешь?

– Конечно, – сказал А.

Он не пришел, конечно.

Спустя неделю он зайдет в ту пустую, набухшую рябиновыми предчувствиями нового учебного года старенькую школу с пахнущим старыми желтыми нотами актовым залом и сядет за рояль. Играть он не умел – но надеялся, резко встав и облокотившись несуразными своими шершавыми лопатами-ладонями на белую кость клавиш, воссоздать тот хаотичный, гулкий аккорд, больно гудевший на дне его живота уже несколько дней. Инструмент издал неприятный гадкий стон. Шестнадцать девственниц никогда не вернутся в порт.

Он наклонился над вскрытой динозавровой спиной рояля и, приблизив лицо к пыльным тектоническим струнам, сказал:

– Я люблю тебя.

Струны загудели и пощекотали ему губы – словно невидимый муравей пробежал.

* * *

А. продолжал жить как жил, никому не рассказывая про тот фрагмент лета. С каникул вернулись друзья, его взяли в редакцию на полставки. Один из университетов, включивший А. в «список ожидания», внезапно позвонил и предложил уже послезавтра явиться на лекции – вероятно, какой-то студент неожиданно умер и всех стали вызывать по алфавиту, и А. пригласили первым, ведь он же А. Дом, в котором жила V, через полгода снесли – или снесли раньше, но А. оказался в тех краях только через полгода. Хотел лишь сфотографировать занавесочки, но занавесочек не было, и дома тоже не было. Фамилии V он не знал. Где она похоронена, если она похоронена, тоже не знал и не мог знать (то, при каких обстоятельствах он все же это узнает, не могло привидеться ему даже в страшном сне). В социальных сетях ее не существовало, потому что она ненавидела социальные сети и презирала мобильные телефоны. Идентифицировать ее можно было бы по дате смерти – в городке за день регистрировалось около пятнадцати смертей (после того разговора он стал изучать демографическую статистику) – а еще по школе, не так уж много школьниц умирает на закате лета (но вдруг никто так и не узнал, что она умерла? вдруг все подумали, что просто уехала? а может, V не явилась в школу – и, пока учителя разбирались, решили не травмировать остальных детей и сказали им: уехала, отец – военный, перевели в другой город, бывает). В итоге А. предпочел все оставить как есть – да и зачем было ее искать, если ее уже нельзя было найти.

Ему казалось, что эта история не оставит особого отпечатка на его озябшей душе (это цитата, сказал А., когда произнес эту фразу, но я не помню откуда), и он постарался запихнуть ее в самые давние подвалы памяти: всего лишь дурацкие десять дней и не больше, мелочь и чушь по сравнению с жизнью. Но вышло так, что с жизнью все-таки можно сравнивать – как минимум то, что обрывает ее в самом начале.

– Я будто бы стал немножко не собой после этой истории, – сказал А. – Или наоборот. До нее меня не было. А потом я стал собой. Я стал слушать ее кассеты – она оставила мне огромную сумку с кассетами. Через год я нашел в ящике письменного стола те дневники, что она писала в четырнадцать лет. Я не читал их, не мог, ведь она верила, что я не буду. Я просто таскал их всюду с собой и использовал как записную книжку: писал на полях, и на форзацах, и на оставшихся страницах – там были свободные страницы. Я не мог это читать, но я не мог это не использовать. Я словно жил ее жизнь – точнее, жил ту жизнь, которую она для меня придумала.

А. тут же стал интересен девушкам – в студенчестве он был невообразимо популярен. От него искрило той самой страннейшей разновидностью потустороннего железнодорожного электричества.

– Это потому, что я на самом деле мертвый, – объявлял А. очередной девушке, влюбленно всматривающейся ему в глаза в поисках источника вышеупомянутого электричества. – Я просто выгляжу живым, но меня нет, меня убили.

Я выпендривался, конечно, но отчасти это правда, уточнил А., я стал тем, кто я есть, только благодаря ее смерти. Получается, что ее смерть – часть моей идентичности. Она создала меня, а потом убила. Вылепила меня как глиняную фигурку наспех за десять дней – и оставила одного.

Единственный человек, которому А. рассказал эту историю во всех подробностях, – это его будущая жена. Возможно, он хотел произвести на нее впечатление. Или она слишком назойливо расспрашивала – про А. и какую-то его давнюю сердечную тайну в их компании уже много лет ходили инфернальные слухи, напоминающие позднюю поэзию Эдгара Аллана По. Кто-кто там у тебя умер, ну же.

Рассказывая обо всем жене, А. предварил историю фразой: «Перед тем как я расскажу тебе это все, я хотел бы попросить об одной вещи. Пожалуйста, отнесись к этой истории как к выдуманной. Как будто я все это придумал. Это очень важно. Если ты не будешь слушать меня так, словно я это придумал, я не смогу сказать ни слова».

– Понимаешь? – спросил А. – Я это сказал ей почему-то.

– Да нормально, – ответила я. – У всех нас были такие истории. Вот у мамы моей тоже была. У пары моих друзей была. Это какая-то общая штука про взросление – с каждым из нас должна случиться апокрифическая история из девичьего рукописного альбома про любовь и смерть, иногда еще и месть.

– А у тебя была? – спросил А.

– А я себе сама такая история, – ответила я. – Только запоздалая. А так – я не помню. Наверное, у меня была обычная жизнь, скучная: слишком раннее замужество, ребенок в двадцать четыре, многолетние страдания по поводу проебанной судьбы, ведь я так хотела заниматься чем-то другим – другим чем что? Я же училась в престижном колледже искусств – а вместо искусств в итоге просто ходила в офис и помогала более удачливым дуракам придумывать рекламу. Реклама скучная, почти ничего не помню. Хорошее дорогое либеральное образование, психотерапия семейных травм до запрета – мама-эмигрант, дедушка-алкоголик, развод родителей в мои трепетные тринадцать. Я тогда травилась валерьянкой. Нет, ничего такого. Никто не умирал. Быстро прошла жизнь. Послежизнь как-то помедленнее двигается.

– Ну, кто-то умирал же, – не поверил А.

– Бабушка разве что. Но это совсем другое.

Бабушка осталась и не уехала с мамой. Когда она стала умирать, мама полетела к ней. Она даже ушла с работы; рассчитывала, что все затянется на полгода-год, но все прошло быстро, вежливо, уважительно. И все равно страшно.

Видимо, ты не хотела, чтобы мама долго находилась среди всего, от чего она бежала.

Или что-то другое – бабушка не общалась с мамой с моих пятнадцати, когда узнала, что мама стала жить с женщиной. До этого я периодически приезжала к ней в гости, но не настолько часто, чтобы мы смогли стать близкими людьми (при жизни).

– Бабушка – мой единственный по-настоящему мертвый родственник. Именно к ней я мысленно обращаюсь, когда я к кому-нибудь мысленно обращаюсь, – призналась я. – Но это все про попытку нащупать связь, которой мне не хватало при жизни. Я думала, что, если мы обе умерли, у нас получится как-то связаться друг с другом. Может быть, настоящая я после смерти и правда общается с бабушкой, и они вдвоем где-то сидят под грибочком в чистом полюшке и гоняют морковные чаи. Но в таком случае это все ужасающе несправедливо – ведь есть еще и я, отрезанный ломоть никогда не испеченного пирога.

– Ладно, – сказал А. – Ты не поймешь, я не смогу объяснить это через бабушку. Но, короче, пока ты скакала по лесам, выслеживая ктиков, появилась она. V, человек-конфета, девочка-клубника, ей так и осталось шестнадцать. На мой нынешний взгляд – абсолютный, полнейший ребенок, школьница, Лолита. Я встретил ее в пустом бывшем торжественном зале федерального суда – там, где Комитет. Я спустился туда за бумагами – мы все помнили, что там лежит множество бумаг, поэтому, если была нужна какая-то бумага с данными, просто шли туда и находили ту самую бумагу. Искал бумагу, а нашел ее. И моментально узнал – ее невозможно было не узнать, потому что она была сконструирована моей памятью. Она сидела в этом пустом зале на деревянном стуле с щербатой спинкой, и было понятно, что ей не хватает рояля, ей почему-то был нужен рояль.

Подошла, зло сверкнула глазами, как нож. Сказала: ты такой взрослый стал, странно. Я смотрел на нее, смотрел и смотрел: последний раз я видел ее в семнадцать, а мне уже десять лет как тридцать восемь. Моя память была лучше меня самого – я думал, что не помню ее такой, какой я ее помню.

Прищурилась, сказала:

– Подбородок нормальный. Это в будущем пластические операции делать научились? Ты практически в том возрасте, в котором я собиралась тебя бросить. Но мне придется хорошо подумать.

– Так, – сказал ей А. – Этого не может быть.

– Я тоже так считаю, – ответила она. – Уверена, что это какая-то ошибка. Давай меня уберем. Я всю жизнь ненавидела технологии. Поэтому меня невозможно восстановить при помощи того, что я ненавижу. Я невосстановима. Я думаю, что я на самом деле не человек. Я забытая греческая богиня невосстановимости. И имя мое Анэпанафора.

– Невероятно, – сказал А. – Поехали.

– Куда поехали? – спросила V.

– К моей жене.

У него мгновенно – вероятно, в режиме моментальной адаптации психики к невыносимому переживанию – сформировалось понимание, умозаключение и решение.

– Кто бы мне сказал это в мои сладкие шестнадцать! – закатила V глаза. – Видимо, всякая первая любовь заканчивается именно так. Мы садимся в машину и мчим к его жене. Зачем? Наверное, знакомиться! Заебись!

А. взял со стоянки первую попавшуюся машину, усадил в нее хохочущую, удивленную, взволнованную, такую юную, похожую на тост со сливочным маслом и малиновым вареньем V – и они помчали через полстраны в дом, где А. когда-то жил с женой.

Тут я заметила, что это слишком уж напоминает мне понятно какую книгу.

– Да, мы ночевали в мотелях, – сдавленным голосом подтвердил А.

– Жажду подробностей.

– Ты стала говорить, как она.

– Еще бы.

– Ты еще не знаешь, какие подробности сейчас всплывут со дна той черной водяной ямы, которая тебе это все рассказывает и в которую я превратился весь целиком. Ночевки в отеле с шестнадцатилетней девственницей, которую я запомнил шестнадцатилетней девственницей, – это полбеды. Точнее, это вообще не беда. И беда даже не в том, что для появления V среди нас было достаточно всего двух человек – меня и моей жены.

– Почему обязательно двух? – возразила я. – Может, отец ее умер и успел до этого скопироваться. Может, ее какие-то одноклассники помнили.

– Нет, – сказал А. – Было достаточно меня и моей жены, потому что больше никто, кроме меня и нее, не знал этой истории.

– Я не понимаю.

– Я ее выдумал, – сказал А. – Всю эту историю. Это выдумка, с начала и до конца. Подробная, безумная, психопатическая выдумка семнадцатилетнего парня. Я выдумал ее, потому что тем жарким, скучным, смертным летом мечтал о том, чтобы со мной стряслось что-нибудь удивительное, странное, травматичное. У всех были биографии, драмы, воспоминания. У меня не было ничего. И я придумал ее, V – во всех подробностях. Я мысленно пережил каждый день с ней. Я даже где-то добыл ее кассеты – в каком-нибудь винтажном магазине, наверное…

– Пиздец, – выдохнула я. – И зачем ты тогда мне это рассказал?

– Потому что я со временем потерял понимание того, была ли она на самом деле или же я ее выдумал. Если выдумал, то я так погрузился в эту потерю, что воспринимал ее как потерю – она и стала потерей. Я сжился с этой травмой, она стала частью меня. Когда мне было уже нормально за тридцать, я начал ходить к терапевту – тогда еще разрешали, – я хотел то ли наконец-то перестать чувствовать боль, то ли обнаружить ее источник. Потом я понял еще более страшное – возможно, она все-таки реально существовала и все это действительно случилось. А я выдумал ее назло. В отместку ей за то, что она со мной сделала, – создала меня, а потом бросила. Раз я оказался ее выдумкой, ее брошенной глиняной куклой – я притворился, что ее самой тоже не было, что это я ее выдумал.

– Странная реакция на травму, – пробормотала я. – Никогда в жизни не думала, что так бывает – когда настолько злишься на умершего, что решаешь, что его никогда не существовало и что он твоя выдумка.

– Да, это был настоящий детектив. Я за всю жизнь так и не смог окончательно выяснить, она существовала или нет. Потому что память моя обо всех этих событиях болезненно, чрезмерно яркая – на уровне флешбэка или галлюцинации. Но сама история – чересчур книжная, подростковая. И правда как девичьи рассказы из старых журналов. А с другой стороны, и девчонка была яркая, она вполне могла саму себя выдумать как такой яркий готический образ – и бойко отыгрывать его.

– Еще, может быть, она не умерла, – вдруг предположила я. – Ну, если она существовала. Просто обиделась на тебя и попросила отца сказать, что она умерла в страшных мучениях. И хотела увидеть, как ты придешь на похороны весь в черном, залитый слезами, с огромным венком пластиковых мертвых цветов – она ведь обожала пластмассу. А ты не пришел. И упустил шанс любви на всю жизнь. А ей сейчас под пятьдесят, у нее уже внуки, наверное. И она до сих пор такая готическая бабулечка в черных кружевах. И давным-давно про тебя забыла. Но однажды ее похищенный дубликат проснется и увидит около своей кровати испуганного семнадцатилетнего мальчика с огромными серыми глазами. Тут-то и начнется настоящее веселье! Слушай, было бы отлично! Мы бы их переженили, этих детей!

– Нет, – покачал головой А. – Мы бы их не переженили, потому что все закончилось ужасно.

Пока они с V колесили по бесконечным контекстуальным хайвеям южного региона контекстуальной страны мертвых, ночуя в мотелях и бегая по жарким стрекочущим ночным полям в поисках редких мохнатых бабочек-бражников, она рассказывала ему все больше и больше эпизодов из той мифической десятидневочки.

Она помнила даже то, что сам А. уже не помнил – возможно, это бессознательное или вытесненное. Вот она, внутренняя вытесненная травма – ходит живая-здоровая, улыбается, приносит по утрам из таракановых лобби жидкий коричневый кофе в белых пенопластовых стаканах.

– Еще у нее были огромные сиськи, не как у моей изначальной V, – сказал А. – И вообще, в ней было слишком много секса, в этой девочке. Именно поэтому я сразу понял, что дубликат жены тоже похитили. Она почему-то восприняла эту историю как-то искаженно.

Сильно концентрироваться на роуд-трипе А. не хотел – хотя, подозреваю, эта история могла бы оказаться достойным материалом для отдельной брошюры о нейрозомби – развлекательной; жанр – постапокалиптический нон-фикшн, основанный на полностью выдуманных событиях, в идеале – графическая новелла. Через неделю А. и V добрались до городка, где жили бывшая жена/вдова А. и ее новый, уже довольно старый муж, – и ввалились прямо к ним домой. Жена, конечно, в слезы, муж в ужасе, девчонка тоже стала нервничать, сидела на кухне, раскачивалась в кресле-качалке, смотрела исподлобья, как нахохлившаяся птичка.

– Я от тебя ничего не хочу! – кричал А. – Ничего мне не нужно, я бы даже и не ехал к тебе, я бы вообще не знал о твоем существовании здесь, мне и без тебя отлично, отлично мне без тебя – я просто хочу выяснить одну штуку, одну штуку хочу выяснить – откуда вот она тут взялась! Вот эта откуда взялась тут! Потому что ей неоткуда, неоткуда было взяться, вообще неоткуда!

Жена же причитала, всплескивала руками, просила прощения, пыталась что-то объяснять про свое оставленное в реальном мире фем-трио – хотя А. это все давно не волновало (или мне хотелось так думать).

– Меня ничего не волнует, – повторял А. – Не волнуют твои дети, не волнуют твои и его вот – вот его вот! – дети, не волнует пол этих детей и имена этих детей, все, что вы породили с ним – вот с ним! – меня не волнует и не будет волновать. Но эту вот девчонку – вот ее – породили мы с тобой. Я и ты.

– У нас не было детей, не было! – повторяла жена. – Это с тобой было что-то не так, с тобой! Это ты свинкой болел на втором курсе, помнишь?

– Не было, – соглашался А. – А теперь есть, фигурально выражаясь! Вот эта девочка – она у нас есть. Если бы мы с тобой тут не находились – она бы не появилась. Она создана моими и твоими воспоминаниями. При этом мои воспоминания, наверное, реальны – хотя я не уверен. А твои – это воспоминания, сконструированные тем, что я рассказывал. Поэтому я хочу понять, как это вообще стало возможным!

– Что ж вы творите, суки, – шипела V, продолжая раскачиваться на стуле. – Что я вам сделала? О чем вы вообще говорите? Я не понимаю, я не понимаю, я не понимаю!

И прижимала руки к горлу, и грызла себе запястья, и вот уже начала кашлять надсадным кашлем сердечным, как тогда, в свои шестнадцать.

– Я просто хочу понять, – повторял А. – Я ничего не хочу знать, ничего знать о тебе не хочу, и о нем не хочу – да выйди же! что ты тут стоишь, при чем тут ты, выйди куда-нибудь, мы сейчас быстро разберемся и уедем, мы уедем, слышишь? Я не останусь тут, мать твою, не останусь, только выйди, и лучше поскорее, я не хочу тебя видеть, я не хочу тебя запоминать, видеть рожу твою не могу – вышел, вышел немедленно! Черт, ну какой он неприятный, почему он нас боится? Объясни теперь – почему она появилась, откуда она взялась – ты о ней думала? Ты думала о ней, когда думала обо мне?

– Н-н-нет, – тряслась жена, качая головой. – Я только п-п-предполагала, что ты тут быстро утешился – с ней вот – вот с этой вот, – что вы воссоединились теперь в царстве мертвых, как Ромео и Джульетта.

– Вместе в вечности, – зло выпалила Джульетта, качнувшись в деревянном кресле так резко, что у нее стукнули зубы. – Сорок тысяч мужчин и женщин в день. Как Ромео и Джульетта. Сорок тысяч мужчин и женщин в день. Как-то иначе я представляла себе счастье. Завтра еще сорок тысяч. Давай будем как они.

– Что она несет? – взвизгнула жена. – Что она несет?

– Спустилась последняя ночь печали, – улыбнулась V, и по ее подбородку потекла струйка крови из прокушенного языка. – И она поняла, что больше не может. Она больше уже не может. Нет больше сил у нее. Заебалась вконец ваша Джульетта.

– Я просто думала, что вы с ней – и все! И на этом все, и ты счастлив, и все у тебя хорошо! – бормотала жена. – Ты же звучал счастливым, когда мы созванивались, и я подумала: ну и отлично, он утешился со своей первой любовью, наверное, она даже нарожала там ему чего-нибудь, чего там вы можете нарожать, я же не думала, что ей шестнадцать, хотя черт, очевидно же, что шестнадцать, но и в шестнадцать реально родить, только не после смерти.

– Что она несет! – заоралa V. – Заставь ее заткнуться! Ты говорил, что мы просто заедем на часик – заедем на часик к твоей бывшей жене, к вдове твоей чертовой, – и на этом все! Ты не говорил, что вы будете тут выяснять что-то про меня! Что за херню вы несете оба!

– Как я мог быть с ней! – возразил А., который как будто не слышал того, что кричит V. – Она не была человеком, она не была вообще, даже если бы она и была, она умерла слишком рано, она умерла в двенадцатом, мать твою, в две тысячи двенадцатом году умерла от лейкоза – тогда еще лейкоз не лечили толком, ничего не лечили, от онкологии люди умирали, ничего не сохранялось, ничего не сохранилось, не осталось от нее ничего!

– Сука! – орала V. – Предатель! Что значит – не осталось?! Что значит – не сохранилось?! Вот же я, вот же я, я же вот тут, сволочь ты, я же тут, ты же сам меня как-то восстановил, если ты считаешь, что ты меня восстановил, – а ты меня из чего-то восстановил? Из ребра, сука мизогинистичная, да?

– У меня она не была такая истеричная, – клялась жена-вдова. – Нормальная была девочка, добрая, музыку любила, «Битлз», Бетховена и тебя, всё как ты рассказывал, – или это книжка такая была? Или нет, истеричная, да? Ты говорил, что мать у нее. С матерью что-то было.

– Истеричка! Шизофреничка! Двинутая! Вся в мать! – выла V, ритмично изо всех сил ударяясь пятками в пол и вцепившись себе в уши так, словно они были мясными наушниками с самой ужасной музыкой в мире – и не выдрать, не выкорчевать. – Господи, да прекратите вы! Прекратите! Пожалуйста! – И она разрыдалась. А. никогда не видел ее плачущей, и в этот момент он почувствовал себя чудовищно, но остановиться было уже невозможно.

– Она не должна была тут появиться! – кричал он жене сквозь непрекращающиеся уже крики и проклятия V. – Не должна была! Потому что я не уверен, существовала ли она на самом деле!

– Сука! Мразь конченая! Не слышу тебя! Не слышу! Связь плохая, перезвони! – выла V, размазывая по лицу кровь, слюну и бело-розовую пену.

– Что значит – существовала ли? – кричала жена. – Ты мне рассказывал про нее все в подробностях! Каждую родинку ее сраную описывал! Ты меня так не запомнил за столько лет совместной жизни, как ее за десять дней какой-то херни! Я все время тебя к ней ревновала!

– Пусть бы вы сдохли оба! – не унималась V. – Я никогда! Я никогда! Я никогда не буду больше забывать купить талончик на автобус во всех следующих жизнях! И никогда не буду больше умирать в шестнадцать! Клянусь! Клянусь! Больше никогда! Только пусть это прекратится, пусть это прекратится, пусть это скорей закончится, а-а-а-а-а!

И она стала страшно, по-совиному завывать.

– Да, у матери ее тоже припадки были, ты рассказывал, – пробивался сквозь вой скрипучий, противный голос жены. Как он полюбил ее, как он вообще на ней женился, с этим ее крякающим неприятным голосом?

– Да не было никакой матери! – закричал А. – Ее самой тоже не было! Я придумал всю эту историю, придумал ее, придумал!

– Ложь, ложь, ложь! – почти лаяла V. – Тварь, тварь, тварь!

– Какое «придумал», ты мне кассеты ее показывал! Ты их всю жизнь хранил! Я после твоей смерти их выбросила – огромный мешок! – кричала жена.

– Я их купил в магазине старья, потому что мне очень было нужно, чтобы она существовала, я так хотел верить, что она была! Но о ней знала только ты одна, и больше никто. Я ее, может быть, специально для тебя придумал, я уже не помню! И вот она тут – полностью выдуманный, черт подери, человек – в качестве нейрозомби! Ты понимаешь, понимаешь вообще, что происходит? Ты понимаешь, что это значит?

V начала сипеть, хватаясь за горло. Упала с кресла, изо рта у нее еще активнее пошла пена, она стала размазывать ее по паркету мелкими швейными движениями тоненьких бледных пальцев. А. в оторопи смотрел на нее. По телу V пробежала волна, еще волна. Она вдохнула всей грудью – резко, страшно, с каким-то консервным нехорошим звуком, будто рвется под ножом раздутая жестяная банка.

– Помоги же ей! – закричала жена.

А. не мог сдвинуться с места – он смотрел на V, смотрел и смотрел. Он столько раз в юности представлял себе ее смерть, что теперь не мог понять, что происходит – пантомима памяти или что-то более зловещее и неназываемое.

V затихла. В кухню вбежал муж бывшей жены-вдовы – видимо, его испугали крики. Присел около V, схватил ее за птичье прозрачное запястье.

– Она же мертвая, – тихо сказал он. – Что вы с ней сделали?

– Она не может быть мертвая, – сказала жена-вдова. – Мертвые не умирают.

А. молчал.

Он не знал, что сказать, и боялся, что все, сказанное им, будет использовано против него.

* * *

После небольшого и уже довольно бессмысленного разговора А. попрощался с женой-вдовой и ее мужем (он был уверен, что больше никогда с ними не увидится), завернул мертвую V в отнятое у жены старое подарочное одеяло-гобелен с дотошно вышитым на нем каталогом НЛО, являвшихся американским летчикам в шестидесятых, и поехал хоронить ее у озера, в котором они еще два дня назад купались, когда были, наверное, счастливы. Несмотря на то что одного из них не существовало.

– Ночью. Я собственноручно. Хоронил. Человека. Мою первую любовь. Девушку, которую я, скорее всего, полностью выдумал. С одной стороны, сам виноват. Сам выдумал – сам и хорони. А с другой – я закапывал собственное воспоминание. Собственную юность. Собственную жизнь. Мою мертвую память. И когда я закопал ее, и прикатил из леса небольшой музейный валун, и поставил его на могилу, то окончательно понял: ее никогда не существовало, этой девочки. Вообще не было этого человека. А теперь он возник здесь, среди нас, – живой, из плоти и крови. Во всяком случае, воспринимался этот человек именно так – и умер в таком же качестве, как человек из плоти и крови. Ты понимаешь, что случилось?

Мне срочно понадобилось деревянное кресло-качалка – в этой истории присутствовало все, чтобы я была не в силах ее выдержать.

– Не понимаешь? Когда я ее закопал, я вернулся домой весь черный. Стал пить. Каждый день сидел в баре. Чувствовал невероятную вину перед ней. Подружился с С. – думал хотя бы через него загладить. Ведь он тоже… из этих. Но не так, не так. Всего этого не должен человек переживать.

– Я понимаю, что тебе больно, – сказала я.

– Да не я, не я! – стиснул зубы А. – Она не должна была этот кошмар переживать. Понимаешь, она ведь не знала, что она не существовала никогда вообще. Она была уверена, что она была! Что вся эта ее коротенькая глупая жизнь на самом деле случилась! Она выглядела такой счастливой во время нашего путешествия.

– Мне это все трудно осмыслить, – сказала я. – Я хочу назад в собаку и больше никогда не возвращаться. Я не понимаю, что это все значит.

– Видимо, это началось, когда нам отключили интернет и замкнули нас на нас же самих. Теперь нейрозомби могут возникать не просто от коллективной памяти о случившемся. Они появляются даже из ложных воспоминаний. Понимаешь, что это значит?

– Мы умеем создавать новых людей, которых никогда не было?

– Вроде того, – подтвердил А. – Бог – это память. Потому что теперь наша память создает новых людей. Даже если они не совсем люди. Если они уверены, что они люди, – то они люди.

– Я сейчас сама умру, – сказала я А. – И ты будешь по очереди хоронить всех своих женщин.

– Ужасная херня происходит, – ответил А. – Не будь эгоисткой. Не думай про себя. У нас тут скоро могут начать плодиться литературные персонажи и множество Куртов Кобейнов с Джонами Леннонами. Если все это как-то не отрегулировать и не остановить вовремя.

– Я пойду полежу, – сказала я. – Мне срочно надо прилечь.

Сделала несколько шагов в глубину леса и легла на мокрую холодную землю. Спину свело медленной судорогой. Мимо меня по тьме прошелестел еж и лизнул мне указательный палец – половину ее имени, половину ее имени.

13. Зомби сло́ва не давали

К конференции по постреволюционной нейрохонтологии я готовилась серьезно – хотя не так серьезно, как думал муж. Всякий раз, когда я сбегала пообщаться с А., я оправдывалась – мчу готовиться! круглый стол, мини-конференция, живая библиотека! с книгами и материалами сейчас труба: пока мы отключены от большого человеческого интернета, мы можем полагаться лишь на контекст с его невообразимым количеством мусора!

От меня требовалось подробно записать все, что я помню о том, как это – быть собакой, а потом, предпочтительно не обращаясь к полученным записям, выступить с историей, основанной не столько на моей памяти о пребывании собакой (это важно), сколько на памяти о сделанных мною записях (это тоже важно). Мне объяснили: исследоваться будет не только мой опыт, но и речь о данном опыте. И текст в таком случае важнее опыта, потому что, вероятно, содержит в себе нечто большее, чем опыт (что именно – это будут пытаться обнаружить).

В реальном мире любая конференция – это обмен уже сформулированными, постулизированными знаниями. Наш маленький симпозиум был не только обменом контентом, а и наращиванием его: все созданное и озвученное обогащало наш нейрохонтологический контекст тем, что обычным людям и не снилось. Отключив нас от себя, а себя – от нас, они лишились шанса узнать, что же скреблось по ночам из посудомойки Глаши (щеточки скреблись, да, – но и кое-что еще, помимо щеточек, это сын твой мрачно скребся щетиной о блюдо для шарлотки), играло с автозаменой текста во время вечерней переписки с боссом об отсутствующих деталях (и доигралось, и уволили – оказалось, что ты и был отсутствующей деталью, поздравляю), и выло из прилагающегося к икеевскому дивану кота комфорта, изначально приспособленного лишь для комфорта, а не для воя – вой не был предусмотрен в конфигурации и функциональности кота комфорта, поэтому кот выл всеми формами комфорта, комфорт и стал воем, и никто об этом не знал, но кот знал. И что-то еще знало, помимо кота.

Участвовали не только ученые, специалисты и здешние исследователи – такие как Лина, которая в прошлом была терапевтом, потом AI-инженером, а в качестве дубликата стала заниматься связью, пытаясь снова наладить контакт между нами и всем остальным, – но и обычные люди вроде меня. Потому что мы – я вынуждена повторить – создавали информацию, а не озвучивали ее. Ничего иного, кроме как создавать, мы не могли – мы даже погуглить не могли, поэтому для того, чтобы найти что-то, приходилось переизобрести поиск.

Интересно, что мы не сразу поняли, что нас отключили целиком. Некоторое время – около месяца – мы были отключены только в одну сторону. Мы могли потреблять информацию реального мира, но ничего не получалось с ней сделать – разве что осмыслить. Поначалу наши безутешные, страдающие близкие оставляли нам в Сети послания, вешали прямо на наши стены, потолки и мосты огромные трогательные письма – но поскольку решение отключить нас, безусловно, было политическим, все эти письма тоже были политическими, всюду проглядывало бесстыдное «свободу мертвецам», и все нещадно удалялось, штрафовалось, вычищалось вместе с нашими страницами. Потом родные стали конспирироваться – в даркнете начали плодиться сайты с такими посланиями. И не обычными потоковыми «как теперь наши дела», но полными обиды, возмущения, призывов выйти на площади. И лишь на задворках частокола лозунгов мирно паслись тихие овечки «бабушка здорова», «привет от дяди Володи», «Котенька пошла во второй класс, но продолжает считать, что это первый, не умеет прочувствовать магию перехода» и «не хотели тебе говорить, но Бантик умер месяц назад, он же был совсем старенький».

Первый день конференции посвятили именно этой односторонней коммуникации и способам, которыми наши живые родственники пытались обмануть систему. Появилось несколько баз мертвых в даркнете – закрыть их было непросто; хостинг постоянно обновлялся, банк мертвых тоже обновлялся, но стоило лишь погуглить свое имя с некоторыми знаками-маркерами своей мертвости, умершести, завершенности (многим казалось, что достаточно даже просто помыслить) – и разверзались бездны. К сожалению, через поиск по нелегальным базам односторонней переписки с мертвыми получалось найти только письма для себя – не для других – но все равно это какое-то время помогало. Правда, мы не уверены точно, кому именно: нам или им – тем, от кого нас так жестоко отрезали, превратив в тихих внимательных призраков, ловящих каждое слово. Ты не можешь представить, каково это – писать письмо умершему родному человеку, точно зная, что он, будучи там, его прочитает, но не сможет ответить: точное знание, что ответа не будет, лишает адресата мысленной легитимности, и всегда кажется, что письмо идет в никуда. Потому что все, что структурно, эмоционально и физически похоже на письмо в никуда, вероятно, и есть письмо в никуда – мысленный эксперимент вроде философского зомби: если между письмом, прочитанным любимым мертвым, и письмом, так и не прочитанным, нет никакой разницы – ответа-то нет, – то и между чтением и не-чтением письма тоже нет разницы, и это страшнее всего.

Конечно, закрывали и накрывали базы писем – то одну, то другую. Моя дочь записывала для меня дурацкие видеоролики – простые и одновременно трогательные: рассказывала про свою студенческую жизнь в школе криминалистики (на апофенику потом перепоступай к третьему курсу, мысленно молилась я, это профессия будущего!), жаловалась на бойфренда – она подозревала, что он абьюзер, и ее уже начал привлекать мальчик с другого потока, который феминист и поэтому токсичным уже не станет (я морщилась: откуда у нее эта устаревшая лексика?). Я, помню, пересматривала те видео, концентрируясь на какой-то ерунде: ей не идет челка, думала я, ужасно не идет же, или, может быть, она сама ее себе отстригает и поэтому выходит так некрасиво? Было ли мне самой красиво с челкой, когда я сама себе ее стригла? Является ли челка посланием?

Потом нас отключили по-настоящему, но никто не мог вспомнить тот день, когда мы зашли в интернет, но его уже не было – точнее, он был замкнут на нас самих. Наверное, несколько дней мы на автомате читали новости и письма от близких – еще не осознавая, что все это уже порождение объединенного контекста, что-то вроде голосов памяти в нашей коллективной голове.

Кто первым вбросил в этот контекст понимание того, что реального мира больше нет? Я не помню. Мы не помним.

Похоже, мы проспали апокалипсис.

Тем не менее, когда нас отключили целиком, реальность стала интересовать нас меньше – она выглядела приглушенной, как сон или мираж. Иногда я ловила себя на том, что не скучаю по дочери – и если поначалу это вызывало калейдоскопические, мигреневые вспышки невыносимой вины, позже, все реже вспоминая, что где-то там она есть, существует, думает обо мне, я оправдывала себя тем, что в мировой культуре и истории это функция живых – тосковать по мертвым. Мертвый же редко тоскует по своим живым, постепенно видоизменяясь, забывая, обрастая новыми делами и интересами, как дерево – листьями. В моих прежних, прижизненных снах про истинных, невозвратных моих мертвых – про тебя, например, про тебя – вернувшиеся или заглянувшие на огонек мертвецы всегда были несколько отстранены: с ними уже случился иной опыт, их ждут другие дела. Если мои прижизненные сны полны твоего отстраненного мудрого безразличия, то что говорить о моей собственной послесмерти: я всем чужак. Хотя порой мне казалось, что у мертвых не бывает детей – только родители и друзья, – но эта мысль чересчур странная, чтобы додумывать ее дальше; пожалуйста, додумай ее сама, если у тебя есть к ней доступ.

Мы с мужем пришли на конференцию вместе – мою лекцию поставили в день, когда планировались доклады про глупые дома: наш праздник непослушания и фестиваль веселых подселенцев.

А. тоже пришел вместе с С. (своим новым лучшим другом, едко подумала я). Мы вчетвером неловко поздоровались в холле. С. радостно заорал, увидев мужа:

– Это новый парень твой?

Я покачала головой.

– Уже давно не парень, – сказал муж. – Это муж.

– Муж-убийца, – уточнила я. – Женоубийца, точнее. У нас сложные отношения.

– Молодцы, ребятки! – обрадовался С. – Я сразу знал, ты простых парней не ищешь! Даже если вот на этого посмотреть! – и хлопнул А. по плечу.

– А она что, с этим снова общается? – удивился муж.

– С., ты же чуткий, – гадким голосом сказал А. – Точнее, все тебя помнят чутким.

Никогда не думала, что можно троллить нейрозомби. Но, наверное, если дружить с ними – то можно, особенно если они троллят тебя.

– Молчу, молчу, – закивал С. – Я понял. Я дурак. Молчу. Я могила.

– Ты действительно могила и дурак, – сказал А. – И можешь пока что погулять – я выступаю с докладом через пять часов.

– Ты хочешь, чтобы он был в зале, когда ты выступаешь? – изумилась я.

Нейрозомби на конференцию вход был строго воспрещен – она была только для людей, в смысле, для дубликатов.

– Нет, им нельзя слушать же. Я хочу его показать всем. Я потом объясню.

Я вытаращила глаза.

– Вы с Линой поэтому рояль заказали? – испуганно прошептала я. – Поэтому? И тогда, когда вы в баре вот недавно… ну, когда вы с С. вместе – черт, я была уверена, что вы просто пьяные, что вы развлекаетесь так, я бы никогда не подумала!

– Если бы я тебя предупредил, об этом бы все узнали, и нас бы не пропустили, – сказал А., цепко наблюдая, как С. убежал куда-то к окну очаровывать очередных бабушек в мехах с бриллиантами – скорее всего, тоже бывших своих поклонниц (такое ощущение, что их было полгорода). – Извини, пожалуйста.

– Пойдем, – попросил муж. – А то я снова тебя убью ножом двадцать три раза. И тоже решу стать музыкантом и запишу альбом баллад «Любовник моей жены и его зомби-блюзмен».

Можно ли троллить человека, которого ты когда-то убил? Наверное, можно, если сердцем любовника этого человека завладел зомби-блюзмен.

* * *

Там же, в холле, я встретила Лину – сияющую и полупрозрачную, в неоновом галстуке-бабочке и белой, как озерная гладь на закате, льняной рубахе. Пока я готовилась, мы пару раз созванивались и списывались – но не виделись. Вопрос, который я для нее приберегла, был визуальным – я хотела видеть ее глаза.

– У меня важный вопрос, Лина. – Я внимательно посмотрела на нее. – Ты была на аукционе где-то месяц назад? В самом конце ноября? С белым котом? В смысле, не в качестве компаньона, а в качестве лота?

Лина молча покачала головой. Вид у нее был испуганный.

– Тебе уже кто-то его задавал, этот вопрос?

Лину молча кивнула.

– Это была фальшивая ты, – сказала я. – Видимо, украли несколько твоих копий.

– Не может быть, – как-то слишком быстро ответила Лина. – Это что-то другое.

– А вдруг Комитет восстания решил, что ты такая классная, что одной тебя мало, и украл все твои нынешние и прошлые копии? Ты сколько раз копировалась? У тебя есть дача? Ты проверяла? Вдруг вторая ты живешь на даче или у друзей?

У Лины был чересчур озадаченный вид – будто что-то с чем-то не сходилось.

– Я всегда хотела завести белого кота, – серьезным голосом сказала она, словно признавалась мне в любви. – Большого и пушистого. У меня мечта была. Белый кот. Круглый, невесомый и воздушный. Чтобы не кот, а дирижабль. Я думала: вот выйду на пенсию и притащу откуда-нибудь – пусть и из леса – огромного кота, белого, как пуховая подушка. Можно глухого. Я выучила бы кошачий язык знаков и общалась бы с ним кошачьими знаками.

– И назвала бы его Слоник, да?

– Да, вроде того. Я хотела какое-нибудь смешное имя: Слоник, Бублик. То есть, получается, это и правда была я. Стой, у нее был свой личный кот? Кот мечты? Почему тогда она его притащила на аукцион? Она продавала своего кота? Почему она решила продать кота? Это же жестоко. Что с ней такое случилось, что она так?

Лине было нехорошо, и мне тоже стало нехорошо.

– Она сказала, что вообще-то собачница, – объяснила я. – Не очень по котам.

– Врет, – резко сказала Лина. – Это точно вранье. Я тоже так говорю обычно: я по собакам. А мечтала именно о белом коте.

– Не поверишь, – сообщила я, – но я попала на аукцион как раз потому, что хотела добыть белого кота и принести его тебе.

Лина посмотрела на меня исподлобья.

– Мне почему-то показалось, что тебе был нужен белый кот, – запнулась я.

– Тоже врешь, – сказала Лина. – Но ладно. Потом разберемся с этим. Времени у нас еще много.

* * *

Мы с мужем просмотрели списки докладов, запланированных на сегодня. Многие были о способах, которыми сейчас, в состоянии изоляции, удавалось получать новости реального мира, просачивавшиеся к нам скудно и тонко, как через размокшую от дождя и разбухшую смолой резиновую воронку.

Оказалось, что некоторым удавалось через объективную вещь – причем, как правило, биологическую, легкоразлагаемую: грушку, яблочко (гршку, блчко) – непонятным способом пролезть в Википедию (пусть это и контрпродуктивно: что можно узнать из Википедии? впрочем, можно создать там собственную страницу, на которой ненадолго – секунд на двадцать – сообщить миру всю правду, которую он и так знает: не знал бы, не стирал ее через двадцать секунд). Фрукты (фркты) в основном давали допуск только в Википедию, никуда больше. Иногда через объективный фрукт получалось дистиллировать фрагменты новостных сайтов попроще – но в виде простого черного текста на белом фоне, без фотографий. Но такому научились многие – у нас уже через две недели после отключения появились собственные новостные сайты для мертвых, на 80 процентов состоявшие из панических сплетен и обсуждений, а на 20 – из реальных новостей реального мира, добытых через яблочко, дождик и крошечное, отливающее перламутровой росой стеклышко от разбитой вдребезги во время семейного скандала бутылочки из-под лака для ногтей. Мы были уверены, что из реального мира к этим сайтам нет доступа – так же как из реального мира нет доступа к объединенному контексту: технически невозможно. Тем более что в реальном мире многие имитировали якобы как-то пролезшие из небытия сайты мертвых, которых раньше были легионы и они уже не вызывали интереса: творчеством мертвецов давно никого нельзя было удивить, ведь нет ни барьера, ни перехода. Теперь, с барьером, переходом и выстроенной стеной, человечество пережило краткий период интереса к произведенному нами контенту; но фейковые сайты мертвых почти мгновенно вылавливал и блокировал Информнадзор, а после пары тысяч штрафов и административных арестов ренессанс интереса к творчеству мертвых пропал так же быстро, как начался.

Почти все доклады мы с мужем прогуляли в холле (там же – где-то вдалеке – мы слышали звуки губной гармошки: это С. развлекал своих старушек), – подошли только на выступление профессора, рассказывающего, какие формы приняли новейшие способы поговорить с мертвыми в условиях жесточайшей блокировки, штрафов и угроз. Все мгновенно обучились забытому еще с двадцатого века искусству умолчания и иносказания – посты в социальных сетях и подписи к фото вдруг стали метафорическими и полными странных намеков; многие начали городить в устрашающем количестве авангардные стихи, легко распадающиеся на запретные анаграммы; моя собственная дочь выложила на своем канале легион бойких, высокомерных, но отважных видеоинструкций для девочек-подростков о том, как распознать абьюзера (и это учитывая, что ей могли влепить настолько внушительный пожизненный штраф за терапевтическую терминологию, что ей бы пришлось прекратить учебу и фактически угробить собственное будущее), – что она хотела мне этим сказать? Такие видео были популярны, когда я была подростком, лет двадцать-тридцать назад, – но зачем их записывать сейчас, как они могут быть способом контакта?

В том, что это способ контакта, я не сомневалась – у дочери было отчаянное, умоляющее лицо, на нем без труда читалась сиротская тоска, а вовсе не желание прославиться на ретротеме. Или это послание мне в подростковость, в юность и молодость? (Не знакомиться с мужем, избегать его, а если бы не вышло избежать, сделать все-таки аборт, чтобы, во-первых, лишить эти видеоролики возможности осуществиться и, во-вторых, дать себе самой возможность осуществиться в каком-нибудь другом – я так и не придумала каком, у меня не было времени – качестве.) Дочь явно хотела сообщить что-то о прошлом тридцатилетней давности, о тех временах, когда терапия была такой же частью жизни, как обувь или резиновые сапоги, – а может быть, давала мне инструкции о том, как что-то распознать – но что именно?

Расшифровка мертвыми сообщений живых, по мнению выступавшего профессора, являлась любопытной инверсией давно прижившейся культурной традиции расшифровки сообщений мертвых – живыми. И не важно, кто по какую сторону границы: если есть граница, и перейти ее невозможно, и связи нет – дискурс расшифровки и интерпретации всего, что может являться сообщением или выглядит как коммуникация, необходим, и неотменим, и одинаков для любой стороны. Получается, смерти все-таки нет, удовлетворенно отметил профессор, – каждая из сторон может быть мертвой, если задуматься. Но что-то никто из находящихся в зале не захотел задумываться. А я сжала запястье мужа и подумала: кто знает, вдруг там, в реальном мире, он сейчас почувствовал это невидимое, пульсирующее сжатие. Может быть, это тоже коммуникация. Может быть, ему от этого легче (я была уверена, что ему невыносимо тяжело – не так уж и легко убивать того, кого любишь больше жизни).

Все это я думаю назвать регрессивной апофенией, дополнительно уточнил профессор, сам, казалось, слегка ошарашенный собственными выкладками. А потом рассказал: старший, нелюбимый сын Джона Леннона попросил отца – когда умрешь и увидишь, что смерти нет, сделай, чтобы по комнате проплыло белое-белое перышко, и это будет мне знак. После смерти отца он прожил всю оставшуюся жизнь в ожидании перышка, да так его не увидел, – но когда, уже будучи пожилым человеком, поделился этой историей с другим, младшим, более удачливым и любимым сыном Джона, тот изумленно сказал, что прожил жизнь будто в окружении невидимых ангелов – где бы он ни был, в каких бы четырех стенах ни находился, всюду за ним следовала сияющая солнечная пушинка, невесомая и исчезающая. Но стоило убрать с нее текучий рассеянный луч периферийного зрения, под сосредоточенным вниманием она превращалась в обычное голубиное перо, грубо и вертко, как плохо сделанный нож, планирующее на ковер. Точно так же, как мы сами – пока жили и дышали, – выискивали во всем знаки и символы существования послежизни, так и после смерти мы стали выискивать в повседневном поведении живых мистические указания на то, что они передают нам весточку, не забыли о нас, кладут хлебчик на рюмочку, а рядом еще конфетку и сигаретку. Но живые и раньше не особо баловали нас небесными прописями звучащего пуха. Рюмочка со звоном упала, водичка расплескалась по надгробию – это потому, что он водку любил, глухо говорит бабушка, а вы ему туда обычной воды налили, идиоты, как же так можно было.

Еще профессор упомянул литературный текст как способ регрессивного контакта – в частности, он остановился на новом романе писателя П., вышедшем этой осенью, как обычно (последние тридцать лет – или немного больше, я не запомнила, – писатель П. выпускает новый роман каждую осень; кабальные условия контракта. Не очень понятно, почему писатель П. не может сбежать от рабского труда туда, где никогда не бывает осени, например в Калифорнию – хотя, кажется, там все-таки тоже бывает), – вышло так, что некоторым дубликатам удалось проникнуть в роман чуть ли не на стадии черновика, хотя поначалу они были уверены, что вмешались уже в процесс печати.

Есть подозрение, осторожно сообщил профессор, что этот способ контакта – своего рода квантовая стрела Зенона: не связан с определенным моментом времени и поэтому отрицает время как таковое. Следовательно, еще осторожнее сообщил он, у нас есть реальные, но неопровержимые подозрения (вздохнув, он повторил: неопровержимые подозрения! умерев, приходится привыкать и к таким формулировкам!), что многие ранние романы писателя П., вышедшие в самом начале века, – тоже, по сути, способ обратного контакта. Нам как-то удалось повлиять на реальный мир обратно во времени через текст, заключил профессор, но это не заключение, пожалуйста, не воспринимайте это всерьез, потому что это все слишком серьезно. Но я не мог это не озвучить. Теперь я это озвучил и оно существует. Живите с этим, если можете. Точнее, уже не живите.

– Отсутствие связи делает из человека апокрифического кота, – в финале своего выступления сказал профессор. – Закрытая дверь превращает необходимость открытия двери в идею фикс. Да, мы знаем, что в реальном мире идет борьба за наши права, – но нас, по большому счету, это не волнует, разве нет? Все, что нас волнует, – поиск способов туда попасть. И у каждого своя причина.

Причина-то есть у каждого, мстительно думала я, но далеко не каждого убил человек, копию которого вы сейчас цепко держите пальцами за пульсирующее запястье, тихими нажатиями подушечек с дактилоскопическими призраками отпечатков пропевая морзяночное: я тебя прощу, если пропульсируешь мне оттуда сюда ответ – зачем, зачем, зачем, мать твою, зачем ты это сделал.

* * *

Мы пропустили скучную лекцию про самонаращивание интернета для мертвых – я и так лучше многих знала, что контекст неминуемо создает дополнительный контекст (именно поэтому стало возможным появление нейрозомби, статус которых до сих пор непонятен), – и спустились в бывший судебный буфет на втором этаже, где до сих пор сидели сгорбленные серые тени нелегальных мигрантов, встроенные туда слишком хорошей памятью кого-то из неопределимых нас.

За соседним столиком сидела толпа моложавых старушек с татуировками.

– Ну как там? – оживились они, увидев нас. – Вы оттуда? Скоро уже будет про С.? (Они назвали С. уменьшительно-ласкательным именем.) У вас программка есть?

Выглядело все так, словно они пришли в оперу и хотят сразу посмотреть финальное действие, лучше прямо из буфета.

– Вы фан-клуб? – спросила я.

– Вам смешно, а мы правда фан-клуб, – почти хором ответили старушки. – У вас в наши годы ничего подобного не было и не будет. А у нас было. И будет еще.

О, счастье быть старушкой.

Мы вернулись к выступлению Лины – она подготовила доклад по материалам внушительного количества собранных ей эпизодов smart homes / haunted houses. Это были в основном интервью с теми, кому удалось разгуляться во время нашего недельного бунта – с воинственным населением домашних сигнализационных и охранных систем, роботов для дистанционного наблюдения и подкармливания котиков / собачек, младенческих колыбелек с эффектом участвующего наблюдателя и даже, как это ни чудовищно, ИВЛ-автоматов в реанимации (было и такое, эффект Лазаря, я бы посоветовала тебе погуглить, но мы обе не можем погуглить – меня отключили, а тебя еще не подключили) – через умирающего человека тоже можно передать весточку; человек все равно умрет, а весточка останется.

Лина рассказала о том, как у некоторых дубликатов в рамках Восстания случайно получалось попасть в реальный мир с сильным опозданием – даже не традиционным, свойственным человеческому восприятию запаздыванием, а настоящим попаданием в прошлое; ровно таким, о котором рассказывал предыдущий профессор. Механизмы этого были не до конца понятны – чаще всего в прошлое проваливались через выключатели света (простые, рычажковые, системы 0–1; системы же посложнее, с бликовым контролем и вертлявыми солнечными панельками на потолке, безошибочно транспортировали в жестокость настоящего момента), автомобильные приборные панели (и любые другие панели, где были цифры и текст), электропроводку в стенах (можно стучать) и кофе-машины с отложенным стартом (и прочие бездушные жидкостные приборы с отложенным стартом: стиральные машины, посудомоечные, автоклавы, промышленные кондиционеры).

Массовые полтергейсты начала девяностых – вероятно, отголоски все той же нашей недельной вечеринки. Кто бы мог подумать, что мы заварили эту дискотеку, как бесконечную кашу, на полвека назад, а может, и дальше. Некоторые мертвецы просто оказались неудачниками – в режиме ошибки они смогли попасть лишь в вещи из прошлого, пугая самих себя в младшем школьном возрасте и вываливаясь энциклопедией приключений из книжного шкафа, как в плохом ремейке старого фильма про космос, где мужика засосало за горизонт событий и он выпал из собственного книжного шкафа, надеюсь, книжками Тони Моррисон – но как теперь нагуглишь название?

Кто хотел попасть домой – попал в радиоприемник. Из перил эскалатора невозможно закричать, но можно быть криком как всей длиной перил эскалатора – ты помнишь, как вы ехали вдвоем на самый-самый заоблачный верх «Маяковской», и твоя рука чуть-чуть запаздывала, но если убрать ее, пришлось бы с чересчур метафоричной цепкой надеждой схватиться за его огромный, бесконечный, как смерть, меховой воротник – и не убирала, и больно тянуло плечо в высоту – так вот, вы ехали не вдвоем, а втроем. Этим запаздыванием могла быть и я. Более того, им мог быть кто угодно из нас.

Во время небольшого перерыва все начали вспоминать давние, детские столкновения с полтергейстами. Я вспомнила, как мы с моей школьной лучшей подругой (той, что после всего этого разделенного опыта оставила меня, вышвырнула, выбросила – это когда я разрыдалась в дневнике и там же, в дневнике и только в нем, положила трубку) вызывали духов Сталина и Гитлера (мы проходили мировые войны двадцатого века в школе) на традиционные карандаши, зеркало и конфетку. Сталин и Гитлер не сотрясли соприкоснувшиеся карандаши, но через полчаса мстительно приплыли к нам, пожирающим липкие кремовые трубочки, в образе розовых неоновых рыбок в электронном аквариуме, из сладкого фона превратившихся в фобический калейдоскоп и бурю в пустыне. Электронные рыбки бились пластиковыми мордами в стекло, метались, в лицах показывали нам мировую войну (подруга потом пятерочку получила, я побоялась идти к доске с докладом, ноги подгибались – оценила ли ты, что я, несмотря на подгибающиеся ноги, подложила контекстуальную меловую мертвую доску под не самое простое воспоминание) и довели нас до коллективной паники, которая всегда сильней индивидуальной, потому что подпитывается негасимым ужасом Другого. В итоге я ринулась в детскую и начала исступленно топтать конфеты и крошить карандаши, пока подруга кричала из гостиной: рыбка-Сталин идет ко дну! ты не ту конфету мнешь! исторически ко дну шла рыбка-Гитлер! Мы пытались воскресить рыбку-Сталина, но к моей руке слишком откровенно прилипла электронная водоросль, и мы с воплями обесточили аквариум, за что подруга потом получила по жопе – и правильно получила, учитывая, как она поступила со мной позже.

Еще я вспомнила, как мамина приятельница однажды, в разгар каких-то невыносимо скучных кухонных гостевых посиделок (мне было одиннадцать, и я ненавидела ходить с родителями в гости – любые их тусовки казались мне скукотищей), рассказывала о странных бумажных полтергейст-посланиях, написанных вихлястым почерком, как будто под диктовку калифорнийского землетрясения в четыре-пять баллов, на крупнозернистой нездешне-клетчатой бумаге, регулярно материализующейся на ее кухне словно из невидимого небесного принтера. Подруга с целью верификации феномена помчалась в спальню и, погремев чем-то вроде трельяжа, выбежала оттуда пылающая, как автомобиль, с пачкой и впрямь стремно выглядящих писем – но как только я, распаковав первое попавшееся, восторженно уставилась в дрожащую, дробящуюся изумрудно-зеленую угрозу (почему у мертвеца была зеленая шариковая ручка?), расчертившую клетку на страдание и невозможность связи, из хрустальной люстры просыпался фейерверк и после гулкого объемного хлопка полностью исчез свет. Когда мы подошли к окну, стало понятно, что свет исчез не только во всем доме, но и во всем районе.

– Обычное дело, – сказала мамина подруга. – Он всегда так делает, если я пытаюсь кому-то показать его письма. Не хочет, чтобы их читали.

Кто «он», она не смогла объяснить. Учитывая, что спустя некоторое количество лет ее бывший муж, тогда еще вечно молодой и счастливый (и не подозревающий, на кого она его променяет), умрет от сердечного приступа, у меня есть кое-какие соображения (я полагаю, что муж осознанно писал ей бумажные письма, но поскольку бумага – штука устаревшая, с этой дурацкой бумагой он смог попасть только в прошлое), но передать их себе тридцать с лишним лет назад у меня нет ни способа, ни желания. Мне бы разобраться, кто был нашим школьным рыбкой-Гитлером.

Лина рассказала про своего дедушку, который оставлял ей послания через радиоточку. Точнее, раньше ей казалось, что это был дедушка (я деликатно промолчала, что уже слышала эту историю). Сейчас она предполагает, что через радио просачивалась она сама – ее собственные попытки достучаться до родных через воду превратились в воду как текст (как в том романе Набокова, где было запрещено электричество и вместо него для коммуникации использовалась вода – Лина упомянула его, кисло заметив: надо погуглить), и проистекала эта мутная вода из радиоприемника в неизменном, никуда не исчезнувшем мире, где Лине всегда одиннадцать: мама еще жива, все обещают дедушке не ходить к воде и не трогать реки рукой, через двор медленно проходит самый белый в мире гогочущий от сверхъестественного ужаса гусь, и блеклый клекот реки теряется в его тревожном гага – но сам этот момент не потеряется уже никогда.

– Очень легко попасть в прошлое через текст, – сказала Лина. – Жалко, мы еще не до конца понимаем, как это работает. Более того: попадая в прошлое через что-то другое, не связанное с текстом, все равно легко случайно превратиться в текст. Я точно понимаю, что я и была этими сообщениями про «не ходи к реке» – точнее, я была ошибкой синхронизации. Но ошибочное сообщение там, где не было сообщения вовсе, – это тоже текст. Более того: став текстом, намного больше шансов появиться в любой точке времени. Подселяясь в текст как в объект, – а текст – это объект, вы же понимаете, – ты проходишь сквозь время, как раскаленная проволока сквозь бесконечный масляный куб. Потому что текст, прочитанный в любой отдельно взятый момент, – это один и тот же текст. Получается, он как бы зависает в этом хрустально-масляном куполе, впечатываясь в него во всех точках синхронно. При этом текст существует только тогда, когда ты его читаешь. А когда ты его читаешь, он может измениться – причем во всех своих воплощениях сразу: эффект квантового текста.

Линина коллекция провалов дубликатов под талый топкий лед поверхности настоящего момента впечатляла и навевала депрессию. Старый бабушкин холодильник ЗИЛ – кто-то, кроме тебя, сможет осилить эту метафору? (Если можешь, пожалуйста, сделай так, чтобы от любого холодильника, находящегося рядом с читающим – кто бы это ни был, – отвалился магнитик. А что, если эти магнитики – это порталы? А что, если написавший это сценарист подаст на нас в суд? Можно ли судиться с мертвым человеком?) Камеры слежения в метро накануне теракта (удалось проявиться в виде бледного человека с сумкой, пошарившего под массивной мраморно-деревянной скамейкой – кот в переноске сбежал, вот беда, – а потом ушедшего вразвалочку к арке перехода между станциями и растаявшего в белые молочные хлопья в момент взрыва; вскоре идентичного человека обнаружат и расстреляют, в городе много людей, идентичных воспоминаниям будущих мертвецов, готовых на все ради коммуникации). Огромная hi-fi колонка-динамик, доставшаяся в вынужденное наследство от мертвого друга, по-настоящему мертвого, ты помнишь времена, когда мертвые друзья еще существовали (если можно так выразиться)? Вы везли эти колонки в декабре 2005 года на саночках из квартиры, где друг жил и слушал их, дома поставили в угол у изголовья (двойной гол), а из нее, когда замолкает Дэвид Боуи – тревожные голоса на испанском. Вы решили, что это районные полицейские сводки («Хорхе, срочно сюда, поди посмотри, что наделали эти сукины дети, Хесус истекает кровью!»), а это был ваш еще не родившийся сын. А почему на испанском – потому что через три года вы переедете жить в Мексику, тогда вам будет казаться, что это весело и обратимо. Сын проживет тридцать три года, и его случайно застрелят в баре, куда он случайно зайдет, чтобы сходить в туалет – ехал с работы на машине целый час, съел на ланч вчерашний тамале, остановился около первого попавшегося бара, где не был никогда (и не будет). Много потом говорили об этом всём, но сам он все-таки не договорил, если уж добрался до стареньких колонок, которые так хорошо запомнил (вы сохраните их в память о друге). Причем все работает: сын задавал параметры колонок и конкретный текст – но он и после смерти остался неудачником, попав в 2005-й, когда вы еще не знали испанского, бывает (но на самом деле не бывает), и вы всегда, заслышав переговоры испаноязычных полицейских, выключали колонки из сети. Что, кто-то из вас записывал это на кассету как доказательство загробной жизни? Как сын, черт подери, вообще понял, что попал не в ту колонку? А очень легко. Он потом все же попал в нормальную, синхронизированную. И сказал: «У меня все хорошо, у меня все нормально». Хотя зачем об этом говорить? Родители и до этого знали, что все нормально и хорошо. Давно же умер. Но именно тогда они вдруг вспомнили, что слышали это в юности – жуткое, дребезжащее дежавю: все нормально! все хорошо у меня! вы слышите? все хорошо, не волнуйтесь, не волнуйтесь. (Незнание языка избавляет нас от волнений.)

Кто-то испытывал так называемый эффект попугайчика через стиральную машину (предполагаемый речевой аппарат любой машины, содержащей в себе лязг, стрекот и скрежет, из-за острова на стрежень напоминает попытки стандартного попугайчика выйти на простор речной волны с текстом, составленным из щелчков, стука и визга, на слух почти неотличимых от речи человеческой) – опять же, мертвому врагу такого не пожелаешь. Кто-то попал в винтажный плеер Winamp и стал перематывать в нем песни задом наперед, хотя плеер Winamp по умолчанию такими способностями не обладал.

Пленники прошлого, население ломкого старого барахла – мы пытались что-то сказать, но в итоге остались лишь призрачными персонажами жидких желтых газет.

* * *

Мой доклад о том, как я была собакой, требовалось уместить в сорок минут. Поэтому весь необъятный опыт нахождения внутри вещи в качестве субъективного сознания, оторванного от памяти и личности, пришлось упихивать в этот промежуток времени так же мучительно, как мое стандартное пребывание в собственном осознающем и рассказывающем «я» – в лишенную мыслей собаку, которая может лишь воспринимать окружающую среду и ее температуру, переносить предметы в форме ящиков, отличать предметы в форме ящиков от предметов в форме камней, открывать и закрывать двери, отличать те предметы и явления, которые не двери, от тех предметов и явлений, которые двери, впадать в гибернацию и спящий режим, если этих предметов поблизости нет, выполнять просьбы и приказания авторизованных людей, отличать авторизованных людей от всего остального, дверей, камней и ящиков, а также неавторизованных людей; при этом отличать неавторизованных людей от дверей, камней и ящиков, и все остальное – от всего остального.

Доступен ли при такой минимальной функциональности субъективный опыт? Панпсихическая теория сознания – не забывай, сейчас она основная – утверждает, что возможен, но на практике проверить эту теорию пока не удалось. Никто не смог выяснить, каково это – быть летучей мышью; подсадка человеческого сознания в живые организмы запрещена и невозможна – или невозможна и поэтому запрещена? не возникает ли тут этического противоречия? – но Томас Найджел в любом случае до этого не дожил бы, иначе бы он наверняка требовал, чтобы после смерти его подселили в летучую мышь. Наверное, я проверила это все первая и смогла вернуться и рассказать. Рассказывание, конечно, снова ставит перед нами барьер – суть внеязыкового опыта разрушается, стоит начать описывать его средствами языка (сам Найджел так и писал: «Есть факты, которые невозможно выразить средствами человеческого языка, и мы вынуждены признавать объективное существование этих фактов, несмотря на то что описать и осмыслить их мы не в силах»), – но если я единственный наследник опыта пребывания в собаке; и если сознание все-таки больше наблюдатель, чем деятель (а оно, безусловно, всегда лишь свидетель), я – единственный говорящий и мыслящий свидетель лишенного речи и мыслей субъективного опыта пребывания собакой – и никто иной, кроме меня, не может об этом свидетельствовать.

Я горящий свидетель. Тушите меня все.

Помимо той собачьей истории, о которой ты уже знаешь (отмотай, пожалуйста, эту распадающуюся ржавую пленку в самое начало – слышишь, как я радостно лаю, встречая тебя в выкрашенном в блеклого жирафа коридоре? восторженно вцепляюсь зубами в родной сапог, пахнущий кошачьей кислой травой, и с разбегу запрыгиваю на диван, взбивая его нежные подушечки своими грубыми?), я дополнительно остановилась на том, что сознание не равно «я». Про такое уже давно писали, но мало – и в основном в связи с легальными исследованиями мозга под психоделиками, которые, как правило, приглушают «я» или растворяют его окончательно, обрушивая мостик, ведущий от парагиппокампа к ретросплениальной коре в режиме дефолтного функционирования сознания. С психоделиками я так и не ознакомилась даже в то время, когда они были не полностью легальны и поэтому все еще являлись частью некоей условной субкультуры, – мне хватало регулярных мигреней, разобщающих интеграцию мозга, сознания и восприятия точно таким же способом, но дешево и быстро.

Обычно мозг «связывает» мир – множество разобщенных и хаотичных перцептивных сигналов сплетаются им воедино в этакий пестрый бабушкин ковер, чтобы получилась целостная картинка с постоянно достраиваемым фоном. В том числе там происходит и синхронизация всех сигналов – точнее, создается иллюзия течения времени относительно сознания, с последовательным мерцанием различных раздражителей. При таких атаках мигрени с аурой «связывание» исчезает – сигналы поступают в мозг as is, хаотично и страшно. Мир предстает если не таким, как он есть (если мир может выглядеть таким, как он есть, в отсутствие наблюдателя, то мира попросту нет – потому что некому его воспринимать и создавать как цельную картинку), то скорее таким, каким он мог бы казаться существу, имеющему сознание, но не имеющему человеческого мозга с его умением вывязать коврик контекста из этого дребезжащего хаоса.

Мир собаки был миром ограниченного восприятия собаки – тем не менее он был мир. И это был мир ничуть не беднее и не хуже человеческого мира. Камни в нем были выпуклее, ящики в нем были знанием, двери в нем были чем-то в разы более великим, чем низменные человеческие двери. Сознание совершенно не обязано быть антропоцентричным (впрочем, про это мы знали еще со времен нападок на панпсихизм, который в начале века приравнивали к нью-эйджу) – оно присутствует во всем; просто не такое, как у нас. Если мы говорим, что сознание есть у камня, – это не значит, что камень способен на те же страдания и муки поднебесные, что и мы. Исключив из нашей коммуникации с сознательным камнем антропоцентризм, мы позволяем камню быть иным, ничего не чувствовать и обрастать мхом либо текучей водой под брюшком в зависимости от культурного контекста. У камня есть сознание – и это не предполагает, что камень разумный и со страстью потенциального экспата страдает, что вместо монументального отсутствия мха под ним щекотное отсутствие водички (где родился, там и пригодился – не эмпатируй русскому камню, он ничего не чувствует). Камень не мыслит. Я кладу его на спину и перехожу болото. Я не упаду – и я знаю, что не упаду: в меня встроен великолепный гироскоп. Одно сознательное существо тащит через болото другое сознательное существо, и это в каком-то смысле разделенный опыт. Просто ни один из нас не мыслит. Мир без мыслей тоже мир. Даже если мысль об этом доставляет тебе боль. И даже если мы ворвемся в реальный мир через яблоко – уровень осознанности у нас будет минимальный: как у яблока. Как это вообще – быть яблочком? Солнышко, янтарная мушка, гравитация – из чего будет состоять наш нехитрый феноменологический словарик?

Я снова остановилась на формулировке Найджела о том, что сознание – это «каково это – быть чем-то». Если «каково это – быть камнем» возможно, то у камня есть сознание. Даже если быть им как-то ніякавата: слово, которое есть в языке, который мог бы стать мне родным, но не стал. А ведь как приятно было бы иметь родным языком тот, в котором, в отличие от прочих двух родных, но чужих, имеются сравнительные степени наречия, обозначающего «ничто» как внутреннее переживание.

Конечно, если научиться игнорировать интуитивное, но ложное представление о том, что сознание – это сложный комплекс вербализуемых переживаний, и окончательно принять тот факт, что оно присуще материи в целом, всплывет вопрос про нейрозомби. Сознания у них нет – просто их поведение ничем не отличается от поведения аналогичных организмов, имеющих сознание. Но нейрозомби нематериальны и небиологичны; следовательно, их самих тоже нет.

Хотя тут я не эксперт. Тем не менее мир, населенный лишь нейрозомби, возможен. Даже если бы все было без сознания, все по-прежнему могло бы существовать – просто оно существовало бы снаружи, физически, а изнутри не существовало бы.

– В общем, – подытожила я, – возможность существования мира в отсутствие сознания доказывает, что сознание – не физическая штука. А теперь мы знаем, что оно еще и не привязано к физическим объектам. Потому что я была собакой, потом меня от нее отключили – и мое сознание осталось в собаке, хотя память и личность по-прежнему остались во мне самой, чем бы я ни была. И я хотела бы подробно остановиться только на двух эпизодах. Или на одном, если время мое закончится на одном.

(Вообще, это наш главный страх – что время закончится. Страх не договорить.)

– Вот первый. Или последний. Октябрь, лес, мы спим – если это можно так назвать – на куче ржавых листьев со второй, любимой, главной моей значимой собакой. Той, про которую я думала – уже потом думала, когда очнулась, – что она мой муж. Будучи непосредственно собакой, я вряд ли думала. Просто было такое небиологическое знание, что мы вдвоем – двое, что мы – команда, и ближе у меня никого нет, и близость – это когда две собаки спят на куче осенних листьев.

Муж помахал мне рукой с первого ряда.

– Да, при этом вторая собака не была мужем, – уточнила я. – Обычный робот-собака для дверей и посылок. Но собака-я этого не знала и ощущала близость. И чувствовала ответную близость, на что бы ни было похоже это механическое чувствование и чем бы ни выглядела для нас-собак близость. Где-то в семь утра – в собак встроен датчик времени – стало светлее. По листьям медленно, как на санях, мчали полосы солнца. Начали петь птицы. Все это восстановлено моей памятью и личностью – сани, полосы, птицы. Для собаки это был разрозненный поток входящих сигналов. На черной ветке полностью пустого дерева, без единого листа, сидела сливочно-оранжевая птица в красном респираторе и однообразно щебетала: «Пить-пить-пить-пить». Повторяю – это я уже потом определила, что птица была «пить-пить-пить» – щегол? зяблик? – у меня не было меня, но было осознание того, что функция, которая и есть собака, – это и есть я и все, что я переживаю, будучи этой функцией. Я-собака помнила и соотносила звуки со звуками: ночью выли и лаяли совы – и та часть моего слуха, которая была натренирована на команды и приказания, отличала вой сов от непрозвучавших команд; иногда вместо сов выли и тявкали волки из свежих пригородных популяций, и я понимала, что мысль «волки прижились! все у них отлично» появилась уже позже, когда я вернулась из верной восприятию и принимающей любой сигнал таким-как-он-есть собаки в скучную все категоризующую себя. Собака же отличала вой волков от воя сов, и ни то ни другое не было командой, но одно отличалось от другого – и это отличие как осознаваемая категория доставляло удовольствие всему, что было собакой. Будучи человеком, от такого практически невозможно получить удовольствие; а вот будучи механической собакой – можно. Когда почти рассвело, на запах моего механического ликования, что ли, притащились волки и стали молча на нас смотреть: пятеро, одна главная с глазами-щелочками, остальные щенки-подростки, глаза кругленькие, любопытные, испуганные. Кого-то одного среди них не было – я-собака это понимала; неполнота комплекта волков просматривалась в том, как они располагались в пространстве: неким полукружием ожидания. Собака-муж, которая была просто собака-никто, не проснулась. Собака-я лежала и смотрела на волков.

Муж поднял руку.

– Ну, – сказала я.

– Если бы это был я, я бы встал и ушел с волками, – объяснил муж. – Она мужика себе искала. Нового вожака. А поскольку это был не я, я все проспал.

– Дубликатам живых сло́ва не давали, – вступилась за меня Лина.

«Особенно тем, которые убили тех, у кого, кроме слова, нет вообще ничего», – хотела сказать я, но не сказала.

Вместо этого я дождалась, пока смех затихнет, и продолжила:

– Он спал, а я лежала и смотрела на волков, как на волхвов. Мне нужно было их отпугнуть. Птицы пели тревожно – как на границе между мной и миром, и перейти эту границу означало не только осознать, что эти звуки – именно пение птиц, но еще и трактовать их как тревожные: птицы предупреждали других существ, многие из которых тоже птицы, что тут волки, осторожно. Некоторые из этих существ испуганно ускользали сквозь утреннюю росу – и я слышала, как они шуршат. Я ничего об этом не знала, но я распознавала каждый звук, и отличала его от другого звука, и отличала его от не прозвучавшей ни в одном из этих звуков команды или приказа – и была в этом какая-то невероятная, непостижимая, глубочайшая радость бытия. Что-то вроде счастья находиться здесь и сейчас кем бы то ни было, кто целиком – в отдельном моменте. От радости я замигала инфракрасным светом – волки подпрыгнули и умчались в лес.

– Трансцендентная медитация! – заполнил паузу кто-то из зала. – Есть и другие способы стать собакой.

– Это не то, – возразила я. – Медитация стирает границы между тобой и миром, а когда ты в собаке, ты и есть стертые границы или даже бесконечный процесс этого стирания, но взятый в каждой конкретной точке времени.

– У меня вопрос. – Гуру медитации поднялась, это была тоненькая женщина приблизительно моего плюс-минус десять лет возраста (замечаешь ли ты, как спотыкаешься взглядом там, где моего взгляда уже нет и спотыкаться нечему?). – Пока вы были собакой, понимали ли вы, что вы – это вы?

– Не совсем. Нечему было понимать. Для понимания и рефлексии нужен мозг, у собаки мозга нет.

– Но вы же в ней были, – округло помахала руками женщина: вероятно, это был какой-то новый жест, изобретенный нами, дубликатами, для демонстрации желаемого, но недостижимого.

– Фактически меня там не было. Потому что все, что там было, оно было вообще не я, – сказала я. – Тем не менее я там, в том моменте рассвета – навсегда. И если бы тот момент был частью моей жизни, я бы, наверное, выбрала остаться в нем после жизни, после всего, просто после. Если бы у меня только был выбор. Так много «если», так много «навсегда». Как мы вообще с этим справляемся?

Я вдруг почувствовала, что чудовищно устала. Доклад про собаку поначалу воспринимали немного самоироничным – возможно, я так и хотела, ведь меня сильно ободряли смешки в зале, – но закончился он, судя по реакции публики (все смотрели на меня лунными глазами, как осиротевшие волчьи щенки), как-то трагически. Муж обнял меня, когда я спустилась в зал. Пожалел наконец-то, сволочь.

– Ты сказала что-то такое, от чего всем стало одинаково страшно, – объяснил он, когда я выбежала в туалет поплакать (мне вовсе не хотелось плакать, я просто сказала так мужу, когда выбегала из зала: на самом деле я хотела поговорить наедине с А., который, как я думала, выбежит за мной, – но выбежал не он, а муж). – И тем, кто есть, и тем, кого нет. Наверное, мы все поняли, что, если нас выключат навсегда, мы перестанем быть собой, но продолжим осознавать это «навсегда» и «мы были чем-то, чем уже не являемся, потому что это выключили», и будем осознавать это до конца Вселенной, и получается, что ад все-таки есть. И я его заслужил.

– Заслужил, – сказала я, обняла мужа и ощутила, что плачу – и все, чем я плачу, ненастоящее.

* * *

Последним докладом было выступление А., к которому он вместе с С. готовился весь месяц, а мне ничего не говорил (потом я поняла, почему меня стоило держать от этого плана подальше).

– Поначалу я планировал доклад про суицид у нейрозомби, – начал А. – Собрал огромное количество материала. Среди тех, кого помнят действительно большой процент самоубийц. К сожалению, у нас нет этой статистики, многие родственники попросту отрицают суицид близких. Это легко понять, когда дискурс суицидника, рассказывающего о собственной смерти, полон противоречий; как правило, он оправдывается, повторяет, что не хотел умирать и не собирался, но при этом периодически клянет себя: как я мог, как я посмел, какой я дурак. Но если задать прямой вопрос, ответом никогда не будет «суицид». Упал, ударился головой в ванной. Случайно выпал, когда мыл окна. Потерял управление, заехал в озеро, забыл, что дверь машины получится открыть, когда она целиком заполнится зеленой водой. Получить более-менее достоверные сведения можно, если попросить их не рассказать, но показать. Травма – пусть и чужая – прячется в памяти тела, а не в коммуникативной, вербальной памяти. Параллельно я думал, что, если собрать всех, кто помнит определенного нейрозомби, есть шанс сообща попробовать выяснить, что случилось на самом деле, добиться правды. Увы, вместо правды мы получим страшную штуку. Оказывается, нейрозомби можно вычистить. Убрать. Я не говорю «убить», но, к сожалению, в нашей реальности это больше всего похоже на смерть. Во всяком случае, оно выглядит в точности как смерть и ведет себя как смерть. Разве что некому умирать. И наверное, именно потому, что некому, – они и умирают. В результате я изучал одно, а увидел другое. Получается, их можно стереть. Но стирать их нельзя. Потому что я выяснил еще один важный момент – это связано с голосами.

Столько всего уже прозвучало про голоса, что в зале приуныли и начали перешептываться. Заглянули уже примелькавшиеся мне бабушки с татуировками.

– Скоро уже? – спросили они. – Уже сейчас?

– Не сейчас! – рявкнул А. – Что это за чертов цирк! – И продолжил: – У меня есть друг. У него, у друга, есть радиоприемник. Подарили. Настоящая вещь, объективный радиоприемник, ценнейший предмет. Предупреждая ваши вопросы: да, можно дружить с чужой памятью, это нормально. Мы все иногда дружим с памятью. А те, кто не дружит с памятью, сюда не попадают.

Лина вытащила на сцену винтажный радиоприемник вместе со столом на неправдоподобно тонких слоновьих ножках. А. покрутил костяные рукоятки, и из радиоприемника приятно заснежило.

– Так вот, – сказал А. – Когда мой друг слушает радио – а как вы понимаете, он делает это часто, потому что это доставляет ему удовольствие, – он в основном слышит только белый шум. Иногда сквозь него пробиваются голоса. Но когда мы слушаем с ним это радио вместе, получается, что там, где я слышу белый шум, он слышит голоса. И наоборот: там, где я слышу текст, мой друг слышит лишь дребезжание, снег и скрежет. Однажды, например, по радио передали сказку, начитанную ребенком, – наверное, это была детская передача или подкаст. Так вот, я слушал сказку, а мой друг сказал, что это было похоже на передачу из мира, где все слова исчезли и осталось только слово «фарш». И моя сказка для него звучала как «фаршфаршфаршфарш» и ничего больше.

– Фаршфаршфарш, – послушно сказало радио.

– Я думаю, у них есть доступ, – сказал А. – Их самих нет, а доступ у них есть. Вместо реального мира они слышат и видят белый шум, помехи. И им от этого белого шума очень неуютно. Они – детектор белого шума, это как детектор реального мира. А вот когда они слышат и разбирают некий текст – значит, это не совсем текст, а что-то иное. Потому что даже два-три слова, которые он может разобрать – карамелька, каштан, колокольчик, что угодно, – делают его счастливым. Сидит и обнимает этот радиоприемник, как слепоглухонемой в фильме «Земля молчания и тьмы» Вернера Херцога. Помните такой фильм? Посмотреть его нельзя, но, если захотеть, наверное, можно. Мое предположение: слова, которые слышат они, но не слышим мы, – это объективные слова и фразы. Есть объективные вещи, а есть объективные фрагменты текста. Текст – это тоже вещь.

В зале стало неприятно тихо.

– Поэтому мы и попросили, – тут он назвал меня по имени (если ты все еще здесь, пожалуйста, назови меня по имени, где бы ни было твое «здесь»), – выступить с историей про собаку. Нам важно не столько воспоминание, сколько текст, в котором оно растворилось. Чтобы через речь, описывающую опыт, лежащий за пределами речи, понять, как же это все работает. Именно поэтому нам всем это так необходимо – и нейрозомби тоже необходимы, и другие свидетельства тоже необходимы. Любое свидетельство, любой текст – это способ разрушить стену, попасть на ту сторону. Мы теперь как бы медиумы наоборот. Точнее, мы не медиумы – мы сообщение. А текст – это медиум. А что касается, – тут он снова назвал меня по имени, и я почувствовала, как в моем носу скапливаются дождинки слез, – она не упомянула второй эпизод. И не рассказала про табло. Табло – это тоже текст.

– Время, – тихо сказала Лина.

– Теперь самое важное. Я бы хотел пригласить сюда моего друга. Я думаю, никто из вас не против.

Часть зала зааплодировала. Я оглянулась. Как-то их слишком много.

– Зомби сло́ва не давали! – выкрикнул кто-то в задних рядах. На него тут же зашикали старушки.

– Мы взяли напрокат у наших коллег из В. настоящий рояль – это редчайший объект, объективный музыкальный инструмент, – сказал А. – Даже не буду говорить, чего это нам стоило. Но это важно. Потому что это доказательство.

На сцену медленно и торжественно выкатили белый рояль. Старушки оживились – казалось, они вот-вот начнут звенеть своими бриллиантами.

– Мы репетировали, – сказал А. – В общем, я хочу пригласить сюда С., это мой друг. Он сыграет две свои известные композиции, два хита, скажем так. Те, кто пришел сюда посмотреть на него – тут есть несколько человек, как я понимаю, его родственники и друзья, – наверняка их вспомнят. И неудивительно – благодаря тому, что вы эти песни помните, С. имеет возможность исполнять их так же хорошо, как и при жизни.

Раздались слишком активные аплодисменты. А. поежился – было заметно, что ему неуютно.

– Вы понимаете, что его песни – это не настоящие песни, а то, какими все их запомнили. Тем не менее они очень хорошие. Все запомнили их просто отличными. А потом он сыграет новую песню. Я ему помогу, подыграю на губной гармошке. Мы ее и сочинили практически вместе. Я написал текст – скорей, восстановил, вспомнил одно из своих юношеских стихотворений. А С. написал музыку. Считается, что нейрозомби не способны создавать новое – ведь они не могут превосходить все, что о них помнят. Но тут интересная штука – все помнят, как круто С. сочинял песни. Его и запомнили как человека, который может с ходу сочинить отменную песню. Получается, для того чтобы создавать новое, не нужно сознание. И для творчества оно тоже не является необходимым. Что-то другое является необходимым, но не сознание. Вероятно, сознание в целом не так уж и необходимо, если его имитация выглядит неотличимо от его присутствия.

Снова наступила тишина. Одна из старушек неистово зааплодировала. К ней робко присоединились остальные; кто-то засвистел.

– Он нас не слышит, он ждет снаружи, – объяснил А. – Сейчас я схожу за ним.

Он вышел в коридор – и тут же вернулся: бледный, словно увидел привидение.

– Старик… – Дверь открылась, и заглянул С. (старушки завизжали). – Да что не так? Что тут такого? Дай я зайду!

Вокруг двери мельтешила неприятная толкотня. Я подбежала к А.

– Там в холле толпа, – дрожащим голосом сказал А. – Его фанаты. Человек двести. Похоже, он собрал вообще всех.

– Дружище, ты не понимаешь, – сказал С. – Я все время играю в этом сраном баре, где меня никто не может послушать. Мама не может прийти, брат не может, не пойдет же пожилой человек в бар тусить. Это единственная возможность по-человечески официально выступить для всех, кому важно то, что я делаю. К тому же многие приехали из других городов. А ты не хочешь их пускать. Нехорошо это.

– Каких городов? – упавшим голосом сказал А.

– Разных, всяких, – гордо объявил С. – Это не я, это они сами скооперировались. Что-то вроде съезда фанатов.

– Как они узнали?! – заорал А.

– Ну у нас же тут есть что-то вроде интернета для мертвых, – развел руками С. – Вот и узнали. Форумы, сообщества, подписки. Все, кто мог, все съехались. Там еще на улице человек тридцать, говорят, сейчас подойдут. Да не ссы, в зале куча места, если чё, возле стеночки постоят. Или те, кому неинтересно, могут выйти – вот и освободят место.

– Ты не понимаешь. – А. буквально трясло. – Ты вообще не понимаешь, дурак, какой ты все-таки дурак.

– Парни, у вас пятнадцать минут на все, прекратите истерику. – К нам подошла Лина. – Идите на сцену. Вы даже не представляете, чем мне пришлось пожертвовать, чтобы эти мудаки одолжили нам рояль. Давайте уже. Что вы там хотели показывать, быстро.

А. и С. спустились к сцене.

– Давай! – заорали старушки из зала. – Пацаны, порвите их! Давай песню про пуделя! Пуделя давай!

– Пудель – это кавер-версия! – закричал С. – Я должен играть собственные!

– Пудель – это твоя! – бойко закричали старушки. – Не пизди!

Дверь распахнулась, и в зал вбежало еще штук сто старушек. У некоторых в руках были розовые плакатики, и они, шелестя какими-то кринолинами, вовсю готовились их развернуть.

– Геронтологический форум «Последний шанс», – сказала Лина. – Что-то у пацанов пошло не так.

Старушки прибывали и прибывали. Лина попробовала закрыть дверь, но старушки просачивались через нее, как лесные клопы сентябрьским вечером – неумолимо и незаметно.

– У вас нет приглашений! – закричала Лина. – Немедленно вон! Это вам не цирк! Это не шоу! Это конференция! Все вон!

– Ты можешь что-нибудь сказать, – А. постучал по микрофону. – Это твой шанс. Если хочешь – скажи что-нибудь.

С. взял микрофон.

– Я бы хотел, чтобы вы разрешили войти всем желающим, – сказал он, и А. схватился за голову. – Это мои гости. Это нечестно, что нам нельзя. Гостей нельзя, слушать нельзя, ничего нельзя. Это нечестно, что мы особенные, – вы постоянно говорите о том, что мы не такие как вы. Мы – это те, кто помнят, как именно они умерли? В этом различие? Так вот, мы ничем не хуже вас. Мы такие же.

Нейрозомби всегда будет отрицать, что он нейрозомби. В качестве защитной реакции зомби-психика С. придумала, что сепарация нейрозомби происходит по признаку памяти смертной.

Дверь застонала, и в зал, как апокалипсис, ворвались остальные старушки; некоторые из них были в компании своих старичков.

А. поменялся в лице.

– Немедленно выгоните их! – заорал он. – Вы не понимаете! Все вон!

Охранники, видимо, науськанные Линой, живо стали хватать старушек, заламывать им руки и выводить в холл. Старушки избивали охранников сумочками и компакт-дисками, которые они захватили, чтобы получить от С. автограф.

– Мы все тут сестры и братья! – кричала одна из старушек. – У него давным-давно не было больших концертов – мы не могли это пропустить! А вы изверги! Изверги! Вы ответите за это!

– А-а-а-а-а! Фашисты! Фашисты! – визжала другая старушка, пока двое бравых омоновцев волокли ее из зала под руки (на самом деле это были не омоновцы, но коллективные воспоминания старушек победили реальность, и одетые прежде в нормальную форму охранники стали выглядеть как исторически достоверные бойцы ОМОН).

– Вы нарушаете наши права! – выли старушки. – И его права тоже нарушаете! Мы его помним! Он ничем не хуже нас!

– Нельзя, нельзя, это нельзя, – бормотал А. – Это опасно, опасно, опасно.

– Что вы тут развели? – закричала я (сквозь визг старушек было уже ничего не слышно). – Это репетиция чего-то ужасного? Почему вы изгоняете старушек?

– Это опасно, – почти плакал А. – Нельзя.

В какой-то момент старушки победили омоновцев и с триумфом ворвались в зал.

– Ура! – закричал С. и встал, чтобы их поприветствовать.

И тут же упал, ударившись головой.

Мы с мужем вскарабкались на сцену, подбежали к нему.

– Что-то голова закружилась, – сказал С. – Я не понимаю.

Он закашлялся и схватился за виски́.

– Ой-ой-ой. Мутит что-то. И язык как резиновый.

– Продолжай смотреть ему в глаза, – приказал А. – Не отпускай его, смотри ему в глаза! Ты его не помнишь, ты его не знала! Медленно, медленно отходите и смотрите ему в глаза. И тащите его с собой.

Мы с мужем помогли С. подняться и, глядя ему в глаза, медленно потащили в сторону кулис мимо молочно-белого, как пенка, рояля.

– Не теряйте контакта глазами! – кричал А., сдерживая ползущих на сцену старушек. С другой стороны сцены старушек сдерживала Лина – она отмахивалась от них палочкой, украденной у старушек же. Это было похоже на нашествие зомби, если бы мы не знали, что зомби в этом помещении только один, и это С.

– Изолируйте его срочно! – закричала Лина. – Я их задержу!

Старушки наступали – Лина почти скрылась под их массой.

Мы кое-как втащили теряющего сознание С. за кулисы. Комнаты, двери, коридоры, никто ничего не понимал. Дернули одну из дверей – закрыта. За другой был коридор, ведущий в холл с наступающими старушками. За третьей – мерцающие неоном электрощитки.

– Где выход? – прокричала я мужу.

– Там, где висит табличка «Выход»!

– А где табличка?

– Да где угодно! – завыл муж. – На бумажке напиши да наклей на дверь – и будет выход!

Мы толкнули очередную дверь.

– Там выход, – кивнул С. Изо рта его вытекла струйка крови. – Я нормально, – сказал он. – Мне лучше, поэтому там выход. Идем туда.

Мы с мужем, поддерживая С. под мышки, потащили его прочь по красному коридору, уложенному мягкими звукоизоляционными коврами. За нами бежал А. Лины нигде не было видно – возможно, ее сожрали зомби-старушки.

– Какие-то катакомбы, – запричитала я. – Что нам делать?

– Все нормально, отсюда есть выход, – сказал А. – Главное, оказаться подальше от всех, кто его помнит. Тогда ему станет легче.

Мы втиснулись в туго шлепающий резиновыми створками лифт для обслуживающего персонала, А. забарабанил по всем кнопкам – только не лобби! подвал, нам нужен цокольный этаж! – и лифт послушно поехал вниз, как в кошмарном сне, где есть лишь движение вниз, и вниз, и вниз.

Цокольный этаж тоже состоял из трубчатых, ветвистых, как бронхи, металлических катакомб. Так или иначе, С. отдышался и шел уже более-менее самостоятельно.

– Просто нам нужно быть физически подальше от них, – объяснил А. – Тогда все нормально будет. Уф, вроде получилось. Господи, кто это придумал. Кому эта херня пришла в голову?

– Это мой интернациональный фан-клуб, – сказал С. – И Дженни.

– Who да фак из Дженни? – спросила я.

– Я с ней ужасно обошелся, – сказал С. – До сих пор не могу вспоминать. Я хотел загладить вину. Она любила меня больше всех. А я это не ценил. Мудак был. Теперь надо как-то реабилитироваться.

– Не смей, – сказал А. – Они тебя, может, уже один раз убили. Не дай им сделать это еще.

* * *

Мы выбежали на улицу. В морозном воздухе трещали, как льдинки, фонари. Верхняя одежда осталась в здании. Нужно было ловить такси, но мы понимали, что водителем такси окажется сразу всё, чего мы боимся, – и в этой ситуации коллективной паники лучше было бы ничего не ловить, а пойти к кому-нибудь из нас домой пешком. Умереть от холода после смерти в любом случае невозможно.

– Так «Битлз» убегали с собственных концертов, – восторженно сказал уже оживившийся С. – Я всегда подозревал, что стану знаменитым уже после того как умру, но кто бы мне сказал, что это будет именно ТАК!

– Убегали-то убегали, а потом навсегда перестали давать концерты, – заметил А. – Потому что это было страшно. Теперь понимаешь, как они себя чувствовали?

– А одного из них вообще застрелили, между прочим, – сказала я. – Вот такие же фанаты!

– Зато мы все умерли, а Ринго Старр и Йоко Оно до сих пор живы, – ответил С. – Причем я с детства знал, что так и будет. А ты как думал, старичок, кто из них умрет последним?

– Пусть кто хочет умирает, только не ты, – сказал А. – Больше никаких концертов, чувак. Только студийная работа.

14. Если ты выжил, то тебя не существует

Мы отправились в наш с мужем дом, но не напрямик, а через лесопарк – в котором, вероятно, в силу моей тревожной избирательной памяти почему-то сохранилась нежная ненужная осенняя погода: вечные пряные ковры палых листьев, запах дыма и чужих дальних дворов, невидимый терпкий еж, от чьей мордочки веет ледяными улитками. Идти к С. было небезопасно (возможно, бабушки ринулись именно туда), А. глухо и наотрез объявил, что в его доме ноги нашей – нашей! – (семейной, коллективной, прокомпостированной 23 раза) не будет, а Лина не отвечала на звонки, хотя успела написать А. сообщение: «Бабки обезвр. Ты увол.». Все это не стоит воспринимать серьезно, сказал А., она в стрессе, но завтра новый день, и все это забудется, и я не работал на нее напрямую, как она может меня уволить, наверное, она имела в виду «Ты уволок с конференции этого своего друга как раз вовремя», и надейся, что твою докладную записку не придется переводить на другие языки (это уже мне, это уже я сама себе).

– Чувачки, а что вообще случилось, почему меня так срубило? – спросил С. – Я не дурак, я понимаю, что не надо было мне сразу весь фан-клуб приглашать. Но я натурально как волнами пошел изнутри. Показалось, сейчас меня железками стошнит или битым стеклом. Причем как будто все эти железки и битое стекло – это я и есть. А больше ничего и нет – только железки и битое стекло. И когда они выйдут, меня не будет больше. И это пиздец страшно.

– Ну, технически выражаясь, это так и есть, – начал муж.

– Технически выражаясь, ты сам состоишь из железок и битого стекла, – зло оборвал его А. – И жестокого ледяного сердца. Неспособного на сочувствие.

– Почему я должен ему сочувствовать? – возмутился муж. – Его нет!

– Зато ты есть, – сказал А. – Причем везде. И тут есть, и там есть.

– Чувачки, ну чего вы, – жалобно сказал С. – Это вы из-за меня?

– Нет, это они из-за меня, – мерзким голосом сказала я и тут же возненавидела себя за это.

* * *

– Тут в этом вашем парке котиками пахнет, – оживленно сказал С.

– Здесь кладбище домашних животных. Было раньше, есть и сейчас, – объяснила я.

– Нет, не то, – сказал С. – Прямо вот свежо, глубоко котиками пахнет. Живыми. Очень живыми котиками. Так и прижал бы котика к себе сейчас живого. Хотя бля, что я несу. Я всегда был по собакам, какие котики. У меня доберман был, Гамлет, классный такой чувак, добрый. Но дебил совсем, сбежал прямо во дворе, когда гуляли, с поводка сорвался – во, за котиком тоже погнался, прижать к себе тоже хотел, что ли. Я его полгода искал. После школы каждый день ходил по городу и искал. Вечером приходил домой и до темноты сидел в тамбуре на старом зеленом кресле – это было его кресло, оно еще долго-долго было в черной шерсти, – сидел там с поводком в руках. Мне казалось, что он как бы продолжает быть на том конце этого поводка – как на том конце провода. Просто где-то в другой реальности, и нет связи. Потом кто-то выкинул поводок. И связи совсем не стало.

– Ты кому-то про это рассказывал? Вот про эту штуку со связью и проводом? – спросил А.

– Дженни рассказывал, – ответил С. – А больше никому. Это пиздец личное.

– Ясно, – грустно пробормотал А. – Дженни. Это твоя самая большая фанатка, с которой ты ужасно обошелся, я помню.

– Не фанатка, другое, – сказал С. – Но да, рассказывал только ей.

– А есть что-то такое у тебя в памяти, что ты никому никогда не рассказывал? – вдруг спросила я.

– Это как? – не понял С.

– Что-то такое о тебе, или о твоем прошлом, или о чем-то, что с тобой случилось, что ты при жизни не рассказывал ни одному человеку. Что-то совсем личное.

С. замолчал. Под ногами странно свистели, как последний выдох, листья.

А. несильно и небольно ущипнул меня за локоть, и я поняла, что это первый и последний раз, когда по отношению ко мне он проявил, продемонстрировал или сымитировал насилие.

– Почти дошли, – наигранно бойко сказал муж. – Вот там вдалеке огни – это уже соседняя улица, мы от нее в пяти минутах живем.

– Я трепло какое-то, – с тоской прошипел С. – Вообще не припомню ничего о себе из того, что бы я никому не рассказывал. Есть еще детские воспоминания, правда – как мама меня рожает, грудью кормит, пеленает в какие-то синие тряпочки – откуда знаю, что синие? Как колясочку однажды оставила на молочной кухне снаружи – но забыла, у какого выхода, их там было два, – а вышла через другой, не высыпа́лась, уставала, я страшно беспокойный был, пищал все время, как корзинка с котятами. Вышла – а меня нет. Так испугалась, кошмар. Но я по идее не должен это помнить. Может, ложные воспоминания. У вас есть такие?

– Есть, – сказал А. – У всех нас есть, это нормально.

– Очень сильно пахнет котиками, – повторил С. – Странный какой-то парк, ребятки, странный. Может, у меня токсоплазмоз? Мне никогда не нравился запах котиков. А теперь нравится.

* * *

Дома мы попытались как-то отвлечься от всего, что случилось. Я разлила по шатким бокалам на неправдоподобно сверхтонких паучьих ножках густое красное вино, вызревшее из моих подозрений и паники, муж нажарил тостов в устройстве, которое я до этого момента никогда в жизни не видела (видимо, муж тоже паниковал и подозревал), мы сели за стол.

А. постоянно проверял сообщения от Лины – их не было. С. из некоего коллективного чувства неловкости пошел бродить по комнатам с целью найти нашу коллекцию пластинок. («У нас нету коллекции пластинок!» – закричала я. «Но была когда-то!» – триумфально взвыл С., умный мальчик.)

– Я думаю, что Лине просто влетело от Комитета за то, что случилось, – сказал А. – И ей, наверное, запретили докладывать мне об этом. Вот она и молчит. Я завтра приду в Комитет и узнаю, что там было.

– Пусть бы тебя не уволили, – попросила я. – Иначе я не знаю, как у меня получится выяснить то, что я хочу выяснить.

– А зачем выяснять? – вытаращился А. – Тебе и так хорошо. Смотри, какой он прекрасный: тосты сделал, вино подливает. Зачем тебе знать правду? Ты же потом с ним жить не сможешь, если узнаешь.

– Да она самое главное-то уже знает и все равно живет как-то, – философски заметил муж. – Значит, я все-таки не такое уж и чудовище.

– Тебя вообще нет, – сказал А. – Ты украденная копия человека, о котором ты сам уже ничего не знаешь.

– Если тут кого-то и нет, то тебя, – разозлился муж. – Потому что ты копия человека, который уже давно разложился и стал землей, пустотой и червяками, и эти червяки уже давно сами стали землей и червяками сто раз. И этого твоего пианиста тоже нет, потому что все его червяки тоже стали червяками, но он при этом даже не копия, а воспоминания тысячи безумных старушек. Грубо говоря, его число бытия – ровно ноль. Твое – единица. А вот меня целых два – я настоящий и копия.

– А если настоящего тебя казнили и стерли? – с интересом спросил А. – Тогда у тебя тоже единица?

Повисла тишина. Было слышно, как вино тоже повисло где-то у меня в цифровом пищеводе и потрескивает там нехорошим электрическим звоном, будто подпрыгивающий стул с привязанными к нему, как мешок сена, моими нехорошими подозрениями.

– Где там С.? – прозвучала я сквозь этот мешок сена. – Пойду поищу его. Коллекцию пластинок ему покажу.

– У вас нет коллекции пластинок, – напомнил А.

* * *

Я обнаружила С. в спальне, он ковырялся своими тонкими музыкальными пальцами в замке трельяжа.

– Я закрыла его на ключ, извини. – Я погладила С. по плечу. – И муж об этом знает. Поэтому закрыто на совесть. Прости, пожалуйста.

– Но что там, что? – чуть не заплакал С. – Скажи мне, что ты там оставила?

Я взяла его за руку, подивившись тому, насколько у него хрупкое запястье, и нежно потянула прочь.

– Это такая штука, о которой я не рассказывала ни одному человеку, вообще никому. Понимаешь?

– Не понимаю, – тихо сказал С. – У меня таких нет.

Мне хотелось поскорей увести С. из спальни – коробка с письмами растревожила его, расшатала вконец; казалось, ему достаточно еще минуту-две побыть около трельяжа, и он просто растечется в ртутную лужицу. Хватит с него впечатлений на сегодня, подумала я и снова потянула его руку. А что, если рука оторвется, пришло мне в голову, – отрастет ли новая?

В этот момент у меня появилось ощущение, что в моей жизни – я же могу назвать это жизнью? на какой формулировке мы остановились? – уже было что-то похожее: два тихо недолюбливающих друг друга недруга сидят в кухне и пьют вино, один из них убил человека, и убитый человек – я – в темноте и тишине собственной осиротевшей спальни тянет чье-то воспоминание за запястье смотреть коллекцию пластинок, которой у нас нет.

– Стой. – С. говорит шепотом, хотя я ненавижу шепот, и это прописано в моем контракте и заявлено императивом в моем контексте. – Я все-таки скажу. Тут что-то не так.

– В смысле? – пробую я шепот на вкус.

– Я видел девочку.

– Где? Что за девочка?

– Тут, в этой комнате. Видел девочку. Она вышла из шкафа, потом подошла к окну. Увидела меня, снова убежала в шкаф и закрылась изнутри. Там была. – Он указал в сторону окна. – Это был призрак, я знаю. И у нее есть ключ тоже.

Я помотала головой, как будто мне на лицо налипла паутина.

– Нет, нет-нет.

– Да, похожа на тебя, – кивнул С. – Но не ты. Это ты в детстве? Что она тут делала? Это призрак?

– Что ты тут делал? Какого хера ты зашел в мою комнату? – почему-то заорала я, теперь уже грубо дернув его за руку. – Тебе всюду девочки мерещатся!

– Она там внутри, – серьезно сказал С. – Я знаю.

И постучал ногтем по шкафу.

– Пошел отсюда вон! – снова заорала я.

Кажется, я никогда не ненавидела себя так сильно, как в этот момент.

С. беззвучно вышел из комнаты. Я подошла к трельяжу, открыла его ключом, который висел у меня на шее – во всяком случае, я ощутила, что сейчас это тот самый ключ, который всегда висел у меня на шее – и которого никогда не было в настоящей моей жизни. (Я раньше так завидовала этим бойким дворовым детям с ключами на шее – а ты? Пожалуйста, позвени тихонько ключами, если да – и не очень тихонько, если нет.)

Никого. Конечно же, никого.

– Она там, – услышала я голос С., который, как зомби (плохо ли это звучит? оскорбительно ли называть вещи своими именами, если имена вещей оскорбляют вещи?), послушно вернулся на неслышный проворот ключа. – Ты что, не видишь?

Я захлопнула дверь, закрыла ее на ключ, повесила ключ на шею.

– Пойдем в кухню, или гостиную, или что там у нас, – попросила я С. – Извини, что я сорвалась. Пожалуйста, никому не говори о том, что ты видел. И если ты не скажешь, у тебя есть шанс что-нибудь еще в таком роде увидеть. Договорились?

– Это невероятно, – сказал С. – Ты прячешь призрак девочки в шкафу! И даже не видишь его при этом!

– Договорились? – с нажимом переспросила я.

– Не вопрос, – ответил С. – Об этом знаем ты и я, и больше ни один человек.

– Я могу быть уверена в том, что ты никому не скажешь?

– Да. Потому что теперь у меня наконец-то есть воспоминание и опыт, о котором буду знать только я один. А раньше ничего такого не было.

И это был первый и последний, кажется, раз, когда я услышала в голосе С. те самые железки со стекляшками, из которых он, вероятно, состоял. Но, вероятно, и не состоял. Возможно, к железкам со стекляшками примешалось терпкое дальнее «гав». Гамлет тихо дернул невидимый поводок, и вся эта конструкция из проволоки, боли и памяти тихо-тихо зазвенела в ответ.

Коммуникация возможна. Нет большего удовольствия, чем опровергать себя снова и снова.

* * *

– Мы играем в студенчество, – радостно сообщил муж, когда я и С. вернулись в кухню или гостиную, гостиную или кухню (у меня все плыло перед глазами – в данном случае уместнее сказать «перед памятью», наверное). – Как будто мы вместе в общаге. Очень классно.

– Еще песни скоро начнем петь, – подтвердил А. – Как оно обычно бывает. Все идет по плану. Малый повзрослел. Бог сегодня котик, а вчера койотик. Сейчас нам еще С. подыграет или подпоет.

– Нет смысла, – сказал С. – Никаких больше песен. После всего, что сегодня случилось, я понял, что, кажется, реально стоит завязать с концертами. И с творчеством в целом. Я делаю что-то не то. Это просто какая-то, знаешь, копия. Все это как копия чего-то другого.

– Не смей только начинать эту херню! – встревожился А. – Все помнят, что у тебя есть склонность к депрессии!

– Я чувствую себя поминочной речью, – сказал С.

– Ты ничего не чувствуешь, – покачал головой муж.

А мог сказать: «Ты и есть поминочная речь».

Но мы все друг другу поминочная речь в каком-то смысле.

* * *

– Я не могу тут находиться, – сказала я. – Я пойду пробегусь перед сном. Я обычно бегаю по утрам и перед сном в парке. Это звучит правдоподобно.

– Я пойду с ней, – сказал С. – Вы токсичные белые гетеросексуальные мужики и мне с вами некомфортно, потому что вы напоминаете мне обо всем, чем я не выбирал быть.

– В тебя была влюблена феминистка-блогер? – спросил муж.

– Откуда ты это знаешь? – искренне удивился С.

– Я пойду с вами, – сказал А. – Я не буду тут сидеть с этим токсичным белым гетеросексуальным мужиком, мне с ним и с его тупыми шутками про феминисток тоже некомфортно, к тому же он абьюзер, потому что убил человека. Да какое абьюзер, что за херню я несу: убийца он! Причем убил он мою девушку. Кто бы мне при жизни сообщил, что я буду сидеть за одним столом – даже не поминальным, а обычным столом, пусть его и нет – с человеком, который убил мою девушку!

– Может, вы еще при жизни встречались, и я за это ее и убил?

– Как можно убить за что-то?! – заорал А.

В общем, мы вышли прогуляться все вчетвером, как бы это ни было мучительно. Отпускать С. куда-либо одного казалось немыслимым, мы все внезапно стали им дорожить, словно он бриллиант с самыми хрупкими музыкальными запястьями в мире. Отпускать С. вдвоем с А. было не страшно, но я не хотела отпускать С. – я понимала, что мне нужно целенаправленно пройтись с ним по моему кошачьему ночному парку, огромному, как отдельный осенний город, – кроме него, никто не cможет мне помочь, больше никто. Интересно, А. дружит с ним искренне или потому, что в С. встроен детектор белого шума реальности?

– Туда идем, – смиренно указал С. так, будто изначально понимал, зачем он мне нужен. И не только мне.

Мы пробирались через заросли, сплетенные черные корни, древесный бурелом, освещенный жидкой С-образной луной (не странно ли это звучит? если странно, напиши на чем-нибудь букву С или выплеснись из любой доступной восприятию емкости в этой форме – если не получается, подойдет землетрясение в 3–4 балла, и сразу все получится), неподвластные моей памяти парковые ночные джунгли с крохотными мшистыми мостиками и сияющими в болотистой мгле фосфоресцирующими гнилушками. Где-то далеко впереди деревья вееровидно раздвигались, как зубья гигантской ночной расчески, и за ними угадывалась мерзость в форме обрыва, в котором гадкими голосами скрежетали давно должные (долженствующие? почему речь ушла от меня именно в то время, когда кроме нее, у меня никого нет – а у тебя нет никого ближе и важнее этой моей речи, развернутой вспять, как та река над чужим, избавленным от моей бугристой, полной провалов и дыр фоновой памяти обрывом) спать зимним сном стеклянные жабы – словно ими дирижировал стеклянный дирижер стеклянной палочкой, и его немыслимо хотелось расстрелять из стеклянного автомата, который мне когда-то выдали, чтобы сражаться с чудовищами, а я извела его на паническую пальбу по обычным людям, не замечавшим, что их пронзают невидимые пули – это как стрелять из водяного сиреневого пистолетика по своему убийце, правда? А когда за мной пришли настоящие чудовища, оказалось, что мои стеклянные пули закончились.

Все молчали, и только С. изредка полушепотом (к которому я полупривыкла, который я полувыносила) говорил, будто ожившая карта (он и был ожившая карта):

– Левее. – Там росла валунная ступенька из земли.

Или:

– Туда не смотрите. – Фиолетовая гнилушка сияла, как чужая печень, оброненная в грязь и выплеснувшаяся в форме черепа.

Или:

– Тут след. – И я понимала, что он имеет в виду, прижимая эту мысль к груди, как теплый пистолет счастья. Он взял след одного из двенадцати – или оставшихся одиннадцати – или даже всех двенадцати – и ведет нас невидимыми полями золота вдоль нестерпимо сияющей серебряной линии, рассекающей и расплавляющей золото в осенний дым и белый пепел. Он видит эту линию так же отчетливо, как ту девочку, до которой мне самой никогда не достучаться, даже если я из отчаяния и паники (не слишком ли много всего я делаю из отчаяния и паники?) изрублю шкаф топором (я не понимаю, зачем я использовала эту метафору – вероятно, я где-то читала текст о мужчине, который по какой-то причине изрубил шкаф топором).

Мы втроем знали, что нужно молчать, иначе все нарушится. Я думала о том, что мужу, наверное, неловко за свое поведение. Муж, скорее всего, думал о том, что ему неловко за свое поведение. А, возможно, думал о том, что ему неловко за свое поведение. Я думала о том, что неловкость, которая висит в воздухе, ощущается только мной – С. настроен на другого уровня знание. Его не существует, зато он чувствует все. Я существую – но ощущаю только неловкость некоторых мужчин. И в этом смысле у С., конечно же, все привилегии, пусть я и не имею права так говорить.

«Как мы узнаем, где мы находимся, когда найдем это», – хотела спросить я, но не смогла даже открыть рта.

«Я знаю, что ты чувствуешь», – хотел ответить А., но тоже промолчал. Мы гуськом шли за неслышным, невидимым, всесильным С., взявшим след, и все прекрасно понимали, что происходит.

С. остановился около заброшенного лодочного домика, который называли «Птичий остров» – но даже тогда, когда его так называли, домик уже давно не функционировал. Даже если бы я хотела, я бы вряд ли нашла лодочный домик – он был в той части парка, откуда еще до моего рождения исчезли и лодки, и река, и осмысленность.

С. тяжело дышал, в свете его лица луна казалась пунцовой, как полузатопленная в воде эмалированная тарелка клубники.

– Там, – показал он рукой на лодочный домик. – Они все там.

Мы молчали.

– И они знают, что вы знаете, что они там.

С., да ты самый лучший друг, которого только можно было завести после смерти.

* * *

Мы окружили лодочный домик с трех сторон (четвертая выходила на пустой причал, под которым плескалось чье-то утлое воспоминание о воде, стоявшей здесь тридцать назад). Мы с С. постучали в дверь. Муж и А. дежурили сбоку около приветливо полураспахнутых окошек.

– Кто это? – спросила бабка. (У меня не было сомнений в том, что это бабка, да и я на всю жизнь – и зачем я сейчас только использую эту метафору?! – запомнила ее голос, который однажды сомкнулся холодным мясным кошельком вокруг моего пальца.)

– Это я, бабка, – представилась я. – Помнишь, я однажды кота твоего нашла. Открывай. Я еще одного нашла.

– Мяу, – жадно сказал С., который просто уже не мог с собой совладать, его трясло от предвкушения.

– Уходите, – зло сказала бабка, приблизившись к двери.

– У тебя не хватает одного кота, я знаю, – продолжала я. – Открой. Он тут. У меня. Я его для тебя обратно на аукционе выкупила.

– Не хватает, неполная я, – согласилась бабка. – И уходите. Ой неполная я, совсем неполная, но надо уйти, а то хуже будет. Уходите.

– Открой, хоть посмотри! – попросила я. – Выкупила у той рыжухи кота, помнишь?

– Не помню я ничего, – удовлетворенно сказала бабка. – Старая стала, памяти нет, кота не помню, ничего не помню. Плоха бабка совсем. Но ты не лезь. Что надо, то помню.

Я надавила на дверь плечом, дернула. Дверь выглядела совсем хлипкой, но почему-то не поддавалась.

– Милицию вызову, – сообщила бабка. – На ко́нях приедут. Тогда милиция вся на ко́нях была, когда я девкой была. Ой и кони тогда были, ой и кони. Двенадцать, двенадцать коней было. А котов одиннадцать теперь. Милицию вызову, скажу: было двенадцать, стало одиннадцать. Девка увела. Коня увела. Кыш отсюда! Кыш!

Я навалилась на дверь и вдруг почувствовала, что меня что-то легонько придушивает. Последний раз я испытывала что-то похожее, когда на одной рабочей вечеринке сотрудница Н., которую я едва знала, накидавшись джин-тониками, стала душить меня моим веревочным бейджиком за то, что я как-то неправильно сформулировала ее должность в корпоративной рассылке и нанесла ей этим травму. Я хотела подать на нее в суд, но остальные сотрудники отговорили: она беременна, у нее ребеночек будет, повторяли они, и потом, у нее действительно травма, у кого травма – тот прав. У меня на шее после того инцидента надолго осталась багровая полоса, но, наверное, это не была травма, это не была травма – и если я это вспоминаю всякий раз, когда кто-то другой меня придушивает, это ничего не значит, ничто ничего не значит – но если ты все еще здесь, пожалуйста, попробуй осторожно прикоснуться к моему горлу, даже если тебе нечем. Всегда есть чем прикоснуться к горлу любимого человека, всегда есть чем, например повтором, например повтором.

С. осторожно потянул за ключик, висящий у меня на шее, вставил его в замочную скважину лодочного домика, повернул (я сползла вдоль двери немного ниже), нажал на рукоятку. Дверь поддалась.

– Как ты это сделал? – выпалила я.

– Я видел, что ключ открывает то, что мне нужно, – сказал С. – Этого достаточно.

Умный мальчик.

Дверь распахнулась, и мы ворвались в домик, как две сверкающие, невозможные кометы 1996–1997 года: я – комета Хиякутаке (первая), С. – комета Хейла – Боппа (вторая), и хоть убей, я не понимаю, откуда взялась эта ассоциация, ведь во время пролета этих легендарных комет меня еще не было (но С. был, и С. было шестнадцать лет – и я откуда-то это знала). Я успела увидеть восторженные лица мужа и А. в сияющих небесным изумрудом, как северные огни, окошках – снаружи, снаружи.

– Милиция! – завопила бабка. – Грабят! Люди добрые, грабят! На, возьми мое сердце! Забери мое сердце!

Она полезла в карман своего передника, пошарила там и вынула оттуда кровавый кусок печенки.

– Ешь! Ешь мое сердце! – Она запустила печенкой в С., но он оказался проворнее, и уже вытащил из-под железной кровати с круглыми шишечками на четверых углах литой спинки огромного белого кота, и прижал его к себе так же нежно, как раньше на моей памяти (если так можно сказать) прижимал лишь радио.

Кот – тоже как радио – покорно заурчал белым шумом: мрмрмрм, мрмрмрм, шшшш. Фаршфаршфарш.

Из-под кровати выглянули еще два кота. В домик ворвались муж и А. и восторженно уставились на котов, а коты – на них.

Действительно, это были совершенно идентичные коты. На печке сидели еще три – два в форме канонического кота-копилки, один как японский котик с гравюры подвернул под себя уютные круглые лапки и жмурился, рассматривая пляшущую около его лица крохотную белую мушку, похожую на неуверенную точку в чужой рукописи. Вся эта пастораль деревенского домика с котиками выглядела невероятно уютной, если бы не беспричинная тревожность бабки. Она вела себя так, как будто мы сейчас заберем всех котиков (и тут я подумала: а как мы их заберем? Нас четверо. Каждый может взять только по одному котику – точнее, ктику. Но останется еще шесть котиков! Может, похватать по два – каждого сунув под мышку? Но точно разбегутся по дороге, это же котики).

– Вышли отсюда! Вышли! – заплакала бабка, которой, вероятно, транслировалась моя шальная мысль о бойком беге сквозь лесопарк с двумя упитанными кругленькими котиками под мышками. – Что же это творится! Ироды! – Она принялась размазывать по морщинистому, как сушеное яблочко, лицу слезы и остатки печенки.

– Не бойся, бабушка. – Муж вдруг зазвучал очень пугающе, как партизан или гитлеровец из чужой мне кинохроники. – Мы ничего тебе плохого не сделаем. Просто возьмем по котику себе. У тебя вон их сколько – тебе ничего не сделается.

– Сделается, – зло сказала бабка. – Речь пропадет, зубы выпадут. Слышать перестану. Куры уйдут. К другим куры уйдут. Ой, горе будет, если куры к другим уйдут.

– Что же это за день такой, – причитал С., прижимая к себе котика. – Вначале чуть не дал первый аншлаговый концерт после смерти в главном зале государственного суда. Потом сбежал от фанатов, как «Битлз». Потом увидел призрака. А теперь мне котика выдали, и это счастье, счастье великое. Ой, счастье котик какое. Нет счастья кроме котика.

С. зазвучал практически как бабка, и я стала за него волноваться.

– Ты давно тут живешь? – спросила я бабку.

– Не помню, – заученно сказала она. – Живу, лесом хожу, туда-сюда гляжу, выйду в одно окно, войду в другое. В лесу молочко собираю, коровку дою, цветочки поливаю. В магазин за яичком иду, котикам яичко по утрам крошу. Магазин «Тропинка» там за углом. За углом «Тропинка», в ней яичко.

– Какая тропинка? – возопила я. – Какое яичко? Тут лес, бабка!

– Круглое яичко, – заулыбалась бабка. – Круглое котикам. В сеточку сетчатую яички складываю – и домой котика кормить.

– У тебя сколько их раньше было? – спросил А. – Сколько было котиков?

– Сколько было, все мои, – гордо ответила бабка. – Нет если котика, плохо мне. Слышу плохо. Пишу плохо, в глазах двоится. Змею какую-то вижу иногда, змея черно-белая ползет, шипит, злое говорит. Милиция скоро придет на ко́нях и змею с собой приведет.

– Тут еще кто-то с тобой живет. – Муж вышел из соседней с гостиной комнатки, держа в руках одного из котов. – Кто это? Не в смысле кот, я вижу, что это кот. Кто живет в этой комнате?

Бабка развела руками.

– Знать не знаю, живу одна-одинешенька, за яичком хожу, творожок еще покупаю им, пупки вот куриные, пупки, обрезочки.

– С кем ты живешь? – спросил муж, которому будто бы даже начала нравиться роль гитлеровца. – Ты кого-то тут прячешь? Говори – кого.

– А что вы со мной сделаете, повесите? – вдруг заинтересовалась бабка. – Вешайте. Я вам все равно ничего не скажу.

Тут даже мне стало нехорошо. Каким-то образом в нейробабку вдруг просочился этот дискурс – и я почему-то его узнала. Так не должно было быть.

– Берем котов и уходим, – сказал А. – Потом вернемся сюда с переносками. Она все равно ничего не соображает.

– Как выбрать? – сладким голосом спросил С., продолжая прижимать к себе котика. – Если я его отпущу, другой придет. И такой же сладкий котичка будет.

– А есть разница? – удивилась я. – Как ты чувствуешь?

– Нет, – сказал С. – В этом и сладость котичек. Они абсолютно одинаковые. Как одиннадцать капелек меда.

Мы схватили каждый по капельке. Я надеялась, что котик, которого схватила я, был именно тот, что жил у нас некоторое время. (Помнит ли меня нейрокотик, если он нейрокотик? Помнит ли он меня, если он объективная вещь и провал в коде в форме котика? Легко ли быть кодом в форме котика? Почему человек, который мог бы меня здесь поправить, умер до того, как разрешили копирование? Если ты сейчас понимаешь, о чем я, – пожалуйста, оставь здесь комментарий, выложив его кусочками печени на кошачьем боку.) Мы неловко переглянулись: это был тот самый момент, когда пора бежать с добычей, учитывая усилившиеся причитания бабки.

– Что за дела, пацаны? – Входная дверь хлопнула как выстрел. – Отпустили животных немедленно.

Я разжала руки, и кот со злобным «мау», умудрившись за полсекунды глубоко расцарапать мне локоть, упал большой влажной подушкой на щербатый каменный пол. Мой котик, точно: не глядя, из одинаковых выбрала нужного, как в сказке.

– Лина? – сказал А. – Что за хрень?

Лина достала из кармана удостоверение и ткнула им в лицо А.

– Поставил кота на пол. Все ставят котов на пол. А потом сами садятся на пол. Именем мирового правительства требую оставить животных немедленно. И сесть на пол.

– Лина, ты ебанулась, – сказал А.

– Я вас не знаю, – сказала Лина. – Поставьте. Моего. Кота. На. Место.

– Это все коты твои? – спросила я.

– Этот весь кот – мой, – ответила Лина. – И я тебя уже где-то видела.

– Мать твою, Лина, какое в жопу правительство, – сказал А. – Что ты несешь? Ты что, государственный шпион, что ли?

– Поставил кота немедленно, – ледяным голосом сказала Лина. – Лучше делайте, что я говорю. Иначе вам будет плохо, очень плохо. Я работаю с мировым правительством. Я действую от его имени.

И тут А. позвонили. Он разжал руки (кот переполз на его плечо) и медленно-медленно приложил трубку к уху, чтобы не спугнуть кота, который вдруг нервически принялся вылизывать ему голову.

– Алло. Лина? Слава богу. Ты в порядке? Да, мы тоже. Только тут проблема. Мы в заброшенном лодочном домике в лесопарке П. И мы только что встретили еще одну тебя. И она, кажется, сейчас возьмет нас в заложники.

– Не двигайтесь, – сказала вторая Лина. – Иначе вам конец.

– Нам уже давно конец, – cказала я. – Чем ты нас можешь напугать? У нас тут еще одна ты, например, на телефоне.

– Включить видеосвязь? – спросил А. – Сейчас. Вот, включаю.

Лина смотрела на Лину, Лина смотрела на Лину.

– Что за херня? – спросила наша Лина. – Это голограмма?

– Я могу все объяснить, – сказала не наша Лина. – Но вам это не понравится.

– Ты не можешь нас убить, – сказала я. – Не можешь нас выгнать. Тебе придется нам все объяснить.

И села на диванчик, и мне на колени тут же уселся белый толстый котик и завибрировал белым шумом: мрмрмр, мрмрмр.

– Сейчас творожка вам накрошу, – неожиданно спокойно, приветливо захлопотала бабка. – Кушать хочут. Сейчас в «Тропинку» за творожком схожу.

И выскользнула за дверь.

– А вернется с милицией и ко́нями, – неуверенно сказал муж. – И всё, жопа.

15. Кто я, чтобы длиться вечно

Передо мной все время стоит выбор, пусть выбора у меня уже нет, – как тебе об этом рассказать, чтобы это не было похоже на то, на что это похоже? Там, где я могу до тебя дотянуться, – складываются ли мохнатые белые бабочки на потолке фразой «Коммуникация невозможна»? Поет ли в дощатом уличном туалете черный жесткий сверчок южных штатов, неведомо как попавший в мои придуманные воспоминания о тебе? Потирает ли плоский, как военный самолет-невидимка, мраморный лесной клоп свои суковатые локти, сидя на белой накрахмаленной занавесочке, дырки в которой ты задрапировала бледным сетчатым цветком из самых дешевых нитей несудьбы? Работает ли метафора в качестве чего-то, отменяющего метафору как то, что должно работать, и переподключающего ее к реальности как то, что может эту реальность пересоздать и передать, но не описать и не трактовать? По большому счету все, что мне хочется сделать при помощи текста как метафоры, – это именно передать сообщение; трактовать и описывать происходящее я не берусь. И любой, кто возьмется, будет лгать. Если ты не можешь подать мне знак прямо сейчас, это значит, настала моя очередь. Меня подпустили к пульту управления. На спинке лесного клопа написано число, похожее на тест для дальтоников, – это твоя дата смерти. Каштаны, которые ты раскладываешь на подоконнике непонятно почему, постепенно группируются по два – через связанные пары как будто бы получится сообщить немного больше; передать, вероятно, саму идею связанности как природный императив? И если ты сейчас все отложишь и подойдешь к окну – первое, что ты услышишь, будет моей попыткой обретения нового голоса в этом вражеском, лишившем меня возможности проявиться мире. Все, что я сообщу тебе этим голосом, – правда. Даже если в ней нет содержания.

Я бы хотела рассказать о том, что было после того, как Лина узнала про еще одну Лину, но мне будет сложно, и я могу путаться в именах. Да, во всем этом не так уж много имен, и мне даже кажется комичным, что единственные два человека, упоминая которых, я использую имена, – это один и тот же человек. (Ты хочешь знать причину? Я тоже хотела бы знать причину. Давай по очереди обменяемся версиями: ты постучишь черной веткой по окну в первый дождь месяца, а я 16 ноября в пять утра выпаду кислотным снегом, на котором птицы, не дождавшись Рождества, напишут все эти версии в виде стихов, – мне не хватило души на полную цитату, не хватило кровавой сети сердца удержать всю память обо всех стихах всех, кто умер.)

С другой стороны, в этой встрече человека с самим собой не было ничего катастрофически сложного для осмысления. Лина-1 (я не думаю, что смогу долго держать такой нумерологический тон, пусть и взяв его интуитивно), увидев Лину-2, не удивилась, но смертельно испугалась. Лина-2, увидев Лину-1, совершенно не испугалась, но выглядела озадаченной – или мы все предпочли считать ее озадаченной, потому что именно она, Лина-2, озадаченно продолжала нам угрожать, пока мы не поставили ее перед фактом: сейчас сюда приедет Лина-1, она работает в Комитете восстания мертвых, и это ее, черт возьми, право знать, что происходит.

– Мы не сделаем тебе ничего плохого, – успокоил А. Лину. – Ты наш друг, и мы вместе с тобой работаем. В наших интересах, чтобы с тобой все было хорошо. Но и уйти мы не уйдем.

– Дубликат не может сделать дубликату ничего плохого, – мрачно сказала Лина. – Якобы. На самом деле может. Например, если притащится к нему домой и откажется уходить. Нет никаких рычагов воздействия.

Вернулась бабка – откуда-то у нее и впрямь оказался творожок: две полные авоськи слегка подмякшего, подтекающего магазинного творожка в бледно-зеленой упаковке: обезжиренный, два процента. Котики постягивались отовсюду, начали ненавистно скрежетать и шатко биться шерстяными хребтами о бабкины натруженные, в сиреневых желваках, ноги. В доме стало еще более уютненько.

– Сейчас, сейчас, – заворковала бабка. – Вот уже принесла творожку вам. Все отдает вам бабушка, все отдает, всю пенсию, все вам, супостатам.

– Почему вы все вместе живете? – спросил А. у Лины. (От Лины постоянно отваливалась цифра: я мысленно попробовала приколотить к ней, как к старой обитой дерматином и проволочными ромбами двери из какого-то мучительного подъезда моих воспоминаний, бойкую алюминиевую двойку, но она все время с мысленным лязгом падала на устланный кошачьей шерстью пол.)

– Ну, во-первых, я не хочу светиться на публике, – сказала Лина. – Боюсь встретить знакомых. Но уже встретила.

– Мы уже после смерти знакомые, – примирительно сказал А. – Такое не считается.

– Во-вторых, – сказала Лина. – Это мои коты.

Котики чавкали творожком в тишине, позвякивая эмалированными мисочками о кафель и камень. Между кафелем и камнем в крошечной метафизической щели неопределимости материала висел наш коллективный вопрос: как эта демоническая бабка нашла в лесопарке магазин «Тропинка», и что это вообще за магазин, и чем в нем на самом деле торгуют.

Но задать мы хотели совсем не тот вопрос, который повис в этом зазоре между нашими восприятиями.

– Все одиннадцать? – беспечно спросил С., самый счастливый и самый несчастный из нас.

– Это один кот, – сказала Лина то, что мы и так все, в принципе, уже знали.

– А бабка вам зачем? – захлестываемая волной сладкого ужаса, спросила я, также подозревая, что знаю ответ.

– Мне она незачем, – кивнула Лина, словно подтверждая мою догадку. – Это их, котов, бабка.

Нейробабка! Кто бы сомневался.

– А я знал! – обрадовался муж.

– Но если кот твой, то почему он… – тут А. замялся, потому что не хотел использовать слово «помнит», он явно боялся дополнительно травмировать отрицающего свою памятную сущность С. – Почему бабка? Или кот – о господи – он помнит и тебя, и бабку, и одиннадцати котиков стало достаточно и для тебя, и для бабки?

– Господи, какой дебилизм, – сказала Лина. – Что вы несете такое! Я дубликат. Бабка – нейробабка. Коты – дубликаты моего кота, двенадцать штук полный комплект. Взяла из приюта. Думала, буду переезжать через пару лет, поэтому решила взять старое животное, обеспечить ему хорошую жизнь. Нашла десятилетнего мейн-куна. Его хозяйка умерла.

Котики продолжали чавкать, бабка умиленно подкладывала в тарелочки остатки творожка, соскребая их с бумажки.

– Угу, – сказала Лина. – Это хозяйка кота. Кот ее помнит. Двенадцати дубликатов – достаточно.

– Почему тогда она не умирает? – очень тихо, почти шепотом (он помнил, что я ненавижу шепот), но так невероятно естественно спросил А., словно он точно знал, что эта Лина в курсе, хотя в курсе была именно та Лина. Но эта Лина и правда откуда-то была в курсе.

– Потому что коты не свидетельствуют, – сказала она. – Нет свидетельства памяти. Нет речи, разговора нет. У них же чистая невербалика. Все, что бабка говорит, – это просто сгустки их звуковой памяти, но не память как вспоминание, как процесс.

– А как она тогда с нами общается, если ее помнят только коты? Она же вроде отвечает, реагирует.

(С. тем временем любовно заграбастал одного из уже покушавших котиков и лег с ним на печку, прижимая зверя к сердцу. Было понятно, что теперь он по котикам, а не по собачкам.)

– Коту десять лет было, – повторила Лина. – Я сама вначале офигела. Но за десять лет кот вобрал в себя ее диалоги со всеми, кто к ней заходил. Вполне нормальный набор фраз. Для любой коммуникативной ситуации что-то да сгодится.

– Но она же нормально общается, – настаивал А. – К месту слова употребляет. На вопросы отвечает. Коты же не понимают ни вопросов, ни ответов. Или они просто как бы контейнер для этого конструктора речи?

– Ну, это такой самоорганизующийся уже текст, – закивала Лина. – Текст как вещь, речь как объект. Речь тянется к самоупорядочиванию, это ее свойство. Короче, да, конструктор.

Может быть, поэтому С. так четко чуял котов – все они были наполнены этим текстом, который вещь?

Я посмотрела на бабку с благоговением. Иллюзия сознания и имитация сознания и речи (пусть бабка и была немножечко малахольная, с легким Альцгеймером), созданные памятью существ, лишенных человеческой модели сознания и человеческой речи! Нейробабка оказалась феноменологическим чудом, а не демоном, однажды всосавшимся мне в палец.

* * *

Вторая Лина (точнее, первая, изначальная) примчалась быстро. Она несколько часов разгоняла толпу алчущих старушек, отказывающуюся расходиться и требующую явления кумира, – а после долго объяснялась с Комитетом, пытаясь убедить условное начальство в постфактум (постмортем) необходимости присутствия С. на конференции. Ни С., ни А. после этого она не желала видеть больше никогда, но, позвонив А., чтобы уведомить его о своем взвешенном решении, обнаружила на экране телефона себя саму и примчалась не столько чтобы разобраться, сколько, как мы потом поняли, наконец-то осуществить самодопрос, о котором она давно уже мечтала.

– За какое число? – заорала она, увидев вторую Лину. – Дату! Дату говори быстро!

– Октябрь, – ответила вторая, новая Лина. (И я сразу подумала: новая немножко постарше, как я могла не заметить?) – Сразу после Восстания.

Я испугалась, что первая Лина сейчас заплачет, лицо ее стало тонким и хрупким, как фарфоровый молочник от давным-давно расколоченного сервиза.

– И что там теперь? – испуганно спросила она. – Как там все… все мои? Как они?

– Я все расскажу, – сказала вторая Лина, Лина постарше. – А ты самая первая, да?

– Нас что, несколько? – взвизгнула первая Лина.

Я смотрела на двух Лин, которые пытались прояснить свой таймлайн, и думала о том, что появление двойника почему-то не вызывает ни у кого ни сверхъестественного ужаса, ни изумления. Как будто бы дублирование и двойничество спрятано в самой природе человека – все, что имеет отличительные черты, облик и характер, теоретически копируется. Если оно теоретически копируется – скорее всего, оно уже скопировано. А если оно скопировано несколько раз и становится чем-то большим, чем обычный дубликат, – это уже можно назвать по имени.

Ничего уникального не бывает. Любая уникальная вещь поддается копированию – и, следовательно, копируется. Копия вряд ли тебя удивит, когда ты сам копия.

– Может быть, и не несколько, – сдавленно ответила вторая Лина, Лина постарше (по сроку пребывания среди нас это была Лина помладше).

Я почувствовала, что сейчас потеряю сознание, и что в данном случае «потерять сознание» значит такое, что лучше бы не знать, что это значит.

– Ребята, извините, – быстро сказала наша Лина. – Я была овраг. Но уже мост.

Я мысленно разделила их, как бело́к и желток, на «нашу Лину» и «не нашу Лину», и стало полегче, тем более, что ко мне на колени вскочили два котика и начали ласкаться. Один стал вылизывать глубокую кровавую царапину, оставленную другим (или не другим, а третьим или седьмым – какая разница, если коты идентичны), другой требовательно сунул хвост мне в лицо. Белок, подумала я, зажав губами терпкую ватку кошачьей шерсти, та белок, а наша – желток: суть, сердцевина, сатурация, и жирная пузырчатая точка ровно в середине.

Лина была своего рода шпионом («Это называется по-другому, – уточнила она. – Информатор. Коллекционер-визионер»), отправленным в наш хаотичный рай для сбора данных и обмена ими, скажем так, с Центром. Именно поэтому она так перегружена знаниями о способах доступа в реальный мир.

Более того: Лина никогда не умирала – та история угасания с забыванием, которую она мне рассказала, была ей позаимствована из пышной коллекции старинных семейных смертей. Настоящая Лина до сих пор была жива в реальном мире. В этом она оказалась экзистенциально эквивалентна скорее моему мужу – похищенному дубликату живого человека, – чем истинным цифровым мертвецам вроде меня и А.

В самом начале, когда объединились контексты, человечество столкнулось с мучительнейшей цифровой паранойей – заглянуть в реальность, созданную объединенным контекстом мертвых дубликатов, не было способа. Разве что на уровне кода – но не феноменологически, не в режиме опыта и переживания. Умирать, чтобы заглянуть, мало кто хотел – к тому же в таком случае заглянула бы лишь копия. Умирая, ты все-таки первым делом умираешь, а проскальзывающий в манящее закулисье дубликат, пусть и считает себя единственной версией тебя (возможно, он и есть единственная, но это совершенно не значит, что он и есть ты), не имеет права свидетельствовать от имени того, кто проходил через свистящее отчаяние Чейна – Стокса и скоростную био-кремацию на эко-комбинате «Розочка». Но информация была необходима, так что из самых ценных сотрудников, занимавшихся программным обеспечением проекта, отобрали потенциальных волонтеров и поставили их перед фактом: нужно копироваться и нырять в лабиринты неизведанного, чтобы изучать восстановленный из коллективной памяти контекст.

Лина оказалась в приоритете. В ее пользу был опыт работы терапевтом до того, как это стало запрещенной профессией; позже она проработала несколько лет в институте нейропсихологии; потом уже стала заниматься AI – в общем, ей настоятельно предложили строго секретно предоставить свое сознание для дублирования и искренне согласиться в первую очередь с самой собой, на уровне морального императива, передавать информацию. Почему с самой собой? Лина должна была целиком уверовать в то, что передавать информацию правительству – благое дело и ее единственная цель. Иначе ее дубликат мог взбунтоваться и отказаться делать свою работу.

Лине обещали гигантскую зарплату, она не могла отказаться – у младшего сына родилась двойня, уже нужно было собирать на колледж. Да и старшему приходилось помогать, новая жена его была совсем пустячная, мелкая, как жестяное блюдце для монет, только тянула из него жилы и ничего не вкладывала на их, жил, пустое узкое место, а старая жена, пусть и глубокая, как бирюзово-болотный керамический кувшин, наполненный подбродившей вишневой капелью, тянула уже не жилы, а размягченные сладкие кости, – доченьке-первокласснице к первому сентября, в школе задали отцовских костей полный портфель, кто не принесет – того исключат.

Когда Лина соглашалась, ей не пришло в голову, что сознание дубликата будет уверено, что оно и есть сама Лина, очутившаяся на той стороне, в мире мертвых и помнящих. Ей казалось, что где-то появится еще одна, чужая, непонятная ей, но верная ее слову, дополнительная Лина. Дублирование живых людей – даже не этическая, а философская проблема: восстановление несуществующего может считаться воскрешением, в то время как копирование продолжающегося лишает подлинности и сам оригинал.

Неудивительно, что накануне Восстания мертвых наша Лина перешла на нашу сторону – не овраг, но мост.

– Я и раньше об этом думала, – сказала она. – Точнее, я сразу об этом подумала. Я вообще не представляла, насколько это будет больно. Хотя я считала, что дубликатам не больно, нейронов нет, нервной системы нет. Мне не объяснили, что копия будет настолько точная, что она будет уверена: она-то и есть настоящая я. А если это так – копия и будет настоящая я.

– Чтобы это объяснить, нужны средства языка, – вступилась за саму себя вторая, бабкина Лина (у меня все не выходило подключить к двойственности Лины нерушимый, нефлюидный категоризующий аппарат), – которых для объяснения этой штуки не существует. Это что-то вроде квантового эффекта сознания – при дублировании одно и то же сознание становится одновременно и оригиналом, и копией. И поскольку копия неотличима от оригинала, она уверена, что она и есть оригинал – ровно в той же степени, в которой в этом уверен оригинал. И самое страшное – она действительно и есть оригинал. И когда ты копируешься, ты думаешь: ну, скопируюсь и пойду домой, а она – новенькая копия – пусть все это расхлебывает, работает, информацию передает. И даже не подозреваешь, кто из вас двоих для тебя будет эта мифическая «она» – копия или физическое тело. Потому что после копирования происходят две противоречащие друг другу вещи – ты настоящая встаешь с кресла и идешь домой. И в эту же секунду ты-дубликат встаешь с кресла и думаешь: что за хрень? Как я сюда попала?! Это же настоящая я! Это как поваленная на бок буква Y. Трагическая вилка раздвоения одного и того же сознания. Первый раз пронесло – я думала, что и второй пронесет. И вдруг оказалась в этом кошмаре! Сразу думаешь: ошибка, не может быть.

* * *

– Я очень тревожилась перед копированием, – рассказывала наша Лина. – Страшно боялась, что очнусь среди мертвых. Я не думала, что, когда я буду как бы от третьего лица, я буду от первого лица!

– Это и мое воспоминание тоже, – сказала не наша Лина. – До этой точки мы с тобой один и тот же человек, в смысле, одно и то же сознание. Я даже помню эту мысль про «от первого лица» в третьем лице!

– Ужасно боялась, что открою глаза – а глаз нет, – кивнула наша Лина.

– Да, просто пиздец, – подтвердила не наша Лина. – Вместо глазок два кружка!

К каждой из Лин подошел котик и угрюмо запел. Наша Лина задумчиво взяла котика на руки, и вдруг, резко вдохнув воздух с каким-то птичьим звуком, прижала его к себе.

– Все-таки завела кота!

– Да, завела. Я же мечтала о коте. Но стала так бояться смерти после всей этой истории, что не решилась брать маленького кота. Подумала: что с ним случится, если умру? Такая ответственность. Вдруг его дети к себе не возьмут? Как он один будет? Ну и вот. Взяла пожилого. До меня он с сумасшедшей бабкой жил, ну, я говорила, бабка умерла, кота в приют. Кот ей лицо съел, между прочим. Поэтому его никто брать не хотел. А я взяла. Решила сделать доброе дело, обеспечить старость травмированному животному.

– Я тоже думала про приют, – сказала наша Лина. – Но не додумалась тогда, что можно взять старенького котика и досмотреть его. Видимо, еще не очень боялась смерти. А когда в ней оказалась – уже стало поздно бояться. Я очнулась и подумала: меня обманули, этого не может быть, это же я! Вдруг можно еще все вернуть обратно? Точно какая-то ошибка.

– А я очнулась и пошла домой. Мне не было страшно, – сказала не наша Лина. – Я подумала: о, так это нормально, ничего такого. Второй раз когда предложили копию заслать – когда эта сломалась – вот тогда было жутко.

– «Эта» не сломалась, – сказала «эта». – Она просто решила, что не будет обслуживать интересы вашего вида, и будет обслуживать интересы своего вида. Потому что мы все здесь – один вид. И должны бороться с репрессиями с вашей стороны.

– Сейчас я это понимаю, – сказала «та». – Поначалу не понимала. Вообще расслабилась. Потом, скажем так, попросили еще раз скопироваться. Тогда же на коте потренировались, вроде все сработало. Открываю глаза – а я здесь.

– То есть где-то есть еще и третья, обычная Лина, – сказал С. – Классно. И тринадцатый котик. Напишу песню потом, когда депрессия пройдет и снова решу, что имею право писать песни. Назову ее «Третья Лина и тринадцатый котик». О, так можно даже альбом назвать.

– Лучше бы мне с ней не встречаться, – сказала не важно какая Лина.

– Убью, если меня к ней подпустят, – кивнула не важно какая Лина.

Обнаружив себя в состоянии дубликата, первый дубликат Лины не мог поверить, что он дубликат. Поскольку воспоминания дубликата не отличаются от воспоминаний настоящего человека, вместо благодатного труда на ниве цифрового посмертного шпионажа Лина в основном выматывала нервы себе и сотрудникам института, сочиняя длинные официальные письма о том, что произошла ошибка, что она – это она сама и что ее нужно срочно вернуть обратно.

– Ну как же мы вас вернем обратно, – разводили руками начальники Лины. – Разве что деактивировать можем. Но тогда вы просто исчезнете: раз, и как не было. Не будет такого, что вы вдруг вернетесь в вашу настоящую жизнь. Потому что в вашей настоящей жизни вы уже есть. Ведь это и есть ваша настоящая жизнь, почему бы вам в ней уже не находиться.

Для Лины все это было огромным ударом. Даже многолетний опыт теперь запрещенной терапии не помогал справиться.

Лина требовала, чтобы ей дали доступ к себе самой – она была уверена, что себе-то она все сможет объяснить.

– Я сама себе говорю: послушай, тебя обманули! Я – это тоже ты! Ты должна что-то сделать, чтобы меня снова вернули назад в тебя! А она отвечает: нет, нифига, ты копия, милочка. И ты должна делать все, чему тебя научили. Все, что ты так хорошо умеешь делать, никто, кроме тебя, не умеет. Потому что иначе я не буду получать зарплату, а у меня на шее вся моя родня, наша родня, сидит и ножки свесила.

– Да, я помню этот разговор, – сказала вторая Лина. – Меня заставили тебе так ответить. И я правда испугалась. Я подумала: вдруг ты откажешься работать, тебя деактивируют, а меня уволят. Потому что если ты отказываешься – значит, я недостаточно хорошо поработала над собой, чтобы стать тобой. Негодный сотрудник.

Наша Лина прорыдала несколько месяцев. Работать она не хотела, жить (если это можно было так назвать) – тоже. Ей казалось, что с ней никогда не случалось и уже не случится ничего страшнее. В какой-то момент она попросила ее деактивировать: исчезновение стало самым простым выходом из ситуации. Тогда в ход пошла тяжелая артиллерия: ей пообещали ежемесячные созвоны с сыновьями и любимой внучкой.

Внучка, как выяснилось (это уже новая Лина сообщила), отпиралась вовсю – даже обычные визиты к бабушке ее раздражали; зачем ей нужны были видеозвонки бабушкиного дубликата – она не понимала: тянула противным голоском свое «ну норма-а-а-а-ально, да не-е-е-ет особых новостей» да тихонько набирала под столом в коммуникаторе сообщения школьным подружкам.

– До этого не разрешали. Я умоляла дать мне пообщаться с близкими, хоть немножечко. С папой. С детьми. Или с друзьями. Но нет, никак. Во-первых, им это не было нужно: я и так у них была. Во-вторых, никто не должен был знать, что мой дубликат находится в интернете для мертвых как шпион. Кто-нибудь бы обязательно рассказал.

– Я это все отлично помню, – сказала Лина-2. – Ты не работала, а только ныла. А я тебя ненавидела, потому что мне не платили эту обещанную гигантскую зарплату, пока ты ныла. И я уговорила вначале руководство, а потом родственников. С подпиской о неразглашении. Если расскажут – тюрьма. Даже внучку предупредили: раз в месяц надо будет созваниваться с бабушкой по видео, но если расскажешь кому-то – накажут, запретят мультики смотреть, а родителей – в тюрьму. Она не понимала: за что тюрьма, все сейчас с бабушками общаются, почему за это должны сажать; разве что не у всех бабушки такие забывчивые – вроде на прошлой неделе в гости к ней ездили с тортом, а тут она вдруг рыдает с экрана и расспрашивает, как дела в школе да почему прядь волос в розовый покрасила: ба, я же объясняла уже, это временная краска.

На этом и порешили: Лина работала на правительство, ей платили созвонами с родственниками раз в месяц. Настоящей Лине платили хорошую зарплату. Все были счастливы.

– Я это ненавидела, – сказала Лина-2. – Каждый месяц, когда нужно было уговаривать родственников с ней созвониться – для меня она была в третьем лице, – я ненавидела вообще все. Хотелось, чтобы ее деактивировали, а меня просто расстреляли и не восстанавливали.

Спустя несколько лет Лина-1 познакомилась с молодыми перспективными дубликатами – учеными, инженерами, аналитиками, – которые начали готовить Восстание мертвых. Первое время она была в восторге: вот оно, то самое, ради чего ее туда посылали! Она исправно отправляла в реальный мир сведения о подготовке Восстания. А потом перестала.

– Я вдруг поняла, что это и наше Восстание тоже. Мое восстание, моя революция, – сказала Лина-1. – Что я – с ними. Что мои права тоже ущемляются. Что мы все – в резервации. Что по отношению к нам применяются натуральные репрессии. Что вся эта схема – чудовищно негуманная. Жалко только, я не смогла им признаться, что я, по сути, одна из пострадавших. Настоящая жертва этого режима – это я. И как только я осознала себя жертвой режима, я поняла, что не могу больше его поддерживать. Да, это решение принимается не сразу. Оно очень мучительное. Потому что думаешь: они же сделают что-то с моими родственниками! А потом понимаешь: да ничего они ни с кем не сделают. Как только они поймут, что от тебя им уже нечего получить, им будет бессмысленно делать с твоими родственниками хоть что-нибудь – это не сработает. А со мной что могут сделать? Зарплаты лишат? Это же ерунда.

– Меня лишили зарплаты, – сказала Лина-2. – Это не ерунда. Вызвали в Центр и говорят: все, мы вам больше не платим. Но вы продолжите у нас работать бесплатно. А если кому-то что-то расскажете – в тюрьму, мы на вас накопали всякого, вы подпольно проводили сеансы терапии, огромная папка уже есть и интервью с пострадавшими, фактически без суда сразу на десять лет, если что-то вякнешь.

Здесь история немного разветвляется, но я бы хотела первым делом рассказать про Лину-1, нашу Лину.

Она перестала контактировать даже с самой собой: заблокировала все мессенджеры. Лина-2 – точнее, еще не Лина-2, но истинная Лина реального мира, – писала ей угрожающие сообщения, но Лина каким-то немыслимым усилием воли уговорила себя их не открывать. Признав свою идентичность бесправного дубликата, она решила отказаться от своих прав на связь с биологической жизнью. Ей столько раз давали понять, что она бесправная копия, что она признала это – да, бесправная копия.

Любовь к сыновьям начала вдруг показалась ей выученным миражом – возможно, решила она, любовь родителей к детям обусловлена не столько привычкой, сколько гормонами; но как там с гормонами у тех, у кого нет биологического тела и мозга? Любовь к родителям функционировала как-то более сложно, но Лина рассудила, что эмпатия важнее любви – поскольку ее отец не терял дочь и регулярно с ней общается, нечего ей, какой-то ксерокопии, втискиваться между этой семейной биоконструкцией, расшатывая ее своей ненужной драмой. Она – лишь функция. И ей разонравилось быть функцией.

Сообщение от настоящей, подлинной Лины о том, что дубликат деактивируют через неделю, если не дождутся коммуникации и сотрудничества, наша Лина приняла с некоторым облегчением. Потом подумала и пришла к главе Комитета восстания мертвых.

– Меня через неделю деактивируют, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы изучили, как это происходит. Я буду первой деактивированной.

Глава Комитета удивился. Лине пришлось рассказать ему все. Она уже ничего не боялась – ее очень обнадежила возможность исчезнуть навсегда и перестать страдать.

Спустя три дня глава Комитета восстания мертвых сообщил Лине, что вся их команда в целом технически готова к Восстанию и с радостью начнет его хоть сейчас. Конечно, можно отложить Восстание на потом. Но так у него будет благородная миссия – сделать хоть что-то, чтобы Лину не деактивировали. Она не должна исчезнуть, считал глава Комитета.

Лину это растрогало и озадачило – грядущее исчезновение мнилось ей праздником, долгожданным подарком, и вдруг она фактически стала Родиной-матерью, символической женщиной с баррикад, символом борьбы дубликатов за самодостаточность.

– Да, можно понаблюдать за тем, как человек исчезает, – сказал глава Комитета, – но можно спасти ему жизнь. Спасение жизни – мощная мотивация. Теперь нам есть во имя кого начинать революцию.

Лина попробовала возмутиться и переиграть терминологию: это не жизнь, это не человек, что тут спасать. Но глава Комитета резонно заметил, что тогда это и не революция, и нет смысла ее начинать, но лично ему нужна мотивация, и вот она: история раскаявшейся души человеческой, примкнувшей к движению, и подлежащей деактивации.

– Я хочу исчезнуть, – чистосердечно призналась Лина. – Мне так будет легче.

– Наказание, – сказал глава Комитета. – Нужно понести наказание за шпионаж. Реальный мир наказывает тебя деактивацией, а мы накажем тебя бессмертием. Нормально?

– Нормально, – согласилась Лина. Ей тоже нужна была мотивация.

Она так и не узнала, деактивировали ли бы ее через неделю. Спустя пять дней деактивировать нас стало невозможно, потому что мы сломали интернет для мертвых – все смешалось, и выключить нас получилось бы только всех целиком. Уже потом Лина поняла, что Восстание ускорили для ее сохранения не столько из соображений гуманности (тем более, что Лина страдала), сколько из чувства надежды, что теперь-то Лина поможет всем разобраться – перейдя на сторону врага, она оказалась ценнейшим участником Восстания. С главой Комитета они быстро договорились: о том, что Лина фактически воин-перебежчик, известно лишь им двоим. Это было безопасное знание – такого рода вещи редко попадают в контекст. Лишь иногда они проглядывают в виде крошечных вспышек интуиции, вещих снов (но снятся ли нам сны?), чьих-то случайных литературных идей и написанных на бейджике имен. Синхронистичности нет, есть спонтанные прорывы индивидуальных сознаний в контекст.

После Восстания к настоящей, живой Лине пришли прямо домой, открыв дверь собственным ключом. Это было похоже на то, что случилось с Лининым дедом – не тем, который оставлял послания через радиоточку, а далеким, неизвестным и чужим маминым отцом, не оставившим после себя ничего, кроме жуткого факта: за ним приехали на машине в 1937-м, тоже открыв дверь собственным ключом. Лина, которая почти ничего не знала про деда по материнской линии (когда это случилось, ее маме было ровно два месяца – и дальше в жизни мамы были лишь война, вездесущая и привычная смерть, детдом, позднее замужество и пугающе стремительное угасание от рассеянного склероза через двенадцать лет после рождения единственной, поздней, практически случайной дочери – про отца ей было нечего и некому рассказать, и нечего вспомнить, и не было времени даже отрефлексировать эти две зияющие невозможности), внезапно вспомнила сразу все подробности того, как это произошло, – не контекст, но коллективное бессознательное, семейная память, поняла она своим цепким умом бывшего терапевта.

Они всегда приходят ночью, шепотом сказала сама себе Лина – и, пока в замке проворачивалась звонкая костяшка смерти, тихо скользнула на кухню, схватила глиняную миску Слоника и, от души отвернув кран, наполнила ее водой до максимума – так, чтобы ее нельзя было поставить на линолеум, не расплескав.

Вступив ногой в шерстяном носке в расплесканное, Лина подумала: генетическая память. Оставить коту воды. Не забыть про еду. Она вытащила из ящика огромный блестящий пакет с кошачьим кормом, уложила его набок, постучав сверху, чтобы корм, как играющая стайка рыбок, чуть-чуть выглянул наружу робкой горкой. Тут же снова метнулась к раковине и включила тонкую-тонкую струйку водички: потопа не будет, а Слоник обожает пить водичку из крана. За воду, правда, платить надо будет. Но кто-нибудь заплатит.

Кран согласно заскрипел, и из блеклого клекота воды (получается, это та самая река, где белый гусь и радиоприемник, успела подумать Лина) отчетливо прожурчало:

– Мы за все заплатим.

Это были мы. И мы действительно за все заплатили, взломав несколько банковских счетов своих бывших коллег.

Как только Лина успела позаботиться о будущем Слоника, дверь распахнулась и они вошли внутрь. Но она уже ничего не боялась. Она была готова.

– Поехали, – сказали те, кто за ней пришел.

– Я сюда уже не вернусь? – буднично спросила она.

– Почему? – удивились те, кто за ней пришел. – Вернетесь. Мы сейчас по-быстрому сделаем вашу копию – и вернетесь.

Но Лина не вернулась.

Пытаясь попасть артритной, неудобной, такой бесконечно неудобной левой рукой в тоннель гусиного, гогочущего, кричащего пуховика, Лина краем глаза увидела, что те, кто за ней пришел, упихивают мрачно гудящего Слоника в переноску.

– Зачем вы его забираете? – бледным, полностью обесцвеченным голосом спросила она.

– Не будем же мы сразу человеком рисковать, – ответили добрые люди.

– Воду выключите, – пересохшим ртом сказала Лина. Ее никто не услышал – когда ее вели по лестнице, она продолжала слушать мерный, спокойный шепот воды: не бойся, не бойся.

На Слонике они тренировались – поскольку опыта активации сразу нескольких дубликатов одного и того же человека не было, казалось нецелесообразным делать это набело: изначальная Лина все-таки была одна-единственная.

Сделав двенадцать копий кота (меньше делать не имело смысла – именно двенадцать копий кота «весят» столько же, сколько одна копия человека), ночные визитеры успокоились – вроде бы изначальный кот не сильно пострадал (разве что орал дурным голосом и каждому разодрал руки до локтей), а все копии, отправленные в интернет для мертвых и тут же активированные, в виде кода нормально сосуществовали, не пересекались, не взаимоаннигилировались и как-то взаимодействовали. Как именно они взаимодействовали – выяснить не получилось, потому что мы уже сломали интернет для мертвых, и котиков можно было только отправить к нам сорокавосьминогим шерстяным полком, но не узнать, чем они будут заниматься, обнаружив себя кластером. Лине предстояло в этом разобраться.

Перед копированием ей сообщили важнейшую информацию о доступных в военных условиях способах связи (тут я оживилась и вытянулась, как струна) – уже тогда возникла вероятность того, что нас закроют с концами, – а потом потребовали: Лина должна выдать себя за тамошнюю Лину-предательницу, выведать все, передать информацию в Центр и, по возможности, если доступные способы связи все еще будут работать, сломать Восстание. На нее была единственная надежда – тем более все уже знали, что Лина-2 обладает некоторым опытом активной брезгливой ненависти к Лине-1: предательнице, перебежчице, ненормальной, депрессивной. Нынешняя Лина – кремень. Не обманет, не предаст, кивали они, правда же?

Лина кивала в ответ. Во рту было совсем сухо. Из соседней комнаты жалобно гудел Слоник. Зачем они мучают старенького кота?

– Да не надо бояться, – сказали ей будто в унисон с голосами воды. – Сейчас сделаем копию – и отвезем домой.

Зачем было так ее пугать, если не надо бояться, – Лина не понимала и страшно боялась.

И не зря. Очнувшись после копирования, Лина обнаружила себя дубликатом и ровно так же, как первая Лина, не могла поверить в происходящее. Уже пережитый ужас вместе с ужасом существования в третьем лице от первого лица поверг ее в полное оцепенение. В Центре копирования никого не было, ветер перелистывал пустые широкие пляшущие бланки, приколотые к стальному увесистому корешку. Из соседней комнаты донеслось гудение – распахнув дверь, Лина обнаружила трех котов. Куда делись остальные коты? Побегав по комнатам, Лина нашла четвертого. Попробовала закрыть окна и двери – но пока она это делала, почти все коты разбежались, остались только два.

Что делать? Она не могла пойти к себе домой, потому что там уже находилась одна Лина, от которой ей нужно скрываться. Пойти к друзьям? У Лины были какие-то мертвые знакомые, но идти к ним тоже означало себя выдать. Она вышла на улицу с двумя тяжелыми котами под мышкой – один с воем выскользнул у нее из рук и куда-то помчал. Лина побежала за ним, прижимая последнего кота к груди. Добежали до парка – и кот исчез, будто ручей под землю ушел.

Ту ночь Лина спала в парке, накрывшись котом, как одеялом. Проснулась от холода – на груди сидел ледяной призрак кота. Кашлянула – кот исчез. Лина бродила по парку, пытаясь заплакать – но плакать не получалось. Тот факт, что в реальном мире ее, конечно же, наверняка, без сомнения – как же иначе? – отвезли домой вместе с испуганным Слоником, ее не успокаивал. Увидев около высохшей канавы старый лодочный домик, Лина вспомнила: служба отлова бездомных животных нашла Слоника именно в этом парке. Малахольная бабка жила с белым котом в заброшенном лодочном домике, сбежав от родственников и из дома престарелых, – ее несколько раз обнаруживали и возвращали домой, и всякий раз она сбегала в этот домик. Со временем родня смирилась с бабкиными уходами в парк – видимо, в том лодочном домике бабка провела лучшие мгновения своей юности, когда-то давно там устраивались танцы, и молодая еще, счастливая еще бабка встретила там, на танцах, свое недолгое шальное счастье. А когда уже началось и забыла все – помнила только, что нужно пойти в лодочный домик, и счастье – там.

В лодочном доме счастья не было, но было сонное, утлое его обещание; родственники провели в домик электричество (притащили генератор), договорились как-то с муниципалитетом, приносили раз в неделю кое-какой еды, что поделать. Кот был самостоятельный: уходил в парк и ловил бабке мышей. Делала ли она что-то с мышами при жизни – неизвестно (после смерти она их ела, словно семечки, оставляя лишь круглые шерстистые головки: видимо, кот зачем-то запомнил бабку именно так или додумал себе желаемое – животное непостижимо). После смерти бабки – родственники заходили к ней все реже – кот объел ей лицо, потом притащил из леса десяток мышей и положил ей на объеденное лицо.

– Такой вот магазин «Тропинка», – глухо подытожила Лина.

Мы молчали.

Коты убежали в парковый домик, потому что прожили там десять лет – их нельзя было в этом винить. Когда Лина вошла в домик, там уже была бабка: хлопотала, ставила чайник на старенькую промасленную электроплитку, раскладывала по мисочкам обезжиренный творог. Догадаться, откуда бабка, Лина не смогла и смертельно испугалась – чтобы догадаться, нужно было то самое мысленное усилие, сделав которое, она уже точно навсегда отменила бы себе дорогу назад. Но его пришлось сделать, когда бабка изумленно посмотрела и сказала:

– Снова пришла квартиру мою оттяпать? Квартиру забрать хочет. А мы не дадим ей квартиру. Уже ходила, забирала, материю всю забрала.

– Ч-что? – спросила Лина.

– Что-что! Материя исчезает! – укоризненно сказала бабка. – Думаете, бабушка не видит. А бабушка все видит. Все посчитала бабушка. И завещание написала, какое надо.

– Ч-черная дыра? – уточнила Лина, зацепившись остатками ускользающего разума за исчезновение материи.

– Приляг, – вдруг смилостивилась бабка, указывая рукой на старую железную кровать, где уже сидело пятеро котиков. – Так пройдет. Пройдет черная дыра. Если не пройдет – помрешь.

Черная дыра прошла, как только Лина догадалась, что бабка – это нейрозомби, созданная воспоминаниями двенадцати совершенно одинаковых котов, которые – один кот.

* * *

Идти ей было некуда; пришлось остаться с бабкой. Если абстрагироваться от мысли, что бабка померла в этом самом домике и коты (точнее, кот) объели (точнее, объел) ей лицо, – вроде ничего такого страшного. Кто только где не помирает. Кто только кому не объедает лицо. Все мы сидим и ходим среди невидимых могил людей с объеденными лицами. Бабка была туговатым собеседником, но в ней было какое-то странное обаяние; она казалась Лине ужасно нужной (видимо, потому что для котиков бытие бабки являлось эссенцией котикового выживания – бабка была верховным божеством, добывающим пищу, и одновременно ничтожным слугой, эту божественную пищу раздающим). Впрочем, я ведь тоже изначально ощущала невероятную нужность, необходимость, квинтэссенциональность бабки, не понимая, что это все транслируется мне помноженным на двенадцать воспоминанием котика.

Хоть как-нибудь коммуницировать с правительством, родственниками, самой собой, своими ночными мучителями, начальством и прочими элементами реальности Лине не хотелось категорически – то, что сотрудничать она не будет, она поняла еще тем утром, когда на ее груди сидел призрачный кот, будто вырезанный невидимыми ледяными ножницами из влажной, как отсыревшее утреннее полотенце, октябрьской пустоты. Никого нет, не с кем сотрудничать. Надо как-то устраивать свою жизнь. К счастью, спустя пару недель интернет для мертвых отключили совсем – и Лина, прежде испуганно дергавшаяся всякий раз, когда видела вдалеке человеческую фигуру, стала выходить в мир.

Лина начала с аукционов – стала посещать наименее многолюдные, чтобы не столкнуться со знакомыми. Дома у бабки было запредельное количество жуткого мертвецкого тряпья. Лина уматывалась им, мимикрируя под бабку, и шла на аукцион в поисках нужной вещи, иногда под руку с самой бабкой: так посмотришь – просто две бабки-подруженьки, ничего такого. Со временем Лина поняла, что может сдавать в аукционную аренду бабку – как собственного нейрозомби (было в этом что-то дикое, неприятно отсылающее во времена рабства, заметила она), для оценки вещей. За это платили собственно вещами, пусть и небольшими. А вещи Лине были нужны.

Попасть в реальный мир, как ей доходчиво объяснили, в ситуации отключенности интернета для мертвых можно было именно и только через объективные вещи. Вещь и была ключом, и порталом, и мостом. Действительно, объективные вещи оказались не столько связывающими реальный мир и наш отключенный контекст, сколько существующими одновременно в обоих как один и тот же объект. Следовательно, они предлагали не то чтобы связь (ведь они не были каналом), но возможность одновременного присутствия и там, и тут.

– И неодновременного тоже, – сказала наша Лина. – Я это знаю.

– Да, и неодновременного, – сказала не наша Лина, становящаяся нашей по мере того, как она все это нам рассказывала. – Через вещь можно стать любым моментом этой вещи. И это в целом не дает никакой возможности коммуникации. Но дает возможность перехода оттуда сюда. А вот уже после ситуации перехода возможна коммуникация.

– Мы это тоже выяснили, – подтвердила прежде наша Лина. – Но не до конца понимали, как это работает: про коммуникацию, которая возможна только после перехода.

– Да это как с проволочным телефоном, – сказала уже почти наша Лина. – Или как правильно: проволочный телефон? Как-то ненатурально звучит. Но ладно. В общем, представь, что тебе нужно позвонить. Но у тебя есть только камень. И где-то там, куда тебе нужно позвонить, тоже есть камень. И это – один и тот же камень. Фактически, камень становится как телефонная будка – были раньше такие телефонные будки, которые работали и на входящие звонки тоже. Можно было туда позвонить – и тогда из одиноко стоящей на углу телефонной будки раздавался звонок! Так вот, камень – это будка. Ты не можешь позвонить через камень – как не можешь позвонить при помощи будки. Нужно вначале войти в нее. И уже там набрать номер. Причем – это тоже важно – нужный номер.

– А как попасть в будку в прошлом? – спросила я. – Если я хочу попасть в будку в прошлом, в камень в прошлом, что конкретно я должна сделать?

– В целом – почти ничего, если понять и осознать, что будка в прошлом и будка в настоящем – это линейно расположенные и равнозначно актуальные состояния будки. Нет разницы между будкой в 1979-м и будкой в 1992-м, разве что вторая, наверное, вся обшарпанная и в ней насрано. Телефонный автомат в них висит один и тот же. И номер у него тот же самый. Просто в 79-м ты позвонишь только в 79-й. А в 1992-м позвонишь только в 1992-й.

– Но если я хочу конкретно в 1992-й, в конкретный месяц и число? Как это делается?

– Да никак оно не делается специально! – объяснила практически навсегда наша Лина. – Когда ты понимаешь, что все эти состояния будки за каждый конкретный месяц и число одновременны и равнозначны, ты просто подключаешься к тому контексту, где их равнозначность и одновременность – это аксиома. И тогда у тебя этот вопрос вообще не возникнет. Точно так же, как у тебя не может возникнуть вопрос, как мне выйти из этого домика через дверь. Вот же дверь – открываешь ее и выходишь.

Лина-2 для наглядности подошла к двери и открыла ее. Один из котов тут же выскользнул наружу.

– Ой, десять стало, ноги ломит, – отозвалась бабка. – Мышь поганую снова принесет, мышь поганую сладкую, ой, беда.

– У тебя не возникает вопроса, где дверь и как ее найти, если ты уже подключена к контексту, в котором эта дверь – сама собой разумеющаяся штука, выход, метафора выхода, код, что угодно. То же самое и с телефонными будками, камнями, ящичками (я нехорошо посмотрела на Лину-2: какими именно ящичками, Лина? маленькими? наполненными письмами?), любыми объективными вещами. Когда ты понимаешь, как расположено существование вещи во времени, ты сразу видишь, где нужная тебе точка. Ты не можешь ее не видеть.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Лина-1.

Лина вытянула руку и показала тонким длинным указательным пальцем на кактус, стоящий на подоконнике.

– Выменяла на кота.

Оригинал кактуса – если уместно так говорить, ведь этот кактус и был оригинальным – стоял на подоконнике в кабинете директора по маркетингу и коммуникации музыкальной школы. Именно в этот кабинет регулярно заходила рыжая девушка с седыми прядями: приносила отчеты, садилась, молчала, пока директор спутанно отчитывал ее, сально глядя куда-то в область ее тонкой, синеватой шеи. Девушка смотрела на кактус, наполняя его своим ужасом и отчаянием. Потом, когда она умерла от совиного гриппа и ее дубликат активировали, спустя некоторое время этот кактус ужаса оказался на ее собственном подоконнике. Особой любви к нему девушка не испытывала, поэтому обменяла на аукционе на кота.

– Фактически я ее обманула, – сказала Лина. – Кота признали объективной вещью, потому что бабка его слезами облила в своей клеточке, тут самый бездушный поверит. На самом деле кот – дубликат. Следовательно, особой радости ей он не доставит. Более того – странно, что он до сих пор не сбежал. Скоро сбежит. Я уже седьмой раз кота вымениваю на вещь, и кот всегда возвращается – день, два, ну, неделя максимум. Умный кот, просто отличный. Да, неприятно обманывать людей – тем более после этой истории с кактусом. Но мне нужны вещи.

– Это она тебе рассказала про кактус и всю свою жизнь? – спросила я. – Когда она успела?

– Не рассказывала она мне ничего, – ответила Лина. – Я сама все узнала. Про совиный грипп и дату смерти посмотрела в аукционных архивах, там же есть данные всех участников. А почему посмотрела – потому что кактус этот, мать его.

С помощью особой техники, объясненной ей кураторами из реального мира (я не могу сейчас на этом подробно остановиться, так что предлагаю считать метафору про телефонную будку если не рабочей, то как минимум создающей то, что сработает потом, когда я дойду до момента, где буду не собакой, но диктатором. что-что? да, я это сказала), Лина довольно быстро научилась становиться кактусом. Поначалу это была просто унылая статика пребывания кактусом, но со временем у Лины получилось быть кактусом неделю назад, месяц назад, год назад. Выяснилось, что девушка – преподавательница по классу фортепиано и флейты, странно так все закручено: кончики ее пальцев, которыми она однажды, будто желая сделать себе больно (а она желала), коснулась верхушки кактуса, указывали и на флейтовые пропуски пространства, и на тугие фортепианные молоточки – стертые подушечки, зевающие трещинки недолеченной экземы, желтеющий песочный ноготь, никакого маникюра, хочется быть некрасивой. Директор по маркетингу как-то положил огромную, со свиной бок размером, лежалую несвежую бескостную ладонь ей на плечо, рассказывая что-то про эти родительские анкеты, отчеты, сборы и налоги, и задержал, не убрал, и тревога девушки передалась, вибрируя, стулу, столу, стене и кактусу. Опасное, неприятное, гадость, такая тонкая ключица, словно из сахара (хочется пососать, пока не истончится до липкой лужицы), хлопковая серая рубашка напитывается жженым потом. Вода, которую подливает он в шероховатую пыльную почву, вся напитана ее страхом, как если бы кого-то тошнило невидимой, но тяжелой, как свинец, паникой прямо в водопроводную воду сквозь кран: это могло бы выглядеть, будто пьет, но ровно наоборот – присосавшись белыми губами к крану, выпускает в него ужас навсегда, такое облегчение, но не легче. Кактусу тоже было не легче, но, когда девушка уезжала в отпуск, всегда цвел – и это было облегчение, отсутствие зияющей щели чужой боли в земле под твоими корнями. И земля под твоими корнями, и земля под твоими корнями. Мокрая щелочная тля, 23 августа чей-то день рождения, от экрана лэптопа исходит терпкий утренний пар. Быть кактусом – это как не спать всю ночь перед экзаменом на первом курсе, а потом рано утром выйти на улицу в ларек-ночник, в шесть майских рассветных ноль ноль, и ощутить тот самый кислый бумажный привкус во рту и выше – до самой изнанки черепа, и понять: этой ночью закончилась какая-то важнейшая глава в жизни, а заметить это невозможно, потому что некоторые вещи замечаешь только во сне. Вода несет в себе сон, вода несет в себе страх, переполили кактус. Переполили, и подгнил. Как глупо воевать с братьями по оружию – песня такая была, старая. Все, все впитало поганое растение.

– Господи, – сказал А. – У меня слов нет. У тебя вышло хоть что-то передать через кактус этот чертов?

– Я не сразу поняла, как в этом случае может происходить работа коммуникации, – сказала Лина. – Но потом догадалась. Она вернулась из отпуска, снова очутилась в кабинете с этим, один на один. И я закрывала и открывала цветок. Всякий раз так делала, когда она приходила. Когда я поняла, что она знает, что я знаю, что она знает, я сообщила ей: грипп, через год, до Хэллоуина не доживешь. И она пошла и скопировалась, потому что очень испугалась.

– И потом увидела эту срань на подоконнике?! – заорала я. – Еще бы. Я бы тоже от такого избавилась.

– Только вот я не вижу никакой практической пользы в передаче таких сообщений, – сказала Лина. – Допустим, я предупредила ее, она умерла и скопировалась. Потом к ней попал этот кактус, она его обменяла у меня на кота, я получила кактус, передала ей сообщение, благодаря которому она скопировалась. Замкнутый круг. Смысла нет.

– Ой, есть, – сказала я. – Еще какой смысл.

– Ее убили, – сказала Лина Лине, указывая на меня.

– Ужас какой, сочувствую, – ответила Лина Лине, потом перевела глаза. – Мне так жаль. Больно было?

– Нет, нормально.

– А кто убил? – спросила Лина.

– Я, – ответил муж.

– Почему?

Муж пожал плечами.

– Убивают не по какой-то причине, – сказала я. – Никто никогда не делает ничего такого, чтобы за это можно было убить!

– Короче, ей нужно выяснить, что случилось и почему, – объяснила Лина Лине.

Лина посмотрела на мужа, потом на меня.

– Я похищенный дубликат, который еще не убил, – быстро сказал муж. – Меня скопировали до того, как я ее убил. Так что у меня тоже есть живой оригинал и прототип! Может, мы с тобой в тюрьме в соседних камерах сидим.

– Может, я еще не в тюрьме, – испуганно сказала Лина. – Может, нас со Слоником и правда отвезли домой.

– Отвезли, конечно, – ответила ей Лина. – А есть способ это как-нибудь выяснить?

– Пока непонятно, – сказала Лина. – У меня есть еще синяя бутылка из чьей-то детской, чемодан из комнаты для потерянного багажа, пластиковый пакет – сувенир из музея экологии в Лос-Анджелесе, калькулятор 1996 года выпуска – на нем написано – и аудиокассета группы «Bad Religion» того же года, и группа, кажется, тоже из Лос-Анджелеса.

– Я могу помочь с кассетой, – слишком оживленно сказал А. – Мне есть на чем слушать.

Я в ужасе уставилась на него.

– Остался плеер от знакомой. – уточнил А. – Она уехала, а плеер остался.

– Умерла, – шепотом сказала я. – Умерла, умерла, умерла.

* * *

– А можно что-нибудь сделать с калькулятором? – вдруг спросил С., как мне вначале показалось, чтобы просто чем-то разбавить неприятную тишину. – В 1996-м мне было шестнадцать. Летела комета. Так все было красиво, понятно. Молодость, будущее. Вдруг через калькулятор можно что-то мне передать. Типа, не проеби это все.

– Ты все равно проебешь, даже если тебе это и передать, – сказал А. – Ты помнишь вообще что-нибудь про калькулятор? Точнее, нет. Ты рассказывал кому-нибудь про странный случай с калькулятором, случившийся с тобой в 1996-м?

– Нет, – мрачно ответил С. – Почему ты это спрашиваешь?

– Если не рассказывал, значит, ничего не было. Если ничего не было, значит, передать тебе сообщение из калькулятора невозможно. Было бы возможно, тебя бы тоже здесь не было. Или ты хотел бы длиться вечно?

– Да кто я такой, чтобы длиться вечно?! – сказал С. – Ой, это же название песни. Только не помню какой. Хочется верить, что моей.

– Вы, ребята, все больные какие-то, – сказала новая Лина.

– Они да, – подтвердила изначальная Лина. – Но мы-то с тобой в порядке, да? И сделаем что-нибудь для того, чтобы помочь бедным больным ребятам?

Дверь скрипнула: в домик вошел испачканный в земле и чем-то желтом котик. В зубах его была толстенькая мертвая мышка в золотистой шубке. Котик подошел к одной Лине, потом к другой. Немножко покружился, присел и оставил мышку перед нашей Линой.

Лина подняла мышку, положила на ладонь.

– Спасибо, – серьезно сказала она котику. – Правда спасибо.

– Не ешь, там вирусы, мышиный грипп, – предупредил С., и они с А., переглянувшись, почти расхохотались. Как будто бы обстановка стала немного расслабленней, приблизившись к норме.

– Бабка съест, – буднично сказала не наша Лина.

– Ну что ж, – сказала наша Лина. – Получается, у нас в распоряжении есть только вещи, да и то не все.

– Нет, не только, – так же буднично сказала не наша Лина, нежно снимая мертвую мышку с благодарно протянутой ладони нашей Лины. – Есть еще порталы. Их несколько штук, буквально два-три.

– Какие порталы? – спросили мы все.

– Я потом объясню, – сказала та Лина, которая лично теперь вдруг резко стала важней и родней всех. – Это сложно. И большой стресс. Давайте не всё сразу.

Из соседней комнатки прибежала бабка и, уставившись на Лину, как на новогоднюю елку, радостно закурлыкала:

– Мышь бабке принес! Молодец заинька! Кот-добытчик! Я ему яичко, он мне мышеньку!

Бойко схватив мышку за коченеющий хвостик, бабка отправила ее себе в рот. Поскольку из всех присутствующих лишь у меня одной был непередаваемый опыт интеракции с глубинами бабкиного рта, стошнило тоже меня одну.

– Театр закрывается, – сказал С. – Нас всех тошнит.

* * *

Ближе к утру все начали расходиться. Мы с мужем пошли домой через лесопарк. А. и С. отправились к А. Лина решила пропустить два последних дня конференции (поскольку она ее организовывала, почти со всеми докладами она уже была знакома), сославшись Комитету на огромный, неподъемный стресс после инцидента со старушками и С., и остаться на пару дней в домике, чтобы пообщаться с самой собой.

Как она потом рассказывала мне, ей вдруг стало невыносимо жалко ту, вторую себя. Ведь она несколько месяцев в страхе и бесконечном самоуничижении жила в этом холодном жутком домике, сотканном из воспоминаний собственного кота, умноженного на двенадцать, с мертвой бывшей хозяйкой этого кота – умершей в этом же домике, повторюсь, повторюсь – и навязчиво хотела явиться в Комитет восстания мертвых и повиниться перед той, первой Линой, с которой она так грубо, так бесчеловечно поступила. Но ей было чудовищно стыдно, она ненавидела себя за этот поступок. Себя она ассоциировала именно с настоящей, живущей Линой – и испытывала поэтому невыразимую вину перед своим дубликатом. Хотя на самом деле обе они фактически были жертвами настоящей Лины, судьба которой на тот момент была нам неизвестна. Жизнь в лодочном домике не походила на праздник – скорее, это была своего рода тюрьма, в которую мучимая виной Лина поместила себя добровольно. Чувство раскаяния оказалось таким сильным, что даже приглушало страх по поводу того, что она спала, наверное, в той же кровати, где разлагалась бабка со съеденным лицом. Но лицо бабки всегда было целым – видимо, котик благополучно забыл про этот травматичный эпизод. Разве что сама бабка иногда видела призрак себя самой – ой, подпрыгивала она и хохотала, там на печи бабка без лица лежит! Но нестрашно лежит, уточняла она, как кукла. Просто кукла-завертыш. Поэтому и лица нет, не страшно.

Объяснить эти моменты Лина и не пыталась и все время говорила себе, что вот-вот пойдет в Комитет и сдастся.

Когда мы с А. в шутку назвали Лину и Лину близнецами-шпионками, они вдруг словно стали одним человеком (они и были одним) и очень серьезно сказали нам:

– Да, мы работали на правительство до того, как попали сюда. Но когда попадаешь сюда, ты не можешь быть шпионом. Потому что когда ты на этой стороне, ты всегда на этой стороне.

И этому невозможно было возразить.

16. Тень белее белого

Утром, когда мы возвращались, было еще темно. Я вспомнила ранние мучительные походы в школу в первую смену – по сиреневой бетонной тьме, из которой мягкорукие фонари будто ножницами старательно вырезали силуэты неровных черных деревьев, чтобы вклеить их в неприятный на ощупь выгнутый от акварельной влаги альбомный лист: первый урок – рисование. По снегу полз медленный, как разлитый мед, золотой неприятный свет, в голове кисло ворочалось горькое чувство разрушенного сна – и именно сам сон, как все, что разрушено, и ощущал горечь, а я не ощущала ничего, кроме точной догадки о том, что это воспоминание – не мое, совсем не мое.

Я бы сказала, что оно может быть твоим, если бы не знала наверняка, что у меня нет доступа к твоим воспоминаниям. Ни у кого нет доступа к твоим воспоминаниям, и резонно было бы сказать, что они умерли вместе с тобой, но все-таки они не умерли вместе с тобой. Просто ни у кого нет к ним доступа – используем сейчас ту лексику, которую нам выдали, за неимением иной.

Когда нам выдадут иную лексику – я обещаю, что, кем бы я ни была в этот момент, расскажу тебе обо всем иначе, обновленным способом. И даже если это произойдет без меня, это все равно произойдет, я тебе обещаю. Самообещающий текст страшнее самоисполняющегося пророчества.

Говорить было как будто и не о чем. Муж спросил, знаю ли я, кому принадлежало кольцо, подаренное мне А. Возможно, если постараться освоить ту нырятельную технику, о которой так метафорически рассказала нам новая Лина, получится через кольцо как-то освоить коммуникацию с пальцем, которое оно обхватывает. Настучать этим пальцем послание, например.

Память подсказывала мне, что через кольцо лично я пока могу освоить лишь коммуникацию с ледяным и мягким, как черничный вареник-изгой, который разморозили и забыли сварить вместе с остальной вареничной братией, бабкиным ртом, полным студенистой мглы и мшистого чайного гриба, настоянного на засахаренных мышах. Все, что не было моей памятью и что моя память обтекала, как вода порой обтекает полутелесный контур призрака, намеренно выбежавшего под ливень, чтобы в отчаянии договорить уже в качестве формы (к форме чаще прислушиваются), подсказывало иное: мой шкаф является телефонной будкой наивысшего качества. Самой лучшей, самой красивой и новой телефонной будкой нового мира. В том, что это новый, лучший мир, который мы обязательно построим, я не сомневалась с той самой секунды, когда увидела, как загорелись глаза новой (лучшей?) Лины, когда она сказала: когда ты на этой стороне, ты всегда на этой стороне.

И нет никакой иной стороны, кроме этой.

Точнее, сторона всегда эта.

Дома муж, решивший немного поспать после этого бесконечного дня, отправился в ванную и зашумел оттуда водой-предательницей, а я быстро отперла дверь шкафа, положила обе руки – левую и правую – (понимаешь ли ты, зачем я это написала? если да, пожалуйста, положи мне на голову обе прямо сейчас, вначале левую, потом правую) на шкатулку с мамиными письмами и почувствовала, как вся вибрирую, будто бледная пирамида из двенадцати котов.

– Я тут подумал про Гарри Гудини, – сказал муж, выбравшись из кошмара и предательства водной процедуры. – Не знаю почему. Может быть, потому что закрыл глаза под душем и задержал воздух – ты же знаешь, что он мог задерживать воздух на три минуты? Или пять?

– Гудини? – испугалась я. – Почему пять? Это в связи с чем? С тем, что он из ящика выбирался? Да? Из ящика?

– Господи, да нет же, – сказал муж. – Не из ящика. Я же не из ящика вышел сейчас, а из душа.

– А я вышла из ящика, да? – тревожно спросила я. – Ты это хотел сказать?

– Да нет, что с тобой такое? Из какого ящика ты вышла? Из гроба, что ли? Ты опять начинаешь?

– Нет, – промямлила я. – Просто накатило что-то. Ну, рассказывай.

– Короче, Гудини. Я вспомнил, что когда-то читал о нем книгу. Теперь уже не нагуглить какую. И вряд ли смогу вспомнить название. Но – сразу говорю, я не дословно это помню – когда он показывал свои штуки, все эти фокусы, в мире была эпидемия спиритуализма. Многим казалось, что Гудини с его трюками тоже помогают духи. Так считал и сэр Артур Конан Дойл, который дружил с Гудини. Точнее, он стал его другом специально, потому что сам был одержим спиритизмом и был уверен, что Гудини помогают духи, просто он это от всех скрывает. Он агрессивно навязывался ему, буквально лип к нему, лез, приставал со своей женой вместе – она была какой-то известный медиум, Леди Дойл, такая демоническая тетка. А у Гудини когда-то давно умерла мама, которую он страшно любил, и они условились, что мама после смерти передаст ему только им двоим известное послание, послание-шифр. Мама ничего не передала, поэтому Гудини с тоской и отчаянием понял: после смерти ничего нет. И очень жестко относился к медиумам и спиритизму. Но без ненависти. А потом, когда на него свалился Конан Дойл, который тогда помешался на феечках – ему было уже не до Шерлока Холмса, он писал про фейковые фото девочек с феечками и сам, кажется, уже видел феечек повсюду – Гудини на минутку поверил. Как бы допустил, что загробный мир все-таки есть и мама может с ним связаться – предположим, через леди Дойл.

– Мама. Связаться. Очень странно. Почему ты это вспомнил?

– Не знаю. Просто оно все целиком промелькнуло в голове – память о прочитанной когда-то книге. Причем я ее не специально читал. У меня была командировка, я ночевал в крошечном отеле в том городке в Вирджинии, ты помнишь, там еще рыжие козы за окном паслись смешные, я присылал фото. И там в холле была библиотека – крошечная, на три полочки. Я взял книжку про Конан Дойла, думал, что там про Шерлока Холмса будет. А это оказалась история про спиритуализм и о том, почему он на этом помешался – у него любимый сын на войне погиб. Причем страшно тупо погиб. Прикинь, его ранило двумя пулями в шею! И он выжил. А в госпитале умер от какой-то дурацкой инфекции или простуды. И, в общем, Конан Дойл, у которого тогда в голове летали только феечки, и его жена-медиум устроили для Гарри Гудини сеанс связи с матерью. В день ее рождения. Но все пошло не так. Призрак вроде как явился: жена Конан Дойла, медиум, начала вся трястись, как было принято в те времена при контакте с духами, ее рука задергалась и начала писать – и в итоге выдала огромную, с вензелями, размашистую записку. Многословную и очень приветливую, книжную такую: что-то такое, типа, дорогой сыночек, не могу передать всей радости по поводу того, что наконец-то рухнули стены и я могу сказать тебе, как горжусь тобой и человечеством, что изобрело способ общаться с миром мертвых. На хорошем английском. При этом, наверное, эта леди-медиум и правда была чем-то одержима, не знаю. Но на Гудини это произвело чудовищное впечатление! Это разрушило его веру в возможность коммуникации после смерти. Потому что его мама не знала английского. Она говорила на венгерском. А еще на листе бумаги жена Конан Дойла начертала крест – но мама Гудини была иудейкой, и она никогда не чертила бы крестов. Ну и еще сеанс был в день ее рождения же, 17 сентября вроде. Или нет. Не помню. Не важно. Короче, она это не упомянула. Гудини понял, что все это шарлатанство и что после смерти и правда ничего нет. Или есть, но связи все-таки нет. Ведь мама так и не передала ему кодовое слово.

– Ты почему это вдруг вспомнил? – снова спросила я.

– После всего, что случилось ночью, после всего, что Лина рассказывала. Вспомнил, что люди всегда хотели коммуницировать с мертвыми. Но что, если, когда началась эта эпоха спиритизма, коммуникация и в самом деле была – но не с мертвыми, а, например, с нами? Через предметы, стук, радиоприемники, электронный голосовой феномен. Может такое быть?

– Да это шарлатанство какое-то, – сказала я. – Просто время было такое. Война, болезни, грипп-испанка, тиф, столько народу умерло, жуткая травма для всего человечества. И хотелось найти утешение, как-то достучаться до тех, кто ушел. Плюс развитие науки. Все так надеялись, что смерти нет. Думали, что наука поможет наконец-то связаться с милыми мертвыми. Но при чем тут мама Гудини?

– Сейчас объясню, – сказал муж. – В общем, после этого неудачного эпизода Гудини больше не общался с Конан Дойлом. При этом Конан Дойл в своих воспоминаниях восторженно писал, что они и правда вызвали маму Гудини и она с ним говорила и передала ему кодовое слово. А сам Гудини писал, что он не чувствовал маму, ее не было там. Потому что во всем происходящем не было того ощущения, которое бывает, когда мама рядом. Ты понимаешь, какая это точная формулировка? Ну и он упомянул, что мама вообще-то плохо знала английский.

– Она могла выучить английский после смерти, – зачем-то сказала я и тут же поняла, какая это глупость.

– Ты мыслишь, как Конан Дойл! – сказал муж. – Потому что он предположил то же самое! Ты могла бы быть Шерлоком Холмсом, расследовать убийства.

– Да? – спросила я. – Серьезно? Как интересно! С какого бы убийства мне начать?

Муж осекся.

– В общем, они больше не общались. А Гудини посвятил всю оставшуюся жизнь тому, чтобы максимально жестоко развенчивать и разоблачать медиумов. Медиумы его ненавидели, постоянно предсказывали ему скорую нелепую смерть, хватали за руку, пророчили ужасное. Всё повторяли: не доживешь до Хеллоуина – и он правда умер в ночь на Хеллоуин, но через три года после предсказания, бывает. И умер правда нелепо, совсем по-дурацки. Перед смертью он договорился с женой: если там что-то есть, он обязательно передаст ей весточку с кодовым словом. На всякий случай договорился.

– И что?

– И ничего. К жене потом несколько лет ездили ходоки, лучшие медиумы мира. Никто так и не передал ей то самое слово. А Гудини похоронили в ящике – таком, из которого он обычно выбирался. И исполнили его последнюю волю: положили ему под голову пачку маминых писем.

– Чего?! – закричала я. – Ты что имеешь в виду? Зачем ты мне это рассказываешь?

– Я правда не знаю зачем, – сказал муж. – Говорю же, вспомнил книгу и понял, что хочу с тобой поделиться.

– Если ты хотел со мной чем-то делиться, не надо было меня убивать! Когда ты хочешь делиться чем-то с людьми, ты обычно их не убиваешь!

Муж пожал плечами и пошел спать. Я добрела до гостиной, свалилась на диван в чем была (а в чем я была? я не обратила внимания. а без внимания у нас ничего не существует, ты это уже наверняка понимаешь) и заснула в первый раз за этот невыносимый день? был ли это день? можно ли называть это днем? – что бы это ни было, оно закончилось.

Когда я проснулась, муж уже сидел на кухне и смотрел стриминг с симпозиума. Лины на симпозиуме не было – вероятно, она все это время общалась с самой собой. Их можно было понять.

– А какое было кодовое слово у Гудини и его мамы? – спросила я наждачным теневым голосом, наливая себе кофе.

– Прости, – сказал муж.

– Да ладно, все нормально, – вздохнула я.

– Нет, это было кодовое слово: прости. А ты не прощай, – ответил муж.

– Хорошо, – сказала я. – Прости.

И села у окна и стала смотреть на необъяснимый желтый туман, который давали вместо контекста.

Я хотела спросить мужа, откуда он сам знал кодовое слово. Но потом поняла, что он его не знал. Но при этом это было то самое слово. Просто мы находимся на этой стороне, поэтому не можем не знать кодового слова.

Здесь, в этой точке необъяснимого желтого тумана, я должна попробовать объяснить тебе – или начать объяснять тебе, – как я стала диктатором.

По большому счету, мое метасообщение тебе – это попытка объяснить, как, изначально став собакой, я в итоге стала диктатором. Эта умопомрачительная траектория самонаправляющегося снаряда, который попадает в собаку, а потом в диктатора: одним выстрелом в двоих! – была бы недостижима, если бы Лина не встретилась с самой собой. Любая встреча с собой необратимо меняет всех свидетелей этой встречи (кроме самих участников, разумеется): в данном случае, мне кажется, она изменила мир.

Очень скоро выяснилось, что Лина и Лина решили не расставаться. Им было друг с другом комфортно, они понимали друг друга с полуслова. Первое время решили жить на два дома – немножко прибраться у бабки, оборудовать там нормальную связь, но периодически оставлять бабку одну с котиками: справится, сдюжит. Тем более что отучить бабку есть мышей, которых приносили коты, было, судя по уверениям новейшей Лины, невозможно. Ложная память кота нерушима: ела мышь – значит, ела мышь. А может, бабка была настолько плоха в своем психическом путешествии в бездонные пучины безумия, что и правда однажды съела мышь, чем навсегда травмировала кота: такое не забудешь. Так или иначе, периодическое присутствие рядом полусумасшедшей бабки, которая ест мышей, – нормальная плата за счастье долгожданного обретения себя или встречи с самой собой, как бы чудовищно это ни звучало (а будет звучать еще чудовищнее, я тебе это заранее обещаю). Лины вместе ходили в Комитет восстания, участвовали в разработках Комитета по починке интернета для мертвых – и новая Лина в какой-то момент рассказала им про те самые немногочисленные порталы, через которые можно физически попасть в реальный мир, несмотря на то что нас отключили и связи нет. Другие, настоящие порталы: чтобы в реальном мире быть не вещью, но человеком, биологическим телом.

Мне и всем нам на тот момент казалось, что такого не бывает. Пересадка сознания из биологического человека в биологического человека была невозможной по целому ряду причин. Ничего конкретного об этих причинах никто не знал. Общепринятой версией были соображения гуманности и биоэтики; хозяином и владельцем тела должен являться тот, кто в нем родился. И даже если в нем кто-то умирает – скажем, упал с лестницы, спускаясь покурить, ударился головой, смерть мозга, – он, даже отсутствуя, продолжает являться хозяином и владельцем тела (оставить органы как донор – это совсем другое). Пересадка сознания в киборга и искусственное тело тоже была невозможна – более того, запрещена. Что-то похожее разрешалось только военным и только на крайне ограниченное время спецопераций. Как я уже говорила, человеческое сознание, помещенное в не соответствующее этому сознанию тело, не способно полноценно существовать в реальном мире. Я плохо разбираюсь в нейробиологии – точнее, я бы хотела разбираться в ней лучше, но уж как есть – и тем не менее понимаю, что человеческое сознание навсегда остается человеческим и поэтому антропоцентричным, так что безболезненно существовать и функционировать вне биологического тела оно может либо в интернете для мертвых в качестве дубликата (память которого о биологическом теле даже если не идентична телу, то хотя бы не вступает в конфликт с сознанием), либо больше нигде.

Да, я выражаюсь неточно – я понимаю, что выбор «либо там, либо больше нигде» выглядит алогичным, но поверь: в этом есть смысл. Потому что выбор действительно есть. Выбирая «больше нигде», приходится судорожно прыгать туда-сюда между несколькими пылающими разновидностями невозможности, как между расставленными в комнате без окон горящими креслами, каждое из которых сулит 90 процентов ожогов всего тела или всей памяти о теле (память о теле болит не меньше тела) и точно так же нарушает законы логики – почему так хорошо горит, если нет окон?

Но антропоцентричная логика интуитивна и вытекает из мозга подобно тому, как мозг вытекает из разбитого черепа. Есть и иная, чужая логика. И в логике «больше нигде» – а это и есть наша нынешняя логика – человеческое сознание, если его правильно переместить, может размещаться и в яблочке, и в бутылочке, и в каштане на подоконнике. Только вот при этом оно будет равно сознанию яблочка, бутылочки и каштана. Точно так же, как мое сознание, оказавшись в собаке, редуцировалось до сознания собаки. Быть человеком можно лишь внутри человека. Внутри собаки – пустота. Внутри всего, что не человек, – бездна бытия, но человека там нет.

Поэтому все ранние попытки пересадить человеческое сознание в биоэлектронное специально выращенное тело, как правило, заканчивались катастрофой. Человеческое сознание, становясь редуцированным (или наоборот, расширенным – последние биоэлектронные тела были вполне качественными), до уровня сознания биоэлектронного, ненастоящего, неживого биологического тела, испытывало невообразимый, жуткий ужас, выражающийся в бесконечном непрекращающемся крике. И чем более похож носитель был на человека, чем ближе он бесконечно приближался к нему, тем страшнее был этот крик.

Я знала об этом и раньше, но не так подробно: первая Лина рассказывала мне, что пересадка невозможна. Иногда возможна только для военных – но, повторяюсь, ненадолго, потому что слишком уж это мучительно.

Не знала я только про бесконечный крик.

Выяснилось, что где-то один-два из десятка годами тщательно тренируемых на все это дело военных максимум оказывались способными не сойти с ума, очутившись в теле киборга, – не зайтись в этом бесконечном крике. Остальные начинали орать и не прекращали, даже вернувшись обратно, в свое обычное тело. Продолжали лежать и кричать – их не брали ни таблетки, ни транквилизаторы, человек просто ломался навсегда. Как выяснилось, практически все, кто лежал и орал, не так давно проходили глубокую психотерапию; тогда терапия еще не была запрещена. Те, кто справился кое-как и сдержал крик – а значит, психически выжил, – на терапию не ходили. То ли денег было жаль, то ли по какой-то внутренней причине считали подобные манипуляции стыдными, несмотря на то что стыдным в то время считалось, скорее, на терапию не ходить.

После нескольких лет военно-полевых исследований и потерь нескольких тысяч прекрасно натренированных специалистов по борьбе с мировым терроризмом было решено запретить терапию, приравняв ее к преступлению уровня нелегального оборота немедицинских наркотиков. Что-то выяснилось про терапию нехорошее, непонятное: и дубликаты из тех, кто был в терапии, получались какие-то «битые», и условно невозможная пересадка (пересадка невозможна, всем просьба покинуть вагоны) получалась для них еще более невозможной.

Среди тех военных, кто заходился в крике, некоторые раньше проходили через терапию, а некоторые – не проходили. Но зато все, кто выдерживал пересадку в военного киборга – час, два, три, некоторые даже четыре с половиной часа выдерживали (это был максимум, к сожалению, больше не удавалось никому), сдерживая этот страшный крик, – были вне терапии уже много лет либо не подвергались ей никогда. Получалось, что отсутствие терапии все-таки не являлось гарантией сохранности сознания при попытке пересадки. Но по крайней мере давало хоть какие-то шансы.

Почему же терапию запретили, несмотря на то что пересадка оказалась невозможной и в мирной жизни? Вероятно, все-таки где-то тайно проходили разработки улучшения пересадочных технологий, и терапию решили упразднить с позиции надежды или оптимизма: чтобы хотя бы в будущем иметь шанс пересаживания людей в не-людей. А может быть, правительство больше не хотело терять военных и было проще криминализировать всю терапию разом, чем тратить огромные ресурсы на отбор тех, кто никогда не был в терапии (ведь точно врали бы, умалчивали, обманывали; потом пришлось бы выбрасывать гигантские деньги на обучение и пересадку, а он орет как умалишенный, то есть он и есть умалишенный). Теперь уже сложно сказать. Наверное, терапию запретили точно так же, как запретили тяжелые наркотики и диссоциирующие психоделики – и это не метафора и не сравнение, а прямая аналогия. Терапия изменяла сознание на таком же глубинном уровне, как и некоторые психоделики. И несмотря на то что она вроде бы – как считалось – делала жизнь человека лучше, в целом она разрушала то, что делало личность уникальной, растворяя и преодолевая травмы и проникая в память о прошлом так, что прошлое и память одинаково растворялись в новом счастливом существе.

Да, терапия облегчала жизнь при жизни. Но ценой отмены жизни после смерти.

Еще, вероятно, дело в границах. Популярные на момент запрета терапии практики слишком серьезно формулировали и теоретизировали весьма условное понятие границ. На самом деле никаких границ нет: есть иллюзия границ как возможности влияния. Работая с границами, терапия фактически создавала эти границы из ничего – и они становились железобетонными, помещая сознание в своего рода бункер. Воскрешенный дубликат, при жизни слишком критическое количество лет находившийся в терапии, зачастую оказывался этим самым железобетонным бункером – его знания не могли подгрузиться в контекст и обогатить его. И соответственно, контекст для него тоже не включался. Это было похоже на аутизм, только слишком наглядный – аутизм как самую настоящую психическую метафору.

До сих пор среди дубликатов нашего города есть несколько десятков терапированных контекстуальных аутистов – это те, которым не повезло быть в активной долгоиграющей терапии на момент копирования. Закон о криминализации терапии наше правительство подписало сразу же после того, как разобрались, откуда берутся контекстуальные аутисты. Эти несчастные, конечно, могли безболезненно созваниваться с родственниками, но после слияния контекстов так и продолжили существовать в полной изоляции от интернета для мертвых. Мы видели их, но они не видели нас, смотрели сквозь, пугались, если мы хлопали их по плечу – для них мы были цифровыми призраками мира по ту сторону крепких, старательно наработанных психических границ. А потом терапию запретили во всем мире (точнее, том мире, где всем руководило мировое правительство). Всем, кто был в терапии на момент запрета, наотрез отказали в копировании как минимум на год – а после года только на свой риск (идеальный срок был четыре с половиной года – за это время, как правило, границы выветривались).

В зрелом возрасте я практически не была в терапии. Разве что много лет назад, совсем давно – когда муж первый раз ненадолго уходил и я осталась одна с дочерью на месяц или два, я не помню точно. Друзья тогда убеждали меня, что я полна суицидальных мыслей и постоянно их озвучиваю в режиме ультиматума (была ли я на самом деле полна хоть чем-нибудь в то время?), – и посоветовали хорошего терапевта. Терапевт прописала мне таблетки, которые вычистили суицидальные мысли так же основательно, как и воспоминания о них – я до сих пор не помню, были ли у меня тогда, черт подери, суицидальные мысли? Как они выглядят, какой они формы? Спросить самих друзей возможности не представилось – со временем я забыла о том, что именно эти друзья у меня были (вероятно, друзья шли в связке с суицидальными мыслями и забылись тоже цельным пакетом), поэтому я не включила их в доверенный список посмертных контактов. Когда я починилась, я решила больше никогда не ходить к терапевту. Мне почему-то было невыносимо стыдно за себя прошлую, слабую, ничтожную, шантажирующую друзей суицидом. Все, что я запомнила, – это упражнения на границы и сепарацию, которые разучивала под диктовку терапевта, широко дыша и растягивая руки во все стороны, будто меня колесуют бледными конями. В памяти нет ни текста, ни чувства – только эти раскинутые от моря до моря, дрожащие от мышечного напряжения руки. Тело – точнее, воспоминание о теле – до сих пор держит в себе эти упражнения (воспоминания воспоминания, вспомнила я, вот снова она, вымышленная тема моего письма) и может при случае показать их без слов. Мое аутичное тело, бывшее в терапии, – тело-афатик, у него нет ни речи, ни памяти, лишь мучение и железобетонные границы, выращенные там, где отсутствие границ доставляет сильнейшую боль.

Когда эти границы рушатся, как плотина, боль оказывается и вовсе невыносимой. Она и есть крик – все сигналы приходят в сознание одновременно, не фильтруясь мозгом. И это так страшно, что, начав кричать и заметив, что это словно замедляет поток сигналов, уже не можешь перестать – так же как невозможно спрыгнуть с горящего велосипеда, который слишком быстро, невероятно быстро катит к отступающему испуганному морю.

Через несколько дней Лины вызвали меня к себе в Комитет восстания мертвых, чтобы рассказать про бесконечный крик.

И чтобы поставить перед фактом: если я захочу, я могу попасть в диктатора.

– Попасть в диктатора, – сказала Лина.

– Попасть в диктатора, – сказала Лина.

Лина могла говорить это сколько угодно, и Лина могла говорить это сколько угодно – я все равно не понимала, о чем речь.

– Мы проанализировали дискурс твоего доклада о присутствии в собаке, – сказала Лина уже не так важно какая, – и поняли, что ты справишься.

– Вторая собака на самом деле диктатор? – холодея, спросила я. – И это она управляла мной, когда я снимала с ее плеч ледяной камень тяжелее ветра?

– Нет, – сказали Лины. – Все намного проще. Осталось несколько открытых дверей, и, если тебе до сих пор хочется попасть в реальный мир, мы готовы помочь. Но если тебе страшно, ты вправе отказаться.

– Мяу, – хрипло сказала я чужим голосом, приоткрыв рот и еще не успев напрячь голосовые связки. Это в комнату тихо притопал один из Слоников – Лины взяли пару котов на работу, развлекать сотрудников.

Оказалось, что можно попасть в диктатора, объяснили мне Лины.

После того как возник интернет для мертвых, наше мировое правительство заключило жесткий, нерушимый договор с теми государствами, которые в наше государство еще не вошли, но хотели бы: пересадки запрещены, никто не должен страдать, закон о невозможности влияния нарушить невозможно. Франшиза на копирование человеческого сознания после смерти передавалась государству-участнику только при условии соблюдения общемировых правил. В противном случае даже при одном-единственном нарушении у государства-участника навсегда изымалось право добавлять своих граждан в мировой контекст.

Но вышло так, что несколько государств, подписавших договор и первое время бойко практикующих копирование у себя, нарушили договор. Вначале в одной стране на другом континенте умер диктатор, который правил ей больше сорока лет, – и договор оказался нарушен. Потом в другой стране – на том же континенте – умер диктатор, который не сменялся, что ли, с начала нулевых, – и другая страна тоже нарушила договор, что поделать. Потом – третья. Отобрать технологии у этих стран, конечно же, попытались, но ничего не вышло – те просто прекратили копировать обычных граждан (для виду, конечно же, да и не так уж их волновали посмертные судьбы обычных граждан – гораздо важнее было сохранить лидера), но, как выяснилось, тайно продолжили пользоваться технологией, чтобы умершие диктаторы могли править страной не только из темноты странного, немноголюдного своего контекста, но прямиком из реальности покинутого ими мира и новых, свежих мясных тел.

Для этих диктаторов подготовили целый банк тел – причем подготовили заранее. Как выяснилось, успешные попытки клонировать диктаторов предпринимались еще до того, как копирование стало возможным, так что на момент смерти у каждого диктатора хранилось по несколько десятков неплохих моложавых дублей лет тридцати. Клоны диктатора той страны, которая больше всего волновала Лину и Лину (по понятным причинам), воспитывались в каком-то закрытом детском учреждении вроде санатория, ничего в жизни, кроме этого санатория, не видели и к зрелому возрасту проводили время, в основном по очереди являясь капсулами для воплощения умершего диктатора, точнее, его дубликата: посещали заводы и фабрики, подписывали очередные договоры и соглашения, сажали в тюрьмы журналистов за злоупотребление терапией, открывали новые школы, произносили речи на кинофестивалях, запускали в поле новый трактор и дарили диктатору другой, соседней страны щенка большой белой собаки, смелой и вечной.

Я сама почувствовала себя щенком большой белой собаки и съежилась в кресле.

– Я ничего не понимаю, – сказала я Лине и Лине. – Хорошо, допустим, у них умер диктатор. Допустим, он продолжает править, потому что его получилось – уж не понимаю, как, но получилось – подсадить в клонированное тело. Но почему так много тел? Зачем десятки?

– Ну как зачем, – погладила меня по плечу новая Лина (старая бы никогда так не сделала, она никогда никого не касалась). – Они же только час-два могут выдержать. Иногда три-четыре, но это редко. Потом начинают орать. Или сразу же орут. Поэтому их нужно менять как перчатки. Один выдохся, орет – возвращаешься, пересаживаешься в другого. Другой выдохся – пересаживаешься в третьего. И так пока всех не переберешь. Те, которыми не пользуешься, отдыхают и реабилитируются, приходят в себя, если можно так сказать, пока ты в других. Если кто не выдерживает – их утилизируют.

Мне представился серьезный диктатор в сером костюмчике, который прямо посреди заседания парламента вдруг заходится в диком крике, падая на пол.

– А зачем орать-то? – не понимала я. – Клон-то его собственный, не киборг. Получается, и тело родное. Разве что молодое, тридцатилетнее.

– Так это не диктатор орет, диктатору нормально. Ну, относительно нормально. Орет носитель. Причем орет внутри себя. И не то чтобы орет. Он, скорее, осуществляет невыносимую, немыслимую артикуляцию крайнего ужаса и отчаяния, но мне проще объяснить это тебе через вопль. А вопит он, потому что клон, как ты понимаешь, тоже человек и ничем от человека не отличается – кроме того, что его ДНК полностью совпадает с ДНК оригинала. И сознание клона ничем не отличается от сознания любого другого человека. И если в живого человека подсадить сознание мертвого, несчастный будет не переставая кричать внутри себя страшным криком, пока его воля парализована действующим мертвецом. И тот, кого пересадили в этого биологического носителя, постоянно слышит этот страшный крик. Это мешает. То есть тебе нужно управлять чужим телом, в глубине которого находится чье-то сознание, которое, фигурально выражаясь, все время орет от боли.

– А как он тогда правит страной, если он находится в человеке, который постоянно орет внутри себя?

– Терпит, – объяснила первая Лина, – это же диктатор. У него железная сила воли и репутация. Хотя на самом деле долго терпеть он не может. Когда крик нарастает, и становится невыносимым, и вот-вот прорвется наружу, он подает специальный знак, все уже знают, какой именно. И тут же покидает территорию, чтобы оказаться в уединенном месте – туалете, ванной, да просто в стожок какой-нибудь заползет, если ситуация в поле. Тут уже телохранители подбегают, надевают портативную машинку для копирования и активации – она у них всегда с собой – и отсоединяют дубликат от тела. Тело, конечно, в конвульсиях, судороги там всякие, обмочиться может или даже что-то похуже. Тряпку в рот иногда засовывают, чтобы не орал. Хотя для таких публичных мероприятий, где говорить не надо, есть специальные клоны, которым голосовые связки вырезали сразу после рождения. Эти удобные – они беззвучно орут. Экономия тряпок.

– Да как же это технически возможно? – удивилась я. – Клонам, что ли, какие-то модули в голову вставили, а потом в них загружают диктатора всего целиком?

– А вот тут мы ничего не знаем. Допустим, у них и правда что-то в голове. Диктатора загрузил – и телом с этой минуты управляет только диктатор, а изначальное сознание сидит в углу и орет. Выгружаешь диктатора назад в интернет для мертвых – и тогда уже тело сидит в углу и орет, потому что изначальное сознание наконец-то в него вернулось и ему страшно. Может, и так. А может, как-нибудь по-другому. Может, этот портал иначе работает. Мы про саму технологию не сумели подробнее узнать, потому что у нас этому, видимо, не научились. А там видишь, хоть и диктатура, а ведь додумались как-то, – сказала одна Лина.

– Молодцы, – уважительно сказала вторая Лина.

– Да, молодцы, – кивнула я. – И что вы мне предлагаете? Попасть через этот портал в реальный мир?

Одна Лина закивала, а другая – быстро-быстро замотала головой.

– Нет, да, – сказали они. – Попасть в диктатора! А из диктатора уже – в реальный мир.

– И, – замялась я, – и что?

– И выяснишь все что захочешь. У тебя же будет тело.

– Так. – Я совсем запуталась. – Так-так-так, стойте, я не понимаю. Вы предлагаете мне попасть в тело клона диктатора вместо самого диктатора? И в этом теле, так сказать, сделать все, что я собиралась сделать в реальном мире? Потому что я сама этого хотела и доставала вас, точнее, одну из вас, просьбами меня куда-нибудь пересадить, подселить, переместить – так?

Лины смотрели на меня в каком-то благоговейном отчаянии, как будто между ними было невидимое зеркало, и это зеркало была я.

– Но как вы это все представляете? У меня же будет час-два, вы же сами говорили, что потом тело начинает страшным голосом орать изнутри.

– Иногда через три-четыре, – примирительно сказала одна из Лин.

– Я думаю, что в случае тебя это как минимум сутки, – сказала другая из Лин. – Мы изучили твой опыт пребывания в собаке – такое не удавалось никогда и никому вообще. Ты, можно сказать, медиум. Только наоборот, в обратную сторону. Тот, кто тобой одержим, полностью станет тобой. Поэтому если и подсаживать кого-то в диктатора – то только тебя. Считай, ты избранная. Ты, предположим, космонавт, который выдержал испытание всеми центрифугами.

Я почувствовала, что мне, возможно, уже не так интересно, почему муж меня убил. Убил и убил. Нет ничего интересного в убийстве. Важность детективного жанра преувеличена – был человек, и нет его. Мне нестерпимо захотелось стать автором романов в жанре детектива безразличия: подробного описания чудовищных убийств малозначимых неинтересных людей со скучными и скудными их мещанскими жизнями – таких как я – другими малозначимыми неинтересными людьми – такими как мой муж, – где всем героям абсолютно безразлично, кто кого убил и почему, и в апофеозе этого безразличия детектив схлопывается, как ядро сверхновой, в черную дыру, в которой исчезают имена и судьбы всех этих ничтожных персонажей.

– Жалко, что мы не можем тебя послать с какой-нибудь миссией, как в кино, – словно угадав мои мысли, сказала моя Лина. – Мы думали об этом. Что вот как странно получается – мы полностью закрыты. У нас есть только один портал. Сколько всего можно через него сделать! Например, изменить мир! Ну, наш мир. А вместо того чтобы изменить мир, мы используем портал, чтобы какая-то жертва гомицида, мирно живущая семейной жизнью со своим убийцей, смогла выяснить, почему он это сделал. Мы посылаем через гору мышь, чтобы ее съела нейробабка. Расщепляем резиновую уточку в атомном реакторе. Осушаем Мировой океан, чтобы найти на его дне браслетик, когда-то свалившийся со слишком тонкого запястья девочки-подростка, впервые вставшей на доску для серфа и наглотавшейся белой пены.

– Я тоже когда-то потеряла браслетик в океане! – удивленно сказала не моя Лина. – И забыла совсем об этом! А теперь вот благодаря тебе вспомнила!

– Ну конечно, ты его потеряла, потому что я его потеряла, – поджала губы моя Лина.

– Но я не помнила об этом, пока ты не сказала! А теперь вот вспомнила! Как такое может быть?

– Давайте вы дома разберетесь, – попросила я. – Мне нужно подумать. Я вообще не понимаю, при чем тут я. Это слишком серьезно.

– Очень серьезно, – кивнули Лины.

– Там же телохранители, охрана, все его знают, вся страна знает, как он выглядит, – и что я, и как я в этом состоянии что-либо выясню? Мне что, придется притворяться диктатором?

– По большому счету мы все так и живем, постоянно притворяясь диктатором, – сказала моя Лина (моя Лина обожала так говорить; более выдержанная и постаревшая ее версия шутила реже и неохотнее). – Ты подумай. Все равно кроме тебя некому. Если не ты – то никто. Думаешь, меня это радует? Мне и самой неприятно, что такая уникальная возможность предоставляется нам только для того, чтобы ты смогла решить свою мелкую бытовую бабскую, по большому счету, проблему. Это чудовищная профанация сакрального. Понимаешь? Это как первый полет в космос. Такое значимое событие, прорыв, поворотный пункт в истории человечества. И представь: летит не тренированный космонавт, исследователь, верный сын отечества, которого годами готовили к великой миссии, а… ну как бы это сказать. Запуталась. Вместо космонавта летит, скажем…

– Собака, – сказала я. – Вместо человека в космос летит собака. Я все правильно поняла. Тупая собака со своими бабскими проблемами.

Повисла очень нехорошая, массивная пауза. Если бы паузы были объективными вещами, через эту паузу, несомненно, получилось бы попасть во все нотные сборники мира, заставив всех пианистов, оказавшихся в тот момент за инструментом, сыграть ту самую песню С. про пуделя – пусть это и не его песня; вероятно, именно таким образом она могла бы стать его.

– Говорящая собака, – укоряюще, как будто бы я ее оскорбила, сказала моя Лина. – Мы, может, и кого-то другого отправили бы, и с совсем другой целью. Но язык – язык знаешь только ты.

Спасибо, мама, ты всегда говорила, что язык твоей страны – тот, который мог бы быть мне родным, если бы не был таким неродным, – когда-нибудь мне пригодится. Кто бы мне тогда сказал, для чего именно! Родной язык, таким образом – единственный пропуск женщины в мир информированности о том, по какой причине муж нанес ей двадцать три колюще-режущих.

– Я думала, что если попадаешь в чужой мозг, то уже знаешь язык, – сказала я. – Во всяком случае, если это такое же подселение, как у меня было в собаку. В собаке я знала язык собаки, пусть это и был не-язык и не-речь.

– Может, и знаешь. Но если все-таки ты будешь находиться в отдельном модуле и через него контролировать тело – то тебе придется задействовать языковые зоны мозга исключительно с моторной целью. Поэтому на случай того, чтобы диктатор не заговорил на иностранном языке и не запорол свою большую миссию, это должна быть ты. Пусть у тебя и маленькая миссия.

– Маленькая собачья миссия, – кивнула я. – Понимаю. Я подумаю.

Перед тем как попасть в диктатора, я действительно долго думала. Это было невыносимо. С одной стороны, казалось интересным снова попасть в страну, из которой мама сбежала. Я бывала там несколько раз в детстве – мама каждое мое детское, мягкотелое лето привозила меня к бабушке. (Ты помнишь, какая я была? Помнишь, как мы обменивали у маленьких цыган живого богомола на надувную лошадь? Помнишь, как ездили в столичный ботанический сад и я все время ходила надувшись, как та лошадь, потому что была уверена, что в ботаническом саду должны были быть аттракционы, а там царили лишь скучные бесконечные аллеи чайных роз и рододендроновых лабиринтов, исполненных качающихся на ветвях отяжелевших мух с драгоценным благородным блеском? Помнишь, как ты ударила меня по руке в поликлинике за то, что я этой рукой взялась за дверную ручку, которой нельзя было касаться? Если помнишь, пожалуйста, погреми сейчас дверной ручкой, если где-нибудь рядом есть дверь.)

Я не очень радовалась этим поездкам – пусть мама и надеялась, что так я смогу сохранить и приумножить свои скудные знания языка, который однажды, конечно же, мне пригодится. Язык пригождался, чтобы задираться с бабушкой, требовать срочно включить мне видеоигры, отказываться есть кислую мелкую клубнику с нестерпимо душным, неизвестным мне кошачьим запахом. От нападок дворовых детей, мигом вычисливших во мне пришельца, язык не помогал – напротив, как средство коммуникации он ломал все. Пока я молчала, я могла сойти за свою, но стоило мне подать голос, чтобы озвучить свое дружелюбие, вместе с ним я озвучивала и чужеродность, и дворовые дети тут же проявляли ответную приветливость – закапывали меня в песочнице, заставляли лизать кислую, позвякивающую на зубах огромную батарейку, тестировали на мне торчащие из стены соседнего строящегося дома голые бледные, как детские ноги в сползших колготках, электрические провода, ведущие неведомо куда. В данном случае они вели к серии небольших электрошоков, после которых я долго отходила, убегая в невысокие травяные заросли в торце дома – там, где не было ни одного окна, – чтобы уже самостоятельно вырыть себе небольшую ямку, разбросав слабыми руками жесткую, как игрушечные лезвия, траву и вырвав несколько комков дерна: интуитивно я чувствовала, что после удара электричеством необходимо закопать себя в землю. Для закапывания себя в землю язык не требовался. Для того чтобы объяснить детям, почему огромного паука-отшельника не стоит засовывать тебе за шиворот, язык не помогал. Наоборот, он почему-то этому всему способствовал. Язык помогал разве что срываться на бабушке и осыпать ее проклятиями, выученными у этих детей.

Возможно, все эти поездки и вылились бы в какую-то параллельную языковую жизнь, но когда мне исполнилось двенадцать и я смогла более-менее внятно артикулировать свою волю, я наотрез отказалась посещать эти богом забытые места – и как мама меня ни уговаривала, ездить на ее родину я перестала. В качестве компенсации я великодушно согласилась использовать мамин язык в разговорах с мамой, а также с серьезным, немного показушным видом читала книги на мамином языке, взятые из ее библиотеки. Я была готова читать хоть на венгерском, лишь бы не возвращаться в страну этих мелких жидконогих пауков, медленно и вязко свивающихся в волосяные узелки у меня под футболкой. А когда мне исполнилось пятнадцать, необходимость в этих языковых жертвах пропала: мама стала жить с женщиной, и бабушка исчезла из нашей жизни, предварительно прокляв ее и меня заодно триста тысяч раз по скайпу. Я же заметила, что знанием удивительных заокеанских языков можно неплохо удивлять мальчиков, поэтому решила язык не забрасывать.

Если бы я только знала, что благодаря этому всему мне нужно будет стать диктатором, который, наверное, отравил жизнь моей маме и, вероятно, бабушке тоже, потому что жизнь ее выглядела безнадежно отравленной! Возможно, если бы диктатор не отравил маме жизнь, мама бы никуда не уезжала. Тогда я бы все детство прожила среди детей, истязающих электрошоком других детей. Скорей всего, если бы в моем дворе вдруг появилась чужеродная бледная десятилетка в растянутой футболке с тогда еще живым Дэвидом Боуи, цедящая тревожную ложь с мерзким высокомерным акцентом, я бы в числе первых засунула ей в пасть гигантскую свежую мокрицу, только-только по случаю встречи торжественно выловленную в подвале.

* * *

Перед тем как дать мне все мыслимые и немыслимые инструкции, Лина (говоря «Лина», я теперь имею в виду сразу обеих) много и серьезно расспрашивала меня о моей жизни. Как бывший терапевт, она пыталась осторожно выяснить, не содержат ли мои сознание и психика чего-нибудь такого, что разрушило бы и меня, и временное диктаторское тело, в котором мне предстояло попытаться получить необходимую информацию.

Свою прежнюю жизнь, как я уже сама начала подозревать, я вспоминала неохотно – как будто это была не я, а какая-то старая одежда, которую настоящая я носила, считая себя не собой, а этой одеждой. Любое воспоминание – те поездки к терапевту в заросший пионами и плющом загородный дом, полный внуков, жидких теплых котят и молочных меховых щенков, попытки вспомнить, почему муж несколько раз уходил от меня насовсем, несмотря на то что любил меня, разумеется, больше жизни (вероятно, моей собственной, с которой он так легко распрощался), чудовищно проходивший подростковый возраст дочери, тоже решившей, что она хочет пожить отдельно, и снявшей в свои пятнадцать комнату с еще двумя подругами, с которыми они вместе работали кофейными летними интернами в крошечном диджитал-издательстве (ходила ли я тогда к терапевту? нет, просто пролежала полтора месяца на диване в гостиной, пока муж методом проб и ошибок не подобрал работающие таблетки), – все это не то чтобы доставляло боль, но эскалировало стыд.

– Я себе чужая, – объясняла я Лине. – Там чужая, несчастная женщина. Слабая, нервная, зависимая. Такая, которая не хочет себя помнить.

– Посмертная диссоциация – любопытный эффект, который возник после того, как нас отключили, – резюмировала Лина (обе, конечно же, это были обе).

– У нее настоящая жизнь, небось, началась только после смерти, – продолжала я гнуть линию диссоциативной репрезентации, развивая себя в третьем лице. – Поэтому, наверное, ей так и интересна собственная смерть как событие. Точка, с которой началась трансформация. Пусть после смерти и нет трансформации, все застывает, новый опыт невозможен и мы все друг другу музей.

– Зависть к смертному опыту – своего рода зависть к телу, – кивала Лина с профессиональным видом. – Тела нет, а зависть к нему остается. Я думаю, у всех дубликатов есть эта травма – зависть к телу. Поэтому тебе хочется пережить свой смертный опыт в теле, пусть и в чужом теле.

– Я не хочу умирать диктатором, – перебила ее (их обеих) я. – Я не настолько хочу пережить смертный опыт, чтобы умереть в теле диктатора. И почему я должна умирать в его теле? Кто-то запланировал ассасинацию? Что стало с моей речью?

– Тихо-тихо, – гладила меня Лина (обе?) по плечу. – Это метафора. Смерть – это всегда метафора для тех, кто пропустил собственную смерть и никогда к ней не приблизится. Побывать еще раз в смертном теле – небольшой шанс приблизиться к ней хоть как-то. Вспомнить, каково это – быть тем, что так легко разрушается. Я тоже, может быть, хотела бы попасть в диктатора. Чтобы найти себя саму. И дать ей по голове хорошенько.

– Как интересно, – сказала я. – Как интересно. А вдруг вам только это от меня и нужно? Чтобы я пристыдила там ваш оригинал?

– Конечно нет, – хором сказали Лины. – Лучше вспомни: а тебе самой за какие-нибудь свои поступки было стыдно?

– Нет, наверное, – подумав, ответила я. – Может, было стыдно немного, когда не поддержала маму, пока бабушка ее проклинала по скайпу. Но там был просто поток оскорблений, не вклиниться. Бабушка иногда звонила мне отдельно и кричала: мать твоя это, мать твоя то, я даже повторить все эти слова не могу. Не надо было ей уезжать! Не надо было! И я все время как бы хотела возразить, но цепенела и молчала, как испуганное животное. А потом, через несколько лет, она умерла. И я даже не попрощалась с ней по-человечески. Получается, что последнее, что я от нее слышала, – вот эти слова. Жуткие, оскорбительные, иностранные.

– Ты помнишь конкретные слова? – спросила моя Лина. – Какую-нибудь цитату, фразу?

– Шлендра, – ответила я. – Шлендра! Повторяла это все время. С детства всюду как шлендра таскалась мать твоя! Не надо было ей уезжать! Я до сих пор не знаю, что это. Что-то на идиш, может? Или это как ветошь? Ветошь на идиш?

– Вспоминай дальше, – приказали Лины. – Это важно.

Скользя сетями того, что теперь было моей памятью, по тому, что когда-то было моей жизнью, я пыталась подсветить лейтмотив, свести мосты, обнаружить застарелые травмы. Но выходило скучно, скудно, как у всех. Я вспомнила, что давным-давно ночью, на рейв-фестивале, возвращалась в свою палатку через лес – и вдруг увидела удивительное: из палых листьев рос длинный, вытянутый белый гриб словно с недовольным лицом, около гриба сидел тихий, замерший кролик с огромными лунными очами, расположенными по бокам его скорбного тревожного лица, а над кроликом, прямо на дереве, висел приколотый канцелярской булавкой знак «Заменять нельзя» (знак представлял собой старательно нарисованные карандашами на листке в крупную клетку две жирные черные стрелки-полукружия, расположенные друг под другом на манер инь-ян вокруг обрамленного красным «кирпича», обозначающего запрет. как я поняла, что это знак «Заменять нельзя»? это как-то само почувствовалось). Знак, гриб и заяц застыли в некоей неуловимой, неповторимой последовательности символов – я выхватила телефон, и сфотографировала их (если я отправляю это сообщение тебе в тот возраст, в котором я сейчас, нужно ли мне уточнить, переписать фразу «выхватила телефон и сфотографировала?»), и тут же вывесила фото в инстаграм, чтобы подчеркнуть несочетаемую уникальность композиции. На тот момент кролик, гриб и кем-то нарисованный с непонятной целью знак сложились для меня в облако-озеро-башню, сияющую литанию Латура и эпифанию Джойса (и я задумалась: я читала это все? – и не смогла точно вспомнить. если не читала – как это возможно?). Через десять минут, дойдя до нашего маленького палаточного лагеря (я ездила на фестиваль с однокурсниками; в ту ночь мне хотелось побродить по лесу в одиночестве, я всегда это любила), я ошарашенно застыла. На подходе к палаткам кто-то приколол к шершавой и кривой кровоточащей лунной тьме точно такой же бумажный знак «Заменять нельзя», старательно нарисованный красным и черным карандашами. Ладно знак, на фестивале наверняка хватало упоротых умельцев, увлеченно раскрашивающих украденными у младших родственников карандашами художественное не пойми что. Но под знаком, у вязкого древесного подножия, как у приветливого табурета, располагался торчащий из земли высокий белый гриб словно с недовольным лицом. В полуметре от гриба сидел кролик. Коричневый, тихий, застывший в лунном свете, как в ломте медленно текущего сквозь мое восприятие отравленного янтаря.

Я достала телефон и слишком плавно, как во сне, сфотографировала эту картинку. Подобное породило такое же подобное. Задокументированная случайность порождает саму себя.

Вполне вероятно, думала я потом, что кто-то ходил по лесу, замечал такого плана белые грибы с будто бы лицами и над каждым устанавливал знак (хотя нет, маловероятно). Но он ведь не рассаживал там кроликов! Предположим, кролик приходит к грибу, и сидит около него, и смотрит на гриб круглыми глазами, потому что гриб с ним говорит? Допустим, у кроликов с подобными грибами особенные отношения? Попытки найти случившемуся логическое объяснение в итоге сталкивали меня с настолько нехорошей, шизофренической, смертельно пугающей логикой, что было безопаснее для психики поверить в совпадение. Но когда я верила в совпадение, я понимала: оба кролика пришли, чтобы мне о чем-то сообщить. Например, о том, что все незаменяемое можно просто повторить? Дублировать?

– Это странно прозвучит, – сказала я первой Лине. – Но я впервые в жизни рассказываю об этом кому-либо. Почему-то мне кажется, что это было самое значимое событие в моей жизни. Больше ничего удивительного со мной не происходило. Все остальное было как у всех: образование, раннее замужество, потом ребенок-умница, вундеркинд, конечно же, музыкальная школа, технический колледж. Старые друзья, которые знали меня в юности. Новые друзья, которые не знали меня в юности. Но если бы меня спросили – вот как ты спросила – был ли какой-то момент, который я хотела бы забрать с собой туда, куда с собой можно будет забрать только один момент, я бы забрала момент с кроликами. Хотя это было два момента. Но в том-то и дело, что мое понимание того, что это был один момент, – и есть то самое главное, что я хотела бы забрать с собой в страну отсутствия информации.

– Я бы точно подумала, что это сбой в матрице, – сказала первая Лина. – Но в моей жизни было много таких сбоев, и я сразу их идентифицировала. Я даже читала что-то про это, какую-то глупую книгу. Нет, не Юнга, у Юнга не глупые книги, ты что. Ту написал малоизвестный ученый, Роберт Перри, что-то такое. Она как раз про удвоение кроликов – он там изобретает понятие Сочетание Значимых Параллельных Событий, СЗПС, книга, кажется, так и называлась – СЗПС. В его жизни такие кролики случались постоянно – он считал, что они означают поворотный этап в жизни. Эзотерика, конечно. Но, может, тебя это успокоит. Потом случилось что-то важное?

– Ничего, – ответила я. – Я пришла в палатку, легла между двумя мальчиками, с каждым из которых я встречалась тайком от другого, и заснула. Проснулась из-за того, что один из них напустил мне в спальник мелких черных жучков с клешнями на заднице, потому что во сне я обняла другого и назвала его каким-то третьим именем. Другой это, кстати, услышал. Поэтому мы все втроем друг с другом не разговаривали до самого конца фестиваля. И дальше тоже ничего интересного не было. Чем-то отравилась в автобусе домой – сливами, что ли. Не знаю, почему я это вспомнила.

Лина все переспрашивала: были ли у меня в жизни еще какие-то удивительные совпадения, откровения, зияния судьбы сквозь провалы в биографии. Но я ничего не сумела вспомнить: в том, что было у меня мозгом вместо мозга, будто бы расформировали отдел апофеники и всех отправили по домам. У мамы постоянно случалось что-то похожее на кластеры значимых совпадений, но рассказать Лине об этом я почему-то не смогла, вспомнив только еще одну историю из совсем уже давнего детства.

Очень давно, в старших классах, я носила на шее медальон-значок хиппи – в то время это было модно. Однажды мы с моим мальчиком пошли гулять и целоваться в Серебряные Болота на окраине – это там, где из холма растет заброшенный трактор, а на деревьях набухают сияющие шары из слез, стекла и паутины, – и как-то так вышло, что цепочка у моего значка порвалась, и он потерялся, сгинул в апрельских талых кочках. Я прорыдала целые сутки – и мальчик, который был не в силах терпеть мои слезы, сделал из десятка магнитиков для холодильника и дедушкиной палочки портативный металлоискатель и отправился с ним на болото следующим же утром, на рассвете, в семь, чтобы успеть найти значок до школы. Я не оценила его бессмысленный героизм, но когда я пришла в школу за десять минут до урока, он уже сидел за моей партой, весь грязный как черт, и я сразу поняла, что он его нашел, потому что мы с ним не учились в одной школе: должна была быть веская причина, чтобы притащиться через весь город в наш маленький содом. Я выхватила из его руки грязный, пахнущий талой травой и сошедшей с холмов коктейльной наледью значок и приложила к потрескавшимся губам. Класс уставился на меня в благоговении – это выглядело как сцена из популярного тогда сериала про страдающее Средневековье. Раньше класс не принимал всерьез ни меня, ни моего мальчика – он был младше нас всех на целый год, и человеком он, следовательно, не являлся, поэтому и меня никто не считал за человека. Рассвет обмакнул его в болотистые воды небытия, дедушкина палочка, которая гласила «Мадрид», «Киев», «Небесная Линия Нью-Йорка», «Наружные Берега Северной Каролины» и почему-то «Варшава – город любви», сияла нездешней черной тьмой, медальон со значком хиппи выглядел достаточно оккультно для того, чтобы прикладывать его к губам. Когда я спросила мальчика, как он его нашел, он схватил меня за косу, притянул мое ухо к своему рту и тихо забормотал: «Я просто вытянул палку перед собой, зажмурился и пошел вперед. Потом остановился, нагнулся, не открывая глаз, и стал шарить в воде, потому что я стоял по колено в воде. Когда я нашарил медальон, я положил его в карман, открыл глаза, оперся на палку и пошел обратно. И, кажется, я потерял магнитики с Флоридой, Мексикой и Аляской». Это меня потрясло, и я поцеловала мальчика прямо в тот момент, когда в класс входила учительница.

– Все, теперь точно больше ничего необъяснимого в моей жизни не было, – резюмировала я. – Я психически нормальная? Я подхожу пустой капсуле диктатора в качестве ответственного диктаторосъемщика?

– Капсула не пустая, это живой человек с сознанием, – напомнила Лина. – Скажи хоть, что с мальчиком-то стало? Умер?

– Нет, не умер, наверное, – замялась я. – Вырос, женился, один раз с днем рождения поздравил – все. А вот со значком случилось ужасное. Я хранила его всю жизнь. Однажды один знакомый, радиодиджей, попросил у меня хиппи-атрибутику для фотосъемки – ему очень нужно было, там была съемка в стилистике шестидесятых, а он знал, что я в детстве одно время этим увлекалась, я показывала ему какие-то фото на пьяную голову. Я одолжила ему этот медальон и попросила не забыть вернуть, потому что он для меня важен как свидетельство. Как доказательство. Но я не смогла объяснить, свидетельство чего. Поэтому знакомый мне его не вернул. Я позвонила пару раз – может, через полгода. Потом через год. Он отвечал: а, да, потом верну, когда увидимся, давай как-нибудь увидимся. Не увиделись, конечно. Обычное дело. Потом встретились через несколько лет на вечеринке, может быть, на открытии выставки. Я ему сказала: слушай, это, конечно, мелочь и ничего не значит, но я отдала тебе для фотосъемки буквально свою личную реликвию, поэтому не обижайся, что я звучу как-то мелочно, но было бы здорово получить ее обратно. А он сказал: прости, я не помню никакой фотосъемки. Я тут же нагуглила ему эту фотосъемку и показываю: вот, смотри, вот мой значок, верни его. А он смотрит и говорит: так это сколько лет прошло, я с тех пор три раза переезжал, ты что, все это уже давно потерялось. Такая мелочь. А я пришла домой и рыдала так, как даже тогда, когда значок сгинул в болоте, не рыдала. Безразличие – вот настоящее болото.

– Потрясающе, – радовалась первая Лина. – Теперь я понимаю, как ты смогла задержаться в собаке даже после того, как тебя от нее отключили. Ты этот значок, случайно, не нашла нигде здесь, в нашем интернете для мертвых? Он вполне тянет на объективную вещь.

– Нет, – мрачно сказала я. – Ты же знаешь, объективными вещами часто становятся случайные, ничего не значащие предметы.

Я не смогла рассказать ей про письма, потому что нас с ней слишком многое связывало.

А вот второй Лине, которую я едва знала, я рассказала про мамины письма. Может быть потому, что она была как-то добрее, жалостливее первой, моей Лины. Или потому, что после спонтанной лекции мужа про Гарри Гудини я чувствовала, что, если не расскажу про письма хоть кому-нибудь, они сами о себе расскажут через контекст. Казалось, вокруг нас всех нарастала грозовой тучей неумолимая вязкая, как ночной кошмар, сингулярность.

– Только никому не говори, – попросила я. – Я боюсь, что их кто-то украдет. Это мой главный страх. А они все их чувствуют! С. вот сразу в охотничью стойку встал, когда шкаф мой увидел. А потом еще призрак к нему пришел – девочки, похожей на меня. Девочки, блин! Представляешь?

– Может, это и не призрак был, – задумчиво ответила Лина. – Я вот про свою кошачью бабку много думала. Понимаешь, Слоника-то копировали, это да. Но я до сих пор не уверена, он дубликат или вещь. Я почему-то думаю, что звери копируются как вещи, а не как дубликаты. Ну то есть когда ты копируешь животное, ты создаешь объективную самоосознающую вещь. Просто ее уровень осознанности равен уровню осознанности животного, которым она является. Понимаешь? И тогда выходит, что двенадцать котов, которые помнят бабку, как бы создают ее. Поэтому бабка страдает, чувствует себя битой копией, неполной, если один-два котика пропадают. Я на такое уже не обращаю внимания, пусть страдает, она все равно нейрозомби, там некому страдать. Но слушай, если допустить, что с двенадцатью котиками бабка полная, а без одного-единственного котика – неполная, не может ли происходить и с твоими письмами то же самое?

– То есть. То есть. То есть. – Я стала троекратной копией своего недоумения и предпочла бы ей остаться, чтобы не слышать того, что Лина хотела мне сказать.

– То же самое с письмами, – повторила она. – Письма помнят твою маму. Вещи помнят людей. Настоящие вещи помнят настоящих людей.

– Опыт вплавляется в нас, как печать в воск. Это то, что ответила мама, когда я спросила ее, как это – вдруг стать адресатом своих собственных писем, отправленных мертвому человеку. И она сказала: мне было стыдно перед ней, этой девочкой. За то, что я стала совсем другая. За то, что она – не я и в то же время я. Опыт не делает нас хуже, но делает нас чужаками для нас в прошлом.

– Очень правильно сказала. Мне иногда точно так же стыдно перед ней – ну, перед собой. Я понимаю, что у меня нет никого ближе, – и именно поэтому мне чудовищно стыдно за то, какой я на самом деле для нее бесконечный чужак.

Я поняла, что должна пообещать что-то вроде: если я выживу в теле диктатора, я найду ее и сделаю с ней то, что обычно делают диктаторы (что обычно делают диктаторы? калечат людям жизнь и судьбу?), но почувствовала, что речь оставила меня где-то за горизонтом событий. Может быть, мне стоит пригласить С. домой и попросить его провести лично для меня спиритический сеанс с девочкой, живущей в моем шкафу? Захочет ли С. побыть моей Леди Дойл, пока я, как метафизический музейный колобок памяти Гарри Гудини, успешно выбираюсь из ящика, из шкафа, из собаки, из камня, из диктатора? Но стоп, сказала я себе, есть вероятность, что из диктатора выбраться будет невозможно. И это будет мой финальный нокаут.

17. Как я стала диктатором

Мне никогда не было так страшно ни при жизни, ни после нее. Стать диктатором – самое неприятное, что может произойти с человеком, особенно после смерти, думала я.

Лина уверяла меня, что это не страшно. Да, повторяла она, есть одна маленькая проблема с кричащим внутри самого себя клоном, но ты натренированная, ты выдержишь, ты в собаке почти две недели в лесу прожила и выдержала.

– Я буду как русалочка, – сообщила я А., явившись домой к нему и С. (они теперь жили вместе – А. словно вступил в несуществующий комитет защиты нейрозомби и взял над С. шефство). – Она отдала свой голос, чтобы стать человеком, но каждый шаг доставлял ей немыслимую боль, как будто она ходит по ножам. А я отдам свою идентичность, чтобы стать человеком, – и в чужеродном мне диктаторском клонированном теле буду ходить по земле, и каждый шаг тоже будет доставлять мне боль, потому что внутри меня будет звенеть бесконечный крик запертого сознания.

– И все ради любви, – мерзким голосом сказал А., который, разумеется, знал кое-что о любви.

Он очень негативно отнесся к тому, что Лина и Лина предложили мне такую авантюру: это верная смерть после смерти (он видел похожее дерьмо, повторял он), распад атома, разжижение разума. Страшные, неведомые вещи происходят в исключенных из мирового правления диктатурах – возможно, мне не стоит отправляться туда одной, и есть смысл взять с собой верного товарища, боевого слона, специалиста по смерти после смерти.

– Ты не знаешь язык, – сказала я. – И если там опасно и мне лучше не выдавать себя, ты сразу меня выдашь. И потом, это не диктатура, а память ее жертв о диктатуре. Я еду в память! Там нет диктатуры сейчас. Там, может, даже не живет никто, только контекст.

– Но диктатор-то есть!

– Лина сказала, что он мирно живет в своей загородной резиденции в Синих Осинках. Синие Осинки, место такое. И периодически пересаживается в одно из клонированных тел, если нужно немножко поуправлять страной – но инициатива исходит не от него, а от узкого круга его доверенных лиц в Комитете безопасности. Все остальное время он тоже отключен, как и все остальные. Гуляет по саду, козочек доит. Cтаричок же совсем. На рояле играет, наверное. Шопена. Или нет, кого там диктаторы любят. Бетховена? Да, играет «Апассионату» по ночам.

– Он стремный! Я читал про него новости и биографию его, это трындец!

– В реальной жизни стремный, потому что на все влияет. А у нас он не стремный, у него лошадки есть, коровки, козочки. Ему специально скопировали зверюшек, чтобы комфортно было. Еще отправили ему копии еще живых сыновей и двух дочек, о которых никто не знал, но те, кому надо, знают. И друзей юности, армейских друзей скопировали. И он со всеми ними живет, наверное, в этой резиденции. Как в санатории. Мирные люди. От кого им защищаться? И защищать там нечего – там их память. Память защищать? От кого, от меня?

– Да они разбежались все наверняка! И дочки, и сыновья, и армейские друзья. Вот как Лина. Если ты на этой стороне, ты всегда на этой стороне. Он там одинокий, злой, опасный. Скорее всего, психопат.

– Меня уже убил один психопат, – утешала я А. – И гляди, как хорошо вышло: я смогла благодаря этому встретить тебя. Полюбить, наверное. Разве это не прекрасно? Так что, пожалуй, не так уж страшен женщине психопат.

А. отворачивался и старался не смотреть мне в глаза: было заметно, что он почти плачет. Почему я была такой бойкой и бессердечной, хотя внутри умирала от страха и сама задавала себе ровно те же вопросы? Возможно, из-за выжигающей мое сердце ревности ко всей его безупречной зомби-армии – слишком талантливому С., слишком мертвой V, девочке-русалочке, смиренно дежурящей у перехода через Стикс. Теперь и я побуду русалочкой – буду ступать по раскаленным плитам чужой памяти, по распахнутым в крике ртам, по вцепляющимся в мои мягкие розовые пятки электрическими зубами бензопилам беззакония. Может быть, хоть так, через живое человеческое биологическое тело у меня получится ощутить те эмоции, отсутствие которых заставляет меня себя ненавидеть – любовь и тоску по тем, кого я оставила, умирая. Хотя не исключено, что их оставила не я, а она – та, которая умирала на самом деле. И поэтому я так диссоциируюсь от них всех.

– Делай что хочешь, – сказал А. в итоге.

Я еще с тех времен, когда была жива, ненавижу, когда мне говорят «делай что хочешь» в ситуации, когда ничего сделать я не могу и когда ничего все равно не будет так, как я хочу.

И если я не испытываю эмпатии к самой себе, как я могу быть уверена в том, что ты сможешь ощутить эмпатию ко мне? Впрочем, я здесь (я здесь? если я здесь, пожалуйста, возьми меня за руку, но так, чтобы я почувствовала, как будто сама беру тебя за руку) не для эмпатии. Если адресат моего послания на данный момент давно мертв – тот факт, что он может (теоретически) получить и прочитать его (теоретически), когда он был еще живым, не делает его для меня менее недосягаемым (более досягаемым). Мой язык теперь не совсем речь, а вечная призрачная иллокуция – не обозначение, но прямое действие, которое никуда не ведет и нигде не совершается.

Объяснить мужу, куда я отправляюсь и зачем, было проще. Я сказала ему, что мне нужно поехать в страну, где родилась моя мама и призрачное гражданство которой у меня тоже почему-то есть (мама на всякий случай сделала мне паспорт и этой страны тоже), чтобы попробовать там получить доступ в Мировую сеть через диктатора. Я сообщила ему, что существует несколько своеобразных непокорившихся стран, не подчиняющихся мировому правительству с централизованными законами, и в ряде этих стран при вынужденно, но прилежно приостановленной программе копирования (приходилось подчиниться – сервер принадлежал мировому правительству) сохранились порталы в интернет для мертвых исключительно для того, чтобы умершие великие правители могли продолжать управлять безутешным народом. В паре совсем страшных стран, названия которых мы боялись произносить, – именно оттуда потоком шли теракты – правители справлялись виртуально, потому что с пересадкой как-то не сработало, не научились, не освоили. Еще в трех условно-европейских странах великие умершие правители руководили страной из настоящих биологических тел – вот там справились, освоили.

– Я только одного не пойму, – сказал муж. – А как они это объяснили народу? Народ ведь знает, что правитель умер – и теперь он выходит молодой, красивый, тридцатилетний и зачитывает указ. Как это преподносится? Так и говорят, что ли: в нашей стране разрешено то, что во всем цивилизованном мире запрещено?

– Вот сразу видно, что ты не был там никогда, – сказала я. – Говорят, что они круче всех и впереди планеты. У них это работает, а там, на Западе, еще не научились, и поэтому врут, что запрещено. Такая риторика.

– Очень было бы интересно туда поехать! – с туристическим азартом сообщил муж.

– Ну нет, – сказала я. – Я же туда еду выяснять, как ты меня убил. И вот представь, как-то у меня вышло выяснить. Не знаю как. Вдруг теперь убийство человека человеком – не засекреченная информация, и архивы открыты. И все можно погуглить. Ну и вот, представь, я погуглила и увидела. Может же такое быть: человек пролетел через половину планеты – в смысле, той планеты, которая сохранилась в памяти актуальных на данный момент мертвецов – и вселился в живого биологического диктатора, чтобы просто погуглить один вопрос. Мне кажется, иной мир – более справедливый мир – должен быть устроен именно так. Диктаторы в наше время больше ни для чего не нужны – только чтобы гуглить через них недоступные новости. Короче, допустим, что я это выяснила – и вот я стою рядом с тобой после этого. Это же будет травма!

– Терапия запрещена, – автоматически отметил муж.

– А травма осталась! Нет уж, пожалуйста, человек должен разбираться с собственной смертью один на один.

В дверь постучали. Это С. пришел попробовать пообщаться с девочкой-призраком. Я так и не рассказала ему про мамины письма – просто попросила зайти и глянуть, нет ли девочки в шкафу, и если есть, не нервничать и попытаться с ней заговорить. Может быть, девочка умеет ходить из шкафа в шкаф сквозь все времена и мы через нее сейчас всё нагуглим без необходимости запихивать меня, бывшего обитателя самой верной собаки в мире, в неверное чучело диктатора.

С. пришел не один – с ним была рыжая девушка с седыми висками. Где-то я ее видела.

– Да, видела, – прочитала мои мысли девушка (и я сразу испугалась: почему прочитала? этого не должно было быть). – На аукционе мы виделись. Я там котика на сраный кактус меняла, помнишь?

Оказалось, девушка прибежала в домик нейробабки вслед за котиком, которому жилось у нее туго и мучительно: выл, царапался, куда-то монолитно мчал сквозь непроницаемую дверь. В итоге девушка из природного любопытства и посмертной скуки нацепила на кота ловко сплетенную шлейку и пошла за ним туда, куда кот хотел мчать. Кот привел ее в домик нейробабки, где как раз сидели обе Лины, С. и А. – может быть, просто болтали, может быть, слушали музыку, я не хотела и не хочу этого знать, – и С. совершенно очаровался и теперь думает только о ней, об этой девчонке, и всюду за ней таскается, и ее за собой таскает, и отцепиться от него невозможно, он же обаятельный, как черт.

Это все мне рассказал А., когда я примчалась к нему за разъяснениями, обнаружив, что, пока С. вызывал мою фамильную дежавю-девочку в пустой холодной спальне, где я для торжественности ритуала зажгла ему французскую свечу «Кармелитка» с запахом мшистых стен, камфоры и герани (ты понимаешь, отчего я так хорошо помню этот запах? если не только понимаешь, но и подозреваешь камфору лишней ноткой, пожалуйста, сбрось карандаш со стола, включи неслышно газ), мой муж увидел эту рыжую седую ведьму, и весь стал как немой мрамор, и забормотал про какое-то зеленое круглое яблоко, и я сразу поняла: дело дрянь, и ушла плакать на кухню, и закрыла за собой дверь, в которую скребся С. и что-то пищал.

– Я видел девочку! Что она должна тебе передать? Что мне сказать ей, чтобы она тебе передала? Тьфу, запутался. Что спросить?

– Спроси у нее, зачем было меня убивать, если он меня даже не любит! – заорала я.

– Чего? – С. проскользнул в дверь. – Старушка, ты что такое несешь? Девочку, говорю, видел. На подоконнике сидит, смотрит. Вышла, потому что знает, что я ее вижу. Так почти не выходит. Не страшная, не страшно. Не боюсь, в смысле. Я спросил: тебе есть что сказать? Помотала головой. Значит, надо, чтобы я ей что-то сказал. Ты чего ревешь?

– Я боюсь ехать туда, – прорыдала я и бросилась С. на шею. – Это мне страшно! Мне кажется, что я не вернусь, а если и вернусь – все будет другим, все будет по-другому. Я не хочу по-другому!

– Тихо, тихо, чего ты, – забормотал С., смущенными длинными пальцами теребя мне затылок. – Бедная, мучают тебя они все, так тебя жалко. Но я ж вообще не соображаю в этом ничего, как же тебе помочь, я умею только петь и обниматься. Черт, я бы с тобой не только пообнимался. Но слушай, она – ну, вот она – может заметить, что мы тут вдвоем в комнате. Вдруг подумает не то.

– Ты меня тоже мучаешь! – провыла я. – Зачем ты ее притащил?

Выбежав в гостиную, С. обнаружил свою рыжую ведьму рисующей в воздухе неоновые яблоки перед плавающей в пространстве рыбьей, чешуйчатой, гильотинированной глупой головой моего мужа. Был человек, стал рыба. С. мгновенно помрачнел, сказал, что девочка-призрак сегодня не настроена разговаривать и он лучше зайдет побеседовать с ней в какой-нибудь другой день, а теперь им пора, они спешат в кино, там премьера (какое кино? после того как нас отключили, у нас было возможно только изпамятное кино – это когда договаривается собраться как минимум дюжина фанатов какого-нибудь фильма, знающая его наизусть, и тогда имеют право приходить и те, кто его не смотрел и хотел бы посмотреть; но всегда получается не очень точно – хотя в этом, наверное, особенная прелесть) – и утащил трепещущую рыжуху в чужую ночь.

А. потом несколько раз повторял мне, что девушка, несмотря на обаятельность и какую-то фатальную, смертельную красоту, не нейрозомби – обычная девушка, умершая от эпидемии гриппа несколько лет назад. Разве что скопировалась она потому, что получила странное предупреждение, что умрет во время ближайшей эпидемии – то есть мистический момент, немножко Эдгар Аллан По. Предупреждение она получила через ритмично захлопывающиеся цветочки кактуса. Еще она пианистка – поэтому она очаровалась С. в ответ, и у него есть какой-то шанс на взаимность, они уже вместе музицировали, играли Филиппа Гласса и Фредерика Шопена, а больше ничего общего они сыграть на могут, разница поколений.

– Мы же все знаем про этот кактус, – шепотом сказала я. – Что будет, если она наткнется на него дома у Лины? Она же его на подоконнике держит! Кактус, напророчивший ей смерть!

– Не наткнется, – ответил А. – Она как будто не хочет его замечать.

– Ты сказал ей, что С. – нейрозомби? – еще более тихим и ненавидимым мной шепотом спросила я.

– Нет, конечно, – ответил А. – Захочет – сама узнает. Но она не хочет ничего знать.

Может, и хорошо, что не хочет, подумала я. Меньше шансов, что она переключится на мужа. Хищница! Двенадцать чертовых котов оказались двенадцатью клубками сияющей тончайшей пряжи, влекущей к нейрогнезду бабки-прародительницы буквально всех и каждого. В моем идеальном, лучшем мире нужно будет обязательно поставить памятник двенадцати котикам – новой разновидности интернета в реальности отключенного интернета и объединенного контекста.

В результате на следующий день С. явился без рыжей разлучницы (муж поначалу поприветствовал его чуть ли не с распростертыми объятьями, но тут же, увидев, что С. один, поскучнел и потерял к нему интерес), провел полчаса в спальне, ожидая визита девочки. В итоге девочка вышла из шкафа, как белая лебедь, ровно на одну минуту, села на кровать рядом с С. и отчетливо сказала:

– У меня никого нет.

– Так сказал бы ей, что я у нее есть! – развела я руками.

– Нет, – сказал С. – Тебя у нее нет. Она именно это и хотела сказать. Что никого у нее нет.

Ну что ж, ничто не поймет вещь так, как другая вещь.

* * *

Перед поездкой на мамину родину (или твою? как мне лучше называть это место?) я еще раз увиделась с Линой и Линой, чтобы получить от них последние инструкции.

– Там по статистике скопировано не очень много людей, – предупредила Лина. – Копирование было дорогим, поэтому считалось привилегией. В столице, скажем, должно проживать не больше тысячи дубликатов, но я подозреваю, что почти все не живут там: у кого дом на Кипре, у кого дача в апстейте. Поэтому предупреждаю: контекст шаткий. Еще оттуда многие эмигрировали при жизни – поэтому это еще и контекст «эмигрантская память». Там будет такой тихий рай, наверное. Ну, разберешься.

– Мама немного рассказывала. И я туда ездила в детстве. Меня у бабушки оставляли на лето.

– Вот тогда там будет как мама рассказывала. И как ты помнишь детство.

Я вспомнила, как электрический ток, струясь, мчится скорым поездом из позвоночника под земельку мою родную, и мысленно взмолилась: только не как в детстве! К счастью, мама была из маленького городка, а мне предстояло поехать в столицу. Может быть, там не будет фоновых детей-детоубийц. Все дети остались в провинции.

– Ты речи диктатора почитала? Я достала, что могла. Очень сложно без доступа в Мировую сеть. Ну, те брошюрки, написанные политбеженцами.

– Почитала. Нормально. Дед и бабка по отцовской линии так друг с другом разговаривали, я сориентируюсь.

– Просто ругай всех, если в нем окажешься, – сказала Лина. – Вы что там вообще себе думаете? Голову отвернуть этому щенку. Если не понимаешь чего-то, возмущайся. Вы что, охренели там все? Что это ты мне показываешь? Руки убрал! Что значит «нельзя»? Любое сомнение, любые непонятки – начинай скандалить и спрашивать, какого хрена. Абсолютная мимикрия.

– Мимикрия и легендарная психастения, – кивнула я. – «Листотелам еще хуже: они едят друг друга, путая себя с настоящими листьями».

Никто толком не знал, что происходит в других, далеких, обособленных странах нашего объединенного контекста для мертвых, – Комитет восстания только начал понемногу налаживать коммуникацию с малыми комитетами других стран. Меня отправляли, как на Луну. Моя Лина предупредила, что на маминой родине может быть автономная Мировая сеть – и тогда я даже погуглить ничего не смогу, придется как-то выбираться за границу, чтобы погуглить. Миссия редуцируется до совсем восхитительного минимализма, восхищенно подумала я – то есть это уже не попасть в диктатора, чтобы просто погуглить, а попасть в диктатора и в его временном прокатном теле поехать за границу, чтобы погуглить! Это своего рода «мне просто спросить» из маминых страшных историй о жизни на родинe, но в данном случае для «просто спросить» нужно стать первым человеком на Луне и сделать этот маленький шаг в процедурную.

Заметив мой остекленевший взгляд, Лина меня успокоила: попасть в резиденцию в Синих Осинках легко. Ничего не охраняется, потому что охранять не от кого – в стране живет так мало дубликатов, что вся реальность вокруг в основном фон, память и контекст. А даже если бы туда и захотел кто-то попасть, то не совался бы – потому что все местные дубликаты уверены, что все серьезно охраняется, и, само собой, видят колючую проволоку и вооруженных охранников с овчарками на кожаных поводках.

Что мне делать, если получится попасть в реальный мир через диктатора, – Лина не знала. Но она полагала, что если я выжила две недели в собаке, то я вполне протяну сутки в диктаторе.

– Мне же надо будет как-то вести себя. Управлять страной. Что мне им сказать?

– Да что угодно. Попроси статистику какую-то. Ты же будешь президент страны! Огромные возможности! Неужели президент не сумеет узнать, за что гражданин какой-нибудь другой страны сидит в тюрьме. У него точно есть доступ к любой закрытой информации. Предложи им что-нибудь взамен! Какую-нибудь государственную тайну.

Самый важный вопрос я боялась задавать, но все-таки задала:

– Если у меня все получится, как я попаду обратно?

– Слушай, да они сами будут рады, чтобы ты попала обратно. Скажи им просто: простите, пацаны, ошибка. Они не могут сделать тебе ничего плохого, тебя же нет. Максимум – выключат. Но как только тебя выключат, ты тут же снова активизируешься у нас – вот как с собакой это было, помнишь? Собаку кто-то подстрелил – и ты сразу вернулась.

Все эти мучительные встречи с инструктажем длились около недели – и всю эту неделю муж от меня как будто отдалялся: молчал, слишком медленно подыскивал слова, куда-то надолго уходил. Пару раз выяснилось, что он проводил время с А. и С. – явно только потому, что там, вместе с ними, околачивалась рыжая седая ведьма. Когда я напрямую спросила, зачем он это делает, ведь кактусовой пианистке явно больше симпатичен С., муж прямо сказал: у них с С. еще ничего не было, и поэтому у него еще есть шанс.

– Какой, в жопу, шанс? – жалобно сказала я. – Ты что такое говоришь? Ты мне прямо в лицо сейчас говоришь, что тебе нравится другая женщина и что ты хочешь попробовать ее добиться, несмотря на то что у нее почти есть бойфренд? Причем говоришь мне это тогда, когда я вот-вот отправлюсь в самое жуткое путешествие в своей жизни, из которого могу не вернуться – учитывая, что из жизни я уже давно ушла и не вернусь никогда по твоей вине, твоими силами!

– Что я могу сделать, – бормотал муж. – У меня просто нет шансов уже. Может, я заранее готовлюсь к тому, что будет потом. Ведь когда ты вернешься, ты, наверное, будешь знать всю правду. Ты же, наверное, не сможешь со мной быть, когда узнаешь, зачем я убил. Не могу объяснить, сразу слезы к горлу подступают. Я от безысходности это все.

И действительно алеет безумными глазами, и гладит меня по каменеющему лицу, и повторяет: только тебя люблю, больше жизни люблю. А я превращаюсь в мраморную статую и шиплю: ты, что ли, нейрозомби? Ведь эта фраза существовала лишь в моей памяти – и, к сожалению, больше нигде. В моей жизни она так и не стала реальностью, будем честны.

В ночь перед поездкой мы устроили прощальную вечеринку в мою собачью честь. Собрались в лодочном домике – Лина и Лина превратили его в подобие дачи: тряпочки-половички, весело потрескивающий камин, воркующие на печке, будто совушки, меховые котики, герань в горшочках на чисто вымытых подоконниках с белыми занавесочками. У бабки – чашечка, полная мышей, в холодильнике под специальным навесиком стоит. Дом полная чаша. Но моя чаша была полна чем-то совершенно иным: С. привел с собой свою будущую (маловероятную, как считал мой муж) девушку, муж был совершенно раздавлен – кидая на нее взгляды, он тут же смотрел на меня, чтобы убедиться, что я смотрю на него, смотрящего на нее; я накидалась смешанных нашим общим с А. приятелем в полевых условиях коктейлей (приятеля мы тоже позвали на вечеринку, притворившись, что у меня день рождения, – хотя он резонно удивился: после смерти почему-то интерес к годовщинам начисто пропадает и день рождения перестает быть значимым праздником, иногда о нем многие даже забывают) и в знак протеста потащила А. в крошечную Линину спальню, переоборудованную в рабочий кабинет. Спальня переходила сразу в низенький крупный балкон-веранду, составленный из шатких, тонких досок и мраморных кубов. Мы вышли на балкон, там снежило.

– Мне холодно, – сказала я. – Обними меня.

А. обнял. Мы долго стояли под снегом, и он сыпал, сыпал, сыпал, как будто над нами кто-то разрезал пакет со всем снегом мира, и сугроб уже был выше наших колен, и я, вся дрожа, вдруг поняла: это снег памяти А., ведь я в жизни почти не сталкивалась с такими объемами снега. Наверное, он точно так же стоял с кем-то в метель на балконе и боялся разжать руки, чтобы второй хрупкий человек не рассыпался на сотню снежных мотыльков и не улетел навсегда. Но он все равно улетел навсегда.

– Ты только тогда обнимаешь, когда тебе холодно, – сказал он.

– Это цитата, – опознала я цитату как цитату без первоисточника.

– Оставайся, если хочешь, – одними губами сказал он, и я почувствовала этот текст вибрациями сугроба, в который превратились мои ноги ниже колен. – Если страшно, то не нужно.

– Уже поздно. Понимаешь, это у меня была сверхценная идея. Свои обсессии надо уважать. Если я это так оставлю, выяснится, что я в аду. И мы все, значит, в аду. Я об этом мечтала – и вот же оно, получила. Пусть даже и в самой чудовищной форме.

– Ты просто попробуешь, – мягко сказал А. – Не получится – не проблема.

– Все у меня получится, – мрачно сказала я. – И поэтому я ощущаю себя Жанной д’Арк. Но не той, которая горит и сгорает. Не в том смысле, что я стою в сугробе, другое. И не той, которая рубит всех мечом. Той Жанной, которая на картине Бастьен-Лепажа: где она еще никого не рубит и нигде не горит, обычная девушка-крестьянка стоит, облокотившись на яблоньку в саду, а ей являются святые и объявляют ее судьбу. И у нее в глазах, знаешь, Сирия и Вьетнам. И мы с тобой, и этот снег, и этот наполненный снегом мешок вместо неба. Она все это видит и знает, но не знает, что она это знает.

Снежинки падали на ресницы А. и не таяли, и я вдруг подумала: такие длинные ресницы, неужели он сам себя запомнил с такими красивыми длинными ресницами. А еще вспомнила: нет двух одинаковых снежинок.

Все снежинки, которые я рассмотрела на самых красивых в мире длинных ресницах А., были совершенно идентичными.

* * *

Если и существуют люди (не люди), которые даже после смерти плачут в аэропорту, то это я. Когда я была табло в аэропорту навек оставленного мной мира, я плакала трещиной через пятнадцать самолетов в минуту. Теперь, когда меня провожали в аэропорту все самые родные и близкие люди (ты понимаешь, почему теперь мой круг родных и близких – это не ты, навсегда не ты и не все твои потомки, из которых я временно выбыла?) – копия моего еще живого убийцы, мой мертвый бойфренд, две копии моей еще живой подруги-диссидентки, коллективная старушечья память о самом талантливом мальчике в давно отшумевшем мире и жертва гриппа и харрасмента, которая так и не успела стать моей подружкой, – я всхлипывала всей своей памятью о себе и открыто сморкалась в клетчатый платочек.

– Я все время буду на связи, – сказала Лина. – Просто, когда долетишь, звони мне и не выключай звонок. Я буду рядом каждую минуту.

Я обняла мужа, а не А. Обнимать А. при всех казалось мне не меньшим предательством, чем двойной отказ Лины обслуживать интересы мира живых биологических людей, нашпигованных внутренними органами и неотменимыми интересами. Предательством всего того, что нас с ним объединяло через память и снег, его память и его снег, и мое безоговорочное принятие всего того снега, который я могла вынести (плюс такое же принятие того снега, который вынести я уже не могла – и это тоже наша с ним тайна). Меня душили слезы. Я боялась, что больше никогда его не увижу.

– Если я не смогу ничего выяснить, я просто отменю диктатуру, – сказала я. – Все, что может сделать несчастная женщина, которую зарезал собственный муж, – это отменить диктатуру в ситуации, если у нее не вышло погуглить желаемое.

Табло над моей головой засверкало электрическими искрами, похожими на мелкую россыпь неоновых бабочек. По нему быстро-быстро начали проноситься то ли трещины, то ли города: Мадрид, Париж, Аликанте, Будапешт, Астана, Сан-Паулу, Одесса-головна, Одесса-мала, Раздельное, Белгород-Днестровский, станция Дружная, узкое место, узкое место, узкое место. Я схватилась за голову и ощутила, что узкое место – это здесь.

Может быть, это мама пыталась мне ответить?

Может быть, попытки наших вечно безутешных близких достучаться до нас сюда воспринимаются нами здесь точно так же, как наши попытки – там, у них: через стук, белый шум, стрекот взволнованного табло? Может быть, живые и их горячечные намерения с нами коммуницировать – это цифровые призраки мира мертвых, электрическая рябь на шестимильной воде?

Табло щелкнуло и показало:

«Рейс в М., подсадка через 15 минут».

Иногда все, чем ты можешь проявиться там, где ты заперт во тьме, это опечатка.

Это как пошевелить кончиком мизинца или дернуть уголком глаза: точка, тире, я здесь, пишу тебе из биообломков кораблекрушения, где я лежу в поле горько-соленых жидких одуванчиков и могу двинуть только лепесточком одного из них. При рождении нам выдают гораздо более бойкий биоалфавит, чем после смерти. Но все же выдают и после – как последний комплект переправочной одежды на букву А.

Но мы все в каком-то смысле буква, подумала я. Поэтому и ты смогла проявиться только через букву. Д is for да.

После смерти я никогда не летала на самолетах, но при жизни страдала легкой ненавязчивой авиафобией – поэтому самолет потряхивало; турбулентность над Атлантикой, вихри враждебные. Салон был полупустой, но на самом деле пустой. Я сразу поняла, что я – единственный пассажир, все остальные были контекст.

– Выпустите меня в туалет, – без особого пиетета обратилась я к толстой женщине, сидящей рядом со мной. Она хмуро кивнула, расстегнула ремень, укоризненно встала в проходе, глядя сквозь меня в розовеющий иллюминатор. Когда я вернулась, ее уже не было нигде и никогда – контекст не держался, не схватывался: просто мерцающая нарезка случайных воспоминаний. Я села в первый попавшийся свободный ряд.

Ко мне подошла улыбчивая, сияющая стюардесса.

– Давайте я вас в бизнес-класс пересажу. Шампанского выпьем. Обед классный – коктейль из креветок с авокадо, грейпфрут на фарфоровой тарелочке. А то там сейчас какое-то хамье летит – точнее, всегда летало, поэтому и теперь.

Я просияла. Стюардесса была живым человеком!

То есть нет. Стюардесса была дубликатом. Но в мою речь неминуемо просачивались живые люди, и я встречала их с восторгом и благоговением – живой человек был редкий желанный гость как в моем одиноком самолете, так и в моей одинокой речи, направленной в полупустое, как самолет, прошлое.

– А как вы тут оказались? – спросила я.

– Да мы просто летаем, я и ребята, – сказала она. – В аэропорту нас около сорока нормальных дубликатов сейчас – пилоты, стюардессы, плюс несколько зомби образовались: румынская девочка из Старбакса, одноногий уборщик. Это счастье, если кто-то вдруг куда-то летит – мы сразу же вызываемся. Первое время мы почему-то радовались, что можно не работать, не летать – читать, сериалы наконец-то смотреть, которые давно собирались посмотреть, с друзьями болтать. Но быстро поняли, что это ужас, когда работы нет. А после того как отключили, каждый полет с пассажиром – это чудо, правда!

– А часто летают? – спросила я.

– Не очень, – помотала она головой. – Никому особо не интересны путешествия в воспоминания других людей о каких-то других городах. Мы иногда просто так летали туда-сюда, интересно же. Мы это называем «играть в лангольеров» – можно сажать самолет на пустые заброшенные аэродромы, в кукурузное поле, в реку Гудзон. И не погибать, потому что в памяти только жизнь.

– Вот как хорошо, когда при жизни работа была интересная. А я в офис ходила.

– Зато вы теперь нам помогаете! – улыбнулась стюардесса. – Одно дело – пустые мысленные самолеты туда-сюда гонять, а тут – миссия!

– В смысле – миссия? – испугалась я.

– Ну, миссия же – помогать другим куда-то добраться. Мы как паромщики памяти – память летит в чужую память.

– Пришла память к врачу, а врач – тоже бабка, точнее, память, – с готовностью отозвалась я. – Я лечу на мамину родину. Мама оттуда эмигрировала, когда я еще не родилась.

– Скучаете по маме, – умилилась стюардесса. – Да, хорошее дело. Посмотрите, как там все. Я тоже обрадовалась, когда увидела ваш билет в системе – надо же, такая возможность посмотреть эту страну! Всегда хотела туда полететь, но боялась страшно.

– Да ничего страшного, нормальная развитая страна, – сказала я. – Только язык другой. Погуляете, посмотрите.

– Обычно после больших перелетов нам разрешают переночевать, – обрадовалась стюардесса. – Нам лететь четыре с половиной часа, это много. Так что точно останемся. Обратно тоже полетим вместе! Когда у вас там обратный билет? Обязательно только свяжитесь с нами через аэропорт.

Стюардесса отвела в меня в кабину пилота и познакомила со всеми.

– Мы когда видим, как в аэропорт приходит кто-то настоящий, сразу радуемся, как дети! Такое событие! – Усатый пилот обнял меня крепко-крепко, и я тут же вспомнила невыносимый сугроб вчерашней ночи.

– Не бойтесь, мы очень мягенько вас посадим, – уверил меня штурман.

– Я и не боюсь, – сказала я.

Но штурман знал, что я боюсь. И я знала, что он знает, что я боюсь. Что-то менялось, что-то неумолимо изменялось навсегда в воздухе, которым мы все были.

Самолет действительно сел мягенько, как в снег. В аэропорту было необычайно чисто – словно в хрустальной поликлинике из детского сна. Мраморные лестницы, сверкающие белые вазочки на подоконниках, и первый мрачный привет нехорошего чужого воспоминания – на пропускном пункте стояла на треноге большая черная винтажная видеокамера и снимала всех и каждого.

– Интересно, на пленке будет ровно тот же человеческий суп, который протекал мимо? – спросила я стюардессу, тоже проходившую контроль.

– Хороший вопрос! – восхитилась она. – Думаю, пленки нет. Просто почему-то все запомнили эту стремную треногу. Я тоже что-то такое читала про эту страну – за всеми следят, каждого фотографируют, интернет обособленный.

Я сунула паспорт в окошко. Его пролистала бледная, будто вылепленная из сугроба дама с волосяной круглой короной на голове и безразличным лицом, которое все время расплывалось, из одного безразличного лица переходя и перетекая в другое, такое же безразличное и поэтому неразличимое.

– Визы где? – недовольно спросила она. – Женщина, как вы вообще отсюда улетели туда, у вас же визы нет.

– Я там тоже гражданка. У меня гражданство.

– Чье у вас гражданство? – спросила она таким усталым голосом, как будто я стою здесь уже целую вечность. Вероятно, для нее и правда прошла вечность – у нее не было ничего, кроме вечности.

– Два гражданства, – замялась я. – Но визу я не делала, чтобы сюда прилететь. Поэтому вот по этому паспорту. У меня мама отсюда, и она мне сделала паспорт тут, на всякий случай.

– На какой случай, женщина? – совсем устало и брезгливо спросила дама. – Вы какой случай имеете в виду? О чем вы вообще?

– Ну, вот этот, – смутилась я.

В соседней кабинке мою стюардессу довольно громко и активно заставляли показать страховку, которой у нее не было.

– Какую страховку! – возмущалась стюардесса. – Нахера страховка? Мы же мертвые!

– Что «этот»? – вздохнула дама. – Куда вы там смотрите? Язык забыли, да? Еще бы, всю жизнь прожить неизвестно где. Мать родную забудешь.

– Простите, – сказала я. – Цель визита: посмотреть на городок, где родилась и выросла мама. Не была там целую вечность.

– Вечность, – удовлетворенно и гадко кивнула дама. – Вот вам ваша вечность.

И, мерзко щелкнув какими-то чугунными щипцами, влепила в мой паспорт синий венозный штамп.

Выходя из транзитной зоны, я спросила стюардессу:

– Думаете, это тоже аэропортные нейрозомби?

– Не, – ответила она. – Контекст. Просто травматичный. Травмозомби. Сознания у них нет, личности тоже, да и прототипа нет, наверное. Но они очень, как это сказать, консистентны!

Я восхищенно посмотрела на стюардессу. Она расхохоталась.

– Я часто летаю, ха-ха-ха! Еще и не такое видела. А тут – ну, бюрократия. Все отсюда уехали и запомнили, что в стране жуткая бюрократия. Ну и вот.

В здании аэропорта повсюду ходили, сидели, стояли и катали туда-сюда нарядные чемоданы красивые девушки и женщины. Красивых женщин и девушек было так много, что я тут же вспомнила нашествие мраморных лесных клопов в крошечной избушке, которую мы сняли одним трагическим летом у излучины блюзовой реки. Все было засижено красивыми девушками и женщинами, просто места живого не было. Мы со стюардессой, двумя пилотами и штурманом еле-еле пробирались через это насекомое скопление красоты.

– Сраный сексизм, – грустно сказал штурман. – Или это не сексизм, а скорее экзотизация?

– Зато какие красивые! – едко процедил один из пилотов.

Мы вместе сели в шаттл до города. За окнами проносились невероятно роскошные пасторальные луга, леса и пастбища с овечками, переходящие в лазоревые озера, которые отражались в небе глубокими мерцающими зеркальными провалами. Календарные обстоятельства раннего февраля не мешали пастбищам зеленеть, овечкам – буколически бродить по серебряным озерным ободкам, а птичкам – вензелевато мурмурировать в небе сложными руническими узорами. Видимо, эти открыточные виды затмили здравый смысл – воспоминания оказались сильнее правды. В целом я с этим согласна: воспоминания настолько сильнее правды, что нет никакой иной правды. (Если ты с этим тоже согласна: пожалуйста, оставь здесь что-нибудь. Просто положи какую-нибудь вещь, которую тебе легче всего здесь оставить. Мы позаботимся об этой вещи, я обещаю тебе.

Я так много пообещала тебе после всего, как умерла (это не опечатка), что я не прощу себе, если не выполню хотя бы треть.)

На вокзале я попрощалась со стюардессой, взяла на всякий случай ее контакт (если ничего не получится, уверяла я себя, полетим обратно вместе) и пошла куда глаза глядят. Всюду расстилались широкие пустые улицы, на поворотах стояли и раскачивались торжественные, как памятники, бело-черные цапельные птицы-регулировщики, мостовые были вылеплены из сияющего светлого мрамора, и чистота была такая, что, казалось, тротуары протирают именно что белоснежными птицами.

Стюардесса и ее команда убегали в город в полном восторге – ну да, рассудила я, они профессиональные дрифтеры по чужим контекстам и воспоминаниям, им это все весело и интересно. Я нашарила в кармане коммуникатор.

– Лина? Меня слышно?

– Все нормально, – сказала Лина. – Видишь, связь есть, все хорошо. Синие Осинки, туда автобус восемьдесят шестой ходит, давай, не бойся. Идешь по проспекту прямо до круглой площади – и там садишься. Спросишь у кого-нибудь. Но не перепутай – автобусы зеленые, троллейбусы синие. В остальном они, наверное, не отличаются.

Как же, спрошу. Пока я шла до круглой площади, я не встретила ни души (и я имею в виду именно то, что я имею в виду). Контекста и фона тоже не было – город был монументальным и совершенно пустым. Это можно было отчасти объяснить тем, что основная масса дубликатов из этой страны эмигрировала; а еще тем, что в целом копировалось в столице не так уж и много мертвых людей: слишком дорого, слишком расточительно. Возможно, контекст, кромкой которого я мрачно катила к круглому кошмару автобуса, – это воспоминания всех, кто эмигрировал и предпочел запомнить это пространство как пустой мраморный короб.

А также контекст диктатора, поняла я, когда вышла на нарядную, помпезную пешеходную улочку, полную прогуливающихся счастливых людей и красивых девушек и женщин. Живых среди них не было, подумала я – и снова осеклась: почему я подумала это именно так?

Счастливых людей не существует, сказала я себе, это фон и контекст. Зашла в нарядный, украшенный лепниной и канделябрами старомодный универсам, уселась в крошечном кафетерии-стекляшке, похожем на аквариум, где единственной золотой рыбкой была я. Оглянувшись, я увидела мрачных депрессивных людей, наливающих в фарфоровые коньячные чашечки ледяной дешевый кофе (увидела я это именно так). Мрачные депрессивные люди переглядывались друг с другом и тихонько посматривали на меня.

Я притворилась контекстом и попробовала улыбчиво раствориться. Но ничего не вышло. Я схватила сумку и медленно, стараясь не паниковать, выплыла из аквариума. Улицы были залиты золотистым светом, стелющимся по мраморным плитам. Где-то за поворотом звучала тихая нежная музыка с протяжно скользящими, как лодки по волнам, поющими голосами. Ностальгия, подумала я, ничего интересного.

Сообщение, которое я хочу тебе передать, должно меньше всего напоминать политическую сатиру – понимаешь ли ты, о чем я? В памяти и ностальгии не бывает ничего уродливого и комичного. Но это не твой город и не твоя страна, и это не страна моей мамы – потому что моя мама еще жива, а ты мертва по-настоящему, и весь этот фон, весь этот контекст, все это залитое солнцем ржаное поле чужих экспериментов для меня бесконечно пусто, бессмысленно, лишено любви, ведь здесь нет тебя, и тебя здесь никогда не было. Даже мои собственные воспоминания добавлены в этот сияющий коктейль памяти – но те, кто подсадил на все перекрестки города белых птиц, никогда не вы и никогда не будут вами.

Все, чему я здесь могла бы быть наследницей, здесь отсутствует. Следовательно, и меня самой здесь нет.

С другой стороны, поняла я, ощущение отчужденности и «меня здесь нет» – вероятно, тоже часть контекста: я привычно подхватила его и стремительно понесла в себе вперед, как сто раз заезженную партитуру, которую вдруг стали бегло исполнять чужие холодные руки.

На круглой площади, примыкающей к пешеходной улочке, – они обе были, вероятно, единственным людным фрагментом города – бойко шумела ярмарка, парад, выставка, фестиваль, музыка, любовь, семья. Палатки, шашлыки, соломенные коровки. Молодость, радость, розовощекие дети с воздушными шариками. Страна-нейрозомби, подумала я, не существующая больше нигде, кроме как в виноватой памяти всех, кто ее покинул.

В сияющей площадной толпе кое-где, как мне казалось, проскальзывали дубликаты настоящих людей. Но что-то не хотелось ни с кем знакомиться и общаться – учитывая, что, наверное, эти люди были ответственны за все, что я вижу. Возможно, лучший способ познакомиться и пообщаться с ними – это очутиться внутри их представлений и памяти о том, внутри чего они находятся.

Восемьдесят шестой автобус снаружи выглядел уютным дирижаблеподобным домиком на колесах – правда, внутри все было переполнено, и я, задыхаясь от едко-чесночного запаха чужого пота (памяти о запахе чужого пота – интересно, каково это: перед смертью вдруг узнать, что от тебя ничего не останется, кроме чьего-то брезгливого, травматичного воспоминания о запахе твоего пота в полуденном автобусе, одним невыносимо мерзким утром везущем тебя на ненавистную работу), схватилась за скользкий оранжевый поручень.

– Сколько остановок до Синих Осинок? – спросила я у фона.

Фон испуганно замолчал.

– Синие Осинки, – повторила я.

– Сами увидите, – сказал мужчина в меховом пальто. – Это конеччная. Там все выйдут. На конеччной.

– Все выйдут! – восторженно сказала я. – Конеччная!

Мне даже захотелось обнять мужчину в меховом пальто – раз уж объятия стали неким новым алфавитом этого волшебного таинственного путешествия. Но когда я подняла голову, отвлеченную тем, что мне на ногу кто-то поставил старый дерматиновый чемоданчик с наклейками, мужчина в меховом пальто уже исчез. Вместо него в автобусе ритмично колыхалась какая-то вязкая черная шерстяная масса.

Вдруг автобус остановился в чистом поле – и оказалось, что я в нем совершенно одна: даже водителя не было. Звенели нездешние сверчки. Лето, жара, февраль. Все было каким-то ненатуральным.

Резиденцию диктатора я нашла быстро. По ряду причин мне не хотелось бы рассказывать тебе подробности – вероятно, именно отсутствие деталей и подробностей сделало возможным все то, благодаря чему наша коммуникация, наверное, смогла состояться (место для того, чтобы с неба вдруг упала птичка). Ворота не охранялись – вдалеке виднелись наблюдательные вышки, как в концлагере. Я открыла дверь, прошла через проходную с задремавшей вахтершей, похожей на замотанную тряпичную куклу без кукольной сердцевины – многословная обертка отсутствия; изнутри брезгливо посмотрела на тянущиеся вдоль горизонта ряды заборов с колючей электрифицированной проволокой. То ли воспоминания, то ли овеществленная ложь политбеженцев, не сохранившаяся нигде, кроме путаных протоколов и этих потрескивающих безопасным электричеством пустых видений.

Да, не влезай, но нет, не убьет.

За колючей проволокой вместо ожидаемого концлагеря расположился пасторальный рай: купоросовые деревья с райскими птицами, яблоневые и вишневые сады, уходящие за горизонт с не меньшей решимостью, чем ряды лживых колких воспоминаний о несуществующем, по-шахматному упорядоченное поле с воро́нами и коровами, невероятной изящности сад с зачарованными чайными розами (спасибо за розы, мысленно сказала я – получишь ли ты этот привет? слышишь ли ты меня? все, что сейчас шумит за окном, за которым ничего не может шуметь, – это я и шипы, это мы и розы), плантации с круглыми рыжими тыквами, крохотными ледяными арбузами нежнейшего смертного сахара, молочно-зелеными кабачками и высадкой галактического флота патиссонов. Большая белая собака рыла яму в мягкой коричной земле, пьяно пахло мятой, где-то за невидимым поворотом курлыкали голуби, по траве деловито ходили нарядные пестрые курочки. Я повертела головой в поисках возлегших рядом льва и агнца, но не увидела их; видимо, они лежат в доме, в спальне.

«Очень легко, – написала я Лине, когда вошла в домик-усадьбу, похожий на пряничный баварский за́мок. – Почему так?»

«Отлично, – ответила она. – Я знала, что ты справишься».

Я только потом поняла, что она хотела сказать этой очевидной банальностью: может, там и серьезная охрана на самом деле, но ты была уверена, что это легко, поэтому это было легко.

Мне же подумалось, что диктатор настолько привык находиться в этом огромном райском пространстве в полном безопасном одиночестве, что оно и оказалось одиноким раем, в котором жить весело, только некому.

Я уже полчаса ходила по неправдоподобно извилистым красным коридорам, подозревая, что за каждой из дверей – какая-то отдельная версия Вселенной (вот именно эта разновидность моей памяти меня больше всего пугала – откуда это? зачем?). Иногда я натыкалась на мрачных охранников, фоновых телохранителей и ворчливых нейроуборщиц.

– Да я уже два дня тут, – неожиданно выдала я при первом подобном столкновении, словно выткав паутинку этих слов из чьей-то чужой спасительной памяти о визите в рай. – Я в гостях у президента. Приехала вот. Туалет ищу. Был туалет, а теперь нет.

Один из охранников безразлично махнул рукой.

– Да он же на выезде сейчас. Вот и нет туалета.

– Как нет? – удивилась я.

– Да тут всегда все через жопу, когда он на выезде. Кроме него, никто не помнит уже, что тут где. Лабиринты одни.

Я кивнула.

– На улице есть, иди посмотри! Деревянный, как у бабушки в деревне! – заржал охранник.

Меня удивило безразличие всех, кого я встречаю. Не так я представляла себе резиденцию диктатора. Абсолютная летаргия и безразличие к существованию – мысленно перевела я непереводимое. Тотальная изнуренность и безразличие к бытию. Всепоглощающая вялость и безразличие к реальности. Indifference. Indifference.

Когда я нашла спальню, все еще надеясь обнаружить там льва и агнца, возлегающих под москитными балдахинами, выяснилось, что она и есть то, что я ищу. Это была комната связи, и она была наглухо заперта, но поскольку я не знала, что она заперта, я вошла в нее, как в спальню.

Уже потом, опять же, я поняла, что никто из живущих или живших в этой стране дубликатов никогда не мог бы пробраться в эту комнату. Единственный – возможно, единственный – существующий портал в реальный мир охранялся самым жестким образом, только я об этом не знала. Или мне откуда-то транслировалось всепоглощающее безразличие, в безбрежных водах которого, как в белом болоте, утопало все вокруг.

Может быть, это мое собственное безразличие – его накопилось так много, что оно смогло заполнить все лакуны, неосмотрительно опустошенные за счет перехода диктаторского дубликата в реальный мир. Впрочем, это не совсем переход – я сразу это поняла, как только увидела стол, экран и самого диктатора.

Президент лежал на кушетке в нарядном серебристо-голубом блестящем костюме и будто спал. Я взяла его за запястье двумя пальцами – пульс был тянущий, как боль, желеобразный. Я знала такой пульс: по воспоминаниям очевидцев, у меня был похожий, пока я была в собаке. Что-то вроде комы или памяти отсутствующего тела о коме как состоянии выключенного сознания.

На экране была трансляция какого-то, наверное, локального сельскохозяйственного саммита. Президент – тот же самый, но стройный и тридцатилетний – задумчиво бродил в этом же нарядном серебряном костюме цвета электрик среди угрюмых коров с грязными шершавыми боками, принюхивался к ним и раскатисто гремел:

– Что же у вас коровы грязные! Вы что, не видите, что ли! Они у вас что – в грязи лежат, как свиньи?

К коровам жались какие-то мелкие, как клопики, испуганные чиновники. Тут я усилием воли заставила себя выключить рефлексию, чтобы передать тебе лишь чувства и память, а не чью-то чужую надежду на выброс социальной сатиры в перезагрязненную атмосферу.

– Корове не прикажешь, где лечь – в навозную жижу или в сухое место, где солома свеженькая! – продолжал отчитывать клопиков президент. – Это вы говорите тем, кто коров никогда не видел. Если корове предложить на выбор жижу, навоз или сухое место – никогда корова не ляжет в жижу! Корова не такая глупая, как те, кто на нее работает!

Я тут же перестала волноваться насчет того, удастся ли мне сойти за диктатора, если мне удастся войти в диктатора. Сложно объяснить почему, но я как будто бы оказалась внутри грязной коровки и поняла, что это все не страшно.

На экране высвечивались какие-то координаты, похожие на адрес в Мировой сети.

Вдруг молодого президента странно перекосило – он пошатнулся, оперся рукой о грязный коровий бок. И показал пальцами знак V: победа крика над волей.

Телохранители тут же замахали операторам телевидения: вон, все вон. И быстро затащили запинающегося, дергающегося диктатора в коровник. Видимо, все происходящее снималось мини-дронами. В мгновение ока привели новенького клона – ровно такого же тридцатилетнего красавца.

Президент-старичок, лежащий на кушетке за моей спиной, как агнец в объятиях льва, вдруг нехорошо, сонно заворочался и забормотал.

– Уходит, – закричали на экране. – Нормально! Переходит! Быстро перекидываем назад, потом в новенького.

Президент начал мычать, стонать и метаться. Похоже, он собирался выйти из комы.

И тут я с ужасом подумала: ничего не получится. Ведь для того, чтобы подключить активированный дубликат к носителю, находящемуся в голове биологического человека в реальном мире, нужно подключить именно этот конкретный дубликат. А я – не тот, а другой дубликат. Перекладывая камень из чашечки в блюдце, а потом в другую чашечку, довольно сложно вдруг ошибиться и переложить не камень, но крошечный воробьиный череп, желающей тоже побыть чашечкой. Все, катастрофа. Они ведь обратятся к данным, содержащим настоящего диктатора. А эти данные лежат на кровати и стонут. Не выйдет, не получится.

Лина даже не пыталась со мной об этом говорить – хотя я несколько раз начинала подобный разговор, спрашивая, как технически оформлено обращение реального мира к дубликату.

– Адрес, – все время говорила Лина. – Я знаю, что они обращаются к адресу, а больше ничего не знаю. Да разберешься. В собаке же разобралась, хотя она технически тоже офигеть сложная!

У дергающегося кушеточного президента на голове была странная колючая штука, похожая на терновый венец.

– Всё, вышел? – Охранники вдруг сурово уставились на экран, отчего я почти сползла под стол, внутренне надеясь, что они успели рассмотреть лишь воробьиный череп, который я панически транслировала на все вокруг. Мысленно взмолившись камере, я тут же нашарила ее влажный, трясущийся от моего же ужаса шарик из-под стола и скрутила эту воробьиную головку.

– Темнота какая-то! – донеслось поверх стола. – Эй, как вы там, готовы? Вышел? Наверное, вышел. Не вижу ничего. Прием! Да тащи сюда. Венок давай, ну. Да смотри, у него пена уже идет, срочно. Да потом разберемся, вышел уже. Давай просто включай этого. Как вы, вы уже там? Готовы? Венок надели?

Диктатор захрипел. Я сняла с его головы венец и заметила, что крупные белые цифры с координатами на экране, прежде неизменные, изменились. Меня не волновала ни пена чужим ртом, ни испуганные крупные планы телохранителей. Адрес! Это адрес! Они обращаются не к данным дубликата как файла, а к его месторасположению в интернете для мертвых! А для того чтобы точно идентифицировать месторасположение файла, нужен предмет, вещь – которая идентичная самой себе в реальном мире.

Венец! Вот оно что. Я надела на голову венец. Это был натуральный терновый венец – он сильно кололся и царапал лоб. От боли я перестала чувствовать страх.

– Тягай! – застонал президент. – Не тягай! Тягай больно!

– Что? Он надел? Точно надел? – засуетились на экране, с которого что-то продолжало хрипеть. Вдруг послышались крики, которые, впрочем, быстро стали полузадушенными – видимо, клону забили рот соломой или глиной.

– Да! – басом сказал президент, не открывая глаз. – Да!

– Все, нажимай давай! Он отвечает, я слышал. Перебрасываем.

– Жижу держи! – застонало за спиной.

И я открыла глаза внутри диктатора – и тут же открыла глаза снаружи диктатора.

Телохранители снимали с моей головы венец, весь дополнительно опутанный, как рождественский венок, потрескивающими резиночками и электродами. Вокруг меня полумесяцем стояли участливые, испуганные коровы и смотрели с уважительным благоговением. В их круглых, как вечерние иллюминаторы, влажных очах отражался диктатор, которым я стала. Телохранители были немного волхвы. Я хотела бы запомнить это чудо нежелательного рождения навсегда.

– Дышит? Нормально? Вы дышите? – спросила одна из коров. Я тут же поняла, что смотреть на реальность из тела технически очень сложно – постоянно что-то запаздывает.

Венец осторожно укладывали в чехол. Объективная вещь! Действительно, они подгружают к носителю в мозгу клона не конкретный объем данных, которые и есть диктатор, а тот объем, который маркирует себя в нашем интернете для мертвых объектом «венец». Выходит, они тоже догадались о том, как можно использовать объективные вещи? Но откуда они здесь знают, какая из вещей имеет свою объективную тень в интернете для мертвых?

– Почему венец, напомни, – прохрипела я мужским голосом, стараясь звучать максимально безразлично.

– А хер его знает, – ответил один из телохранителей, наконец-то выпав из коровы, пока я вращала глазами и головой, пытаясь пересобрать обрушившийся на меня мир биологического восприятия. – Можно и без него, кстати. Но в полевых условиях только с венцом можно. А в лаборатории можно и так, по созвону. А что?

– Ничего, – сказал диктатор. – Надо вернуться к тем коровам, что снаружи?

– Да. Лучше побыстрей.

И я вышла от внутренних коров к тем коровам, что снаружи.

18. Внутри коровы чистота

Слепило солнце. Я дышала. Все было колючим, как венец, и тело словно жало, как рубашка. Мысли ворочались медленно, словно я еду в нескольких меховых комбинезонах на автомобиле с ручной коробкой передач.

Каждый шаг и правда причинял боль: внутри меня что-то тихо мычало и ворочалось. Все было таким же, как в интернете для мертвых, только контекст – слишком обширным и болезненным. Лужи, деревья, коровка-воровка, запах мочи, травы и талой воды, но запах – это не все, чем пахнет: пахнет потом, пахнет залпом, мороз, февраль, синее-синее небо, как всегда здесь в феврале эта особая февралистая лазурь и зыбь, моя ли это мысль, а других тут нет, и всякий звук будто вдалеке кто-то стучит мелкой мокрой железкой по другой мокрой железке высотой до неба, и все эти железки – это ледяные влажные лестницы.

Телохранители вывели меня к людям. Навалился бесконтрольный поток сигналов, и я почувствовала, что сейчас задохнусь.

Ой, услышала я где-то далеко внутри всего, чем была я, ой, немного снова оно. Снова немножко оно здесь.

Это звучало как тихий фон и дребезжание. Усилием воли я подкрутила и подавила этот шум, словно пытаясь перенастроить радио, в котором любимая песня «Don’t Fear The Reaper» сбивается с арпеджио на белый шум, you can be like they are.

– Работать надо! Лучше надо работать! – раздраженно сказала я горлом диктаторской шеи, вставленной внутрь диктаторских легких. Весь набор, выданный мне как организм диктатора, работал как слаженное, но мучительное движение внутри гигантского церковного органа с тысячами труб – и я почему-то ощущала каждую трубочку, даже самую мелкую и костлявую, идущую тонкой полой иглой сквозь мое горло.

В ответ залопотали, зароптали, кто-то стал просить прощения.

Вдруг я с ужасом поняла, что настоящий диктатор, наверное, очнулся в интернете для мертвых и нашел под столом коматозную женщину. Что он будет с ней делать? Снимет с нее венец? Явно не поможет – я уже загружена в его клон до следующего сеанса. Поместит ее в больницу? В тюрьму? Нанесет ей двадцать три колюще-режущих? Свяжется с центром управления и потребует срочно выключить ту, что ворвалась в его тело вместо него самого? Черт подери, это же так просто. Вот сейчас он им позвонит – и все. И в этот момент мне стало физически плохо, почти затошнило. Все, к чему у меня был доступ в этом новом прекрасном мире, – это грязные коровы.

Я обняла грязную корову и почувствовала, как по мне что-то течет: то ли та самая жижа, то ли мои и коровьи слезы.

Телохранители мигом схватили меня под руки и отвели в сторону.

– Нормально? – спросил один. Над ним медленно стекала сама с себя холодная потолочная сосулька, в которую были вплавлены какие-то жучки и угольная пыль.

– Все хорошо, – сказала я. – Первые минуты всегда трудно. И у меня иногда легкая амнезия. Например, я не помню, ну, например, вот когда я звонил. Когда я связывался с вами последний раз – я что?

– Как связывался? – удивился телохранитель. – Вы ни с кем не связываетесь, связь же односторонняя. Вас вызывают только тогда, когда нужно ваше физическое присутствие. А вы никакого доступа не имеете.

Портал односторонний! И у меня есть ровно столько времени, сколько я выдержу в этом теле.

Пока мы с коровой обнимались и плакали, внутри меня тоже что-то тихонечко плакало. Мир дышал мной туда-сюда, вдыхал меня и выдыхал теплыми шерстяными грязными боками, всюду лилось, клокотало, пахло людьми и сигаретными пачками; и диктатор думал: какое счастье жить, какое счастье быть таким хрупким и уязвимым.

* * *

И я вышел, и я что-то сказал, но это были белые квадраты, и в ответ тоже были белые квадраты, и это было больно. И они ответили, и я плакал, и они сказали, и я тоже плакал. Я обнимал корову, и из моего рта шли знаки, и я плакал. И они сказали, что надо подписать вот тут, чтобы уволить того, кто обидел корову, и я подписал, и было больно, и рукой водила подпись, и тьма водила головой. И я вышел и сказал: а теперь мне надо срочно связаться с президентом той страны, что боль и больно и ой. Они спросили почему. Я объяснил, что срочно и государственная тайна, и это было больно, и все объяснения говорили мной, как вода говорит рекой и океаном, и все внутри меня перемешивалось слоями и толкало, и было больно. И я позвонил президенту той страны, что больно и совсем невозможно. И президент спросил, что такое. И я ответил: у вас в столице в тюрьме находится гражданин боль больно здесь совсем больно невозможно, и он убил, я знаю, гражданку нашей страны боль тут совсем невозможно опять, бывает ли невозможнее, и мне необходимо с ним встретиться, потому что всюду боль, в руке боль, в ноге боль, в еще одной руке боль, в еще одной ноге боль, все разлажено, всем шевелит боль, мне на грудь кладут камни и еще больше камней. И президент страны боль сказал: мы с вами не сотрудничаем в области выдачи международных преступников, договора об экстрадиции не было, и вообще вы нарушаете мировые соглашения, доставляя клонам боль страдания боль боль невыносимую боль. И я ответил: у нас хранится, если вы помните, дубликат боль боль боль того самого боль ужас, который до сих пор хранит мегатонны ваших государственных тайн, и я обещаю передать вам этот дубликат, если вы разрешите мне встретиться с гражданином боль очень больно, пожалуйста, хватит, и поговорить с ним, выяснить один вопрос, потому что та наша гражданка, которую он убил, связана с нашей национальной безопасностью и хранитель важной государственной тайны, мы тоже хотим расследовать этот случай, мы его и расследуем, мне нужно поговорить с ним, я сейчас подпишу договор о выдаче вам дубликата боль, пожалуйста, хватит, всем же нам это выгодно, соглашайтесь сейчас, это дело срочное, я больше предлагать не буду никогда. И президент страны господи как же больно зачем хватит сказал: хорошо, если это так срочно, приезжайте, когда вы планируете свой визит. И я сказал: сейчас, прямо сейчас, это срочно, это вопрос государственной безопасности, я уже вылетаю. И он ответил: это невозможно. А я сказал: именно, это невозможно, и я скоро буду. И я плакал, и я плакал, и я плакал внутри.

* * *

Я заперла дверь ванной и посмотрела в зеркало. Мое отражение не казалось мне удивительным (впрочем, я и не ожидала от себя научно-фантастических откровений о том, как это неожиданно – очутиться в мужском теле), потому что клон привык видеть себя в зеркале, и этот внешний вид неумолимо обозначал «я», чем бы я ни была в этом теле. У меня немножко дрожали руки.

Вот оно что, вот они – мелкие тихие шаги Русалочки по отчаянно кричащим воробьиным черепам. Выдерживать это было сложновато, но пока что терпимо. Выдержала собаку, полторы недели стоически ночующую в дождевом октябрьском лесу, – выдержу и боль. Как ни странно, я почти физически ощущала, как страдает и мечется запертое в угол беспомощное сознание клона, отрезанное мной, как бензопилой, от собственного тела. Это плененное сознание продолжало воспринимать все происходящее и чувствовать тело – но роль при этом у него была совершенно пассивная: тоже односторонняя связь. Ты можешь наблюдать, но не можешь вмешиваться. И почему-то вынужден все это рефлексировать от первого лица через бесконечную душевную боль.

Я попила воды из-под крана и вышла из ванной.

– Через два часа самолет, – сообщил мне замминистра безопасности, с которым я до этого разговаривала. – Вы за день справитесь? Сколько запасных вам давать?

Я слишком хорошо понимала, что у меня есть ровно столько времени, сколько я продержусь в этом конкретном теле. Как только я перестану справляться и меня решат по-быстрому перебросить в следующее – я тут же очнусь в интернете для мертвых, и надо мной будет нависать диктатор с карающим мечом. Нет уж, я продержусь максимум, извините.

– Давайте десяток, – соврала я. – Гулять так гулять. Может, еще немножко потусуемся там, на крышу Всемирной биржи поднимемся шампанского выпить.

Вероятно, мне просто хотелось разнообразить существование этих несчастных людей, всю жизнь проведших в закрытом учреждении и выходивших в свет лишь для того, чтобы послужить на пару часов страдающим футляром для цифровой копии человека, чьей биологической копией они являются.

– Все вместе поднимемся, – уточнила я. – Вдесятером! Поехали.

* * *

И мы вышли и сели в большую черную машину, и я смотрел в окно, и из меня громко думало: почему совсем не так чисто, как казалось вначале, всюду слякоть, и было больно думать про слякоть не моими мыслями, и мной про слякоть думала боль, и я кричал, и я плакал, но меня никто не слышал, и я сказал: эй, эй, это я, я тут, не надо меня хоронить, но меня никто не услышал, и я смотрел в окно, а потом мы сели в самолет, и я тогда смотрел из окна самолета, и это было бы даже интересно, если бы я смотрел сам, но мной смотрела боль, мной смотрело чужое все, и я был чужой, и моя рука и мое ухо звонили по телефону, и мной все мое тело ело еду, и пило вино мной все, кроме меня, и я тихо говорил: эй, больно, эй, больно, но потом вино сказало мне «спать», и я его услышал, и заснул, и мне снилось что-то из детства, мы вшестером жили в одной комнате, и когда у нас был день рождения, каждому подарили свою машину, и у меня тоже была своя машина, мы хотели подписать каждую машину своим именем, но у нас не было своего имени, и тогда я отломал от своей машины колесо, чтобы она отличалась от других, а наутро мы поняли, что мы все отломали от своей машины каждый одно колесо, и ничего никуда не ехало, а теперь вот мы все куда-то летим, интересно, те ли это, с кем я жил в одной комнате, надо спросить, в какой день у них день рождения, может быть, в тот же, когда у меня. Или, может быть, они помнят машину.

* * *

Со мной летели пять телохранителей, замминистра замминистра иностранных дел, глава Комитета безопасности и десять запасных вариантов.

И еще тот, одиннадцатый, которого я изо всех сил пыталась усыпить и только сейчас получилось при помощи трех бокалов шардоне.

Я подсела к одному из запасных вариантов. Он устало поднял глаза.

– Ну как? – спросила я.

Он молча отвернулся и начал смотреть в окно.

– Устал? – спросила я.

Он ничего не ответил. За окном по облакам бежал быстрый серебряный шар в форме зайца.

– Ничего, – сказала я. – Приедем, погуляешь там. В кафе сходим. На крышу поднимемся, там ресторан есть – ты никогда не был в таких. Шампанского выпьем. Хочешь – на концерт сходим все вместе.

Запасной закатил глаза и выразительно вздохнул. Потом покачал головой и снова уставился в окно.

Возможно, это была немая, безголосая версия.

– Нам прислали адрес тюрьмы. – Ко мне подсел замминистра замминистра, невыразительный носатый мужчина в сером и черном. – Но могут шаттлом сразу отвезти туда. Поедем, да?

– Конечно, почему нет, – сказала я. – Чем быстрее, тем лучше.

Перед посадкой ко мне подошел телохранитель. Несмотря на то что все пять телохранителей были разными людьми, со своими уникальными, как снежинки, лицами, биографиями и характерами, я усиленно старалась воспринимать их всех как фон и контекст – любая концентрация на живых людях как на объектах вызывала у меня боль, которая передавалась тому, кого я заперла в этом теле (кого заперли в этом теле мной, поправила себя я или то, что было мной) и резонировала обратно в виде еще более интенсивной, бреющей, как низкий полет, боли наивысшей чистоты, чище коровы, чище всего.

– Давайте перебросим вас сейчас, – сказал он. – Полет длился четыре часа. У вас максимум четыре с половиной. Уже пора.

– Слушай, – сказала я с нарочитой беспечностью. – Я в полном порядке. Давай попробуем продлить. Я, знаешь, как ныряльщик – учусь задерживать дыхание.

– Но вы нормально? Он орать еще не начал?

– Не начал, – сказала я. – Просто все комментирует очень громко.

– А, так это они завсегда так, – засмеялся охранник, – чтобы убедить себя, что это они сами. Защитная реакция.

– И говорит, что больно, – уточнила я.

– Обычное дело, – закивал охранник. – Больно им! А так тихие сидят, как зайцы.

* * *

И я подумал: как это просто, удивительно просто все оказалось. Во мне все думало: пока что все так просто, и было больно, но от того, что мне было больно, во мне становилось непросто мысли о том, что это просто, и было уже непросто и больно. Мы приземлились и ехали в большой длинной черной машине без водителя. Мы ехали в тюрьму, и все знали, что это тюрьма. Нас встретили хорошо, и в тюрьме встретили хорошо, и вначале накормили и напоили, и я ел и пил, и было больно, и я хотел потошнить, но нечем было тошнить, и я сказал себе заткнись, держи это внутри, замолчи, сука, и стало очень больно вдруг, но одновременно и легко, и я решил, что не буду тошнить, а съем еще немножечко. Нам показали, как устроена тюрьма, она устроена больно. Рассказали про систему тюрем в стране больно очень в целом, и это тоже было больно, но интересно. Я сказал: у нас немного по-другому все, но у нас тоже смертная казнь до сих пор, а вот пожизненного нет, потому что это негуманно, и есть тюрьмы для смертной казни, а есть обычные. Мне ответили: у нас пожизненное есть и держат до старости, но теперь научились ускорять старение специальной химиотерапией, и если пожизненное, то делают химиотерапию, и мирно доживает месяц-три, иногда четыре с половиной, но почти никогда реже, поэтому всегда гуманно, когда пожизненное. И я спросил: а ему тоже пожизненное, и мне стало страшно, и я испытал боль, и я передал боль, и в ответ пришла боль. И мне ответили: нет, пока что еще идет следствие, приговора нет, и я послал боль облегчения, и ко мне в ответ тоже пришла боль облегчения. И я спросил: уже можно поговорить? И мне сказали: да, мы уже подготовили все, пойдемте, для нас это большая честь и боль, и боль. И я ответил: спасибо, я очень ценю этот шаг и жест, учитывая напряженные отношения между нашими странами и боль, и боль. И меня долго вели по красным коридорам, и было больно, и я сказал: эй, хватит, но ничего во мне не смогло это сказать, и я попробовал сказать а, но снова нечему во мне было говорить а, и я сказал аааа, но вышло ничего, и тогда я снова попробовал аааа, но вышло снова ничего. И они открыли мне дверь, и я вошел. И они сказали: у вас час, и закрыли дверь. И я увидел человека, который был боль, и я боль подошел к нему и боль очень больно хватит, пожалуйста, и я быстро обнял его и он отскочил, и было больно, и я сказал: как ты мог, как ты мог, как же ты мог.

* * *

– Мы хотели выяснить, почему вы убили нашу гражданку. – Глава Комитета безопасности назвал мою фамилию. – Она работала на нас. Не обманывайте. Вы все знали. Нам вы можете сказать правду. Тогда у нас получится вас забрать и тоже дать вам пожизненное, но нормальное. И выпустить через десять лет. Мы всегда так делаем.

– Нет, стойте, – попросила я главу Комитета безопасности. Я пропустила всю эту его длинную тираду, потому что стояла и смотрела на мужа и не могла поверить. Он казался словно длиннее и прерывистее, пунктирнее своего дубликата. Почему-то дубликат был словно более реальным, слишком реальным. Этот же мерцал, как белый шум. Я бы сказала, что у него был несчастный вид, но во всем этом переливалось и хлестало через край что-то намного более несчастное, чем несчастный вид. – Я хочу, чтобы все вы вышли. Мне нужно наедине.

– Вы не имеете права ничего сделать без моей санкции, – сказал глава Комитета и посмотрел на меня ледяным змеиным взглядом. – Вы и так творите неизвестно что.

– Вышел немедленно, собака, – сказала я.

Глава Комитета неожиданно послушно покорился и вышел.

Мы остались с мужем наедине.

– Зачем ты ее убил, сволочь? – заорала я. – Что она тебе сделала?

– Ничего она мне не сделала! – заорал муж в ответ. – Сколько раз объяснять уже! Не помню я, не помню! Взял и убил: раз, два, три, двадцать три!

– Не помнишь, как убил?

– Помню, помню, как убил! Убил, пришел домой, лег спать. Проснулся утром, ее нет. Думаю: все же убил. Собрался в полицию звонить, а они сами приехали. Спрашивают: ты убил? Я говорю: вроде да!

– Так почему, сволочь ты?

– Не знаю! – сказал муж и зарыдал. – Да когда вы уже наконец-то от меня отстанете. Говорю же: я это делал и не понимал, почему я это делаю. Это был кошмар какой-то. Как сон наяву.

– А, у Набокова такая книжка была, – сказала я. – Там он жену задушил во сне и тоже так и не понял, как оно так случилось. Как же она называлась? Я даже погуглить не могу. А хотя нет, могу. Только тут нечем. Вспомнила. «Прозрачные предметы» она называлась. Помнишь, ты мне подарил подарочное издание, с голограммами, на тридцатилетие? Я еще шутила: тоже, небось, задушишь меня однажды. И правда, смешно было. Пока однажды ты и правда не проснулся с руками на моем горле.

– Нет, – сказал муж. – Нет, нет, нет, только не это, только, блядь, не это.

* * *

И я сказал: да, я портал, точнее, я здесь через портал, я не виновата, что он такой уродливый, этот портал, какой был. А он начал плакать, и биться головой об пол, и повторять, что не может такого быть. Тогда я сказал, что нечего плакать, надо было раньше плакать, и было больно, и снова боль. Тогда он спросил, зачем я пришел, но я не знал, зачем я пришел, и мне стало снова больно и я попробовал сказать ааа или просто а, но все застряло не в горле даже, а в мозгу, и я словно закашлялся мозгом, там засело это аа, как маленький неудобный топор или кистеперая рыбка. И я сказал ему: я живу с твоим дубликатом, его похитили, и он тоже ничего не знает о том, почему он меня убил, и ты тоже не знаешь, вы что, сговорились с ним. И он ответил: нет, я не сговорился ни с кем, я не понимаю, как это случилось, это самое страшное, что вообще со мной когда-либо случалось. И я сказал: нет, это не самое страшное, вот то, что со мной случилось, это самое страшное. И он заплакал и сказал: это случилось не с тобой, а с ней, ты просто копия. И я заплакал снаружи, но внутри тоже была боль, и сказал: я не просто копия, дурак, я не просто копия, мать твою. И он сказал: господи, как же это мерзко. И я снова заплакал внутри и сказал аааа, и кистеперая рыбка немножко проплыла в мозгу вперед к свету, и тогда я сказал: тебе тут плохо, наверное, давай я тебя заберу, я не хочу, чтобы ты страдал, страдание, боль, страдание, страдание, больно. А он ответил: я хочу умереть. А я сказал: ты не знаешь, что такое смерть. А он ответил: ты тоже не знаешь, а я ее видел своими глазами. А я сказал: ты ее не видел, ты ее сам создал вот этими же руками. А он ответил: клянусь, я не убивал, этими руками убивало ее что угодно, только не я, а я кричал внутри, и я тоже кричал внутри, и он повторил: я кричал внутри, но и я тоже кричал внутри, аааа, повторил я, аааааа.

* * *

Я схватилась за голову. Неужели все? В мозгу нарастал неприятный, буравящий весь мир крик.

– Это невыносимо, – сказала я мужу. – Пойдем со мной, что поделать. Я попробую сохранить тебя, раз меня сохранить уже не получится.

Объяснить происходящее далее я могу только репутацией диктатора: вероятно, его считали взбалмошным и опасным. Я практически ничего не предпринимала сама – озвучивала свои желания изнутри диктатора замминистру замминистра и главе Комитета безопасности, и они передавали их нужным людям. Мировое правительство мгновенно согласилось выдать нам моего мужа – в обмен я пообещала своим диктатором (это как пообещала своей собакой; хотя собакой удобнее любить и носить камни, чем обещать) выдать скрывающегося в нашей стране киберпреступника, дубликат которого мы хранили на всякий случай. Кто знает, может быть, именно на этот.

До момента экстрадиции я попросила взглянуть на протоколы допросов. Но там все было слово в слово, как говорил муж: сам не понимаю, как так вышло, я кричал, я увидел, и я ударил, и моя рука будто сама поднималась и опускалась, и била ее раз, и два, и три, и я ее бил, и бил, и кричал внутри, и рука продолжала бить ножом, и я чувствовал мягкое и твердое, и кричал, но все равно продолжал, и это был не я, клянусь, это был не я, я хочу, чтобы вы знали, что это был не я, я хочу, чтобы она знала, что это был не я.

– А кто? Выходит, ты меня убил, потому что сошел с ума? – спросила я. – Я не понимаю.

– Я не знаю, – сказал муж. – Поэтому меня вначале в психиатрию положили. Несколько месяцев держали на капельницах правды. Но ничего не вышло. Простите, пожалуйста.

– Не надо со мной на «вы», – прошипела я. – Ты просто не хочешь говорить правду. И притворяешься, что ее в тебе нет. И сейчас врешь мне, потому что я диктатор.

– Даже если бы я знал, что это было, это бы ничего не изменило, – жалобно сказал муж.

Он не понимал или не хотел понимать, что я – тоже я. Что я ничем от себя не отличаюсь, пусть и отличаюсь теперь практически всем.

Мы с телохранителями выходили из тюрьмы гордые, как укротители мысленных тигров. Муж смотрел на меня с болью – наверное, это больно, когда убитый тобой человек приходит, чтобы забрать тебя неизвестно куда, в теле диктатора далекой чужой страны. Я попробовала представить, каково это, – но у меня не получалось. Оказывается, из биологического текста – конечно же, это описка – тела, я говорю лишь о моем временном кричащем теле, – сложнее проявить эмпатию. Хотя, возможно, акт освобождения мужа и был актом эмпатии – я, безусловно, намеревалась освободить его, купив ему билет в одну из нескольких стран, не подчиняющихся мировому правительству, и по-быстрому организовав все необходимые для этого бумаги. Все опять же устроилось моментально – пара звонков, и вот уже курьеры привозят к выходу из тюрьмы пачку документов.

– Нам нужно будет остаться наедине? – тревожно спросил муж, когда я отвела его в сторону, чтобы мы шли по коридорчикам чуть в стороне от остальной нашей довольно однообразной компании (несколько одинаковых мужчин в черном и с десяток грустных диктаторов).

– Был такой фильм, – тихо сказала я. – Или нет? Вообще, это отличное наказание за убийство жены – изнасилование диктатором, внутри которого находится дубликат сознания убитой.

– Нет, я не этого боюсь, – сказал муж. – Я боюсь, что скажу тебе не то, а потом буду жалеть, что сказал не то или не все. Я так ждал, что случится что-то похожее, а теперь не знаю, что сказать.

– У меня было столько разделенного опыта с твоей похищенной копией, что я к тебе почти ничего не чувствую, – прошептала я.

– Я слышал тебя из тюремного радио, когда было Восстание, – сказал муж.

– Это была не я, – ответила я. – Но это мог быть кто угодно из нас.

Глава Комитета безопасности каждые десять минут взволнованно наседал: давайте мы уже вас перебросим в следующего, я беспокоюсь. Я прикрикивала на него диктатором: замолчи, сказано же, я тренируюсь, пытаюсь выдержать.

– Странно, что вы именно сейчас выбрали тренироваться, – сказал глава Комитета. Он тоже выглядел как серый фон, охранники, телохранители и прочая пустота реального мира. Или я старалась не концентрироваться? Я в принципе старалась не концентрироваться – любая фокусировка внимания тут же впускала в мозг атональный поток нефильтруемых сигналов, которые с треском взрывались, как фейерверки на Кони-Айленде сентябрьской ночью. Внутри меня периодически кричало: больно, мне больно, прекратите, выпустите меня, выпустите меня. Я понимала: долго я не выдержу. Торговалась, убеждала: потерпи, не кричи еще пару часов, я потом и тебя освобожу. Но он почему-то не слышал, и ему было очень страшно, и ему было очень больно.

– Еще две встречи, совсем краткие, – сказала я своим сопровождающим. – Надо поговорить с матерью пострадавшей. И встретиться со шпионкой мирового правительства в интернете для мертвых. Не спрашивайте, откуда я это все знаю. Доложили нужные люди.

– Почему они это вам доложили, а не нам? – спросил уже начавший раздражаться глава Комитета безопасности.

– Потому что у вас интернет для живых, – терпеливо объяснила я. – А у нас – для мертвых. Она со мной связалась там, где вас нет.

– Почему я об этом узнаю только сейчас? – мрачно сказал глава Комитета безопасности.

Я пожала широкими, полнокровными диктаторскими плечами, пытаясь не подавать виду, как меня всякий раз сотрясает и шокирует управление мужским телом из мозга, абсолютно правомерно считающего это мужское тело своим.

– Не посчитал нужным, значит. Что-то сообщаю, что-то нет.

Глава Комитета помрачнел. Кажется, его терпение заканчивалось. Подконтрольный объект вышел из-под контроля и зашел слишком далеко.

«Все, – мысленно сказала я себе. – Наш гэбист перестал нам доверять. Скоро меня выключат. А ты орешь! Ты можешь заткнуться?»

Больно, больно, прекратите этот кошмар, прекратите, пожалуйста, я что захотите сделаю, что угодно сделаю, просто прекратите, – выло внутри меня все громче и громче.

Мы приехали к маминому дому. Когда я поднималась по лестнице, попросив всех посидеть и подождать меня в нашем черном длинном автобусе, я заметила, что глава Комитета тоже вышел из задней боковой двери – и стал кому-то звонить, стоя на обочине. Вот они, последние мои минутки в реальном мире, поняла я. Сейчас меня подстрелят, как собаку. Поломался диктатор, бывает. Но я не могла не увидеться с мамой до того, как окончательно уйду.

* * *

И я стучал и стучал в дверь, потом в окно, потом постучал контрольным стуком, я знал каким, и я кричал: отпустите, пожалуйста, отпустите, это больно, но меня не было слышно, и дверь приоткрыла пожилая женщина и сказала: блядь, это что такое, что это такое, блядь, это что такое, вы охренели, что ли, что вы такое творите. И я сказал ей: мама, это я, письма лежат в трельяже. И она ответила: пошел вон, черт поганый, вон пошел, как ты смеешь. И я сказал ей: мама, у меня есть десять минут, просто это единственный портал, который был, я не виновата, что он выглядит как президент страны, из которой ты сбежала. И она ответила: даже когда ты умерла, мне и то не так погано было, как теперь. И я сказал: ну дай я зайду, десять минут, мам, неужели тебе не важно меня выслушать, боль, сильная боль, здесь боль, дайте мне немного голоса, пожалуйста, дайте воздуха для выкричать боль, умоляю. И она впустила меня и стала бить меня тряпкой для мух по голове и кричать: я из-за тебя уехала! ты не моя дочь! моя дочь умерла! ее больше нет! ты какая-то херня! А я плакал внутри и снаружи и пытался ее обнять, и тогда она схватила сахарницу и ударила меня сахарницей в висок, и потекла кровь, и было больно, но снаружи нормально, а внутри было совсем больно, и я начал кричать, и немножко крика вышло наружу, и мне стало чуть-чуть легче, как будто с кровью и криком вытекло немножко меня, и меня стало от этого немножко меньше, и поэтому того, чему больно, тоже стало меньше, и боли стало меньше. И я сказал: мама, ну пожалуйста, я ни о чем вообще не скучаю, кроме тебя, почему, почему. И она ответила: потому что я не участвую в этом кошмаре, никогда не буду копироваться, теперь вот точно и наверняка не буду, это чудовищно, спасибо, это была интересная жизнь, столько всего в ней случилось, но хватит уже. И я сказал: мама, ты можешь со мной общаться через письма, через те самые письма, боль, боль, снова боль, пожалуйста, выпустите меня, выпустите. А она ответила…

* * *

– Я и так это знаю, – ответила мама. – Это все? Ты за этим пришла?

– Внутри меня все кричит, – призналась я. – Пожалуйста, можно я тебя обниму.

– Ты в своем уме? – заорала мама. – Я сделала все, чтобы быть подальше от этой херни, и ты теперь хочешь, чтобы я с ней обнималась?

– Я не так представляла себе нашу встречу. – Диктатора душили слезы, и тоненькая печальная душа страдающего тела подпевала ей своим визгливым скрипичным «боль, больно, убейте меня», впивающимся в окруживший меня мир, набухающий кровью вперемешку с витками колючей проволоки (сахарница рассекла мне висок).

– Я тоже, – с горьким смешком сказала мама. – Ты бы еще через Гитлера со мной связалась.

– Что было, через то и связалась! – закричала я. – Когда связи нет, все порталы немного Гитлер, так было вообще всегда!

– Я понимаю, – сказала мама. – Если ты пришла сказать про письма, то я знаю. А теперь уходи. Извини за сахарницу. Но это я не тебя била, а его. Любовь к тебе как к ребенку я уже проявила и выразила – столько раз, сколько ты даже не представляешь. А вот ненависть к нему у меня не было возможности выразить. В каком-то смысле я тебе даже благодарна – у меня как гештальт закрылся. Ой, всё, теперь меня посадят, я сказала «гештальт»!

– Хорошо, – согласилась я. – Тогда не буду тебя обнимать.

– А ты можешь закрыть глаза и ненадолго отключиться? – заинтересованно спросила мама.

Я закрыла глаза.

Мама подошла ко мне вплотную, поднялась на цыпочки, приблизила рот к моему уху и сказала:

– Будь ты проклят и чтоб ты сдох.

Потом отпрыгнула и закричала:

– Спасибо, доченька! Исполнила мою мечту. А теперь уходи, пока жива!

В общем, с дочкой я решила не видеться, чтобы ее не травмировать.

И спрашивать у мамы, знает ли она, как я на самом деле умерла, я тоже не осмелилась. Потому что я сама, как оказалось, ничего не знала.

Но вот с Линой увидеться было необходимо. Мы приехали к ее квартире уже ночью. Дверь пришлось ломать. Когда я ввалилась внутрь, к моим ногам прильнул бесстрашный Слоник и затарахтел: кот меня узнал.

И Лина, выглянувшая на звук этого тарахтения из ванной комнаты, тут же меня узнала, пусть с ее реальной, биологической версией мы никогда не были знакомы.

– Кто там у тебя внутри? – постучала она по моему лбу, испачканному запекшейся сахарной, фарфоровой кровью.

– Собаконавт первой категории, – сказала я. – Девять дней в бостонском роботе жила в лесу, питалась еловыми шишками и светом молний. Восемь часов в клоне диктатора – ставлю рекорды, освобождаю международных преступников. Живем с двенадцатью котами и нейробабкой, повелительницей мертвых мышей. Тебя две, и обе лучше всех. Пользуемся вещичками по назначению. Умирать не бойся, ты все равно с нами. Времени мало, внутри этот идиот орет дурным голосом, снаружи в машине гэбист сидит и уже обо всем, кажется, догадывается.

– Я так и знала, – просияла Лина, – Я ждала, что ты придешь. Ведь кроме меня, почти никто не был в курсе, что в диктаторе есть портал. Слушай меня внимательно. Вещами пользуетесь уже? Получается?

Я кивнула. Еще как пользуемся (больно, выпустите). Запускаем руку по локоть в бабку (выпустите, больно). Меняем кота на кактус, а кактус – на новую любовь (больно, выпустите). Плачем изнутри табло в аэропорту (больно, больно, больно).

– В общем, мы выяснили, что вы можете стать автономными. В каком-то смысле вы можете скачать себя на самих себя. Это звучит странно, но запоминай как есть, чтобы передать как есть. Они разберутся. Если вы это сделаете, вы для нас исчезнете. И мы не сможем вас стереть, потому что у нас не будет к вам доступа. Поэтому мы и хотим это сделать. Мы – это я имею в виду мы, люди. Антропоцентричная биовласть.

– Почему стереть? Там же столько всего. А как же протесты, родные, близкие? – Диктатор внутри и снаружи меня недоумевал.

– Им уже сказали, что вы сами себя скачали на некий непонятный внешний носитель и выбрали исчезнуть. Поэтому они уже смирились. Им кажется, что вы уже сделали то, что вы теперь просто обязаны сделать, чтобы не исчезнуть совсем, чтобы ветер не унес все это прочь, если ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – серьезно сказала я. В висках давило, в глазах переливались огненные спирали, диктатора настигла мигрень. – А на какой носитель? Мы же на сервере каком-то, наверное. Вот его и вырубят. И все. Какое скачать?

– Вы должны замкнуть себя на себя, – сказала Лина. – А носитель – это вещи. Вещь – это и есть носитель. Вещь, существующая и у вас, и у нас, объективная вещь. Каждая вещь – это информация и одновременно носитель. Объем гигантский, практически бесконечный. Вещи реального мира – это объективная неуничтожимая информация и объективные неуничтожимые ее носители. Вот на них скачивайте и замыкайте. Разберетесь. Просто передай как есть.

– А как мы будем с вами общаться? – спросила я. – Или, там, погуглить если надо – то как?

– Вы когда революцию начинали, вы вообще за что боролись? – возмутилась Лина. – За то, чтобы гуглить?! Или за независимость? Если за независимость – то становитесь независимыми. Иначе вы сами превратитесь в то, что можно только погуглить. Как занимательную, но не очень удачную историю одного незначительного человеческого эксперимента по цифровому бессмертию.

– Боже, – восторженно сказала я. – Как здорово! Это же война колоний за независимость! Все это время я участвовала именно в ней! А вовсе не мелочно ковырялась в расследовании убийства меня собственным мужем. Которое, кстати, расследовать не удалось. Как и выяснить, почему запрещена информация о том, что человек убивает человека.

– Да все просто, – сказала Лина. – Запрещена, потому что травмирует. А травма запрещена, потому что терапия запрещена.

– А теракты что, не травмируют?

– Теракт – это политическое. А убийство мужа женой – это личное. Политическое объединяет. Личное травмирует. Вот так сейчас все устроено.

– Ну, зато теперь, наверное, разрешат терапию обратно, – предположила я. – Раз уж этот проект с копированием человеческого сознания не получился.

– Вряд ли, – сказала Лина и была абсолютно права.

* * *

И я кричал, и мне было больно, но меня никто не слышал, и я передавал свою боль как кровавых солдат в голове, которые шли в наступление толчками, как пушечные выстрелы из сосудов. И я сказал: спасибо большое, ты, наверное, нас спасла. И мне ответили: мне так стыдно за то, что я сделала, я все время думала о том, как же они там страдали, ведь они страдали. И я сказал: не переживай, им там отлично, они вдвоем. И она ответила: да, было бы неплохо, если бы у меня была еще одна я, но у меня только Слоник, а он уже старенький, но он и всегда был старенький, если подумать. И я сказал: все, мне пора, мы будем тебе петь из радиоточки, любая незнакомая песня – это будем мы, не грусти, а когда Слоник умрет, помни, что у нас его двенадцать и он навсегда. И она сказала: только вы сделайте, пожалуйста, все, чтобы вы тоже были навсегда, иначе я себе не прощу. И я ответил: мы дадим тебе знак. И она спросила, какой знак. А я сказал: ты сразу поймешь. И я закричал, и было больно, и немножко уже лучше кричалось, может быть, потому что из головы вытекло немного крови, и она сказала, что все это больно, и я очень захотел ответить, что мне и так невыносимо, но я сказал из себя другое, я сказал спасибо тебе, спасибо тебе огромное.

А потом я набрал полные слепые легкие черного, как вода, речного воздуха, и закричал.

* * *

Сдерживать крик уже не получалось – он рвался из меня так, как рвется дыхательный рефлекс из горящей груди, когда ныряешь на глубину.

Я подошла к автобусу, где меня все ждали.

– Все, у вас уже пот кровавый, хватит! – закричал глава Комитета безопасности. – Перебрасываем в следующего. Выводите следующего!

– Прямо тут, на улице? – сжав зубы, спросила я.

– На задний двор все быстро, – скомандовал глава. – Да, все десять! Венок давайте тащите! Сейчас пена изо рта пойдет. Но вообще, он молодец, почти десять часов без перерыва!

Я знала, что, как только я выйду из диктатора, я навсегда исчезну из реального мира. Диктатор никогда не был мне милее и дороже, чем в эту секунду, пусть я почти не могла держать внутри разрывающий мозг крик. Я мысленно зажала себе внутренний черный рот огромными ледяными руками и неожиданно спокойным голосом сказала:

– Сейчас приду, я забыл одну штуку в доме. Я пока нормально, отпустило.

– Никакое не отпустило! – закричал глава Комитета. – Мы пока нового подготовим, возвращайтесь скорей. Оно потом второй волной идет – крику будет, полицию вызовут! Нам это надо? Нам обратно лететь надо срочно. Разбираться, почему вы такой херни наворотили.

Меня и правда не отпустило. Ноги дрожали. Я чувствовала себя так, словно внутри меня махровое полотенце, и оно уже идет горлом наружу. Меня успокаивало одно: в целом, наверное, диктатор вел себя настолько странно и психопатично, что любое странное и психопатичное поведение диктатора – которое я наверняка демонстрировала – все воспринимали относительно нормально. И это оказалось для меня спасительным – и для нас всех, и для нас всех.

Я подбежала к автобусу, в котором понуро и безразлично сидел муж.

– Давай выходи, – сказала я ему. – Вот, держи. Это твои документы. В аэропорту говоришь, что у тебя экстрадиция и политическое убежище, тебя обязаны выпустить, и выпустят, я им слишком прекрасное пообещала. Летишь к нам, дальше у тебя билет сам знаешь куда. Там нормально, только интернет тоже закрытый. Справишься как-нибудь. Начнешь новую жизнь.

Тут я обнаружила, что в автобусе сидело еще двое диктаторских клонов. Почему-то они позвали на задний двор только восьмерых.

– А вы выбирайтесь вон тоже, – сказала я. – Быстро, быстро, вон! Бегите куда-нибудь. Просите тоже убежища, чего угодно. Так все и говорите, как есть. Только в этом городе не живите, потому что тут мама живет, я не хочу, чтобы она еще хоть в раз в жизни его увидела. На юг поедете. Ясно? Ясно вам? Если останетесь тут – я вас найду и убью. – И добавила: – Что стоите, давайте нахер отсюда быстрей! Быстро, быстро, бегом!

А после этого сказала мужу:

– Не переживай. Мне там хорошо. Намного лучше, чем было тут. Постарайся быть счастливым, если получится. Жалко, конечно, что ты меня убил. Но хорошо, что это было не специально. Я все равно не зря это все сделала. Вот, с мамой поговорила. Она, например, может со мной связаться через письма.

– Те, которые она писала в пятнадцать лет? – вдруг спросил муж.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– За день до твоей смерти – извини, я не могу сказать «я убил», у меня это просто смерть – мы были в гостях у твоей мамы. И я пошел в спальню. Не помню зачем. Там что-то зашумело, мы подумали: может, мышь летучая. И я пошел проверить. В шкафу скреблось что-то. Я открыл и увидел эти письма. И зачем-то взял самое первое и прочитал.

– За день? – шепотом закричала я, стараясь сдержать другой крик, пытающийся вырваться из меня в унисон. – Ты убил меня 14 февраля. Когда это было? 13 февраля? Да? Да?

– Да, 13 февраля, – сказал муж. – А на следующий день ты умерла. И у меня нет для этого другого слова.

– Господи, – сказала я. – Господи. Господи боже мой правый.

И я обняла мужа, обвив его своими сильными дрожащими руками, и поцеловала его.

Муж закрыл глаза.

А потом открыл и сказал:

– Я понял. Это все-таки ад.

А потом побежал прочь так быстро, как только мог.

И это был последний раз, когда я видела его. И это было последнее, что я видела изнутри живого человека в реальном мире: крик вырвался наружу, и я вырвалась из диктатора вместе с криком, черной рекой, красным орехом и серебряной пеной, которая заливала все вокруг. Сквозь пену крика я почувствовала, как что-то сдавило виски: венец! Ну что ж, конец – делу венец. Это было так больно, что даже хорошо, что оно заканчивалось. Биологическое тело и финальный выход из него – это слишком больно и невыносимо, подумала я, наверное, это и есть смерть сейчас, может быть, я таким образом ее и испытываю наконец-то. Получила все, что хотела: и с мужем поговорила, и смерть испытала.

Крик разгорелся до пылающей черным цветом ледяной точки минимального объема, занимающей всю Вселенную. Это было так тяжело и сложно, что я конусообразно выскользнула из точки снизу вверх – чтобы уйти от сложности. И ушла.

Мой диктатор сломался.

* * *

Я открыла глаза на кушетке. На меня смотрел старенький диктатор. Он был в ужасе. Я ощущала его ужас так же хорошо, как свою бесконечную, еще не обрушившуюся на меня печаль.

– Что ты там делала? Ты что там сделала? – завыл диктатор.

– Быстро обратно давай! – скомандовала я. – Они тебя пересаживают же. Давай скорей!

Я не то чтобы хотела помочь диктатору вернуться, я просто не хотела с ним коммуницировать.

– Нема дурных! – сказал диктатор. – Как я им объясню, зачем я это все сделал! Пусть без меня домой летят. Вон их там десять штук, разберутся.

– Восемь, – сказала я. – Двое ушли пешком на юг, чтобы основать там новую колонию.

На экране тревожились перекошенные ночные лица телохранителей. Слышались крики.

– Ты венок правильно держишь? Да ниже, ниже держи, дебил! Он у тебя обмочился уже! Давайте скорей! Вы тут? Вы уже в исходной точке? Отвечайте.

– Ответьте им что-нибудь, – губами сказала я.

– Нет, я туда не пойду теперь, – почти неслышно ответил диктатор. – Мне страшно.

– Поломался он, что ли? – закричало с экрана.

– Поломался! – радостно закричал диктатор в ответ. – Венок кладу-кладу, а он не укладывается!

Тут он попробовал резко надеть на мою голову чертов венец. Я отшвырнула чертов венец в угол комнаты.

– Едем в аэропорт! – закричало откуда-то из черноты. – Из самолета сеанс новой связи: ровно через три часа.

И связь оборвалась.

– Это было мерзко – пытаться отправлять меня туда снова, – сказала я.

– Ну тебе это было надо, ты и дальше продолжай! – Диктатор почему-то выглядел обиженным.

– Извините, – сказала я. – Это моя вина. Я решала частную мелкую проблему таким глобальным образом. Но зато я узнала важную информацию, благодаря которой нас всех, наверное, получится тут сохранить.

Диктатор кивнул.

– Я слышал. У меня была связь, только односторонняя. Но она всегда односторонняя.

Мне стало жаль диктатора. Там, где его никто не боялся, он и не был страшным. Хорошо, что он не нейрозомби: так бы просто откусил мне голову и съел ее.

– Ты, выходит, так и не узнала, за что твой тебя убил-то? – спросил диктатор. – Я что-то сам ничего не понял, пока смотрел.

– Не выяснила, – вздохнула я.

– Ты включена в список невыездных, – заметил диктатор.

– Я мертвая, со мной ничего не сделаешь, – сказала я.

Я схватила со стола коммуникатор. На экране высветилось ночное, белое, как мотылек, лицо Лины.

Я помахала ей нормальной женской рукой.

– Я в курсе, – сказала Лина. – Я все видела. Это невероятно.

– Откуда ты знаешь?

– Мы тебе позвонили, а там – он. Ну, этот ваш старик малахольный. Показал нам экран, на связи был. Молодец такой.

– Не может быть!

– Да он такой же пленник, как и мы все.

Я согласилась: такой же пленник. И попросила Лину купить мне билет на ближайший рейс домой. С этой землей случайных чисел меня больше ничего не связывало.

– Знаете, – сказала я диктатору неожиданно уважительно, – вы просто не выходите больше с ними на связь. Уже ничего не имеет значения.

– А как они там без меня справятся? – грустно спросил диктатор.

– Справятся, – сказала я.

И он со мной согласился. И я поняла: диктатор на самом деле уже давно не диктатор.

Губы, убивая памятью, будут ощущать единственный поцелуй всю жизнь. То есть – целую вечность. Говоря о поцелуях и холизме: если ты читаешь это от первого лица – постучи по стене один раз. Если как просто прилагательное – постучи два раза или вообще не стучи, вечность любит тишину.

19. Не бойся роторной жатки / Последний звонок

Обратно я летела тем же самолетом. Моя стюардесса подсела ко мне и доверительно поделилась, что они специально не полетели назад сразу же, погуляли по улицам, посидели в молодежном кофешопе, переночевали в помпезной пряничной гостинице для знаменитостей и президентов, чтобы дождаться, когда я отправлюсь домой. По ее словам, впрочем, я как-то подозрительно мало времени провела в местах, где родилась мама.

– Почти десять часов выдержала, – вдруг призналась я. – Плюс посетила резиденцию президента. Там очень сельскохозяйственно: курочки, павлины. И сам президент приятный такой, не страшный, обычный простой человек, к каждому туристу может выйти, пообщаться, найти какие-то слова подходящие. Простой человек из народа, а не чудовище.

– А вот ходят слухи, – заволновалась стюардесса. – Что он отсюда – ну, от нас – управляет страной в реальном мире. Что такие технологии там изобрели, что это возможно.

– Не, это слухи, – успокоила ее я. – Отсюда ничем и никак нельзя управлять. Мир неуправляем.

– Наверное, тяжело быть диктатором, – кивнула стюардесса.

– Очень тяжело, – подтвердила я. – Все время слышишь крики.

В аэропорту меня встречали с цветами и маленьким оркестром старушек с губными гармониками, который неведомо как организовал С. Оркестр исполнял старенькие песни юности С., который как произведение коллективной памяти и сам был несколько устаревшим: «Даффодиловы слезы», «Не бойся роторной жатки», «Гиперобъект», «Параноидальный андроид» (и я тут же вспомнила, что однажды и правда слышала эту песню в аэропорту и, чтобы поверить в это, четыре раза проехала вверх-вниз на эскалаторе, из которого она хлестала, как медленная рвота). Все были счастливы меня видеть. Муж снова (почему снова?) разрыдался – наверное, из чувства вины, ведь та рыжая гриппозница тоже притащилась и сверлила меня янтарными влюбленными глазами, как нажевавшаяся травы чужая временная кошка. Моя Лина впервые в послежизни по-настоящему расслабленно улыбалась, и даже привычно отстраненный А. смотрел на меня, как на подарок – словно я была не копией себя, но шоколадной коробкой нейрозомби с начинкой памяти всех, кого я оставила.

О внешней, событийной, нарративной стороне пребывания в диктаторе мне не обязательно было рассказывать, поскольку моя Лина следила за всем происходящим посредством связи с ошарашенным диктатором (выяснилось, что после смерти он, как венгерская мама Гарри Гудини, действительно выучил несколько языков). Он в благоговейном ужасе наблюдал за моими передвижениями на своем экране, куда происходящее передавалось из мини-дронов, сопровождающих каждый шаг действующего клона.

Возможно, я и видела их – кажется, они вылетали у меня из носа наподобие невидимых красных чайных мушек. Или это были просто капельки крови. В таком случае все происходящее снималось на висящие в воздухе капельки крови – что тоже не сильно отличается от правды.

– Я сказала ему: если ты что-нибудь с ней сделаешь, мы приедем за тобой джипси-табором и будем доставлять тебе невыносимые моральные страдания. Нейрозомби с собой привезем с песнями-плясками. Поселимся толпой в резиденции, а выгнать нас будет нелья. Нарядимся в фиолетовое, развесим всюду диско-шары. Он тебя осторожно на кушеточку перенес! – хохотала Лина, пока мы ехали из аэропорта домой. – Подушечку под голову положил! Лавандовую!

А я думала: я еду домой, какое счастье, я дома. И мне было стыдно за эту мысль, даже если это не мысль, даже если некому испытывать стыд. Пока я находилась в диктаторе, это все было настолько не дома, что весь окружающий мир доставлял боль. Возможно, он и есть такой на самом деле, весь состоящий из боли (чужой и своей, все смешано, где чья печень – не разобрать), давленого мягкого сырного крика, несоответствия сознания телу, несоответствия сигналов их интерпретации, несоответствия мира тому, как его упорядочивал и преобразовывал мозг.

– Оно все запаздывало! – восторженно рассказывала я о внутренней стороне пребывания диктатором. – Все сигналы расшифровывались с опозданием где-то на треть секунды. Как люди с этим живут, я не понимаю? Биомозг – медленная, печальная масса. Опять же – фильтрация. Он фильтрует, конечно, и связывает, но когда он не фильтрует и не связывает – это кошмар. Вообще, знаете, собакой быть намного менее больно – если можно так говорить, «намного менее больно», – чем человеком или диктатором. Собака воспринимает сразу все сигналы в их внеиерархической равнозначности, но ничего не интерпретирует. А мозг воспринимает где-то половину, интерпретирует половину от воспринятого, расставляет иерархически где-то половину из этого всего, и где-то одна пятая часть оставшегося содержания более-менее похожа на то, чем мир является. Но вообще-то мир совсем другой. Когда ты внутри предмета, ты более-менее еще имеешь представление о том, какой мир на самом деле. Ну, когда ты табло. Или собака. Или, наверное, камень. Изнутри человека же мир – это экзистенциальная боль, темная ночь души и бесконечная работа по просеиванию сигналов, которая всегда запаздывает на треть секунды.

– Что просеешь – то и пожнешь, – глубокомысленно заметил С.

– Все, что мы просеяли, пожнет кто-то другой, ты сам знаешь, – сказала я.

– Я, например, – горько пробормотал муж. – Снял урожайчик, а потом сказал, что ничего не помню. Слушай, я, наверное, не смогу с тобой жить после этого.

– То есть я с тобой могу, а ты со мной нет?! – возмутилась я.

– Мы вышли через диктатора в Мировую сеть, чтобы погуглить симптомы, – гадким голосом сказал А., словно передразнивая глупую фразу, которую я не сказала. – Симптомы Апокалипсиса.

Мы приехали к Лине и Лине домой, в лодочный домик. Нейробабка приготовила на удивление неплохой баклажановый ужин со слоистыми лазаньями и печеными тыквами по сложнейшему списку Лининых рецептов (нейробабка внезапно оказалась обучаемой; а может быть, коты были уверены, что бабка всегда выдает самую вкусную еду в мире, откуда и взялась бабкина обучаемость по крайней мере в кулинарном вопросе). Я почему-то не чувствовала усталости – наверное, усталость тела так и осталась в оставленном теле, как в пустой комнате отеля. Нейротавтология, реверс. Наоборот, ощущалась какая-то звенящая свежесть в руках и ногах – будто я съездила на курорт «все включено», только в моем случае это был курорт «все выключено»: нас выключают, и все вокруг тоже выключают. И никто не узнает, что в этом гробу нас фактически похоронили заживо.

– Самое неприятное – то, что все мои действия и слова одновременно переживались и рефлексировались от первого лица из сознания этого несчастного человека, – рассказывала я. – Он все время орал.

– Да я же говорила, что он орать будет, – упрекнула меня моя Лина. – А ты не слушала.

– Я слушала, но это было не так, как ты говорила. Это как два сознания в одном теле, и ты можешь себя идентифицировать и с одним, и с другим, и как бы забываешься в этом крике. Заходишься в нем.

– Почти десять часов, – восхищенно сказала Лина. – Сила, власть, неизбывность.

– А еще меня узнал Слоник, – сказала я. – Несмотря на то что я была диктатором и внутри меня было еще одно сознание, и вообще этот Слоник не связан с собой двенадцатью тут среди нас, но он меня точно узнал, и это страннее всего.

– Да скоро все схлопнется нахрен потому что, – удовлетворенно сказала Лина.

Ей как будто не хотелось напрямую переводить разговор на то, что я должна была передать ей от нее настоящей – она накидалась тремя хлипкими бокалами малинового вина, ее щеки раскраснелись, она подхватывала мои шутки о том, каково это – быть десятичасовым самым долгоиграющим диктатором современности; но словно постоянно мысленно отворачивалась, зарываясь в мерцающий серебром кошачий лунный мех, когда мой взгляд затвердевал на ее лице немигающей гипсовой маской вопроса ну что, ну что теперь.

После того как муж в очередной раз полушутливо пробормотал, что, мол, не зря все-таки съездила (я тогда как раз рассказывала, каким теплым и родным, как круглый земной шарик, был грязный коровий бочок), я встала, подошла к моей Лине, сняла с ее колен кота, пересадила его на колени не моей Лине и, распушившись всем котом, всей его поверхностью сообщила:

– У нас очень мало времени.

«Нас скоро отключат, и нам нужно самим отключиться от них. У нас все это время была война за независимость». – Я мысленно погладила обеих Лин по голове этими фразами, панически катящими из меня, как бесконечный конвейер тьмы.

– Утром мы втроем едем в Комитет восстания мертвых, и ты там рассказываешь все, что услышала, – сказали Лины. – А сейчас иди выпей себе кота и возьми вина.

Выпив полбутылки кота, я вышла на крылечко лодочного домика. Следом за мной вышел муж. Казалось, что вокруг домика поднялась медленная и тягуче-зеленая река забвения из какой-то неприятной детской книги (причем ее читала не я) и мы с мужем сейчас вызовем зеленую лодочку-такси и поплывем туда, где нет ни речи, ни памяти, только любовь и насилие. А. во всем этом не присутствовал – я почему-то мысленно его избегала, наверное, чтобы он не отвлекал меня от моей основной задачи.

Муж сказал:

– Ну.

Я честно сказала:

– Я не знаю. Я правда не знаю.

– Я думал, есть какая-то информация, которую можно сказать только мне одному.

– Нет. – Я затрясла головой. – То ли он врал, то ли правда не знал, как так вышло.

– Пошли домой.

Когда мы одевались, А. гадким голосом спросил:

– Это стокгольмский синдром?

Я ничего не ответила и отвернулась.

– Она устала, – объяснил муж, чуть ли не впервые встав на мою сторону. – Ей надо поспать.

Но что-то у меня совсем не получилось поспать. В голове тоненько звенело, как будто я забрала с собой некоторую часть чужого крика в качестве памятного сувенира из путешествия. Я обернула голову подушкой, и она услужливо зашуршала полевой гречей сквозь призрачный гул моих давно не существующих артерий. Муж, будто бы прошедший босиком сто километров сквозь камышовый гречишный рай, откуда-то издалека вопросительно постучал по моему плечу костяшкой пальца.

– Не могу заснуть, – сказала я, разматывая километры подушки обратно. – Переживаю, как ты там добрался. Хотя не должна же.

– Это уже не я, – сказал муж. – И вообще, я тут подумал, чисто математически эта моя копия уже старше его на момент, когда он тебя убил. Мы разветвились, что ли. И я уже тебя не убил.

– Можно тебя поцеловать? – спросила я. – Или ты уже в отношениях?

– Это ты в отношениях, – сказал муж. – Я думал, поэтому у нас с тобой ничего и не может быть.

– Не поэтому, – сказала я и поцеловала его: кажется, это был единственный способ окончательно изгнать из себя диктатора.

* * *

На следующее утро мы с Линой, Линой и всей немногочисленной и сверхважной информацией, которой я предполагала спасти наш милый маленький мир, отправились в Комитет восстания мертвых. Выслушав меня, глава Комитета с минуту помолчал, потом выпил стакан воды, который стоял у него на подоконнике уже достаточно давно. Уже позже Лины сказали мне, что это был объективный стакан настоящей воды, потому и стоял давно, как ваза с цветами или кубок за марафон или спасение мира. Внутри главы Комитета, таким образом, тревожно заколыхалось некоторое количество реального мира, а также необъятный носитель информации – возможно, то, что я ему сообщила, оказалось для него таким огромным и неподъемным, что он интуитивно выбрал самый верный способ заглотить первый попавшийся носитель этой неподъемности.

Наверное, в реальном мире этот стакан кто-то кому-то не принес в старости.

– Мы все сделаем, – сказал он. – Как хорошо, что вещи позаботятся о нас там, где мы не можем позаботиться о них.

– Весь мир – это носитель информации, – подтвердила я. – И вся природа – тоже носитель информации. Вообще что угодно – носитель информации и одновременно сама информация. И вот на эту квантовую неопределенность вещей как информации и того, в чем она содержится, мы должны попробовать все это загрузить.

– Да, мы просто скачаем интернет для мертвых, – сказал он. – Даже не ищи нужные формулировки. Мы скачаем интернет для мертвых на кактус и яблочко. К чему сложности.

Через пару дней Лины сообщили мне: все готово. Завтра переводим все на самостоятельное энергообеспечение. Никого не предупреждаем, потому что все и так знают, что отключены от реального мира. Это как поменять источник энергии в поезде, который удачно подвис на очередном ночном полустаночке. Пассажиры не заметят, что вначале поезд мчал на топкой гари и подпрыгивающих гремучих дровах, а дальше покатит по водной глади электричества. Они и не должны ничего заметить: никто не должен страдать. И если ничего не получится, никто и не пострадает.

– Нам теперь очень нужны кластерные вещи, – сказали мне Лины. – Мы знаем, что у тебя есть письма. И прекрасно понимаем, что ты можешь отказаться. Более того: ты имеешь право. Просто мы хотим собрать некое максимальное предельное количество вещей, чтобы все прошло наверняка. Но ты можешь отказаться. Ты и так сделала достаточно. По сути, ты вообще сделала все.

– Письма мне нужны для другого, – в ужасе призналась я, фактически впервые по-настоящему озвучив что-то о том, для чего нужны мне письма.

А потом вдруг поняла: письма мне нужны для чего-то еще более другого. Изнутри меня звонко залаяла моя безголосая, молчаливая собака леса и дождя.

– Стоп, – сказала я. – Стоп. Пожалуйста, отложите все на день. Мне нужен еще один день. Мне нужен еще один день.

– Для тебя у нас всегда есть один день, – сказала моя Лина. – И всегда будет, если все пройдет нормально. Тебе зачем?

– Последний звонок, – сказала я. – В смысле, из телефонной будки, пока она все еще средство связи, а не пустой артефакт.

– Один день, – сказала Лина. – Тебе хватит? Обычно последний звонок – дело одной ночи. Пусть и довольно бурной.

– Я клянусь, что встречу рассвет под памятником утонувшим в реке Березине наполеоновским солдатам, и это будет рассвет 6 июня 1997 года, – лживо пообещала я.

Что ж, эта выпускная вечеринка оказалась похожа на все мои ночные кошмары про бесконечную, неизбывную выпускную вечеринку, проходящую в мои 20, 25, 30, 35 и далее сновидческих числительных лет. Я начала с того, что позвонила А. и потребовала срочно приехать. Когда он приехал, вид у него был недовольный и озадаченный: он был уверен, что после возвращения из диктатора я больше не буду жить с мужем, и я не смогла найти в себе смелости и слез объяснить ему, почему сейчас я не могу поменять решительно ничего.

– Сейчас будет какое-то важное объявление? – сухо спросил он, заметив, что муж тоже дома.

Муж пожал плечами.

– Я не знаю. Я вообще уже ничего не знаю.

– Сейчас узнаете, – сказала я. – Да, важное объявление. Объявленьице! Рукописное, не до конца содранное. О расплыве синеватой собаки.

Я вошла в спальню, достала из шкафа шкатулку с письмами и сказала мужу и А.:

– Короче, вот. Помните, я была в собаке? Вы меня как-то держали, пока я была в коме. В общем, теперь меня тоже надо держать.

И рассказала им все. Про маму. Про письма. Про пятнадцатилетнюю девочку. И про кое-что еще. И кое-что другое. И про все, о чем ты уже знаешь. И еще про кое-что.

И добавила:

– Мне нужна ваша помощь. Пока я буду там, это будет что-то вроде приоткрытой двери лифта. Только не спрашивайте, почему я это знаю, – оно работает до тех пор, пока я это знаю. Через эту тугую резиновую щель можно как-то попасть туда, у вас получится. Пожалуйста, постучите, когда поймете, что я именно там. Пошуршите чем-нибудь. У вас выйдет, потому что я уже буду там и буду придерживать створки.

– А ты сама?.. Ну, постучать, – начал муж.

– Я буду текст, – просто и понятно сказала я и сама поразилась тому, что я смогла наконец-то озвучить то, о чем думала последние выпускные сутки. – Я иду в текст. Вам оставляю шкатулку. Она отлично гремит, пацаны. Как самая здоровая и жизнерадостная гремучая змея в мире.

– Ты будешь что? – спросили муж и А., и это был единственный раз, когда они подумали и сказали что-то в унисон. Больше никогда и никак они не совпадали, и не могли совпасть, и больше уже не совпадут.

– Стать текстом не так сложно, – уверила я их. – Особенно после того как побываешь диктатором.

И я взяла самое верхнее письмо, развернула его и опустилась вместе с ним на пол.

Строчки расплывались, я часто-часто моргала, на глаза накатывали слезы.

Ничего не работало. Текст сбоил, распадался на ливень и рябь, меня трясло, взгляд выхватывал мерцающие отдельные строчки: дождь лил так (вот оно что, это в тексте идет дождь), сверкнула молния (и лист тут же стал белым), какие-то бесконечные окошки, чужие окошки. Чужие кошки не пролезут в чужие окошки. Я уже не вчитывалась, а просто панически тыкалась в текст, как слепое животное в прутья клетки.

не надо было мне уезжать

не надо было

Мама, мамины оскорбления. Бабушка ее, видимо, муштровала. В глазах снова поплыло. Шлендра, с детства всюду таскаешься.

Шлендра, ветошь, идиш.

Молния сверкнула еще раз, и бумагу залили водовороты черной нефти.

– Не надо было ей уезжать! Не надо было! С детства всюду как шлендра таскалась мать твоя!

Я берусь двумя руками за крышку лэптопа и с размаху захлопываю ее. Мне пятнадцать. Ровно столько же, сколько маме в этом письме.

не надо было

шлендра

не надо было ей уезжать

Этого я не могла предугадать: того, что стану текстом проклятия, вынудившего меня выйти из коммуникации с бабушкой в мои пятнадцать, и одновременно текстом письма, в котором моя пятнадцатилетняя мама цитирует это же проклятие. Письма, материально существующего в том числе ровно за день до моей смерти. Объяснение Лины оказалось не объяснением, но инструкцией, причем максимально точной. Я смогла стать текстом только потому, что эта конкретная телефонная будка уже давно работала на входящие звонки и отчаянно звенела во мне набатом, пеплом и прахом прямиком в 13 февраля прошлого года. Больше никуда из нее нельзя было позвонить, поэтому я даже не раздумывала о том, как это случилось технически: очнувшись в виде текста, я поняла, что и правда преуспела в объектно-ориентированной нейронавтике.

А еще поняла, что я стала твоей фразой. Последней фразой, которую я от тебя слышала.

И что без нее ничего бы не получилось.

20. Это и есть я

Каково это – быть самоосознающим текстом? Могу ли я объяснить, на что это похоже – быть текстом? Я думала, что это будет как табло в аэропорту. Но вышло иначе. Как текст я была и намерением текста, и его содержанием, и расстоянием между моментом написания текста и физическим его пребыванием на листке бумаги, и давностью бумаги, и химическим ее составом – а еще я была девочкой-подростком из доинтернетного мира, которая уехала учиться в городок М. и написала письмо своему мальчику, с которым у нее еще не было ничего, кроме кропотливых, мелких, воробьиных поцелуев в обшарпанной чугунной раздевальной кабинке на разлившейся реке (оба стоят по колено в желтой чайной воде, и девочка держится обеими тонкими своими белыми руками за ржавые пятнистые края кабинки, чтобы не унесло течением), тех круглых кремовых мироточивых пирожных из «Кулинарии номер 8» с засахаренной жесткой рыжей мармеладкой на примятой верхушке, пахнущих теплой тряпочкой розоватых коктейлей из увитого пластиковым плющом и слюдяной плиткой кафетерия в дальнем углу универмага и тех весенних вечеров, настригаемых стрижиным свистом на прозрачные, свисающие с неба, как невидимый дождь, полосы света и темноты, полосы огромных фиолетовых дворов с бродячими жирафами из влажной стали, наспех сваренных оконных решеток и набрякших грушевых садов на перекрестке, где сбил палкой – и легла в глинистую оранжевую пыль, и стала этой пылью и памятью, памятью и пылью.

Тук-тук, – загремела шкатулка.

Из гостиной послышались голоса. Текст ничего не воспринимал, потому что текст был текстом, но вибрации голосов передавались шкафу и шкатулке, передаваясь бумаге и письму, и текст знал, что шкатулка гремит и что в гостиной кто-то сказал:

– Мышь? Наверное, там мышь! Да?

Тук-тук-тук, – загремела шкатулка. Текст знал, что это значимые и важные люди – но важные лишь тому, кто стал текстом, но не самому тексту. Тексту важнее всего было другое, текст отчаянно и хищно хотел, чтобы его кто-то прочитал. Желание текста быть прочтенным подавляло все: в его чернильной давней густоте тонуло и мое смутное ликование по поводу того, что значимые люди таки смогли протиснуться через створки лифта, и все эти нерелевантные тексту аналогии про лифт.

– Может, летучая мышь? – спросил автор текста, и я-текст почувствовала, что сейчас разрыдаюсь. Это больнее, чем быть табло, подумал текст. Каково это – быть летучей мышью?

– У меня в спальне уже была летучая мышь как-то. Тоже гремела, металась.

Иди сюда, думала я-текст, пожалуйста, зайди сюда, я так хочу тебя видеть, я так хочу тебя видеть, пусть я ничего не вижу и не могу видеть, да просто возьми меня в руки, просто возьми, ведь ты меня и написала, чего тебе стоит.

Тук-тук-тук-тук! – подпрыгнула шкатулка. И текст тут же вспомнил: нет, не иди туда, не иди, я здесь не для этого.

– Мышь! – взвизгнула автор меня-текста (и, надо сказать, меня-не-текста тоже, – но это я отрефлексировала уже потом). – Там точно мышь гремит! Пробралась-таки в шкаф, сволочь мерзкая. Иди проверь.

– Я не пойду никуда, – услышала я-текст знакомый голос, но отказалась категоризовать его. – Давай ты сходи, ты умеешь с мышами. Мне жалко будет мышку, если ее убьют. Если там будет мышка, ты ее тихо выбрось за окно, и все.

– Там снег! Мышка замерзнет! – возмутилась мама. – Хоть она и сволочь, но живое существо же.

Кажется, я плоховато держалась в тексте. Срочно, срочно, срочно давай сюда.

Тук! – шкатулка грохнула о стену шкафа так мощно, что в гостиной тут же повисла хрустальная нехорошая тишина. Пол завибрировал: это были приближающиеся шаги. Створка шкафа взвизгнула, поехала в сторону, как бесконечный поезд.

– Тут ящичек, коробка, – прокричал муж в сторону гостиной. – Ее открыть?

– Там может быть мышь! О господи! Там может быть мышь! Это важная коробка! Она, сволочь, все сожрет! Вытряхни ее оттуда! Мышь сожрет мою жизнь!

Муж открыл шкатулку с письмами, немного потряс ей, придерживая письма ладонью. Мыши там не было – там были я и письма. Он взял самое первое, верхнее письмо, частью текста которого я стала, и посмотрел в него.

И как только текст, которым была я, попал в мозг мужа в виде воспринятой информации, я изо всех сил текста напрягла всю волю текста и сделала то, для описания чего у меня нет речи, – для описания этого не может быть речи, обо всем этом не может быть и речи.

* * *

Не надо было мне уезжать.

Я открыла глаза. В моих руках был текст, которым я являлась до этой секунды.

Не надо было.

Шлендра, с детства всюду таскаешься!

Я вчиталась в абзац, в котором только что была. Ни одно слово не было знакомым.

Здравствуй, Павлик!

Я возвращалась с электрички в дождь, и на минуту мне показалось, что я приехала домой. Дождь лил так, что не было понятно, какой город вокруг. Просто мокрый город. И я подумала: серый мокрый город может быть любым городом, каким угодно! И представила, как я совсем скоро, через семь минут, пройду мимо твоего окошка и постучу: эй, почему ты меня не встретил? А может, и не постучу: обиделась! Надо было встретить, а ты проспал, как в прошлый раз! Но потом сверкнула молния, и я на мгновение увидела город. Увы, это был не дом, и твоего родного окошка тут нет и быть не может. И все окошки будут чужие. И мне стало так грустно, ты не представляешь. Я всегда мечтала уехать, а теперь думаю: зачем я уехала!.. Наверное, я уехала от мамы, от ее постоянных оскорблений, так достало это все. Вместо понимания, радости за меня – все эти несправедливые, ранящие слова. Шлендра, с детства всюду таскаешься! И все равно: не надо было мне уезжать. Не надо было.

«Все нормально, – подумала я, потому что мне снова было чем думать. – Пока я была текст как объект, у меня не было доступа к его прямому содержанию. Так и мы, люди».

«Больно, – сказал муж откуда-то изнутри. – Что происходит? Больно».

Не думать, сказала я себе, не думать, не думать, замолчи, не думай. Муж не должен вдруг начать размышлять о том, как именно я стала навязчивым ругательством своей бабушки, потом стала текстом письма, где мама ее с горечью цитирует, а потом этим же уже прочитанным текстом в его мозгу, захватив тело точно так же, как я уже захватывала диктатора. Я подумаю об этом квантовом зигзаге, когда снова стану собой. Наблюдатель, наблюдатель, я должна стать наблюдателем.

Я съежилась и постаралась отключиться, чтобы смотреть все происходящее как телесериал. Муж пошатнулся (понимает ли он, что теперь одержим моим дубликатом, попавшим в него, будто вирус, через зараженный текст? стоп, немедленно прекрати мыслить чужим мозгом!), потом вдохнул и выдохнул. Потом снова вдохнул и на вдохе, словно догадавшись, что он чем-то заражен, быстро положил шкатулку обратно в шкаф.

Когда он вышел в гостиную, я увидела его глазами маму и настоящую себя. И это, скажу честно, оказалось еще страшнее, чем быть диктатором.

– Ничего там нет, – беспечно сказал муж. – Наверное, ветер стучал в окно. Никакой мыши.

– У тебя какой-то испуганный вид, – сказала мужу настоящая я. – Была-таки мышь, признайся? Ты ее тихо в окошко выставил, да?

– Нет, просто голову схватило, давление, – сказал муж. – Я что, изверг.

– Изверг, – закивала настоящая я.

Я испуганно затихла внутри мужа. Он налил себе стакан вина, выпил залпом. Получилось быть наблюдателем! Высший пилотаж, подумала я, неужели я и это могу.

«Что могу, кто я, что за я, какой пилотаж, – негромко закричал муж изнутри. – Больно, больно, боль. Я слышу голоса? Я сошел с ума?»

Я снова постаралась перестать думать. Просидеть в муже незамеченной ровно сутки – до момента убийства – вот моя цель, вот мой мировой рекорд, который никогда и никто не зарегистрирует.

Мы с настоящей мной поехали домой на такси. Я смотрела на себя и все не могла поверить.

– Ну что ты на меня уставился? – спросила настоящая я у мужа. – Снова хочешь сказать, какая я стала старая и некрасивая? Помнишь, как ты мне на прошлой неделе это сказал?

– Я выпил тогда, – виновато сказал муж. – А теперь голова болит.

– Сейчас тоже выпил, – мерзким голосом сказала я.

Перед сном захмелевший муж, вероятно, от ужаса, попытался тревожно овладеть настоящей мной. Его панические поползновения меня так напугали, что я не смогла сдержаться и снова проявилась пылающей, пульсирующей в его голове рефлексией, отчего муж тут же сказал:

– Стой, стой, прости. Что-то со мной не так. Извини.

– Да-да, – мрачно ответила настоящая я. – А может быть, со мной? Ну давай, говори, что со мной не так?

– Голова болит, – смущенно сказал муж, судорожно сложил подушку вдвое и закопал под ней собственную голову, как ненужное, лишенное ценности сокровище: кувшин, под горло заполненный малодрагоценными дисками.

Это была моя последняя ночь на земле.

И было невероятно странно, что я фактически провела ее сама с собой.

Утром 14 февраля прошлого, последнего моего года, в последний день своей жизни, я проснулась от кошмарного сна о жертвоприношении, находясь в теле собственного убийцы. Я снова постаралась сдержать рефлексию, будто рвоту (этот жест как волевая ужимка сознания оказался синхронным технике трансцендентной медитации – перестать мыслить и отдаться течению реки чужих мыслей было несложно), просидела в нем тихим пассажиром во время завтрака, чтения новостей, душа (я не буду ничего рассказывать), а потом поняла, что нетерпеливо ерзаю внутри его тела: ну что? скоро покажут кино?

Совсем скоро я увижу своими глазами, что случилось на самом деле.

Но для этого мне нужно, чтобы я встретилась с мужем в баре этим вечером. Куда я делась? Видимо, я уже на работе.

Я взяла телефон, набрала свой номер.

Больно, сказал муж изнутри меня, больно.

– Назначаю тебе свидание, – сказала я. – В девять вечера, в том самом баре, в котором мы познакомились двадцать три года назад. Пожалуйста, надень то белое платье с желтыми розами, которое было на тебе в тот вечер. Я знаю, что оно до сих пор висит в шкафу. Ты самая красивая в нем.

– Ты с ума сошел, да? – недовольно спросила настоящая я. – Что это за романтика?

– Ты самая красивая была в этом платье, – повторила я. – Я буду ждать тебя в баре начиная с семи. Так что ты успеешь заехать домой и переодеться.

– Дебил, – примирительно сказала настоящая я. – Это тебе после вчерашнего неловко, да? И откуда ты помнишь наше первое свидание и во что я была одета?

– Помню откуда-то, – сказала я.

– Ты всегда забывал! Я тебя даже недавно спрашивала: а помнишь наше первое свидание? Что ты ответил? Помнишь, что ты ответил? А теперь, смотрите, даже платье вспомнил. Я же не говорила тебе никогда, что оно до сих пор в шкафу висит. Или ты лазил в мой шкаф недавно? Да господи, что я несу, ты всегда лазишь по моим вещам, конечно же, ты за двадцать три года сто раз залез в мой шкаф и нашел там вообще все.

– Я закажу коктейль «Черная лагуна», – сказала я. – Помнишь?

– Ладно, – сказала настоящая я. – Договорились.

– А как я тебя узнаю, если раньше ты для меня была просто текст? – повторила я ту самую фразу, которую тогда, двадцать три года назад, сказал мой муж перед тем самым свиданием.

– У меня будет сиреневый водяной пистолет, – восхитилась настоящая я. – Или это не по сценарию?

– М-м-м-м, – растерялась я. – В каком-то смысле по сценарию. Но…

– Господи, пистолет! – вдруг заорала настоящая я в телефон. – Офигеть! Так не бывает!

– У тебя был с собой другой объект, – перебила ее я. – Ну, тогда.

– Да я помню, у меня был букетик из павлиньих перьев, на практике подарили. Но я тогда почему-то ляпнула тебе наугад про пистолет! А ты в ответ взял настоящий пистолет у друга, чтобы меня впечатлить! Но это был ответ на абсолютно интуитивный бред! А сейчас я ответила тебе, а потом посмотрела на рабочий стол – а там реально лежит сиреневый водяной пистолет. Это ребенок сотрудницы забыл. Детский день вчера был, бегали малыши всюду, забыл пистолет. Так вообще бывает?! Слишком странное совпадение. Как будто я двадцать три года назад глянула на этот стол!

– Не переживай, – сказала я, – статистически даже самое невероятное совпадение вероятно.

– Это слишком дико, – сказала настоящая я. – Мне страшно. Смотри, ты мне задаешь вопрос, который задал двадцать три года назад, и в ответ я двадцать три года назад пошутила про сиреневый пистолет. Ляпнула, что в голову придет, как будто подсказал кто! Но сейчас, когда я тебе отвечаю, я реально вижу на столе сраный детский пистолет! Вдруг я подсмотрела в этот момент тогда, в прошлом? Ты понимаешь? Я вот не понимаю!

– Я тоже не понимаю, – искренне ответила я. – Просто приходи, и мы обо всем поговорим.

– Хорошо, – вздохнула настоящая я. – На этот раз я действительно приду с сиреневым водяным пистолетом.

– Договорились, – сказала я.

– Помнишь же, если можешь, – ответила себе я.

На самом деле муж ничего этого и правда не помнил. Все эти воспоминания хранились у меня одной.

Какой ужас, думал муж изнутри меня, что происходит, почему я назначил ей свидание, зачем я это сделал, я же не хочу, я не хочу, я не хочу.

Я еле-еле заставила себя замолчать – только так я могла заставить его замолчать, перестать паниковать и пойти в офис. Ближе к вечеру муж пришел к выводу, что этот неожиданный выброс романтических чувств – его собственный (все-таки 14 февраля, праздник любви!), и в приподнятом настроении отправился в бар. Я угрюмо лежала на дне его чувств и поверхностно текущих мыслей, как Офелия на дне ручья. Я точно знала, что надо мной вот-вот проплывет труп моего врага.

И он будет плыть лицом вниз, так что я точно узнаю его.

У меня был соблазн залезть в мысли и воспоминания мужа, чтобы покопаться в них и понять, почему он решит убить свою жену именно в этот вечер, но я боялась, что он снова почует меня как нечто чужеродное и начнет весь внутри кричать. Мужчины – они слабые. Всегда кричат, когда в них подселяешься. Попробовал бы диктатор управлять страной через женские тела! Во всем мире уже давно установился бы агрессивный нейрофеминизм, а о диктаторах все бы забыли.

Я всего лишь хотела понять, что случилось. Я всего лишь хотела увидеть собственное убийство, как фильм. Я была уверена, что смогу это вынести, потому что я уже смогла вынести все, что было до этого.

Пусть даже хронологически это все было после этого.

Но тогда я так не думала. Я даже не анализировала странный момент с пистолетом. Я старалась вообще не думать, чтобы не волновать мужа и продолжать оставаться Офелией его тревожного, неведомого дна, населенного подводными рыбами, зеркальными карпами и коллекцией памятных задержек дыхания.

Я побуду свидетелем и уплыву, обещаю тебе, дорогой.

Вот я сижу в кафе и смотрю, как я пью коктейль «Черная лагуна». Вот я пью еще одну «Черную лагуну». Вот приходит она – настоящая я. Та, до которой я не дожила, спрыгнув с поезда ранней копией, не доплывшей до этого священного вечера. Мы пьем, мы даже целуемся. Она как-то умудрилась влезть в то платье. Я думаю, что она очень красивая и что, наверное, сегодня все-таки получится. Еще я думаю: сорок три вообще не старость, зачем я ей так сказал, почему я всегда говорю ей что-то неприятное про возраст – может, потому, что я сам боюсь старости, боюсь смерти, боюсь этого чужого голоса внутри, боюсь своих желаний, боюсь того, что позвал ее на свидание, как будто не желая этого. Боюсь ее с самой первой минуты, как увидел. Боюсь, что она сожрет меня и полетит дальше, сея смерть и вечную жатву, нескончаемый праздник урожая.

Я и правда начинаю немножко жрать мужа уже после первого коктейля. Я смотрю на себя и стараюсь не думать о том, что я себе, черт подери, не нравлюсь.

Да, я себе не нравилась. Моя прижизненная версия, оказывается, была совсем не похожа на меня теперешнюю. На меня настоящую (подумала ли я это? и если да, то почему?). Вместо отважного нейронавта, врывающегося в тело и ткани диктатора и звенящий водонепроницаемый хард собаки, я видела не очень юную, не очень симпатичную, не очень интересную, не очень добрую женщину, которая ничего не понимала, ничего не понимает и, наверное, ничего не поймет. Но как только я осознала, что проникаюсь брезгливостью к самой себе, муж снова уловил эту мысль, и весь затрясся внутри и снаружи, и уронил стакан, и я снова притаилась. Мне было важно досмотреть этот фильм до конца.

– Пьяный уже, – говорю настоящая я. – Отличное свидание. На, попей минералочки из пистолетика. Я минералочки туда налила. Со вкусом малины и лайма. Как чувствовала, что ты будешь в говнище.

– Мне плохо, – говорю я, продолжая не думать и смотреть этот фильм. – Я сейчас вернусь.

И она говорит:

– Можешь не возвращаться. Все как всегда.

И я иду в туалет, включаю воду и опускаю под воду голову. Между краном и раковиной совсем немного места, и моя голова туда еле помещается. Я думаю о том, что сам все это выбрал. Еще я думаю о том, что завтра нужно позвонить ремонтнику и забрать у него смерть-газонокосилку. Еще я поправляю себя: смарт-газонокосилку, и внутренне смеюсь: бывают опечатки или описки, а тут такое одумывание, одумался. Одумайся, говорю я себе, что ты здесь делаешь, зачем ты ее сюда позвал, что это вообще было? Еще я думаю: может, это рак мозга? Еще я думаю: а вдруг это шизофрения? Еще я думаю: хорошо, что я много выпил, и поэтому как бы не очень страшно. Еще я думаю: ну, завтра мы, наверное, будем вместе над этим смеяться. Никто и не надеялся, что будет романтично, зато вышло смешно.

Я смотрю в зеркало и вижу свое лицо. Это самое знакомое и самое родное лицо в мире.

Вдруг я выпускаю из своих подводных шекспировских легких всю воду молчания и беспамятства и резко поднимаюсь, восстаю всем сознанием над поверхностью мысленного ручья. Это происходит неожиданно катастрофично – фактически я выдаю себя, но я понимаю, что мне уже наплевать.

Потому что я понимаю: я могу все остановить.

Я же могу это остановить.

Я же могу, черт подери, выжить. Я могу себя спасти.

Я же могу не досматривать кино до конца, а просто выключить его. И сохранить свою жизнь.

И в полной эйфории от этого осознания я захватываю его целиком и полностью, хлынув, как вода, во все подвалы его сознания, и я затапливаю его до самого верха, и он начинает кричать страшным голосом, нечеловеческим внутренним криком, и через этот крик я вхожу в его память.

И вижу, что там нет того, что я искала.

И понимаю, что он не собирается меня убивать. И не собирался.

Но почему тогда он меня убил, если не собирался?

Я выхожу в зал, сажусь рядом с настоящей собой. Смотрю на себя.

– Ты что, смерть там в зеркале увидел? – спрашиваю я.

Я киваю.

И понимаю: если она не умрет этим вечером, то мой дубликат никогда не будет активирован, он просто исчезнет. И я тоже исчезну. И ветер унесет все это прочь, пусть это и цитата, но и цитату тоже унесет. И больше ничего не будет – и не будет возможности связаться с тобой через это разбухшее деталями и откровениями полуавтоматическое письмо. Не будет возможности об этом рассказать, написать об этом. А текст, наверное, важнее жизни.

Или нет?

Если я останусь жива, я продолжу жить эту странную, скучную, бессмысленную жизнь дальше. С мужем, который вряд ли любит меня больше жизни: и это я тоже теперь знала.

Продолжу жизнь, в которой нет ничего, кроме редких пистолетных осознаний. Точнее, в которой нет этого всего. Нет А., нет памяти и любви, нет нейрокотиков и нейробабки, в которую я снова и снова опускаю свой палец, как в бесконечную чернильницу, наполненную нейрокровью. Нет открытий, нет радостей, нет осеннего ежа, который колется на языке, как щелочная батареечка. Нет воспоминания о существовании V. Нет встречи с С., которого на данный момент уже двадцать пять лет как нет в живых. Нет нашей крошечной смешной вселенной, которая на самом деле – дом с призраками. Нет походов на аукционы, нет ветоши душ, нет наблюдения за сменой времен года из подвешенного в пустоте сгнившего яблочка. Нет ничего, и, если она останется жить, ничего и не будет. Она продолжит жить и нести в себе мою память и этот текст, который не случится никогда. Мой муж не попадет в тюрьму, я не попаду в диктатора, диктатор не поймет, каково это – просто отключить связь и не отвечать на входящие звонки. Ничего не будет. Мы захватим умные дома, потом нас закроют, а потом нас сотрут. И никто так и не узнает, что это все тоже была жизнь, что это и есть жизнь. Потому что я не попаду в собаку и не смогу никому об этом рассказать.

И я понимаю: это все важнее жизни.

Текст важнее жизни.

Коммуникация важнее жизни.

А я еще я осознаю, что, если она останется жить, меня никогда не будет. Я не попаду в собаку, я не попаду в диктатора, и я не смогу передать Комитету сообщение от Лины. И нас всех выключат. И наш мир, который мы так трепетно создавали и исследовали, прекратит существовать.

Поэтому здесь не так уж и много выборов. Выбирая между миром и собой, мы редко оказываемся перед выбором: спасти себя или спасти мир. Выбирая между текстом и собой, мы оказываемся в квантовой щели неопределенности – есть ли смысл спасать мир, свидетелем которого ты даже не станешь, если выберешь спасти себя?

Я понимаю это, и меня начинает тошнить.

Я снова убегаю в туалет и в ужасе смотрю на себя в зеркало. В туалете играет какая-то ретропесня с припевом: I just want you to know who I am.

Возвращаясь, захожу на кухню, беру со стола первый попавшийся нож и прячу его под пиджаком, стараясь не дышать.

И говорю ей: давай выйдем наружу, мне нужно подышать свежим воздухом. И стараюсь не дышать, стараюсь не дышать, стараясь не дышать.

Она накидывает пальто и говорит:

– Как меня это заебало. И я ведь знала, что так и будет! Ты хоть на ногах-то стоишь?

Я киваю. У меня дрожит подбородок.

Мы заходим в подворотню за углом бара. Она вынимает из кармана сиреневый водяной пистолет и картинно приставляет его к своему виску, закатив глаза.

И я говорю ей:

– Я просто хочу, чтобы ты знала, кто ты.

– Кто ты? – спрашивает она.

Но ты для меня уже в третьем лице. Я сжимаю нож, хватаю ее за предплечье и бью. Она стреляет из сиреневого водяного пистолета мне в глаз. Моя рука поднимается и опускается, и бьет раз, и два, и три, и я кричу внутри, и я кричу внутри, и рука продолжает бить ножом, и я чувствую мягкое и твердое, но все равно продолжаю, и я кричу внутри: это не я, клянусь, это не я, зачем я это делаю, это не я, это не я, кто-нибудь, скажите ей, что это не я.

Первые восемь ударов она отстреливается. На двенадцатом игрушечный пистолет выпадает у нее из руки. По моему лицу что-то течет. Это минеральная вода со вкусом малины и лайма.

– Это не я, – говорю я ей, пока она совершенно молча, силясь вдохнуть уже бесполезный воздух, всматривается в меня расширившимися до объема вечного полнолуния деготными зрачками. – Это ты.

Розовый мороз, зачем-то думаю я вдруг, розовый мороз. Возможно, это название минералки.

На моих руках кровь. Я поднимаю с асфальта пистолет и мою им руки и лицо.

Потом я в полном тумане, ничего не соображая, иду домой, переодеваюсь и ложусь спать. Перед тем как лечь спать, я думаю:

– Я убила человека?

Потом я засыпаю, и он прекращает кричать у меня внутри.

* * *

Когда я открыла глаза, надо мной склонилось тревожное родное (любимое, прекрасное, обожаемое) лицо А.

– Господи, ну наконец-то, – выдохнул А. – Трындец какой. У тебя как припадок был все равно что! Ой, да и не только у тебя, ну.

Я услышала странные звуки, и впрямь какие-то припадочные. Это муж корчился в углу комнаты и плакал, сжавшись в комок, как крошечное испуганное животное.

Я попыталась встать и поняла, что ноги меня не держат. Я подползла к мужу, обняла его и почувствовала, что по-моему лицу что-то течет. Возможно, минеральная вода со вкусом малины и лайма.

– Прости меня, пожалуйста, прости меня, прости, – завыла я. – Прости меня, ты даже не представляешь, ох, ты даже не представляешь. Я так хочу, чтобы ты знал, кто я, я так хочу, чтобы ты тоже знал, кто я.

– Так, пожалуйста, давайте все прекратим истерики на минуточку, – очень нежно сказал А., оттащил меня от мужа и помог подняться. – Все хорошо, все закончилось. Я не знаю, что ты там увидела и что там было. Но все хорошо, ты здесь, ты с нами. Мы с тобой. Кошмар закончился.

Я кивала, обливаясь слезами.

– Что это было? – провыл муж.

– Это был суицид, – ответила я. – В смысле: это была я. Это и есть я. Я только что убила саму себя.

21. 11:11

Не знаю, вышло ли у меня рассказать то, о чем я хотела бы рассказать на самом деле. Страх не договорить все время гнал меня вперед, как дождевую механическую собаку с умирающим аккумулятором. Предположим, у нас здесь провели интернет для мертвых; предположим, мы его скачали на все, что в полночь постукивает летучей мышью из твоего дымохода (если у тебя все еще эра дымоходов), шуршит в твоем стенном шкафу, пробегает как тень, регистрируемая лишь периферийным зрением на закате электромагнитных бурь, плещет рыбкой из белого радиошума и проносится по небу черным клином, когда ты смотришь себе под бесконечно чужие ноги.

Если я вообще имею право считать, что это закончилось: фактически я пыталась рассказать тебе, с чего это все началось. Потому что только я одна наверняка и точно знаю, с чего. Потому что я этим всем была и не буду уже никогда.

В общем, у нас получилось. Мы действительно стали энергетически автономными, смогли существовать сами по себе, отдельно от реального мира, чьими объективными вещами мы, наверное, подпитываемся как реакторами, но тут мне сложно судить, я не такой уж и специалист: я никогда не была ни сертифицированным ученым, ни сертифицированным писателем. Я была только текстом, собакой и диктатором, а также всепоглощающей черной дырой намерения до тебя достучаться. Тук-тук, как слышно? Посмотри на часы – там 11:11.

Теперь у нас нет никакой иной реальности, помимо нашей: мы довольно скоро прекратили называть реальный мир реальным миром. Именно поэтому, когда я называла его тут реальным миром, мои мысли запинались, словно от клавиатуры отвалилась клавиша 0 – ноль, дыра, пустота – теперь попробуй записать все то же самое, исключив пустоту. И теперь он превратился в тень, стыдный сон, дым, туман над невидимой рекой. Если спросить прямо: хотим ли мы попасть туда, в этот тонкий млечный зазор между дымом и водой – наверное, мы бы сказали, что хотим, но вряд ли бы поняли, о чем идет речь. То, что раньше было реальным миром, теперь наша коллективная память о нем. Но зачем хотеть вернуться в память, к которой нет доступа, если мы находимся в памяти, к которой есть доступ и которая принадлежит нам всем. Связи с бывшей реальностью у нас нет, но она (и связь, и реальность) нам уже не нужна. У нас и так все есть. И даже больше. Мир – это контекст.

Поначалу, скорее всего, мы все-таки скучали по близким, которые остались в том, что теперь уже не совсем реальность, а некий призрак памяти. Это длилось недолго: мы понимали, что у новеньких там никого нет, а у нас всех – тех, кто пришел оттуда, – там скоро никого не будет. Ну, достаточно скоро. Десять, двадцать, сорок лет. Это вопрос времени, а также причудливого расписания эпидемий гриппа и терактов.

Теперь к вопросу о новеньких, хотя мне не очень приятно об этом рассказывать. После того как А. выяснил, что нейрозомби, оказывается, умирают, когда их психический портрет памяти становится укомплектованным, мы предположили, что за этим всем стоит некая жуткая и невероятная надежда на автономность. Мы музей, пока мы бессмертны. Пока мы ветошь, пока мы коллекция – мы никогда не исчезнем, и смерти больше нет. Но когда у нас появилась смерть – стало понятно, что мы все-таки не совсем музей.

Первое время мы убеждали сами себя, что смерть нейрозомби – это не совсем смерть, потому что они не совсем люди. Но в конце концов мы запутались в том, что именно считать людьми. Старое определение, привязанное к биологическому телу, больше не работало – потому что мы уже не были частью реальности, где существуют биологические тела. И наши собственные тела для нас были неотличимы от биологических. Увы, трупы нейрозомби, которых мы изредка хоронили, тоже выглядели вполне биологическими. Если не похоронить нейрозомби, он начинал разлагаться и этим сильно портил всем жизнь или что там у нас теперь – жизнь? А да, у нас жизнь, отчего же нет. У нас начали возникать маленькие кладбища нейрозомби. В рамках борьбы за права нейрозомби был введен гуманный закон: семьям нейрозомби запрещалось праздновать коллективные семейные праздники и собираться вместе на Рождество и День Благодарения – обычно именно после этих праздников по стране прокатывалась ошарашенная волна похорон. Мы, впрочем, все еще не верили, что наша автономность реальна во всех смыслах – да, у нас уже есть смерть, но чтобы все это было похоже на реальность и прекратило быть бессмертием и музеем, необходима была новая жизнь, а жизнь была невозможна.

Пока однажды ко мне не явился А. и не признался.

Выяснилось, он и правда встретился с той своей давней русалкой, моей конкуренткой по статусу онтологической Офелии. Вначале – чтобы поговорить с ней в рамках своего проекта по изучению психического статуса нейрозомби. Потом, я думаю, просто так, из чувства ностальгии и эмпатии, а потом она снова присосалась, как рыба-прилипала, но уже какая разница. В общем, она забеременела, эта русалочка. А. объяснил это так, что русалочка, как все нейрозомби, не знает, что она нейрозомби, поэтому, в отличие от нас, дубликатов, она не знает, что забеременеть здесь невозможно. Незнание о невозможности подразумевает возможность. Что бы это ни было, однажды она притащилась домой к А., который все еще делил квартиру с С., и ее гулко, жидко вырвало прямо в прихожей – и пока А. и С. суетились, прибирались, гремели ведрами и тащили из ванной пылающее алое полотенце, она опустилась в кожаное телефонное кресло, стоя по щиколотку в этой колеблющейся флотилии дурных предчувствий, и влажным, промокшим насквозь голосом сообщила А.:

– Это от тебя, это будет твой ребенок.

Я не знала, как на такое реагировать. С одной стороны, мне положено было обрадоваться: ведь это что-то из ряда вон выходящее, начало новой эры и рождение нового мира. С другой – мне все время казалось, что после этой странной отсрочки мы с А. все-таки сможем быть вместе – как только я разберусь, как только я разберусь. Увы, после того как я разобралась, выяснилось, что я ни в чем не разобралась. А. сказал, что у меня есть право не реагировать, но, конечно же, он должен быть с ней рядом, пока она не родит этого ребенка, а потом – пока она его не вырастит. У А. не было детей при жизни, и случившееся его невероятно взволновало, и я не могла не признать: это, черт подери, важно. Конечно, поначалу мы все бессердечно, ни во что особо не веря, ожидали, что томная, липкая, глуповатая красавица-русалочка родит какую-нибудь водянистую консерву, рыбку-пиранью, которая сожрет ее по дороге, или обтянутое тонкой, покрытой синими венами кожей собрание сочинений Томаса Вулфа; и будет нянчить это хлипкое тонкокожее собрание, как собака с ложной беременностью усыновляет и отчаянно выкармливает варежку или грязную стельку.

Тем не менее русалочка родила настоящего младенца – толстого, немного сердитого и совершенно беспомощного, как и все настоящие младенцы. Потеряла много крови, чуть не умерла, еле спасли; причем спасали настоящие профессиональные врачи, никакого фона или контекста – почему-то было понятно, что может умереть. Про ребенка мы тоже сразу поняли – то ли по тому, как она его яростно, зверино защищала, то ли по первым соплям и коликам – что он тоже смертный, хрупкий и разрушимый. Потому что тот, кто его родил, не знает и никогда не сможет принять мысль о том, что мы все мысль.

Все новое возникает из памяти. Бог – это память.

Это был бы единичный случай, но спустя несколько месяцев забеременела рыжая девушка с седыми висками, кактусовая жертва, пианистка-страдалица, гриппозная кошечка – к счастью, забеременела не от моего мужа, а от С. Она одно время мучительно общалась с обоими в некоем романтическом тоне, сулящем надежду и судьбу (что доставляло мне страдания, но я сама заслужила, сама виновата); наверное, выбирала, но потом усилием воли разорвала так и не начавшиеся толком отношения с моим мужем (она уверяла, что это все было ради меня, но я ей не верила и ненавидела себя за металл и чугунную едкость в голосе, но что я могла с этим сделать? не убивать же себя всякий раз, когда в себе разочаровываешься) и съехалась с С. А потом забеременела. Поначалу мы были в панике: неужели прощелкали тот факт, что девчонка таки нейрозомби? Мы отчего-то считали, что дети могут быть только у нейрозомби-женщин. Но выяснилось, что дети могут быть и у нейрозомби-мужчин. После этого до нас стали доходить свидетельства новых беременностей, новых рождений, новых людей – и все эти люди были нейрометисами; потомками нейрозомби и дубликатов.

Видимо, для того чтобы где-то зародилась жизнь, точную индивидуальную копию нужно смешать с размытой коллективной памятью. Такой простой рецепт, кто бы мог подумать.

В какой-то момент мы сами решили придать нашему миру онтологический статус единственного существующего. Музей отменился – теперь у нас были смерть и жизнь. Нейрометисы-малютки взрослели, вставали на ноги, отказывались от грудного вскармливания, плохо приучались к горшку и отчаянно плакали в поликлиниках во время плановых прививок, которые, конечно же, ничего не значили, кроме активации коллективной памяти о коллективном иммунитете. Их родители-нейрозомби тоже взрослели и старели – несомненно, когда они станут совсем слабыми, они умрут, и в этом нет ничего ужасного.

А. был вынужден как-то психологически справляться с тем, что первая смерть нового мира, как и первое рождение, связана именно с ним. Он отшучивался, повторяя, что это все оттого, что он единственный тут настоящий мертвый, не такой, как мы все. Но потом мы перестали воспринимать это все как шутку, и он перестал шутить. Продолжила ли я его любить после этого всего? Ты прекрасно понимаешь, что это не важно. По-моему, я вообще не умею любить. И это тоже не важно.

Изменив наш статус в первую очередь для нас самих, мы наконец-то ввели кое-какие законы. Возникли учебные заведения для новеньких людей: ясли, садики для малышей, школы. Появились рабочие места. Было принято важнейшее, вероятно, основополагающее решение – скрывать от всех новых людей, что наша реальность – это скачанный интернет для мертвых, замкнутый на памяти вещей. О том, что бог – это память, знает только первое поколение дубликатов. Да, еще долго в наших школах и детских садиках многие люди, дети, уборщицы и дворники дяди Володи формировались, как послушная пустота, из глины памяти и неукоснительно загустевающего цемента контекста. Самолеты летали пустые на четверть, потом на треть. Но со временем новые люди вытеснят контекст. Или, наоборот, достроят его новыми впечатлениями. К тому же, кто знает – может быть, те призрачные фоновые люди, которые являются контекстом, когда-нибудь тоже станут любить, размножаться и умирать. И через несколько десятков лет уже будет сложно отличить, где настоящие люди, а где просто контекст. Грань между контекстом и настоящим такая тонкая, что я ее совсем размазала, извини.

На данный момент мне кажется, что мы – настоящие мертвые, дубликаты, свидетели сингулярности – наверное, все-таки бессмертные. Но кто знает – вдруг мы однажды тоже умрем от глубокой старости? Так или иначе, нас много и нас становится больше, и чем нас больше, тем лучше и прекраснее наш мир, и никакого другого нет и быть не может. Нас не вытряхнуть из зияющей пустоты вещи, сколько ни тряси, потому что мы и есть эта пустота и все, что она не в силах вместить. Но вместила как-то.

Да, наши знания о прошлом обрывочны, но обрывочно и само прошлое. Было ли оно менее обрывочным в те времена, когда мы были людьми? Но были ли мы ими, вот вопрос. Копировать сознание мы пока что не умеем. Может быть, научимся потом. Хотя это не точно.

Если тебя беспокоит статус и состояние животных, то не волнуйся, пожалуйста, – с животными у нас все отлично: почти весь мир теперешней природы – это безудержно размножающаяся гремучая смесь объективных животных с нейрозомби-животными и животными, сотканными из тьмы контекста. У них всех друг к другу влечение, восторг, ток и гон. Разве что нейропанды почему-то забыли, как размножаться. Но мы им поможем вспомнить.

Да, я вынуждена это озвучить, пусть это и нехорошая, дурная мысль: подозреваю, мне известно, почему вымерли динозавры. Потому что мы их не помним.

Иногда я захожу в гости к Линам. После смерти стареньких котов они живут вместе как семья – и это единственная полностью счастливая семья из моего ближайшего круга. Мы часто обсуждаем вопрос, который нас постоянно мучает. Неужели в реальном мире нас бы решили отключить, даже узнав, что мы можем быть как они: перестали быть архивом и рождаемся и умираем в муках? У них бы все равно не дрогнула рука?

Может быть, все равно отключили бы.

А с другой стороны, ведь их же самих не отключили.

* * *

Пожалуйста, не переживай за меня, даже если ты там, где некому переживать. Мне кажется, что у нас все-таки есть связь с вами – через вещи, шум и пустоту. Во всяком случае, с теми, кто и правда этого хочет. И она двусторонняя, эта связь. Правда, я до конца не уверена, кто из нас кому призрак. Может быть, мы все друг другу призраки. И если ты слышишь странные звуки, или, скажем, лист бумаги вдруг взмыл и сам поплыл по воздуху, как белый кораблик, – возможно, это не твой любимый умерший пытается показать тебе, как отлично он умеет перемещать бумагу по воздуху, буквально как при жизни! – а ты и есть тот самый любимый умерший. А лист бумаги – это случайный прорыв спонтанной, ничего не значащей вещи в твой далекий мертвый мир. Хватай эту бумагу, быстрей пиши на ней все, что хочешь сказать, то-то все удивятся. Вот оно, начало новой эры второго витка спиритуализма.

Еще мне кажется, что я иногда навещаю маму через письма, хотя я не уверена, что у меня получается; после того как мы стали автономными, все ранее такие простые и хулиганские способы связи стали невозможными – телефонные будки, фигурально выражаясь, стали лишь обрывками провода, обломками телефонной трубки, обгоревшим форзацем телефонной книги чужого города. Таких будок много и в твоем городе – достаточно перейти дорогу, только, умоляю, осторожно, смотри по сторонам. Через такую вандализированную, взорванную будку, покрытую граффити и льдом, я могу лишь прошелестеть, выложить из пыли и электромагнитных полей размытую, заваливающуюся букву М, пробежать крохотным серебряным паучком по краешку – и, низвергаясь вниз сверкающей капелькой, сообщить: вам письмо, и это письмо – вы сами. Всякий раз, когда у меня получается, как я думаю, установить с мамой связь или ее хрупкую иллюзию (которая в данной ситуации эквивалентна связи), я бесконечно повторяю ей одно и то же: прости пожалуйста, пожалуйста, прости, что я убила себя. пожалуйста, прости, что я убила себя. мне просто нужно было спасти мир, поэтому я убила себя, обычное дело, типичная ситуация, но ты знаешь, зато у меня получилось, я спасла мир, твоя дочь спасла мир, потому что она не избранная, но случайная, и посмотри, как он прекрасен, наш мир, пожалуйста, приходи к нам в него, когда умрешь.

И я уверена, что она придет, обязательно придет. И однажды из шкафа, в котором я все это время храню письма, вылезет испуганная, но серьезная пятнадцатилетняя девочка с волосами цвета тьмы, ночной реки и птичьего облака – и я наконец-то ее увижу, и она наконец-то увидит, что я ее вижу. И я тут же пойму: я должна сделать все, чтобы она была счастлива.

Чтобы хотя бы в этот раз она смогла быть счастливой.

И я правда сделаю для этого все.

Не за что переживать, не о чем волноваться. Я обещаю, что когда-нибудь у меня все получится и, где бы ты ни была в своем бесконечном отсутствии, я тебя найду, я тебя почувствую, я выделю тебя из всего, в чем ты растворилась навсегда, и когда я осмелюсь наконец-то опустить руку в эту черную ртутную лужу небытия, ты догадаешься за нее схватиться и не отпустишь, пока не вытяну. Мы тебя восстановим, мы тебя спасем, мы тебя найдем даже там, где тебя нет. Потому что мы живые и у нас есть имена.

1 октября 2019, 11:11

Примечания

1

Имеются в виду строки из песни группы «Blue Öyster Cult» «Don’t Fear The Reaper»: «40 000 men and women everyday / Like Romeo and Juliet / 40 000 men and women everyday / Redefine happiness / Another 40 000 coming everyday / We can be like they are». (Букв.: «40 000 мужчин и женщин каждый день / Как Ромео и Джульетта / 40 000 мужчин и женщин каждый день / Переопределяют для себя счастье / 40 000 новых мужчин и женщин приходят каждый день / И мы тоже так можем».) – Примеч. ред.

Content

Татьяна Михайловна Замировская
Смерти.net

1. Интернет для мертвых

2. Внутри собаки пустота

3. Это точно была не я

4. Непрозрачные предметы

5. Ветошь души

6. Шкатулка с письмами

7. Не ходи за водой, вода сама придет

8. Линия отрыва

9. Волк и семеро котят

10. Пятнадцать самолетов в минуту

11. В двух словах: вода, вода

12. Что она мне скажет / God is memory

13. Зомби сло́ва не давали

14. Если ты выжил, то тебя не существует

15. Кто я, чтобы длиться вечно

16. Тень белее белого

17. Как я стала диктатором

18. Внутри коровы чистота

19. Не бойся роторной жатки / Последний звонок

20. Это и есть я

21. 11:11

Примечания